Колин Маккалоу

Падение титана, или Октябрьский конь

Послу Эдварду Дж. Перкинсу

и Уильяму Дж. Кроу, профессору политологии

Университета Оклахомы,

за верность долгу и все невоспетые заслуги —

с любовью и восхищением

© А. П. Кострова, перевод, 2011

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Октябрьские иды отмечали конец сезона военных кампаний, и в этот день устраивались скачки на траве Марсова поля, сразу за Сервиевой стеной республиканского Рима.

Лучших боевых коней года впрягали парами в колесницы и на бешеной скорости гнали вперед. Правый конь победившей пары становился Октябрьским. Специальный жрец бога войны Марса, flamen Martialis, согласно ритуалу, убивал его копьем. Затем Октябрьскому коню отрезали голову и гениталии. Гениталии сразу уносили, чтобы окропить кровью священный очаг в Регии, старейшем храме Рима, после чего отдавали весталкам, которые сжигали их в священном пламени Весты. Пепел смешивали с тестом, из которого пекли лепешки, подносимые богам в годовщину основания Рима его первым царем Ромулом. Голову же коня бросали в толпу, состоявшую из двух противоборствующих команд — жителей Субуры и Священной дороги. Если трофеем завладевала Субура, его прибивали к стене башни Мамилия, если Священная дорога — к стене Регии.

Этим ритуалом, таким древним, что никто не помнил его истоков, Рим отдавал дань двойной силе, на которой зиждились его мощь, его процветание, его слава, — войне и земле. Заклание Октябрьского коня было одновременно и прощанием с прошлым, и взглядом в грядущее.

I

Цезарь в Египте Октябрь 48 г. до Р. Х. — июнь 47 г. до Р. Х

1

— Я был прав, это просто небольшое землетрясение, — сказал Цезарь, отодвигая бумаги.

Кальвин и Брут удивленно подняли головы.

— О чем это ты? — спросил Кальвин.

— О знамениях, указывающих на мою божественную природу, Гней! Статуя Победы поворачивается в Эпире, звон мечей и щитов слышен в Антиохии и Птолемаиде, грохот барабанов — в храме Афродиты в Пергаме, припоминаете? Боги обычно не вмешиваются в людские дела, а уж для того, чтобы разбить Магна при Фарсале, им и вовсе незачем было себя утруждать. Поэтому я провел несколько расследований в Греции, на севере провинции Азия и в Сирии, на реке Оронт. Все эти знамения случились в один день, в один и тот же момент — небольшое землетрясение, и только. Такое бывает. Статуи странно ведут себя, в земных недрах что-то грохочет. Это в Италии не раз отмечали жрецы.

— Ты спускаешь нас на землю, Цезарь, — усмехнулся Кальвин. — Я только начал думать, что работаю на бога. — Он посмотрел на Брута. — Ты тоже разочарован, Брут?

Большие печальные глаза под тяжелыми веками были серьезны. Брут задумчиво посмотрел на Кальвина.

— Не разочарован и не огорчен, Гней Кальвин, хотя я тоже не думал о естественной причине. Я просто посчитал все эти сообщения лестью.

Цезарь поморщился:

— Лесть — это еще хуже.

Все трое сидели в удобной, хоть и не роскошно обставленной комнате, которую этнарх Родоса предоставил им для работы. Окно выходило на шумную гавань этого цветущего острова Эгейского моря, где пересекались многие морские пути. Приятный пейзаж: множество кораблей, синева водной глади, горы Ликии на горизонте. Но никто в окно не смотрел.

Цезарь сломал печать на очередном письме.

— С Кипра, — пояснил он, прежде чем его подручные вернулись к работе. — Клавдий-младший сообщает, что Помпей Магн отплыл в Египет.

— Я был готов биться об заклад, что он присоединится к своему двоюродному брату Гирру при дворе парфянского царя. Что ему нужно в Египте? — удивился Кальвин.

— Вода и провизия. Если он и дальше будет плыть с такой скоростью, то пассатные ветры задуют прежде, чем он покинет Александрию. Думаю, Магн намерен присоединиться к остальным беглецам в провинции Африка, — сказал Цезарь с легким сожалением.

— Значит, ничего не кончилось, — вздохнул Брут.

— Это может закончиться в любой момент, — прозвучал резкий ответ. — Стоит только Магну и его «сенату» прийти ко мне и сказать: «Да, Цезарь, мы были не правы. У нас не имелось никаких оснований не позволять тебе баллотироваться на консульскую должность in absentia!»

— О, ты напрасно ждешь здравомыслия от таких людей, как Катон, — заметил Кальвин, игнорируя демонстративное молчание Брута. — Пока он жив, ничего подобного ни от Магна, ни от его сената ты не дождешься.

— Я это знаю.

Цезарь пересек Геллеспонт три рыночных интервала назад и поплыл к югу, следуя вдоль восточного берега Эгейского моря, чтобы посмотреть, насколько бедственно положение провинции Азия после того, как по ней прошлись республиканцы, лихорадочно собирая флот и деньги. Из храмов были изъяты самые ценные сокровища, были взломаны и опустошены хранилища банков, плутократов и сборщиков налогов. Метелл Сципион, правитель Сирии, а не провинции Азия, поспешая к Помпею в Фессалию, остановился здесь и незаконно обложил налогами все, что пришло ему на ум: окна, столбы, двери, рабов, неимущих, зерно, скот, оружие, артиллерию и передачу земли. Когда и этого оказалось мало, он ввел и собрал временные налоги на десять лет вперед, а протестующих публично казнил.

Хотя депеши, доходившие до Рима, больше касались разнообразных подтверждений божественной природы Цезаря, чем столь приземленных вещей, его поездка имела своей целью установить факты и предпринять необходимые меры, чтобы помочь разоренной провинции оправиться, ибо она уже была не в состоянии сама залечить свои раны. Цезарь поговорил с городскими главами и торговцами, упразднил институт откупщиков, отменил налоги на следующие пять лет, издал приказ вернуть найденные в шатрах в Фарсале сокровища тем храмам, откуда их взяли, и пообещал, что, как только будет организовано новое правительство в Риме, он примет определенные меры для помощи несчастной провинции.

Вот почему все в провинции Азия склонны считать его богом, думал Гней Домиций Кальвин, наблюдая, с каким тщанием Цезарь здесь, на Родосе, изучает бумаги, завалившие его стол. Последним человеком, что-то смыслящим в экономике и имевшим дело с этой провинцией, был Сулла, чья справедливая система налогообложения была отменена через пятнадцать лет после введения, и сделал это не кто иной, как Помпей.

«Может быть, — размышлял Кальвин, — определять обязанности Рима по отношению к зависящим от него территориям должны именно представители древних патрицианских родов. Наши же связи с прошлым не столь крепки, поэтому мы заботимся больше о настоящем, чем о будущем. В последние дни Цезарь выглядит очень усталым. Нет, он, как всегда, в форме, подтянутый и опрятный, но усталость видна. Поскольку он ест только здоровую пищу и не берет в рот вина, ему не приходится сожалеть об излишествах, и его по-прежнему освежает даже короткий сон. Беда в том, что он взваливает на себя непомерно много работы, а помощников, которые пользовались бы его полным доверием, не хватает. Взять хотя бы Брута», — угрюмо подумал Кальвин (ему Брут не нравился). Он великолепный финансист, но вся его энергия направлена на защиту интересов ростовщической конторы «Матиний и Скаптий», которую, в сущности, следовало бы назвать «Брут и Брут»! А это вовсе не пристало сенатору. Каждый влиятельный человек в провинции Азия должен «Матинию и Скаптию» миллионы, и то же относится к царю Галатии Дейотару и царю Каппадокии Ариобарзану. Поэтому Брут ворчит, и это раздражает Цезаря, а он ненавидит, когда его раздражают.

— Десяти простых процентов недостаточно, — горестно вздыхает Брут. — Это просто пагубно для римских дельцов.

— Тогда твои римские дельцы — не дельцы, а презренные ростовщики, — хмурится Цезарь. — Сорок восемь сложных процентов — это преступление, Брут! Именно такой барыш твои ставленники Матиний и Скаптий намеревались получить с жителей Саламина на Кипре, а когда они не смогли заплатить проценты, их уморили голодом. Наши провинции должны быть экономически стабильными, чтобы вносить свою лепту в благополучие Рима.

— Заимодавцы не виноваты, что должники соглашаются на такие условия, — возражает обиженно Брут. — Долг есть долг, и его надо возвращать с теми процентами, на какие договорились. А теперь ты объявил незаконными многие добровольно подписанные контракты!

— Ростовщичество всегда было преступлением. Ты, Брут, славен своими эпитомами — кто еще сумел бы втиснуть всего Фукидида в две страницы? Уж не пытаешься ли ты теперь ужать Двенадцать таблиц в одну коротенькую страницу? Если это mos maiorum подтолкнули тебя встать на сторону твоего дяди Катона, тогда ты должен помнить, что законы Двенадцати таблиц вообще запрещают брать с займов проценты.

— Это было шестьсот лет назад.

— Если занимающие согласны на грабительские условия займа, значит им вовсе не следует давать взаймы, и тебе это понятно. На самом деле ты, Брут, жалуешься на то, что я запретил римским ростовщикам нанимать войска или ликторов, чтобы собирать долги силой.

И так изо дня в день.

Конечно, для Цезаря Брут был проблемой. Цезарь взял его под крыло после Фарсала, во-первых, из-за былой любви к Сервилии, его матери, а во-вторых, чувствуя вину за то, что разорвал помолвку Брута со своей дочерью Юлией, чтобы заполучить Помпея. Он понимал, что тем самым разбил бедному юноше сердце. Но Цезарь не ведал, что за человек Брут, когда пожалел его после Фарсала. Они не виделись двенадцать лет, и Цезарь не знал, что прыщавый юнец, превратившийся теперь в прыщавого мужчину тридцати шести лет, был трусом на поле битвы и львом, когда дело касалось защиты его ошеломляющего состояния. Никто не смел сказать Цезарю то, о чем судачили все: при Фарсале Брут бросил свой меч, так и не обагрив его вражеской кровью, и отсиживался в болоте, а потом первым кинулся победителю в ноги. «Нет, — твердо сказал себе Кальвин, — мне не нравится трус Брут, и глаза бы мои на него не глядели! Называет себя республиканцем, вот уж действительно! Это просто звучное имя, каким все они думают оправдать гражданскую войну, в которую ввергли Рим».

Брут поднялся из-за стола.

— Цезарь, у меня назначена встреча.

— Тогда иди, — был ответ.

— Значит ли это, что червяк Матиний на Родосе? — спросил Кальвин, когда внизу хлопнула дверь.

— Боюсь, что да.

Морщинки собрались у внешних уголков голубых глаз, необычных из-за черных ободков по внешнему краю радужки.

— Веселей, Кальвин! Скоро мы избавимся от Брута.

Кальвин улыбнулся в ответ:

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Оставлю во дворце правителя в Тарсе. Это наш следующий — и конечный — пункт назначения. Я не могу придумать более подходящего наказания для Брута, чем заставить его вернуться к Сестию, у которого он украл два легиона в Киликии, чтобы привести их к Помпею Магну. Сестий вряд ли об этом забыл.

Один короткий приказ — и все завертелось. На другой день Цезарь покинул Родос и отплыл к Тарсу с двумя полными легионами и с тридцатью двумя сотнями ветеранов, собранных из остатков его старых легионов, главным образом шестого. С ним шли восемьсот германских всадников на прекрасных лошадях ремов и горстка воинов-пехотинцев убиев, отменных метателей копий.

Разрушенный стараниями Метелла Сципиона Тарс продолжал как-то существовать под опекой Квинта Марция Филиппа — младшего сына Луция Марция Филиппа, племянника Цезаря и тестя Катона, эпикурейца, вечно колеблющегося и не знающего, на чью сторону встать. Похвалив молодого Филиппа за здравомыслие, Цезарь тут же посадил Публия Сестия обратно в курульное кресло наместника и назначил Брута его легатом, а Филиппа-младшего — проквестором.

— Тридцать седьмой и тридцать восьмой легионы нуждаются в отдыхе, — сказал он Кальвину. — Помести ребят на шесть рыночных интервалов в хороший лагерь в горах над Киликийскими воротами, а потом вместе с военным флотом пошли в Александрию. Я буду ждать их там, мы пойдем на запад и выгоним республиканцев из провинции Африка, прежде чем они уютно устроятся в ней.

Кальвин, высокий светловолосый и сероглазый мужчина лет пятидесяти, ни на мгновение не усомнился в этих распоряжениях. Решения Цезаря всегда оказывались единственно верными. Кальвин, всего год назад присоединившийся к Цезарю, видел достаточно, чтобы понять, что это именно тот человек, к которому будут стремиться все мудрые люди, если они хотят добиться успеха. Консервативный политик, который должен бы был примкнуть к Помпею Великому, Кальвин выбрал Цезаря, после того как смертельно устал от слепой враждебности таких людей, как Катон и Цицерон. Поэтому Кальвин поехал в Брундизий, нашел там Марка Антония и попросил переправить его к командующему. Антоний немедленно согласился, зная, что Цезарь обрадуется переходу на его сторону столь уважаемого консуляра, как Кальвин.

— Ты желаешь, чтобы я оставался в Тарсе, пока не дождусь известий от тебя? — спросил он.

— Как хочешь, Кальвин, — ответил Цезарь. — Я скорее склонен считать тебя моим «кочующим консуляром», если в природе имеется такой зверь. Как диктатор, я сегодня же соберу тридцать ликторов и в их присутствии наделю тебя неограниченным империем во всех землях восточнее Греции. Это даст тебе власть над наместниками провинций и право набирать повсюду войска.

— У тебя какие-то предчувствия, Цезарь? — спросил Кальвин, хмурясь.

— Предчувствий у меня нет, если под предчувствиями ты понимаешь свербеж в мозгу сверхъестественной природы. У меня это скорее ощущения, вызванные мимолетными событиями, которые я не удосужился как следует обдумать, но тем не менее застрявшими в голове. А потому прошу тебя: смотри в оба, чтобы не пропустить чего-то необычного, и внимательно слушай, не свистнет ли на горе рак. Если такое случится, значит что-то где-то не так. Тогда применяй свою власть и действуй в мое отсутствие.

И назавтра, в предпоследний день сентября, Гай Юлий Цезарь поплыл по реке Кидн в Наше море, где его подхватил северо-западный ветер и погнал на юго-восток, что и требовалось. Три тысячи двести ветеранов и восемьсот конников с лошадьми теснились на тридцати пяти транспортах, ибо военные корабли остались в ремонтных доках.

Два рыночных интервала спустя Кальвин, «кочующий консуляр», наделенный неограниченными полномочиями, собрался в Антиохию посмотреть, во что превратилась Сирия после правления Метелла Сципиона. Но тут в Тарс на взмыленном скакуне прибыл курьер.

— Киммерийский царь Фарнак со стотысячным войском вторгся в Понт у Амиса! — сообщил он, отдышавшись. — Амис горит, а Фарнак объявил, что намерен отвоевать все земли отца, от Малой Армении до Геллеспонта.

Кальвин, Сестий, Брут и Квинт Филипп оцепенели.

— Еще один Митридат, — глухо произнес Сестий.

— Вряд ли, — возразил Кальвин, приходя в себя. — Сестий, мы выступаем. Квинт Филипп отправится с нами, в Тарсе останется Брут. — Он посмотрел на Брута так грозно, что тот отшатнулся. — А ты, Марк Брут, хорошенько запомни мои слова: в наше отсутствие никаких сборов долгов! У тебя будет империй пропретора, но, если выяснится, что хоть один ликтор попытался по твоему указанию кого-нибудь обобрать, я вздерну тебя за яйца! Или, если их не окажется, за что-нибудь другое!

— Это по твоей вине, — сердито добавил Сестий, — в Киликии не осталось обученных легионов, так что твоей главной задачей будет вербовать и обучать солдат. Слышишь меня? — Он повернулся к Кальвину. — А что Цезарь?

— Возникает проблема. Он велел отправить к нему два отпускных легиона, но я теперь не могу этого сделать. Не думаю, что и он в такой ситуации захотел бы лишить Анатолию всего регулярного войска. Поэтому я пошлю ему тридцать седьмой, а тридцать восьмой возьму с собой на север. Мы заберем его у Киликийских ворот, потом пойдем в Евсевию Мазаку к царю Ариобарзану, которому придется собрать для нас армию, какой бы бедной сейчас ни была Каппадокия. Я также пошлю гонца к царю Дейотару в Галатию с приказом найти в своих землях как можно больше воинов, а затем ожидать нас на реке Галис, ниже Евсевии Мазаки. Отправлю гонцов в Пергам и Никомедию. Квинт Филипп, пришли ко мне писарей, и побыстрей!

Приняв такое решение, Кальвин все же не обрел спокойствия. Хотя Цезарь и намекнул, что Анатолию ждут неприятности, однако отдал распоряжение прислать к нему в Александрию именно два легиона, а никак не один. Что же придумать, чтобы не сорвать его планы похода в провинцию Африка? Может быть, обратиться в Пергам, к еще одному сыну Митридата Великого?

Его тоже звали Митридат, и он был союзником римлян во время кампании Помпея по зачистке Анатолии после тридцатилетней войны Рима с его отцом. Помпей наградил его полосой плодородной земли вокруг Пергама, столицы провинции Азия. Этот Митридат царем не был, но в границах своей маленькой сатрапии он не отвечал перед римским законом. Будучи клиентом Помпея, он помогал патрону в войне против Цезаря, но после Фарсала послал вежливое извинительное письмо Цезарю, прося прощения и привилегии стать клиентом Цезаря. Письмо позабавило Цезаря и очаровало. Он ответил Митридату Пергамскому, что тот прощен и что отныне он входит в число клиентов Цезаря, но взамен должен быть готов оказать услугу, когда его попросят об этом.

Кальвин писал:

Вот твой шанс оказать услугу Цезарю, Митридат. Без сомнения, ты так же, как и все мы, обеспокоен вторжением в Понт твоего сводного брата. Его зверства в Амисе — прямой вызов всем цивилизованным людям. Войны — это необходимость, иначе они не случались бы, но цивилизованный военачальник обязан убрать мирных граждан с дороги военной машины и уберечь их от физического насилия. Голод и потеря крова во время военных кампаний неизбежны, но совсем другое дело — пытки, надругательства, горы отрубленных рук и ног. Фарнак — варвар.

Вторжение Фарнака поставило меня в трудное положение, дражайший Митридат, но я уверен, что смогу на тебя опереться. Я знаю, что тебе запрещено набирать армию, даже оборонительный гарнизон, но в нынешних обстоятельствах придется проигнорировать этот пункт договора. Я имею на то соответствующие проконсульские полномочия, которыми меня наделил сам диктатор.

Ты, вероятно, не знаешь, что Цезарь направился в Египет с очень малым войском. Он попросил меня как можно скорее прислать ему еще два легиона и военные корабли. Флот готов к отплытию, но ситуация позволяет отправить с ним лишь один легион.

Этим письмом я уполномочиваю тебя набрать армию и послать ее к Цезарю в Александрию. Не знаю, где ты найдешь солдат, ибо я сам прошелся по всей Анатолии. Но Марк Юний Брут, которого я оставляю в Тарсе, уже приступает к вербовке нового легиона. Ты же проверь южные окраины Сирии — лучшие в мире наемники именно из тех мест. Загляни и к евреям.

Получив письмо, Митридат Пергамский вздохнул с облегчением. У него появилась возможность показать новому правителю мира, насколько он ему предан.

— Я сам поведу армию, — сказал он своей жене Беренике.

— Разумно ли это? — усомнилась она. — Почему бы не послать с ней нашего сына?

— Архелай пусть справляется здесь. А я — сын великого воина и, надеюсь, кое-что от него унаследовал, поэтому хочу командовать лично. Кроме того, — добавил он, — я долго жил среди римлян и кое-что смыслю в организации. Мой отец потерпел поражение лишь потому, что не имел такого опыта.

2

«О блаженство!» — такова была первая реакция Цезаря на внезапное избавление от провинции Азия, Киликии и неизбежного сонма легатов, чиновников, плутократов и местных этнархов. С собой в Александрию он взял лишь Публия Руфрия, одного из самых ценных примипилов периода Галльской войны, возведенного после Фарсала в легаты. Этот молчаливый человек никогда не мечтал о том, что однажды составит компанию своему командующему.

Люди действия могут быть и мыслителями, но их мыслительный процесс происходит в движении, в круговерти событий, и Цезарь, который ненавидел бездеятельность, использовал для работы каждый свободный момент. Покрывая сотни, иногда тысячи миль от одной провинции до другой, он держал при себе хотя бы одного секретаря и даже в грохочущей двуколке, запряженной четырьмя мулами, беспрестанно диктовал несчастному. Только женщины или музыка вынуждали его время от времени прерываться. Он был страстным меломаном.

Но во время этого четырехдневного морского перехода из Тарса в Александрию при нем не было ни секретарей, ни музыкантов. Цезарь очень устал. И понял наконец, что он должен отдохнуть — подумать о других вещах, а не о том, где будет следующая война и случится следующий кризис.

Думать о себе в третьем лице давно стало его привычкой. И даже необходимостью. Способом отстраняться от внутренней боли, от ее лютости, горечи, неизбывности. Цезарь — это Цезарь, а «я» — это «я». Нет «меня» — нет и боли.

Это ведь Цезарь завоевал Длинноволосую Галлию для Рима, но ему не позволили мирно носить свои лавры. И то, что на протяжении всей жизни спускали Помпею, не сошло с рук Цезарю. А все из-за злобной кучки сенаторов, именующих себя boni. Эти «добрые люди» поклялись сбросить Цезаря с пьедестала, раздавить его, отправить в вечную ссылку и навеки стереть его законы со всех таблиц. Возглавляемая Бибулом и громко тявкающей дворняжкой Катоном, эта свора превратила жизнь Цезаря в постоянную борьбу за выживание.

Почему?

Конечно, он понимал почему. Но чего он не мог понять, так это логики boni, чьи поступки и мысли были невероятно глупы. Не было смысла убеждать себя в том, что, если бы он смягчился и не стал бы выставлять на посмешище их глупую несостоятельность, они тоже оставили бы попытки свалить его. У Цезаря был характер, и Цезарь не терпел дураков.

Бибул. Это он положил начало вражде во время осады Митилен на острове Лесбос тридцать три года назад. Бибул. Он был таким маленьким и пышущим злобой, что Цезарь как-то поднял его и посадил на высокий шкаф, посмеялся над ним и выставил его дураком перед товарищами.

Лукулл. Лукулл командовал взятием Митилен. Это он пустил слух, что Цезарь получил флот от дряхлого царя Вифинии, переспав с ним. Грязная ложь, которую boni годы спустя снова вытащили на свет и использовали на Римском форуме как часть своей грязной политической кампании. Если им верить, их политические противники ели фекалии или насиловали своих дочерей, а вот Цезарь подставил свою задницу царю Никомеду. Только время и разумный совет матери положили конец этим слухам. Лукулл, погрязший в отвратительнейших пороках. Лукулл, близкий друг Луция Корнелия Суллы.

Сулла. Став диктатором, он освободил Цезаря от ужасного жречества, которое Гай Марий возложил на него в тринадцать лет, — жречества, запрещавшего ему носить оружие и видеть смерть. Сулла назло умершему Марию снял с Цезаря обет и послал девятнадцатилетнего юношу на Восток. Верхом не на коне, а на муле, и не к кому-нибудь, а к Лукуллу, который сразу его невзлюбил. В ближайшем сражении он поставил новичка в первые ряды, надеясь, что вражеские стрелы настигнут его. Но Цезарь вышел из боя с corona civica на голове. Этим венком из дубовых листьев награждали за исключительную личную храбрость, причем это делалось так редко, что награжденный имел право носить венок во время всех публичных мероприятий и все без исключения должны были вставать при его появлении и аплодировать. И Бибул тоже был вынужден вставать и аплодировать Цезарю каждый раз, когда собирался сенат! Кроме всего прочего, дубовый венок давал Цезарю право стать членом сената, хотя ему было только двадцать лет, — другим приходилось ждать до тридцати. Однако Цезарь уже побывал в сенаторах: особому жрецу, фламину Юпитера Всеблагого Всесильного, автоматически открывался путь в сенат. Это означало, что из пятидесяти двух лет своей жизни тридцать восемь Цезарь был сенатором.

Делом чести для Цезаря было получать каждую магистратуру в установленный для патрициев срок, и самое главное — без взяток. Если бы он давал взятки, boni вмиг растерзали бы его. Цезарь с достоинством шел к своей цели, как и положено человеку из рода Юлиев, прямому потомку богини Венеры (через ее сына Энея) и бога Марса (через его сына Ромула, основателя Рима). Марс — Арес, Венера — Афродита.

Мысленно Цезарь вернулся на шесть рыночных интервалов назад, когда он стоял в Эфесе перед своей статуей, воздвигнутой на агоре, и читал надпись на постаменте: «ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ, СЫН ГАЯ, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК, ПОБЕДИТЕЛЬ, ДВАЖДЫ КОНСУЛ, ПОТОМОК АРЕСА И АФРОДИТЫ, ИЗБРАННИК БОГОВ И СПАСИТЕЛЬ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА». На каждой рыночной площади между Олисиппоном и Дамаском высились статуи Помпея Великого (правда, после его поражения при Фарсале их поспешно снесли), но не было ни одной статуи человека, который мог бы претендовать на божественное происхождение, тем более числить своими предками Ареса и Афродиту. О, на каждой статуе римского завоевателя написано, что он избранник богов и спаситель человечества. Это обычный для Востока хвалебный штамп. Но что действительно было важно для Цезаря, так это родословная, и здесь Помпей, галл из Пицена, ни на что не мог претендовать. Он считал своим предком родоначальника племени пиценов дятла Пикуса. Зато родословную Цезаря, представленную на его статуе, мог видеть весь Эфес.

Цезарь плохо помнил своего отца, вечно отсутствовавшего по делам службы. Потом он умер. Смерть настигла его, когда он наклонился поправить ремень на обуви. Странная смерть. Таким образом, в пятнадцать лет Цезарь стал главой семьи — paterfamilias. Мать, Аврелия Котта, вынуждена была взять на себя и отцовские функции. Строгая до суровости, твердая, сдержанная, но всегда способная дать дельный совет. Для сенаторского статуса род Юлиев был очень бедным, денег едва хватало, чтобы удовлетворять цензоров. Хорошо еще, что Аврелия владела инсулой — доходным домом в Субуре, одном из самых неблагополучных районов Рима, и семья жила там, пока Цезаря не избрали великим понтификом и он не перебрался в Государственный дом, содержавшийся за счет Республики.

О, как Аврелию беспокоили его безрассудные траты, его безразличие к гигантским семейным долгам! В какие страшные обстоятельства загоняла его неплатежеспособность! Зато потом он завоевал Длинноволосую Галлию и поправил свои финансовые дела. Так удачно, что сделался даже богаче Помпея Великого, хотя и не перещеголял в этом Брута. Усыновленный Сервилием Цепионом, тот стал наследником золота Толозы, и это сделало его желанным женихом для Юлии, пока в нее не влюбился Помпей Магн. Политическое влияние Помпея было нужно Цезарю больше, чем деньги Брута, поэтому…

«Юлия. Все мои любимые женщины теперь мертвы. Две умерли во время родов. Милая маленькая Циннилла и крошка Юлия, обе только-только входили во взрослую жизнь. Ни одна из них никогда не причинила мне боли, разве что своей смертью. Несправедливо, несправедливо! Я закрываю глаза и вижу их всех. Вот Циннилла, возлюбленная жена моя; вот Юлия, единственная моя дочь. Вот другая Юлия, тетка Юлия, жена Гая Мария, ужасного старого чудовища. Запах ее духов все еще вызывает у меня слезы, особенно если им вдруг повеет от какой-нибудь незнакомки в толпе. Мое детство без нее было бы лишено любви, она одна целовала и обнимала меня. Мать — нет. Всегда строгая, всегда суровая, она считала, что проявление нежности испортит меня. Ей казалось, что я слишком горд, слишком кичусь своими дарованиями, слишком высокомерен.

Но всех их теперь нет, моих любимых женщин. Я остался один.

Неудивительно, что я начинаю чувствовать возраст».

Только весы богов могли бы показать, кому тяжелее достался успех — Цезарю или Сулле. Разновес невелик — перышко, волосок. Они оба вынуждены были защищать свое dignitas — свое достоинство, общественное положение, славу, — двинувшись на Рим. Оба стали диктаторами, использовав единственную возможность подняться над демократией, оградить себя от будущих преследований. Разница была в том, как они вели себя, получив этот пост. Сулла ввел проскрипции и наполнил казну, убивая богатых сенаторов и всадников и конфискуя их имущество. Цезарь предпочитал милосердие, прощал своих врагов и позволял большинству из них сохранить состояние.

Это boni вынудили Цезаря пойти на Рим. Сознательно, намеренно, даже радостно они подталкивали страну к гражданской войне, лишь бы не позволить Цезарю то, что они с превеликой охотой разрешили Помпею. А именно — принять участие в консульских выборах, не присутствуя лично в городе. По закону человек, наделенный империем, лишался его, пересекая померий, и мог быть обвинен в суде. И boni хотели обвинить Цезаря в государственной измене в тот самый момент, когда он сложит с себя полномочия наместника, чтобы баллотироваться на консульскую должность во второй раз. Он просил сенат разрешить баллотироваться in absentia — вполне обоснованная просьба, но boni пресекали все попытки Цезаря достигнуть соглашения. Потерпев неудачу, он, подобно Сулле, пошел на Рим. Не для того, чтобы сохранить свою голову, — его жизни ничто не угрожало. Однако приспешники boni, несомненно, приговорили бы его к вечной ссылке, а это хуже, чем смерть.

Разве это измена — провести закон, по которому государственные земли Рима будут распределяться более справедливо? Разве это измена — провести закон, запрещающий наместникам грабить провинции? Разве это измена — отодвинуть границы Римской империи к Рейну и таким образом оградить Италию и Наше море от вторжения германцев? Разве можно считать эти его действия предательскими? Неужели, делая все это, Цезарь предавал свою страну?

Для boni — да, предавал. Почему? Потому что для boni такие действия шли вразрез с mos maiorum — сводом неписаных правил, обычаев и традиций, определяющих ход римской жизни. Не имело значения, что реформы проводились ради общего блага, ради безопасности Рима, ради счастья и процветания не только всех римлян, но и всех жителей римских провинций. Эти реформы шли вразрез со старыми методами управления, которые были приемлемы для небольшого города, расположенного на соляных маршрутах Центральной Италии шестьсот лет назад. Почему boni не потрудились понять, что старые методы не годятся для единой великой страны, образовавшейся к западу от Евфрата? Рим вобрал в себя весь западный мир, но многие из тех, кто им управлял, все еще мыслили мерками архаичного города-государства.

Boni шарахались от любых перемен, как от врага, и Цезарь являлся для них самым ярым приверженцем этого врага. Катон вопил с ростры на Римском форуме, что Цезарь — воплощение зла. Они не желали понять, что без смены ориентиров Рим умрет, превратится в смердящие лохмотья, годные только для прокаженных.

И вот теперь здесь, на скользящем к дальнему берегу корабле, стоял диктатор Цезарь, правитель мира. А ведь он всегда хотел только того, что ему причиталось по праву, — сделаться римским консулом во второй раз через десять лет после первого срока, как предписано lex Genucia. Конечно, намечались и более дальние перспективы — стать после второго консульства самым влиятельным государственным деятелем, более здравомыслящим и полезным, чем боязливый хорек Цицерон. Время от времени возглавлять армию по просьбе сената, то есть делать для блага Рима то, в чем ему нет равных. Он вовсе не претендовал на неограниченную, беспредельную власть. Но это произошло. Вот трагедия, достойная Эсхила или Софокла.

Бо́льшая часть службы Цезаря проходила в западной части Нашего моря — в Испаниях, в Галлиях. Восток для него ограничивался провинцией Азия и Киликией. Ни в Сирии, ни в Египте, ни в удаленных от побережья районах необъятной Анатолии он еще не бывал.

Ближе всего он подошел к Египту, посетив Кипр за несколько лет до того, как Катон аннексировал его. В то время островом правил Птолемей Кипрский, младший брат тогдашнего правителя Египта Птолемея Авлета. На Кипре Цезарь развлекался в объятиях дочери Митридата Великого и купался в морской пене, из которой возникла его прародительница Афродита (Венера). Старшей сестрой его любовницы была Клеопатра Трифена, первая жена Птолемея Авлета и мать Клеопатры, занимающей сейчас египетский трон.

Одиннадцать лет назад, когда Цезарь был старшим консулом, он заключил сделку с Птолемеем Авлетом и теперь подумал о нем почти с нежностью. Авлету нужно было, чтобы Рим подтвердил его право на египетский трон, он очень хотел получить статус «друга и союзника римского народа». Цезарь, как старший консул, с удовольствием наделил его этим статусом в обмен на шесть тысяч талантов золотом. Тысяча талантов ушла Помпею, тысяча — Марку Крассу, а четыре тысячи дали Цезарю возможность сделать то, в чем сенат ему отказал, — набрать и вооружить необходимое количество легионов, чтобы покорить галлов и сдержать германцев.

О Марк Красс! Как он рвался в Египет, сплошь покрытый, по его мнению, золотом и россыпями драгоценных камней! Снедаемый ненасытной алчностью, Красс добивался аннексии этой страны. Ему воспротивились восемнадцать старших центурий, верхушка торгового Рима, которые сразу поняли, что выиграет от этой акции один только Красс. Сенат мог считать, что он полностью контролирует Рим, но фактически правили им дельцы-плутократы. Рим был прежде всего экономическим организмом, опиравшимся на коммерцию в международном масштабе.

В конце концов Красс отправился искать свои горы золота и самоцветов в Месопотамии и погиб в Каррах. А царь парфян захватил там семь римских орлов. Цезарь знал, что когда-нибудь он пойдет в Экбатану и вырвет их из вражеских рук, что приведет еще к одной огромной перемене. Поглотив Парфянское царство, Рим, уже владеющий Западом, будет править и Востоком.

Показавшаяся вдали сияющая белая башня прервала течение мыслей Цезаря. Он стоял, восхищенно глядя, как она приближается. Знаменитый маяк Фароса, острова, словно бы отсекающего обе гавани Александрии от моря, был чудом света. Три шестиугольные секции, одна меньше другой в диаметре, уносились ввысь на триста футов. Их облицовка из белого мрамора слепила глаза, а на вершине постоянно горел огонь, отражаемый далеко в море во всех направлениях благодаря оригинальному устройству из тщательно отполированных мраморных плит (хотя днем огонь был почти не виден). Цезарь много читал о фаросской диковине и знал, что те же плиты защищают пламя от ветра. И ему очень хотелось подняться по шестистам ступеням и взглянуть на все самому.

— Хороший денек для входа в Большую гавань, — сказал ему лоцман-грек, неоднократно бывавший в Александрии. — Буйки будут отлично видны. Это заякоренные куски пробки, слева красные, справа желтые.

Цезарь читал и об этом, но вежливо наклонил голову к моряку, будто слышал впервые.

— В Большую гавань ведут три пролива — Стеганос, Посейдеос и Таврос, — продолжил словоохотливый лоцман. — Стеганос назван по имени скалы «Спина свиньи», которая расположена у конца мыса Лохий, где стоят дворцы. Посейдеос назван так, потому что он смотрит прямо на храм Посейдона. А Таврос назван в честь скалы «Рог быка», которая лежит у острова Фарос. В шторм — к счастью, они здесь редки — невозможно войти ни в ту ни в другую гавань. Мы, лоцманы не из местных, опасаемся заходить в гавань Евноста — там повсюду песчаные наносы и мели. Вот видишь, — продолжал он болтать, размахивая рукой, — рифы и скалы разбросаны на многие мили кругом. Маяк — это очень удобно для иноземных кораблей. Говорят, потребовалось восемьсот талантов золота, чтобы его построить.

Цезарь использовал своих легионеров в качестве гребцов: это было хорошим упражнением, снимало приступы раздражения, удерживало от ссор. Римские солдаты не любили находиться вдали от твердой земли, и многие ухитрялись в течение всего плавания ни разу не посмотреть через борт корабля на воду: кто знает, что может оттуда вынырнуть?

Лоцман решил вести все корабли по проливу Посейдеос — сегодня он был самым спокойным из трех. Стоя один на носу, Цезарь любовался открывшейся панорамой. Великолепие красок, золото статуй и колесниц на фронтонах, ослепительно-белые стены бесчисленных зданий, купы деревьев и пальм. Несколько разочаровывало то, что весь этот вид был удручающе плоским, за исключением зеленого холма высотой футов двести и прибрежного нагромождения скал, образующих полукружие весьма поместительного амфитеатра. В прежние времена на месте театра стояла крепость Акрон, что означает «скала».

Город слева от театра выглядел намного богаче и грандиознее, — видимо, это Царский квартал, решил Цезарь. Обширный комплекс дворцов, стоявших на возвышениях с пологими ступенями, утопал в садах и пальмовых рощах. Но правее картина менялась. Всю прибрежную линию акватории занимали верфи, ремонтные доки, причалы, склады, тянущиеся до самого основания дамбы Гептастадий, соединяющей остров Фарос с материком. Эта насыпная дамба длиной в милю была прошита в центре двумя высокими арочными проходами для кораблей, обеспечивая таким образом связь Большой гавани с гаванью Евноста. Не там ли, кстати, прячутся сейчас суда Помпея? По эту сторону гигантской, облицованной мрамором насыпи их вроде бы не видно.

Плоская панорама не позволяла определить размеры Александрии, но Цезарю было известно, что если учесть и часть города, разросшуюся за старыми стенами, то население Александрии составит три миллиона человек, это самый большой город в мире. В Риме, в пределах Сервиевой стены, обитал один миллион жителей, в Антиохии — больше, но никто не мог соперничать с Александрией, а ведь со дня ее основания не прошло еще и трехсот лет.

Вдруг на берегу началось какое-то движение, появилось около сорока военных кораблей, на каждом — вооруженные люди. «О, молодцы! — подумал Цезарь. — За четверть часа — от мира к войне». Среди кораблей было несколько массивных квинквирем с большими бронзовыми таранами на носу. Все квадриремы и триремы тоже были снабжены таранами, но половина из них была с низкой посадкой, не позволяющей выходить в открытое море. Наверное, это таможенные суда, патрулирующие семь рукавов Дельты Нила, решил он. На подступах к Александрии римские транспорты никого не встретили, но это не значило, что их не заметили чьи-то острые глаза с высокого дерева в низовьях Дельты. Иначе чем объяснить мгновенную готовность египтян?

Хм. Своего рода комитет по приему гостей. Цезарь приказал горнисту трубить «к оружию», затем сигнальщики замахали флажками, предписывая всей римской флотилии остановиться и ждать. Цезарь приказал слуге уложить на нем складки toga praetexta, надел corona civica на свои редеющие светло-золотистые волосы, обул сенаторские кальцеи темно-бордового цвета с серебряными пряжками в форме полумесяца — знак старшего курульного магистрата. Очень внушительный, он стоял и смотрел, как к его флагману приближается беспалубное, но ходкое судно, на носу которого возвышался сурового вида мужчина.

— По какому праву ты входишь в гавань Александрии, римлянин? — крикнул человек, как только его корабль подошел на расстояние в пределах слышимости.

— По праву любого мирного человека, желающего купить воды и провизии! — крикнул в ответ Цезарь.

— В семи милях западнее гавани Евноста есть ручей, там ты можешь взять воду. А провизию мы сейчас не продаем, так что уезжай!

— Боюсь, я не могу этого сделать, добрый человек.

— Ты хочешь войны? Нас уже сейчас больше, чем вас, а это лишь десятая часть того, что мы можем выставить!

— Я уже навоевался всласть, но, если ты настаиваешь, могу осилить еще одну войну, — сказал Цезарь. — Мы увидели хорошее представление, но есть по крайней мере пятьдесят способов, чтобы тебя сокрушить. Даже без моих остальных кораблей. Я — Гай Юлий Цезарь, диктатор.

Задиристый александриец пожевал губу.

— Хорошо, можешь сойти на берег, кто бы ты ни был, но твои корабли пусть останутся там, где стоят.

— Мне нужен полубаркас на двадцать пять человек, — крикнул Цезарь. — И лучше не мешкай, иначе нарвешься на неприятности, — с усмешкой добавил он.

Александриец гаркнул что-то гребцам, и суденышко отвалило.

За спиной Цезаря возник озабоченный Публий Руфрий.

— Кажется, у них очень много моряков, — сказал он, — но даже самые зоркие среди нас не смогли заметить на берегу ни одного солдата, кроме нескольких человек у дворца, — царская стража, я думаю. Как ты намерен поступить, Цезарь?

— Сойду на берег с моими ликторами. В лодке, которую мне подадут.

— Позволь мне спустить на воду наши лодки и послать с тобой солдат.

— Ни в коем случае, — спокойно отмел предложение Цезарь. — Твоя обязанность — держать наши суда вместе, следить, чтобы им не причинили вреда, и останавливать глупцов вроде Тиберия Нерона, чтобы они не поотрубали себе ноги своими же мечами.

Вскоре после этого большой полубаркас с шестнадцатью гребцами пристал к борту. Глаза Цезаря пробежали по ликторам, возглавляемым верным Фабием, проверяя их внешний вид. Да, все медные бляшки на широких черных кожаных поясах горят, малиновые туники чистые, без морщинок, бардовые кожаные калиги правильно зашнурованы. Фасции парни обнимают нежнее, чем кошки котят, красные кожаные ремешки завязаны крест-накрест, топорики грозно поблескивают среди тридцати красных прутьев. Удовлетворенный Цезарь легко, как юноша, прыгнул в лодку и устроился на корме.

Полубаркас направился к пирсу, соседствующему с театром, но вне стен Царского квартала. Там бесновалась толпа. Горожане, размахивая кулаками, на жуткой смеси греческого с македонским грозились убить иноземцев. Когда лодка причалила и ликторы вышли на пирс, толпа попятилась и застыла, очевидно пораженная спокойствием и величественным видом вновь прибывших. Потом опять зазвучали угрозы. Когда двадцать четыре ликтора построились в колонну по два человека, Цезарь без чьей-либо помощи вышел из лодки и остановился, поспешно поправляя складки тоги. Вскинув брови, он надменно посмотрел на толпу:

— Кто тут главный?

Оказалось, никто.

— Вперед, Фабий, вперед!

Ликторы вошли в толпу, как нож в масло. Цезарь следовал за ними. Это лишь словесные угрозы, думал он, улыбаясь налево и направо. Интересно. Выходит, молва не врет: александрийцы действительно не любят римлян. Но где же Помпей Магн?

В стене Царского квартала замечательные ворота: боковые пилоны сверху соединены прямоугольной перемычкой, везде позолота, многоцветие красок. На воротах изображены какие-то символы, странные двухмерные сцены. А вот и стражники! Руфрий был прав, они неплохо смотрятся в греческом снаряжении: полотняные латы с нашитыми серебряными пластинами, яркие пурпурные туники, высокие коричневые сапоги, серебряные шлемы с наносниками и плюмажем из конских крашеных хвостов. Прекрасно, но не для боя, а скорее для уличных потасовок. Заинтригованный Цезарь покачал головой. Наверное, хроники этого царского дома не врут. Всегда есть толпа александрийцев, которая может войти во дворец и заменить одного Птолемея другим — все равно какого пола.

— Стой! — крикнул начальник стражи, хватаясь за рукоять меча.

Цезарь прошел по коридору из ликторов и послушно остановился.

— Я хотел бы увидеть царя и царицу, — сказал он.

— Ты не можешь видеть ни царя, ни царицы, римлянин. Разговор окончен. Вернись на свой корабль и уплывай.

— Доложи их царским величествам, что я — Гай Юлий Цезарь.

Начальник стражи громко фыркнул:

— Ха! Если ты Цезарь, тогда я — Таверет, богиня-гиппопотам!

— Не следует всуе упоминать имена богов.

Стражник метнул на него сердитый взгляд:

— Я не грязный египтянин. Я — александриец! И мой бог — Серапис. А теперь уходи!

— Но я действительно Цезарь.

— Цезарь сейчас в Малой Азии. Или в Анатолии, или еще где-нибудь.

— Сейчас Цезарь в Александрии и очень вежливо просит аудиенции у их величеств.

— Хм, я не верю тебе.

— Хм, тебе лучше поверить, иначе гнев Рима обрушится на Александрию и у тебя не будет работы. Как и у вашей царицы с царем. Посмотри на моих ликторов, олух! И если умеешь считать, сосчитай их! Двадцать четыре, правильно? А впереди какого римского курульного магистрата идут двадцать четыре ликтора? Только впереди диктатора. Теперь пропусти меня и сопроводи в зал для аудиенций, — весело закончил Цезарь.

Несмотря на свой грозный вид, начальник стражи испугался. Надо же вляпаться в такую историю! Никто не знал лучше, чем он, что во дворце никого нет: ни царя, ни царицы, ни управляющего двором. Ни души, обладающей достаточными полномочиями, чтобы разобраться с этим заносчивым чужаком, путь которому и впрямь расчищают двадцать четыре ликтора. Вдруг это Цезарь? Конечно нет! Что делать Цезарю в Александрии? Тем не менее перед ним стоял римлянин, завернутый в нелепое белое одеяло с пурпурной каймой, с какими-то листьями на голове, с каким-то жезлом из слоновой кости на голой правой руке, между сжатой в кулак ладонью и согнутым локтем. Без меча, без лат, поблизости ни одного солдата.

Македонские предки и богатый отец помогли купить ему должность, но способность быстро соображать к этому не прикладывалась. Все же, все же… Он облизнул губы и вздохнул:

— Хорошо, римлянин, я проведу тебя в зал для аудиенций. Только не знаю, что ты будешь там делать. Во дворце сейчас никого нет.

— Правда? — спросил Цезарь, пропуская вперед себя ликторов, что заставило начальника стражи спешно послать человека, чтобы тот показал им дорогу. — А где же все?

— В Пелузии.

— Ясно.

Несмотря на разгар лета, денек выдался отменный. Никакой духоты, легкий бриз отгоняет жару, от цветущих деревьев исходит ласкающий обоняние аромат, какие-то колокольчики беспрестанно кивают головками. А дорога вымощена желтовато-коричневым мрамором, отполированным до зеркального блеска. Наверное, тут скользко во время дождя. Идут ли, кстати, дожди в Александрии?

— Восхитительный климат, — заметил он.

— Лучший в мире, — откликнулся стражник.

— Значит, я — первый римлянин, которого вы тут видите за последнее время?

— Во всяком случае, первый, который объявляет, что он поважней наместника. С год назад приезжал Гней Помпей. Требовал у царицы военный флот и пшеницу. — Александриец захихикал. — Очень невежливый молодой человек. Отказался войти в наше положение, хотя царица сказала ему, что в стране голод. О, она надула его! Шестьдесят транспортов набили финиками, и он их увез.

— Финиками?

— Финиками. И он отплыл, думая, что увозит пшеницу.

— О боги, бедный Гней Помпей-младший! Наверняка отец его был недоволен. Зато Лентул Крус, наверное, радовался. Эпикурейцы любят экзотические яства.

Зал для аудиенций, судя по его размерам, помещался в отдельном строении. Вероятно, при нем имелись комнаты для отдыха приезжающих с визитом послов, но определенно не для проживания. Это был тот же зал, в котором принимали Гнея Помпея: огромный, пустой, с отполированным мраморным полом, украшенным сложным многоцветным узором. Стены щедро покрыты позолотой либо расписаны странными плоскими фигурами и растениями. Пурпурное мраморное возвышение с двумя тронами. Один резной, из черного дерева и золота, — наверху; другой такой же, но меньших размеров, — ярусом ниже. Больше никакой мебели.

Оставив Цезаря и его ликторов в пустом зале, начальник стражи поспешно вышел — наверное, поискать кого-нибудь, кто сможет их принять.

Встретившись взглядом с Фабием, Цезарь усмехнулся:

— Ну и ситуация!

— Мы бывали и в худших ситуациях, Цезарь.

— Не искушай Фортуну, Фабий. Интересно, что чувствуешь, когда сидишь на троне?

Цезарь быстро взбежал по ступенькам и осторожно сел на великолепное кресло. Его золотые, инкрустированные драгоценностями детали были удивительны при близком рассмотрении. Вот что-то похожее на глаз, со странно вытянутой треугольной слезой во внешнем углу. Голова кобры, жук-скарабей, лапы леопарда, человеческая нога, странный ключ, какие-то символы.

— Удобно ли тебе, Цезарь?

— Ни один стул со спинкой не может быть удобным для человека в тоге, поэтому мы сидим на курульных креслах, — ответил Цезарь.

Он расслабился и закрыл глаза.

— Устраивайтесь на полу, — сказал он немного погодя. — Кажется, ждать придется долго.

Два молодых ликтора вздохнули с облегчением, но Фабий покачал головой:

— Нельзя, Цезарь. Мы будем выглядеть нелепо, если кто-нибудь вдруг войдет.

Без водяных часов трудно было определить, сколько времени пробежало. Может, полдня, может, день. Ликторы совершенно измаялись, но их полукруг не ломался. Фасции поставлены на ступени, руки лежат на топориках. Цезарь не шевелился, погруженный в одну из своих знаменитых кошачьих дремот.

— Эй, сойди с трона! — выкрикнул молодой женский голос.

Цезарь открыл один глаз, но не двинулся.

— Я сказала, сойди с трона!

— Кто это смеет приказывать мне? — спросил Цезарь.

— Царевна Арсиноя из династии Птолемеев!

Услышав это, Цезарь выпрямился, но не встал, а лишь в упор посмотрел на девицу, подступившую к подножию возвышения. За ней следовали маленький мальчик и двое мужчин. Цезарь решил, что ей на вид лет пятнадцать. Полногрудая, рослая, с гривой золотистых волос. Голубые глаза, лицо могло быть вполне приятным, если бы его не портила злая гримаса. Высокомерная, мстительная, авторитарная особа. Одета в греческом стиле, но платье сшито из тирского пурпура очень темного цвета, при малейшем движении отливающего сливовым и малиновым. В волосах диадема, усыпанная драгоценностями, вокруг шеи потрясающей роскоши ожерелье-воротник, на голых руках избыток браслетов. Мочки ушей сильно оттянуты тяжелыми серьгами.

Мальчик выглядел лет на десять, не больше, и очень походил на сестру. То же лицо, та же кожа, тот же тирский пурпур. И греческая хламида вдобавок.

Ясно, что двое мужчин — своего рода воспитатели. Тот, что с покровительственным видом стоит возле мальчика, — пустое место, слабак. С другим, что при Арсиное, придется считаться. Высокий, хорошо сложенный, светлокожий. Взгляд умный, расчетливый, рот волевой.

— И куда же нам идти отсюда? — спокойно спросил Цезарь.

— Никуда, пока ты не падешь передо мной ниц! В отсутствие царя я правлю в Александрии, и я приказываю тебе сойти оттуда и пасть ниц! — отрезала Арсиноя. Она зло посмотрела на ликторов. — Вы все — тоже на пол!

— Ни Цезарь, ни его ликторы не подчиняются командам глупых царевен, — тихо сказал Цезарь. — В отсутствие царя я правлю в Александрии на основании пунктов завещания Птолемея Александра и вашего отца Авлета. — Он подался вперед. — А теперь, царевна, перейдем к делу. И не дуйся, как избалованный ребенок, иначе я прикажу одному из моих ликторов вытащить прут из его фасций и отстегать тебя. — Взгляд его остановился на стоящем рядом с ней человеке. — Ты кто?

— Ганимед, евнух. Воспитатель и телохранитель царевны.

— Ганимед, ты вроде похож на здравомыслящего человека, так что я буду разговаривать только с тобой.

— Нет, со мной! — крикнула Арсиноя, лицо ее пошло пятнами. — Немедленно сойди с трона!

— Придержи язык! — резко оборвал ее Цезарь. — Ганимед, мне нужна резиденция для меня и моих старших офицеров, а также в достаточном количестве свежий хлеб, овощи, масло, вино, яйца и вода для войска, которое останется на кораблях, пока я не разберусь, что здесь происходит. Плохи дела, когда диктатора Рима встречают с тупой и бесцельной враждебностью. Ты понимаешь меня?

— Да, великий Цезарь.

— Хорошо! — Цезарь поднялся и сошел вниз по ступеням. — Вот тебе первое поручение: уведи подальше этих двух несносных детей.

— Я не могу этого сделать, Цезарь, если тебе нужно мое присутствие.

— Почему?

— Долихос — мужчина. Он может увести царевича Птолемея Филадельфа, но не царевну. Ей нельзя находиться в мужском обществе без присмотра.

— Есть ли здесь еще кастраты? — спросил Цезарь с кривой улыбкой: Александрия, кажется, презабавнейший город.

— Конечно.

— Тогда ступай с детьми, приставь к царевне Арсиное кого-нибудь вроде себя и поскорей возвращайся.

Царевна Арсиноя, выбитая из колеи властным окриком, хотела что-то сказать, но Ганимед твердо взял ее за плечо и вывел из зала. Мальчик Филадельф и его воспитатель тоже поспешили уйти.

— Ну и ситуация! — сказал Цезарь Фабию.

— Еще немного — и я бы взялся за прут. У меня просто руки чесались.

— У меня тоже, — вздохнул великий человек. — Все эти Птолемеи довольно своеобразны. По крайней мере, хоть Ганимед кажется вполне разумным человеком, но он, к сожалению, не царских кровей.

— Я думал, евнухи толстые и похожи на женщин.

— Те, кого кастрируют в детском возрасте, — да. А после наступления половой зрелости кастрация мало влияет на правильное развитие организма.

Вернулся Ганимед. На лице осторожная, но не заискивающая улыбка.

— Я к твоим услугам, великий Цезарь.

— Достаточно просто Цезарь. А теперь ответь, почему двор в Пелузии?

Евнух удивился.

— Идет война, — сказал он.

— Какая война?

— Война между нашим царем и нашей царицей. В начале года цены на продовольствие взлетели, и Александрия восстала. Обвинили царицу, ведь царю лишь тринадцать. — Лицо Ганимеда омрачилось. — Мира здесь давно уже нет. На царя большое влияние имеют воспитатель Теодат и главный дворцовый управляющий Потин. Это очень честолюбивые люди. Царица Клеопатра — их враг.

— Я так понимаю, что она убежала?

— Да, на юг, в Мемфис, к египетским жрецам. Ведь она является также и фараоном.

— Как и любой из Птолемеев, восходящих на трон?

— Нет, Цезарь, далеко не любой. Отец нашей царицы Авлет, например, не носил этого титула. Он свысока смотрел на жрецов, и те платили ему тем же. А ведь они имеют огромное влияние на коренных египтян. Авлет не учитывал этого. Царица же Клеопатра всегда была с ними дружна и даже жила в Мемфисе одно время. Вот жрецы и провозгласили ее фараоном. Царь и царица — это александрийские титулы. В Египте Нила — в настоящем Египте — эти титулы веса не имеют.

— Значит, царица-фараон убежала в Мемфис к жрецам. А почему не в другую страну, как ее отец, когда его скинули с трона? — удивленно спросил Цезарь.

— В чужие страны Птолемеи обычно бегут без гроша. Александрия больших сокровищ не копит. Поэтому если Птолемей не фараон, то денег ему взять негде. А Клеопатра, как фараон, велела жрецам Мемфиса дать ей денег. И получила достаточно, чтобы нанять в Сирии армию. Теперь она с войском стоит под Пелузием, на северном склоне горы Касий.

Цезарь нахмурился:

— Горы? Не думал, что тут есть горы. Во всяком случае, до Синая.

— Это просто высокая дюна.

— Ага. Продолжай.

— Командующий Ахилла привел царскую армию к южному склону горы и там стал лагерем. А недавно Потин с Теодатом перегнали в Пелузий военные корабли. И повезли туда же нашего маленького царя. Похоже, будет сражение.

— Значит, Египет или, скорее, Александрия втянуты в гражданскую войну, — сказал Цезарь, расхаживая по залу. — Видел ли кто-нибудь здесь Гнея Помпея Магна?

— Об этом я ничего не знаю, Цезарь. Определенно он не в Александрии. Это правда, что ты победил его в Фессалии?

— О да. Разбил наголову. Некоторое время назад он покинул Кипр, и я полагал, что он направился в Египет.

«Нет, — подумал Цезарь, искоса наблюдая за Ганимедом, — этот человек действительно не знает, где сейчас находится мой старый друг и противник. Тогда где же Помпей? Может быть, его тоже послали к тому ручью в семи милях от гавани Евноста и он поплыл дальше, в Киренаику?»

Он вдруг остановился.

— Очень хорошо. Кажется, мне придется применить родительскую власть в отношении этих глупых детей и примирить их. Поэтому ты пошлешь двух гонцов в Пелузий. Одного к царю Птолемею, другого к царице. Я требую, чтобы они оба явились сюда, в их дворец. Это ясно?

Ганимед смутился.

— С царем я не предвижу никаких трудностей, Цезарь, но царица сюда не поедет. Как только она появится, толпа набросится на нее. — Он презрительно вздернул верхнюю губу. — Любимое занятие александрийцев — рвать на куски неугодных правителей. На рыночной площади, где много места. — Он кашлянул. — Должен добавить, Цезарь, что и тебе ради собственной безопасности никуда не надо бы выходить. Город сейчас во власти смутьянов.

— Хорошо, Ганимед. Делай, что можешь. А теперь покажи мне мои комнаты. И проследи, чтобы римских солдат хорошо накормили. Естественно, я заплачу за каждую каплю, за каждую крошку. Даже по вашим теперешним ценам.

— Итак, — сказал Цезарь Руфрию за поздним обедом в своих новых покоях, — мне пока ничего не удалось узнать о судьбе бедного Магна, но я боюсь за него. Ганимед о нем не слышал, однако я не доверяю этому человеку. Если другой евнух, Потин, стремится править через малолетнего Птолемея, то почему бы Ганимеду не делать ставку на Арсиною?

— Конечно, они поступили с нами низко, — заметил Руфрий, оглядывая помещение. — Сулили хоромы, а поместили в лачуги. — Он усмехнулся. — Особенно страдает Тиберий Нерон. Он выбит из колеи тем, что вынужден делить жилье еще с одним военным трибуном, а отсутствие приглашения отобедать с тобой и вовсе его убивает.

— И почему, скажи на милость, ему так хочется разделить трапезу с самым распоследним из римских эпикурейцев? Эти аристократы совершенно несносны. Да оградят меня боги от них!

«А сам-то он кто? — улыбаясь про себя, подумал Руфрий. — Такой же несносный аристократ. Правда, его несносность не связана с древностью рода. И его бесит необходимость брать на службу таких болванов, как Нерон, только потому, что тот патриций из рода Клавдиев. Но Цезарь не может сказать об этом, не нанеся мне оскорбления».

Еще два дня римский флот болтался на якоре с пехотой на борту. Только германскую кавалерию истолкователь повелений фараона с большой неохотой позволил высадить на берег и разместить за осыпающимися городскими стенами, на лугах возле озера Мареотида. Местные жители побаивались этих странных варваров, которые ходили почти голые, с татуировками и убирали свои ни разу не стриженные волосы в замысловатые узлы и валики на макушках. Кроме того, они ни слова не понимали по-гречески.

Проигнорировав предупреждение Ганимеда, Цезарь все эти два дня исследовал Александрию в сопровождении одних только ликторов, не обращая внимания на опасность. В Александрии обнаружились чудеса, достойные его внимания: маяк, Гептастадий, водопровод и дренажная система, стоянки военных кораблей, здания, люди.

Сам город занимал сравнительно узкую полосу известняка, отделявшую море от огромного пресноводного озера, даже в очень знойные годы снабжавшего александрийцев вкусной питьевой водой. Расспросы позволили Цезарю заключить, что озеро питается нильской водой посредством каналов, связывающих его с самым западным, Канопским рукавом Нила. Поскольку Нил поднимался в разгар лета, а не ранней весной, озеро Мареотида избегало обычной участи озер, питаемых рекой, — застойности и москитов. Один из этих каналов длиной в двадцать миль был достаточно широк, чтобы пропускать в обе стороны баржи и таможенные корабли. Он всегда был забит судами.

Единственный канал, выходящий из озера Мареотида, заканчивался в Западной гавани неподалеку от городских ворот Луны. Ряд больших бронзовых шлюзных ворот, встроенных в его стены, поднимался и опускался с помощью системы блоков от лебедок, приводимых в движение волами. Водоснабжение города обеспечивали отлого спускающиеся трубы. От берега до берега канал также перекрывали шлюзы, что позволяло вычищать со дна ил.

Первым делом Цезарь взошел на Панейон, насыпной холм из земли и камней. Засаженный кустами и низкорослыми пальмами, он давно уже превратился в буйно разросшийся сад. Мощеная спиральная дорога вилась по его склонам до самого верха. Искусственные ручейки с водопадами стекали в водоотвод у подножия холма. С вершины его открывался вид на многие мили вокруг благодаря равнинному ландшафту.

Город был расчерчен словно по линейке, ни узких улочек, ни закоулков. Все улицы были широкими, но две из них казались намного шире всех дорог, какие приходилось видеть Цезарю, — более ста футов от одной водосточной канавы до другой. Канопская улица шла от ворот Солнца на востоке города к воротам Луны на западе. Царская улица — от ворот в стене Царского квартала к южной стене. Знаменитая на весь мир библиотека Мусейон находилась внутри Царского квартала, но другие главные общественные строения были расположены на пересечении этих двух улиц: рыночная площадь, гимнасий, суды, Панейон, или холм Пана.

В названиях районов Рима имелась своя логика — они повторяли названия семи холмов, на которых построен город, или долин между ними. Педантичные македонские архитекторы разделили раскинувшийся на равнине город на пять районов: Альфа, Бета, Гамма, Дельта и Эпсилон. Царский квартал находился в районе Бета. К востоку от него лежал район Дельта, где жили сотни тысяч евреев, которые проникли и южнее, в район Эпсилон, приют многих тысяч метиков — иноземцев с правами проживания, но не гражданства. Район Альфа объединял прибрежную полосу обеих гаваней Александрии, отделенную Канопской улицей от района Гамма, известного также как Ракотис — так звалась деревушка, на месте которой и возник этот город.

Большинство горожан, проживавших в пределах старых стен Александрии, были людьми в лучшем случае умеренного достатка. Состоятельные же александрийцы, все чистокровные македонцы, жили в прекрасных предместьях западнее ворот Луны, среди лугов и садов, рядом с обширным некрополем. Богатые иноземцы, в том числе римские торговцы, тоже жили вне стен, восточнее ворот Солнца. Расслоение, думал Цезарь. Всюду, куда ни кинь взгляд.

Социальное расслоение было очень жестким — никаких «новых людей» в Александрии!

В этом городе с трехмиллионным населением только триста тысяч являлись гражданами Александрии — все они были македонцами, потомками тех македонцев, что пришли сюда первыми, и они яростно защищали свои привилегии. Все высшие должностные лица государства были македонцами: истолкователь, писец, главный судья, управляющий казной, командир ночной стражи. Фактически македонцы занимали все ответственные государственные посты как в коммерческой, так и в политической сфере. Нижние слои горожан также разделялись по крови. Ближе всех к городской знати стояли смешавшиеся с македонцами греки, потом шли греки, потом евреи и прочие иноземцы. Самый низший класс составляли потомки греков и коренных египтян. А причина всех городских потрясений, как понял Цезарь, коренилась в постоянной нехватке продовольствия. Александрия, в отличие от Рима, свою бедноту не кормила и не собиралась кормить. Поэтому здешняя чернь была агрессивна и имела большую силу. «Хлеба и зрелищ» — замечательная политика. Корми толпу, развлекай толпу, и она позабудет о мятежах. Как же слепы эти восточные правители!

Две особенности социального устройства изумляли Цезаря больше всего. Первая заключалась в том, что коренным египтянам запрещалось жить в Александрии. Другая была еще более странной. Знатный отец-македонец намеренно кастрировал своего самого умного, самого перспективного сына, чтобы открыть юноше путь к службе во дворце, где у него появлялся шанс получить самую высокую должность — управляющего хозяйством и казной. Иметь родственника во дворце значило пользоваться благосклонным вниманием царя и царицы. Как бы александрийцы ни презирали коренных египтян, думал Цезарь, они переняли у них очень многое, что привело к столь поразительной смеси Востока и Запада.

Но отнюдь не все его время посвящалось подобным раздумьям. По-прежнему игнорируя угрозу, исходящую от возбужденных горожан, Цезарь скрупулезно оценивал оборонительные ресурсы Александрии, ничего, впрочем, не записывая и полагаясь лишь на свою феноменальную память. Никогда не знаешь, что и где тебе пригодится. Укрепления в основном шли по берегу. Александрия не боялась нападения с суши. Враг, если такое случится, придет с моря, и этим врагом обязательно будет Рим.

А потому в нижнем восточном углу гавани Евноста и появился Кибот («Коробка») — сильно укрепленная внутренняя бухта, защищенная стенами, толстыми, как стены Родоса. Вход в бухту преграждали массивные цепи, ее периметр щетинился всеми видами артиллерии, а береговая линия была сплошь заставлена доками для кораблей. На пятьдесят — шестьдесят добротных военных галер, решил Цезарь. А по берегу гавани Евноста доков еще больше.

Да, Александрия была уникальным соединением природной красоты и искусной функциональной инженерии. Но идеальной она — увы! — не являлась. В ней оставалось место и для трущоб, и для преступлений. Широкие улицы в более бедных районах Гамма (Ракотис) и Эпсилон были покрыты толстым слоем гниющих отбросов и падали, а в нескольких шагах от двух главных улиц уже трудно было найти общественный фонтан или уборную, не говоря уже о банях, которых попросту не было.

И еще одно местное помешательство: ибисы. Священные птицы двух видов — белые и черные. Убивать их было нельзя. Иноземца, ненароком или по неведению причинившего вред этим пернатым, толпа тащила на рыночную площадь и рвала на куски. Хорошо сознавая, что никто не осмелится их тронуть, ибисы самым бессовестным образом пользовались своим исключительным положением.

Когда Цезарь прибыл, они были в городе — как всегда, прилетели из Эфиопии на время летних дождей. Летали они хорошо, но в Александрии отказывались это делать. И стояли тысячами на улицах, порой образуя над мостовыми сплошной живой слой. Их обильные и довольно жидкие испражнения покрывали все улицы, и горожане, даже самые знатные, пряча свою гордость, были вынуждены по ним ступать. Ибо Александрия по каким-то, должно быть религиозным, соображениям не считала нужным убирать эту грязь. Возможно, когда птицы улетали, город устраивал генеральную уборку, но… Но пока что владельцы повозок должны были нанимать специальных людей, которые шли перед ними, распугивая недовольно попискивающих пернатых. В пределах Царского квартала к делу подключали рабов. Те бережно отлавливали птиц, сажали в клетки и потом выпускали подальше от города.

Зато ибисы с ненасытной прожорливостью поедали тараканов, пауков, скорпионов, жуков и улиток, а также подбирали отбросы, оставляемые на улицах рыботорговцами, мясниками и пирожниками. Если бы не это, их можно было бы счесть сущим наказанием для Александрии, подумал Цезарь, забавляясь тем, с какой осторожностью ликторы расчищают ему дорогу.

На третий день одинокая баржа прибыла в Большую гавань, откуда гребцы доставили ее в Царскую гавань — закрытую акваторию, примыкающую к мысу Лохий. Руфрий сообщил о прибытии баржи Цезарю, и он нашел среди пальм местечко, откуда можно было скрытно наблюдать за разгрузкой.

Баржа была очень большой — настоящий плавучий дворец, весь в золоте и пурпуре, с огромной, как храм, каютой, обнесенной колоннами.

На причал были спущены несколько паланкинов, каждый из которых несли шесть человек одинакового роста и телосложения. Паланкин царя был позолочен, усыпан драгоценностями, занавешен тирским пурпуром и украшен плюмажем из пушистых пурпурных перьев на каждом углу крыши, покрытой фаянсовой плиткой. Царя — смазливого мальчика, недовольного и надутого, — с величайшей осторожностью перенесли на руках из храма-каюты к паланкину. За царем следовал статный высокий мужчина с пепельными кудрями и красивым тонким лицом. Судя по его одеянию, цвет которого являл нечто среднее между царским пурпуром и ярко-красными туниками телохранителей, и тяжелому золотому украшению замысловатого фасона, это был Потин, главный дворцовый управляющий. Затем появился худощавый женоподобный пожилой мужчина в одеянии поскромнее. Накрашенные кармином губы и нарумяненные щеки кричаще выделялись на его нагловатом лице. Теодат, воспитатель. Всегда полезно увидеть противника прежде, чем он увидит тебя.

Цезарь поспешил вниз, к своему жалкому обиталищу, и стал ждать, когда его позовут.

Ожидание затянулось, но через какое-то время он снова следом за ликторами вошел в зал для аудиенций. Мальчик-царь сидел почему-то не на верхнем троне, а на нижнем. «Любопытно, — подумал Цезарь. — Его старшая сестра отсутствует, но он, видимо, не чувствует необходимой уверенности, чтобы занять ее место». Царь был в облачении македонских царей: туника тирского пурпура, плащ-хламида и широкополая шляпа из тирского пурпура с белой лентой-диадемой, повязанной вокруг высокой тульи.

Аудиенция была очень официальной и очень короткой. Царь, непрестанно поглядывая на Теодата, произнес затверженный текст, после чего Цезаря отпустили, не дав ему возможности что-либо сказать о цели его приезда.

Потин догнал его в коридоре:

— Могу я с тобой поговорить, великий Цезарь?

— Можно просто Цезарь. У меня или у тебя?

— Лучше у меня. Я должен извиниться, — продолжил Потин масляным тоном, семеня рядом с быстро шагающим Цезарем, — за помещение, которое тебе отвели. Глупо и оскорбительно. Этот идиот Ганимед должен был поселить тебя во дворце для гостей.

— Ганимед — идиот? Я так не думаю, — возразил Цезарь.

— Его представление о себе выше его реального положения.

— А-а!

У Потина был собственный дворец, расположенный на самом мысу Лохий, с великолепным видом на море, а не на гавань. При желании этот вельможа, отворив специальную дверь, мог босиком побегать по мелководью, не опасаясь замарать свои нежные ножки.

— Неплохо, — сказал Цезарь, садясь на кресло без спинки.

— Могу я предложить тебе вина? Самосского или хиосского?

— Никакого, благодарю.

— Тогда родниковой воды? Или травяного чая?

— Нет.

Потин сел напротив, пристально глядя на гостя непроницаемыми серыми глазами. «Он не царь, но держится словно царь. Лицо постаревшее, но все еще красивое, а глаза внушают страх. Пугающе умные глаза, взгляд очень холоден. Может быть, даже холоднее, чем мой. Прекрасно владеет собой, настоящий политик. Будет сидеть целый день, ожидая, когда с ним заговорят. Ладно, меня это устраивает. Я не прочь начать первым, для меня это даже неплохо».

— Что привело тебя в Александрию, Цезарь?

— Гней Помпей Магн. Я ищу его.

Потин заморгал, искренне удивленный:

— Ты лично ищешь того, кого разгромил? Разве у тебя нет легатов?

— Есть, конечно, но мне нравится оказывать честь моим противникам, а какая же честь в легате, Потин? Двадцать три года мы с Помпеем Магном сотрудничали и дружили, одно время он был моим зятем. И противостояние в гражданской войне не может изменить нашего отношения друг к другу.

Лицо Потина побелело. Он поднес свой бесценный кубок к губам и жадно глотнул, словно у него во рту пересохло.

— Вы были друзьями, но сейчас Помпей Магн — твой враг.

— Враги приходят из чужих земель, Потин, а не из своего народа. Противник — более подходящее слово. Нет, я ищу его не как мститель, — сказал Цезарь, не поведя и бровью, хотя где-то внутри его возник холодный комок. — Моя линия поведения — милосердие, и я буду продолжать политику милосердия. Я ищу Помпея Магна, чтобы протянуть ему руку дружбы. Нехорошо входить в сенат, где сидят одни лизоблюды.

— Я не понимаю, — сказал Потин, совсем уже белый.

«Нет-нет, нельзя говорить этому человеку о том, что мы сотворили в Пелузии! Мы все перепутали, мы совершили непростительную ошибку. Судьба Помпея Магна должна оставаться нашей тайной. Теодат! Я должен предупредить его, мне надо найти предлог выйти!»

Но не получилось. Теодат вошел уверенно, по-хозяйски, в сопровождении двух слуг, несущих большой широкогорлый кувшин. Они поставили его на пол и замерли.

Сам Теодат смотрел только на Цезаря, оценивая, изучая.

— Великий Гай Юлий Цезарь! — пропел он. — О, какая честь! Я — Теодат, воспитатель его величества, и я принес тебе подарок, великий Цезарь! — Он хихикнул. — Строго говоря, я принес два подарка!

Цезарь молчал. Он сидел, как всегда, прямо, держа в правой руке жезл из слоновой кости — знак его полномочий, а левой придерживая складки тоги. Благородный чувственный рот с чуть насмешливо приподнятыми уголками вдруг сжался, губы сделались тонкими, а глаза превратились в две льдинки с черными ободками вокруг радужной оболочки.

В блаженном неведении Теодат шагнул вперед и протянул руку. Цезарь положил жезл на колени и принял от царского воспитателя кольцо с печатью. Голова льва, вокруг гривы надпись: «ГН ПОМП МАГ». Он не взглянул на кольцо, просто сжал его в кулаке так, что костяшки пальцев побелели.

Один из слуг поднял крышку кувшина, другой сунул руку внутрь, немного пошарил там и вынул мертвую голову за густые серебристые волосы, потускневшие от окиси натрия, капающей в широкогорлую емкость.

Лицо спокойное, опущенные веки скрывают ярко-голубые глаза, с невинным выражением смотревшие, бывало, на собравшихся в сенате, — глаза избалованного ребенка, каким он и был. Курносый нос, небольшой тонкогубый рот, срезанный подбородок, круглое лицо галла. Все хорошо сохранилось, хотя чуть веснушчатая кожа стала серой и похожей на выделанную кожу животного.

— Кто это сделал? — спросил Цезарь у Потина.

— Ну конечно же мы! — воскликнул Теодат с довольным видом. Он был горд собой. — Я сказал Потину: мертвецы не кусаются. И мы, великий Цезарь, уничтожили твоего врага. Фактически даже двух! Через день прибыл Лентул Крус, так мы и его убили. Но решили, что его голова тебе вряд ли понадобится.

Цезарь молча встал и направился к двери. Открыв ее, он крикнул:

— Фабий! Корнелий!

Тут же вошли два старших ликтора. Только суровая многолетняя школа позволила им сдержать восклицания при виде отрубленной головы, с которой все еще что-то капало.

— Полотенце! — приказал Цезарь Теодату и забрал голову у слуги, который ее держал. — Принесите мне полотенце! Пурпурное!

Отреагировал только Потин. Он щелкнул пальцами и грозно взглянул на обескураженного слугу:

— Ты слышал? Пурпурное полотенце. И быстро!

Сообразив наконец, что великий Цезарь недоволен, Теодат с открытым ртом уставился на него.

— Но, Цезарь, мы же устранили твоего врага! — выкрикнул он. — Мертвые не кусаются!

Голос Цезаря был ужасающе тих:

— Придержи язык, ты, жеманный педик! Что ты знаешь о Риме и о римлянах? Что же вы за люди, если решаетесь на такое? — Он посмотрел на мокрую голову. — О Магн, почему ты, а не я? — И повернулся к Потину. — Где его тело?

Худшее уже случилось. Потин решил идти до конца.

— Понятия не имею. Оно было оставлено в Пелузии, на берегу.

— Тогда найди его, слышишь, кастрат, или я набью твою пустую мошонку тем, что останется от Александрии! Неудивительно, что тут все гниет. Ни вы, ни ваш кукольный царь ни на что дельное не способны! Сидите тихо, иначе ваши дни сочтены!

— Я хочу напомнить тебе, Цезарь, что ты наш гость и что у тебя сейчас недостаточно войска для нападения.

— Я не гость, я ваш хозяин. У весталок Рима все еще хранится завещание последнего законного царя Египта, Птолемея Одиннадцатого, а у меня на руках завещание покойного Птолемея Двенадцатого. Поэтому я беру бразды правления в свои руки до тех пор, пока не разберусь в ситуации и не решу, как с вами быть. Перенесите мои вещи в гостевой дворец и сегодня же разместите на берегу мою пехоту. В городских стенах. Вы думаете, я не сумею разрушить Александрию с теми людьми, которые у меня есть? Напрягите мозги!

Принесли полотенце из тирского пурпура. Фабий взял его за концы, сделав что-то вроде люльки. Цезарь поцеловал Помпея в лоб, положил голову на полотенце и благоговейно завернул ее. Фабий хотел забрать жуткий сверток, но Цезарь вместо этого вручил ему жезл.

— Нет, я понесу сам. — У двери он обернулся. — Я хочу, чтобы около гостевого дворца сложили небольшой погребальный костер. Еще мне нужны ладан и мирра. И найдите тело!

Он плакал несколько часов, прижимая к груди голову друга, и никто не смел беспокоить его. Наконец, когда совсем стемнело, вошел Руфрий, неся зажженную лампу, и сказал, что все готово и все вещи перенесены во дворец, так, может быть, Цезарь тоже перейдет туда? Он помог командующему подняться, словно тот был стариком, и провел его по дорожке, освещенной масляными лампами, заключенными в шары, изготовленные знаменитыми александрийскими стеклодувами.

— О Руфрий! Не думал я, что этим все кончится!

— Я знаю, Цезарь. Но есть и хорошие новости. Из Пелузия прибыл вольноотпущенник Помпея Филипп. У него с собой прах его господина. Он сам сжег тело на берегу, после того как уплыли корабли убийц. Поскольку его обязанностью было носить кошелек Помпея, он смог очень быстро перебраться через Дельту.

От Филиппа Цезарь узнал подробности случившегося в Пелузии и о поспешном отплытии Корнелии Метеллы и Секста, жены и младшего сына Помпея.

Утром в присутствии Цезаря как официального лица голову Помпея сожгли и добавили ее прах к праху тела. Пепел ссыпали в золотую урну, инкрустированную красными карбункулами и океанским жемчугом. Потом Цезарь посадил Филиппа и бедного, убитого горем раба на торговое судно, направлявшееся на запад. Урну было велено вручить вдове Помпея, а кольцо — его старшему сыну Гнею Помпею, где бы он ни находился.

Покончив с этим, Цезарь послал слугу арендовать двадцать шесть лошадей и отправился инспектировать свое войско. Он нашел его в удручающем состоянии. Потин расположил три тысячи двести римских легионеров в Ракотисе, на каком-то заброшенном пустыре, населенном стаями кошек (тоже священных животных), мириадами крыс и, конечно же, ибисами. Местной бедноте очень не нравились новоявленные соседи. В городе голод, а тут еще лишние рты. Правда, римляне готовы платить за еду, но цены летят вверх быстрее, чем заключаются сделки.

— Что ж, мы построим временную стену и частокол вокруг этого лагеря, но стена должна выглядеть основательно. Местные жители раздражены, очень раздражены. И немудрено, ведь они голодают! Из годового дохода в двенадцать тысяч талантов золотом власти не выделяют на их прокорм ни гроша. Вот наглядный пример того, почему Рим сверг своих царей. — Цезарь презрительно фыркнул. — Руфрий, через каждые несколько футов расставь часовых и вели людям добавить в рацион жареных ибисов. Мне плевать, что они тут священные птицы!

«О, да он разъярен! — отметил Руфрий, украдкой взглянув на командующего. — Как эти олухи во дворце могли решить, что убийство Помпея Магна — хороший способ наладить отношения с Цезарем? Он вне себя от горя, хотя и пытается это скрыть, и достаточно самой малости, чтобы он обошелся с Александрией хуже, чем с Укселлодуном или Кенабом. А его люди, еще не пробыв и суток на берегу, уже готовы поубивать местных. Напряженность растет, надвигается катастрофа».

Поскольку ситуация не располагала к беседе, он просто ехал рядом с великим человеком, мечущим громы и молнии. Нет, не только горе вывело его из себя. Олухи из дворца лишили его возможности в очередной раз проявить милосердие, вернуть Магна в лоно Рима. Магн с радостью согласился бы. Катон — нет, никогда, но Магн — да.

Проверка кавалерийского лагеря только подлила масла в огонь. Германцы-убии не были окружены беднотой, имели под боком хорошее пастбище и целое озеро с чистой водой, однако между ними и той частью города, где находилась пехота, лежало непроходимое болото. Следовательно, взаимодействие кавалерии и пехоты практически исключалось. Потин с Ганимедом и толкователем снова схитрили. Ну почему, в отчаянии спросил себя Руфрий, почему эти люди досаждают ему? Каждое новое препятствие, которое они воздвигают на его пути, лишь укрепляет решимость Цезаря. Неужели они действительно считают себя умнее величайшего из полководцев? Годы, проведенные в Галлии, наделили его такой непостижимой стратегической хваткой, что он может все. Но… прикуси язык, Руфрий, следуй за ним, наблюдай, как он планирует кампанию, которая, может быть, и не состоится. А если состоится — он будет готов.

Цезарь отпустил ликторов и отослал Руфрия обратно в лагерь в Ракотисе, дав ему несколько поручений, а сам направил коня по одной улице, затем по другой. Ехал он медленно, давая возможность ибисам уворачиваться от конских копыт. Ни одна мелочь не укрывалась от его зоркого глаза. На перекрестке Канопской и Царской улиц он въехал на рыночную площадь, окруженную со всех сторон широкой аркадой с темно-красной задней стеной и синими дорическими колоннами. Потом он двинулся к гимнасию, почти такому же большому, тоже с аркадой, но с горячими и холодными банями, дорожкой для атлетов и тренировочными площадками. Нигде он не спешивался, не обращая внимания на ибисов и на глазевших на него александрийцев. Наконец Цезарь спрыгнул с коня, чтобы проверить потолки крытых аркад. В здании суда он, казалось, был в восторге от потолков его просторных комнат. Оттуда он поехал в храм Посейдона, затем в Серапейон — святилище Сераписа в Ракотисе, огромный храм среди садов, — и в другие храмы, поменьше. Потом проследовал к берегу — к докам, к складам. Его интересовало все. И гигантское скопище торговых контор, и пирсы, и пристани, и набережные, укрепленные огромными деревянными брусьями. В зданиях, вызвавших его любопытство, он с особой прилежностью приглядывался к потолкам, поддерживаемым массивными деревянными балками. Наконец осмотр был окончен, и Цезарь по Царской улице поднялся к лагерю германцев, чтобы дать инструкции относительно фортификаций.

— Я пришлю тебе две тысячи солдат в помощь, чтобы снести старые городские стены, — сказал он своему легату. — Используй камни для постройки двух новых стен. Они будут начинаться у первых двух домов по обе стороны Царской улицы и, расходясь, идти к озеру. В начале расстояние между ними составит четыреста футов, в конце — пять тысяч футов. Тебе будет трудно, поскольку на западе болото, а восточная стена пересечет дорогу к судоходному каналу между озером и Канопским рукавом Нила. Западную стену сделай высотой в тридцать футов и так оставь — болото защитит подступы к ней. Восточную стену сделай высотой двадцать футов, но с внешней стороны ее пусти траншею глубиной пятнадцать футов и усеянную стрекалами, а за ней выкопай ров и наполни его водой. Дорогу не тронь, пусть в стене будет брешь, но держи там груду камней, чтобы заложить ее по команде. На обеих стенах через каждые сто шагов должны быть наблюдательные вышки, и я пришлю вам баллисты на восточную стену.

С невозмутимым видом легат выслушал указания и пошел искать Арминия, вождя убиев. Германцы — строители никудышные, но в добывании фуража им нет равных. Кроме того, они могут искать дерево для стрекал — закаленных огнем остроконечных кольев — и начать плести жгуты из лозы для поручней, германцы это отлично умеют делать!

По Царской улице Цезарь спустился к Царскому кварталу и еще раз осмотрел его стену высотой двадцать футов, которая шла от скал театра к морю на дальней стороне мыса Лохий. Нигде ни одной наблюдательной вышки, и вообще эта стена не предназначена для защиты. Значительно больше усилий затрачено на декор. Неудивительно, что толпа так часто вторгается в царский дворец! Любой предприимчивый карлик может легко перелезть через эту стену.

Время, время! На все уйдет время, и ему нужно держать в неведении своих глупых врагов, пока приготовления не закончатся. Первое и самое главное: кроме работы в кавалерийском лагере, не должно быть никаких признаков бурной деятельности. Потин и его приспешники решат, что Цезарь готовит себе укрытие на случай внезапного нападения. Они подумают, что Цезарь боится. И хорошо. Пусть так и думают.

Руфрий, вернувшийся из Ракотиса, получил еще несколько указаний, после чего Цезарь созвал всех младших легатов (включая и безнадежного Тиберия Клавдия Нерона) и ознакомил с планом. В их осмотрительности он не сомневался. Сейчас не Рим шел на Рим. Надвигалась война против иноплеменников, к которым римляне не испытывали приязненных чувств.

На следующий день Цезарь призвал к себе в гостевой дворец царя Птолемея, Потина, Теодата и Ганимеда. Посадил их в обычные кресла, а сам сел в курульное на возвышении. Это не понравилось маленькому царю, но он позволил Теодату успокоить себя. «Какое-то сексуальное рабство, — подумал Цезарь. — Какие шансы у этого мальчика с такими советниками? Сделаться, если выживет, жалкой тенью отца?»

— Я позвал вас сюда, чтобы поговорить об упомянутом мной недавно предмете, — сказал Цезарь, держа на коленях свиток. — А именно о праве наследования трона Александрии, которое, как я теперь понимаю, несколько отличается от права наследования трона Египта. По-видимому, юный царь, трон Египта Нила все еще принадлежит твоей отсутствующей сестре. Понимаю, тебе это не нравится, но Египтом Нила правит лишь фараон, каковым является царица Клеопатра. Так почему же, юный царь, твоя соправительница, сестра и супруга находится в бегах, пытаясь усмирить подданных с помощью армии наемников?

Ответил Потин. Иного и не ожидалось. Маленький царь делал все, что ему говорили, но самостоятельно мыслить не мог.

— Потому что ее подданные восстали.

— Почему же они восстали против нее?

— Из-за голода, — сказал Потин. — Нил уже два года подряд не разливался. В прошлом году отметка была самой низкой с тех пор, как три тысячи лет назад жрецы стали записывать показания ниломера. Нил поднялся только на восемь римских футов.

— Объясни.

— Есть три степени подъема Нила, Цезарь: гибельный, изобильный и избыточный. Чтобы выйти из берегов и залить пахотную долину, Нил должен подняться на восемнадцать римских футов. Отметки ниже сулят нам трудные, подчас гибельные времена. Влага и ил не напитают почву, поэтому сеять уже не придется. Египет не знает дождей. Помощь приходит от Нила. Подъем воды от восемнадцати до тридцати двух футов предвещает обильные урожаи. Берега Нила сплошь покрывают вода и плодородный ил. Разливы выше тридцати двух футов смывают деревни, вода вовремя не уходит, и сеять тоже нельзя.

Потин бубнил быстро, заученно, очевидно не в первый раз растолковывая тупым чужеземцам особенности земледелия в долине Нила.

— Что такое ниломер?

— Это колодец, выкопанный на берегу Нила. На его внутренней стене нанесены деления, по которым судят, на какой уровень поднялась вода. Колодцев несколько, но самый важный находится в сотнях миль к югу, у первого порога, на острове Элефантина. Там Нил начинает подниматься за месяц до того, как разлив достигнет Мемфиса в верхней части Дельты. Таким образом, мы заранее знаем, каким в этом году будет разлив. Гонец доставляет новости по реке.

— Понятно. Однако, Потин, царские доходы огромны. Разве вы не используете их, чтобы закупить зерно, когда посевы не всходят?

— Цезарь, конечно, должен знать, — спокойно возразил Потин, — что засуха прошлась вокруг всего Вашего моря, от Испании до Сирии. Мы купили необходимое количество зерна, но цены ошеломляющие, и, естественно, наши затраты должны быть возмещены.

— В самом деле? Как разумно, — так же спокойно отреагировал Цезарь. Он поднял свиток с колен. — Я нашел этот документ в палатке Гнея Помпея Магна после Фарсала. Это завещание Птолемея Двенадцатого, твоего отца, — кивнул он в сторону задремавшего мальчишки. — Здесь ясно сказано, что Александрией и Египтом должны совместно управлять его старшая дочь Клеопатра и его старший сын Птолемей Эвергет, как муж и жена.

Потин вскочил и властно протянул руку.

— Дай это мне! — потребовал он. — Настоящее и законное завещание Птолемея Авлета должно было находиться либо в Александрии, либо у римских весталок.

Теодат впился пальцами в плечо маленького царя, чтобы его разбудить. Ганимед, изображая внимание, сидел с бесстрастным лицом. «Ты здесь самый способный, — подумал Цезарь. — Должно быть, тебя раздражает необходимость подчиняться Потину! Подозреваю, ты предпочел бы видеть на троне свою Арсиною. А Клеопатра всем ненавистна. Но почему?»

— Нет, главный дворцовый управляющий, ты его не получишь, — холодно возразил он. — В нем Птолемей Двенадцатый, известный как Авлет, говорит, что его завещание не будет находиться ни в Александрии, ни в Риме из-за… э-э… неспокойствия в государстве. — Он выпрямился, лицо стало суровым. — Пора бы Александрии уняться, а ее правителям стать более щедрыми по отношению к низам. Я не покину ваш город, пока не добьюсь сносных условий существования для всех горожан, а не только для македонцев. Я не потерплю, чтобы после моего отъезда здесь зрел нарыв сопротивления Риму и формировалось ядро враждебности. Примите тот факт, что Цезарь останется в Александрии, пока не вскроет этот давно созревший фурункул. Поэтому я искренне надеюсь, что вы пошлете гонца к царице Клеопатре и что мы увидим ее здесь через несколько дней.

«А еще, — добавил он про себя, — я не позволю республиканцам превратить этот порт в свою опорную базу. Пусть собираются в провинции Африка, где их будет легко раздавить».

Он поднялся.

— Все свободны.

И они ушли с кислым видом.

— Ты послал курьера к Клеопатре? — спросил Ганимед главного управляющего, когда они вышли в розовый сад.

— Я послал двоих, — улыбаясь, ответил Потин, — но на очень неповоротливой лодке. И послал третьего — на быстроходном ялике — к командующему Ахилле. Когда два первых курьера догребут до Пелузия, их там уже будут ждать. Боюсь, — вздохнул он, — Клеопатра не получит послания от Цезаря и он сочтет ее слишком заносчивой и не желающей подчиняться римскому правителю.

— У нее есть шпионы во дворце, — сказал Ганимед, глядя на уменьшающиеся фигуры Теодата и царя, спешащих впереди них. — Она попытается увидеть Цезаря — это в ее интересах.

— Я знаю. Но капитан Агафокл и его люди патрулируют стену и проверяют малейшую рябь по обе стороны мыса Лохий. Она не пройдет сквозь мои сети. — Потин остановился и внимательно посмотрел на собеседника, тоже евнуха и такого же статного, как он сам. — Я так понимаю, Ганимед, что ты предпочел бы видеть на троне Арсиною?

— Многие предпочли бы, — спокойно ответил Ганимед. — Например, сама Арсиноя. И наш маленький царь. А Клеопатра отравлена духом Египта. Для македонцев это яд.

— Тогда, — сказал Потин, — я думаю, нам следует объединить усилия. Ты, надеюсь, не претендуешь на мое место, но если твоя питомица займет трон, это ведь не причинит тебе больших неудобств?

— Не причинит, — улыбнулся Ганимед. — Однако хотелось бы знать, что затевает наш гость.

— Затевает?

— Да. Я чувствую это нутром. Кавалерийский лагерь развил бурную деятельность, а в Ракотисе подозрительно тихо.

— Меня раздражает его своеволие! — взорвался Потин. — К тому времени как он закончит укреплять свой лагерь, в старых городских стенах не останется ни одного камня.

— Почему-то мне кажется, что все это для отвода глаз, — произнес Ганимед.

На следующий день Цезарь послал только за Потином.

— Я должен обсудить с тобой один вопрос от имени моего старого друга, — с легкой улыбкой сказал он вошедшему.

— Да?

— Вероятно, ты помнишь Гая Рабирия Постума?

Потин нахмурился.

— Рабирия Постума?.. Смутно припоминаю.

— Он прибыл в Александрию после того, как ныне покойный Авлет вновь занял трон. Целью Рабирия было собрать около сорока миллионов сестерциев, которые Авлет задолжал римским банкирам. Но оказалось, что ваши хваленые македонские счетоводы ввергли и государственную, и дворцовую бухгалтерию в состояние полной неразберихи. Поэтому Авлет сказал моему другу Рабирию: «Ты, разумеется, получишь свое, но для начала приведи в порядок наши финансы». Что Рабирий и сделал, работая день и ночь, хотя македонское одеяние, в какое его нарядили, не пришлось ему по душе. Через год финансовая система Александрии была приведена в идеальный порядок. Но когда Рабирий заикнулся о своих сорока миллионах сестерциев, Авлет и твой предшественник содрали с него одежду и бросили на корабль, отправлявшийся в Остию, велев благодарить их за то, что он остался жив. Рабирий прибыл в Рим без гроша. Ужасный удел для банкира.

Серые глаза встретились с бледно-голубыми. Никто не отвел взгляда. Но жилка на шее Потина забилась очень быстро.

— К счастью, — как ни в чем не бывало продолжил Цезарь, — я помог Рабирию встать на ноги, и сегодня он вместе с другими моими друзьями, Бальбом-старшим, Бальбом-младшим и Гаем Оппием, не испытывает ни в чем недостатка. Однако долг есть долг, и вопрос о его возврате — одна из причин, по которым я прибыл сюда. Считай меня, дорогой мой Потин, судебным исполнителем Рабирия Постума. Немедленно верни сорок миллионов сестерциев. По существующему международному исчислению это тысяча шестьсот талантов серебром. Строго говоря, мне причитаются десять процентов с капитала, но я, пожалуй, от них откажусь. Достаточно основной суммы, без каких-либо начетов.

— Я не уполномочен платить долги покойного царя.

— Но действующий царь уполномочен.

— Царь несовершеннолетний.

— Поэтому я и обратился к тебе, любезный. Плати.

— Мне нужны для доказательства соответствующие документы.

— Мой секретарь Фабий с удовольствием тебе их предоставит.

— Это все, Цезарь? — спросил Потин, вставая.

— На данный момент. — Цезарь, воплощенная любезность, неторопливо проводил гостя до двери. — Есть ли известия от царицы?

— Нет, Цезарь. Пока никаких.

Теодат встретил Потина в главном дворце, распираемый новостями.

— Пришло известие от Ахиллы! — объявил он.

— Слава Серапису! Что он сообщает?

— Что посланные тобой курьеры мертвы и что Клеопатра все еще стоит лагерем под горой Касий. Ахилла уверен, что она ничего не знает о присутствии Цезаря в Александрии, хотя можно только догадываться, как она поступит после следующего шага Ахиллы. Он как раз сейчас везет сюда на кораблях из Пелузия двадцать тысяч пехоты и десять тысяч конников. Задули пассатные ветры, так что армия будет здесь через два дня. — Теодат весело захихикал. — О, я много дал бы, чтобы увидеть лицо Цезаря, когда прибудет Ахилла! Он говорит, что займет обе гавани и встанет лагерем около ворот Луны.

Он поймал суровый взгляд евнуха и поразился:

— Ты что, не рад?

— Рад, рад, но не это меня беспокоит! — резко ответил Потин. — Я только что виделся с Цезарем, он настойчиво потребовал погасить долг Птолемея Авлета римлянину Рабирию Постуму. Личный долг! Сумасшедшие деньги! Толкователь мне их не даст!

— О-о-о!

— Ладно, — сказал Потин сквозь зубы, — я самолично ему уплачу. Но он горько о том пожалеет. Очень горько, верь мне, Теодат!

— Неприятности, — сказал Руфрий Цезарю на следующий, восьмой день по прибытии в Александрию.

— Какого рода?

— Ты получил долг Рабирия Постума?

— Да.

— Агенты Потина всем говорят, что ты ограбил царскую казну, расплавил все золото и опустошил содержимое городских зернохранилищ.

Цезарь расхохотался:

— Уже припекает, Руфрий! Ну ничего. Мой гонец только что вернулся из лагеря Клеопатры. Нет, он не плыл по хваленым каналам Дельты. Он добирался до цели верхом, меняя лошадей. Конечно, ни один курьер Потина к Клеопатре не прибыл. Я думаю, их убили. А сама царица прислала мне очень любезное и недурно написанное письмо, в котором сообщила, что Ахилла с армией возвращается в Александрию и намеревается встать лагерем за городом, у ворот Луны.

Руфрий тут же нетерпеливо спросил:

— Мы начинаем?

— Только после того, как я возьму в заложники царя, — сказал Цезарь. — Если Потин и Теодат могут использовать бедного парня, то смогу и я. А пока пускай местная клика еще два-три дня сооружает себе погребальный костер. Но проследи, чтобы мои люди были готовы ударить. В любую минуту, ибо времени на раскачку не будет. — Он с наслаждением потянулся. — Славно опять иметь иноземцев в противниках, а?

На десятый день пребывания Цезаря в Александрии небольшое одномачтовое каботажное судно проскользнуло в Большую гавань и, лавируя между неуклюжими транспортами Ахиллы, пристало к пирсу в Царской гавани. Отряд охраны сурово уставился на посудину. Но на ней не было никаких подозрительных лиц. Только два египетских жреца — босые, бритоголовые, одетые во все белое. Обычные рядовые жрецы, которым не полагается носить золото.

— Эй! Куда это вы собрались? — крикнул командир.

Один жрец сложил ладони, приняв смиренную позу.

— Мы хотим видеть Цезаря, — сказал он на ломаном греческом.

— Зачем?

— Мы везем ему дар от Каэма.

— От кого?

— От жреца Птаха, Неб-нотру, вер-кхереп-хемуут, Секер-кабау, Птахмос, Каэм-уэс, — нараспев ответил жрец.

— Я ничего не понял, жрец. Не зли меня!

— Мы везем дар Цезарю от Каэма, верховного жреца Птаха в Мемфисе. Я лишь произнес его полное имя.

— Что это за дар?

— Вот, взгляни.

Жрец жестом пригласил командира подняться на палубу. Там лежала циновка из тростника, свернутая в цилиндр. Безвкусная, на взгляд александрийца-македонца, с тусклыми красками и угловатым рисунком. На самом бедном рынке Ракотиса можно купить лучше. Наверное, в ней полно паразитов.

— Вы собираетесь поднести Цезарю это?

— Да, о человек царя.

Командир вынул меч из ножен и осторожно ткнул им в циновку.

— Я бы не стал этого делать, — тихо проговорил жрец.

— Почему?

Жрец поймал взгляд стражника, потом что-то сотворил со своей головой и шеей. Стражник в ужасе отступил. Он вдруг увидел перед собой не человеческое лицо, а голову и капюшон кобры.

— Ссссссс! — просвистел жрец и высунул раздвоенный язык.

Командир с посеревшим лицом одним прыжком оказался на пристани. Сглотнув, он обрел голос:

— Разве Цезарь не угоден Птаху?

— Птах создал Сераписа, как и всех богов, но он считает Юпитера Всеблагого Всесильного оскорблением для Египта, — ответил жрец.

Командир усмехнулся. Перед его глазами замаячила приличная награда от господина Потина.

— Несите свой дар Цезарю, — разрешил он. — И пусть Птах исполнит свое намерение. Будьте осторожны!

— Хорошо, человек царя.

Оба жреца склонились, подняли чуть провисшую скатку и сошли на пирс.

— Куда нам идти? — спросил жрец, знающий греческий.

— Идите по этой дороге через розовый сад. Первый дворец слева после небольшого обелиска.

И они ушли, держа циновку за оба конца. Очень легкую, почти невесомую.

«Великолепно, — подумал командир. — Теперь надо только подождать, пока наш незваный гость умрет от укуса змеи. Потом меня наградят».

Гай Требатий Теста, очень полный и любящий вкусно поесть человек средних лет, вошел к Цезарю хмурый. Само собой разумеется, он выбрал его сторону в этой гражданской войне, несмотря на то что его официальным патроном был Марк Туллий Цицерон. Но почему он решился поплыть в Александрию, это и ему самому было непонятно. Может быть, в поисках новых восхитительных яств. Но в Александрии гурману было нечего делать.

— Цезарь, — начал он, — тебе из Мемфиса привезли довольно странную вещь. От главного жреца Птаха. Не письмо!

— Я заинтригован, — сказал Цезарь, подняв голову от бумаг. — Эта вещь в хорошем состоянии? Она не испорчена?

— Сомневаюсь, что она когда-нибудь была в хорошем состоянии, — брезгливо сказал Требатий. — Выцветшая старая циновка. Даже не ковер!

— Пусть принесут ее в том же виде, в каком она была доставлена к нам.

— Нужны твои ликторы, Цезарь. Дворцовые рабы только взглянули на тех, кто принес этот дар, и стали такими же белыми, как германцы с Херсонеса Кимврийского.

— Пусть будут ликторы, Требатий.

Два младших ликтора вошли, неся свернутую циновку. Они положили ее на пол и посмотрели на командующего.

— Благодарю. Ступайте.

Манлий нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Цезарь, позволь нам остаться. Эту… э-э-э… вещь принесли два очень странных человека, мы таких никогда не видели. Едва переступив порог, они заперли дверь, словно за ними гнались фурии. Фабий и Корнелий хотели отодвинуть засов, но Гай Требоний запретил им.

— Отлично! А теперь ступай, Манлий. Иди же, иди!

Оставшись один, Цезарь с улыбкой обошел сверток, опустился на колени и заглянул в один конец.

— Ты там не задыхаешься? — спросил он.

Кто-то заговорил внутри, но невнятно. Тут Цезарь заметил, что с обоих концов в скатку вставлены жесткие тростинки, чтобы та имела везде одинаковую толщину. Как изобретательно! Он вытащил прутья и очень осторожно развернул странный дар Птаха.

Неудивительно, что она смогла спрятаться там. Ее почти не было. «Где же крупное телосложение, каким отличается род Митридата?» — спросил себя Цезарь, садясь в кресло, чтобы лучше рассмотреть ее. Ростом меньше пяти римских футов, весит, наверное, таланта полтора, да и то разве что в свинцовой обуви.

Не в привычках Цезаря было тратить свое драгоценное время, разглядывая неизвестных людей, даже если эти люди имели такой статус. Однако он определенно не ожидал увидеть тоненькое маленькое создание без малейших признаков царственности! Пораженный, он обнаружил, что ей наплевать на свой вид. Клеопатра ловко, как обезьянка, выбралась из циновки и даже не огляделась в поисках какого-нибудь полированного металлического предмета, который можно использовать как зеркало. «А она мне нравится! — подумал он. — Она напоминает мне мать. Такая же быстрая и решительная». Однако если его мать слыла первой красавицей Рима, то царицу Египта назвать красавицей было нельзя. По любым меркам.

Без грудей, о которых стоит упоминать, без бедер, просто плоская сверху донизу. Руки, как палки, прикреплены к прямым плечам, шея длинная и тонкая, а голова напоминает голову Цицерона — слишком большая для тела, на котором сидит.

Лицо тоже не отличается привлекательностью. Нос большой, крючковатый, все внимание невольно сосредоточивается на нем. По сравнению с ним остальные ее черты неплохи: полные, но не избыточно, губы, хорошие скулы, овал лица с твердым подбородком. А вот глаза красивы. Очень большие, широко открытые, с темными ресницами под темными бровями. Радужка, как у льва, — золотисто-желтая. У кого же он видел такие? Ну конечно, у отпрысков Митридата Великого! Она же как-никак его внучка. Но роднят ее с ним одни лишь глаза. Все потомки Митридата крупные, с германскими носами и золотистыми кудрями. А у нее волосы светло-каштановые, закрученные жгутами от лба к затылку, как полосы на арбузе, и свернутые в тугой небольшой узел. Кожа приятная, темно-оливковая, такая прозрачная, что сквозь нее видны голубые вены. Белая лента-диадема охватывает лоб. Единственное свидетельство ее царского звания. В остальном — никаких украшений. Платье простое, желто-коричневое, в греческом стиле.

Клеопатра тоже пристально разглядывала его, явно удивленная.

— И что же ты видишь? — спокойно спросил он.

— Красоту, Цезарь, хотя я думала, что ты смуглый.

— Есть светлые римляне, есть совсем белокожие, есть смуглые, есть рыжеволосые и веснушчатые.

— Так вот откуда ваши прозвища — Альбин, Флавий, Руф, Нигер?

А голос замечательный! Низкий и мелодичный. Словно она не говорит, а поет.

— Ты знаешь латынь? — спросил он, удивившись в свою очередь.

— Нет, у меня не было случая выучить ее. Я говорю на восьми языках, но все они восточные. Я знаю греческий, древнеегипетский, демотический египетский, иврит, арамейский, арабский, мидийский и персидский. — Ее кошачьи глаза блеснули. — Может быть, ты научишь меня латыни? Я очень способная ученица.

— Сомневаюсь, что у меня будет время, дитя, но, если ты хочешь, я пришлю тебе учителя из Рима. Сколько тебе лет?

— Двадцать один. Я на троне уже четыре года.

— Пятую часть твоей жизни. Да ты ветеран. Сядь, пожалуйста.

— Нет, тогда я не смогу хорошо тебя видеть. Ты очень высокий, — сказала она, глядя на него сверху вниз.

— Да, как галлы и германцы. При необходимости я мог бы, как в свое время Сулла, сойти за кого-то из них. А что с твоим ростом? Ведь твои родичи высокие.

— Отчасти я унаследовала свой маленький рост. Мать моего отца — набатейская царевна, но она не была чистокровной арабкой. Ее бабушкой была парфянская царевна Родогуна — это другая кровная линия рода царя Митридата. Говорят, что парфяне низкорослые. Но моя мать винила в этом болезнь, которой я переболела еще ребенком. Поэтому я всегда думала, что Гиппопотам и Крокодил вобрали мой рост в себя через ноздри, как они делают это с рекой.

Губы Цезаря дрогнули.

— С рекой?

— Ну да, во время гибельного разлива. Таверет-Гиппопотам и Собек-Крокодил вбирают в себя воду Нила ноздрями, не давая ему разливаться. Они делают это, когда сердятся на фараона, — объяснила она совершенно серьезно.

— Поскольку ты фараон, скажи, почему они сердятся на тебя? Нил не выходит из берегов уже два года, как я понимаю.

Клеопатра застыла в нерешительности. Потом отвернулась, немного походила по комнате и вдруг возвратилась на место и встала прямо перед Цезарем, покусывая нижнюю губу.

— Дело очень важное, — сказала она, — поэтому я не вижу смысла прибегать к женским хитростям. Я надеялась, что ты внешне непривлекателен — в конце концов, ты уже стар — и потому не отвергнешь меня, хотя я и некрасива. Но я вижу, что слухи верны и что ты можешь получить любую красавицу, несмотря на преклонный возраст.

Цезарь склонил голову набок, его серые непроницаемые глаза потеплели. Нет, их согрело вовсе не вожделение, он просто наслаждался общением с ней. Она выходила с честью из очень сложных ситуаций: убийство сыновей Бибула, восстание в Александрии; несомненно, были и другие кризисы. И при этом она говорила как невинное дитя. Да она и была невинна. Ясно, что ее брат-муж еще не выполнил своего супружеского долга, а поскольку она была богом на земле, то не имела права сойтись со смертным. Бедняжку окружали евнухи, ей было запрещено оставаться наедине с некастрированным мужчиной. «Видимо, ее положение и впрямь очень серьезное, иначе она не была бы одна здесь со мной, некастрированным смертным мужчиной».

— Продолжай, — сказал Цезарь.

— Я не выполнила своего долга как фараон.

— Какого долга?

— Быть плодовитой, рожать детей. Первый разлив после того, как я села на трон, дошел до отметки изобилия, потому что Нил дал мне время доказать, что я не бесплодна. Теперь, спустя два разлива, у меня все еще нет детей. В Египте голод, и через пять дней жрецы Исиды с острова Филы будут проверять показания ниломера на острове Элефантина. Скоро время разлива, дуют пассаты. Но если я не забеременею, летние дожди не пройдут в Эфиопии и Нил не разольется.

— Летние дожди, а не таяние зимних снегов, — задумчиво произнес Цезарь. — Ты знаешь, где истоки Нила?

«Пусть говорит, мне нужно время, чтобы понять, о чем она толкует. Вот уж действительно, преклонный возраст!»

— Ученые, такие как глава александрийской библиотеки Эратосфен, посылали специальные экспедиции, чтобы найти истоки реки, но, кроме летних дождей в Эфиопии, других причин разлива не обнаружили. Все это записано, Цезарь.

— Что ж, я надеюсь, у меня будет время прочитать некоторые книги из вашей библиотеки, прежде чем я уеду. Продолжай, фараон.

— Все очень просто, — пожала плечами Клеопатра. — Мне нужно сойтись с богом, но мой брат не хочет меня. Он хочет развлекаться с Теодатом и жениться на Арсиное.

— Почему на ней?

— Ее кровь чище моей, ведь она его родная сестра. Их мать была из рода Птолемеев, а моя — из рода Митридата.

— Не вижу, чем тебе можно помочь, по крайней мере до грядущего разлива. Ты мне симпатична, бедная девочка, но что я могу сделать для тебя? Я не бог.

Лицо Клеопатры просияло.

— Но ты — бог! — вскричала она.

Цезарь прищурился:

— В Эфесе есть моя статуя, под которой написано что-то подобное, но это обычная лесть, как сказал один мой друг. Я действительно потомок двух богов, однако в лучшем случае мне достались лишь две-три капли божественного ихора. В остальном я смертный.

— Ты — бог с Запада.

— Бог с Запада?

— Ты — Осирис, возвратившийся из царства мертвых, чтобы оплодотворить Исиду-Хатхор-Мут и зачать сына, Гора.

— И ты веришь в это?

— Что значит «верю»? Это факт, Цезарь!

— То есть, если я правильно понял, ты хочешь разделить со мной ложе?

— Да, да! Зачем бы еще мне быть здесь? Стань моим мужем, дай мне сына! Тогда Нил разольется.

Вот ситуация! Хм. Но… забавно. Как же далеко надо было заехать Цезарю, чтобы узнать, что его семя способно вызвать дожди, разлив реки и процветание всей страны!

— Отказать тебе было бы нелюбезно, — серьезно сказал он. — Но не слишком ли поздно ты сюда пробралась? До промера осталось пять дней, а я не могу гарантировать, что ты непременно забеременеешь. И даже если мне это удастся, пройдет пять-шесть рыночных интервалов, прежде чем ты узнаешь точно.

— Амон-Ра поймет, и я, его дочь, буду знать. Я — Нил, Цезарь! Я — живое воплощение Нила. Я — божество на земле, и у меня одна цель — обеспечить процветание моего народа, чтобы Египет оставался великим. Если Нил не выйдет из берегов еще год, к голоду добавятся чума с саранчой. И Египет исчезнет.

— Я потребую услуги в ответ.

— Оплодотвори меня, и ты все получишь.

— Ты говоришь как банкир! Я потребую твоего полного сотрудничества во всем, что бы мне ни пришлось сделать с Александрией.

Она нахмурила лоб:

— Сделать с Александрией? Странный способ выражаться!

— О, ну и ум! — одобрительно воскликнул он. — Я начинаю надеяться, что и сын твой будет неглупым.

— Говорят, что у тебя нет сына.

«Нет, у меня есть сын, — подумал он. — Красивый паренек, галл, которого Литавик украл у меня, убив его мать. Но я не знаю, что с ним теперь, и никогда не узнаю».

— Это правда, — холодно сказал он. — Но отсутствие кровного сына для меня не имеет значения. Мы, римляне, можем усыновлять своих родичей, племянников или двоюродных братьев. Или при жизни, или по завещанию. Тот ребенок, который может появиться у нас с тобой, никогда римлянином не станет, ибо ты не римлянка. Поэтому он не сможет наследовать ни мое имя, ни мое состояние. — Цезарь был очень серьезен. — Не надейся иметь сына-римлянина, царица. Наши законы этого не допускают. Я могу заключить с тобой брак, если хочешь, но в Риме его не признают. У меня там есть жена.

— Но у нее нет детей, хотя ты давно женат.

— Меня никогда не бывает дома. — Он усмехнулся, расслабился и посмотрел на нее, подняв брови. — Думаю, мне пора переехать. Здесь поселится старший из твоих братьев, дорогая моя. А мы с тобой переберемся в большой дворец и поглядим, что нам предпринять, чтобы ты непременно забеременела.

Он встал и пошел к двери:

— Фаберий! Требатий!

Те вошли и остановились, раскрыв от изумления рты.

— Позвольте представить вам Клеопатру, царицу Египта. Теперь, когда она с нами, пора за дело. Быстро найдите мне Руфрия и начинайте паковать вещи.

И он ушел, а за ним и его люди. Клеопатра осталась одна. Будучи сильной и страстной натурой, она мгновенно влюбилась в него. С первого взгляда, безоговорочно, сразу. Она уже примирилась с тем, что ей придется сделаться супругой старика, дряхлого и, скорее всего, безобразного, а увидела настоящего мужа. Сильного, умного, уверенного, наполнившего радостью ее сердце. Таха бросила лепестки лотоса в воду и сказала ей, что сегодняшняя и завтрашняя ночи — самые подходящие для зачатия в ее цикле, если она посмотрит на Цезаря и сочтет его достойным любви. Что ж, она посмотрела и увидела бога с Запада. Столь же высокого и величественного, как Осирис. Даже глубокие морщины не портили его лица, ибо они говорили, что он много страдал, как страдал и Осирис.

Губы ее задрожали, и она моргнула, чтобы стряхнуть непрошеную слезу. Она уже любит, но Цезарь ее не любит. И вряд ли полюбит в дальнейшем. Не потому, что она некрасива, о нет! Возраст, опыт, культура — вот пропасть, которая их разделяет!

К ночи они уже находились в большом царском дворце со множеством залов, галерей, коридоров и комнат. С внутренними дворами и системой прудов, в которых можно плавать.

Весь вечер город гудел, и Царский квартал тоже. Пятьсот римских легионеров собрали всю царскую стражу и отправили ее во временный лагерь Ахиллы западнее ворот Луны с самыми наилучшими пожеланиями, а потом приступили к укреплению защитной стены, построив на ней боевую платформу, брустверы и множество наблюдательных вышек.

Происходили и другие вещи. Руфрий ликвидировал лагерь в Ракотисе, выселил всех горожан из обступавших Царскую улицу зданий и заселил в них солдат. Пока эти ставшие вдруг бездомными люди бегали по Александрии, плача, причитая и грозясь отомстить, римляне занимали бани, гимнасии и государственные конторы. Пришли они и в храм Сераписа, на глазах у перепуганных александрийцев вырвали там все балки из потолков и унесли их на Царскую улицу. Другие легионеры разбирали береговые постройки — причалы, пристани, торговые точки. Все куски дерева им казались полезными, все они уносили, прибирали к рукам.

К ночи бóльшая часть Александрии лежала в руинах.

— Это возмутительно! Это насилие! — вскричал Потин, когда в его владения вторгся непрошеный гость в сопровождении центурии солдат, своей свиты и очень довольной собой Клеопатры.

— Ты! — взвизгнула Арсиноя. — Что ты здесь делаешь? Я тут царица! Птолемей развелся с тобой!

Клеопатра сильно пнула сводную сестру в голень и расцарапала ей ногтями лицо.

— Я — царица! Заткнись, иначе умрешь!

— Сука! Свинья! Крокодил! Шакал! Гиппопотам! Паук! Скорпион! Крыса! Змея! Вошь! — кричал маленький Птолемей Филадельф. — Обезьяна! Жалкая грязная обезьяна!

— И ты тоже заткнись, злобный гаденыш! — разъяренно крикнула Клеопатра, колотя ребенка по голове, пока тот не заревел.

Пораженный такими яркими проявлениями внутрисемейного единения и любви, Цезарь молча стоял, скрестив на груди руки. Ей двадцать один год, она фараон — и, как ребенок, дерется со своими младшими сестрой и братом. Интересно, что ни Филадельф, ни Арсиноя не отвечали ей какими-то действиями. Старшая сестра пугала их. Потом он устал от этой непристойности и ловко развел троих скандалистов.

— Ты, девочка, ступай со своим воспитателем восвояси, — строго приказал он Арсиное. — Молоденьким царевнам давно пора спать. Ты тоже ступай, Филадельф.

Потин продолжал разоряться. Ганимед с непроницаемым лицом увел Арсиною. Этот, подумал Цезарь, намного опаснее остальных. Его воспитанница, несомненно, в него влюблена, и ей все равно, евнух он или нет.

— Где царь Птолемей? — спросил он. — И Теодат?

Царь Птолемей и Теодат находились на рыночной площади, еще не тронутой солдатами Цезаря. Они развлекались в личных апартаментах царя, когда вбежал раб и сказал им, что Цезарь занял большой дворец и что с ним царица Клеопатра. Теодат тут же развил бурную деятельность. Его и мальчика облачили в парадное одеяние, Птолемей надел пурпурную шляпу, перевязанную диадемой. Потом они оба спустились в подземный туннель, прорытый еще по приказу Птолемея Авлета. Туннель пролегал под защитной стеной и выходил наверх у театра. Оттуда можно было спокойно добраться до гавани, но Теодат повел маленького царя на агору.

Эта площадь легко вмещала около ста тысяч человек, и уже к полудню она начала заполняться. Солдаты Цезаря выдирали из зданий балки, а возмущенные александрийцы спешили к агоре. Ибо делали так всякий раз, когда их что-нибудь не устраивало. К тому времени, как появилась пара из дворца, агора была набита битком. Теодат зажал мальчика в угол. Свистящим шепотом он вдалбливал ему, что́ нужно будет сказать, когда придет подходящее время. С наступлением темноты, когда толпа забила проулки и забралась на крыши аркады, он провел царя к статуе Каллимаха-библиотекаря и помог ему взобраться на постамент.

— Александрийцы, идет война! — громко крикнул маленький царь. Лицо его в пламени тысячи факелов сделалось неестественно-красным. — На нас напали римляне, и весь Царский квартал в их руках! Но я хочу вам сказать не только об этом! — Он помолчал, чтобы убедиться, что правильно произносит заученный текст, и продолжил: — Да, не только! Моя сестра Клеопатра, изменница, возвратилась! Она снюхалась с Цезарем! Это она привела сюда римлян! Вся ваша еда ушла в римские животы, а Цезарь спит с Клеопатрой! Они опустошили казну и убили всех во дворце! А также убили всех, кто живет на Царской улице! Ненужную им пшеницу они вываливают прямо в море! Римские солдаты разбирают общественные постройки! Александрия разрушена, ее храмы осквернены, ее женщин и детей насилуют!

Была уже ночь, и в глазах мальчика словно бы полыхал гнев толпы, разгоравшийся с его словами. Это была Александрия, единственное место в мире, где толпа сознавала свою силу и благодаря этой силе держала в руках власть. Сила эта была политическим инструментом и не тратилась на бездумные разрушения. Толпа свалила не одного Птолемея. Она могла свалить и римлянина, разорвать на куски и его самого, и его шлюху.

— Я — ваш царь, но меня свергли с трона римский пес и изменница Клеопатра!

Толпа зашевелилась, окружила царя Птолемея и взяла его на плечи, где он всем был виден в своем пурпурном одеянии. А он подгонял ее, как игрушечную лошадку, скипетром из слоновой кости.

Передние ряды возмущенных александрийцев докатились до стены, отгораживающей мыс Лохий от Александрии. В воротах, ведущих в Царский квартал, стоял Цезарь. С двумя шеренгами ликторов по бокам, в тоге с пурпурной каймой, с corona civica на голове и с жезлом на правом предплечье. Возле него стояла Клеопатра, все еще в своем желто-коричневом платье.

Толпа остановилась, непривычная к виду противника, который грозно смотрел на них.

— Зачем вы здесь? — спросил Цезарь.

— Мы пришли выкинуть тебя отсюда и убить! — крикнул маленький Птолемей.

— Царь Птолемей, послушай меня: ты не можешь сделать ни того ни другого. Ни выбросить нас, ни убить. Но я уверяю тебя, что в этом необходимости нет.

Определив зачинщиков в передних рядах, Цезарь теперь обращался лишь к ним:

— Если пошел слух, что мои солдаты опустошили александрийские зернохранилища, то все могут воочию убедиться в обратном. Сходите туда, там нет ни единого римского легионера. И если вы платите за продовольствие слишком много, вините в том свои власти, а не Цезаря. Я привез в Александрию собственное зерно, — бесстыдно лгал Цезарь.

Одной рукой он выдвинул Клеопатру вперед, другую простер в сторону мальчика в тирском пурпуре.

— Сойди с шестка, царь Птолемей, и встань туда, где должен стоять правитель, — лицом к своим подданным, а не среди них, в их власти. Я слышал, что граждане Александрии могут разорвать на куски царя, и в таком положении дел виноват ты сам, а не Рим. Давай иди ко мне!

Завихрения, вполне естественные в людской гуще, отделили мальчика от Теодата. Птолемей Тринадцатый остался один. Светлые брови нахмурены, в глазах — страх и недоумение. Умом он не блистал, но был достаточно сообразителен, чтобы понять, что Цезарь выставляет его в неправильном свете, что звонкий, далеко слышный голос Цезаря поворачивает передние ряды толпы против него.

— Опустите меня! — приказал он.

И, подойдя к Цезарю, нерешительно встал рядом с ним.

— Вот и правильно, — добродушно сказал ему Цезарь. — Посмотрите на вашего царя и царицу! — крикнул он, обращаясь к толпе. — У меня при себе завещание покойного Птолемея, отца этих детей, и я здесь, чтобы выполнить его волю. Египтом и Александрией должны править его старшая дочь, Клеопатра Седьмая, и его старший сын, Птолемей Тринадцатый Эвергет. Как муж и жена, в соответствии с вашим законом!

— Убейте ее! — взвизгнул Теодат. — Арсиноя — царица!

Но Цезарь и этот выкрик обернул в свою пользу.

— Царевну Арсиною ждут другие обязанности! — прогремел он. — Как диктатор Рима, я наделен полномочиями вернуть Египту Кипр! — В его голосе появились сочувственные нотки. — Я знаю, как тяжело вам пришлось, когда Марк Катон аннексировал этот остров. Вы потеряли медные рудники, дешевое зерно и кедровую древесину. Но сената, который узаконил эту аннексию, теперь нет. А мой сенат намерен восстановить справедливость! Царевна Арсиноя и царевич Птолемей Филадельф поедут на Кипр как сатрапы. Клеопатра и Птолемей Эвергет будут править в Александрии, Арсиноя и Птолемей Филадельф — на Кипре!

Толпа была побеждена, но Цезарь еще не закончил.

— Я должен добавить, почтенные александрийцы, что это старания вашей царицы возвращают вам Кипр! Как вы думаете, почему она отсутствовала? Потому что она ездила ко мне на переговоры о возвращении Кипра! И она добилась успеха. — Он сделал пару шагов вперед, улыбаясь. — А теперь, может быть, вы поприветствуете вашу царицу?

И замолчал, ожидая, когда новость докатится до задних рядов. Как хороший оратор, Цезарь говорил очень коротко, не вдаваясь в детали, но именно это и импонировало толпе. Александрийцы, удовлетворенные и радостные, оглушительно приветствовали Клеопатру.

— Все это очень хорошо, Цезарь, но ты не можешь отрицать, что твои войска разрушают наши храмы и общественные постройки! — выкрикнул кто-то.

— Да, это прискорбно, — согласился Цезарь и развел руками. — Но согласитесь, что даже римляне имеют право себя защищать. Вам ведь известно, что неподалеку от ворот Луны стоит огромная армия командующего Ахиллы. Он почему-то решил объявить мне войну. Я готовлюсь отразить нападение, и только. Если вы хотите остановить разрушение, пойдите к Ахилле и посоветуйте ему распустить свое войско.

Толпа развернулась, как солдаты на плацу, и через миг ее уже не было. Теперь ее целью, видимо, сделался Ахилла.

Не зная, что предпринять, дрожащий Теодат смотрел на мальчика-царя со слезами на глазах, потом, крадучись, подобрался к воспитаннику, чтобы облобызать его руку.

— Очень умный ход, Цезарь, — насмешливо заметил из темноты сада Потин.

Цезарь кивнул ликторам, и те перестроились, чтобы идти впереди него во дворец.

— Да, Потин, пора бы тебе понять, что я умен. Могу кое-что посоветовать и такому интригану, как ты. Перестань мутить в городе воду и поскорее вернись к своим прямым обязанностям, в том числе и к управлению царской казной. Если ты пустишь еще хоть слушок обо мне и царице, я предам тебя римской казни. То есть выпорю и обезглавлю. Если ты распространишь два ложных слуха, это будет смерть раба — распятие. Три ложных слуха — распятие без ломки ног.

В вестибюле дворца он отпустил ликторов, но задержал маленького царя, положив ему на плечо руку:

— Больше никаких вылазок на агору, молодой человек. А теперь иди в свои комнаты. Кстати, тайный ход я закрыл с обеих сторон. — Очень холодный взгляд на Теодата поверх спутанных кудрей Птолемея. — Ты теперь безработный. Чтобы к утру тебя здесь не было. И запомни одно! Если ты опять попытаешься подобраться к царю, с тобой проделают то же, что и с Потином, если тот не возьмется за ум.

Цезарь чуть подтолкнул паренька, и тот побежал к себе в комнаты — поплакать. А Цезарь протянул руку Клеопатре:

— Пора спать, моя дорогая. Всем доброй ночи.

Она чуть улыбнулась, опуская ресницы. Требатий изумленно глянул на Фаберия. Цезарь и эта тощенькая малышка? Но она же совершенно не в его вкусе!

Имевший большой опыт обращения с женщинами, Цезарь легко исполнил свой очень необычный долг. Ритуальное соитие, в котором он — бог-муж, она — богиня-жена и девственница в придачу. Никакой страсти, никаких чувств. Ей, как восточной женщине, очень понравилось, что он выщипывает на теле все волоски, она сочла это признаком божественности. Но в действительности это был просто способ избежать волосяных паразитов. Цезарь был фанатичным приверженцем чистоты. В этом отношении она последовала его примеру и тоже выщипала все волосы — и от нее пахло естественной свежестью.

Однако созерцание голого тощего существа не большое удовольствие. Тем более что неопытность и нервозность вызвали поначалу в ней сухость. Грудь ее была почти плоской, как у мужчины, и он боялся, что она хрустнет под ним. Скорей бы отделаться, думал он и, не будучи педофилом, изо всех сил старался забыть о ее неразвитом детском теле и довести дело до конца. Да еще и не единожды, ведь для зачатия одного раза было мало.

А она вдруг пробудилась, ей стало очень нравиться то, что он с ней делал, судя по увлажнению ее лона. Сладострастное создание.

— Я люблю тебя, — последнее, что было ему сказано, прежде чем она погрузилась в глубокий сон. Одна рука-палка на его груди, другая — на бедрах.

Цезарю тоже надо поспать, решил он и закрыл глаза.

К утру бóльшая часть работ на Царской улице была завершена. Верхом на наемном коне (он, к сожалению, не взял с собой Двупалого) Цезарь отправился на инспекцию и первым делом приказал легатам кавалерийского лагеря перекрыть дорогу к Канопскому каналу, отрезав тем самым Александрию от Нила.

Фактически все, что он сейчас предпринимал, являлось вариацией его стратегии под Алезией, где шестьдесят тысяч римлян замкнули себя внутри циркумвалационного коридора, отделенные внутренней стеной от восьмидесяти тысяч галлов, которых они осаждали, и внешней — от двухсотпятидесятитысячной вражеской армии, пытавшейся их раздавить. Но на этот раз контролируемая легионерами территория напоминала не кольцо, а гантель, стержнем которой была Царская улица, а кавалерийский лагерь и мыс Лохий — утолщениями на концах. Сотни балок, натащенных со всего города, были горизонтально уложены от одного особняка к другому, чтобы соединить их вместе. На плоских крышах из них возвели брустверы, где Цезарь поместил свою малую артиллерию. Большие баллисты поставили на верху двадцатифутовой стены в восточной части кавалерийского лагеря. Холм Панейон стал наблюдательным пунктом, его подножие превратилось в грозный крепостной вал, для чего, правда, пришлось разобрать весь гимнасий. Зато теперь Цезарь мог быстро передвигать по образовавшемуся пространству свои малочисленные войска, благо ибисы разом покинули римскую клетку. Каким-то образом эти хитрые птицы почувствовали, что происходит, и расселись на подступах к укреплениям, не нарушая границ. Хорошо, усмехнулся мысленно Цезарь. Дополнительная защита. Пусть александрийцы попробуют драться, не убивая при этом ибисов! Римляне в подобном случае обратились бы к Юпитеру Всеблагому Всесильному и заключили бы с ним временный договор, освобождающий их от наказания за вынужденное святотатство, пообещав потом принести искупительную жертву. Но очень сомнительно, что Серапис столь же покладист, как самый могущественный из римских богов.

Восточней «гантели» располагались районы Дельта и Эпсилон. Там в основном проживали евреи и метики. Западные же районы Александрии, заселенные греками и македонцами, представляли нешуточную опасность. С вершины Панейона Цезарь видел Ахиллу (о боги, какой он все же медлительный!), пытавшегося подготовить свое войско. Наблюдалась активность в гавани Евноста и в бухте Кибот. Военные корабли вышли из укрытия, чтобы сменить те, что прибыли из Пелузия, их нужно было вытащить на берег для просушки. Через день-два флотоводец, столь же медлительный, как и Ахилла, намеревался проучить неприятеля. Его галеры пройдут под арками Гептастадия в Большую гавань и утопят все тридцать пять римских транспортов.

Поэтому Цезарь послал две тысячи солдат разобрать все дома с западной стороны своих укреплений, расчистив таким образом пространство шириной в четыреста футов, нашпигованное ловушками всех сортов: тщательно замаскированными ямами с острыми кольями на дне, цепями, которые появлялись ниоткуда, обматываясь вокруг шеи врага, осколками разбитого александрийского стекла. Остальные легионеры заняли док в Большой гавани, захватили все корабли, нагрузили их колоннами, взятыми в здании суда, гимнасии и на агоре, и затопили под арками дамбы. Через два часа даже полубаркас не сумел бы проникнуть ближним путем из одной гавани Александрии в другую. Теперь, чтобы осуществить свой план, александрийцы будут вынуждены пройти мимо мелководий и наносных песчаных островов Евносты, вокруг острова Фарос и войти через проходы Большой гавани. «И все же, Кальвин, поторопись с моими двумя легионами! Мне нужны военные корабли!»

Заблокировав арочные проходы под дамбой, солдаты Цезаря забрались на нее и разрушили акведук, поставлявший пресную воду на остров Фарос, а потом отбили крайнюю линию артиллерии у защитников бухты-коробки Кибот. Они, конечно, встретили некоторое сопротивление, но было ясно, что александрийцам не достает расчетливости и командующего. Они бросались в драку, как белги в прежние времена, до того как поняли, что в сражении надо выжить, чтобы потом снова сражаться. Это был удобный противник для легионеров, ветеранов девятилетней войны в Косматой Галлии. А захваченные баллисты и катапульты весьма хороши! Цезарь будет доволен.

Легионеры переправили артиллерию на свою сторону дамбы, потом подожгли корабли, стоявшие на якоре у пристаней и пирсов. Чтобы усугубить панику, они стреляли зажигательными снарядами из захваченных баллист по боевым кораблям в Евносте и по крышам корабельных навесов. Неплохо поработали сегодня!

Цезарь тем временем занимался другим. Он послал гонцов в районы Дельта и Эпсилон и пригласил троих еврейских старейшин и троих предводителей метиков на совещание. Принять их он решил в зале для аудиенций, где были поставлены удобные кресла и столики с угощением, а на троне восседала царица.

— Держи себя по-царски, — наставлял он ее. — Никаких там «я серая мышка», и сними драгоценности с Арсинои, если у тебя нет своих. В общем, постарайся произвести впечатление. Это важное совещание. Они нам нужны.

Когда она появилась, он чуть не впал в ступор. Вначале в зал вступили египетские жрецы. Позвякивая кадильницами, они тянули низкую монотонную песнь. Все были в белых простых одеяниях, кроме их предводителя. Поверх его золотого нагрудного украшения, инкрустированного драгоценностями, висели золотые ожерелья-амулеты. Он нес длинный золотой с эмалью посох, которым стучал по полу, издавая глухой звук.

— Все приветствуйте Клеопатру, дочь Амона-Ра, воплощенную Исиду, правительницу Верхнего и Нижнего Египта, сопричастную Осоке и Пчеле! — выкрикнул на хорошем греческом верховный жрец.

Она была одета как фараон: плиссированное белое льняное платье с белыми же полосами, поверх него пышная накидка с короткими рукавами, из тонкого до прозрачности льна и вся расшитая узорами из мелких сверкающих стеклянных бусинок. На голове странное сооружение — Цезарь видел такое на настенных росписях, но двумерное изображение не шло ни в какое сравнение с оригиналом. Внешняя красная корона, покрытая эмалью, сзади венчалась высоким выступом, а спереди была украшена головами кобры и стервятника из золота и драгоценных камней. Внутри внешней короны располагалась еще одна, более высокая коническая корона белой эмали с золотой спиралью. Шею женщины-фараона охватывало ожерелье шириной десять дюймов из золота, эмали и драгоценностей, талию — золотой пояс шириной шесть дюймов. На руках — великолепные золотые и эмалевые браслеты в форме змей и леопардов. На пальцах — десятки сверкающих колец. На подбородке — фальшивая борода, тоже из золота и эмали, прикрепленная золотой проволокой к ушам. На ногах — украшенные драгоценными камнями золотые сандалии на очень высокой позолоченной пробковой подошве.

Лицо Клеопатры было искусно раскрашенной маской. Рот ярко-алый, щеки нарумянены, глаза — подобия ока на ее троне: обведенные черной сурьмой, идущей тонкими линиями по направлению к ушам и заканчивающейся маленькими треугольниками, закрашенными медно-зеленой краской. Эта же краска покрывала верхние веки вплоть до бровей, увеличенных сурьмой, а от глаз вниз по щекам сбегали волнистые линии. Эффект был потрясающим и даже зловещим. Казалось, под слоями краски прячется жуткий и нечеловеческий лик.

Сопровождающие госпожу македонские служанки, Хармиона и Ирада, сегодня тоже были одеты в египетском стиле. С их помощью Клеопатра в тяжелых сандалиях поднялась по ступеням к верхнему трону и села, скрестив на груди золотой изогнутый жезл и плеть, которые получила от своих спутниц.

Цезарь отметил про себя, что никто не простерся ниц. Низких поклонов оказалось достаточно.

— Мы здесь, чтобы наблюдать за ходом переговоров, — сказала Клеопатра звучным голосом. — Мы — фараон, воплощенное божество на земле. Гай Юлий Цезарь, сын Амона-Ра, воплощенный Осирис, великий понтифик, победитель народов и диктатор Рима, продолжай!

«Так-то! — подумал он ликующе. — Александрией и Македонией тут даже и не пахнет! Теперь она египтянка до мозга костей. Раз она надела на себя эти невероятные регалии, она олицетворяет власть!»

— Я потрясен твоим величием, дочь Амона-Ра, — сказал он, затем указал на стоящих рядом старейшин. — Позволь представить тебе евреев Симеона, Авраама и Иешуа, а также метиков Кибира, Формиона и Дария.

— Приветствую вас. Можете сесть, — сказала женщина-фараон.

После чего Цезарь забыл о ней напрочь. Решив подойти к вопросу издалека, он указал на столики с яствами.

— Я знаю, что мясо должно быть приготовлено в соответствии с вашими религиозными требованиями и что вино должно тоже быть иудейским, — сказал он Симеону, главному среди евреев. — Можете быть в этом уверены. Прошу вас, угощайтесь после нашей беседы. Для вас еда и вино, — сказал он Дарию, этнарху метиков, — приготовлены на втором столе.

— Мы ценим твою доброту, Цезарь, — сказал Симеон, — но даже гостеприимство не может изменить того факта, что твой укрепленный коридор отрезал нас от остального города — нашего основного источника продовольствия, средств к существованию и товаров, которыми мы торгуем. Мы заметили, что ты закончил разрушать дома на западной стороне Царской улицы. Значит ли это, что теперь ты возьмешься за восточную сторону?

— Не беспокойся, Симеон, — сказал Цезарь на прекрасном еврейском, — и сначала послушай меня.

Клеопатра вытаращила глаза от удивления. Симеон подскочил.

— Тебе знаком наш язык? — спросил он.

— Немного. Я рос в многоязычном квартале Рима, в Субуре, где у моей матери была инсула — доходный дом. Обитали там и евреи, и я ребенком с большим удовольствием проводил время у них. Самым старым жильцом был золотых дел мастер Шимон. Я знаком с вашей религией, вашими обычаями и традициями, вашей кухней, вашими песнями и историей.

Он повернулся к Кибиру.

— Мне знакомо и ваше наречие, — сказал он на писидийском языке. Потом посмотрел на перса, сидевшего рядом, и вернулся к греческому: — Но увы, Дарий, персидского я не знаю. Так что будем общаться на греческом.

В течение четверти часа Цезарь объяснял собравшимся ситуацию, ни за что не извиняясь. Война в Александрии была неизбежна.

— Однако, — продолжил он после паузы, — я предпочел бы вести ее только на западной стороне коридора: так было бы лучше и для меня, и для вас. Не ополчайтесь против меня, и я гарантирую, что мои солдаты не вторгнутся к вам. Обещаю также, что вы не будете голодать. Что же касается перебоев с товарами и потери прибыли, то, разумеется, это неизбежно. Война есть война. Однако возможны и компенсации за все издержки, когда я побью Ахиллу и подчиню город. Не мешайте Цезарю, и Цезарь будет у вас в долгу. А долги Цезарь платит.

Он поднялся со своего курульного кресла и подошел к трону:

— Я думаю, о фараон, что это в твоей власти заплатить всем, кто поможет тебе удержать трон?

— Да.

— Тогда готова ли ты компенсировать евреям и метикам их финансовые потери?

— Готова, если они не будут тебе мешать, Цезарь.

Симеон встал, низко поклонился.

— Великая царица, — сказал он, — в знак твоего благоволения не одаришь ли ты нас, евреев и метиков, еще одной привилегией?

— Какой, Симеон?

— Александрийским гражданством.

Последовала длинная пауза. Клеопатра сидела, спрятавшись за своей экзотической маской. Глаза прикрыты медно-зелеными веками, жезл и плеть на груди то вздымаются, то опадают в такт дыханию. Наконец блестящие красные губы открылись.

— Я согласна, Симеон и Дарий. Александрийским гражданством будут наделены все евреи и метики, прожившие в этом городе больше трех лет. К тому же вы получите финансовую компенсацию за потери, которые понесете в этой войне. А еще каждый еврей или метик, взявшийся за оружие, чтобы меня поддержать, может рассчитывать на награду.

Симеон вздохнул с облегчением; остальные пятеро нерешительно переглянулись, не веря своим ушам. Наконец-то они получат то, в чем им отказывали веками!

— А я, — сказал Цезарь, — добавлю еще римское гражданство.

— Цена более чем справедливая. Мы согласны, — просиял Симеон. — Более того, чтобы доказать нашу лояльность, мы будем охранять побережье между мысом Лохий и ипподромом. К нему, правда, нельзя подойти на больших кораблях, но у Ахиллы много маленьких лодок, он может использовать их. А позади ипподрома, — пояснил он Цезарю, — начинаются болота Дельты Нила. Такова воля Бога, а Бог — наш лучший союзник.

— Вот и прекрасно, — сказал Цезарь. — Прошу, угощайтесь.

Клеопатра поднялась.

— Фараон вам больше не нужен, — сказала она. — Хармиона, Ирада, помогите мне спуститься.

— О, избавьте меня от всего этого! — простонала она, как только вошла в свои покои.

Прочь сандалии, прочь нелепая накладная борода, прочь тяжеленный золотой воротник! Кольца, браслеты и ожерелья посыпались на пол. Испуганные служанки стали их подбирать, косясь с подозрением друг на друга. Велик соблазн присвоить вещицу, но и кара за то велика. Клеопатра сидела, пока Хармиона и Ирада с трудом снимали с нее огромную двойную корону. Под золотом и эмалью та была сплошь деревянной, с выдолбленным в основании углублением, идеально повторявшим форму черепа Клеопатры, чтобы ни при каких обстоятельствах не сползти с ее головы. Двойная страховка, и тяжесть тоже двойная.

Вдруг Клеопатра увидела красивую египтянку в платье храмового музыканта, радостно вскрикнула и упала в ее объятия:

— Таха! Таха! Моя мать, моя мать!

Хармиона и Ирада ворчали, что изомнется накидка, расшитая бисером, но Клеопатра их не слышала. Она обнимала и целовала Таху.

Ее родная мать была доброй и милой, но всегда слишком занятой, чтобы проявлять к дочери нежные чувства. Клеопатра ее не винила, ведь она и сама росла в ужасной атмосфере александрийского дворца. Митридат Великий выдал свою дочь Клеопатру Трифену за Птолемея Авлета, незаконного сына Птолемея Сотера, прозванного Латиром. Она родила ему двух дочерей, Беренику и Клеопатру, но сыновей у нее не было. У Авлета была сводная сестра, еще ребенок, когда Митридат заставил его жениться на Клеопатре Трифене, но это было тридцать три года назад, и сводная сестра выросла. Однако, пока Митридат Великий был жив, Авлет не смел и помыслить о расторжении брака; ему оставалось лишь ждать.

Когда Беренике исполнилось двенадцать лет, а маленькой Клеопатре пять, Помпей Великий положил конец благоденствию Митридата Великого. Тот бежал в Киммерию и был убит одним из своих сыновей (тем самым Фарнаком, который сейчас вторгся в Анатолию). Авлет тут же развелся с Клеопатрой Трифеной и женился на своей сводной сестре. Но дочь Митридата была прагматичной и проницательной. Ей удалось остаться в живых, и она продолжала жить во дворце со своими двумя дочерьми. Новая же супруга родила Авлету еще одну дочь, Арсиною, и наконец двоих сыновей.

Береника достаточно подросла, чтобы присоединиться к взрослым, а Клеопатру оставили в детской. Ужасное место. Потом, когда трон под Авлетом зашатался, мать послала маленькую Клеопатру в Мемфис, в храм Птаха. И она вошла в мир, совсем не похожий на дворец в Александрии. Прохладные известняковые здания в древнеегипетском стиле, теплые материнские руки. Ибо Каэм, верховный жрец Птаха, и его жена Таха приняли девочку в свою семью. Они научили ее разным языкам — двум видам египетского, арамейскому, еврейскому и арабскому, научили ее петь и играть на большой арфе, научили ее всему тому, что нужно было знать о Египте Нила, о могущественном пантеоне его богов, во главе которых стоял бог-создатель Птах.

Сексуальные извращения и пьяные оргии усугубляли недовольство Александрии Авлетом. Он сел на трон после смерти своего законного сводного брата, Птолемея Одиннадцатого, не оставившего наследников, но оставившего завещание, в котором отдавал Египет Риму. Таким образом, Рим вышел на первый план, что вселяло ужас. В годы консульства Цезаря Авлет заплатил шесть тысяч талантов золота, чтобы Рим узаконил его права на трон. Это золото он украл у Александрии. Ибо Авлет не был фараоном и не имел доступа к сказочным богатствам, хранившимся в подвалах Мемфиса. Плохо было то, что доход Александрии принадлежал александрийцам, которые настаивали, чтобы правитель выплатил им долг. Времена были тяжелые, цены на продукты росли, осложнения отношений с Римом становились опасными. Авлет не придумал ничего другого, как девальвировать александрийскую монету.

Это стало последней каплей, переполнившей чашу народного гнева. Толпа кинулась во дворец. Тайный туннель дал возможность Авлету бежать морем, но… без единого сестерция в кошельке. Александрийцев это не волновало, они заменили Авлета его старшей дочерью Береникой, а ее мать, Клеопатру Трифену, удостоили равных с ней прав. Ситуация во дворце изменилась. Вторая жена Авлета и все его отпрыски вынуждены были уступить царицам из рода Митридата.

А маленькую Клеопатру вызвали из Мемфиса. Ужасный удар! Как она плакала, покидая Таху, Каэма и тихую, спокойную жизнь, полную любви и ученых занятий возле широкого синего Нила! Атмосфера александрийского двора стала хуже, чем когда-либо. В свои одиннадцать лет Клеопатра опять попала в детскую, которую ей пришлось делить с кусающимися, царапающимися и вечно дерущимися маленькими Птолемеями. Арсиноя была самой вредной, она все твердила, повторяя чьи-то слова, что Клеопатра для них недостаточно хороша. В ней слишком мало крови Птолемеев, и к тому же она внучка старого негодяя-царя, лет сорок наводившего на Анатолию ужас, но в конце концов получившего по заслугам. Его сломил Рим.

Клеопатра Трифена умерла через год после того, как взошла на трон. Береника решила выйти замуж. Но Рим этого не хотел. Красс и Помпей все еще планировали аннексию, подстрекая к этому правителей Сирии и Киликии. Где бы Береника ни пыталась найти мужа, Рим уже спешил впереди, запугивая кандидатов и вынуждая их отказаться от весьма заманчивых перспектив. Наконец она обратилась к своим родственникам по линии Митридата и среди них нашла себе жениха, некоего Архелая. До Рима ему не было никакого дела, и он поехал в Александрию и женился на Беренике. В течение нескольких дней они были счастливы. Потом Авл Габиний, правитель Сирии, вторгся в Египет.

Ибо Птолемей Авлет не тратил попусту времени в ссылке, а пошел к римским ростовщикам (в том числе и к Рабирию Постуму). Набрав у них денег, он заявил о своей готовности вручить десять тысяч талантов серебром любому, кто поможет ему вновь сесть на египетский трон. Габиний согласился и направился с войском в Пелузий. Авлет, разумеется, был рядом с ним. И еще один незаурядный и совсем еще молодой человек — командующий конницей Авла Габиния, двадцатисемилетний римский аристократ Марк Антоний.

Тогда Клеопатра не увидела Марка Антония. Как только Габиний пересек границу Египта, Береника отослала ее к Каэму и Тахе в Мемфис. Царь Архелай собрал армию с намерением драться, но ни он, ни Береника не знали, что Александрия не одобряла их брак. Еще один Митридат на троне никому не был мил, поэтому Архелая в походе убили, что положило конец египетскому сопротивлению. Габиний вошел в Александрию и снова посадил Птолемея Авлета на трон. Тот казнил свою дочь Беренику еще до того, как Габиний покинул город.

Клеопатре в те дни было четырнадцать лет, Арсиное — восемь, одному маленькому Птолемею было шесть, другому только что исполнилось три года. Чаша весов склонилась в их сторону. Вторая жена и вторая семья Авлета вновь оказались на высоте. Понимая, что Клеопатру в Александрии убьют, Каэм и Таха не отпускали ее от себя, пока Авлета не доконали собственные пороки. Александрийцы не хотели видеть Клеопатру на троне, но верховный жрец Птаха был главой египетской религии в течение уже трех тысяч лет, и Каэм знал, как следует поступить. А именно сделать Клеопатру фараоном, прежде чем она покинет Мемфис. Если она вернется в Александрию как фараон, никто не посмеет тронуть ее. Ни какой-то Потин, ни Теодат, ни Арсиноя. Ибо у фараона был ключ от подвалов с сокровищами, доступ к неограниченному запасу денег, и фараон был богом в Египте Нила, откуда поступало продовольствие для Александрии.

Главным источником царских доходов была вовсе не Александрия, а Египет Нила — земля, где с незапамятных времен правили полновластные владыки и где фараону принадлежало решительно все: поля, посевы, животные, птицы, пчелы (как дикие, так и домашние), строения, все производство и все продовольствие. Только производство льняного полотна, находившееся в ведение жрецов, он контролировал не в полной мере. Треть дохода получали производители этой тончайшей в мире ткани, походившей на чуть затуманенное стекло. Нигде, кроме Египта, не умели так плиссировать лен и красить в такие волшебные цвета. Нигде, кроме Египта, не было это полотно таким ослепительно-белым. Еще один уникальный источник дохода — бумага. Папирус в избытке рос в Дельте Нила, и его владельцем, естественно, был фараон.

Поэтому доход фараона превышал двенадцать тысяч талантов золота в год. Доход шел в два фонда — общественный и личный. По шесть тысяч талантов в каждый. Из общественного фонда фараон платил правителям, чиновникам, стражам порядка, армии, флоту, ремесленникам и крестьянам. Даже когда Нил не разливался, общественных денег хватало, чтобы закупать зерно в других землях. Личный фонд принадлежал только фараону для удовлетворения его желаний и потребностей. Фараон владел золотом, драгоценностями, порфиром, черным деревом, слоновой костью, специями и жемчугом. Флот, что плавал к мысу Горн за всем этим, тоже принадлежал фараону.

Неудивительно, что все Птолемеи жаждали получить этот титул. Ибо Александрия была совершенно отделена от Египта. Хотя царь и царица забирали львиную долю ее налогов, они не владели имуществом Александрии, будь то корабли, стекольные мастерские или торговые компании. И они не обладали титулом, дающим им право на землю, на которой стояла Александрия. Город был основан Александром Великим, считавшим себя греком, но на все сто процентов являвшимся македонцем. Толкователь повелений фараона, писец и управляющий казной собирали весь общественный доход Александрии и бо́льшую его часть пускали на удовлетворение собственных нужд, используя для этого систему привилегий и прерогатив, которые давала служба во дворце.

Мемфисские жрецы Птаха, пережившие многое при Ассирийской, Кушитской и Персидской династиях, примирились и с Птолемеем, соратником Александра Великого. Они передали в его ведение государственную казну Египта с условием, что Египет Нила не будет обойден и его храмы и народ будут процветать. Если бы Птолемей был еще и фараоном, тогда он забрал бы и личный фонд. Эти сокровища оставались в подвалах Мемфиса. Фараон должен был сам явиться в Мемфис, чтобы получить то, что ему нужно. Таким образом, когда Клеопатра убежала из Александрии, она в отличие от отца не отплыла из Большой гавани без гроша. Она поехала в Мемфис и получила деньги, чтобы собрать армию наемников и вернуть себе трон.

— Ох! — вздохнула она, избавившись наконец от парадного облачения. — Ну и тяжесть!

— То, что давит на твои плечи, дочь Амона-Ра, возвышает тебя в глазах Цезаря, — сказал Каэм, нежно касаясь ее волос. — В греческом платье ты выглядишь тенью. Тирский пурпур хорош, но не для египетских фараонов. Когда все закончится, не потакай своей слабости и всегда одевайся как фараон. Даже в Александрии.

— Чтобы александрийцы разорвали меня на куски? Ты ведь знаешь, как они ненавидят Египет.

— Ответ Риму должен дать фараон, а не Александрия, — отрезал Каэм. — Твой первый долг — отстоять самостоятельность нашей страны раз и навсегда, сколько бы Птолемеев ни отдавали Египет Риму в своих завещаниях. С помощью Цезаря ты можешь это сделать, и Александрия должна быть благодарной. Что представляет собой этот город? Это же паразит на теле Египта и фараона!

— Возможно, все изменится, Каэм, — задумчиво проговорила Клеопатра. — Я знаю, ты прибыл на лодке, но прогуляйся по Царской улице и посмотри, что творится вокруг. Цезарь произвел в городе страшные разрушения, и я подозреваю, что это только начало. Александрийцы разорены, причем самым бесцеремонным образом. Они будут драться с Цезарем до конца, но я знаю, что победить они не смогут. Когда они поймут это, все навсегда изменится. Я читала записки, которые Цезарь написал о своей войне в Галлии, — очень объективные, лишенные эмоций. Но, увидев его, я лучше их поняла. Цезарь проявляет терпимость, он способен понять и принять многое, но, если ему постоянно досаждать, он меняется. Прочь милосердие, прочь понимание, он приложит все силы, употребит все средства, чтобы сломить противников. Александрийцы никогда не воевали со столь могущественным врагом. — Странные глаза взглянули на Каэма с почти Цезаревой отстраненностью. — Когда Цезаря вынуждают, он ломает дух и хребты.

Таха поежилась:

— Бедная Александрия!

Муж ее ничего не сказал, распираемый радостью. Александрию уничтожают! О сладкий час для Египта! Мемфис вновь возродится, обретет власть. Годы, которые Клеопатра провела в храме Птаха, давали плоды.

— Нет известий с Элефантины? — спросила она.

— Еще рано, дочь Амона-Ра, но мы получим их вместе. Мы прибыли, чтобы в трудное время ты была не одна, — сказал Каэм. — Ты не можешь сейчас приехать в Мемфис, мы знаем об этом.

— Это так, — сказала Клеопатра и вздохнула. — Как я скучаю без Птаха, без Мемфиса и вас!

— Но Цезарь ведь стал твоим мужем, — сказала Таха и взяла ее за руки. — И ты понесла от него.

— Да, у меня будет сын, я знаю это.

Жрецы Птаха переглянулись, удовлетворенные.

«Да, у меня будет сын, но Цезарь меня не любит. Я полюбила его, как только увидела, — высокого, красивого, похожего на бога. Я не ожидала, что он будет выглядеть как Осирис. Старый и молодой одновременно, отец и муж. Полон силы, величия. Я для него лишь обязанность. Лишь веха в земной жизни, после которой он двинется в новом направлении. В прошлом он любил. Когда он не знает, что я наблюдаю за ним, его боль становится видимой. Наверное, они все ушли — женщины, которых он любил. Мне известно, что его дочь умерла при родах. Но я не умру при родах. Правительницы Египта никогда не умирают при родах. Хотя он боится за меня, ошибочно принимая мою внешнюю хрупкость за слабость, но я сделана из хорошего материала. Я доживу до глубокой старости, как и подобает дочери Амона-Ра. Сын Цезаря из моего чрева состарится, прежде чем получит возможность править вместе со своей женой, а не с матерью. Но он не будет единственным нашим ребенком. Я еще должна родить Цезарю дочь, чтобы наш сын мог жениться на своей кровной сестре. Потом пойдут другие дети — мальчики, девочки. Все переженятся, и все будут плодовиты.

Они образуют новую династию, дом Птолемея Цезаря. Сын, которого я ношу, построит храмы по всей реке, и его тоже провозгласят фараоном. Мы вместе будем выбирать Бухиса, быка Аписа, и каждый год будем проверять показания ниломера на Элефантине. Поколение за поколением разливы Нила будут обильными. При Птолемеях Цезарях страна никогда не узнает нужды. Земля Осоки и Пчелы вернет себе прошлую славу и все свои прежние территории: Сирию, Киликию, Кос, Хиос, Кипр и Киренаику. В этом ребенке заключено будущее Египта, в его братьях и сестрах — кладезь таланта и гения».

Когда пять дней спустя Каэм сказал Клеопатре, что Нил поднимется на двадцать восемь футов, она даже не удивилась. Это был идеальный разлив, и ее ребенок будет идеальным. Сын двух богов, Осириса и Исиды, — Гор, Хароерис.

3

Война в Александрии продолжалась до ноября, но ограничивалась западной стороной Царской улицы. Евреи и метики оказались бесстрашными воинами, они сколотили собственные боевые отряды и превратили свои литейные и скобяные цеха в оружейные мастерские. Серьезный урок для александрийцев — македонцев и греков, сосредоточивших загрязняющие воздух производства, связанные с металлом, в восточной части города, где жили все умелые ремесленники. Скрипя зубами, толкователь повелений фараона был вынужден потратить некоторую часть городских фондов на закупку оружия в Сирии. Он уговаривал всех, кто жил на западной стороне и умел работать с металлом, начать делать мечи и кинжалы.

Ахилла несколько раз предпринимал атаки через ничейную землю, но безуспешно. Солдаты Цезаря с легкостью отражали наскоки, кроме того, в них зрела ненависть к надоедливым, словно мухи, врагам.

В начале ноября Арсиное и Ганимеду удалось бежать из дворца. Арсиноя надела кирасу, шлем, наголенники и, размахивая мечом, принялась воодушевлять павших духом александрийцев. Она надолго овладела всеобщим вниманием, что позволило Ганимеду подобраться к Ахилле и беспрепятственно его убить. Уцелевший толкователь повелений фараона тут же объявил Арсиною царицей, а Ганимеда произвел в главнокомандующие. Умный ход. Ганимед был рожден для такого дела.

Новый главнокомандующий приказал впрячь волов в лебедки, регулирующие подъем шлюзных ворот, и перекрыл доступ воды к районам Дельта и Эпсилон. Район Бета и Царский квартал водоснабжения не лишились. Потом, используя искусную комбинацию однообразного механического человеческого труда и колесо старого Архимеда, Ганимед закачал в трубы соленую воду из Кибота, сел и стал ждать.

Через два дня, в течение которых вода становилась все более соленой, римляне, евреи и метики поняли, что произошло. Они запаниковали. Цезарь был вынужден лично заняться возникшей проблемой. Он вскрыл мостовую посреди Царской улицы и выкопал глубокую яму. Как только она наполнилась пресной водой, кризис миновал. Вскоре на каждой улице Дельты и Эпсилона появилось такое количество колодцев, словно там поработала армия кротов. Всеобщее восхищение Цезарем дошло до того, что его стали считать полубогом.

— Мы сидим на известняке, — объяснил он Симеону и Кибиру, — в котором всегда есть водоносные слои, потому что он мягкий и легко разъедается подземными потоками. Как-никак рядом с нами самая большая в мире река.

В ожидании эффекта, который должна была произвести на Цезаря соленая вода, Ганимед сосредоточился на артиллерийском обстреле, посылая горящие снаряды в сторону Царской улицы с той частотой, с какой его люди могли заряжать баллисты и катапульты. Но у Цезаря имелось средство противодействия — маленькие катапульты, называемые скорпионами. Они метали короткие деревянные стрелы, которые оружейные мастера делали десятками по шаблонам, чтобы гарантировать правильную траекторию полета. Плоские крыши домов по Царской улице служили отличными площадками для скорпионов. Цезарь расставил их за деревянными балками по всей длине Царской улицы. Стрелявшие же из баллист служили прекрасными мишенями. Хороший стрелок из скорпиона мог легко поразить цель в грудь или в бок. Ганимед был вынужден загородить своих людей железными щитами, которые мешали им целиться.

Во второй половине ноября прибыл долгожданный римский флот, хотя никто в Александрии об этом не узнал. Дули такие сильные ветры, что корабли отнесло на несколько миль к западу от города. Ялик, прокравшийся в Большую гавань, направился к мысу Лохий, после того как гребцы заметили алый флаг командующего, развевающийся на фронтоне главного дворца. Они везли Цезарю сообщение от легата, который командовал флотом, и письмо от Гнея Домиция Кальвина. Хотя в сообщении говорилось, что флот очень нуждается в пресной воде, Цезарь сначала сел читать записку Кальвина.

К сожалению, не могу послать тебе два легиона из-за недавних событий в Понте. Фарнак высадился в Амисе, и я отправляюсь с Сестием и тридцать восьмым посмотреть, как обстоят дела. Ситуация очень серьезная, Цезарь. В донесениях сообщается об ужасных разрушениях и о том, что у Фарнака больше ста тысяч человек. Все они — скифы, то есть дерутся как львы, если сообщения Помпея правдивы хоть вполовину.

Я послал тебе весь боевой флот, поскольку он вряд ли мне понадобится в кампании против царя Киммерии, ибо у того нет с собой кораблей. Лучшие в моем флоте — десять родосских трирем, быстрых, маневренных, с бронзовыми таранами. Ими командует известный тебе Эвфранор, лучший флотоводец, не считая Гнея Помпея. Еще десять военных судов — понтийские квинквиремы, очень большие, массивные, но не быстроходные. Мне также удалось превратить двадцать транспортов в военные корабли, я укрепил их носы дубом и добавил скамеек для гребцов. Думаю, лишними они не будут, раз ты собираешься в провинцию Африка. По слухам, Гней Помпей со своим флотом уже там. Республиканцы определенно рассчитывают на реванш. Но все равно весть о гибели Помпея Магна огорчила меня. То, что с ним сделали египтяне, ужасно.

Тридцать седьмой легион везет с собой много хорошей артиллерии. Кроме того, поскольку в Египте голод, я подумал, что тебе может понадобиться провиант. И нагрузил сорок транспортов пшеницей, нутом, маслом, беконом и очень вкусными сушеными бобами. А также бочками с соленой свининой. Бобы и свинина идеальны для похлебки.

Я также поручил Митридату из Пергама набрать для тебя хотя бы один легион. Ему запрещено набирать армию, но я, пользуясь данными мне чрезвычайными полномочиями, отменил этот запрет. Когда он прибудет в Александрию, ведают одни боги, но он надежный человек, поэтому я уверен, что он поспешит. Кстати, он пойдет по суше, а не морем. Если ты снимешься с места раньше, оставь ему транспорты, и он нагонит тебя.

Следующее письмо тебе я отправлю из Понта. Марк Брут теперь — наместник Киликии, но ему строго наказано заниматься только вербовкой и тренировкой солдат, а не сбором долгов.

— Я думаю, — сказал Цезарь Руфрию, сжигая письмо, — что мы сплутуем. Давай соберем все пустые бочки и отплывем вместе с ними из Александрии на запад. В открытую, не таясь. Как знать, вдруг Ганимед подумает, что его трюк с соленой водой сработал и что Цезарь покидает город со всеми своими людьми, бездумно бросив кавалерию на произвол судьбы.

Поначалу именно так Ганимед и подумал, но тут его конный дозор наткнулся на группу римских легионеров, праздно болтавшихся по берегу. Эти римляне оказались совсем неплохими парнями, хотя и простодушными. Они сообщили людям Ганимеда, что Цезарь никуда не уплыл, а просто берет воду из родника. Александрийские всадники поскакали галопом к своим, бросив пленников, которые возвратились к Цезарю.

— Но мы им не сказали, — заверил Руфрия младший центурион, — что наши корабли встретятся там с подоспевшими на помощь судами. Они ничего не знают о них.

— Ага! — крикнул Цезарь, выслушав Руфрия. — Наш друг-кастрат теперь непременно выведет свой флот из гавани Евноста, надеясь подстеречь тридцать пять наших транспортов-водовозов. Подсадные римские утки против александрийских ибисов, а? Где Эвфранор?

Если бы день не клонился к закату, война в Александрии могла бы на том и закончиться. Сорок квинквирем и квадрирем Ганимеда выскочили из гавани Евноста, когда вдали показались римские транспорты, идущие против ветра, — не слишком трудная задача для гребцов на пустых кораблях. Как только александрийцы приготовились к смертоносной атаке, транспорты расступились, давая дорогу десяти родосским и десяти понтийским военным судам, за которыми следовали два десятка бывших торговых, но переоборудованных в боевые посудин. Два с половиной часа светлого времени — маловато для морского сражения, но Ганимед понес серьезный урон. Одна его квадрирема с моряками была взята в плен, одна затонула, еще две, основательно поврежденные, потеряли свои экипажи. Военные корабли Цезаря не пострадали.

На рассвете следующего дня в Большую гавань вошли транспорты с войском и провиантом. Теперь к силам Цезаря в Александрии добавились еще пять тысяч солдат-ветеранов и тысяча нестроевых солдат и военный флот под командованием Эвфранора. А также много хорошей еды. Легионеры обрадовались. Они успели возненавидеть александрийскую пищу! Особенно масло, выжатое из семян кунжута и тыквы.

— Теперь, — объявил Цезарь, — я займу остров Фарос.

Сделать это было довольно легко. Ганимед не горел желанием терять своих опытных людей. Он отступил. Жители острова оказали серьезное сопротивление римлянам, но безрезультатно.

А Ганимед спустил на воду все имевшиеся у него корабли. Победа на море вдруг стала казаться ему залогом победы на суше. Потин ежедневно присылал вести из дворца, думая, что снабжает информацией Ахиллу. Ни Цезарь, ни тем более Ганимед не удосужились сообщить ему, что Ахилла мертв. Ганимед понимал, что, если Потин узнает, кто командует войском, поток сведений может иссякнуть.

В начале декабря Ганимед потерял своего информатора во дворце.

— Дело становится слишком серьезным, чтобы долее терпеть рядом шпиона, — сказал Цезарь Клеопатре. — Потин должен умереть. Ты не против?

Она удивилась.

— Нисколько.

— Хорошо. Я подумал, что надо спросить у тебя. В конце концов, он твой главный дворцовый управляющий. Вдруг евнухи сейчас в дефиците?

— У меня масса евнухов, я назначу Аполлодора.

Время их совместного пребывания ограничивалось часом здесь, часом там. Цезарь никогда не спал во дворце и не обедал. Вся его энергия посвящалась войне, затягивавшейся из-за нехватки войск.

Она пока не сказала ему о ребенке. Зачем? Время для этого наступит, когда он будет не так занят. Она хотела, чтобы он обрадовался, а не рассердился.

— Позволь мне решить проблему с Потином, — сказала она.

— Если только ты не станешь его пытать. Это должна быть быстрая, чистая смерть.

Лицо ее помрачнело.

— Он заслуживает другого, — проворчала она.

— Возможно. Но пока здесь командую я, он получит удар ножом под ребра с левой стороны. Я мог бы выпороть его и обезглавить, но у меня нет на это времени.

Итак, Потин умер от удара ножом под ребра с левой стороны, как было приказано. Но кое-что Клеопатра утаила от Цезаря. А именно то, что показала Потину нож за два дня до того, как он был пущен в дело. И Потин в течение этих двух дней лил слезы, умоляя сохранить ему жизнь.

Морское сражение состоялось в декабре. Цезарь поставил свои корабли двумя колоннами за отмелями у выхода из гавани Евноста, оставив центр открытым. Справа десять родосских кораблей, слева — десять понтийских, между ними пространство в две тысячи футов для маневра. Двадцать бывших транспортов встали на значительном удалении. План принадлежал Цезарю, за его исполнение отвечал Эвфранор. Все было тщательно продумано еще до того, как первая галера снялась с якоря. Каждое из резервных судов знало точно, какой корабль в линии оно должно заменить; все легаты и трибуны знали свои обязанности; каждая центурия легионеров знала, каким корвусом она воспользуется для абордажа вражеского судна, а сам Цезарь посетил каждый корабль, чтобы подбодрить людей и вкратце рассказать, какого результата он ждет. Большой опыт показал ему, что тренированные и опытные рядовые солдаты могут взять ситуацию в свои руки и превратить поражение в победу, если их посвятить во все подробности плана, поэтому он всегда информировал своих солдат.

Корвус — абордажный деревянный мостик с железным крюком на дальнем конце. Это римское изобретение появилось еще во времена войн против Карфагена — державы, не знавшей себе равных на море. Новое приспособление словно бы превратило морские сражения в сухопутные, а на суше не было равных римлянам. Как только мостик перекидывался с палубы на палубу, крюк вцеплялся в борт вражеского корабля, давая возможность римлянам перейти на другой корабль.

Ганимед выстроил двадцать два своих корабля цепочкой, преграждавшей вход в гавань. За ними стояли еще двадцать два корабля. Позади этой второй линии расположились многочисленные беспалубные суденышки и биремы. Они не должны были принимать участие в сражении. Их обязанностью было метать во врага зажигательные снаряды.

Сложность операции заключалась в мелях и рифах: какая сторона выступит первая, та и рискует быть отрезанной и нарваться на скалы. Пока Ганимед медлил в нерешительности, Эвфранор бесстрашно провел свои суда в проход и обошел препятствия. Его передние корабли были немедленно окружены, но родосцы оказались блестящими моряками. Как ни лавировал, как ни маневрировал Ганимед, его неуклюжим галерам не удалось ни потопить, ни взять на абордаж, ни хотя бы вывести из строя ни одной атакующей единицы. Когда к родосцам присоединились понтийцы, Ганимеду настал конец. Его пришедший в беспорядок флот теперь целиком зависел от милости Цезаря. А Цезарь в сражениях пощады не знал.

К тому времени как наступившая темнота положила конец боевым действиям, римляне захватили бирему и квинквирему со всеми моряками и гребцами, потопили три квинквиремы и серьезно повредили десяток других александрийских кораблей, которые еле-еле убрались в Кибот, оставив Цезарю всю гавань Евноста. А римляне не потеряли ни одного корабля.

Зато у противника оставались часть Гептастадия и бухта Кибот, сильно укрепленные и с большим гарнизоном. Да, Фарос римляне взяли, но ближе к Киботу ситуация становилась иной. Серьезным препятствием для Цезаря была узость Гептастадия, на котором могли поместиться не больше двенадцати сотен человек, а такого количества явно недоставало, чтобы сломить оборону александрийцев.

Как и всегда, когда наступал тяжелый момент, Цезарь со щитом и мечом поднялся на крепостной вал, чтобы подбодрить своих людей. Его алый палудамент был далеко виден. Однако страшный шум, поднявшийся в задних рядах, создал у солдат впечатление, что их окружили. Они стали отступать, оставив Цезаря в трудном положении. Его собственная лодка была на воде, прямо под ним. Он прыгнул в нее и направил вдоль дамбы, крича, что александрийцев в тылу нет — наступайте, ребята! Но все больше и больше солдат спрыгивали с дамбы на корабль, рискуя опрокинуть его. Внезапно решив, что сегодня Кибот не захватить, Цезарь прыгнул из лодки в воду, зажав между зубами свой алый плащ командующего, который служил всем ориентиром, пока он плыл. И все последовали за ним — к спасению.

В итоге Ганимеду удалось удержать Кибот и материковый конец Гептастадия. Цезарь же контролировал теперь остальную часть дамбы, остров Фарос, всю Большую гавань и гавань Евноста. Без Кибота, к сожалению.

Война опять перешла на сушу. Ганимед, казалось, сделал вывод, что город уже разрушен Цезарем, почему бы не последовать его примеру. И александрийцы начали разбирать второй ряд домов по другую сторону ничейной полосы, позади особняков на западной стороне Царской улицы, используя камни, чтобы возвести сорокафутовую стену с плоским верхом для размещения на ней крупной артиллерии. Потом они целый день и ночь обстреливали Царскую улицу, правда без особого успеха: роскошные особняки, превращенные Цезарем в своеобразные бастионы, устояли. Галльская кладка murus gallicus (чередование слоев камня и длинных деревянных бревен) придала этим сооружениям чрезвычайную прочность. Камень обеспечивал жесткость конструкции, а дерево не давало пробить в ней бреши. Эти дома были отличным укрытием для солдат Цезаря.

Поскольку бомбардировка не увенчалась успехом, александрийцы стали катать взад-вперед по Канопской улице деревянную осадную башню в десять этажей высотой, осыпая врага градом булыжников и тучами копий. Цезарь с вершины Панейона начал контробстрел. Башня была буквально завалена связками горящей соломы и подожжена горящими стрелами. Ревущий ад, орды кричащих людей, прыгающих вниз… Башню укатили в недра Ракотиса, и больше ее не видели.

Война зашла в тупик.

Через три месяца постоянных сражений, в которых ни одна сторона не могла ни сдаться, ни запросить перемирия, Цезарь вернулся во дворец, передав ведение осады опытному Публию Руфрию.

— Ненавижу сражаться в городах! — в ярости сказал он Клеопатре, раздетый до алой туники на подкладке, которую он носил под кирасой. — Это вроде Массилии, только там я поручил все легатам, а сам отправился громить Афрания и Петрея в Ближней Испании. А здесь я застрял, и каждый день этой задержки дает фору так называемым республиканцам, засевшим в провинции Африка.

— Туда ты и направлялся? — спросила Клеопатра.

— Да. Я надеялся найти там Помпея Магна и поговорить с ним о мире, который мог бы спасти драгоценные жизни множества римлян. Но из-за вашей отвратительной продажной системы евнухов и педерастов, отвечающих за детей и за город — не говоря уже о казне! — Магн мертв, а я торчу здесь!

— Прими ванну, — предложила она. — Ты сразу почувствуешь себя лучше.

— В Риме говорят, что царицы из Птолемеев купаются в ослином молоке. Откуда пошел этот миф? — спросил Цезарь, погружаясь в воду.

— Понятия не имею, — сказала она, стоя у него за спиной и разминая удивительно сильными пальцами его плечи. — Может быть, это придумал Лукулл. Он был здесь недолго, а потом уехал в Киренаику. Птолемей Латир подарил ему изумрудный монокль. Нет, не монокль. Большой изумруд с чьим-то профилем. То ли Лукулла, то ли своим, я не помню.

— Мне это безразлично. Лукулл по натуре был вздорным. Я презирал его, — пробурчал Цезарь.

Он обернулся, сгреб ее в охапку и поставил перед собой.

Почему-то в воде она не выглядела худосочной. Ее маленькие коричневые грудки словно бы пополнели, а соски стали крупными и очень темными, с отчетливым ореолом вокруг них.

— Ты беременна, — вдруг сказал Цезарь.

— Да, уже три месяца. Я понесла в первую же ночь.

Взгляд скользил по ее зарумянившемуся лицу, а ум лихорадочно работал, пытаясь найти место в его планах для этой удивительной новости. Ребенок! У него не было детей, и он уже не надеялся иметь их. Поразительно. Отпрыск Цезаря будет сидеть на египетском троне. Может быть, станет фараоном. Цезарь зачал царя или царицу. Ему было совершенно все равно, какого пола будет ребенок. Для римлянина дочери так же важны, как и сыновья, с их помощью можно заключить политический союз огромной важности.

— Ты доволен? — заволновалась она.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — вместо ответа спросил он, гладя ее по щеке мокрой рукой.

Оказывается, в этих красивых львиных глазах легко утонуть.

— Я чувствую себя замечательно.

Клеопатра повернула голову, чтобы поцеловать его руку.

— Тогда я доволен.

Он привлек ее к себе.

— Птах сказал, что у нас будет сын.

— Почему Птах? Разве не Аммон ваш верховный бог?

— Амон-Ра, — поправила она. — Аммон у греков.

— Что мне нравится в тебе, — вдруг сказал он, — это то, что ты не прочь поговорить даже во время интимной игры. Не стонешь, не пытаешься изображать страсть, как профессиональная шлюха.

— Ты хочешь сказать, что я — любительница? — спросила она, целуя его лицо.

— Не говори ерунды. — Он улыбнулся, получая удовольствие от ее поцелуев. — Беременность тебе к лицу, теперь ты больше походишь на женщину, чем на девочку.

Прошел январь. Александрийцы послали к Цезарю делегацию. Ганимеда среди прибывших не было. Делегацию возглавлял главный александрийский судья, человек, от которого Ганимед посчитал возможным избавиться, если Цезарю захочется взять пленников. Никто из них не знал, что Цезарь хворал: у него болел желудок, и болезнь с каждым днем обострялась.

Аудиенция проводилась в большом тронном зале, где Цезарь ранее не бывал. Роскошь невероятная, непостижимая. Вокруг бесценная мебель в египетском стиле. Стены покрыты золотом, инкрустированным самоцветами. Пол выстелен золотыми плитками. Так же отделаны потолочные балки, правда сам потолок очень прост, без сложных карнизов, без кессонов (видимо, среди местных строителей не было хороших штукатуров). Но кто в таком блеске заметит подобную мелочь? В глаза первым делом бросались невероятные статуи из золота, водруженные на постаменты. Пантеон египетских богов. Очень странные существа. У большинства человеческие тела, но головы принадлежат различным животным, среди них крокодил, шакал, львица, кошка, гиппопотам, сокол, ибис, бабуин с собачьей мордой.

Цезарь отметил, что новый евнух царицы, Аполлодор, одет как египтянин. Длинное плиссированное платье из полосатого красно-желтого льна, золотое ожерелье с изображением ястреба и головной убор немес — сделанный из золотой ткани платок, плотно прилегающий ко лбу и завязанный на затылке в узел, с двумя фалдами по бокам, спускающимися на плечи. Двор явно переставал быть македонским.

Беседу повел не Цезарь. Ее повела Клеопатра, одетая как фараон, — большое оскорбление для главного судьи и для его приспешников.

— Мы пришли договариваться не с Египтом, а с Цезарем! — резко сказал он, глядя на Цезаря, который сидел с посеревшим от недомогания лицом.

— Я правлю здесь, а не Цезарь, и Александрия — часть Египта! — громко, жестко и немелодично отрезала Клеопатра. — Главный управляющий, напомни невеже, кто я и кто он!

— Ты отреклась от своих македонских предков! — крикнул главный судья, когда Аполлодор заставил его преклонить колени перед царицей. — Где Серапис в этом зверинце? Ты не царица Александрии, ты — царица зверей!

Этот выпад позабавил Цезаря. Его курульное кресло стояло на месте трона маленького царя. Очередное потрясение для заносчивого македонца! Фараон вместо царицы и римлянин там, где должен быть царь.

— Доложи мне, зачем ты пришел, Гермократ, а потом можешь покинуть этот зверинец.

— Я пришел с просьбой. — Гермократ встал с колен. — Отдай нам царя.

— Зачем?

— Ясно, что здесь он лишний! — ядовито сказал Гермократ. — Мы устали от Арсинои и Ганимеда, — добавил он, явно не понимая, что дает Цезарю ценную информацию о настроениях среди высшего командования противника. — Этой войне нет конца. — В голосе главного судьи звучала неподдельная усталость. — Если царь будет с нами, мы сможем через него вести переговоры о мире, прежде чем город перестанет существовать. Корабли гибнут, торговля совсем развалилась…

— Ты можешь вести переговоры со мной, Гермократ.

— Я отказываюсь вести переговоры с царицей зверей, предательницей Македонии!

— Македония, — сказала Клеопатра тоже устало, — это страна, где никто из нас не бывал на протяжении многих поколений. Пора вам перестать называть себя македонцами. Вы — египтяне.

— Нет, никогда! — сквозь зубы сказал Гермократ. — Отдай нам царя Птолемея, который чтит свою родословную.

— Аполлодор, немедленно приведи к нам царя.

Малолетний царь, одетый как македонец, в шляпе и диадеме, явно порадовал Гермократа, и он снова упал на колени, чтобы облобызать монаршую руку.

— О, твое величество, твое величество, ты нам нужен! — простонал он.

После того как шок, вызванный разлукой с Теодатом, прошел, Птолемей оказался в обществе младшего брата Филадельфа и с ним нашел выход своей молодой энергии, что понравилось ему намного больше, чем ухаживания Теодата. Смерть Помпея Великого толкнула Теодата на преждевременное совращение мальчика, которое, с одной стороны, заинтриговало его, а с другой — вызывало отвращение. Хотя Птолемей провел с Теодатом — близким другом отца — всю свою жизнь, он всегда смотрел на воспитателя как на весьма неприятного старика. Некоторые вещи, которые Теодат проделывал с ним, были приятны, но не все, и к тому же мальчику не доставлял удовольствия сам их исполнитель — с обвисшим телом, черными гнилыми зубами и противным запахом изо рта. Юный Птолемей вступил в пору полового созревания, но его воображение по-прежнему занимали не любовные похождения, а колесницы, армии и сражения, где он представлял себя командующим. Так что, когда Цезарь устранил Теодата, маленький Филадельф стал товарищем Эвергета по играм в войну. И такая жизнь была по душе им обоим. Они бегали по дворцу и вокруг него, издавая воинственные вопли, вели разговоры с легионерами, которых Цезарь расставил охранять территорию, слушали их рассказы о грандиозных сражениях в Длинноволосой Галлии. Птолемей узнал о Цезаре много такого, о чем и не подозревал. И хотя мальчик редко видел Цезаря, он восхищался этим правителем мира, наблюдая, как этот гениальный стратег выставляет дураками его александрийских подданных.

И теперь с подозрением уставился на Гермократа:

— Я вам нужен? Зачем?

— Ты наш царь. Нам нужно, чтобы ты был с нами.

— С вами? Где?

— На нашей части Александрии.

— Ты хочешь сказать, что я должен покинуть дворец?

— Твое величество, у нас для тебя есть другой дворец. В конце концов, тут твое место занято Цезарем. Нам нужен ты, а не твоя сестра Арсиноя.

Маленький царь засмеялся:

— Ну, это меня не удивляет! Арсиноя — заносчивая сука.

— Именно, — согласился Гермократ и повернулся к Цезарю, а не к Клеопатре. — Цезарь, можно нам забрать нашего царя?

Цезарь отер пот с лица:

— Да, главный судья.

Птолемей громко заплакал:

— Нет, я не хочу уходить! Я хочу остаться с тобой, Цезарь! Пожалуйста, не отсылай меня!

— Ты — царь, Птолемей, и можешь быть полезным твоему народу. Ты должен идти с Гермократом, — слабым голосом сказал Цезарь.

— Нет-нет! Я хочу остаться с тобой!

— Аполлодор, выведи их обоих, — приказала Клеопатра, которой все это надоело.

Плачущего и протестующего царя увели.

— Что они затевают? — хмуро спросил Цезарь.

В своих новых апартаментах в нетронутом войной красивом доме на территории Серапейона Птолемей продолжал безутешно рыдать. Горе его еще больше усилилось, когда появился Теодат, которого Клеопатра снова прислала к мальчику. К разочарованию воспитателя, его ухаживания были энергично и со злостью отвергнуты. Но не только против Теодата восстал Птолемей. Он жаждал отомстить Цезарю за его предательство.

Выплакавшись и уснув, он проснулся утром с ожесточившимся сердцем.

— Пришли ко мне Арсиною и Ганимеда! — крикнул он толкователю повелений фараона.

Арсиноя, увидев его, радостно завизжала:

— О, Птолемей, ты пришел, чтобы жениться на мне?

— Отошли эту лживую суку к Цезарю и моей сестре, — резко приказал он, потом уставился на усталого и изможденного Ганимеда. — А этого немедленно убей! Я сам буду командовать армией.

— И никаких разговоров о мире? — спросил толкователь.

В животе у него что-то словно бы оборвалось.

— Никаких разговоров о мире. Я хочу получить голову Цезаря на золотом блюде.

Итак, война сделалась еще более ожесточенной. Тяжелое бремя для Цезаря, которого мучили тошнота и озноб. Приступы боли усилились, и он уже не мог лично командовать войсками.

В начале февраля к нему прибыл еще один боевой флот, а с ним провиант и тридцать седьмой легион, состоящий из демобилизованных в Греции бывших республиканских солдат, которым надоела гражданская жизнь.

— Выведите в море все корабли, — сказал Цезарь Руфрию и Тиберию Клавдию Нерону. Он был завернут в одеяла, его била дрожь. — Нерон, ты, как старший римлянин, назначаешься командиром, однако лишь номинально. Я хочу, чтобы ты понял, что командовать флотом будет наш родосский друг Эвфранор. И ты исполнишь любой его приказ.

— Не подобает иноземцу принимать за римлян решения, — холодно сказал Нерон, выпячивая подбородок.

— Мне наплевать, что подобает, а что нет! — с усилием проговорил Цезарь, стуча зубами. Лицо у него было белое, исхудавшее. — Мне важен лишь результат, а ты, Нерон, даже голову Октябрьского коня упустил, не сумев правильно расставить команду! Так что внимательно слушай и запоминай. Пусть Эвфранор делает что хочет, а ты станешь ему помогать абсолютно во всем. Иначе будешь изгнан, причем с позором.

— Позволь и мне отправиться с кораблями, — попросил, чуя недоброе, Руфрий.

— Не могу. Ты должен остаться на Царской улице. Эвфранор нас не подведет.

И Эвфранор действительно не подвел, но очень дорого заплатил за победу. Дороже, чем рассчитывал Цезарь. Поначалу все шло хорошо. Напористый родосский флотоводец уже уничтожил один александрийский корабль и нацелился на второй. Но тут неприятельские суда окружили его. Он флажками дал знать Нерону, что ему нужна помощь. Нерон проигнорировал этот сигнал. И боевой, хорошо оснащенный корабль был потоплен вместе со всем экипажем и Эвфранором. В остальном оба римских флота не пострадали и благополучно вернулись в Большую гавань. Нерон был уверен, что Цезарь никогда не узнает о его предательстве. Но одна маленькая птичка с корабля Нерона прощебетала в ухо Цезарю.

— Собери свои вещи и убирайся! — прорычал Цезарь. — Я больше не хочу тебя видеть, ты, самовлюбленный, лживый, безответственный идиот!

Нерон стоял пораженный.

— Но я победил! — крикнул он.

— Ты проиграл. Это Эвфранор победил. А теперь прочь с моих глаз.

В конце ноября Цезарь написал Ватии Исаврийскому в Рим, что задержится в Александрии. Планы же на предстоящий год таковы. Он остается диктатором, а курульные выборы должны быть отложены до его возвращения, как бы долго этого ни пришлось дожидаться. Тем временем пусть его по-прежнему замещает Марк Антоний. Риму же придется как-нибудь прожить без старших магистратов, довольствуясь лишь плебейскими трибунами.

После этого он больше в Рим не писал, считая, что его вошедшая в поговорку удача оградит город от неприятностей, пока он не появится и лично со всем не разберется. Антоний, несмотря на буйную юность, оказался способным малым. Он справится. Он получил стабильное, как в политическом, так и в экономическом плане, государство. Но почему, почему только Цезарю по плечу приводить все в порядок? Разве другие не могут отдалиться от круга насущных проблем на достаточное расстояние, чтобы обозреть его целиком, чтобы видеть не только личные перспективы и блюсти не только свои интересы? Взять, например, Египет. Ему совершенно необходима крепкая царская власть и заботливое, просвещенное правительство, над которым не властна толпа. Поэтому Цезарь и останется здесь — возможно, надолго. Он просто обязан разъяснить царице Египта, как нужно править страной и как сделать так, чтобы эта земля никогда больше не становилась убежищем для римлян-ренегатов, а также втолковать александрийцам, что калейдоскоп Птолемеев ничего для них не меняет, что им надо жить, ориентируясь только на Нил, на цикличность разливов этой могучей реки, приносящей то хорошие, то плохие времена.

Болезнь иссушила Цезаря, отказываясь оставить его. Она была очень серьезной. В результате он совсем исхудал. Это он-то, в ком никогда не было ни грамма лишнего веса! В середине февраля, несмотря на его протесты, Клеопатра привезла из Мемфиса жреца-врачевателя Хапд-эфане. В конце концов, надо лечиться.

— Твой желудок сильно воспалился, — сказал врачеватель на ужасном греческом. — Единственное лекарство — жидкая каша из ячменного крахмала, смешанная с отваром целебных трав. Ты должен питаться этим хотя бы месяц, а там поглядим.

— Я буду есть все, кроме печени и яиц в молоке, — тут же согласился Цезарь, вспомнив прописанную Луцием Тукцием диету, которая чуть не свела его в могилу, когда он болел малярией и прятался от Суллы.

Питаясь одной лишь жидкой кашей, Цезарь быстро пошел на поправку и стал набирать вес.

В первый день марта, получив письмо от Митридата Пергамского, он ощутил такое волнение, что даже почувствовал приступ слабости. Однако теперь болезнь не затуманивала его разума, и он мог думать с прежней ясностью.

Ну вот, Цезарь, я и дошел до Гиеросалимы, называемой также Иерусалимом. Набрал тысячу конников у Дейотара в Галатии и получил из Тарса, от Марка Брута, весьма неплохой легион. С Северной Сирии взять было нечего, но, кажется, еврейский царь без царства Гиркан испытывает к царице Клеопатре приязнь. Он выставил три тысячи великолепных солдат-евреев и отправил меня дальше на юг в компании своего друга Антипатра и его сына Ирода. Через два рыночных интервала мы надеемся дойти до Пелузия, где, по уверениям Антипатра, соединимся с армией царицы Клеопатры, стоящей лагерем возле горы Касий. В армии этой одни евреи и идумеи.

Тебе лучше, чем мне, известно, где нас может подстеречь враг. Я узнал от Ирода, очень деятельного и умного молодого человека, что Ахилла увел свою армию из Пелузия несколько месяцев назад, чтобы воевать против тебя в Александрии. Но Антипатр, Ирод и я все равно опасаемся болот и проток Дельты Нила. Кампания может развернуться и там, и мы не хотим в нее ввязываться самостоятельно, без каких-либо директив от тебя. Поэтому мы в Пелузии остановимся и будем ждать твоих указаний.

На понтийском фронте дела обстоят неважно. Гней Домиций Кальвин с войском, которое ему удалось набрать, встретил Фарнака у Никополя в Малой Армении и был разгромлен. Ему не оставалось ничего другого, как отступить на запад, к Вифинии. Если бы Фарнак последовал за ним, Кальвину пришел бы конец. Но Фарнак предпочел остаться в Понте и в Малой Армении, где учинил настоящий погром. Его жестокость не знает границ. Поговаривают, что он планирует захватить и Вифинию. Если это так, то он небрежно готовится к этому предприятию. Впрочем, Фарнак всегда был таким. Еще с детских лет, как я помню.

В Антиохии нас нагнал новый слух: будто бы сын Фарнака Асандр, оставленный править в Киммерии, провозгласил себя царем, объявив, что отец его теперь не монарх, а изгнанник. Посему может случиться, что тебе с твоим Кальвином выпадет передышка, если Фарнак вернется в Киммерию, чтобы свергнуть неблагодарного сынка.

С нетерпением жду ответа и всегда к твоим услугам.

Наконец-то избавление!

Цезарь сжег письмо, потом велел Требонию написать новое, будто бы от Митридата Пергамского. Его содержание должно было заставить александрийцев покинуть город для непродолжительной военной акции в Дельте Нила. Но сначала письму следовало сторонним путем попасть во дворец, к Арсиное, причем таким образом, чтобы той стало ясно, что Цезарь его еще не читал и ничего не знает о приближающемся подкреплении. Фальшивое письмо запечатали монетой c изображением Митридата Пергамского, позволив агентам хитрой царевны перехватить его на пути к командующему. Не прошло и часа, как Арсиноя вместе с письмом покинула дворец. А через два дня царь Птолемей, его армия и все македонцы Александрии тайно погрузились на корабли и взяли курс на восток, к Дельте. Город, лишившись своих предводителей, больше не мог сражаться.

Цезарь еще не совсем поправился, хотя и отказывался это признать. Видя, как он надевает доспехи, Клеопатра заволновалась.

— Разве ты не можешь послать Руфрия вместо себя? — спросила она.

— Наверное, мог бы, но, чтобы навсегда сломить Александрию и привести ее в чувство, я обязан лично быть там.

Усилия, потраченные на возню с облачением, бросили его в пот.

— Тогда возьми с собой Хапд-эфане, — взмолилась Клеопатра.

Доспехи были надеты. Цезарь сумел справиться с этим без посторонней помощи, у него даже лицо чуть порозовело. Взгляд, брошенный на Клеопатру, снова стал взглядом Цезаря, от которого ничто не могло ускользнуть.

— Ты напрасно беспокоишься.

Он поцеловал ее. Его дыхание было несвежим, кислым.

Две когорты солдат, оправлявшихся от ранений, остались охранять Царский квартал. Цезарь, прихватив с собой три тысячи двести бойцов из шестого, тридцать седьмого и двадцать седьмого легионов, а также всю кавалерию, покинул Александрию и направился к Дельте, избрав маршрут, который Клеопатра сочла слишком кружным. Вместо того чтобы привольно шагать по берегу судоходного канала, он взял южнее и пошел вдоль озера Мареотида, оставляя его по левую руку от себя. К тому времени как он повернул к Канопскому рукаву Нила, озеро уже скрылось из глаз.

Срочный его курьер, намного опережая армию царя Птолемея, галопом понесся в Пелузий, чтобы сообщить Митридату Пергамскому, что тот должен стать одним лезвием «ножниц» Цезаря, поднявшись от Пелузия по восточному рукаву Нила вверх, но не входя в саму Дельту. Зажать Птолемея надо на твердой земле.

Дельта Нила, и впрямь имевшая форму греческой буквы «дельта», была по площади больше дельты любой другой известной реки: сто пятьдесят миль по берегу Нашего моря от Пелузийского до Канопского рукава и свыше ста миль от побережья до раздвоения самого Нила. Река снова и снова разветвлялась на множество водных потоков, больших и малых, образующих семь основных рукавов, впадающих в Наше море и соединенных друг с другом бесчисленными протоками. Поначалу все водные пути Дельты были естественными, но, после того как Птолемеи со своим греческим образованием стали править Египтом, они связали рукава Нила тысячами каналов, чтобы каждый кусок земли не был удален от воды более чем на милю. Почему Дельте уделялось такое внимание, когда тысячемильного русла Нила от Элефантины до Мемфиса вполне хватало, чтобы кормить Египет и Александрию? Ответ прост: в Дельте рос библос, или папирус, из которого делали замечательную бумагу. Птолемеи держали мировую монополию на бумагу, и вся прибыль от ее продажи принадлежала фараону. Бумага была храмом человеческой мысли, и люди не могли обходиться без нее.

Было начало зимы, а по римскому календарю шел март, и, хотя летний подъем воды миновал, у Цезаря не было желания вводить свою армию в лабиринт проток, в системе которых он не разбирался так же хорошо, как советники и проводники Птолемея.

Постоянные беседы с Симеоном, Авраамом и Иешуа за месяцы войны в Александрии дали Цезарю возможность узнать о египетских евреях намного больше, чем знала о них Клеопатра. До его появления она, по-видимому, не считала евреев достойными ее внимания, в то время как Цезарь был очень высокого мнения об интеллекте этих людей, равно как и об их учености и независимости. Он уже размышлял, каким способом превратить евреев в ценных союзников Клеопатры. Невзирая на особенности воспитания и исключительность положения, Клеопатра обладала потенциалом, необходимым для успешного правителя, и вполне могла стать таковым, если Цезарю удастся вбить в ее голову основные принципы. Он был рад, когда она с легкостью согласилась дать евреям и метикам александрийское гражданство. Неплохо для начала.

В юго-восточной части Дельты лежала Земля Ониаса, автономный анклав евреев, потомков последователей верховного жреца Ониаса, высланных некогда из Иудеи за отказ пасть ниц перед царем Сирии. Ониас заявил, что евреи поклоняются только богу. Царь Птолемей Шестой Филометор отвел изгнанникам обширную территорию, потребовав за это поставлять солдат для египетской армии и платить ежегодную дань. Весть о щедрости Клеопатры дошла и до этой области, чье население безоговорочно встало на ее сторону в гражданской войне, и это позволило Митридату Пергамскому беспрепятственно войти в Пелузий, где обитало много евреев. Пелузий поддерживал тесную связь с Землей Ониаса, что было очень важно для всех египетских евреев, поскольку на ней располагался Большой храм — уменьшенная копия храма царя Соломона, вплоть до башни высотой в восемьдесят футов и искусственно сотворенных ущелий, подобия долин Кедрон и Геенна.

Малолетний царь на баржах повез свою армию вверх по Фатническому рукаву Нила, бравшему начало из Пелузийского немного выше городов Леонтополис и Гелиополис. Возле Гелиополиса царь Птолемей нашел Митридата Пергамского, засевшего в крепком лагере римского типа, и безрассудно пошел в атаку. Твердо веря в себя, Митридат быстро вывел ему навстречу своих людей и так успешно сражался, что многих солдат Птолемея убили, а остальные в панике разбежались. Однако кто-то в разгромленной армии обладал здравым умом, ибо, как только всеобщее безумие утихло, она опять собралась воедино и отошла на естественно укрепленные позиции, защищенные горным хребтом, Пелузийским рукавом Нила и широким каналом с очень высокими и отвесными берегами.

Цезарь прибыл туда вскоре после поражения Птолемея. Марш был быстрым, и его одолевала одышка, более серьезная, чем он соглашался признать даже перед Руфрием. Он остановил своих людей и стал внимательно изучать позиции Птолемея. Главным препятствием для него был канал, а для Митридата — хребет.

— Мы нашли броды, — доложил ему Арминий из германского племени убиев. — А в других местах этот канал мы можем легко переплыть, и наши лошади тоже.

Пехотинцев послали валить все высокие деревья поблизости, чтобы построить мост, что легионеры и сделали с превеликим энтузиазмом, несмотря на дневной переход. После полугода войны их ненависть к Александрии и александрийцам накалилась невероятно. Все как один надеялись, что здесь произойдет решающее сражение, после чего они смогут навсегда покинуть эту страну.

Птолемей послал пехоту и легкую кавалерию преградить путь Цезарю, но римские легионеры и германские всадники с такой яростью ринулись через канал, что обрушились на противника, как самые настоящие галлы-белги. Люди Птолемея дрогнули и побежали, но были перебиты. Лишь немногим удалось укрыться в маленькой царской крепости — в нескольких милях от места бойни.

Сначала Цезарь хотел сразу атаковать крепость, но передумал, рассмотрев ее. Поблизости были руины старого храма — неиссякаемый источник камня, чтобы еще надежнее укрепить и без того выгодную позицию. Лучше разбить на ночь временный лагерь и дать парням как следует отдохнуть. Они прошли более двадцати миль, а потом с ходу форсировали канал. Они заслужили хороший обед и сон перед новой дракой. Цезарь и сам выдохся, о чем никому не сказал. Голова у него кружилась, а крепость Птолемея вздымалась и опускалась перед глазами, как обломки разбитого судна на волнах во время шторма.

Утром он съел маленький кусочек хлеба с медом, миску ячменной каши и почувствовал себя намного лучше.

Люди Птолемея — проще называть их так, ибо не все они были александрийцами, — укрепили ближнее селение и соединили его с горой каменными бастионами. Цезарь направил главный удар на селение, намереваясь сначала взять его, а после взять и крепость. Но между Пелузийским рукавом Нила и фортификациями Птолемея лежало пространство, которое невозможно было преодолеть. Оно полностью прошивалось залпами стрел и копий. У Митридата Пергамского, идущего с дальней стороны хребта, были свои проблемы, и помочь он не мог. Хотя селение пало, Цезарь не решался бросить своих людей под смертельный град стрел, чтобы штурмом взять высоту и одним махом со всем покончить.

Оглядывая с коня склон холма, он вдруг заметил, что неприятель несколько переоценил то малое преимущество, какое давала ему обстановка. Люди Птолемея оставили цитадель, чтобы их стрелы долетали до римлян. Цезарь позвал Децима Карфулена, седовласого ветерана, примипила шестого легиона.

— Возьми пять когорт, Карфулен, обойди нижний ряд их обороны и захвати высоту, которую покинули эти идиоты, — жестко сказал он.

В душе он был рад, что отдых и скромная пища восстановили его обычную способность быстро оценивать ситуацию. Решение было принято автоматически, с легкостью, хотя чувствовал он себя отвратительно. О, вот он, возраст! Неужели это начало конца? Тогда пусть он будет для Цезаря скорым. Только не жалкое медленное угасание с превращением в дряхлого старика!

Взятие высоты вызвало панику в рядах войска Птолемея. Всего за какой-то час Карфулен занял цитадель, и армия маленького царя была разгромлена. Тысячи солдат погибли, но некоторые, плотным кольцом окружившие Птолемея, сумели добраться до Пелузийского рукава и погрузиться на баржи.

Конечно, было необходимо с надлежащей церемонией принять Малахая, верховного жреца Земли Ониаса, представить его сияющему Митридату Пергамскому, сидеть с ними обоими и пить сладкое еврейское вино. Но когда на вход в палатку упала чья-то тень, Цезарь извинился и встал. Он вдруг ощутил приступ усталости и все же нашел в себе силы выйти.

— Новости о Птолемее, Руфрий?

— Да, Цезарь. Он сел на одну из барж, но повсюду царил такой хаос, что его люди не успели оттолкнуться от берега и в посудину мигом набился народ. Немного проплыв, она опрокинулась. Среди утонувших был и царь.

— Тело достали?

— Да. — Руфрий вдруг усмехнулся, его покрытое шрамами простое лицо засияло, как у мальчишки. — Но царевна Арсиноя жива. Она была в цитадели и, не поверишь, вызвала Карфулена на поединок! Размахивала мечом и кричала как мармолика.

— Замечательная новость! — весело воскликнул Цезарь.

— Какие будут приказы? — спросил Руфрий.

— Покончив с формальностями, — Цезарь кивнул в сторону палатки, — я отправлюсь в Александрию. С собой возьму Арсиною и тело царя. Ты и наш друг Митридат все здесь подчистите, а потом с армией последуете за мной.

— Казнить ее! — раздался с трона голос фараона, когда Цезарь ввел в зал Арсиною, растрепанную, но в доспехах.

Аполлодор поклонился:

— Будет немедленно исполнено, дочь Амона-Ра.

— Хм… боюсь, что нет, — сказал Цезарь извиняющимся тоном.

Маленькая фигурка на возвышении напряглась.

— Что значит «нет»? — строго спросила Клеопатра.

— Арсиноя — моя пленница, фараон, а не твоя. Поэтому, как принято у римлян, ее отошлют в Рим для участия в моем триумфе.

— Пока сестра жива, моя жизнь в опасности! Я говорю, что она умрет, и сегодня же!

— А я говорю — нет.

— Ты — гость на этих берегах, Цезарь! Трон Египта тебе не подвластен!

— Ерунда! — раздраженно возразил Цезарь. — Я посадил тебя на этот трон, и мне подвластен любой, кто устроится на этом достаточно дорогом предмете мебели, не важно, на этих ли я берегах или где-то еще. Займись своими делами, фараон: похорони брата в Семе, начни восстанавливать город, съезди в Мемфис или Кирену, окружи заботами свое чрево, в котором зреет дитя. Кстати, выйди замуж за оставшегося в живых брата. Ты ведь не можешь править одна. Это не в обычае ни Египта, ни Александрии.

Он вышел. Клеопатра скинула сандалии на огромной подошве и побежала за ним, растеряв все величие, забыв о своем звании и оставив пораженных подданных. Арсиноя дико захохотала. Аполлодор печально посмотрел на Хармиону и Ираду.

— Хорошо, что сегодня я не позвал сюда толкователя, писца, казначея, главного судью и начальника ночной стражи, — сказал он. — Но я думаю, мы должны позволить фараону и Цезарю самим уладить свои разногласия. И перестань смеяться, царевна. Твоя сторона проиграла войну — ты никогда не будешь править в Александрии. Самая темная, самая душная камера в подземных узилищах Семы, хлеб и вода — вот твой удел, пока Цезарь не посадит тебя на римский корабль. Не в традициях римлян казнить большую часть идущих за триумфатором пленников. Без сомнения, Цезарь освободит тебя после триумфа. Но предупреждаю, твое высочество, не вздумай вернуться в Египет. Иначе умрешь. Твоя сестра найдет чем встретить тебя.

— Как ты смеешь! — громко крикнула Клеопатра. — Как ты смеешь унижать меня, фараона, перед моими подданными?

— Тогда веди себя как фараон и не будь такой своевольной, моя дорогая, — сказал Цезарь. Стараясь успокоиться, он постукивал себя по колену. — Прежде чем предать кого-нибудь казни, сначала спроси, хочу ли этого я. Нравится тебе это или нет, римское присутствие в Египте длится уже сорок лет. Я уеду, но Рим никуда не денется. Я намерен оставить в Александрии гарнизон римских солдат. Если ты хочешь продолжать править Египтом и Александрией, будь благоразумной, действуй обдуманно, с оглядкой на все обстоятельства. Начиная с меня. То, что я твой любовник и отец твоего будущего ребенка, теряет значение, как только твои интересы идут вразрез с интересами Рима.

— Говори «Рим», подразумевай «Цезарь», — с горечью пробормотала она.

— Естественно. Иди сюда, сядь и обними меня. Ребенку вредны подобные вспышки. Он не возражает, когда мы занимаемся любовью, но, я уверен, очень расстраивается, когда мы ссоримся.

— Ты тоже думаешь, что это мальчик, — сказала она, не желая садиться к нему на колени, но все же смягчаясь.

— Каэм и Таха убедили меня.

Не успел он произнести эти слова, как его тело резко дернулось. Цезарь в изумлении оглядел себя, потом упал с кресла, спина его выгнулась, руки и ноги вытянулись.

Клеопатра вскрикнула, стала звать на помощь. Не думая о своем парадном убранстве, она наклонилась к нему. Двойная корона слетела с головы и покатилась по полу. Лицо Цезаря стало сине-багровым, его конечности бились в конвульсиях. Продолжая кричать, пораженная Клеопатра старалась их удержать.

Вдруг все прекратилось так же неожиданно, как и началось.

Думая, что любовники известным способом избавляются от плохого настроения, Хармиона и Ирада не смели войти, пока странная нота в криках хозяйки не убедила их, что случилось нечто серьезное. Когда крики девушек добавились к крикам царицы, в покои вбежали Аполлодор, Хапд-эфане и еще три жреца. Цезарь лежал на полу с посеревшим лицом. Он дышал медленно, с трудом.

— Что с ним? — спросила Клеопатра, когда Хапд-эфане опустился рядом с ней на колени.

Он стал принюхиваться к дыханию Цезаря, слушать биение сердца.

— У него были конвульсии, фараон?

— Да, да!

— Очень сладкого вина! — крикнул жрец-врач. — Очень сладкого вина и гибкую тростинку, полую по всей длине. Побыстрей!

Пока жрецы выполняли приказ, Хармиона и Ирада подняли с пола плачущую, испуганную Клеопатру и убедили ее снять драгоценности и облачение. Аполлодор кричал, что чьи-то головы полетят, если сию же минуту не принесут то, что надо, а Цезарь, будучи в коме, ничего не знал об ужасе, обуявшем всех. Что будет, если правитель мира умрет здесь и сейчас?

Из пристройки для мумифицирования примчался жрец с тростником. Через такие трубки там обычно вводили окись натрия в череп. Хапд-эфане убедился, что тростинкой не пользовались, продул ее, чтобы проверить, затем открыл рот недвижно лежащего Цезаря, вставил в него конец гибкого стебля, постучал по шее и стал осторожно проталкивать свой инструмент, пока тот весь не вошел в горло. Он начал тонкой струйкой вливать в трубку вино, прерываясь, чтобы выпустить воздух. Вина он влил совсем немного, но процесс, казалось, длился века. Наконец Хапд-эфане отстранился и стал ждать. Когда Цезарь шевельнулся, жрец вынул тростинку и обхватил пациента руками.

— Вот, — сказал он, когда тот открыл затуманенные глаза, — выпей это.

Через несколько секунд Цезарь пришел в себя и даже сумел самостоятельно встать. Сделав шаг-другой, он с удивлением оглядел окружающих, чем-то явно потрясенных. Клеопатра сидела на полу, уставившись на него так, словно он воскрес из мертвых. Краска на лице смазана, лицо мокрое от слез. Хармиона и Ирада ревели в голос. Аполлодор притулился в кресле, уткнув голову в колени. За ним теснились возбужденно перешептывающиеся жрецы. «Почему они все тут? Уж не я ли тому причина?»

— Что произошло? — спросил он, садясь рядом с Клеопатрой и сознавая, что чувствует себя как-то странно.

— У тебя был эпилептический припадок, — прямо сказал Хапд-эфане, — но эпилепсии у тебя нет. Тот факт, что сладкое вино так быстро подействовало, говорит мне об изменениях в твоем теле, произошедших с тех пор, как месяц назад тебя бил озноб. Когда ты ел в последний раз?

— Несколько часов назад. — Он обнял Клеопатру за плечи, посмотрел на худощавого темнокожего египтянина и ослепительно улыбнулся ему, но тут же принял покаянный вид. — Дело в том, что я иногда забываю о пище. Слишком много забот.

— В будущем обязательно держи возле себя человека, который напоминал бы тебе о еде, — строго сказал Хапд-эфане. — Регулярное питание поможет избежать таких приступов, но если забудешь поесть, выпей хотя бы сладкого вина.

— Нет, — поморщился Цезарь, — только не вина.

— Тогда воды с медом или фруктового сока. Чего-нибудь сладкого. Вели слуге всегда иметь это питье под рукой, даже в разгар сражения. И обрати внимание на первые симптомы: тошноту, головокружение, ухудшение зрения, слабость, головную боль, даже просто усталость. Если почувствуешь что-то подобное, Цезарь, немедленно выпей чего-нибудь сладкого.

— Я был без сознания. Как ты заставил меня пить, Хапд-эфане?

Хапд-эфане протянул тростинку. Цезарь взял ее, повертел в пальцах.

— Через это? Откуда ты знал, что не попадешь в дыхательное горло? Ведь дыхательное горло и пищевод совсем рядом и пищевод обычно закрыт, чтобы можно было дышать.

— Точно я не знал, — просто объяснил Хапд-эфане. — Я молился Сехмет, чтобы обморок не был слишком глубоким, и стучал по гортани, чтобы заставить тебя глотать. Это сработало.

— Ты столько знаешь, но не знаешь, что у меня за болезнь?

— В большинстве случаев, Цезарь, это скрыто от нас. Все методы лечения основаны на наблюдении. К счастью, я много узнал о тебе, когда лечил твой озноб, — лукаво добавил врач. — Например, что ты считаешь необходимость питаться пустой тратой времени.

Клеопатра приходила в себя. Слезы перешли в икоту.

— Откуда ты так много знаешь о человеческом теле? — спросила она.

— Я солдат, — сказал Цезарь. — Походи по полям сражений, чтобы спасти раненых и сосчитать убитых, и будешь все знать. Как и этот замечательный врач, я учусь, наблюдая.

Аполлодор вскочил с кресла, отер со лба пот.

— Я прикажу подать обед, — прохрипел он. — О, слава всем богам мира, Цезарь, что ты жив, что с тобой ничего не стряслось!

В ту ночь, лежа без сна на огромной, набитой гусиным пухом перине, чувствуя тепло тела Клеопатры, прижавшейся к нему в прохладе александрийской зимы, Цезарь думал о событиях прошедшего дня, месяца, года.

С того момента, как он ступил на египетскую землю, все резко переменилось. Голова Магна… мерзкая дворцовая клика… коррупция и вырождение в размерах, присущих одному лишь Востоку… совсем ненужная кампания на улицах красивого города… упорное желание горожан разрушить то, что строилось три столетия… и его участие во всем этом… Деловое предложение от царицы, решившей спасти свой народ единственным способом, который она знала, — зачав сына от бога. Веря, что Цезарь и есть этот бог. Только странный. Нездешний.

Сегодня Цезарь почувствовал страх. Сегодня Цезарь, которому нипочем все недуги, столкнулся с неизбежной реакцией организма на пятьдесят два года жизни. Не просто жизни, а безоглядно расточительной жизни. Он использовал ее в своих целях, он ею злоупотреблял. И заставлял себя идти дальше, когда другие остановились бы отдохнуть. Нет, только не Цезарь! Отдых — это не для Цезаря. Ни в прошлом, ни в будущем. Но теперь Цезарь, который никогда не болел, вынужден был признать, что уже несколько месяцев как болен. Все-таки малярия, некогда трепавшая его, леденившая и выворачивавшая наизнанку, оставила след. В какой-то части его организма, сказал жрец-врач, произошли изменения. Цезарь теперь должен будет помнить, что надо принимать пищу, иначе — припадок, иначе скажут, что Цезарь слабеет, что его уже нельзя назвать непобедимым. Значит, Цезарь должен сохранить свой секрет, чтобы сенат и народ никогда не узнали о его недуге. Ибо кто еще вытащит Рим из трясины, если Цезарь лишится силы?

Клеопатра вздохнула, что-то пробормотала, икнула… Так много слез, и все о Цезаре! «Это трогательное маленькое существо, видимо, меня любит. Надо же! Она любит меня! Для нее я стал мужем, отцом, дядей, братом. Ведь у Птолемеев все так переплетено! Я этого не понимал. Думал, что понимаю. Но нет. Понимание только приходит. Фортуна взвалила заботы и беды миллионов людей на ее хрупкие плечи, она не оставила ей выбора, как и я когда-то не оставил выбора Юлии. Она — избранная богами царица, и ее власть освящена традициями более древними и более чтимыми, чем любые другие. Она — богатейшая женщина в мире, имеющая абсолютную власть над человеческими жизнями. И в то же время она — крошка, ребенок. Римлянину не понять, что с ней сотворили два с лишним десятка лет дворцовой жизни. Убийства, инцест тут в порядке вещей. Катон с Цицероном твердят, что Цезарь жаждет стать царем Рима, но они не имеют понятия, что значит быть настоящим царем. Настоящее царствование так же далеко от меня, как далека от меня эта крошка, лежащая рядом. С моим — вот странность! — ребенком во чреве. О, — подумал он вдруг, — я должен встать! Нужно выпить немного сиропа, который принес мне Аполлодор, — сок арбуза и винограда, выращенных в льняных теплицах».

Голова его снова легла на подушку, он повернулся и стал смотреть на Клеопатру. Середина ночи, а не так уж и темно. Большие внешние панели раздвинуты, свет полной луны льется в спальню, превращая ее кожу не в серебро, как у римлянок, а в светлую бронзу. Приятная кожа. Он протянул руку, погладил, еле касаясь, провел рукой по ее животу.

«Шесть месяцев. Живот еще не очень растянут и не блестит, как у Цинниллы перед рождением Юлии, а после нее — Гая, пришедшего в мир мертвым, потому что у нее повысилось внутриутробное давление. Мы сожгли ее вместе с ребенком, а потом сожгли мою мать, мою тетку Юлию и меня заодно. Не Цезаря. Только меня.

У нее выросли изумительные маленькие грудки, круглые и твердые, как небольшие шары, а соски приобрели темно-сливовый цвет, сравнимый лишь с цветом кожи эфиопов, что держат над ней опахала. Наверное, в ней есть и эта кровь. И ее, может быть, даже больше, чем той, что от Митридатов и Птолемеев. Великолепная на ощупь живая ткань, плоть, назначение которой гораздо выше, чем просто доставлять удовольствие. Я — часть ее, она носит моего сына. О, мы слишком рано становимся родителями! Только теперь наступило время наслаждаться детьми и обожать их матерей. Требуется много лет и много сердечных мук, чтобы понять это чудо жизни».

Ее распущенные волосы раскинулись прядями по подушке. Не густые и черные, как у Сервилии, и не та огненная река, в которую он мог завернуться, как у Рианнон. Это волосы Клеопатры, и тело ее же. И эта Клеопатра любит его не так, как другие. Она возвращает ему юность.

Глаза львицы были открыты, она смотрела ему в лицо. Прежде он тут же отстранился бы, закрыл бы ей доступ в себя. «Никогда не вооружай женщину мечом лишних знаний, ибо она кастрирует им тебя. Но тут много евнухов, зачем ей еще? Понимает ли она, что я стал ей мужем, отцом, дядей, братом? Я имею равную с ней власть, но я — мужчина. Я одержал над ней победу. Теперь я должен показать, что не собираюсь подчинять ее себе. Ни одна из моих женщин не была мне служанкой».

— Я люблю тебя, — сказал он, раскрывая объятия. — Как мою жену, мою дочь, мою мать, мою тетку.

Она не знала, что он отождествляет ее с реальными женщинами, но вся засияла от любви, облегчения, радости.

Цезарь принял ее в свою жизнь.

Цезарь сказал, что любит ее.

На следующий день он посадил ее на осла, и они отправились посмотреть, что сделали с Александрией шесть месяцев войны. Целые улицы лежали в руинах, ни одного неразрушенного дома. Временно возведенные баррикады и стены ощетинились брошенной артиллерией. Повсюду копошились женщины и детишки, выискивая что-нибудь съедобное или полезное для себя. Бездомные, грязные, в лохмотьях, лишенные надежды. От порта почти ничего не осталось. Когда Цезарь поджег корабли александрийцев, огонь распространился и уничтожил все склады, то, что осталось от большого торгового центра, доки, причалы.

— О, и книгохранилища больше нет! — ломая руки, воскликнула Клеопатра. — Каталога нет, и мы никогда не узнаем, что сгорело!

Цезарь с иронией посмотрел на нее, но ничем не выдал своего удивления. Надо же! Ее совершенно не тронул вид голодных детей, и в то же время она готова заплакать из-за потери каких-то книг.

— Но библиотека в Мусейоне, — сказал он, — а Мусейон не пострадал.

— Да, но наши библиотекари такие медлительные. Книги прибывали быстрее, чем они успевали их заносить в каталог, поэтому в последние сто лет их складывали в специальном хранилище. А теперь оно уничтожено!

— Сколько книг в Мусейоне? — спросил он.

— Почти миллион.

— Тогда беспокоиться нечего. Утешься, моя дорогая! Количество книг, когда-либо написанных в мире, никак не превышает миллиона, а значит, сколько бы книг ни хранилось в сгоревшем хранилище, все они были либо копиями, либо новинками. Да и в Мусейоне наверняка много копий. А недавние работы нетрудно достать. Библиотека Митридата Пергамского насчитывает около четверти миллиона книг, большинство из них, я полагаю, новинки. Запроси у него копии книг, которых нет в Александрии. Можешь также обратиться к Сосию или Аттику в Риме. Своих книг у них нет, но они возьмут их у Варрона, Луция Пизона, у меня, у других обладателей больших личных библиотек. Кстати, это напомнило мне, что в Риме нет публичной библиотеки, и я должен это исправить.

Двинулись дальше. Аркада агоры пострадала меньше остальных общественных строений. Правда, несколько ее колонн были разобраны на секции, чтобы заблокировать арочные проходы под Гептастадием, но стены уцелели, как и бо́льшая часть крыши. А вот от гимнасия осталась лишь часть фундамента, здание же суда исчезло совсем. Насыпной холм, воздвигнутый в честь Пана, лишился растительности и водопадов. Его ручьи иссякли, в сухих руслах блестела одна только соль. На всяком клочке ровной земли стояла римская артиллерия. Не осталось ни одного целого храма, но Цезарь был рад, что сохранились скульптуры и барельефы, хотя все они были в грязи.

Серапейон в Ракотисе пострадал мало благодаря своей удаленности от Царской улицы. Однако в главном храме недоставало трех массивных балок и крыша прогнулась.

— А сам Серапис великолепен, — сказал Цезарь, с трудом обходя горы мусора и обломков.

Серапис сидел на золотом троне, усыпанном самоцветами. Похожий на Зевса, с окладистой бородой, с длинными волосами и с трехглавым псом Цербером, жавшимся к его ногам. Голова слегка склонилась под тяжестью огромной короны в форме корзины.

— Очень хорошая статуя, — повторил Цезарь, внимательно разглядывая изваяние. — Конечно, не Фидий, не Пракситель и не Мирон, но очень хорошая. Кто ее делал?

— Бриаксис, — сухо сказала Клеопатра, поджав губы.

Она глядела на храм, вспоминая, какое это было прекрасное здание: удивительно пропорциональное, просторное, с ярко расписанными и позолоченными ионическими колоннами, оно стояло на высоком подиуме со ступенями, ведущими к главным дверям. Метопы и фронтон — подлинные шедевры архитектуры. А остался только Серапис.

«Похоже, Цезарь видел так много разграбленных городов, так много пепелищ, так много свежих развалин, что очерствел сердцем. Картина разрушений не производит на него ни малейшего впечатления, хотя виноваты в них по большей части именно он и его солдаты. Мои люди ограничились бы простыми домами, лачугами и трущобами, которые мало что значат».

— Ладно, — сказала она, когда Цезарь и его ликторы провожали ее обратно в целехонький Царский квартал. — Я соберу все золото и серебро. Все, что смогу отыскать, лишь бы восстановить храмы, гимнасий, агору, суд и остальные общественные строения.

Цезарь резко дернул повод осла. Животное остановилось, удивленно хлопая длинными ресницами.

— Это очень похвально, — строго сказал римлянин, — но не следует начинать с украшения города. Первое, что необходимо, — это накормить тех, кто остался без средств и без крова. Второе — разобрать все руины. Третье — построить новые дома для простых людей, включая бедняков. Только когда народ Александрии будет устроен, можно тратить деньги на все остальное.

Она открыла рот, чтобы накричать на него, излить свой гнев, но встретилась с его взглядом. О Птах-создатель! Он действительно бог, могущественный и ужасный!

— К твоему сведению, — продолжал он, — бо́льшая часть убитых в этой войне — македонцы и македонские греки. Вероятно, их тысяч сто. Так что у тебя остаются еще почти три миллиона бездомных и безработных. Кто их поддержит? Я хочу, чтобы ты поняла: у тебя есть редкий шанс снискать любовь основной массы александрийцев. Рим не подвергался разрушению с тех пор, как стал заботиться о простых людях. Вы, Птолемеи, и вся ваша македонская бюрократия управляли страной намного большей, чем Рим, как вам вздумается, без оглядки на бедноту и на ее насущные нужды. Это необходимо изменить, иначе толпа вернется сюда. И гораздо более разъяренная, чем когда-либо.

— Ты утверждаешь, — заговорила она, уязвленная и смущенная, — что мы, находящиеся на вершине власти, не показали себя хорошими правителями. Ты заявляешь, что мы равнодушны к беднякам, что мы никогда не наполняем их желудки за наш счет и не даем гражданства большинству горожан. Пусть это так. Но Рим тоже не идеален. Ибо Рим — это империя, он может обеспечить процветание черни, эксплуатируя провинции. У Египта их нет. А те, что были, отобрал у него тот же Рим. Что же касается тебя, Цезарь, то твой путь был кровавым. У тебя нет морального права судить Египет и нас.

Рука дернула повод, и осел тронулся в путь.

— В свое время, — бесстрастно сказал Цезарь, — я оставил без крова полмиллиона человек. Четыреста тысяч женщин с детьми умерли, обвиняя меня в своей гибели. Я убил в битвах более миллиона врагов, я отрубал руки пленным. И около миллиона мужчин, женщин, детей продал в рабство. Но все это я делал потом. А сначала заключал договоры, пытался мирно преодолеть разногласия и со своей стороны неукоснительно соблюдал условия сделок. И, даже сея впоследствии смерть и разруху, я твердо знал, что мои действия послужат на пользу будущим поколениям. Перед этим ничто и тот урон, что я нанес, и те жизни, которые я отнял.

Его голос не возвысился, но стал сильнее.

— Ты думаешь, Клеопатра, я не понимаю, во что встанут этому городу опустошения, причиненные мной? Ты думаешь, это меня не огорчает? Ты думаешь, я не оглядываюсь на все это и не всматриваюсь в будущее, а живу, как живется? Без скорби? Без боли? Без сожалений? Тогда ты ошибаешься. Воспоминания о жестокости — плохое утешение в старости, но мне было сказано, что я до старости не доживу. И я повторяю, фараон, правь своими подданными с любовью и никогда не забывай, что только волей случая ты вознесена над теми женщинами, что роются сейчас в обломках среди развалин. Лишь благодаря удачному стечению обстоятельств ты родилась в царской семье, а могло быть иначе. Ты считаешь, что это Амон-Ра дал тебе жизнь. А я знаю, что это прихоть судьбы.

Она слушала, прижав руку к открытому рту, и смотрела в одну точку, прямо между ушами осла, чтобы не разрыдаться. «Значит, он считает, что не доживет до старости, и рад этому. А я теперь понимаю, что мне не постигнуть его до конца. Он говорит, что делает все в своей жизни сознательно и предвидит последствия, в том числе для себя. Во мне нет и никогда не будет такой силы, такой проницательности и жестокости. Я сомневаюсь, что кто-то может с ним сравниться».

Спустя один рыночный интервал Цезарь созвал неофициальное совещание в просторной комнате дворца, которую он сделал своим кабинетом. Там были Клеопатра, Аполлодор, Хапд-эфане и Митридат Пергамский. Присутствовали и римляне: Публий Руфрий, Карфулен из шестого легиона, Ламий из сорокового, Фабриций из двадцать седьмого, Макрин из тридцать седьмого, ликтор Цезаря Фабий, секретарь Фаберий и личный легат Гай Требатий Теста.

— Наступил апрель, — объявил Цезарь, снова ставший прежним. — В отчетах Гнея Домиция Кальвина из провинции Азия говорится, что Фарнак вернулся в Киммерию, чтобы разобраться со своим неразумным сынком, который решил не сдаваться родителю без борьбы. Значит, обстановка в Анатолии месяца три-четыре будет спокойной. Кроме того, все горные перевалы Понта и Малой Азии засыпаны снегом до середины секстилия — как я ненавижу это дурацкое несоответствие между нашим календарем и временами года! В этом отношении, фараон, в Египте поступают разумней. Ваш календарь составлен по солнечному, а не по лунному циклу, как у нас. Мне надо бы потолковать с твоими астрономами.

Он сделал глубокий вдох и вернулся к теме разговора:

— Я не сомневаюсь, что Фарнак возвратится, и, планируя свои действия, имею это в виду. Кальвин занят вербовкой и обучением новобранцев, а Дейотару, как бывшему клиенту Помпея Магна, очень хочется выслужиться передо мной. Что касается Ариобарзана, — усмехнулся он, — Каппадокия всегда останется Каппадокией. От него нам никакой радости, но и Фарнаку тоже. Я приказал Кальвину послать за республиканскими ветеранами, которых я возвратил в Италию вместе с моими парнями. Так что, когда придет время, мы будем готовы. Для нас также хорошо, что Фарнак потеряет часть своих лучших солдат, воюя в Киммерии с Асандром.

Он подался вперед в своем курульном кресле, разглядывая напряженные лица присутствующих.

— Мы застряли в Александрии на целых полгода, провели крайне изнурительную кампанию, и все наши войска заслужили длительный отдых. Поэтому я намерен задержаться в Египте еще на пару месяцев, если позволит ситуация. С разрешения и при содействии фараона я собираюсь послать своих людей в зимний лагерь под Мемфисом. Это достаточно далеко от Александрии, и ничто там не будет напоминать парням о войне. Мне хочется отправить с ними местных девушек. Гибельная для многих александрийцев война лишила их женихов. Город уже через пару лет могут наводнить одинокие женщины, но есть способ этого избежать. Я намерен сделать из этих девушек не проституток, а жен. Двадцать седьмой легион, тридцать седьмой и сороковой останутся в Александрии на срок достаточно долгий, чтобы обзавестись семьями и построить дома. А вот шестому, боюсь, не стоит планировать длительных отношений.

Фабриций, Ламий и Макрин переглянулись, не зная, как отнестись к такой перспективе. Децим Карфулен из шестого легиона сидел с бесстрастным лицом.

— Главное, чтобы Александрия пребывала в спокойствии, — продолжал Цезарь. — Пройдет время, и все больше римских легионеров будут служить в гарнизонах, не принимая участия в боевых действиях. Но это не значит, что гарнизонная служба — заведомое безделье. Мы все помним, что случилось с солдатами, которых Авл Габиний оставил в Александрии, когда восстановил Авлета на троне. Они настолько ассимилировались, что отказались идти в Сирию на войну и при этом убили сыновей Бибула. Царица справилась с этим кризисом, но ничто подобное не должно повториться. Легионы, оставленные в Египте, обязаны помнить о своем воинском долге, их солдатам необходимо поддерживать себя в форме и быть готовыми к маршу по первому повелению Рима. С другой стороны, люди, надолго застрявшие на чужбине, дичают без тепла домашнего очага. Сначала в них зреет недовольство, потом они становятся неуправляемыми. Нельзя допустить, чтобы наши легионеры крали женщин у жителей Мемфиса. Пусть лучше женятся на александрийских невестах и, как говаривал Гай Марий, распространяют римские обычаи, римские идеалы и латинский язык через своих детей.

Испытующий взгляд его был устремлен на лица центурионов. Каждый — примипил в своем легионе. С легатами или военными трибунами Цезарь особенно не церемонился. Все они были аристократами, проходившими краткосрочную военную службу. А вот центурионы являлись хребтом римской армии как боевые и постоянно действующие ее командиры.

— Фабриций, Макрин, Ламий! Приказ таков: оставайтесь в Александрии и хорошо ее охраняйте.

Бесполезно жаловаться или на что-то пенять. Все могло обернуться и хуже. Например, одним из знаменитых маршей Цезаря в тысячу миль за тридцать дней.

— Да, Цезарь, — ответил за всех Фабриций.

— Публий Руфрий, ты тоже останешься здесь. Ты назначаешься легатом-пропретором.

Эта новость понравилась Руфрию. Он уже обзавелся александрийской женой. Та ждала ребенка, и ему не хотелось ее покидать.

— Децим Карфулен, когда я отправлюсь в Анатолию, шестой пойдет со мной. Мне жаль, что вам не придется вкусить от домашних хлебов, но вы, ребята, были со мной много лет, с тех самых пор, как я одолжил вас у Помпея Магна, и я ценю вас еще больше за верность вашему командиру, после того как он отозвал вас к себе. Я пополню личный состав другими ветеранами, когда двинусь на север. В отсутствие десятого шестой будет моим личным легионом.

Улыбка Карфулена продемонстрировала отсутствие двух зубов и изогнула шрам, идущий от одной щеки до другой через подобие носа. Его действия при взятии крепости Птолемея спасли жизни целого легиона, прижатого к земле перекрестным обстрелом. Он был увенчан corona civica перед строем, когда отличившимся вручали награды. И, как некогда Цезарь, имел теперь право стать членом сената, в соответствии с декретом Суллы.

— Это большая честь для шестого, Цезарь. Мы все — твои до конца.

— А что касается вас, — приветливо обратился Цезарь к своему старшему ликтору и секретарю, — вы по-прежнему остаетесь при мне. Куда я, туда и вы. Однако, Гай Требатий, я вовсе не требую, чтобы с ними остался и ты. Ты — римский аристократ, отслуживший свой срок. Задержка в армии может застопорить твою карьеру.

Требатий вздохнул, вспомнив порт Итий и ужасные пешие переходы в условиях высокой влажности, когда легатам и трибунам запрещалось ехать верхом. Вспомнил он и стремительные перемещения в подпрыгивающей двуколке. Тебя выворачивает, а Цезарь диктует, и надо писать, писать и писать. О Рим, паланкины, устрицы из Байи, сыр из Арпина, восхитительное фалернское вино!

— Ладно, Цезарь, поскольку рано или поздно твои дороги приведут тебя в Рим, я отложу решение относительно моей карьеры до того времени, — героически ответил он.

Глаза Цезаря блеснули.

— Возможно, — тихо произнес он, — мемфисская кухня придется тебе по вкусу. Ты очень похудел здесь.

Он стиснул ладони коленями и кратко сказал:

— Римляне могут быть свободны.

Они вышли один за другим, их возбужденное бормотание было слышно, даже когда Фабий закрыл дверь.

— Сначала о тебе, дорогой друг Митридат, — сказал Цезарь, принимая более свободную позу. — Ты — сын, а Клеопатра — внучка Митридата Великого, значит ты ее дядя. Что, если ты вызовешь сюда свою жену и младших детей и задержишься здесь, чтобы руководить восстановлением Александрии? Клеопатра говорит, что ей не нужны чужеземные архитекторы, но ты ведь ей не чужой. И прославился преобразованием пустынного побережья ниже пергамского акрополя.

Лицо Цезаря приняло задумчивое выражение.

— Я очень хорошо помню то место. В свое время я распял там пятьсот пиратов, к большому неудовольствию наместника, узнавшего об этом чуть позднее. Но сегодня там аркады, сады, красивые общественные здания, аллеи для прогулок.

Митридат нахмурился. Крупный мужчина пятидесяти лет, сын наложницы, а не жены Митридата Великого, он очень походил на своего могущественного отца: такой же мускулистый, высокий, желтоволосый, желтоглазый. По римской моде он очень коротко стриг волосы и был чисто выбрит, но одевался на восточный манер, явно имея слабость к золоту, расшитому бархату и всем оттенкам пурпура, известного в красильнях как «багрянка». Терпимые слабости в столь лояльном клиенте, поначалу клиенте Помпея, а теперь — Цезаря.

— Честно говоря, Цезарь, я бы рад это сделать, но, может быть, ты отпустишь меня? Фарнак так и рыщет вокруг, мне надо находиться дома.

Цезарь решительно покачал головой:

— Фарнак не дойдет до провинции Азия, не говоря уже о Пергаме. Я остановлю его в Понте. Судя по сообщениям Кальвина, твой сын отлично тебя замещает, так почему бы тебе не отдохнуть от забот? Ты кровный родственник Клеопатры, александрийцы примут тебя, к тому же, как я заметил, ты и с евреями хорошо ладишь. Самые искусные мастера в Александрии — это евреи и метики, а раз ты дружен с евреями, то и метики тебя поддержат.

— Тогда я даю согласие, Цезарь.

— Вот и прекрасно. Благодарю тебя.

Добившись своего, властелин мира кивком отпустил Митридата.

— А я благодарю тебя, — сказала Клеопатра, когда ее дядя вышел.

«Дядя! Надо же! А чему тут, собственно, удивляться? У меня, наверное, тысяча родственников по линии матери! Фарнак, кстати, тоже мой дядя! А через Родогуну и Апаму мой род восходит к Камбизу и Дарию Персидскому! Оба были фараонами! Во мне соединяются целые династии. Что же за кровь будет у моего сына!»

Цезарь заговорил с ней о Хапд-эфане, которого он хотел сделать своим личным лекарем.

— Я побеседовал бы с ним сам, — сказал он на латыни, которую Клеопатра теперь хорошо понимала и даже могла без труда поддерживать разговор. — Но я пробыл в Египте достаточно долго, чтобы понять, что здесь мало кто может распоряжаться собой, кроме македонцев. Я думаю, он принадлежит Каэму, поскольку он жрец Сехмет, супруги Птаха. И живет он, кажется, при храме Птаха. Но так как сам Каэм, по крайней мере отчасти, находится в твоей власти, он, без сомнения, исполнит твою волю. Мне очень нужен Хапд-эфане, Клеопатра. После смерти Луция Тукция, который был врачом Суллы, а потом и моим, я не доверяю ни одному римскому лекарю. Если у Хапд-эфане есть жена и дети, я с удовольствием возьму их с собой.

Хоть что-то она может для него сделать!

— Хапд-эфане, Цезарь хочет, чтобы ты был с ним, когда он уедет, — сказала она на древнейшем из языков. — Если ты согласишься поехать, это понравится Птаху-создателю и фараону. Мы в Египте будем читать твои мысли, ты станешь нашим каналом связи с Цезарем, где бы он ни был. Ответь ему сам, расскажи о себе. Ему это интересно.

Лицо жреца-целителя даже не дрогнуло, его черные миндалевидные глаза не мигая смотрели на Цезаря.

— Бог Цезарь, — сказал он на ломаном греческом, — конечно, это сам Птах-создатель хочет, чтобы я тебе служил. Я сделаю это с большим желанием. Я — хем-нечер-синв, поэтому дал обет не жениться. — В его глазах мелькнула улыбка. — Но я хотел бы лечить тебя с помощью египетских методов, которые греческие врачи отвергают. Амулеты и заговоры обладают большой магической силой.

— Абсолютно с этим согласен! — оживился Цезарь. — Как великий понтифик, я знаю все римские заклинания. Мы сможем сравнить их с твоими. Не спорю, магия очень сильна. — Он стал серьезным. — Нам нужно прояснить одну вещь, Хапд-эфане. Не зови меня богом и не падай на пол, когда приветствуешь меня. В других местах я не бог, и если ты будешь так делать там, многих это оскорбит.

— Как пожелаешь, Цезарь.

По правде говоря, этот еще довольно молодой человек с бритой головой был рад новому повороту в своей жизни. Его интересовал весь мир, и он с нетерпением будет ждать, когда сможет посетить незнакомые места, да еще с человеком, в котором, без сомнения, горит божественная искра. Расстояние не может разлучить его с Птахом-создателем, с Сехмет и с их сыном Нефертумом-Лотосом. Он сможет посылать свои мысли в Мемфис отовсюду и с той же скоростью, с какой солнечный луч проходит через священные столбовые ворота. Жрец неприметно вздохнул и, когда греческий Цезаря и Клеопатры сделался слишком быстрым для его понимания, принялся мысленно собирать инструменты. Десяток тщательно упакованных гибких полых тростин для начала. Хирургические щипцы, трепаны, ножи, троакары, иглы…

— Что с городскими чиновниками? — спросил Цезарь.

— Все уволены, — ответил Аполлодор. — Я посадил их на корабль и отправил в Македонию. Писец пытался сжечь все внутренние уставы и все местные постановления, а казначей — все бухгалтерские книги. К счастью, я с новой царской стражей вошел и сумел этому помешать. Государственная казна, находящаяся под Серапейоном, цела, целы и расположенные поблизости городские конторы. Все благополучно пережило войну.

— Новые чиновники набраны? Как раньше их выбирали?

— Жеребьевкой из македонцев-аристократов. Многие из них погибли, другие в бегах.

— Жеребьевкой? Ты хочешь сказать, что должности раздавались по жребию?

— Да, Цезарь, по жребию. С подтасовками, разумеется.

— Что ж, это дешевле, чем проводить выборы, как в Риме. Так что происходит сейчас?

В разговор вмешалась Клеопатра.

— Мы поменяем систему, — твердо сказала она. — Я намерена отменить жеребьевку и провести настоящие выборы. У нас теперь миллион новых граждан. Каждый проголосует за кого-либо из кандидатов и убедится в весомости своих прав.

— Это, конечно, зависит от того, каковы будут кандидаты. Ты намерена разрешить баллотироваться всем желающим?

Она опустила глаза и ответила уклончиво:

— Я еще не решила, каким будет процесс выборов.

Похоже, вопрос застал ее врасплох.

— А ты не думаешь, что греки почувствуют себя ущемленными, если евреи и метики получат гражданство, а они — нет? Почему бы не дать его всем, даже египтянам-полукровкам? Назови этих людей неимущими, не наделяй их правом голоса, но позволь им быть гражданами Александрии.

По ее лицу он понял, что зашел слишком далеко.

— Благодарю, Аполлодор и Хапд-эфане, вы можете идти, — сказал он, подавляя зевок.

— Итак, мы одни, — сказала Клеопатра, вытягивая его из кресла и сажая рядом с собой на диван. — Ну, ты доволен? Я делаю все, как надо? Я трачу деньги, как ты велел: бедные накормлены, завалы разобраны. Со всеми каменщиками и плотниками заключены долговременные контракты, они приступают к строительству обычных жилых домов. Денег достаточно и на то, чтобы начать возводить общественные здания, ибо я беру их из собственных средств. — Большие желтые глаза сияли. — Ты прав, это лучший из способов добиться народной любви. Каждый день я выезжаю с Аполлодором на моем осле, разговариваю с людьми, успокаиваю их, убеждаю, что все будет хорошо. Тебе это нравится? Я теперь просвещенная правительница?

— Да, но тебе еще многому надо учиться. Дай гражданство всем своим подданным, и тогда все действительно пойдет хорошо. Ты прирожденная властительница, но тебе не достает проницательности. Взять, к примеру, евреев. Они сварливы, но очень умны. Относись к ним с уважением, всегда будь с ними добра. И в тяжелые времена они станут тебе самой надежной опорой.

— Да-да, — нетерпеливо перебила она, устав быть серьезной. — Я еще кое о чем хочу с тобой поговорить, любовь моя.

В уголках его глаз появились лучики.

— Правда?

— Правда. Я знаю, как мы проведем эти два месяца, Цезарь.

— Если ветер будет попутным, я отправлюсь в Рим.

— Ветер не будет попутным, поэтому мы поплывем по Нилу до Первого порога. — Она похлопала себя по животу. — Как фараон, я должна показать народу, что жду ребенка.

Он нахмурился:

— Я согласен, что ты должна это сделать. Но я должен быть здесь, возле Нашего моря, где легче собрать информацию о том, что творится в других местах.

— Я отказываюсь это слушать! — сердито вскричала она. — Мне наплевать, что происходит вокруг Вашего моря! Ты и я отправляемся на барже Птолемея Филопатора, чтобы увидеть настоящий Египет — Египет Нила!

— Клеопатра, я не люблю, когда меня принуждают.

— Это для твоего же здоровья, глупый ты человек! Хапд-эфане говорит, что тебе необходим длительный отдых и ты не должен сейчас заниматься делами. А что может быть лучше путешествия по реке? Пожалуйста, согласись! Цезарь, пойми, женщине нужны воспоминания об идиллических днях, проведенных с любимым! У нас еще не было таких дней. И не будет, пока Цезарь живет и думает как диктатор. Пожалуйста! О, пожалуйста!

4

Птолемей Филопатор, четвертый из тех, кто носил имя Птолемей, не принадлежал к числу сильных правителей этого дома. Он оставил Египту только два реальных напоминания о себе — два самых больших корабля, когда-либо построенных человеческими руками. Один, морской, имел четыреста двадцать шесть футов в длину, шестьдесят в ширину и шесть скамей, по сорок гребцов на каждой. Другой корабль был речной баржей с низкой посадкой: триста пятьдесят футов в длину, около десяти в ширину и всего две скамьи с десятью гребцами на каждом из весел.

Местом постоянного пребывания этой баржи служил док, располагавшийся чуть выше Мемфиса по течению Нила. Ее построили сто шестьдесят лет назад, но она хорошо сохранилась, ибо за ней прилежно ухаживали. Поливали водой, смазывали маслом, полировали, постоянно чинили и выводили из дока, только когда фараону хотелось проехать по Нилу.

Планировка «Нильского Филопатора», как называла баржу Клеопатра, включала в себя даже купальни. Аркада соединяла палубные надстройки, носовую и кормовую. Одна из надстроек предназначалась для аудиенций, другая — для пиршеств. Под палубой, над гребным трюмом, размещались личные покои фараона и комнаты для множества слуг. Повседневную пищу готовили на жаровнях, в специально отгороженном отсеке; когда намечалось пиршество, огонь разводили на суше. Большое судно продвигалось со скоростью легионера на марше, и десятки слуг следовали за ним по восточному берегу. Западный берег был царством мертвых и храмов.

Изумительная баржа, отделанная золотом, электрумом, слоновой костью, обставленная мебелью из редких пород дерева, привезенных со всех концов света, включая тетраклинис с Атласских гор, с самым поразительным рисунком, какой Цезарю когда-либо доводилось видеть, хотя в домах у богатых римлян имелись подлинные шедевры из этой ценной породы. Постаменты под статуями либо сплошь золотые, либо из слоновой кости. Сами статуи — работы Праксителя, Мирона, даже Фидия. Всюду висят картины Зевксиса и Паррасия, Павсия и Никия. С ними соперничают роскошные вышивки. Много персидских ковров. В драпировке преобладают прозрачные ткани гармонирующих с обстановкой расцветок.

«Вот теперь, старый дружище Красс, — думал Цезарь, — я верю в твои рассказы о невероятных богатствах Египта. Как жаль, что ты не можешь быть здесь и любоваться всем этим! Корабль для воплощенного бога».

Баржа шла вверх по реке, влекомая не только веслами, но и парусом из тирского пурпура, ибо в Египте всегда дул северный ветер. А на обратном пути гребцам помогало сильное течение Нила, спешащего к Нашему морю. Цезарь видел много гребцов, он знал, какова у них жизнь и как с ними обращаются. Гребцы везде были людьми свободными, как и многие профессионалы, но Египет — не место для свободных людей. Каждый вечер перед заходом солнца «Нильский Филопатор» причаливал к какой-нибудь царской пристани на восточном берегу, всегда свободной, потому что там не могли швартоваться никакие другие суда.

Цезарь думал, что ему скоро все это надоест, но скука не приходила. Движение на реке было оживленным и красочным. Сотни одномачтовых каботажных судов под треугольными парусами везли из портов Красного моря всякие товары и провизию. Большие глиняные кувшины были наполнены тыквами, шафраном, кунжутом, льняным маслом, тут же теснились ящики с финиками и живыми животными. Вокруг то и дело сновали плавучие лавки. Но все это находилось под строгим контролем речной охраны, всюду поспевавшей на своих быстроходных лодках.

Теперь, когда Цезарь плыл по Нилу, ему было легче понять феномен разливов этой реки. Ее берега в самой низкой своей части не поднимались выше восемнадцати футов, а в самой высокой не превосходили тридцати двух. Если вода не поднималась до первой отметки, разлив был вообще невозможен, если же она перехлестывала через вторую, бурный поток устремлялся в долину, смывал селения и уничтожал запасы зерна и долго не отступал.

Краски вокруг были яркими, впечатляющими. Небо с рекой — идеальной синевы; дальние скалы, обозначавшие край безлюдного плато, — где бледно-желтые, где темно-малиновые, а сама долина полыхала всеми оттенками зелени, какие только можно вообразить. В это время года (по сезону — середина зимы) река полностью возвратилась в свои берега, и сочные, буйные всходы спешили заколоситься, чтобы весной дать урожай. Цезарь думал, что деревьев там нет, но с удивлением обнаружил кое-где рощицы, а иногда даже небольшие леса: персея, считавшаяся в Египте священным деревом, сикомор, терновник, дуб, фиговое дерево, пальмы всех видов, не говоря уже о знаменитых финиковых пальмах.

Приблизительно в середине Верхнего Египта от Нила отходила протока, стремившая свои воды на север — к Меридову озеру. Почти параллельная основному руслу реки, она омывала с востока узкий и длинный Фаюмский оазис, достаточно плодородный, чтобы давать в год два урожая пшеницы и ячменя. Предыдущий Птолемей прорыл от озера к Нилу большой канал, сделав эту водную систему проточной. Фаюмский оазис хорошо орошался, как, впрочем, и вся территория Египта Нила, растянутая на тысячу миль. Голод в стране порождала Александрия, то есть три миллиона нахлебников в ней. Численность коренных египтян, их кормивших, была куда меньше.

Скалы и безлюдное плато за ними назывались Красной Землей, а долина с ее постоянно восполняемым более темным плодородным грунтом именовалась Черной Землей.

По обоим берегам Нила стояли бесчисленные храмы, построенные в одну линию: ряды массивных пилонов, соединенных перемычками над воротами; стены, дворы, еще пилоны и ворота, ведущие дальше, вглубь, в святая святых — небольшое помещение, озаренное светом, льющимся, казалось бы, ниоткуда. В святилище обычно находилось изваяние — какой-нибудь египетский бог с головой животного или кто-либо из великих фараонов, чаще всего — знаменитый строитель Рамсес II. Перед храмами зачастую тоже ставились статуи фараонов, а к святилищам вели аллеи сфинксов с бараньими, львиными и человеческими головами. В глаза бросалось обилие ярко расцвеченных двумерных изображений людей, растений, животных. Египтяне любили насыщенные цвета.

— Большинство Птолемеев возводили новые храмы либо реставрировали или завершали старые, — рассказывала Клеопатра, когда они с Цезарем бродили по замечательному лабиринту верхнеегипетского города Абидос. — Даже мой отец Авлет много строил. Он так хотел быть фараоном. Видишь ли, когда пятьсот лет назад Камбиз Персидский вторгся в Египет, он счел здешние храмы и усыпальницы-пирамиды кощунственными и многие разрушил. Так что для нас, Птолемеев, осталась масса работы. Птолемеи, первые после коренных египтян, бывших подлинными правителями Египта, не остались равнодушными к этой беде. Я тоже заложила фундамент нового храма Хатхор, но хочу, чтобы в этом деле ко мне присоединился и наш сын. С этого он начнет и впоследствии станет величайшим строителем храмов во всей истории Египта.

— Но почему эллинизированные Птолемеи столь привержены древнеегипетскому стилю? Вот и тебе, похоже, милей иероглифы, чем греческое письмо.

— Может быть, дело в том, что многие из нас были не только царями, но и фараонами, и уж конечно, большую роль тут сыграли жрецы — это очень древняя каста. Они столь искусны как архитекторы, скульпторы и художники, что их ценят даже в Александрии. Но подожди, и ты увидишь храм Исиды на острове Филы! Там заметно греческое влияние. Поэтому, думаю, он и считается самым красивым храмовым комплексом в Египте.

Сам Нил кишел рыбой, включая оксиринха — чудовище весом в тысячу фунтов. Имелся даже город с таким названием. Народ ел рыбу — и свежую, и копченую. Она была основным продуктом питания. Окунь и карп водились тут в изобилии. И к большому удивлению Цезаря, в реке резвились дельфины, легко, почти с высокомерным презрением уворачиваясь от хищников-крокодилов.

Много разных животных считались священными. Иногда тех или иных почитали только в одном городе, а иногда повсеместно. Вид Сухоса, гигантского священного крокодила, которого насильно кормили медовыми пряниками и жареным мясом и поили сладким вином, вызвал у Цезаря смех. Тридцатифутовое существо так утомилось, что пыталось увильнуть от жрецов-кормильцев, но напрасно. Те насильно открывали гигантскую пасть и пихали туда еду, а крокодил лишь стонал и вздыхал. Цезарь видел быка Бухиса, быка Аписа, их матерей, храмовые комплексы, в которых они вели жизнь изнеженных сибаритов. Священных быков, их матерей, а также ибисов с кошками мумифицировали после смерти и помещали в просторные подземелья. Кошки и ибисы, на взгляд чужеземца, были особенно трогательными — сотни тысяч маленьких фигурок, облитых янтарной смолой, сухих, как бумага, застывших и неподвижных, в то время как души их бродят по царству мертвых.

Пока «Нильский Филопатор» все ближе подплывал к самым южным районам Верхнего Египта, Цезарь размышлял о том, что египтяне неслучайно сделали своих богов полулюдьми-полуживотными, ибо Нил — это весь их мир, где животные органически входят в жизнь человека. Крокодил, гиппопотам и шакал внушают ужас. Крокодил таится, чтобы схватить неосторожного рыбака, или собаку, или ребенка. Гиппопотам сотрясает берег, поедая посевы и втаптывая их в землю своими огромными ножищами. Шакал шастает по домам, крадет младенцев и кошек. Поэтому Собек, Таверет и Анубис — злые боги. А вот Бастет-кошка ест крыс и мышей. Гор-сокол делает то же самое. Тот-ибис склевывает насекомых-вредителей. Хатхор-корова дает мясо и молоко. Хнум-баран производит овец — это то же мясо и молоко, а также шерсть. Для египтян, замкнутых в узкой долине и живущих только тем, что дает им река, боги естественно должны быть и животными, и людьми. А над всем этим Амон-Ра — солнце, ежедневно дарующее всему живому свой свет. Или взять луну. Для римлян она ассоциируется с дождем, или женским циклом, или перепадом в настроении, а для египтян луна — это лишь часть Нут, ночного неба, которое тоже дает земле жизнь. Что касается представления о богах, то римляне смотрят на них как на силы, пролагающие связующие пути между двумя весьма разными мирами, а египтяне — нет, они живут по-иному. Там, где есть только солнце, небо, река, человек и животные. Космология лишена абстрактных концепций.

Хорошо было бы увидеть место, где Нил вытекает из бесконечного красного ущелья, чтобы стать всем для Египта. Клеопатра говорила, что в засушливой Нубии река ничего не увлажняет, ибо течет среди скал.

— А в Эфиопии в Нил впадают два притока, и он опять становится добрым, — объясняла она. — Эти два притока собирают летом дожди и разливаются, а сам Нил течет мимо Мероэ, где живут царицы египтян-изгнанников — сембритов, некогда правивших Египтом. Они такие жирные, что не могут ходить. Сам Нил питается от дождей, которые идут круглый год где-то далеко за Мероэ, вот почему он не высыхает зимой.

Они осмотрели первый ниломер на острове Элефантина возле малого водопада и двинулись вверх по реке к Первому порогу, где вода белой пеной падала с обрыва. Затем поплыли к колодцам Сиены, знаменитым тем, что в самый длинный день года полуденное солнце любуется своим отражением в их глубине.

— Да, я читал Эратосфена, — сказал Цезарь. — Здесь, над Сиеной, солнце останавливает свой путь на север и снова идет на юг. Эратосфен назвал это тропиком, поворотной точкой. Выдающийся человек. Помнится, именно он утверждал, что геометрию и тригонометрию изобрели в Египте, а не где-то еще. И мальчишки, такие как я, яростно спорили со своими учителями, отдававшими пальму первенства в этом Евклиду. А мы говорили, что геодезия в первую очередь была нужна египтянам, чьи межевые камни ежегодно передвигала вода.

— Да, но не забывай, что именно носатые греки обо всем этом написали! — засмеялась Клеопатра, хорошо знавшая математику.

В этом путешествии Цезарь многое узнал и о Клеопатре, и о Египте. Нигде, ни у народов, обитавших вокруг Нашего моря, ни у парфян, монарх не пользовался таким почитанием, как фараон в Египте. И это почитание не вызывалось рабским желанием подольститься к высокородной особе или животным страхом, оно было чем-то само собой разумеющимся. Народ собирался на берегу, чтобы бросить цветы на проплывающую мимо баржу и пасть ниц, выкрикивая имя своей властительницы. И так по всему ходу баржи — люди падали, поднимались, падали, поднимались. Само присутствие фараона проливало на них благодать, и разлив Нила был идеальным.

При всякой возможности Клеопатра взбиралась на палубное возвышение и вставала так, чтобы подданные могли видеть ее круглый живот. И его видели все. В каждом городе, в каждом селении. Она стояла величественная, невозмутимая, в белой короне Верхнего Египта. Баржу окружали маленькие рыбацкие лодки из ивовых прутьев, обтянутых кожей. Порой вся палуба утопала в цветах. Шесть месяцев беременности сказывались на ее внешности. Она потеряла привлекательность, подурнела. Но женщина не имела значения. Фараон — вот что было важнее всего.

Несмотря на множество отвлекающих моментов, они часто разговаривали. Это доставляло больше удовольствия Цезарю, чем Клеопатре. Упорное нежелание Цезаря обсуждать интимные стороны его жизни раздражало ее, даже злило. Ей так хотелось узнать подробнее и о его романе с Сервилией (об этом судачил весь мир!), и о его жене, с которой он много лет состоял в браке, но вряд ли сожительствовал, и о целой череде брошенных женщин, которых он соблазнял лишь для того, чтобы наставить рога их мужьям, своим политическим противникам. Ох! Так много тайн! Тайн, в которые он ее так и не посвятил, хотя говорил с ней постоянно. То учил ее, как надо править, как вводить законы и как вести войны. То принимался рассказывать поразительные истории о галльских друидах, о храмах на озере в Толозе, о золоте, которое украл Сервилий Цепион, об обычаях и традициях полсотни разных народов. Пока предмет разговора не касался личного, он с удовольствием рассказывал. Но как только Клеопатра пыталась забросить сети глубже, он замыкался, уходил в себя.

Естественно, возвращаясь на север, Клеопатра не могла не посетить храм Птаха. Цезарь видел пирамиды с баржи, но теперь, пересев на коня, он отправился к ним в сопровождении Каэма. Клеопатра, будучи на последних месяцах беременности, отказалась от этой поездки.

— Камбиз Персидский пытался снять с пирамид полированную облицовку, но ему надоело ее отковыривать, и он сосредоточился на разрушении храмов, — сказала она. — Вот почему пирамиды почти не пострадали.

— Хоть убей, Каэм, не могу понять, зачем живому человеку, даже провозглашенному богом, посвящать так много времени и труда сооружению, которое ему совершенно не нужно при жизни, — сказал с искренним удивлением Цезарь.

— Что ж, — промолвил Каэм с легкой улыбкой, — ты должен помнить, что и Хуфу, и остальные фараоны сами не трудились на строительстве. Возможно, они приезжали понаблюдать за ходом работ, только и всего. Пирамиды построены умелыми мастерами. В пирамиде Хуфу около двух миллионов больших каменных блоков, но ее в основном сооружали во время разливов, когда баржи могли доставлять эти камни к плато. Работы велись в свободные от полевой страды сезоны. На время уборочных или посевных они прекращались. Полированная облицовка — это известняк. Когда-то вершины каждой из пирамид были покрыты золотом, увы, снятым впоследствии чужеземными захватчиками. Захоронения в них были вскрыты тогда же и, разумеется, разграблены. Так что все находившиеся там сокровища бесследно пропали.

— Где же хранятся сокровища здравствующего фараона?

— Ты хотел бы на них посмотреть?

— Очень. — После паузы Цезарь вновь заговорил: — Ты должен понять, Каэм, что я пришел сюда не с намерением ограбить эту страну. Все, что в ней есть, будет принадлежать моему сыну… или дочери. — Он пожал плечами. — Но меня не радует мысль, что в будущем мой сын может жениться на моей дочери. Инцест неприемлем для римлян. Хотя — вот странность! — из разговоров солдат я понял, что их больше раздражают ваши боги-животные, чем пресловутый инцест.

— Но сам ты понимаешь наших богов-животных, я вижу это по твоим глазам. — Каэм развернул своего осла. — Едем к сокровищнице, Цезарь.

Рамсес II возвел храмовый комплекс Птаха на площади больше чем в половину квадратной мили. Подходы к нему охраняли ряды великолепных сфинксов с бараньими головами. Возле западных пилонов стояли колоссальные, искусно расписанные статуи самого Рамсеса.

Цезарь подумал, что никто, даже он сам, не нашел бы входа в подземное хранилище, не зная точно, где оно расположено. Каэм провел его через серию однообразных проходов к внутреннему святилищу, залитому призрачным светом. Там находились статуи мемфисской триады, тоже расписанные и относительно небольшие — в человеческий рост. Сам Птах-создатель стоял в середине, с бритой головой и в золотой шапочке, плотно прилегающей к черепу. Он был, подобно мумии, с ног до головы обернут в льняную ткань и держал в оголенных руках посох, увенчанный бронзовым анхом (крестом с петлей наверху), и изогнутый скипетр. Справа от него стояла его жена Сехмет, с телом стройной женщины, но с головой львицы, увенчанной диском Ра и уреем-коброй над гривой. Слева от Птаха стоял их сын Нефертум, хранитель Верхнего и Нижнего Египта и бог лотоса, в высокой голубой короне, изображающей лотос и украшенной с обеих сторон плюмажами из белых страусовых перьев.

Каэм потянулся к жезлу Птаха, отделил от него анх и передал этот довольно тяжелый предмет Цезарю. Затем он повернулся, вышел из помещения и двинулся в обратный путь. Однако до привратных пилонов он не дошел, а остановился в ничем не примечательной секции коридора, встал на колени и обеими ладонями надавил на ближайший к нему картуш чуть выше пола. Картуш немного подался вперед, и Каэм вынул его из стены, взял у Цезаря анх и вставил его тупой конец в отверстие.

— Мы долго думали, как обмануть грабителей гробниц, — сказал он, толкая анх взад-вперед и осторожно поворачивая его за петлю. — Ведь они знают все хитрости. В конце концов мы остановились на самом простом механизме, но в месте, которое трудно вычислить. Коридоров здесь много, и это всего лишь один из них. — Он сделал еще усилие, и что-то вдруг громко заскрежетало. — Вся история Рамсеса Великого начертана на стенах проходов, а среди иероглифов и рисунков размещены картуши его многочисленных сыновей. А пол… что ж, он тут такой же, как и везде.

Пораженный Цезарь обернулся на шум и увидел, что гранитная плита в центре пола поднялась несколько выше уровня соседних с ней плит.

— Помоги мне, — сказал Каэм, отпуская анх, оставшийся торчать в скважине незримого механизма.

Цезарь опустился на колени, помог поднять плиту и заглянул в темноту. Рисунок на полу подсказывал, какие еще две плиты, меньшего размера, вокруг центральной необходимо убрать в стороны. Отверстие в полу стало достаточно большим, чтобы в него могли пролезть даже очень полные люди.

— Помоги мне, — снова сказал Каэм, берясь за бронзовый стержень со сверкающим концом, на котором крепилась большая плита.

Стержень свободно поворачивался, и в результате плита поднялась на пять футов. Каэм привычным движением пошарил в темноте и извлек два факела.

— А теперь, — сказал он, поднимаясь, — мы пойдем к священному огню и зажжем их, потому что в подвалах нет света.

— А воздух там есть, чтобы факелы могли гореть? — спросил Цезарь, когда они шли к святая святых, маленькой комнате, где горел огонь под присмотром сидящего Рамсеса.

— Пока плиты подняты — да, если мы не пойдем далеко. Когда мне нужно что-то забрать, со мной являются еще два жреца с кузнечными мехами и вдувают внутрь воздух.

При слабом свете факелов они спустились по ступеням в подземелье под святилищем Птаха, миновали нечто вроде прихожей и попали в лабиринт узких туннелей с рядами дверей по обеим сторонам, ведущих в секретные кладовые. Некоторые кладовые были наполнены золотыми слитками, ящиками с драгоценными камнями и жемчугом всех цветов и сортов. В других комнатах сильно пахло сандалом, специями, фимиамом, лазерпицием. В третьих хранились слоновая кость, порфир, алебастр, горный хрусталь, малахит, лазурит. В четвертых — черное дерево, тетраклинис, электрум и золотые монеты. Но никаких статуй или картин — в общем, того, что Цезарь мог бы назвать произведениями искусства.

Он возвратился в обычный мир пораженным. Под его ногами лежало такое богатство, что даже семьдесят крепостей Митридата Великого со всеми их тайниками бледнели перед ним. «Правду говорил Марк Красс: мы в западном мире понятия не имеем о том, какое богатство накопили восточные монархи, ибо не ценим богатство ради него самого. Само по себе оно и впрямь бесполезно, в лежачем, так сказать, виде. Будь все это моим, я тут же переплавил бы металлы, а остальное рассортировал и распродал, чтобы вложить вырученные средства в экономическое развитие Рима. А Марк Красс только ходил бы вокруг сокровищ, напевая себе под нос. Несомненно, все началось с одного яичка в гнезде, но вылупилось из этого яичка чудовище, для охраны которого требуется немыслимая хитрость и изворотливость».

Вернувшись в коридор, они ввинтили обратно пятифутовый бронзовый стержень и закрыли защелку, приводящую в действие невидимый механизм. Потом положили на место плиты меньшего размера и опустили центральную вровень с полом. Сколько ни смотрел Цезарь на напольные плиты, он не мог найти входа. Он потопал ногами, но звук везде был глухим, ибо четырехдюймовые плиты его с легкостью поглощали.

— Если кто-то присмотрится к картушу, — сказал он Каэму, когда тот возвращал анх Птаху, — то сможет заметить следы прикосновений.

— Но это будет не завтра, — спокойно ответил Каэм, — а тем временем щели замажут, подкрасят, состарят, и он будет выглядеть как сотня других.

Еще совсем юношей Цезаря захватили пираты, скрывавшиеся в одной из ликийских бухт. Они были совершенно уверены, что эту бухту нельзя обнаружить, и даже позволили пленнику оставаться на палубе, когда вплывали в нее. Но Цезарь перехитрил их. Он сосчитал бухты и, после того как его выкупили, вернулся и наказал наглецов. Так же и тут: он сосчитал картуши между тем, который выскакивал из стены, и святилищем Птаха. Одно дело, думал он, следуя за Каэмом к выходу, не знать секрета, и совсем другое, когда ты знаешь его. Чтобы найти подвалы с сокровищами, грабителям потребовалось бы разобрать по камешку весь этот храм. Но Цезарь умел производить простые расчеты. Нет, он, конечно, не собирался похищать то, что однажды будет принадлежать его сыну. Однако человек думающий всегда сможет воспользоваться имеющейся возможностью.

5

В конце мая они вернулись в Александрию. Оказалось, что все развалины уже разобраны и на их месте строятся новые здания. Митридат Пергамский переехал в удобный дворец с женой Береникой и дочерью Лаодикой, а Руфрий занимался строительством гарнизонного лагеря для оставшегося на зиму войска на восточной стороне города, около ипподрома, считая разумным поместить легионы поближе к евреям и метикам.

А Цезарь все советовал, все напоминал:

— Не скупись, Клеопатра! Корми свой народ. Не заставляй бедноту страдать от роста цен на продукты! Почему, ты думаешь, у Рима почти нет неприятностей с простым людом? Не взимай платы за вход на колесничные бега, подумай и о бесплатных представлениях на агоре. Пусть греческие актеры ставят там Аристофана, Менандра. Больше веселых пьес — бедные люди не любят трагедий, их достаточно в жизни. Бедняки предпочитают посмеяться и хотя бы на полдня забыть о своих проблемах. Сооружай фонтаны в бедняцких кварталах, строй там простые дешевые бани. В Риме посещение публичной бани стоит четверть сестерция — люди уходят чистыми, в радужном настроении. И пожалуйста, летом возьми под контроль этих несчастных птиц! Найми расторопных мужчин и женщин, пусть моют улицы, и поставь приличные общественные уборные в местах, где есть канавы с проточной водой. Поскольку чиновники Александрии и Египта доказали свою полную несостоятельность, составь новые списки граждан, в которые будут входить и неимущие, и знать. Составь список, согласно которому бедным будут выдавать по одному медимну пшеницы в месяц плюс меру ячменя, чтобы они могли варить пиво. Доходы, которые ты начнешь получать, надо разумно распределять, а не хранить без всякой пользы. Если ты будешь копить эти деньги, экономику государства ждет скорый крах. Александрия укрощена, но твоя обязанность — сохранить ее укрощенной.

И еще, и еще, и еще. Законы, которые следует провести, постановления и указы. Общественная система проверок. Реформирование египетских банков, тех, что являются собственностью фараона и контролируются им через чиновников. Так не годится, так жить нельзя!

— Трать больше денег на образование, поощряй педагогов устраивать школы в общественных местах и на рынках, плати им за то. Пусть дети учатся. Тебе нужны писари, счетоводы. А поступающие книги сразу помещай в Мусейон! Государственные служащие ленивы, поэтому строго за ними приглядывай и не предлагай никому пожизненных должностей.

Клеопатра покорно слушала, чувствуя себя тряпичной куклой, которая кивает всякий раз, когда ее трясут. Теперь, на восьмом месяце, она ходила медленно, не удаляясь надолго от уборной. Сын Цезаря толкал ее изнутри, а сам Цезарь долбил ее мозг. Она терпела. Она была согласна вытерпеть все, кроме мысли о том, что он скоро уедет и ей придется обходиться без него.

Наконец наступила последняя ночь, Июньские ноны. На рассвете Цезарь, три тысячи двести человек шестого легиона и германская кавалерия должны были отправиться в Сирию и преодолеть первый отрезок пути в тысячу миль.

Клеопатра очень старалась сделать приятной эту ночь, хорошо понимая, что, хотя он по-своему и любит ее, ни одна женщина не может заменить в его сердце Рим или значить для него столько же, сколько десятый или шестой легионы. «Ну что ж, они были с ним намного дольше. Они вошли в его жизнь, в его душу. Но я тоже готова умереть за него. Готова, готова! Он — отец, которого у меня не было, муж моего сердца, идеальный мужчина. Никто в этом мире не может сравниться с ним! Даже сам Александр Великий. Тот тоже был безрассудно смелым завоевателем, но его не интересовали вопросы разумного правления или пустые животы бедноты. А Цезарь другой. Вавилон его не манит. Он никогда не променяет свой Рим на Александрию. О, если бы он только сделал это! С Цезарем и со мной Египет стал бы центром мира. Египет, а не Рим».

Они могли целоваться и обниматься, но секс был невозможен. Впрочем, Цезаря, умеющего себя контролировать, это ничуть не смущало. «Мне нравится, что он старается доставить мне удовольствие. Его прикосновения ритмичные, сильные, а кожа ладоней такая гладкая. Когда он уедет, я буду ее вспоминать. Его сын будет похож на него».

— После Азии ты направишься в Рим? — спросила она.

— Да, но не надолго. Я проведу кампанию в провинции Африка и навсегда покончу с республиканцами, — ответил Цезарь и вздохнул. — Ох, если бы Магн был жив! Все могло бы пойти по-другому.

Как это иногда с ней бывало, она вдруг почувствовала, что ждет его впереди.

— Это не так, Цезарь. Если бы Магн был жив, если бы вы помирились, ничто не изменилось бы. Слишком много тех, кто никогда не склонится перед тобой.

Какое-то время он молчал, потом засмеялся:

— Ты права, любовь моя, абсолютно права. Это Катон их всех подстрекает.

— Рано или поздно ты навсегда останешься в Риме.

— Может быть, может быть. Но первым делом мне надо покончить с парфянами и отобрать у них римских орлов Красса.

— Но я должна тебя снова увидеть! Должна! Как только твои войны закончатся, ты будешь править Римом. Тогда я смогу приехать, чтобы быть с тобой.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее:

— Клеопатра, неужели ты так никогда ничего и не усвоишь? Ни один властелин в мире не может покидать надолго свою страну. Ты царица, и твой долг — править. Вот почему тебе нельзя ехать в Рим.

— Ты тоже царь, но ты уезжаешь из Рима. И даже на годы, — упрямо возразила она.

— Я не царь! В Риме есть консулы, преторы, целая система магистратур. Диктатор — это временная должность, не больше. Поставив Рим на ноги, я тут же сложу диктаторские полномочия. Как это сделал Сулла. По закону я не могу править Римом. И я не буду им править. А ты правишь Египтом. Тебе нельзя его покидать.

— О, давай не будем ссориться в нашу последнюю ночь! — воскликнула она, схватив его за руку.

Но про себя подумала:

«Я — фараон, я — бог на земле! Я могу делать все, что захочу, и ничто меня не удержит. У меня есть дядя Митридат и четыре римских легиона. Так что, когда ты победишь республиканцев, Цезарь, я приеду к тебе.

Говоришь, ты не будешь править Римом?

Конечно же будешь!»

II

Поход десяти тысяч Катона

Секстилий (август) 48 г. до Р. Х. — май 47 г. до Р. Х

1

Лабиен спешил к Катону и Цицерону с вестью о поражении Помпея Великого при Фарсале. Меняя лошадей, он достиг адриатического побережья Македонии через три дня после битвы. Последнего, десятого, коня он почти загнал. Хотя он был один и в заляпанных дорожной грязью доспехах, часовые у ворот лагеря сразу узнали это смуглое неримское лицо. Все рядовые солдаты боялись командующего кавалерией Помпея.

Уверенный, что Катон находится в доме командующего, Лабиен спрыгнул с еле державшегося на ногах коня и зашагал по via principalis к алому флагу, чье полотнище было так натянуто свежим морским бризом, что казалось жестким. Он надеялся, что Катон будет один. Сейчас не тот момент, чтобы выслушивать разглагольствования Цицерона.

Но увы, великий адвокат был на месте. Его тщательно выверенная, облеченная в официально-гладкие фразы латынь немолчным потоком лилась из открытой двери, словно он обращался к членам жюри, а не к мрачному, насупившемуся Катону. Едва шагнув через порог, Лабиен заметил, что терпением Катона немилосердно злоупотребляют.

Увидев соратника, оба разом вскочили, готовые засыпать его вопросами. Но выражение лица Лабиена заставило их прикусить языки.

— Он разбил нас меньше чем за час, — коротко бросил Лабиен, прямиком направляясь к столу с вином.

Жажда заставила его залпом осушить содержимое чаши. Он содрогнулся от отвращения и, кривя губы, спросил:

— Катон, почему у тебя никогда нет хорошего вина?

На новость первым отреагировал, конечно же, Цицерон. Он пронзительно закричал, замахал руками.

— Это чудовищно, невозможно, ужасно! — воскликнул он, заливаясь слезами. — Что я здесь делаю? Зачем я только отправился в это злосчастное путешествие? Мне следовало быть сейчас в Италии, если не в Риме. Там я мог бы приносить хоть какую-то пользу, а здесь только мешаю!

И так далее, и так далее. Неизвестно, что вызвало этот припадок самобичевания, но остановить его было нельзя.

Катон стоял молча, чувствуя странное онемение в челюстях. Случилось невероятное — Цезарь победил. Но как такое возможно? Как? Как неправому удалось доказать, что он прав?

Их реакция не удивила Лабиена. Он слишком хорошо знал этих людей и слишком мало любил. Не обращая внимания на Цицерона, он сосредоточился на Катоне, самом закоренелом, самом заклятом из бесчисленных врагов Цезаря. Очевидно, Катон даже и не думал, что его сторонников — республиканцев, как они себя называют, — может побить человек, поправший все догматы неписаной конституции Рима и святотатственно пошедший войной на собственную страну. Сейчас Катон был похож на жертвенного быка, которого ударили молотом по лбу и он упал на колени, не понимая, как это случилось.

— Он разбил нас меньше чем за час? — переспросил наконец Катон.

— Да, хотя был в значительном меньшинстве, без резервов и только с тысячью конников. Я и представить себе не мог, что такое важное сражение займет так мало времени. Как теперь назовут наше поражение? Фарсал!

«И это, — поклялся себе Лабиен, — все, что вы услышите от меня о Фарсале. Я командовал легионами Цезаря с первого до последнего дня его пребывания в Длинноволосой Галлии, и я был уверен, что сумею его победить. Я был убежден, что без меня он не сможет выигрывать битвы. Но Фарсал показал мне, что это не так. Мои отношения с Цезарем всегда были отношениями подчиненного и командующего. Он отдавал мне приказы, знал мои возможности. И всегда оставлял стратегию за собой. Он просто превратил Требония, Децима Брута, Фабия и всех остальных в тактические орудия его стратегической воли.

Где-то на пути от Рубикона к Фарсалу я упустил это из виду. И повел свои шесть тысяч конников против тысячи конных германцев, считая сражение выигранным. Сражение, которое разработал я сам, потому что великий Помпей Магн слишком устал от постоянных раздоров в своей палатке командующего и жалость к себе затуманила его разум. Я хотел сражения, его комнатные командующие хотели сражения, а Помпей Магн хотел вести войну по методу Фабия — морить противника голодом, всячески досаждать ему, но не вступать с ним в открытую драку. Да, он был прав, а мы — нет. В скольких больших сражениях принимал участие Цезарь, зачастую со щитом и мечом и в первых рядах? Почти в пятидесяти. Нет ничего, чего бы он не добился. Все для него достижимо. Причем того, чего я добиваюсь, наводя страх — нет, даже ужас! — на своих подчиненных, он легко добивается, вызывая в солдатах любовь. Они любят его больше жизни».

Горечь этого подведенного в мыслях итога заставила его схватить почти пустую бутыль и швырнуть ее на пол. Она покатилась, звеня.

— Неужели все хорошее вино ушло на восток, в Фессалию? — зло спросил Лабиен. — И в этой дыре нет ни одной капли жидкости, стоящей того, чтобы ее выпить?

Катон наконец ожил.

— Есть или нет, я не знаю и знать не хочу! — пролаял он. — Если ты хочешь лакать нектар, Тит Лабиен, ступай куда-нибудь… куда хочешь! И этого, — добавил он, ткнув пальцем во все еще стенающего Цицерона, — не забудь взять с собой!

Не желая видеть, как они воспримут его слова, он вышел за порог и направился к извилистой тропе, ведущей на вершину каменистого холма Пéтра.

«Не месяцы, а несколько дней. Сколько дней, восемнадцать? Да, всего восемнадцать дней прошло с тех пор, как Помпей Магн повел нашу огромную армию в Фессалию, на восток. Он не хотел, чтобы я был с ним, — моя критика его раздражала. Поэтому он решил взять с собой моего дорогого Марка Фавония, а меня оставил здесь, в Диррахии, для присмотра за ранеными солдатами.

Марк Фавоний, лучший мой друг, — где он теперь? Если бы он был жив, вернулся бы ко мне с Титом Лабиеном.

Лабиен! Законченный мясник, варвар в шкуре римлянина, дикарь, который испытывал наслаждение, подвергая мучениям своих сограждан за то лишь, что они были на стороне Цезаря, а не Помпея. А Помпей, имевший наглость наречь себя Магном — Великим, даже не пикнул, когда Лабиен пытал семьсот пленных солдат из девятого легиона. Людей, которых он хорошо знал по Длинноволосой Галлии. Вот в чем причина, вот почему мы потерпели поражение в решительном сражении под Фарсалом. Правильный курс был взят неправильными людьми.

Помпей Магн больше не Великий, и наша любимая Республика в агонии. Меньше чем за час».

С высоты холма Пéтра открывался великолепный вид на темное, как вино, море под сероватым небом с чуть размытым солнечным диском, на покрытые буйной зеленью холмы, убегающие к далеким вершинам Кандавии, на небольшой городок Диррахий. Тихий пейзаж. Мирный. Даже бесконечные мили грозных фортификаций, ощетинившихся башнями и повторяющихся по другую сторону ничейной земли, стали частью ландшафта, словно они всегда были тут. Немые свидетельства титанической работы обеих сторон во время осады, длившейся месяцы, пока в одну ночь Цезарь вдруг не исчез, позволив Помпею возомнить себя победителем.

Катон стоял на вершине Пéтры и смотрел в сторону юга. Там, в ста милях отсюда, на острове Коркира, находился Гней Помпей, его огромная морская база, сотни кораблей, тысячи моряков, гребцов и солдат. Странно, но у старшего сына Помпея Магна открылся талант флотоводца.

Ветер трепал кожаные полосы его юбки и рукавов, развевал длинные седеющие рыжеватые волосы, прижимал бороду к груди. Прошло полтора года с тех пор, как он покинул Италию, и все это время он не брился и не стригся. Катон был в трауре по уничтоженным традициям предков, mos maiorum, по которым Рим всегда жил и должен был жить вечно. Но вот уже в течение ста лет mos maiorum упорно подрывают всякие политические демагоги и военачальники, и Гай Юлий Цезарь — худший из них.

«Как я ненавижу Цезаря! Я ненавидел его еще до того, как достаточно повзрослел, чтобы войти в сенат. За вид, за манеры, за красоту, за изумительное красноречие, за блестящую способность к законотворчеству, за обыкновение наставлять рога своим политическим оппонентам, за беспрецедентный военный талант, за абсолютное презрение к mos maiorum и, наконец, за неоспоримую знатность. Как мы воевали с ним на Форуме и в сенате, мы, назвавшие себя boni — добрыми людьми, патриотами Рима! Катул, Агенобарб, Метелл Сципион, Бибул и я. Катул теперь мертв, Бибул мертв. Где Агенобарб и этот монументальный идиот Метелл Сципион? Неужели я — единственный выживший boni?»

Вдруг пошел дождь, что не было редкостью в этих местах, и Катон возвратился в резиденцию командующего, где теперь находились только Статилл и Афинодор Кордилион. Два человека, которых он всегда был рад видеть.

Статилл и Афинодор Кордилион были парой его домашних философов так много лет, что никто и вспомнить не мог, сколько именно. Он кормил их и платил им за то, что они составляли ему компанию. Только настоящий стоик мог вынести гостеприимство Катона дольше одного-двух дней, ибо этот правнук бессмертного Катона Цензора гордился простотой своих вкусов. Окружающие стали называть его скрягой, но это нисколько не расстраивало Катона. Он был невосприимчив как к критике, так и к похвалам. Но не меньше, чем стоицизму, Катон был привержен вину. Хотя вино, которое он распивал со своими философами, было дешевым и невкусным, зато запас его был огромным. Катон без тени смущения заявлял, что если раб, стоящий меньше пяти тысяч сестерциев, делает столько же, сколько раб, стоящий в пятьдесят раз дороже, то зачем переплачивать? А еще он не терпел в доме женщин.

Поскольку все римляне, даже неимущие, любили удобства, странная приверженность аскетизму выделяла Катона из общего ряда. Многие им восхищались. Это качество вместе с его поразительной целеустремленностью и неподкупностью возвысило его до статуса героя. Каким бы неприятным ни было порученное ему дело, он вкладывал в него всю душу. Его грубый, немелодичный голос, его блестящая способность устраивать обструкции на Форуме и в сенате, его слепое стремление скинуть Цезаря с пьедестала — все это дополняло образ несгибаемого борца. Ничто не могло запугать Катона, никто не мог урезонить его.

Статилл и Афинодор Кордилион и не думали его урезонивать. Немногие любили Катона, а вот они любили.

— Тит Лабиен остановился здесь? — спросил Катон, направляясь к столу с вином и наливая себе полную чашу, в которую даже и не подумал долить воды.

— Нет, — ответил Статилл, чуть улыбнувшись. — Он поселился там, где раньше жил Лентул Крус, и выпросил амфору лучшего фалернского вина у начальника снабжения, чтобы утопить свое горе.

— Пусть ему будет хорошо везде, только бы не у нас, — сказал Катон, ожидая, когда слуга снимет с него кожаные доспехи. Потом сел со вздохом. — Думаю, новость о нашем поражении уже распространилась?

— Повсюду, — ответил Афинодор Кордилион. В его старческих слезящихся глазах стояли слезы. — О, Марк Катон, как мы будем жить в новом мире, которым будет править тиран?

— Старый мир еще не ушел в прошлое. И не уйдет, покуда я жив. — Катон залпом выпил вино и вытянул длинные мускулистые ноги. — Я полагаю, многие выжившие при Фарсале думают так же, как я. И уж определенно Тит Лабиен. Если Цезарь еще склонен миловать, Лабиен может на это не надеяться. Миловать, а?! Словно он уже царь. Абсолютно всех восхищает его милосердие, им восторгаются, ему поют хвалы! Ха! Цезарь — второй Сулла. Царская кровь в жилах его прямых предков текла еще семь столетий назад! Даже больше, чем царская. Сулла никогда не претендовал на происхождение от Венеры и Марса. Если Цезаря не остановить, он провозгласит себя царем Рима. По крови он может быть таковым. А теперь у него есть и власть. Чего у него нет — это пороков Суллы. А лишь пороки помешали Сулле повязать лоб диадемой.

— Тогда мы должны принести жертву богам, чтобы Фарсал не стал нашим последним сражением, — сказал Статилл, наполняя чашу Катона из нового кувшина. — Хорошо бы разузнать больше о том, что случилось! Кто жив, кто убит, кого взяли в плен, кто спасся…

— У этого вина подозрительно хороший вкус, — прервал его Катон, хмурясь.

— Я решил, что… мм… после таких ужасных вестей мы не предадим наших убеждений, если последуем примеру Лабиена, — сказал, словно бы извиняясь, Афинодор Кордилион.

— Потворствовать своим сибаритским наклонностям неправильно, какими бы ужасными ни были новости, — отрезал Катон.

— Я не согласен, — раздался с порога вкрадчивый голос.

— О, Марк Цицерон, — невыразительно сказал Катон с неприветливым видом.

Все еще всхлипывая, Цицерон сел в кресло, с которого он мог видеть Катона, вытер глаза свежим, чистым большим носовым платком — обязательный аксессуар гения судопроизводства — и принял чашу с вином от Статилла.

«Я знаю, — отстраненно подумал Катон, — что горе его неподдельно, но меня от него тошнит. Человек должен победить все свои эмоции, только тогда он станет по-настоящему свободным».

— Что тебе удалось узнать у Тита Лабиена? — рявкнул он так, что Цицерон подскочил. — Где другие? Кто погиб под Фарсалом?

— Агенобарб, — сказал Цицерон.

«Агенобарб! Родственник, зять, неутомимый собрат-boni. Я никогда больше не увижу его решительного лица. Как он ненавидел свою лысину, убежденный, что его сияющий череп отпугивает избирателей всякий раз, когда он выдвигает свою кандидатуру в коллегию жрецов…»

А Цицерон продолжал трещать:

— Кажется, Помпей Магн тоже спасся в числе других. По словам Лабиена, это возможно при беспорядочном бегстве. Обычно в таких сражениях все стоят насмерть. А наша армия, можно сказать, и не сражалась совсем, сдалась почти сразу. Цезарь отбил атаку кавалерии Лабиена, вооружив своих пехотинцев осадными копьями, — и все было кончено. Помпей убежал с поля боя. Другие командиры последовали за ним, а солдаты или побросали оружие, прося пощады, или разбежались.

— А твой сын? — спросил из вежливости Катон.

— Я думаю, он великолепно вел себя в битве, но ранен не был, — сказал, откровенно радуясь, Цицерон.

— А твой брат Квинт и его сын?

Гнев и раздражение исказили черты довольно приятного лица Цицерона.

— Ни того ни другого при Фарсале не было. Брат Квинт всегда заявлял, что не станет сражаться за Цезаря, но и против не выступит, ибо уважает его. — Он пожал плечами. — Это худшее из того, что несут нам гражданские войны. Распадаются семьи.

— От Марка Фавония есть вести? — вновь рявкнул Катон.

— Никаких.

Катон проворчал что-то, казалось не желая больше говорить на эту тему.

— Что мы будем делать? — жалобно спросил Цицерон.

— Строго говоря, Марк Цицерон, это ты должен принять решение, — сказал Катон. — Ты здесь единственный консуляр. Я был лишь претором, а не консулом. Поэтому ты по званию старше меня.

— Чепуха! — крикнул Цицерон. — Помпей оставил ответственным тебя, а не меня! Это ты живешь в доме командующего.

— Мои обязанности вполне определенные и ограниченные. По закону организационные решения должен принимать старший.

— Я категорически отказываюсь что-либо решать!

Красивые серые глаза впились в испуганное лицо Цицерона. Ну почему он труслив, как мышь или овца? Катон вздохнул:

— Ладно, решение буду принимать я. Но при условии, что ты поддержишь меня, когда нужно будет отчитываться перед сенатом и народом Рима.

— Каким сенатом? — с горечью вопросил Цицерон. — Перед марионетками Цезаря в Риме или перед несколькими сотнями, которые после Фарсала разбежались кто куда?

— Рим имеет законное республиканское правительство, которое соберется в каком-нибудь другом месте и составит новую оппозицию узурпатору народной власти.

— Ты никогда не сдашься, да?

— Пока дышу — никогда.

— И я, разумеется, но не так, как ты, Катон. Я не солдат. Нет у меня этой жилки. Я собираюсь возвратиться в Италию и организовать гражданское сопротивление Цезарю там.

Катон вскочил, сжав кулаки.

— Не смей! — заорал он. — Возвратиться в Италию — значит унизиться перед Цезарем!

— Ну-ну, успокойся, прости мою глупость, — заблеял Цицерон. — Лучше скажи, что мы будем делать?

— Мы возьмем раненых и отправимся на Коркиру, конечно. У нас есть корабли, но надо поторопиться, пока жители Диррахия их не сожгли, — сказал спокойно Катон. — Соединившись с Гнеем Помпеем, мы получим известия о других и тогда окончательно определимся.

— Восемь тысяч больных людей и имущество? У нас же недостаточно кораблей! — ахнул Цицерон.

— Если Гай Цезарь мог втиснуть двадцать тысяч легионеров, пять тысяч нестроевиков и рабов, всех своих мулов, повозки, материальную часть и артиллерию в триста потрепанных и дырявых посудин и перевезти все это из Британии, — сказал с насмешливым видом Катон, — почему я не могу погрузить четверть всего того же на сотню хороших, крепких транспортов и потихоньку передвигаться вдоль берега в спокойных водах?

— О! Да, Катон! Да, да! Ты абсолютно прав. — Цицерон поднялся и трясущимися руками передал свою чашу Статиллу. — Я должен упаковать вещи. Когда мы отплываем?

— Послезавтра.

Той Коркиры, какую Катон помнил по предыдущему визиту, больше не было. По крайней мере, на побережье. Изумительный остров, жемчужина Адриатики, гористый, покрытый буйной растительностью, окруженный прозрачной, пронизанной солнцем водой, неузнаваемо изменился. Во всех некогда уютных бухточках теснились транспортные и военные корабли. Все деревушки превратились в пункты обслуживания воинских лагерей, со всех сторон их обступавших. На поверхности когда-то прозрачного моря плавали экскременты людей и животных, вонявшие хуже, чем грязевые равнины египетского Пелузия. Усугубляя всю эту антисанитарию, Гней Помпей расположил свою главную базу в узком проливе с видом на материк. Он объяснял это тем, что там можно рассчитывать на хороший улов, когда Цезарь попытается перебросить войска и припасы из Брундизия в Македонию. К сожалению, течение в проливе не уносило грязь, а, наоборот, прибивало к берегам.

Катон почти не замечал вони, а вот Цицерон постоянно твердил о ней, демонстративно закрывая платком свое позеленевшее лицо и оскорбленные ноздри. В конце концов он удалился на пришедшую в упадок виллу на вершине холма, где мог гулять в прелестном саду и срывать фрукты с деревьев, почти забывая о ностальгии. Цицерон, с корнем вырванный из Италии, был в лучшем случае собственной тенью.

Внезапное появление младшего брата Цицерона, Квинта, и его сына, Квинта-младшего, лишь прибавило ему неприятностей. Не желая вставать ни на чью сторону, эта пара изъездила всю Грецию и Македонию. После поражения Помпея Великого под Фарсалом они поспешили в Диррахий к Цицерону. Найдя лагерь опустевшим и узнав от жителей Диррахия, что, скорее всего, республиканцы отправились на Коркиру, они тоже поплыли туда.

— Теперь ты понимаешь, — ворчал Квинт, — почему я не хотел связываться с этим дураком Магном, явно переоценившим себя. Он недостоин завязывать Цезарю ремни на калигах.

— К чему идет мир, — парировал Цицерон, — когда дела государства решаются на поле брани? Ведь не могут они так решаться! Рано или поздно Цезарь должен вернуться в Рим и взять бразды правления в свои руки. И я намерен быть там же, чтобы ему противостоять.

Квинт-младший фыркнул:

— Чепуха, дядя Марк! Как только ты ступишь на землю Италии, тебя арестуют.

— Вот в этом, племянник, ты ошибаешься, — возразил с презрением Цицерон. — У меня есть письмо от Публия Долабеллы, в котором он умоляет меня вернуться в Италию! Он говорит, что мое присутствие будет приветствоваться, что Цезарю в сенате нужны консуляры моего статуса. Чтобы возглавить здоровую оппозицию.

— Как удобно одновременно стоять в обоих лагерях! — фыркнул Квинт-старший. — Один из главных приспешников Цезаря — твой зять! Хотя я слышал, что Долабелла не очень хороший муж для Туллии.

— Тем более мне нужно быть дома.

— А как же я, Марк? Почему тебе, который был ярым противником Цезаря, можно свободно вернуться домой? А мой сын и я, которые против Цезаря не выступали, должны теперь его разыскивать, чтобы получить прощение, ибо все думают, что мы дрались под Фарсалом. И кстати, как быть с деньгами?

Чувствуя, что краснеет, Цицерон попытался принять равнодушный вид:

— Это твое дело, Квинт.

— Cacat! Ты должен мне миллионы, Марк, миллионы! Не говоря уже о миллионах, которые ты должен Цезарю! И ты сейчас же, сию минуту отдашь мне хотя бы часть этих денег, иначе, клянусь, я распорю твой живот до самой глотки! — заорал Квинт.

Это была пустая угроза — при нем не было ни меча, ни кинжала. Но вопрос о деньгах усугубил растерянность Цицерона, всколыхнул в нем тревогу за дочь и негодование на бессердечность мегеры Теренции, его жены. Обладая независимым состоянием, она отказывалась делиться им с расточительным муженьком. Теренция могла пойти на любые хитрости ради денег — от перемещения межевых камней на своей земле до объявления самых плодородных участков священными рощами, чтобы не платить налогов. И с этими ее действиями Цицерон вполне свыкся. Чего он не мог простить ей, так это того, как она обращалась с бедняжкой Туллией, которая имела все основания жаловаться на своего мужа Публия Корнелия Долабеллу. Но Теренции не было до этого дела! Если бы Цицерон не знал, что у Теренции нет иных чувств, кроме алчности, он мог бы заподозрить, что она сама влюблена в Долабеллу. И потому выступает вместе с ним против собственной плоти и крови! А Туллия все хворает после потери ребенка. «Моя девочка, моя дорогая!»

Так думал Цицерон, но он, конечно, не смел высказать многое из этого в письме к Долабелле. Долабелла был нужен ему!

К середине календарного сентября (совпавшей с началом лета) флотоводец Коркиры созвал небольшой совет.

В свои неполные тридцать два года Гней Помпей был очень похож на знаменитого отца, хотя его золотые волосы имели более темный оттенок, а глаза были скорее серыми, чем голубыми. И нос больше походил на римский, чем у Помпея Великого. Командование легко давалось ему. Унаследовав организаторские таланты родителя, он без труда управлялся с дюжиной флотов и многими тысячами моряков экипажа. Чего у него не было, так это отцовского комплекса неполноценности и его чрезмерного самомнения. Мать Гнея Помпея, Муция Терция, была аристократкой со знаменитыми предками, поэтому темные мысли о неясных пиценских корнях, которые так мучили бедного Помпея Великого, никогда не приходили в голову сыну.

Присутствовали только восемь человек. Сам Гней Помпей, Катон, трое Цицеронов, Тит Лабиен, Луций Афраний и Марк Петрей.

Афраний и Петрей командовали легионами Помпея Великого много лет и даже управляли за него обеими Испаниями, пока Цезарь не выгнал их оттуда в прошлом году. Уже поседевшие, они оставались солдатами до мозга костей, ибо годы не властны над теми, в ком жив воинский дух.

Прибыв в Диррахий как раз перед отплытием транспортов на Коркиру, они, естественно, последовали за Катоном, радуясь предстоящей встрече с Лабиеном, тоже уроженцем Пицена.

Они привезли с собой новости, которые очень порадовали Катона, но повергли в уныние Цицерона. Новая оппозиция Цезарю формируется в провинции Африка, где наместничает республиканец. Юба, царь соседней Нумидии, открыто вошел с ним в союз. Поэтому всем уцелевшим под Фарсалом надлежит плыть туда, прихватив с собой столько войск, сколько будет возможно.

— Что слышно о твоем отце? — глухо спросил у Гнея Помпея Цицерон, сидевший между братом и племянником.

Он испытывал ужас при мысли о необходимости тащиться в провинцию Африка, когда он так мечтает о возвращении в Рим!

— Я отправил письма в полсотни разных мест по восточной стороне Нашего моря, — тихо ответил Гней Помпей, — но до сих пор не получил ответа. Вскоре попытаюсь еще раз. Есть информация, что он ненадолго остановился на Лесбосе, чтобы встретиться там с Секстом и мачехой, но, видно, письмо мое с ним разминулось. Ни от Корнелии Метеллы, ни от Секста известий тоже пока не пришло.

— Что ты сам намерен делать, Гней Помпей? — спросил Лабиен, обнажая большие желтые зубы в оскале, столь же непроизвольном, как лицевой тик.

«А это уже интересно, — подумал Катон, разглядывая флотоводца. — Сын Помпея не любит этого дикаря так же сильно, как я».

— Я останусь здесь, пока не подуют пассаты с появлением Сириуса, — по крайней мере еще месяц, — ответил Гней Помпей. — Потом я поведу весь свой флот и людей на Сицилию. Затем навещу Мальту, Гаудос, Эолийские острова. Постараюсь успеть повсюду, откуда к Цезарю могут идти поставки зерна, и прекратить их. Рим и Италия, подтянувшие пояса, станут менее покладистыми, и Цезарю будет труднее держать их в узде.

— Хорошо! — воскликнул Лабиен и, удовлетворенный, сел. — Я отправляюсь в Африку с Афранием и Петреем. Завтра.

Гней Помпей вскинул брови:

— Корабли я могу дать тебе, Лабиен, но к чему такая спешка? Останься подольше и возьми с собой выздоровевших раненых Катона. У меня достаточно транспортов.

— Нет, — ответил коротко Лабиен. Он встал и кивнул Афранию и Петрею. — Дай мне один корабль. Я поплыву на Киферы и Крит и посмотрю, сколько там собралось беглецов. Если достаточно, я реквизирую весь тамошний флот и, если будет нужно, наберу экипажи, хотя солдаты умеют грести. Прибереги свои корабли для Сицилии.

Он тут же вышел. Афраний и Петрей побежали за ним, как два больших старых преданных пса.

— С Лабиеном покончили, — сквозь зубы сказал Цицерон. — Не могу сказать, что буду скучать по нему.

«Я тоже», — хотел сказать Катон, но промолчал. Вместо этого он обратился к Гнею Помпею:

— А что делать с восемью тысячами раненых, которых я привез из Диррахия? По крайней мере тысяча из них уже могут плыть в Африку, но остальным для поправки нужно время. Все они готовы к дальнейшей борьбе, и я не могу бросить их здесь.

— Кажется, наш новый великий человек больше интересуется Малой Азией, чем Адриатикой, — презрительно вздернув губу, фыркнул Гней Помпей. — Целует землю Илиона в память о своем предке Энее, как вам это нравится? Освобождает Трою от налогов! Ищет могилу Гектора! — Внезапно он усмехнулся. — Но любой досуг длится недолго. Сегодня прибыл курьер и сообщил, что царь Фарнак покинул Киммерию и направился к Понту.

Квинт Цицерон засмеялся:

— Следует по стопам своего дорогого родителя? Цезарь намерен его урезонить?

— Нет, Цезарь продолжает двигаться на юг. С сыном Митридата Великого придется сразиться Кальвину, подлому псу и предателю нашего дела. Эти восточные цари словно гидры: отруби голову — вырастут две. Полагаю, Фарнак считает это обычной войной — пройтись из одного конца Анатолии в другой.

— Значит, у Цезаря появится масса забот на восточном краю Нашего моря, — с огромным удовлетворением сказал Катон. — А у нас будет достаточно времени, чтобы укрепиться в провинции Африка.

— А ты понимаешь, Катон, что Лабиен пытается опередить и тебя, и моего отца, и любого, кто будет претендовать на высшее командование в Африке? — спросил Гней Помпей. — Почему еще он так спешит туда? — Он в отчаянии ударил кулаком по ладони. — Только бы выяснить, где сейчас мой отец! Я знаю его, Катон, и знаю, в каком он пребывает отчаянии!

— Не тревожься, он вскоре объявится, — успокоил его Катон. С необычной для него импульсивностью он сжал мускулистую руку Помпея-младшего. — Что до меня, то я вовсе не рвусь занять пост командующего. — Он резко повернул голову к Цицерону. — Вот сидит мой командир, Гней Помпей. Марк Цицерон — консуляр, так что я еду в Африку под его началом.

Цицерон взвизгнул и вскочил с места:

— Нет, нет, нет и нет! Нет, Катон, я уже говорил тебе это! Поезжай куда хочешь, делай что хочешь, Катон. Назначь командующим одного из твоих философов-объедал… или похожего на обезьяну… или вихляющегося, как шлюха, но отвяжись от меня! Я все решил, я еду домой!

При этих словах Катон выпрямился во весь свой внушительный рост, опустив свой не менее внушительный нос, словно собираясь клюнуть им Цицерона, как расшумевшуюся надоедливую букашку.

— По твоему рангу и твоему пустозвонству, Марк Туллий Цицерон, ты — первый и главный защитник Республики. Но то, что ты говоришь, и то, что ты делаешь, — две разные вещи! Ни разу в твоей изнеженной жизни ты не выполнил своего долга! Особенно когда этот долг требует взять в руки меч! Ты — порождение Форума, там твои дела не вступают в противоречие со словами!

— Как ты смеешь! — ахнул Цицерон, покрываясь пятнами. — Как ты смеешь, Марк Порций Катон, ты, лицемерное, самодовольное, упрямое чудовище! Это ты, и никто другой, вверг нас в этот хаос, это ты, и никто другой, заставил Помпея Магна начать войну! Когда я приехал к нему с очень разумным предложением Цезаря помириться, именно ты поднял такой визг, что напугал его до смерти! Ты вопил, ты орал, ты выл, пока Магн не превратился в трясущееся желе. Он пресмыкался перед тобой, унижаясь больше, чем Лукулл перед Цезарем! Нет, Катон, я виню не Цезаря за эту гражданскую войну. Я виню тебя!

Гней Помпей тоже вскочил, белый от гнева.

— Что ты несешь, Цицерон, ты, безродный червяк с задворков Самния?! Мой отец превратился в трясущееся желе? Мой отец унижался и пресмыкался? Возьми эти слова обратно, иначе я вобью их тебе в глотку вместе с твоими гнилыми зубами!

— Нет, не возьму! — заорал вышедший из себя Цицерон. — Я там был! Я видел все это! Твой отец, Гней Помпей, — избалованное дитя, которого борьба с Цезарем лишь забавляла. Она только раздувала его самомнение, ведь он не боялся гражданской войны, ибо не верил, что Цезарь пересечет Рубикон с одним-единственным легионом! Он никогда не верил, что есть такие смелые люди! Он никогда не верил ни во что, кроме как в свой собственный миф! Этот миф, сын Магна, зародился, когда твой отец шантажом заставил Суллу назначить его вторым командующим войсками, а закончился месяц назад у Фарсала! Хотя мне и больно произносить эти слова, но твой отец, сын Магна, не стоит ремня от калиги Цезаря, как в военном, так и в политическом смысле!

Оцепенение, которое парализовало Гнея Помпея во время этой тирады, вдруг отпустило его. Он с воплем бросился на Цицерона, явно намеренный его задушить.

Никто из Квинтов не шевельнулся. Им было все равно, что сделает Гней Помпей с их семейным тираном. Это Катон встал перед смертельно оскорбленным сыном Помпея Великого и ухватил его за запястья. Борьба была очень короткой. Катон легко опустил вниз напряженные руки республиканского флотоводца и завел их ему за спину.

— Хватит! — крикнул он, сверкнув глазами. — Гней Помпей, займись своим флотом. Марк Цицерон, если ты отказываешься служить Республике, то возвращайся в Италию! Уезжай!

— Да, уезжай! — крикнул сын Помпея Великого и упал в кресло, потирая онемевшие руки. О боги, кто бы мог подумать, что Катон так силен! — Пакуй свои вещи… и твои родичи пусть пакуют! Я больше не хочу видеть вас! Завтра утром вы получите шлюпку, она довезет вас до Патр, откуда вы сможете перебраться в Италию или провалиться в гадес, чтобы погладить трехголового Цербера! Убирайтесь! Прочь с моих глаз!

С высоко поднятой головой и алыми пятнами на щеках, Цицерон прижал массивные складки тоги на левом плече и вышел, сопровождаемый племянником. Квинт-старший чуть задержался на пороге и обернулся.

— Срать я хотел на оба ваших члена! — с вызовом в голосе выкрикнул он.

Это показалось Гнею Помпею очень смешным. Он закрыл лицо руками и расхохотался.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Катон, возившийся у винного столика.

Последние несколько минут вызвали у него неимоверную жажду.

— Ясно, что не видишь, Катон, — сказал Гней Помпей, отсмеявшись. — У стоика по определению нет чувства юмора.

— Это правда, — согласился Катон, садясь снова с чашей отличного самосского вина в руке. Гнею Помпею он не поднес ничего. — Однако, Гней Помпей, мы еще не решили вопроса с моими ранеными подопечными.

— Как ты думаешь, сколько из твоих восьми тысяч смогут когда-нибудь снова встать в строй?

— По крайней мере тысяч семь. Ты сможешь дать мне через четыре дня достаточно транспортов, чтобы доставить в Африку лучших из них?

Гней Помпей нахмурился:

— Катон, подожди, пока задуют пассаты. Они доставят тебя прямиком куда нужно. А так ты будешь зависеть от южного ветра, юго-западного… или западного… или любого другого, какой Эол вздумает выпустить из мешка.

— Нет, я должен отплыть как можно скорее. Прошу тебя, пошли за мной остальных моих людей, прежде чем сам отсюда уедешь. Твоя работа очень важна, но и моя важна тоже. Я обязан сохранить для нашей армии всех храбрецов, которых твой отец поручил моим заботам. Их раны говорят о том, сколь велика их отвага.

— Как хочешь, — со вздохом сказал Гней Помпей. — Но могут возникнуть трудности с теми, кого ты просишь прислать к тебе позже. Во-первых, мне самому нужны транспорты, а как их вернуть? Во-вторых, если пассаты запоздают, я не могу гарантировать, что они доберутся до провинции Африка. — Он пожал плечами. — Фактически их, как и тебя, может прибить к берегу в любом месте.

— Ну, это моя головная боль, — отрезал Катон, как всегда решительно, но чуть тише, чем обычно.

Спустя четыре дня пятьдесят из тех транспортов, на которых Катон доставил из Диррахия своих людей, снаряжение и продовольствие, были загружены и готовы к отплытию. На них разместились тысяча двести выздоровевших солдат, сформированных в две когорты, двести пятьдесят нестроевиков, двести пятьдесят вьючных мулов, четыреста пятьдесят тягловых мулов, сто двадцать повозок, месячный запас пшеницы, нута, бекона, масла плюс жернова, печи, посуда, запасное белье, вооружение и… подарок от Гнея Помпея, который погрузили на судно Катона, — тысяча талантов серебряных монет.

— Возьми, у меня этого много, — весело сказал Гней Помпей. — Привет Цезарю! А эта почта… — он передал Катону несколько небольших перевязанных и запечатанных свитков, — пришла из Диррахия для тебя. Вести из дома, я думаю.

Чуть дрожащими пальцами Катон взял письма и сунул под кожаную кирасу.

— Разве ты не прочтешь их сейчас?

Серые глаза смотрели сурово, хмуро, губы скривились, словно от боли.

— Нет, — громко и грубо ответил Катон. — Я прочту их позже, когда будет время.

Целый день понадобился, чтобы вывести из неудобной гавани пятьдесят транспортов, но Гней Помпей все это время оставался на небольшой деревянной пристани, пока последний корабль не скрылся за горизонтом и на фоне вечереющего опалового неба остались лишь черные иглы мачт.

Затем он повернулся и устало направился к себе. Конечно, теперь жизнь потечет спокойнее, но почему-то после отъезда Катона образовалась пустота. О, в какой трепет ввергал его в юности этот Катон! Педагоги и риторы без конца твердили о трех величайших ораторах в сенате, обладающих неповторимым стилем, — о Цезаре, Цицероне и Катоне. Звучные, громкие имена, с какими он вырос, обрели плоть, превратились в людей. Его отец, Первый Человек в Риме, никогда не слыл хорошим оратором, но он был среди них, ибо всегда умел добиваться того, чего хотел. Теперь все они понемногу рассеялись, но все равно одна жизненная нить нет-нет да и сплеталась с другой. Так, наверное, будет и дальше, пока Атропос не сжалится и не начнет обрезать эти нити.

Его ждал Луций Скрибоний Либон, и Гней Помпей подавил вздох. Этот boni взял на себя командование флотом после смерти Бибула, потом любезно уступил должность сыну Помпея Великого. Правильно сделал. Единственная причина, почему этот отпрыск побочной ветви семьи Скрибониев взлетел так высоко, заключалась в том, что Гней Помпей, только раз взглянув на его обворожительную дочку с ямочками на щеках, тут же развелся со своей постылой Клавдией и женился на ней. Помпей Великий с ужасом отнесся к этому браку, считая его неприемлемым. Он сам был одержим идеей жениться только на самых знатных аристократках и вбил себе в голову, что точно так же должны поступать и его сыновья. Но Секст был еще слишком молод для брака, а Гней пытался следовать примеру отца ради мира в семье, пока не увидел семнадцатилетнюю Скрибонию. Любовь способна разрушить самые продуманные планы — вот о чем размышлял старший сын Помпея Великого, здороваясь со своим тестем.

Они пообедали вместе, обсудили предстоящий вояж на Сицилию, зреющее сопротивление в провинции Африка и предположения о том, где может теперь находиться Помпей Великий.

— Сегодняшний курьер принес слух, что он увез Корнелию Метеллу и Секста с Лесбоса и плывет по Эгейскому морю, останавливаясь на островах, — сказал Гней Помпей.

— Тогда, — посоветовал Скрибоний Либон, поднимаясь, — я думаю, пора тебе написать ему снова.

И когда он ушел, Гней Помпей решительно сел за стол, взял двойной лист фанниевой бумаги, обмакнул тростниковое перо в чернильницу и стал писать.

Мы все еще живы и не сдаемся. Море под нашим контролем. Мой дорогой отец, я прошу тебя, собери корабли, сколько сможешь, и приезжай ко мне или в Африку.

Так заканчивалось его письмо.

Но прежде, чем краткий ответ Помпея Великого дошел до него, он узнал о смерти своего отца на грязевых равнинах египетского Пелузия от рук царя-мальчика и его дворцовой клики.

Жестоко, без оглядки на этику, в принятой на Востоке манере они умертвили его, думая, что оказывают услугу Цезарю. Ни на секунду не пришло им в голову, что Цезарь очень хотел помириться с ним. «О отец! Так даже лучше! Так ты не будешь в долгу у Цезаря, милостиво сохранившего тебе жизнь».

Немного успокоившись и придя в себя настолько, что смог появиться перед подчиненными, не теряя лица, Гней Помпей отослал еще шесть тысяч пятьсот выздоравливающих солдат в Африку, принеся жертву морским ларам, Нептуну и богине надежды Спес, чтобы эти парни и Катон отыскали друг друга на двухтысячемильной линии побережья между Дельтой Нила и провинцией Африка. Затем он приступил к тягостной задаче перебазирования своего флота и людей на Сицилию.

Малочисленные островитяне не знали, радоваться или сожалеть об уходе римлян. Коркира медленно стала залечивать свои раны и возвращаться к спокойной жизни. Очень медленно.

2

Катон решил использовать своих солдат и нестроевиков в качестве гребцов. Если их не перегружать, это послужит хорошей тренировкой для выздоравливающих, полагал он. Задувал порывистый западный ветер, поэтому паруса были бесполезны. Но погода стояла отменная, а море при таком мягком бризе почти не волновалось. Как бы Катон ни ненавидел Цезаря, но он все же читал его записки о войне в Длинноволосой Галлии и не позволил ненависти ослепить себя. Он обратил внимание на кое-какие вещи. Важнее всего было то, что командующий делил все лишения и страдания с рядовыми солдатами: шел пешком, когда шли они, питался крохами мяса вместе с ними, когда не хватало провианта, никогда не чурался их общества и во время продолжительных маршей, и в ужасные моменты отчаяния, когда казалось, что фортификации вот-вот падут, а всех, кто за ними укрывается, возьмут в плен и сожгут в плетеных клетках. Катон многое почерпнул из этой книги, загнав глубоко внутрь стремление осмеять и отринуть любые действия Цезаря, и взял себе кое-что на заметку.

В детстве учеба была для Катона сущей мукой. Даже его сводная сестра Сервилия была гораздо способнее, а легендарная память Цезаря вообще оставалась для него недостижимой мечтой. Катон постоянно зубрил, зубрил и зубрил, и Сервилия презрительно фыркала, но Цепион всегда его защищал. В том, что Катон сумел пережить свое страшное детство, будучи самым младшим в буйном выводке малолетних сирот, была, несомненно, заслуга одного Цепиона. Официально сводного брата Катона, но на деле, видимо, кровного, ибо многие поговаривали, что Цепион вовсе не сын своему отцу, а плод любви матери, Ливии Друзы, и отца Катона, за которого она позднее вышла замуж. О том свидетельствовали немалый рост Цепиона, рыжие волосы и огромный горбатый нос. Вылитый Порций Катон, несмотря на свое патрицианское имя и огромное богатство, которое он унаследовал, будучи Сервилием Цепионом. Богатство, основанное на пятнадцати тысячах талантов золота, украденного у Рима, — легендарного золота Толозы.

Порой вино не помогало отогнать ночных демонов, и Катону на память приходил вечер, когда подосланный врагами убийца воткнул его дяде Друзу небольшой, но очень острый нож в пах, повернув его так, что ранение стало смертельным. Политика с ревностью — жуткая смесь. Крики умирающего Друза не стихали целую вечность. Огромная лужа крови растеклась по бесценной мозаике пола. Потом пришло чувство защищенности, которое двухлетний Катон обрел в объятиях шестилетнего Цепиона, когда все шестеро стали свидетелями ужасной смерти дяди. Эту ночь невозможно забыть.

После того как преподавателю все-таки удалось научить Катона читать, он нашел свой кодекс жизни в многочисленных работах прадеда Катона Цензора: безжалостное подавление всяких эмоций, незыблемость принципов и бережливость. Цепион терпел это в своем младшем брате, но сам никогда таким постулатам не следовал. Катон, не умевший разбираться в чувствах, не мог правильно понять и Цепиона, уже предвидевшего, к чему могут привести жизненные принципы, которые не позволяют прощать человеку малейший проступок.

Братьев нельзя было разделить, они даже вместе отслужили свой срок в армии. Катон не представлял себе жизни без Цепиона, своего постоянного защитника от нападок Сервилии, дразнившей его за то, что он был потомком позорного брака Катона Цензора с дочерью своего раба. Конечно, Сервилия знала и об истинном происхождении Цепиона, но, поскольку тот носил имя ее отца, она своей главной мишенью сделала Катона.

«Цепиона никогда не волновало, чьим потомком он был на самом деле, — думал Катон, облокотясь на поручни и глядя на мириады мерцающих огней своего флота, отбрасывающих золотые ленты на черную водную гладь. — Сервилия. Чудовищный ребенок, чудовищная женщина. Еще грязнее, чем была наша мать. Женщины — презренные существа. Как только какой-нибудь красавчик с безупречными предками и повадками блудливого кота попадается им на глаза, они тут же торопятся раздвинуть перед ним ноги. Как моя первая жена Атилия, которая раздвинула ноги перед Цезарем. Как Сервилия, которая тоже раздвинула ноги перед Цезарем и до сих пор готова раздвинуть. Как обе Домиции, жены Бибула, отдавшиеся Цезарю. Как половина женщин Рима, побывавшая в его постели. Цезарь! Всегда, всюду Цезарь…»

Потом он подумал о своем племяннике Бруте, единственном сыне Сервилии. Безусловно, он сын ее тогдашнего мужа, Марка Юния Брута, которого Помпей Магн имел смелость казнить за предательство. Безотцовщина Брут годами страдал по дочери Цезаря Юлии, ему даже удалось обручиться с ней. Это очень нравилось Сервилии! Если бы ее сын женился на Юлии, она могла бы удерживать Цезаря в своей семье, ей не пришлось бы так старательно скрывать связь с ним от своего второго мужа, Силана. Силан тоже умер, но от отчаяния, а не от меча Помпея Магна.

«Сервилия всегда говорила, что я не смогу перетянуть Брута на свою сторону, но я это сделал! Первым ударом стало для него открытие, что в течение пяти лет его мать спала с Цезарем. Второй удар он пережил, когда Цезарь разорвал его помолвку с Юлией и выдал дочь за Помпея Магна, годившегося ей в дедушки и палача его отца. Чисто политический ход, привязывавший Помпея Магна к Цезарю, пока Юлия не умерла. А жалкий слабак Брут отвернулся от матери и сблизился со мной. Абсолютно справедливо наказывать аморальных людей, и самое худшее наказание, которое я мог найти для Сервилии, — это забрать у нее драгоценного сынка».

Где сейчас Брут? В лучшем случае вялый республиканец, всегда разрывавшийся между долгом и деньгами — своим постоянным грехом. Не Крез и не Мидас — для этого он, конечно, слишком римлянин. Посвятил свою жизнь процентам, брокерским барышам, скрытому партнерству и всем тайным махинациям римского сенатора, которому по традиции запрещается заниматься коммерцией, но противостоять искушению не дает алчность.

Брут унаследовал состояние Сервилия Цепиона, основанное на золоте Толозы. Катон скрипнул зубами и схватился обеими руками за поручни так, что побелели костяшки пальцев.

«Цепион, любимый Цепион умер. Умер один, по пути в провинцию Азия, напрасно ожидая меня. Но я не взял его за руку и не помог пересечь реку. Я опоздал на час. О жизнь, жизнь! С тех пор как я смотрел в мертвое лицо Цепиона, рыдая, стеная и воя как сумасшедший, моя жизнь изменилась. Я действительно тогда был сумасшедшим. Да и сейчас остаюсь. Какая боль! Цепиону было тридцать лет, мне двадцать семь. Скоро мне будет сорок шесть. Но кажется, что Цепион умер только вчера, и время не смягчило моего горя.

Брут получил наследство в соответствии с mos maiorum. Он был ближайшим родственником Цепиона по мужской линии. Сын Сервилии, его племянник. Я не завидую огромному состоянию Брута и утешаю себя тем, что богатство Цепиона не могло попасть в более надежные руки. Я просто хочу, чтобы Брут был больше мужчиной и меньше тряпкой. Но с такой матерью чего от него ожидать? Сервилия сделала его таким, каким хотела, — покорным, полезным и запуганным. Как странно, что Брут нашел в себе силы оборвать нити, за которые она дергала его, и присоединился к Помпею Магну в Македонии. Этот дворовый пес Лабиен говорит, что он даже сражался при Фарсале. Может быть, изоляция от матери-гарпии так сильно переменила его? Может быть, он даже покажет свое прыщавое лицо в провинции Африка? Ха! Этому я поверю, только когда сам увижу его!»

Катон подавил зевок и пошел спать — на свой соломенный тюфяк, брошенный между жалкими неподвижными фигурами Статилла и Афинодора Кордилиона. Скверные мореходы. Что один, что второй.

Зефир — западный ветер — продолжал дуть, но уже словно бы с севера, под углом, как раз достаточным, чтобы пятьдесят транспортов Катона шли в нужном направлении — к Африке, однако не к нужному пункту. Вместо того чтобы привести путешественников к «пятке» Италии, потом к «носку» и, наконец, на Сицилию, этот ветер пригнал их прямо к западному побережью греческого Пелопоннеса, к мысу Тенар, откуда они с трудом дошли до Кифер, красивого острова, где Лабиен хотел отыскать остатки войска, сбежавшего из-под Фарсала. Если он все еще был там, то не подал сигнала с берега. Подавив беспокойство, Катон поплыл дальше, к Криту, и на одиннадцатый день прошел мимо ощетинившихся утесов Криуметопона.

Гней Помпей не смог дать Катону лоцмана, но прислал к нему на день шесть самых опытных моряков, знавших восточные области Нашего моря, как некогда знали их финикийцы. Поскольку определять местоположение флота должен был Катон, который имел лишь туманное представление, куда они плывут.

Хотя они не видели других кораблей, Катон не осмеливался остановиться и пополнить запасы воды где-нибудь в Греции. Поэтому на двенадцатый день он бросил якорь в незащищенной, но тихой бухте у критского острова Гавдос и там наполнил все бочки и амфоры, какие у него были, родниковой водой. Критский Гавдос был последним одиноким аванпостом ближней к ним суши, дальше простиралось Ливийское море. Ливия. Они направлялись в Ливию, где людей казнили так: обмазывали медом, потом клали на муравейник и пороли. Ливия, страна кочевников-мармаридов, всегда ясного неба и, если верить греческим географам, подвижных песков.

Катон сел в лодку и объехал все транспорты, чтобы подбодрить людей.

— Друзья, берег Африки все еще далеко, но здесь мы прощаемся с дружественной землей и отправляемся в открытое море, где нас будут сопровождать только крики дельфинов и стаи тунцов. Не бойтесь! Я, Марк Порций Катон, отвечаю за вас, и я благополучно доставлю вас в Африку. Мы будем держаться вместе, мы будем грести в меру наших сил, мы будем петь песни нашей любимой Италии, мы будем твердо верить в себя и в наших богов. Мы — римляне истинной Республики, и мы выживем, чтобы сделать невыносимой жизнь Цезаря! Я клянусь в этом богом солнца Индигетом, богиней земли Теллус и древним богом Либером!

Эта небольшая речь была встречена бурными приветствиями и улыбками.

Катон не был ни жрецом, ни авгуром, тем не менее он убил овцу и принес ее в жертву морским ларам, защитникам мореплавателей. Накрыв голову складкой тоги, он произнес молитву:

— О вы, имя которым морские лары или любое другое имя, которым вы пожелаете именоваться, вы, боги, или богини, или бесполые божества! Мы просим вас походатайствовать за нас перед отцом вашим могущественным Нептуном. Прежде чем отправиться к берегам Африки, мы просим вас свидетельствовать перед всеми богами, насколько искренни наши мольбы сохранить нас, избавить нас от штормов и больших глубин, не рассеивать наши корабли по поверхности моря и позволить нам пристать к какому-нибудь цивилизованному месту. В соответствии с нашими соглашениями, восходящими к временам Ромула, мы приносим вам жертву, эту красивую молодую овцу, над которой был совершен обряд очищения.

На тринадцатый день флот снялся с якоря и поплыл туда, куда вели его морские лары.

Оправившись от морской болезни, Статилл покинул постель и присоединился к Катону.

— Я очень старался, но я не могу понять верования римлян, — сказал он, радуясь еле заметному скольжению большого, тяжелого корабля по блестящей глади моря.

— Что именно тебе непонятно, Статилл?

— Взаимные обязательства, Марк Катон. Как могут люди заключать соглашения с богами?

— Римляне так делают и всегда так делали. Хотя, признаюсь, не будучи жрецом, я не помню, когда именно было заключено соглашение с морскими ларами, — очень серьезно ответил Катон. — Но Луций Агенобарб как-то говорил мне, что договоры с numina, такими как лары и пенаты, заключил еще Ромул. Сохранились лишь более поздние договоры, заключенные между сенатом и народом Рима с Великой Матерью и, — он состроил презрительную гримасу, — с Исидой. Жрецы знают подробности, это их работа. Но кто выберет Марка Порция Катона в одну из коллегий понтификов, если он не может добиться, чтобы его избрали консулом даже в самый плохой год, при остальных совершенно никчемных кандидатах?

— Ты еще молод, — тихо сказал Статилл, хорошо зная, как разочаровал Катона провал на выборах четырехлетней давности. — Когда восстановится настоящее правительство Рима, ты станешь старшим консулом, избранным всеми центуриями.

— Как получится. А сначала надо добраться до Африки.

Дни ползли медленно, флот так же медленно полз на юго-восток, главным образом на веслах. Хотя огромный парус, развернутый над каждым транспортом, периодически надувался, это мало помогало. Поникший парус заставлял еще больше налегать на весла, поэтому паруса убрали в ожидании дня, когда подует настоящий ветер.

Чтобы быть в форме, Катон регулярно греб сам. Подобно торговым кораблям, транспорты имели лишь один ряд гребных скамей, по пятнадцать с каждого борта. Все суда были палубными, а это означало, что гребцы располагались намного выше воды, и грести было легко и не душно. Военные корабли — совсем другое дело. У них было несколько рядов скамей, от двух до пяти гребцов на каждое весло, причем нижние скамьи помещались так близко к воде, что уключины приходилось закрывать кожаными клапанами от волн и от брызг. Военные галеры не предназначались для перевозки каких-либо грузов и в перерывах между сражениями никогда не были на плаву. За ними тщательно ухаживали, бо́льшую часть своей двадцатилетней службы они проводили на берегу, под навесом. Когда Гней Помпей снялся с Коркиры, он оставил жителям острова сотни доков — топливо!

Поскольку Катон считал, что бескорыстный тяжелый труд — отличительный признак хорошего человека, он работал с энтузиазмом и воодушевлял остальных гребцов. Известие, что командир участвует в гребле, облетело все корабли, и люди заработали веслами еще энергичнее в такт ударам барабана гортатора. Учитывая каждую душу на этих кораблях, везущих не только солдат, но еще и мулов, повозки и снаряжение, людей набиралось только на две команды, что означало: четыре часа гребешь — четыре часа отдыхаешь. И так днем и ночью.

Питание было однообразным. Хлебом, составлявшим основу солдатского рациона, они в последний раз угощались на Гавдосе, а потом он исчез из меню. Ни один корабль не рисковал развести огонь и заняться выпечкой хлеба. Постоянный огонь горел лишь в очаге из огнеупорного кирпича, над которым висел огромный железный котел. Только в нем можно было готовить еду — густую гороховую кашу с кусочками бекона или солонины. Экономя запасы пресной воды, Катон велел есть эту кашу без соли — еще один удар по солдатскому аппетиту.

Однако погода позволяла всем пятидесяти судам держаться вместе. Постоянно объезжая в небольшой лодке свой флот, Катон мог убедиться, что его люди настроены оптимистично и этот оптимизм помогает им подавлять страх перед таинственной водной стихией. Ни один римский солдат не чувствовал себя хорошо на море. Они с радостью приветствовали дельфинов, но там были и акулы, а косяки всяческих рыб разлетались в разные стороны при приближении стольких весел, бьющих по воде, — значит не жди появления рыбной похлебки на солдатском столе.

Мулы пили больше, чем рассчитывал Катон, солнце все припекало, и уровень воды в кадках понижался на удивление быстро. Через десять дней после отхода от Гавдоса Катон стал сомневаться, что они доживут до того дня, когда покажется земля. Объезжая корабли в своей лодке, он обещал людям выкинуть мулов за борт задолго до того, как опустеют бочки. Эту идею никто не одобрил. Мулы ценятся солдатами выше золота. Каждой центурии придается десять этих животных, которые тащат на себе все, что не вмещается в пятидесятифунтовую поклажу легионера, а также одна повозка, запряженная четырьмя мулами, на которую грузят все самое тяжелое.

Подул Кавр, северо-западный ветер. С радостными воплями люди бросились ставить паруса. В Италии этот ветер несет с собой влагу, но не в Ливийском море. Скорость возросла, весла сделались легкими, и надежда вновь расцвела.

Прошло четырнадцать дней с тех пор, как Гавдос скрылся за горизонтом. Посреди ночи Катон внезапно проснулся и сел. Ноздри его огромного «клюва» расширились. Он уже понял — море имеет свой запах, сладковатый, отдающий водорослями и рыбой. Но сейчас этот запах заглушался другим. Земля! Это запах земли!

Продолжая принюхиваться, он побежал к лееру и поднял глаза к небу волшебного сине-фиолетового цвета. Небо здесь никогда не было по-настоящему темным. Хотя диск луны стал почти невидимым, небесный свод сверкал бесчисленными звездами, уподобляясь тончайшей вуали. Звезды будто подмигивали людям. А планеты — нет.

«Греки говорят, что планеты вращаются вокруг нашей земли и находятся намного ближе к ней, чем мерцающие звезды, которые невообразимо далеки от людей. Мы благословенны, ибо боги живут рядом с нами. Мы — центр Вселенной. Мы чтим все небесные тела. А в знак почтения к нам и к богам эти ночные лампы гонят прочь тьму, напоминая, что свет есть жизнь.

Мои письма! Ведь я их еще не читал! Завтра мы высадимся в Африке, и мне нужно будет поддерживать дух людей в краю зыбучих песков, где живут мармариды. Хочешь не хочешь, но, как только рассветет, я должен буду прочесть их, иначе всеобщее волнение захлестнет и меня. А до рассвета я посижу на веслах».

От Сервилии — квинтэссенция чистого яда. Рассердившись, Катон на седьмой колонке бросил читать, скомкал небольшой свиток в шар и бросил за борт: «Достаточно мне тебя, моя дражайшая сводная сестрица!» Елейное послание от тестя, Луция Марция Филиппа, вечно колеблющегося политика и законченного эпикурейца, было написано в изысканном стиле. Филипп сообщал, что Рим безмятежен под рукой консула Ватии Исаврийского и городского претора Гая Требония. Фактически, вздыхал Филипп, абсолютно ничего не происходит. Проскочил, правда, дикий слух, что Помпей одержал большую победу в Диррахии, а побитый Цезарь бежал. Это письмо вслед за письмом Сервилии тоже полетело за борт и запрыгало на волнах, отгоняемое ударами весел. «И тебя мне довольно, двуличный Филипп. Ты вечно одной ногой стоишь в одном лагере и другой — в другом. Племянник Цезаря по браку и тесть Катона, самого лютого врага Цезаря. Твои новости устарели. Ты просто смешон».

Истинная же причина, по которой он не хотел читать письмо тестя, промелькнула в письме от Марции, его жены.

Когда Корнелия Метелла, нарушив традиции, уехала к Помпею Магну, я очень хотела последовать ее примеру. В том, что я не сделала этого, виновата Порция. О, почему твоя дочь блюдет принципы mos maiorum с той же ревностью, что и ты? Увидев, что я пакую вещи, она налетела на меня, словно фурия, потом понеслась к моему отцу и потребовала, чтобы тот запретил мне ехать. Ты ведь знаешь отца. Что угодно, только бы все было тихо. Поэтому Порция добилась своего, и я продолжаю киснуть здесь, в Риме.

Марк, дорогой мой, жизнь моя, я живу одна, в духовном вакууме, ничего не знаю и беспокоюсь. Все ли у тебя хорошо? Думаешь ли ты когда-нибудь обо мне? Увижу ли я тебя снова?

Несправедливо, что я была женой Квинта Гортензия дольше, чем твоей, даже если взять оба наших брака. Мы никогда не говорили с тобой о ссылке, в которую ты отправил меня, хотя я сразу поняла причину твоего поступка. Ты прогнал меня от себя, потому что слишком сильно любил и считал эту любовь предательством по отношению к принципам стоицизма, которыми ты дорожишь больше, чем жизнью, не говоря уже обо мне. Так что, когда старческое слабоумие побудило Гортензия просить тебя отдать ему меня в жены, ты развелся со мной, ты отдал меня ему — конечно, с молчаливого согласия моего отца. Я знаю, что ты не взял у старика ни одного сестерция, но мой отец взял с него десять миллионов. Его пристрастия очень дорого стоят.

Я считала мою ссылку к Гортензию свидетельством глубины твоего чувства… но она длилась четыре ужасных года! Четыре года! Да, он был слишком стар и слаб, чтобы оказывать мне какие-то знаки внимания, но можешь представить, что я ощущала, сидя подле него и часами с притворным умилением наблюдая за его любимой рыбкой Парисом. Тоскуя по тебе, желая тебя и страдая оттого, что ты от меня отказался.

А после того как он умер и ты второй раз женился на мне, я прожила с тобой только несколько месяцев — и ты уехал из Рима, покинул Италию, чтобы выполнять свой жестокий долг. Разве это справедливо, Марк? Мне только двадцать семь лет, я была замужем за двумя мужчинами, за одним дважды, но так и не забеременела. Как у Порции и у Кальпурнии, у меня нет ребенка.

Я знаю, ты не терпишь упреков, поэтому больше жаловаться не буду. Если бы ты был другим человеком, я не любила бы тебя так. Нас трое тут, кто скучает без своих мужчин. Порция, Кальпурния и я. «Порция? — слышу я твой вопрос. — Порция, скучающая по умершему Бибулу?» Нет, не по Бибулу. Порция скучает по своему двоюродному брату Бруту. Она любит его, я уверена, так же сильно, как ты любишь меня, ибо у нее твоя страстная натура. Но страсть в ней заморожена ее абсурдной преданностью учению Зенона. А кто такой был Зенон, в конце концов? Глупый старый киприот, добровольно лишавший себя всех радостей жизни, которыми одарили нас боги, от смеха до хорошей еды. Это во мне говорит дитя эпикурейца! Что касается Кальпурнии, то она скучает по Цезарю. Одиннадцать лет они женаты, из них она провела с ним всего несколько месяцев. Он ведь забавлялся с твоей жуткой сестрой, пока не отправился в Галлию. И с тех пор — ничего. Мы, вдовы и жены, остались совсем без внимания.

Я слышала, что ты не брился и не стригся с тех пор, как покинул Италию, но я не могу вообразить твое чудесное римское лицо волосатым, как у еврея.

Скажи мне, Марк, почему нас, женщин, учат читать и писать, а потом обрекают на домашнее заточение и вечное ожидание? Я должна ехать. Я уже почти ослепла от слез. Пожалуйста, я прошу тебя, напиши мне! Дай мне надежду!

Солнце уже взошло. Катон читал очень медленно. Письмо Марции было скомкано и брошено за борт. Достаточно о женах.

Его руки дрожали. Такое глупое, глупое письмо! Любить женщину с всепоглощающим жаром погребального костра — это неправильно, не может быть правильно. Неужели она не понимает, что каждое из ее многочисленных писем говорит об одном и том же? Неужели до нее не доходит, что он никогда не напишет ей? Что он может сказать ей? И надо ли вообще говорить?

Ни один другой нос, казалось, не чуял запаха суши. Все занимались своим делом, словно это был еще один обычный день. Утром Катон отсидел свою смену на веслах, после чего вернулся к лееру и стал вглядываться в даль. Ничего не было видно, пока солнце не оказалось над головой, потом над линией горизонта проступила тоненькая голубая полоска. В ту же секунду, когда Катон увидел ее, впередсмотрящий на мачте закричал:

— Земля! Земля!

Его корабль шел впереди, а за ним, как слеза, тянулся весь флот. Не было времени самому прыгать в лодку, поэтому он послал центуриона Луция Гратидия проинструктировать капитанов, чтобы не опережали флагман, а внимательно смотрели, где рифы, где банки, где скрытые скалы. Море стало мелеть, вода сделалась чистой, как лучшее стекло из Путеол, и теперь, когда солнце перестало ее золотить, обрела голубой блеск.

Земля быстро приближалась. Она была очень плоской, что было удивительно для римлян, привыкших плавать в морях, где горы высятся над самым берегом и поэтому землю можно заметить за много миль. К радости Катона, закатное солнце освещало скорее зеленый, чем коричневато-желтый, ландшафт. Там, где растет трава, может быть и какая-то цивилизация. По словам лоцмана Гнея Помпея, где-то на восьмисотмильной линии побережья между Александрией и Киренаикой располагался Паретоний, откуда Александр Великий отправился на юг к сказочному оазису Амона, чтобы поговорить с египетским Зевсом.

Паретоний, нужно отыскать Паретоний! Но где он? На западе или на востоке?

Катон пошарил на дне мешка, и ему удалось набрать горсть нута, похоже последнюю. Он бросил бобы в воду и произнес:

— О все боги, какие бы имена вы себе ни избрали и какого бы пола вы ни были, подскажите мне, куда плыть!

Откликом на его мольбу был порыв северо-западного ветра. Катон пошел к капитану, стоявшему на небольшом полуюте между связанными веревкой румпелями массивных рулевых весел.

— Капитан, курс на восток по ветру.

Меньше четырех миль вдоль берега — и дальнозоркий Катон увидел два небольших утеса со входом в бухту между ними и пару домов. Неужели Паретоний? С обеих сторон скалы, пройти можно только по самой середке. Двое моряков налегли на румпеля, и корабль тяжело повернулся. Вобрав весла в борт для маневра, они точнехонько вошли в узкий проход.

Катон ахнул от удивления, глаза его округлились. Три римских корабля уже стояли там на якорях! Кто, кто? Слишком мало для Лабиена, тогда кто?

На заднем плане бухты теснился маленький городок с домами из кирпичей, сделанных из глины с соломой. Но размер города не имел значения. Там, где живут люди, обязательно должны быть питьевая вода и какая-нибудь провизия на продажу. И скоро он узнает, чьи это корабли. На мачтах развеваются вымпелы «SPQR». Значит, владельцы у них не простые.

Катон прыгнул в лодку и направился к берегу в сопровождении центуриона Луция Гратидия. Все население Паретония, около шестисот душ, высыпало на берег, пораженное видом пятидесяти больших кораблей, по одному заходящих в гавань. То, что он, возможно, не сумеет и словом перемолвиться с местными жителями, ему даже в голову не приходило. Все везде говорили на греческом — lingua mundi.

Но первым делом он услышал латынь. К нему бросились двое: какой-то юноша и симпатичная женщина лет двадцати пяти. Катон открыл рот, но ничего не успел сказать. Женщина в слезах упала ему на грудь, а юноша энергично затряс его руку.

— Моя дорогая Корнелия Метелла! И Секст Помпей! Значит ли это, что здесь и Помпей Магн? — спросил он наконец.

Его вопрос вызвал новый поток слез у Корнелии Метеллы. Секст тоже раз-другой всхлипнул. Их горе явственно говорило: Помпея Великого больше нет.

Пока он стоял с четвертой женой Помпея Великого, которая обнимала его за шею и обливала слезами его тогу с пурпурной каймой, пока пытался высвободить свою руку из рук Секста Помпея, к нему подошел важного вида мужчина в греческой тунике, с небольшой свитой.

— Я — Марк Порций Катон.

— Я — Филопемен, — был ответ, данный с таким безразличием, будто названное Катоном имя абсолютно ничего не значило для жителя Паретония.

Действительно, это был конец света!

За обедом в скромном доме Филопемена он услышал подробности ужасной гибели Помпея Великого в гавани египетского порта Пелузий и узнал о предательстве отставного центуриона Септимия, заманившего Помпея на берег, навстречу гибели, свидетелями которой стали Корнелия Метелла и Секст, наблюдавшие с корабля за удалявшейся к берегу лодкой. Хуже всего было то, что Септимий отрубил голову Помпею, положил ее в кувшин, а тело оставил лежать в грязи.

— Наш вольноотпущенник Филипп и мальчик, раб Помпея, были с отцом. Они выжили лишь потому, что сумели вырваться и убежать, — сказал Секст. — Мы ничем не могли помочь. Гавань Пелузия была забита египетскими судами, и несколько военных кораблей уже направлялись к нам. Нужно было решать, что предпочтительнее: плен и возможная смерть или море. — Он пожал плечами, губы его дрожали. — Я знал, какой курс выбрал бы мой отец, и мы уплыли.

Хотя поток слез иссяк, Корнелия Метелла почти ничего не говорила. Как же она изменилась, вдруг подумал Катон, обычно редко замечавший подобные вещи. Она была самой высокомерной из аристократок-патрицианок, дочь влиятельного Метелла Сципиона. Сначала она стала женой старшего сына Марка Лициния Красса, коллеги Помпея по двум его консульским срокам. Потом Красс и ее муж отправились в царство парфян и погибли под Каррами. Овдовевшая Корнелия Метелла сделалась политической картой, ибо Помпей тоже был вдовцом. Смерть Юлии, дочери Цезаря, быстро ушла в прошлое. И boni, включая Катона, задумали оторвать Помпея Великого от Цезаря. Они понимали, что единственный способ перетянуть Магна на свою сторону — это отдать ему в жены Корнелию Метеллу. Чрезвычайно чувствительный к своему собственному скромному происхождению (пиценец, к тому же очень похожий на галла), Помпей всегда женился на самых знатных женщинах. А кто мог соперничать в знатности с Корнелией Метеллой, среди предков которой были Сципион Африканский и Эмилий Павел, ни больше ни меньше? Идеальный вариант! План сработал. Явно проникнувшись благодарностью к boni, Помпей с удовольствием женился на ней и стал если не одним из них, то, по крайней мере, их верным союзником.

В Риме она оставалась такой, какой была, — гордой, холодной, почти ледяной, явно считая себя жертвенным животным в политических играх отца. Брак с Помпеем из Пицена стал страшным унижением для нее, пусть даже этот самый Помпей был Первым Человеком в Риме. Его кровь была хуже ее крови, поэтому она тайно пошла к весталкам и получила у них лекарство, сделанное из спорыньи, чтобы в случае чего вызвать выкидыш.

Но здесь, в Паретонии, она была совсем другой — мягкой, нежной. И, заговорив наконец, рассказала Катону о планах Помпея после поражения в Фарсале.

— Мы собирались в Серику, — печально сказала она. — Гней был сыт Римом, и мы решили сначала посетить Египет, потом направиться в Красное море и плыть в Аравию Феликс. Оттуда хотели поехать в Индию, а из Индии перебраться в Серику. Муж полагал, что там его полководческий талант будет востребован.

— Уверен, он нашел бы там свое место, — с сомнением произнес Катон.

Кто знает, как жители Серики обошлись бы с римлянином? Вряд ли они отличили бы его от галла, германца или грека. Их земля расположена так далеко и окутана такой тайной, что даже Геродот ничего толком о ней не сказал. Сообщил лишь, что там делают ткань из нитей, которыми себя обматывают особенные личинки. Он назвал их шелкопрядами. В редких случаях через торговые пути сарматов эта ткань из Серики попадала к царю парфян. Она была такой дорогой, что единственным римлянином, сумевшим купить немного этой ткани, был Лукулл.

Как же низко пал Помпей Магн, чтобы решиться бежать к чужеземцам! Он и впрямь не был истинным римлянином, уроженцем самого Рима.

— Меня так тянет домой! — вздохнула Корнелия Метелла.

— Тогда возвращайся! — пролаял Катон.

Этот вечер он уже счел потраченным понапрасну, а ему еще надо было разместить в лагере своих людей.

Пораженная, она в испуге уставилась на него:

— Как я могу вернуться домой, когда Цезарь главенствует во всем мире? Он сразу внесет нас в проскрипционные списки. Наши имена впишут в первые строки, а наши головы принесут какому-нибудь отвратительному рабу свободу и в придачу небольшое состояние за донос. Даже если мы останемся живы, у нас все отберут.

— Ерунда! — резко возразил Катон. — Цезарь отнюдь не Сулла в этом отношении, моя дорогая. Его политика — милосердие. И это очень умно. В его намерения не входит вызывать ненависть коммерсантов и знати. Он хочет, чтобы и те и другие униженно целовали ему ноги в благодарность за то, что он позволил им жить и владеть всем, чем они владели. Я допускаю, что имущество Магна конфискуют, но Цезарь не тронет ни твою собственность, ни твои деньги. Я советую тебе вернуться в Италию, как только позволит ветер. — Он резко повернулся к Сексту Помпею. — А ты, молодой человек, сопроводи свою мачеху до Брундизия или Тарента, а после присоединись к противникам Цезаря, которые собираются в провинции Африка.

Корнелия Метелла нервно сглотнула:

— Нет нужды Сексту сопровождать меня. Я верю твоим словам о милосердии Цезаря, Марк Катон, и поплыву одна.

Отклонив предложение этнарха Паретония переночевать у него, Катон отвел его в сторону.

— За всю воду и продовольствие, которое ты сможешь нам выделить, мы заплатим серебряными монетами, — заверил он.

Филопемен и обрадовался, и забеспокоился.

— Мы можем дать вам сколько угодно воды, Марк Катон, но у нас мало продуктов на продажу. В Египте голод, поэтому нам не удалось закупить пшеницу. Но мы можем продать вам овец и овечий сыр. Пока вы здесь, мы обеспечим твоих солдат зеленью, но для хранения она не годится.

— Мы будем благодарны за все, что вы сможете нам выделить.

На следующее утро он оставил Луция Гратидия и Секста Помпея разбираться с людьми, а сам предпочел продолжить беседу с Филопеменом. Чем больше он разузнает об Африке, тем лучше.

Паретоний служил перевалочной базой для многочисленных путешественников, которые следовали к оазису Амона, чтобы вопросить оракула, такого же знаменитого на этом берегу Нашего моря, как и оракул греческих Дельф. К его обиталищу вел двухсотмильный путь через пустыню — царство длинных песчаных дюн и голых скал, где лишь мармариды кочевали от колодца к колодцу со своими верблюдами, овцами и большими кожаными шатрами.

Когда Катон спросил об Александре Великом, Филопемен нахмурился.

— Никто не знает, зачем ходил Александр в Амон, то ли чтобы задать вопрос оракулу, то ли его призвал туда Ра, главный бог Египта, чтобы обожествить, — печально ответил он. — Все Птолемеи, начиная с первого, Сотера, совершали паломничество в Амон, независимо от того, являлись ли они царями Египта или сатрапами Киренаики. Мы связаны с Египтом через его царей, цариц и оазис, но в нас течет финикийская кровь, а не македонская и не греческая.

Пока Филопемен рассказывал о стадах верблюдов, которых город держал для сдачи внаем, Катон думал о своем. «Нет, нам нельзя задерживаться здесь надолго, но, если мы поплывем, пока дует Кавр, он принесет нас в Александрию. А после того, что царь-мальчик сотворил с Помпеем Магном, вряд ли Египет безопасен для римлян, противников Цезаря».

— Пока дует Кавр — невозможно, — пробормотал он.

— Кавр? — удивился Филопемен.

— Аргест, северо-западный ветер, — объяснил Катон, называя ветер по-гречески.

— О, Аргест! Скоро он стихнет, Марк Катон. В любой день может задуть Апарктий.

Апарктий, Аквилон — пассаты! Да, конечно! Сейчас середина октября по календарю, но на самом деле середина июля. Должен вот-вот показаться Сириус.

— Тогда, — сказал Катон, вздохнув с облегчением, — у нас нет необходимости злоупотреблять твоим гостеприимством, Филопемен.

На следующий день, в Октябрьские иды, на рассвете подули пассаты. Катон был занят проводами Корнелии Метеллы и трех ее кораблей. Он смотрел, как они отплывают, испытывая непривычные для себя теплые чувства. Она передала ему деньги, которые были при Помпее Великом. Двести талантов серебряных монет. Пять миллионов сестерциев!

Флот отплыл на третий день после того, как подули пассаты. Настроение у людей было лучше, чем в те дни, когда Помпей набирал их в свою огромную армию для гражданской войны. Большинству было под тридцать, несколько лет службы в Испании превратили их в опытных ветеранов, и это было очень ценное войско. Как и другие рядовые, они жили, мало что зная о жестокой борьбе между политическими фракциями Рима и о закрепившейся за Катоном славе сумасшедшего фанатика. Они считали его замечательным человеком — дружелюбным, веселым, отзывчивым. Такие эпитеты сильно удивили бы даже Фавония, если бы он узнал, что ими характеризуется его дорогой друг Марк Порций Катон. Солдаты от души приветствовали Секста Помпея и кидали жребий, чей корабль возьмет его на борт. Ибо Катон не хотел брать на свой флагман сына Помпея Великого. Луций Гратидий и два философа — такую компанию он еще мог вынести.

Катон стоял на полуюте, его корабль плыл во главе пятидесяти судов, покидающих бухту Паретония. Ветер надувал паруса, первая смена гребцов работала с энтузиазмом. Продовольствия было достаточно для двадцатидневного перехода. Двое из местных землевладельцев вырастили небывалый урожай нута под хорошими зимними дождями и достаточно пшеницы, чтобы накормить Паретоний. Они с удовольствием продали Катону большую часть нута. Увы, не бекона! Требуется италийский дубовый лес, полный желудей, чтобы разводить свиней, из которых получается отличный бекон. О, хоть бы в Киренаике нашелся кто-нибудь, занимающийся свиноводством! Соленая свинина все лучше, чем вообще никакой.

Пятисотмильный путь на запад, к Киренаике, занял восемь дней. Открытое море, не надо бояться ни мелей, ни рифов. Киренаика — огромный выступ на северном побережье Африки, подходящий ближе к Криту и Греции, чем ровная береговая линия между нею и Дельтой Нила.

Сначала они зашли в Херсонес — семь сбившихся в кучу домов, украшенных гирляндами рыбацких сетей. Луций Гратидий подплыл к берегу и узнал, что чуть дальше, всего в нескольких милях от деревушки, находится большое поселение Дарнис. Но слово «большое» на языке рыбаков вовсе не соответствовало римским представлениям. Дарнис оказался городком размерами с Паретоний. Там была вода, но из провизии — одна рыба. Восточная Киренаика. Плыть еще тысячу пятьсот миль.

Киренаика была владением Птолемеев, правителей Египта, до того как ее последний сатрап Птолемей Апион завещал ее Риму. Не заинтересованный в новой территории, Рим не сделал ничего, чтобы аннексировать ее или хотя бы поставить там гарнизон, не говоря уже о том, чтобы послать туда наместника. В результате отсутствие крепкой руки позволило местным жителям спокойно нагуливать жир и богатеть, никому не платя налоги. И Киренаика превратилась в легендарную тихую заводь, своего рода землю обетованную. Поскольку она располагалась вдалеке от проторенных морских путей и не имела ни золота, ни залежей драгоценных камней, охотники за наживой туда не стремились. Тридцать лет назад Киренаику посетил великий Лукулл, и все завертелось. Началась романизация, были введены налоги и назначен наместник со статусом претора, который управлял также Критом и предпочитал жить там. И Киренаика продолжала вести прежнюю жизнь, оставаясь все той же тихой заводью, с единственным обязательством делиться с Римом доходом. Это ярмо оказалось вполне сносным, ибо засухи, случавшиеся в других землях, снабжавших римлян зерном, не совпадали по времени со зноем в Киренаике. Крупный поставщик зерна, Киренаика вдруг приобрела рынок сбыта на дальней стороне Нашего моря. Из Остии, Путеол и Неаполя с пассатами прибывали транспорты, а когда задувал южный ветер, корабли уже были нагружены зерном нового урожая и возвращались домой.

Пока Катон совершал свой вояж, все территории от Греции до Сицилии страдали от засухи. А Киренаика процветала. Обильные зимние дожди пролились своевременно, пшеница почти созрела, урожай обещал быть богатым, и предприимчивые римские купцы начинали прибывать со своим флотом.

К великой досаде Катона, гавань Дарниса оказалась забита судами. Дергая себя в отчаянии за длинные волосы, он был вынужден плыть дальше, к Аполлонии, являвшейся портом, обслуживающим Кирену, столицу Киренаики. Там он найдет где пристать!

Он нашел, но лишь потому, что Лабиен, Афраний и Петрей, прибывшие туда чуть раньше, нагрузили зерном сто пятьдесят своих транспортов и отправили их в открытое море. Луций Афраний, начальник береговой охраны, узнал Катона, стоявшего на полуюте своего корабля, и впустил его флот в гавань.

— Ну и дела! — проворчал Лабиен, ведя Катона к дому, отобранному у самого богатого жителя Аполлонии. — Вот, выпей приличного вина, — сказал он, когда они вошли в комнату, которую он сделал своим кабинетом.

Катон не заметил иронии.

— Спасибо, не надо.

Лабиен в изумлении открыл рот:

— Но ведь ты самый непросыхающий выпивоха в Риме, Катон!

— Уже нет, с тех пор как я покинул Коркиру, — с достоинством ответил Катон. — Я поклялся богу Либеру, что не выпью ни капли вина, пока не доставлю своих людей в провинцию Африка.

— Побудешь здесь несколько дней и снова запьешь, — уверил его Лабиен, налил себе приличную порцию и выпил залпом.

— Почему? — спросил Катон, усаживаясь.

— Потому что нам тут не рады. Весть о поражении Магна и о его смерти облетела берега Нашего моря. Теперь у всех на уме только Цезарь. Местные жители убеждены, что он дышит нам в затылок, и очень боятся его оскорбить: вдруг он подумает, что они сторонники его врагов! Поэтому Кирена заблокировала свои ворота, а Аполлония намеревается вредить нам во всем. Ситуация стала еще хуже, после того как мы реквизировали зерно.

Вошли Афраний и Петрей в сопровождении Секста Помпея, и все пришлось объяснять еще раз. Катон сидел с деревянным лицом, ум его усиленно работал. «О боги, я снова среди дикарей! Мой краткий отдых закончен».

Ему очень хотелось посетить Кирену и осмотреть дворец Птолемеев, по слухам сказочный. Он побывал во дворце Птолемеев на Кипре, в Пафосе, и жалел, что не может взглянуть, как Птолемеи жили в Киренаике. Будучи великой империей еще двести лет назад, Египет владел даже несколькими островами в Эгейском море, а также всей Палестиной и половиной Сирии. Но Эгейские острова и земли в Сирии и Палестине ушли из-под его власти сто лет назад. Однако Птолемеям удалось удержать Кипр и Киренаику. Рим выгнал их оттуда совсем недавно. Катон, проводивший аннексию Кипра, хорошо помнил, что жителям этого острова не понравилось правление Рима. Впрочем, оно не нравится никому от Востока до Запада.

Лабиен нашел на Крите тысячу галльских всадников и две тысячи пехотинцев, сбил их с присущей ему жестокостью в единый кулак, затем реквизировал все имевшиеся на острове корабли. Тысяча лошадей, две тысячи мулов и четыре тысячи человек, считая нестроевых и рабов, были за три дня погружены на двести судов, и Лабиен, дождавшись, когда подуют пассаты, отплыл из Аполлонии на Крите в Аполлонию в Киренаике. (В честь Аполлона города возводились везде.)

Катон отказался ради собственного удобства лишать крова кого-либо из горожан. В комфорте он не нуждался.

— Наше положение меняется от плохого к худшему, — сказал он своим философам, когда они заняли пустой дом, обнаруженный расторопным Статиллом.

— Я понимаю, — ответил Статилл, суетясь вокруг пожилого Афинодора Кордилиона, который быстро худел и стал кашлять. — Следовало догадаться, что Киренаика встанет на сторону победителя.

— Следовало, — с горечью подтвердил Катон, дергая себя за бороду. — Пассаты будут дуть еще в течение четырех рыночных интервалов, так что мне надо как-то заставить Лабиена уехать отсюда. Когда задуют южные ветры, мы в провинцию Африка не попадем. А Лабиен больше хочет ограбить Кирену, чем сделать что-то полезное для нашего дела.

— Ты своего добьешься, — успокоил его Статилл.

И Катон добился-таки своего, чем был обязан богине Фортуне, которая решила взять его сторону. На следующий день пришло сообщение из порта Арсиноя, удаленного к западу миль на сто. Гней Помпей сдержал слово и отправил оставшихся шесть с половиной тысяч раненых Катона в Африку. Их принесло к Арсиное, и местные жители отнеслись к ним тепло.

— Значит, мы покидаем Аполлонию и плывем в Арсиною, — решительно сказал Катон.

— Через один рыночный интервал, считая сегодняшний день, — сказал Лабиен.

— Еще восемь дней? Ты с ума сошел? Делай что хочешь, глупец, но завтра я забираю мой флот и плыву в Арсиною!

Ворчание перешло в рев, но Катон не был Цицероном. Ему удалось нагнать страху на Помпея Великого, и он ничуть не боялся таких дикарей, как Тит Лабиен. Тот стоял, сжав кулаки, оскалив зубы и сверкая черными глазами, впившимися в холодную серую сталь глаз Катона, но потом обмяк и пожал плечами.

— Очень хорошо, мы отплываем в Арсиною завтра, — сказал он.

И там богиня Фортуна покинула Катона: его ожидало письмо от Гнея Помпея.

Дела в провинции Африка обстоят неплохо, Марк Катон. Если я продолжу путь с такой же скоростью, то смогу организовать базы для моих кораблей по всему южному побережью Сицилии, захватив даже пару Эолийских островов для переправы зерна из Сардинии. Фактически все так удачно складывается, что я решил оставить своим заместителем здесь моего тестя Либона и отправиться в провинцию Африка с большим количеством солдат, оказавшихся в Западной Македонии и попросивших меня разрешить им сражаться против Цезаря.

Поэтому, Марк Катон, хотя мне и неловко, я вынужден просить тебя незамедлительно прислать мне все твои корабли. Они тут очень нужны, и я полагаю, что здоровые солдаты имеют преимущество перед твоими ранеными. Как только смогу, я пошлю тебе освободившиеся транспорты, их будет достаточно, чтобы доставить всех твоих людей в провинцию Африка. Однако предупреждаю, что тебе придется выйти в открытое море. Воды у африканского побережья между Киренаикой и провинцией Африка очень коварные, они непригодны для плавания, и у нас нет карт. Будь здоров и принеси жертву, чтобы ты и твои раненые после стольких страданий поскорей добрались до нас.

Он остается без кораблей. И они не успеют вернуться до того, как южный ветер сделает их возвращение невозможным.

— Что бы нас ни ожидало, Тит Лабиен, я настаиваю, что ты тоже должен послать свои корабли Гнею Помпею! — громко заявил Катон.

— Не пошлю!

Катон повернулся к Афранию:

— Луций Афраний, как консуляр ты старше нас. Следующим идет Марк Петрей, потом я. Тит Лабиен, хотя при Цезаре ты был пропретором, претором тебя никогда не выбирали. Поэтому решать не тебе. Луций Афраний, что ты скажешь?

Афраний до мозга костей был человеком Помпея Великого, а Лабиен что-то значил в его глазах лишь потому, что тоже родился в Пицене. Все-таки клиент Помпея.

— Если сын Магна требует наши корабли, Марк Катон, значит он должен получить их.

— А мы застрянем здесь с девятью тысячами пехотинцев и тысячью конников. Поскольку ты, Марк Катон, так предан mos maiorum, скажи, как нам следует поступить? — сердито спросил Лабиен.

— Я предлагаю идти пешком, — спокойно ответил Катон.

Никто не осмелился возразить, но у Секста Помпея забегали глаза.

— Я прочел письмо Гнея Помпея, — начал Катон, — и, прежде чем созвать этот совет, навел справки у местных жителей. Когда другого выхода нет, римский солдат всегда может совершить марш-бросок. Расстояние от Арсинои до Гадрумета, первого большого города в провинции Африка, чуть меньше полутора тысяч миль, как между Капуей и Дальней Испанией. Около тысячи четырехсот. По моим расчетам, силы сопротивления окрепнут достаточно только к маю нового года. Здесь, в Киренаике, нам стало известно, что Цезарь теперь в Александрии и что его втянули в войну. Нам также известно, что царь Фарнак из Киммерии свирепствует сейчас в Малой Азии и что Гней Кальвин с двумя легионами Публия Сестия и еще некоторым количеством солдат спешит туда, чтобы его сдержать. Ты, Лабиен, знаешь Цезаря лучше любого из нас, так что ответь: пойдет ли он на запад, после того как наведет порядок в Александрии?

— Нет, — ответил Лабиен. — Он пойдет на выручку к Кальвину и так поколотит Фарнака, что тот побежит в Киммерию, поджав хвост.

— Да, мы тоже так думаем, — вежливо согласился Катон. — Поэтому, уважаемые курульные магистраты и сенаторы, я пойду к войскам и спрошу у них, сумеем ли мы пройти тысячу четыреста миль до Гадрумета.

— В этом нет необходимости. Пусть Афраний принимает решение, — сказал Лабиен и выплюнул вино на пол.

— Никто не может принимать такое решение, кроме тех, кому предстоит пройти этот путь! — гневно рявкнул Катон. — Тит Лабиен, неужели ты хочешь иметь дело с десятью тысячами возмущенных, несогласных людей? Хочешь? А вот я не хочу! Солдаты Рима — граждане! Они имеют право голоса на выборах, независимо от того, какую ценность имеют эти голоса, если люди бедны. Но многие из солдат вовсе не бедняки. Об этом хорошо знал Цезарь, когда посылал в Рим отпускников, чтобы те проголосовали за него или за его кандидатов. А наши люди — заслуженные ветераны, нажившие состояния на военных трофеях. Они имеют вес как в политике, так и на войне! Кроме того, они отдали нам все свои деньги, лежавшие в банках, чтобы помочь финансировать войну Республики против Цезаря, так что они являются и нашими кредиторами. Поэтому я пойду к ним и спрошу их мнение.

В сопровождении Лабиена, Афрания, Петрея и Секста Помпея Катон пошел в огромный лагерь, разбитый на окраине Арсинои, собрал всех солдат на площади возле складов и объяснил ситуацию.

— Подумайте об этом сегодня, а завтра на рассвете дадите ответ! — выкрикнул он.

На рассвете ответ был готов. Озвучил его Луций Гратидий:

— Мы выступим, но на одном условии.

— Каком условии?

— Что командирскую палатку займешь ты, Марк Катон. В сражениях мы готовы выполнять приказы наших командующих, легатов, трибунов. Но на марше по бездорожью в стране, которую никто не знает, только один человек должен отдавать нам приказы — ты, — решительно заявил Луций Гратидий.

Пятеро аристократов уставились на Гратидия в изумлении, даже Катон. Такого ответа не ждал никто.

— Если консуляр Луций Афраний сочтет, что ваша просьба не противоречит принципам mos maiorum, тогда я поведу вас, — сказал Катон.

— Не противоречит, — глухо произнес Афраний.

Замечание Катона о том, что Помпей Великий являлся должником собственной армии, ввергло его в меланхолию. Сам он тоже вручил Помпею целое состояние. Петрей, кстати, тоже.

— По крайней мере, — сказал Секст Катону на следующий день, — ты дал такой пинок Лабиену, что тот полетел далеко.

— Ты о чем это, Секст?

— Он за ночь погрузил свою кавалерию и лошадей на сто кораблей и с рассветом уплыл в провинцию Африка с деньгами и всей пшеницей Арсинои. — Секст усмехнулся. — Афраний и Петрей тоже уплыли.

Огромная радость охватила Катона. Забывшись, он даже заулыбался:

— О, какое облегчение! Хотя теперь, к сожалению, твой старший брат недополучит ста кораблей.

— Мне тоже его жаль, Катон, но не настолько, чтобы скорбеть о потере таких попутчиков, как Лабиен и его драгоценные лошади. В этом походе тысяча лошадей тебе не нужна. Они пьют воду целыми амфорами и очень много едят. — Секст вздохнул. — Плохо лишь то, что он забрал с собой все наши деньги.

— Нет, — спокойно ответил Катон, — он взял не все. У меня еще есть двести талантов, которыми снабдила меня твоя добрая мачеха. Я просто забыл упомянуть о них Лабиену. Не бойся, Секст, мы сможем купить все, что нам нужно.

— Пшеницы нет, — мрачно сказал Секст. — Он обчистил Арсиною, забрал весь первый урожай, а без транспортов для зерна мы ничего не получим и со второго.

— При том количестве воды, что придется взять с собой, Секст, мы не сможем тащить еще и пшеницу. Нет, наша еда будет идти рядом с нами. Так сказать, своими ногами. Овцы, козы, быки.

— О нет! — воскликнул Секст. — Мясо? Ничего, кроме мяса?

— Ничего, кроме мяса и съедобной зелени, какую сумеем найти, — твердо сказал Катон. — Думаю, Афраний с Петреем решились плыть морем из опасения, что на марше Катон-командир не позволит им ехать верхом, когда другие идут пешком.

— Значит, верхом не поедет никто?

— Никто. Ну что, тебе уже хочется поспешить следом за Лабиеном?

— Только не мне! Заметь, кстати, что он не взял с собой римлян. Его кавалерия из галлов, а они не граждане.

— Что ж, — сказал Катон, поднимаясь, — надо готовиться к маршу. Сейчас начало ноября. Я думаю, подготовка займет месяца два. А это значит, мы выступим в первые дни января.

— На самом деле начало осени. Будет еще очень жарко.

— Мне сказали, что на побережье терпимо. А мы и должны идти вдоль берега, иначе безнадежно заблудимся.

— Тогда два месяца на подготовку — это многовато.

— Нужно собрать все необходимое, Секст. Прежде всего я должен поручить кому-нибудь сплести десять тысяч шляп от солнца. Вообрази, каково было бы нам, если бы Сулла не ввел в обиход такую шляпу! В этих широтах она просто бесценна. Как бы мы, добрые люди, ни презирали Суллу, я отдаю должное его здравомыслию. Солдаты должны чувствовать себя как можно комфортнее на марше, а это значит, что мы возьмем с собой всех наших мулов и тех, которых оставил здесь Лабиен. Мул может прокормиться везде, где хоть что-то растет, а местные жители уверяют, что на берегу обязательно отыщется фураж. Вьючные животные нам очень нужны, они будут нести солдатское снаряжение. Одно из преимуществ марша по ненаселенной terra incognita, Секст, состоит в том, что нет необходимости облачаться в кольчуги, надевать шлемы, тащить щиты и по вечерам строить очередной временный лагерь. Рассеянные вдоль берега аборигены не посмеют напасть на десятитысячную колонну.

— Надеюсь, ты прав, — серьезно ответил Секст Помпей. — Потому что я не могу и вообразить, чтобы Цезарь разрешил своим людям совершать марш без оружия.

— Цезарь — военный человек, а я — нет. Я руководствуюсь интуицией.

Десять талантов из подарка Корнелии Метеллы дали возможность солдатам в течение двух месяцев есть хлеб, смоченный в хорошем оливковом масле, бекон и нут, которого было вдоволь. Первая тысяча солдат Катона благодаря занятиям греблей была в прекрасной форме, но те легионеры, что прибыли позже, сильно им уступали. Катон послал за всеми центурионами и велел начать тренировки. Всех, кто станет от них увиливать и к январю не будет физически готов, оставят в Арсиное, и им придется самим заботиться о себе.

Диойкет Арсинои, некий Сократ, был просто кладезем полезных советов. Как только Катон рассказал ему о своих планах, его пораженное воображение воспарило.

— О Марк Катон, творец нового «Анабасиса»! — пронзительно крикнул он.

— Я не Ксенофонт, Сократ, и мои десять тысяч — добрые римские граждане, а не греческие наемники, готовые драться даже за персов, своих исконных врагов, — сказал Катон, старавшийся все эти дни умерять свой голос, чтобы не обижать нужных делу людей.

К тому же он надеялся, что ровный тон его не выдаст той вспышки ужаса, которую он ощутил при невольном сравнении предстоящего марша с известным всему свету отступлением десяти тысяч греческих воинов, состоявшимся почти четыре века назад.

— Кроме того, мой марш не войдет в анналы истории. У меня нет нужды, как у Ксенофонта, давать письменные объяснения предательству, ведь никакого предательства нет. Поэтому записок об этом походе я писать не собираюсь.

— Тем не менее ты поступаешь как спартанец.

— Я просто руководствуюсь здравым смыслом, — ответил Катон.

Он поделился с Сократом своим беспокойством. Его люди росли в Италии на хлебе, масле, всяческой зелени и фруктах. Чуть-чуть бекона для запаха — вот рацион бедняка. Они не выживут, питаясь одним только мясом.

— Но ты же должен знать о лазерпиции, — сказал Сократ.

— Да, я знаю о нем, — ответил Катон, и его лицо скривилось от отвращения. — Это средство, способствующее пищеварению, за которое такие люди, как мой тесть, платят огромные деньги. Говорят, оно помогает желудку восстановиться после переедания.

Он вздохнул, в отчаянии посмотрел на Сократа:

— Мясо! Одно лишь мясо! Сократ, Сократ! Мне нужен лазерпиций! Но где же взять его в таком количестве, чтобы в течение нескольких месяцев ежедневно пользовать им десять тысяч человек?

Сократ рассмеялся так, что у него на глазах выступили слезы.

— Там, куда ты направляешься, Марк Катон, имеются целые заросли сильфия. Это низкорослый кустарник, которым будут охотно лакомиться твои мулы, быки и козы. Из того же сильфия люди, называющие себя псиллами, готовят лазерпиций. Они живут на западном побережье Киренаики, у них там есть небольшой порт Филены. Если бы мясо являлось основным продуктом питания вокруг Вашего моря, псиллы были бы намного богаче, чем сейчас. Это пройдохи-купцы, посещающие Филены, богатеют, а не псиллы.

— Кто-нибудь из них говорит по-гречески?

— О да. Им приходится учить этот язык, иначе они вовсе ничего не получили бы за свой лазерпиций.

На следующий день Катон верхом отправился в Филены. Секст Помпей галопом догнал его.

— Возвращайся, ты нужен в лагере, — твердо приказал Катон.

— Ты можешь приказывать всем сколько хочешь, Катон, — нараспев сказал Секст, — но я — сын своего отца и умираю от любопытства. Когда Сократ сообщил мне, что ты отправился закупить несколько талантов лазерпиция у народа, именующего себя псиллами, я решил, что тебе нужна компания получше, чем Статилл и Афинодор Кордилион.

— Афинодор болен, — коротко ответил Катон. — Хотя я и решил запретить кому-либо ехать верхом, боюсь, придется сделать для него исключение. Афинодор не может ходить, и Статилл ухаживает за ним.

Филены находились в двухстах милях к югу, но местность оказалась достаточно населенной, и можно было найти еду и ночлег. Неожиданно для себя Катон обнаружил, что ему нравится общество жизнерадостного и строптивого Секста. «Однако, — подумал он, когда им осталось проехать последние пятнадцать миль, — я, кажется, понял, с чем нам придется столкнуться. Хотя тут есть чем поживиться скоту, земля совсем голая. Абсолютно».

— Единственная явленная нам милость, — сказал Насамон, вождь псиллов, — это грунтовые воды. Вот почему сильфий растет так хорошо. Травы не растут, потому что их корни не проникают глубоко в землю, то есть не достают до воды. А у сильфия есть стержневой корень, он длинный. Только учтите, что для перехода через солончаки и соленые болота между Хараксом и Большой Лептой вам понадобится вся вода, какую вы сможете унести. Есть еще соленая пустыня между Сабратой и Тапсом, но этот переход короче, и последнюю его часть вы пройдете по хорошей римской дороге.

— Значит, есть поселения? — просияв, спросил Катон.

— Между нами и Большой Лептой, что в шестистах милях от нас, только Харакс.

— Как далеко до Харакса?

— Около двухсот миль, но есть и оазисы, и колодцы, а население — мои псиллы.

— Как ты думаешь, — неуверенно спросил Катон, — мог бы я нанять пятьдесят твоих псиллов в проводники до самого Тапса? Тогда, встретив людей, не знающих греческого, мы смогли бы с ними договориться. Нас очень много. Я не хочу устрашать племена.

— Цена будет высокой, — ответил Насамон.

— Два таланта серебра?

— За такую сумму, Марк Катон, ты можешь забрать нас всех!

— Нет, полусотни будет достаточно. Только мужчин, пожалуйста.

— Это невозможно! — улыбнулся Насамон. — Приготовление лазерпиция из сильфия — женское дело. Они будут добывать его для тебя и на марше. Ежедневная доза — по маленькой ложке на человека. Ты и половины необходимого с собой не прихватишь. Но я дам тебе бесплатно еще десять мужчин, чтобы те приглядывали за женщинами и лечили укусы скорпионов и змей.

Секст Помпей посерел от ужаса.

— Змеи? — Его передернуло. — Скорпионы?

— И очень много, — спокойно сказал Насамон, словно змеи и скорпионы всего лишь мелкое будничное неудобство. — Мы лечим укусы, разрезая их и высасывая яд. Но легче сказать, чем сделать. Поэтому лучше используй моих людей. Они это умеют. Если укус правильно обработан, мужчины редко умирают. Только женщины, дети, недужные и старики.

«Значит, — угрюмо подумал Катон, — мне нужны свободные мулы, чтобы везти укушенных. Но благодарю за псиллов, милостивая Фортуна!»

— Не смей никому говорить ни слова о змеях и скорпионах! Ни единой душе! — грозно приказал он Сексту на обратном пути в Арсиною. — Если проговоришься, я закую тебя в цепи и отошлю к царю Птолемею.

Шляпы были сплетены, а Арсиноя и ее окрестности лишились ослов. Сократ и Насамон сказали Катону, что мулы слишком много пьют и слишком много едят. А ослы и меньше их, и сильнее, и выносливее. К счастью, ни крестьяне, ни купцы не возражали против обмена. Мулы все же армейские, племенные. И Катон за три тысячи своих мулов получил четыре тысячи ослов. Для повозок он приобрел волов, но купить овец оказалось невозможно. В конце концов пришлось согласиться на две тысячи коров и тысячу коз.

«Это не марш, это целое переселение, — думал он мрачно. — Как, должно быть, хохочет сейчас Лабиен! Он уже в Утике! Но я ему покажу! Пусть даже меня ждет смерть, но я приведу в провинцию Африка десять тысяч боеспособных солдат!» У него действительно набиралось такое количество, ибо он брал с собой и нестроевиков. Ни один римский командующий не требовал от своих бойцов полного самообслуживания. Каждая центурия состояла из ста человек, но только восемьдесят из них были воинами. Остальные двадцать мололи зерно, пекли хлеб, раздавали воду на марше, заботились о животных и о повозке центурии, стирали белье, следили за чистотой. Это были не рабы, а римские граждане, просто малопригодные для воинской службы, в основном деревенские простофили. Доля в трофеях у них была небольшой, зато жалованье и питание — как у солдат.

Пока женщины Киренаики трудились над шляпами, мужчины делали курдюки для воды. Глиняные амфоры с острым дном, предназначенные для хранения в рамах или в толстом слое опилок, были слишком громоздкими и не вмещались в корзины, привязываемые к спинам ослов.

— Значит, вина не будет? — огорченно спросил Секст.

— Ни капли, — ответил Катон. — Люди будут пить воду, и мы тоже. Даже Афинодору нечем будет себя подкрепить.

На третий день января гигантское переселение началось под приветственные крики всех жителей Арсинои. Это была не аккуратная военная колонна на марше, а бесформенная масса животных и людей в плетеных соломенных шляпах и тонких туниках. Люди шли среди животных, стараясь не давать скоту разбежаться. Катон вел всю эту толпу на юг, к Филенам и псиллам. Хотя солнце палило нещадно, он вскоре понял, что скорость передвижения никого не обессилит и не измотает. Десять миль в день — так постановили животные, и обжаловать их решение было нельзя.

Хотя Марк Порций Катон никогда не командовал войском и вся знать Рима не считала его способным к этому из-за его упрямства, озлобленности и отсутствия здравомыслия, в этом походе Катон оказался идеальным командиром. Он успевал подмечать все, на ходу исправлял ошибки, которые даже Цезарь не смог бы предвидеть. На рассвете второго дня центурионы получили приказ проследить, чтобы сапоги у всех были туго зашнурованы на лодыжках. Солдаты шли не по мощеной дороге, а по неровной земле. Если человек растягивал или рвал связки, он становился обузой. К концу первой недели, еще не пройдя и половины пути к Филенам, Катон разработал систему, по которой каждая центурия отвечала за определенное количество ослов, коров и коз, как за свою собственность. Если они слишком много ели или пили, то не стоило рассчитывать призанять воды и еды у более экономных соседей.

С наступлением сумерек вся толпа останавливалась и пополняла запас воды из колодцев или родников. Каждый ложился спать на непромокаемый сагум — круглую накидку с отверстием для головы, защищающую от дождя и от снега. Весь хлеб и весь нут съели в первую же неделю, а лазерпиция не предвиделось до самых Филен. Десять миль в день. К тому же по сносной местности. Но эти мили многому их научили. После Филен ситуация обещала стать хуже.

Когда каким-то чудом они достигли Филен за восемнадцать, а не за двадцать дней, Катон дал людям три дня отдыха в наскоро устроенном лагере близ длинного песчаного взморья. Они купались, ловили рыбу, платили драгоценный сестерций за секс какой-нибудь женщине из племени псиллов.

Все легионеры умели плавать, этому их обучали в тренировочных лагерях. Как знать, вдруг кто-нибудь вроде Цезаря прикажет им переплыть озеро или могучую реку? Обнаженные и беззаботные, люди веселились, объедались рыбой.

«Пусть резвятся», — думал Катон, тоже плавая с ними.

— Послушай! — воскликнул Секст, глядя на командира. — Я никогда не думал, что ты так хорошо сложен!

— Это потому, — ответил Катон, напрочь лишенный чувства юмора, — что ты не видел меня, когда я не носил туники под тогой в знак протеста против нарушения mos maiorum. Ты был слишком мал.

Центурионам не надо было следить за животными и участвовать в других повседневных заботах центурий, у них была другая обязанность — следить за людьми. Катон созвал их, чтобы предупредить об исключительно мясном рационе и ознакомить с правилами употребления лазерпиция.

— Вам запрещается есть какие-либо растения. Псиллы говорят, что они несъедобны. Следите, чтобы солдаты не тащили их в рот. Каждому из вас дадут ложку и запас лазерпиция на центурию. Вечером, после того как люди съедят очередную порцию говядины или козлятины, вы лично будете давать каждому по пол-ложки этого снадобья. Вам вменяется в обязанности охранять женщин-псиллов и двести нестроевиков, когда они будут собирать сильфий. Я понял, что растение надо сначала истолочь, вскипятить, охладить, после чего с отвара снимается верхний слой. Это и есть лазерпиций. И это значит, что нам понадобится топливо там, где нет деревьев. Собирайте по дороге все, что может гореть. Тот, кто попытается изнасиловать женщину, будет лишен гражданства, подвергнут порке и обезглавлен. Я не шучу.

Центурионы подумали, что это все, но они ошиблись.

— Я не закончил! — крикнул Катон. — Любой позволивший козе съесть свою шляпу будет дальше идти с непокрытой головой, независимо от заслуг и от ранга. Это значит — солнечный удар и смерть! Пока у меня достаточно запасных шляп, чтобы выдать их тем, кого козы уже обхитрили, но запас этот невелик. Так что все должны быть внимательными: нет шляпы — нет жизни!

— Вот это до них дойдет, — сказал Секст, сопровождая Катона к дому Насамона. — Единственная трудность, Катон, заключается в том, что, если коза захочет съесть шляпу, уследить за ней невозможно, как за проституткой, имеющей виды на богатого старого маразматика. А как ты охраняешь свою шляпу?

— Когда я ложусь спать, я подкладываю ее под себя. Наплевать, что тулья помнется. Каждое утро я снова ее выпрямляю и привязываю шляпу к голове лентой, которую дали мне женщины-плетельщицы.

— До Харакса мои люди будут помогать вам всем, чем смогут, — сказал Насамон, которому было жаль, что этот веселый цирк покидает его. Он деликатно кашлянул. — Э-э, могу я дать тебе небольшой совет, Марк Катон? Козы вам нужны, но вы не дойдете живыми до провинции Африка, если будете позволять им повсюду шнырять. Они съедят не только ваши шляпы, но и вашу одежду. Коза ест все! Поэтому на марше сбивайте их в одно стадо, а на ночь ставьте в специальный загон.

— А чем мы будем огораживать этот загон? — воскликнул Катон, сытый по горло этими козами.

— Я заметил, что у каждого легионера в заплечном мешке есть кол для ограждения лагеря. Колья достаточно длинные, и ночью можно использовать их для загона.

— Насамон, — сказал Катон с такой счастливой улыбкой, что Секст удивился, увидев ее, — я не знаю, что бы мы делали без тебя и без псиллов!

Красивые горы Киренаики исчезли из виду. Перед десятью тысячами Катона простиралась ровная пустыня с зарослями дикого сильфия и другой скудной растительностью. Между серыми низкими кустиками проглядывала желтовато-коричневая земля, усеянная камнями размером с кулак. Колья приобрели высочайшую ценность.

Насамон оказался прав. Колодцы и родники попадались часто, но их было недостаточно, чтобы напоить на стоянках десять тысяч людей и семь тысяч животных. На это понадобилась бы река величиной с Тибр. Поэтому Катон приказал каждой центурии пополнять бурдюки у каждого колодца или родника, мимо которых они проходили. Это позволяло орде, представлявшей собой весьма эффектное зрелище, весь день шагать, а на закате все останавливались, чтобы поесть говядины или козлятины, сваренной в морской воде (для чего все десять тысяч «переселенцев» собирали сухой кустарник), и поспать.

Помимо багрового неба и кустов сильфия их постоянным спутником было море, огромное пространство блестящего аквамарина с белыми барашками в тех местах, где под водой скрывались скалы. Эти барашки вместе с ленивыми волнами один за другим устремлялись к берегу. Скорость, с какой шли животные, позволяла людям быстро окунуться, чтобы охладиться и держать себя в чистоте. Десять миль в день означали, что до Гадрумента они доберутся лишь в конце апреля. «А к тому времени, — думал Катон с огромным облегчением, — споры о том, кто станет главнокомандующим наших армий, закончатся. Я распределю своих людей по легионам, а сам займусь каким-нибудь мирным делом».

Римляне не ели говядины, римляне не ели козлятины. Крупный рогатый скот имел у них только одно применение — он давал кожу и жир, а также кровь и кости, которые шли на удобрение. А у коз брали лишь молоко и делали из него сыр.

Один молодой бык поставлял около пятисот фунтов пищи, ибо люди ели все, кроме шкуры, костей и внутренностей. Фунт мяса в день на человека (никто не мог заставить себя съесть больше), и за день стадо уменьшалось на двадцать голов, а за шесть дней — на сто двадцать. Восьмидневный интервал завершался двумя днями козлятины, что было еще хуже.

Сначала Катон надеялся, что козы продолжат давать молоко, из которого можно будет делать сыр, но как только Филены остались позади, они перестали доиться. Ничего не понимавший в животноводстве, Катон предположил, что это как-то связано со слишком большим количеством съеденного ими сильфия, а не с соломенными шляпами или другими подобными деликатесами. Крупный рогатый скот лениво плелся, совершенно равнодушный к людскому соседству. Ребра, выступавшие из спины, двигались как рудиментарные крылья, у коров высохшее пустое вымя раскачивалось в такт ходьбе. Катон решил, что все неприятности из-за быков, потому что все они были кастрированы. Некастрированное животное, будь то кот, пес, баран, козел или бык, занимается сексом, никогда не толстеет, и мясо его жесткое, жилистое. Они сеют свое семя, а потом собирают огромный урожай котят, щенят, ягнят, козлят или телят.

Некоторые из этих мыслей он высказал Сексту Помпею, и тот пришел в восторг от открывшихся ему сторон фанатичного Марка Порция Катона, которые не были известны никому в Риме. Неужели это тот самый человек, который одним своим криком заставил его отца ввергнуть страну в очередную гражданскую заваруху? Который в качестве плебейского трибуна без колебаний налагал вето на любой закон, направленный на пересмотр чего-то заведомо устаревшего? Который в юности принудил коллегию плебейских трибунов сохранить всем надоевшую колонну посередине зала Порциевой базилики? Почему? Потому что сам Катон Цензор установил ее там. Потому что она — часть mos maiorum и убирать ее ни под каким предлогом нельзя. А чего стоили все легенды и анекдоты о неподкупном Катоне, о Катоне-пьянице, о Катоне, продавшем собственную жену! Но вот перед ним тот самый Катон, размышляющий о самцах и об их поразительной сексуальной активности, словно сам он не был самцом, и, кстати, щедро одаренным природой.

— Что касается меня, — непринужденно заметил Секст, — я очень хочу как можно скорее вернуться в цивилизованный мир. Цивилизация подразумевает наличие женщин. Я уже изголодался по женщине.

Взгляд серых глаз стал ледяным.

— Настоящий мужчина должен уметь контролировать свои основные инстинкты, Секст Помпей. Даже четыре года — ничто, — процедил сквозь зубы Катон.

— Конечно, конечно! — поспешил согласиться Секст.

Четыре года, а? Любопытный период времени взят для примера! Между двумя браками с Катоном Марция четыре года была женой Квинта Гортензия. Значит, он ее любил? И страдал?

Харакс оказался деревней в чудесной лагуне. Ее жители, псиллы и гараманты, пробавлялись тем, что ныряли за губками и за жемчугом. Питались они только рыбой, морскими ежами и овощами, которые выращивали их женщины на усиленно увлажняемых клочках земли. Завидев приближавшуюся громаду, те с пронзительными криками стали защищать свои огороды, размахивая мотыгами и осыпая римлян проклятиями. Катон тут же отдал приказ, запрещающий рвать овощи с грядок. Потом договорился с местным вождем о покупке зелени, какой только можно. Конечно, предложенного оказалось недостаточно, хотя при виде серебряных монет огородницы собрали для него все, что успело проклюнуться из земли.

Римляне были убеждены, что человечество не может выжить без фруктов и зелени, но до сих пор Катон не заметил никаких признаков цинги у людей, которые привыкли жевать по дороге ветки сильфия, чтобы во рту скапливалось хоть немного слюны. Что бы ни содержал сильфий, кроме лазерпиция, очевидно, это действовало так же, как зелень. «Мы прошли всего четыреста миль, — думал Катон, — но я чувствую, что мы дойдем».

Отдохнув день и объевшись рыбы, десять тысяч двинулись дальше по ужасной стране, плоской, как доска. Это было утомительное путешествие по солончаковым котловинам и соленым болотам с редкой порослью сильфия. На протяжении четырехсот миль ни колодцев, ни родников. Сорок дней нещадно палящего солнца, сорок очень холодных ночей среди скорпионов и пауков. Никто в Киренаике не говорил солдатам о пауках, которые стали ужасным потрясением. Италия, Греция, обе Галлии, обе Испании, Македония, Фракия, Малая Азия — эта часть мира была им знакома, они исходили ее вдоль и поперек. Там не было больших пауков. В результате самый заслуженный центурион, ветеран почти стольких же сражений, что и Цезарь, мог упасть в обморок при виде такого чудовища. А пауки Фазании (так называлась эта местность) были не просто большими. Они были огромными, размером с детскую ладонь, и с омерзительно волосатыми лапами, которые они прятали под собой, когда отдыхали.

— О Юпитер! — воскликнул утром Секст, вытряхивая такого паука из своего сагума. — Прямо скажу тебе, Марк Катон: если бы я знал заранее об этих тварях, я бы с радостью согласился на общество Тита Лабиена! Признаться, я не очень верил отцу, когда тот говорил, что, достигнув Каспийского моря, он уже через три дня повернул обратно из-за пауков, но теперь-то я знаю, что он имел в виду!

— По крайней мере, — сказал Катон рассудительным тоном, — они в отличие от скорпионов не ядовиты. Да, они больно кусают, но дело тут только в размере их жвал.

В душе он испытывал тот же страх и гадливость, что и другие, но гордость не позволяла ему показывать это. Если командир станет вопить и бегать как полоумный, что подумают десять тысяч солдат? О, иметь бы хоть топливо для костров, чтобы обогреваться ночами! Кто бы подумал, что зной, так донимающий тебя днем, может сменяться столь жутким холодом после заката? Причем вдруг, моментально. Только что ты умирал от жары, а через миг дрожишь так, что зубы стучат. А скудные запасы плавника, собранного на берегу, нужны для приготовления сильфия и мяса.

Мужчины-псиллы отработали заплаченные деньги. Как бы ни очищали места ночлега от скорпионов, они все же попадались. Многие были покусаны, но после того, как псиллы научили римских врачей, как разрезать укус и каким образом высасывать яд, мало кто стал нуждаться в ослах для дальнейшего продвижения. Правда, одной женщине, маленькой и щуплой, не повезло. Укус скорпиона убил ее, но не быстро, не милосердно.

Чем труднее было идти, тем веселее становился Катон. Секст не мог понять, как ему удается держаться. Ведь он по нескольку раз в день обегал все свое воинство, не пропуская ни одной малой группы. Приостанавливался поговорить, посмеяться с такими бравыми, замечательными парнями. И те расправляли плечи, улыбались, делали вид, что этот марш для них — просто отдых. И шли дальше. Десять миль в день.

Вода в бурдюках кончалась. Не прошло и двух дней из предполагаемых сорока, как Катон ввел норму даже для животных. И если какая-нибудь корова или бык вдруг падали, их тут же забивали, чтобы в этот же вечер накормить сколько-то человек. Ослы были неутомимы, как Катон. Они упорно продолжали нести свою поклажу, которая становилась все легче из-за пустеющих бурдюков. И все же жажда — ужасней всего. Денно и нощно людей терзали мучительное мычание коров, жалобное блеяние коз и печальный рев длинноухих. Десять миль в день.

Время от времени грозовые тучи, появлявшиеся вдали, дразнили их, набухая и придвигаясь все ближе. Один или два раза был замечен серый занавес падающего дождя. Но на солдат не пролилось ни капли.

Для Катона, в перерывах между приливами энергии, побуждавшей его совершать обходы войска, путешествие стало временем своего рода триумфа. Унылая пустыня, в которую стоицизм превратил его душу, вырвалась наружу откуда-то из-под спуда и поглотила унылую пустыню, по которой брело его тело. Он словно плыл по морю боли, но боль была очищающей, даже приятной.

К полудню, когда солнце превращало воздух в дрожащее марево, ему иногда казалось, что он видит шагающего к нему Цепиона. Рыжие волосы пламенеют, лицо — маяк любви. Однажды ему привиделась Марция, а один раз он увидел другую женщину, темноволосую незнакомку. Он понял, что это была его мать, несмотря на то что никогда не видел ее портретов. Она умерла через два месяца после его рождения. Ливия Друза. Мама, мама.

Последнее видение посетило его на сороковой день после выхода из Харакса. На рассвете Луций Гратидий сообщил, что бурдюки пусты. Ему снова явился Цепион, но на этот раз сверкающий дорогой образ придвинулся почти вплотную. Простертые руки едва не коснулись Катона.

«Не отчаивайся, брат. Вода рядом».

Кто-то крикнул. Видение тут же исчезло. Взамен — внезапный рев десяти тысяч глоток:

— Вода!!!

Какой-то час — и местность неузнаваемо изменилась, вдруг, неожиданно, как гром среди ясного неба. Причиной тому была небольшая речушка, появившаяся совсем недавно, судя по чахлым растениям на ее обрывистых берегах. Только по ней Катон понял, что они идут восемьдесят дней и что осень уже переходит в зиму, проливая дожди. Те тучи, что дразнили их издали, отдали свою благословенную влагу земле именно там, где местность позволила образоваться чистому потоку, устремившемуся к морю. За это время стадо коров уменьшилось до пятидесяти голов, а стадо коз — до сотни. Да, Цепион явился весьма своевременно.

Люди и животные растянулись вдоль речушки миль на пять, чтобы напиться, но со строжайшим наказом не справлять нужду близ воды. Катон дал своим десяти тысячам солдат четыре дня, чтобы наполнить водой бурдюки, поплавать в море, половить рыбу и выспаться всласть.

— Земля Фазании позади, — сказал он, растянувшись на песке возле Секста.

«Мы так загорели, что стали коричневыми, — подумал Секст, глядя на бесконечную полосу берега и на фигурки людей. — Даже Катон загорел, хотя он светлокожий. А я, наверное, похож на сирийца».

— Куда мы теперь идем? — спросил он.

— В Триполитану.

«Почему он такой опечаленный? Можно подумать, что мы только что изгнаны с Елисейских полей, а не выбрались из Тартара. Разве он не понимает, что, если бы вода не появилась, мы стали бы гибнуть от жажды? Что еда у нас почти кончилась? А может быть, он вызвал воду усилием воли? Ничто уже не может удивить меня в Катоне».

— Триполитана, — повторил Секст. — Земля трех городов. Но я не знаю никаких городов между Береникой и Гадруметом.

— Греки любят, когда название звучит знакомо. Посмотри на все эти города: Береника, Арсиноя, Аполлония, Гераклея… Думаю, построив три деревни на клочках более плодородной земли, они тут же нарекли всю округу «Три города». Большая Лепта, Эя и Сабрата, если Сократ с Насамоном ничего не напутали. Странно, правда? Единственная Лепта, которую я знаю, — это Малая Лепта в нашей провинции Африка.

Триполитана не была рогом изобилия, как, например, Кампания или долина реки Бетис в Дальней Испании, но начиная с первой речушки местность стала населенной. Сильфий по-прежнему попадался, но теперь вперемешку с более сочными растениями, которые псиллы объявили съедобными. На равнине росли и деревья, но странные. Их ветки торчали горизонтально, с редкими — в форме веера — листьями желто-зеленого цвета. Они напомнили Катону два дерева, которые росли в саду перистиля у дяди Друза. Говорили, что их привез в Рим Сципион Африканский. Если это те деревья, тогда весной или летом они должны покрываться алыми или желтыми цветами.

Катон снова казался Сексту Помпею прежним.

— Я думаю, — сказал он, — пора мне сесть на осла и поехать разузнать, куда местные жители посоветуют двинуться десяти тысячам человек и горстке коз. Уверен, дорога наша проляжет не через колосящиеся поля или персиковые сады. Но я попытаюсь купить здесь продукты. Рыба приятно разнообразит рацион, но нам нужно обзавестись скотом и — как я надеюсь! — найти зерно для хлеба.

Секст смотрел на Катона, стараясь подавить смех. Верхом на осле тот выглядел очень комично. Ноги у него были такие длинные, что казалось, будто он тащит осла меж ними, а не едет на нем.

Сексту Катон мог казаться смешным, но, когда через четыре часа он вернулся, в глазах трех сопровождавших его местных жителей светился благоговейный восторг. «Мы и вправду достигли цивилизованных мест, если тут слышали о Марке Порции Катоне».

— Я все разузнал, — объявил он Сексту и сошел с осла так, словно перешагнул через низкий забор. — Это Аристодем, Фазан и Фокий. Они будут нашими агентами в Большой Лепте. А в двадцати милях отсюда, Секст, я приобрел стадо годовалых овец. Мясо, конечно, но, по крайней мере, другого рода. Мы с тобой отправляемся в Лепту, так что пакуй вещи.

Они миновали селение Мисурата и пришли в город с двадцатитысячным населением в основном греческого происхождения. Большую Лепту. Урожай пшеницы был весь собран, и урожай хороший. Когда Катон показал серебряные монеты, ему продали достаточно мер зерна, чтобы его люди опять получили хлеб, и достаточно масла, чтобы было куда его макать.

— Всего шестьсот миль до Тапса, и еще сто — до Утики. Из них только двести безводных миль между Сабратой и озером Тритонида, которое уже в нашей провинции.

Катон разломил свежий хрустящий хлеб.

— По крайней мере, пройдя Фазанию, Секст, я твердо знаю, сколько нам понадобится воды на последнем отрезке пустыни. Мы сможем нагрузить несколько ослов зерном, снимать с повозок мельницы и печь свой хлеб. Когда есть топливо, почему бы его не печь? Это ли не прекрасно?

«Стоик до мозга костей, любящий один хлеб, — подумал Секст. — Но он прав. Триполитана — прекрасное место».

Хотя сезон винограда и персиков закончился, местные жители сушили их. Получался изюм, который можно было жевать, забрасывая в рот горстями, и жесткие кусочки персика, которые можно было сосать. Сельдерей, лук, капуста, латук в изобилии росли в диком виде благодаря семенам, разлетающимся с огородов.

Женщины, дети и мужчины Триполитаны носили штаны из плотной шерстяной ткани и кожаные гетры, защищаясь таким образом от змей, скорпионов и громадных пауков, известных здесь под названием тетрагнатиды. Почти все занимались сельским хозяйством — пшеница, оливки, фрукты, вино, — а также держали овец и крупный скот на общей земле, которая считалась слишком бедной и непригодной для выращивания чего бы то ни было. В Лепте имелись свои дельцы и купцы плюс неизбежный контингент пронырливых римских агентов, вечно разнюхивающих, где можно быстро заработать лишний сестерций. Но ощущение было такое, что они приехали сюда, чтобы жить, а не торговать.

От берега уходило низкое плато — начало пустыни в три тысячи миль, растянувшейся на восток, запад и дальше на юг, но насколько, никто не знал. Гараманты ездили по ней на верблюдах, пасли овец и коз, жили в шатрах, которые защищали не от дождя — там дождя не бывало, — а от песка. Сильный ветер гнал песок с такой силой, что можно было в нем задохнуться.

Намного более уверенные в себе, чем восемьсот миль назад, солдаты покинули Лепту в хорошем настроении.

Понадобилось лишь девятнадцать дней, чтобы преодолеть двести миль по пересохшей соленой равнине. Отсутствие топлива не позволяло печь хлеб, но Катон приобрел коров, а также овец, чтобы разнообразить мясную диету. «Все, никаких коз! Если я больше никогда в жизни не увижу козы, я буду счастлив». То же самое чувствовали и его люди, особенно Луций Гратидий, в чьи обязанности входило следить за козами.

Озеро Тритонида служило неофициальной границей римской провинции Африка. Но люди были разочарованы, потому что вода в озере оказалась горькой от окиси натрия — вещества, родственного соли. Поскольку в море, восточнее озера, водились улитки-багрянки, на берегу Тритониды была построена мастерская для изготовления пурпурной краски. За ней громоздились дурно пахнувшие кучи пустых раковин и гниющих останков их обитателей. Пурпурную краску извлекали из небольшого отверстия в теле улитки, а остальное выкидывали.

От озера начиналась римская дорога, мощеная, в хорошем состоянии. Смеясь и болтая, солдаты постарались как можно быстрее пройти мимо вонючей красильни. Они были рады этой дороге. Где дорога, там Рим.

На подходе к Тапсу умер Афинодор Кордилион, и так внезапно, что Катон, будучи где-то в другом месте, не успел проститься с ним. Плача, он проследил, чтобы из топляка сложили приличествующий погребальный костер, совершил возлияние Зевсу, положил Афинодору в рот монету для Харона, паромщика, который перевезет его в царство мертвых. После окончания ритуала он снова пошел во главе людской массы. «Нас уже совсем мало. Ушли Катул, Бибул, Агенобарб, а теперь вот дорогой Афинодор Кордилион. Сколько же осталось мне? Если Цезарю уготовано править миром, то, вероятно, немного».

Поход закончился возведением большого лагеря около Утики, столицы римской провинции. Новый Карфаген, построенный рядом с прежним, где жили Ганнибал, Гамилькар и Гасдрубал, тоже имел великолепную гавань, но соперником Утике не был, ибо Сципион Эмилиан в свое время сровнял там все, что возможно, с землей.

Больно было расставаться с десятитысячной армией «переселенцев», которые не хотели терять полюбившегося командира. Пятнадцать когорт и нестроевики будут расформированы, ими укомплектуют регулярные легионы. Но этот невероятный поход окружил всех участвовавших в нем сияющим ореолом в глазах остальных римских солдат.

Единственным, кого Катон и Секст Помпей взяли с собой, был Луций Гратидий, который будет тренировать гражданское ополчение, если Катону удастся осуществить свои планы. В последний вечер перед визитом к наместнику Утики и возвращением в привычный мир, покинутый около полугода назад, Катон сел писать письмо в Арсиною — Сократу.

Я заранее, дорогой мой Сократ, нашел несколько человек, у которых двойной шаг равен пяти футам, и поручил им измерить весь наш путь от Арсинои до Утики. В среднем вышло тысяча четыреста три мили. С учетом того, что мы три дня провели в Филенах, день в Хараксе и четыре дня в окрестностях Большой Лепты (в общей сложности один рыночный интервал), наш поход длился сто шестнадцать дней. Если ты помнишь, мы покинули Арсиною за три дня до Январских нон, а в Утику прибыли в Майские ноны. Я думал, пока не сел за расчеты, что мы делали десять миль в день, но получилось двенадцать. Все, кроме шестидесяти семи человек, перенесли поход, а еще мы потеряли одну женщину из племени псиллов: ее укусил скорпион.

Я пишу, чтобы сообщить тебе, что мы благополучно достигли цели, но, если бы не ты и не Насамон, наш поход потерпел бы крах. На всем пути мы встречали лишь доброе отношение, однако ваши услуги воистину неоценимы. Однажды, когда любимая всеми нами Республика опять утвердится в своих прежних границах, я надеюсь увидеть тебя и Насамона в Риме в качестве моих гостей. Я воздам вам почести в сенате.

Письмо дошло до Сократа только через год, — целый год, за который многое произошло. Сократ читал эти строки сквозь слезы. Потом сел, уронил лист фанниевой бумаги на колени и покачал головой.

— О Марк Катон, ты и вправду не Ксенофонт! — воскликнул он. — Четыре месяца беспримерного марша по бездорожью, а ты сообщаешь мне только факты и цифры. Ты настоящий римлянин. Грек еще в пути делал бы заметки для будущей книги. А ты просто нашел несколько человек, чтобы считать шаги. Благодарность твою принимаю и письмо твое буду хранить как реликвию, ибо ты нашел время его написать. Но я многое отдал бы за подробное описание похода твоих десяти тысяч!

3

Римская провинция Африка была небольшой, но богатой. После того как Гай Марий шестьдесят лет назад победил нумидийского царя Югурту, ее территория увеличилась за счет некоторых земель Нумидии. Рим предпочитал иметь царей-клиентов, а не посылать своих наместников, поэтому царю Гиемпсалу разрешили сохранить бóльшую часть страны. Он правил дольше сорока лет, а после него на трон сел его старший сын Юба. У провинции Африка было одно преимущество, которое заставило Рим ввести там прямое правление. Река Баграда, через нее протекавшая, имела сеть полноводных притоков, позволявших выращивать хорошие урожаи пшеницы. К тому времени как Катон и его десять тысяч прибыли туда, эта провинция приравнивалась к Сицилии по поставкам зерна. Владельцами огромных полей были члены сената либо всадники восемнадцати старших центурий. Провинция обладала еще одной важной особенностью: она занимала северный выступ африканского побережья и находилась вместе с Сицилией прямо напротив подъема италийской ступни. Своеобразный трамплин для вторжения в Сицилию и Италию. В прежние дни Карфаген этим пользовался, и не раз.

После того как Цезарь перешел Рубикон и без боя получил контроль над Италией, враждебные ему сенаторы поспешили бежать из страны следом за Помпеем Великим, которого они назначили своим главнокомандующим. Не желая втягивать сельское население Италии в еще одну гражданскую войну, Помпей решил сразиться с Цезарем за границей и выбрал театром военных действий Грецию и Македонию.

Однако для обеих сторон представлялось весьма важным сохранить контроль над основными поставщиками зерна, особенно над Сицилией и провинцией Африка. В связи с этим незадолго до бегства республиканский сенат обязал Катона поехать в Сицилию, которой от имени республиканского сената и народа Рима управлял наместник провинции Африка Публий Аттий Вар. Цезарь же, в свою очередь, послал очень способного Гая Скрибония Куриона, бывшего плебейского трибуна, отбить и Сицилию, и провинцию Африка у республиканцев. Ему нужно было кормить не только Рим, но и бóльшую часть Италии, давно уже неспособную прокормиться самостоятельно. Сицилия быстро сдалась Куриону, ибо Катон не умел командовать войском, он был просто храбрым солдатом. Когда он бежал в Африку, Курион и его армия последовали за ним. Но Аттий Вар не убоялся ни Катона, кабинетного полководца, ни Куриона, совсем еще молодого, зеленого командующего. Поначалу он сделал все, чтобы заставить Катона уехать к Помпею в Македонию, а потом с помощью царя Юбы заманил слишком доверчивого Куриона в ловушку. Курион и его армия были уничтожены.

В итоге Цезарь получил контроль над одной «хлебной» провинцией, а республиканцы обосновались в другой. Что было бы сносно для Цезаря в урожайные годы и недостаточно в неурожайные, которые следовали один за другим из-за чреды засух по всему побережью Нашего моря. Да еще в Тусканском море расположился республиканский флот, охотившийся за транспортами Цезаря с пшеницей. Ситуация обострилась, когда республиканцы проиграли войну на Востоке. Гнею Помпею теперь ничто не мешало бросить все силы на перехват столь необходимого италийцам зерна.

Собравшиеся после Фарсала в провинции Африка республиканцы хорошо сознавали, что Цезарь обязательно придет. И если они не хотят позволить Цезарю завладеть всем миром, им следует постоянно держать свою армию наготове. Ибо Цезарь рано или поздно появится. Скорее рано, чем поздно. Когда Катон покидал Киренаику, все согласились, что это произойдет в июне, поскольку Цезарь сначала должен решить проблему с царем Фарнаком в Анатолии. Но когда десять тысяч героев завершили переход, Катон, к своему изумлению, нашел армию республиканцев в таком беспорядке, словно никакого Цезаря не было и в помине.

Если бы покойный Гай Марий посетил теперешний дворец наместника в Утике, он не нашел бы в нем больших перемен. Как и шестьдесят лет назад, внутренние оштукатуренные стены были покрыты неяркой красной краской. За исключением довольно большого зала для аудиенций, дворец представлял собой лабиринт маленьких комнат. Но в пристройке имелись два довольно приличных покоя для приезжих торговцев зерном или влиятельных сенаторов, отправлявшихся путешествовать по Востоку. Сейчас дворец был переполнен республиканскими аристократами до такой степени, что грозил лопнуть по швам, а в душных его помещениях стоял несмолкаемый гул голосов вечно сварящейся заносчивой знати.

Молодой и застенчивый военный трибун привел Катона в канцелярию наместника, где за ореховым столом восседал Публий Аттий Вар в окружении служащих, шуршащих бумагами.

— Я слышал, ты совершил потрясающий переход, Катон, — сказал Вар, не вставая, чтобы пожать гостю руку: к Катону он относился с презрением.

Кивок — и подчиненные, поднявшись, гуськом пошли прочь.

— Я не мог не совершить! — гаркнул Катон, к которому вернулась прежняя манера кричать, сталкиваясь с дурно воспитанным собеседником. — Нам нужны солдаты.

— Да, это так.

Очень способный военачальник, но недостаточно знатный, Вар считался клиентом Помпея Великого, однако не только долг перед своим патроном привел его на сторону республиканцев. Он всей душой ненавидел Цезаря и был этим горд. Кашлянув, он посмотрел на Катона:

— Боюсь, Катон, я не смогу предложить тебе помещение. Все, кто не был хотя бы плебейским трибуном, спят в коридорах, а экс-преторы вроде тебя — в стенных шкафах.

— Я и не жду, что ты пригласишь меня погостить, Публий Вар. Один из моих людей как раз сейчас подыскивает мне пристанище.

Вспомнив, как обычно устраивался Катон, Вар вздрогнул. В Фессалонике это был жалкий кирпичный домишко всего с тремя комнатами и тремя слугами: для самого Катона, для Статилла и для Афинодора Кордилиона.

— Хорошо. Вина? — предложил он.

— Не для меня! — рявкнул Катон. — Я поклялся не пить, пока Цезарь не будет повержен.

— Благородная жертва, — заметил Вар.

Неприятный визитер молча сел. Его волосы и борода выглядели ужасно. Он что, не нашел времени помыться, прежде чем явиться с докладом? О чем тогда можно с ним говорить?

— Я слышал, в прошедшие четыре месяца вы ели только мясо, Катон.

— Иногда нам удавалось поесть и хлеба.

— Правда?

— Я уже сказал.

— Я также слышал, что вас донимали скорпионы и гигантские пауки.

— Да.

— Многие умерли от их укусов?

— Нет.

— И все твои люди совершенно оправились от ранений?

— Да.

— И… э-э-э… случались ли песчаные бури?

— Нет.

— Должно быть, это кошмар — идти без воды.

— Вода у нас всегда имелась.

— На вас нападали разбойники?

— Нет.

— Вам удалось сохранить все вооружение?

— Да.

— Тебе, должно быть, не хватало политических схваток, дискуссий.

— В гражданских войнах политики нет.

— Ты был лишен благородного общества.

— Нет.

Аттий Вар сдался.

— Что ж, Катон, хорошо, что ты вернулся, и я надеюсь, тебе удастся пристойно устроиться. Теперь, когда ты здесь и наше войско полностью укомплектовано, можно собирать большой совет. Он состоится завтра, через два часа после восхода. Нам следует, — продолжал он, провожая Катона к выходу из канцелярии, — решить, кто станет главнокомандующим.

Что ответил бы Катон, так и осталось неясным, ибо за порогом Вар увидел Секста Помпея, развлекающего часовых болтовней.

— Секст Помпей! Катон не сказал, что и ты тоже здесь!

— Это меня не удивляет, Вар. Тем не менее я здесь.

— Ты тоже пришел из Киренаики?

— Под защитой Марка Катона это было приятной прогулкой.

— Входи же, входи! Могу я предложить тебе вина?

— Конечно можешь, — ответил Секст и, подмигнув Катону, исчез рука об руку с Варом.

Луций Гратидий подпирал ворота дворца, жуя соломинку и глазея на женщин, стиравших белье у фонтана. Поскольку на нем не было ничего, кроме забрызганной грязью туники, внутрь его не впустили. Никто из стражи не мог поверить, что этот тощий и грязный верзила был старшим центурионом первого легиона Помпея.

— Нашел тебе неплохую квартирку, — сообщил он щурящемуся на солнце Катону. — Девять комнат и ванна. С уборщицей, поваром и двумя слугами. Пятьсот сестерциев в месяц.

Для римлянина весьма умеренная цена, даже для скряги.

— Отличная сделка, Гратидий. Статилл появился?

— Нет еще, но вот-вот появится, — весело ответил Гратидий, ведя Катона по узкой улочке. — У него много хлопот. Ему ведь надо убедиться, что Афинодора Кордилиона похоронят как подобает. Конечно, философу хорошо бы покоиться рядом с другими философами, но, не разрешив Статиллу принести прах в Утику, ты был прав. Топляк плохо занялся, осталось слишком много костей, да и тело сгорело не полностью.

— Я об этом даже не подумал, — сказал Катон.

Квартира занимала первый этаж восьмиэтажного здания, ближайшего к гавани. В окнах — лес мачт, серебристо-серые пристани с верфями и невероятно синее море. Пятьсот сестерциев в месяц — это действительно удачная сделка, решил Катон, увидев, что слуги уже приготовили ему теплую ванну. Когда, как раз к поздней трапезе, появился Статилл, он не сдержал довольной улыбки. Статилла сопровождал Секст Помпей, который отказался разделить с ними хлеб, масло, сыр и салат, но, удобно устроившись в кресле, стал выкладывать, что́ ему удалось почерпнуть из общения с Варом:

— Тебе, наверное, будет приятно узнать, что Марк Фавоний жив и здоров. Он встретился с Цезарем в Амфиполисе и попросил у него прощения. Цезарь вроде бы с удовольствием простил его, но после Фарсала бедняга, кажется, повредился умом. Ибо он, плача, объявил Цезарю, что ничего более не хотел бы, как вернуться в Италию и вести в своих поместьях тихую, мирную жизнь.

«О Фавоний, Фавоний! Ну что же, я это предвидел. Пока я сидел с ранеными в Диррахии, ты должен был выносить бесконечные ссоры кабинетной клики Помпея, умело подогреваемые дикарем Лабиеном. В своих письмах ты подробно рассказывал мне обо всем, но теперь меня вовсе не удивляет, что после Фарсала ты замолчал. Тебе, наверное, страшно было сообщить мне, что ты больше не на стороне республиканцев. Что ж, наслаждайся покоем, дорогой Марк Фавоний. Я не виню тебя. Нет, я не могу тебя винить».

— Один мой информатор, — продолжал болтать Секст, — не буду называть его имени, шепнул мне, что здесь, в Утике, обстановка еще хуже, чем та, что складывалась в Диррахии и Фессалонике. Даже такие дурни, как Луций Цезарь-младший и Марк Октавий, которые не побывали и в плебейских трибунах, претендуют на должность армейских легатов. Что уж говорить о тех, у кого статус повыше! Лабиен, Метелл Сципион, Афраний и наместник Вар — каждый видит себя в командирской палатке.

— Я надеялся, что этот вопрос будет решен до моего прибытия, — резко сказал Катон с каменным лицом.

— Нет, это будет решаться завтра.

— А что твой брат Гней?

— Он где-то у южного берега Сицилии. Лижет зад своему дорогому тестю. Попомни мои слова, — добавил Секст с ухмылкой, — мы не увидим его, пока кого-нибудь не поставят командующим.

— Разумный человек, — отозвался Катон. — Ну а ты сам, Секст?

— О, я вцеплюсь в папочку моей мачехи, как колючка в овечью шерсть. Метелл Сципион, возможно, не очень умен и совсем не талантлив, но, я думаю, мой отец велел бы мне быть с ним.

— Да. Он так и сказал бы.

Серые глаза в упор посмотрели на Секста.

— А что Цезарь?

Секст нахмурился:

— Вот здесь абсолютная неразбериха, Катон. Насколько известно, он все еще в Египте, хотя явно не в Александрии. Разные ходят слухи, но достоверно известно лишь то, что он не давал о себе знать с ноября, когда написал из Александрии письмо, которое пришло в Рим спустя месяц.

— Невероятно, — сквозь зубы сказал Катон. — Этот человек любит писать, а теперь, как никогда в жизни, ему нужно быть в курсе происходящего. Цезарь — и молчит? Цезарь — и не поддерживает ни с кем связи? Тогда он, наверное, мертв. О, какой поворот судьбы! Цезарь — и умер от заразы или от копья аборигена в такой тихой заводи, как Египет! Кажется, меня водят за нос.

— Нет, он определенно не умер. По слухам, он здоровее других. И совершает путешествие по Нилу. На золотой, усыпанной цветами барже, а рядом — царица Египта. Арф столько, что их звуки способны заглушить рев десятка слонов. Везде едва прикрытые танцовщицы и ванны, полные ослиного молока.

— Ты смеешься надо мной, Секст Помпей?

— Смеяться над тобой, Марк Катон? Ни за что!

— Тогда это хитрость. Но в Утике на нее могут купиться. И видно, купились. Этот кусок дерьма Вар не захотел ничего мне сказать, поэтому я тебе благодарен. Нет, молчание Цезаря — это уловка. — Он скривил губы. — А что слышно о знаменитом консуляре и юристе Марке Туллии Цицероне?

— Сидит в Брундизии и не может решить дилемму. Ватиний позвал его обратно в Италию, но тут с основной армией Цезаря появился Марк Антоний и велел Цицерону уехать. Цицерон в ответ показал письменное приглашение Долабеллы, и Антонию пришлось извиниться. Но ты знаешь эту бедную старую мышь. Цицерон слишком робок, чтобы отважиться высунуть из Брундизия нос. А его женушка напрочь отказывается ему помочь. — Секст хихикнул. — Она так безобразна, что ее лицо может служить водостоком фонтана.

Взгляд Катона несколько охладил его.

— А что в Риме? — спросил Катон.

Секст присвистнул:

— Катон, там полный цирк! Правительство довольствуется десятью плебейскими трибунами, потому что никому не удается провести выборы эдилов, преторов или консулов. Долабеллу усыновил кто-то из плебса, и теперь он плебейский трибун. Долги у него баснословные, поэтому он пытается провести через плебейское собрание закон об отмене долгов. Каждый раз, когда он выносит его на обсуждение, парочка сторонников Цезаря, Поллион и Требеллий, налагают вето, поэтому он по примеру Публия Клодия организовал уличные банды, терроризирующие и бедных, и богатых, — весело частил Секст. — Поскольку диктатор в Египте, его замещает начальник конницы Антоний. Ну, тот шокирует всех. Вино, женщины, алчность, злость и коррупция.

— Тьфу! — плюнул Катон, сверкнув глазами. — Марк Антоний — хищник, бешеный хряк! О, это прекрасная новость! Цезарь наконец перехитрил сам себя. Поручил Рим пьянице и буяну! Заместитель диктатора! Начальник конницы! Задница он конницы, а не глава!

— Ты недооцениваешь Марка Антония, — очень серьезно возразил Секст. — Нет, Катон, он что-то задумал. Ветераны Цезаря стоят лагерем вокруг Капуи. Они ропщут, поговаривают о походе на Рим, чтобы отстоять свои права, а какие права — неизвестно. Моя мачеха, которая, кстати, посылает тебе привет, считает, что Антоний обрабатывает солдат в своих целях.

— В своих целях? Не в целях Цезаря?

— Корнелия Метелла говорит, что у Антония большие амбиции и что он хочет сравняться с Цезарем.

— Как там она?

— Хорошо. — Лицо Секста беспомощно сморщилось, но он быстро справился с приступом слабости. — Она построила мраморный склеп на территории своей виллы в Альбанских горах, после того как Цезарь прислал ей прах отца. Кажется, он где-то встретил нашего вольноотпущенника Филиппа, который сжег тело отца в Пелузии, на берегу. Сам Цезарь кремировал голову. Прах сопровождало теплое, сердечное письмо — это ее слова, — в котором говорилось, что ей разрешено сохранить свое имущество и состояние. Она держит это письмо при себе, на случай если Антонию вздумается все у нас конфисковать.

— Я поражен и… и очень обеспокоен, Секст, — сказал Катон. — Где сейчас Цезарь? Что он замышляет? Как я могу об этом узнать?

На другой день, через два часа после рассвета, семнадцать человек собрались в зале для аудиенций наместнического дворца.

«О, — подумал Катон с упавшим сердцем, — я вернулся на свою арену, но, кажется, потерял вкус ко всему, что тут творится. Может быть, это мой недостаток — отсутствие стремления к высшим командным постам, но если так, то этот изъян очень хорошо сообразуется с философией, безжалостно и безраздельно владеющей моей душой. Я точно знаю, что мне следует делать. Люди могут смеяться над моими самоограничениями, но потакать своим прихотям намного хуже. А что такое стремление к власти, как не потачка себе? Вот мы здесь, тринадцать человек в римских тогах, готовые разорвать друг друга из-за пустой скорлупы, именуемой командирской палаткой. Неплохая метафора! И очень верная! Сколько людей занимали подобную скорлупу? А главное, чем они ее наполняли? Кто пребывал в ней скромно, без роскоши? Один только Цезарь. Хоть я его и ненавижу, но вынужден это признать!

А эти четверо наверняка нумидийцы. Один из них явно царь Юба. Весь в тирском пурпуре, на вьющихся длинных локонах — белая диадема. Борода тоже курчавая, перевита золотыми нитями. Как и другим двоим, ему около сорока. А четвертый совсем еще молод».

— Кто эти… персоны? — спросил Катон своим самым громким и самым противным голосом.

— Марк Катон, говори тише, пожалуйста! Это царь Нумидии Юба, царевич Масинисса с сыном Арабионом и царевич Сабурра, — ответил Вар, немного смутясь.

— Удали их, наместник! Они не римляне! Это собрание не для них!

Вар еле сдержался.

— Нумидия — наш союзник в войне против Цезаря, Марк Катон, и они имеют право присутствовать здесь.

— Может быть, они и имеют право присутствовать на военном совете, но не имеют права наблюдать, как тринадцать римских аристократов выставляют себя идиотами, споря о чисто римских делах! — заорал Катон.

— Собрание еще не началось, Катон, а ты уже буянишь, — сквозь зубы проговорил Вар.

— Я повторяю: это собрание римлян! Извинись за меня, но пусть иноземцы уйдут!

— Извини, но я не могу этого сделать.

— Тогда я останусь здесь, но в знак протеста не пророню ни слова! — рявкнул Катон.

Сопровождаемый пристальными взглядами четверых нумидийцев, он отошел вглубь помещения и встал за спиной Луция Юлия Цезаря-младшего. Тоже побег от древа Юлиев, чей отец Цезарю — двоюродный брат, а также правая рука и верный сторонник. «Интересно, — думал Катон, сверля взглядом спину Луция-младшего. — Сын идет против отца».

— Он и в подметки родителю не годится, — прошептал Секст, бочком придвигаясь к Катону. — Не без способностей, конечно, но не в состоянии признать очевидное.

— А ты сам не хочешь стоять где-нибудь в первых рядах?

— В моем возрасте? Нет, рановато!

— Я замечаю в тебе некоторое легкомыслие, Секст Помпей. Тебе следует от него избавляться, — сказал, опять по обыкновению громко, Катон.

— Я знаю об этом, Марк Катон, поэтому и стараюсь держаться к тебе поближе, — так же громко ответил Секст.

— Тихо там, в задних рядах! Я призываю к порядку!

— К порядку? К какому такому порядку? Что ты имеешь в виду, Вар? Я вижу здесь по крайней мере одного жреца и одного авгура! С каких это пор собрание римлян, намеревающихся обсудить государственные дела, проводится без предварительных молитв и истолкования знамений? — крикнул Катон. — Неужели наша дорогая Республика дошла до того, что даже такие люди, как Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика, принуждены стоять и молчать, не возражая против твоих незаконных действий? Я не могу заставить тебя выдворить иноземцев, Вар, но я запрещаю тебе начинать собрание, не воздав почестей Юпитеру Всеблагому Всесильному и Квирину!

— Если бы ты подождал немного, Катон, ты бы понял, что я как раз собирался предложить нашему уважаемому Метеллу Сципиону произнести положенные молитвы и попросить уважаемого Фавста Суллу истолковать знаки, — сказал Вар, быстро сориентировавшись, что не обмануло никого, кроме нумидийцев.

«Было ли когда-нибудь собрание более обреченное на неудачу, чем это? — спросил себя Секст Помпей. Он получал удовольствие от спектакля, наблюдая, как сноровисто Катон делает фарш из десяти римлян и четверых нумидийцев. — Я прав: Катон очень переменился с тех пор, как мы встретились в Паретонии, но сегодня я получил представление о том, каким он был в сенате, яростно протестуя против любого предложения Цезаря или отца. Перекричать его невозможно, игнорировать тоже».

Высказав свой протест и проследив, чтобы религиозные формальности были соблюдены, Катон остался верен своему слову, встал позади всех и замолчал.

На звание командующего претендовали четверо: Лабиен, Афраний, Метелл Сципион и, как ни странно, сам наместник провинции Африка Вар. Резоны у каждого были свои, но довольно весомые, чтобы рьяно отстаивать их. У не-консуляра Лабиена был лучший боевой послужной список, а консуляр и экс-наместник Сирии Метелл Сципион упирал на свою родовитость. Афраний, понятно, вступил в драку, чтобы исподволь поддержать Лабиена, но он тоже был видным военачальником и консуляром. Однако, увы, у него, как и у Лабиена, предки не стоили того, чтобы о них говорить. Неожиданно сильным соперником оказался Аттий Вар, мотивировавший свои претензии тем, что он — законный наместник провинции, фактически ведущей войну, а следовательно, военное положение ставит его выше всех прочих.

Катон понимал, что греческий язык слабоват для страстей, накалявшихся все сильнее. В греческом недостаточно бранных слов, зато латинские ругательства можно изливать непрерывным потоком. Поэтому возобладала латынь. Нумидийцы сразу же потеряли нить разговора, что не понравилось Юбе, весьма проницательному и хитрому человеку. Он втайне презирал всех этих шумно спорящих римлян, но считал, что его шансы расширить свое царство за счет Мавретании намного выше с ними, чем они были бы с Цезарем, которому Юба не нравился. Вспоминая тот день в римском суде, когда Цезарь, ненавидевший ложь, потерял терпение и дернул его за царственную бороду, Юба всякий раз испытывал боль.

Возмущение нумидийцев усугублялось еще и тем, что Вар никому не предложил кресел. Предполагалось, что все будут стоять, сколько бы времени ни длился спор. Просьба предоставить кресло уставшему царю была равнодушно отклонена. Натренированные на своих идиотских собраниях римляне чувствовали себя неплохо и стоя. «Хотя я должен поддерживать их в сражениях, — думал Юба, — это еще не значит, что я не могу начать борьбу против них. Какой богатой сделалась бы Нумидия, если бы земли реки Баграда принадлежали лишь мне!»

Четыре коротких весенних часа, по сорок пять минут в каждом, пролетели почти незаметно. Споры все продолжались, решение так и не находилось, колкости делались все ядовитее с каждой падающей каплей в часах.

— Ты мне не конкурент! — наконец грубо крикнул Вар Лабиену. — Это из-за твоей тактики мы потерпели крах под Фарсалом, и я плюю на твое утверждение, будто ты — лучший наш командующий! Если ты лучший, то как мы сможем побить того, кто побил тебя? Пора понять, что возглавить войско должен новый человек — Аттий Вар! Я повторяю: это моя провинция, законно порученная моему попечению истинным сенатом Рима, а наместник провинции стоит в ней выше всех.

— Сущая чушь, Вар! — крикнул Метелл Сципион. — Я считаюсь наместником Сирии, пока не пересеку померий Рима. А этого не случится, покуда Цезарь не сломлен. Мало того, сенат предоставил мне imperium maius! А ты всего лишь пропретор! Ты мелко плаваешь, Вар.

— Возможно, я не имею неограниченных полномочий, Метелл Сципион, но я, по крайней мере, не развлекаюсь с голенькими мальчиками и порнографическими альбомами!

Метелл Сципион взвыл и кинулся к Вару. Лабиен и Афраний, сложив на груди руки, наблюдали за дракой. Высокий, хорошо сложенный, с верблюжьей, как кто-то однажды подметил, надменностью на лице, Метелл Сципион оказался намного сильнее, чем ожидал более молодой Аттий Вар.

Катон отодвинул плечом Луция Цезаря-младшего и вышел на середину, чтобы разнять эту пару.

— Мне это надоело! Хватит! Сципион, ступай вон в тот угол и стой там спокойно. Вар, ты встань здесь и тоже уймись. Лабиен, Афраний, смените позу и постарайтесь не выглядеть парочкой бритых танцовщиц, слоняющихся у стен Эмилиевой базилики.

Он прошелся по залу. Волосы и борода всклокочены, в глазах отчаяние и гнев.

— Очень хорошо, — сказал он, встав лицом к присутствующим. — Мне ясно, что это может продолжаться весь день, и завтра, и весь следующий месяц, и весь следующий год, но вы так ничего и не решите. Поэтому решение приму я, и сейчас же. Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика, — обратился он к Метеллу, тщательно выговорив его ужасно длинное имя, — палатку главнокомандующего займешь ты. Я выбираю тебя по двум причинам, обе из которых соответствуют mos maiorum. Во-первых, ты консуляр, обладающий на данный момент imperium maius, что превышает все прочие полномочия, — и это тебе отлично известно, Вар, так что помолчи!.. Во-вторых, одно из твоих имен — Сципион. Суеверие это или нет, но люди считают, что Риму не победить в Африке без Сципиона. Испытывать сейчас Фортуну глупо. Однако, Метелл Сципион, ты не лучший военачальник, чем я, поэтому ты не будешь вмешиваться в действия Тита Лабиена на поле боя. Это понятно? Твое положение номинальное, и только номинальное. Лабиен будет командовать на деле, а Афраний будет ему помогать.

— А я? — ахнул запыхавшийся Вар. — Где мое место в твоей грандиозной схеме, Катон?

— Там, где ты и находишься, Публий Аттий Вар. Ты — наместник этой провинции. Твой долг — поддерживать в ней спокойствие и порядок, а также следить, чтобы армия была обеспечена всем, и осуществлять связь с Нумидией. Ясно, что ты крепко дружишь с Юбой и его приспешниками, поэтому тут от тебя будет толк.

— Ты не имеешь права! — крикнул Вар, сжав кулаки. — Кто ты такой, Катон? Ты — экс-претор, который не смог даже выбиться в консулы, и ничего больше собой не представляешь. Если бы не твоя луженая глотка, ты был бы ничем!

— Да я и не спорю, — ответил Катон, не обижаясь.

— А я оспариваю твое решение. И даже больше, чем Вар! — злобно прорычал Лабиен, скаля зубы. — Мне надоело воевать за других, не имея палудамента!

— Алый не подходит к цвету твоего лица, Лабиен, — дерзко заметил Секст Помпей. — Успокойтесь, господа, Катон прав. Кто-то должен принять решение, и у него есть на то основания, ибо сам он не претендует на командирский пост.

— Если нет, Катон, то чего же ты хочешь? — вопросил Вар.

— Стать префектом Утики, — нормальным голосом ответил Катон. — Эта работа как раз по мне. Я с ней справлюсь. Однако, Вар, ты должен найти мне приличный дом. Квартира, которую я арендую, слишком мала.

Секст пронзительно вскрикнул и засмеялся:

— Молодец, Катон!

— Quin taces! — крикнул Луций Манлий Торкват, сторонник Вара. — Закрой свой рот, молодой Помпей! Кто ты такой, чтобы аплодировать правнуку раба?

— Не отвечай ему, Секст! — прогремел Катон.

— Что происходит? — строго спросил Юба на греческом. — Решение принято?

— Принято, царь, — ответил Катон по-гречески. — Теперь о тебе. Твоя функция — снабжать нашу армию дополнительными войсками, но Цезаря здесь еще нет. Значит, и от тебя пока что нет пользы. Ты можешь ехать домой.

Какое-то время Юба молча слушал, что шепчет Вар ему в ухо.

— Я одобряю твое решение, Марк Катон, но не манеру, в какой ты огласил его, — царственным тоном произнес он. — Однако я не поеду домой. У меня есть дворец в Карфагене, и я буду жить там.

— Что до меня, царь, ты можешь залезть хоть в задницу и устроиться там, свесив ноги, но предупреждаю: занимайся Нумидией и не вмешивайся в дела римлян. Нарушишь приказ — и я велю тебе собирать барахло, — сказал Катон.

Расстроенный, мрачный, с пошатнувшейся верой в себя, Публий Аттий Вар сделал вывод, что лучший способ поладить с Катоном — дать ему все, что он просит, и постараться не встречаться с ним. Поэтому Катон переехал в очень приличный дом на главной городской площади, по соседству с портом, но не на его территории. Отсутствующий владелец дома, торговец зерном, был сторонником Цезаря и поэтому не мог бы протестовать, даже если бы захотел. В доме имелись полный комплект прислуги и управляющий с подходящим ему именем Прогнант, что означает «выдвинутая челюсть», — очень высокий человек с мощной нижней челюстью и нависающим лбом. Катон набрал собственный штат служащих (на деньги наместника), но не отказался и от услуг агента хозяина дома, некоего Бута, когда Вар прислал его.

Решив эту проблему, Катон созвал триста самых влиятельных в городе лиц.

— Те из вас, у кого есть скобяные лавки и мастерские, должны перестать делать котлы, горшки, ворота и плужные лемехи, — объявил он. — Отныне от вас потребуются мечи, кинжалы, наконечники копий, шлемы и кольчуги. За все, что вы сможете изготовить, буду платить я, как заместитель наместника Утики. Занимающиеся строительством начнут немедленно строить силосные ямы и новые склады. Утика должна обеспечить нашу армию всем необходимым. Каменщики, я хочу усилить наши фортификационные линии и стены, чтобы они могли выдержать осаду посерьезнее той, что в конце концов уничтожила Карфаген, прославив Сципиона Эмилиана. Подрядчики в доках сосредоточатся на поставках продовольствия и военной техники, поэтому запрещается завозить в город духи, пурпур, красивые, но непрочные ткани, мебель и тому подобную ерунду. Любой корабль с грузом, не отвечающим военным нуждам, будет отправлен обратно. И наконец, все мужчины от семнадцати до тридцати лет должны записаться в отряды гражданской милиции. Их вооружат и обучат. Завтра утром на плацу Утики мой центурион Луций Гратидий начнет тренировки. — Он оглядел пораженных дельцов. — Вопросы есть?

Вопросов не было, и Катон отпустил всех.

— Вполне очевидно, — сказал он Сексту Помпею (который решил держаться поближе к нему), — что они стосковались по твердой руке.

— Жаль, что ты все время утверждаешь, будто у тебя нет воинский жилки, — с искренней горечью заметил Секст. — Мой отец всегда говорил, что хороший командующий больше заботится о подготовке к сражению, чем о самом сражении.

— Поверь мне, Секст, я не могу руководить войском! — раздраженно ответил Катон. — Это особый дар богов, щедро отпущенный таким людям, как Гай Марий или Цезарь. Людям, которые видят ситуацию и тут же понимают, где самое слабое место у противника, чем может помочь ландшафт и где могут дрогнуть их собственные войска. Дай мне хорошего легата и хорошего центуриона, и я выполню все, что они мне прикажут. Но сообразить сам, что надо делать, я не могу.

— Ты очень строг к себе, — сказал Секст. Он подался вперед, карие глаза сверкнули. — Но скажи мне, дорогой Катон, есть ли эта способность командовать у меня? Мое сердце говорит мне, что есть, ибо, послушав всех этих дураков, превозносящих себя до небес, самый безнадежный идиот поймет, что нет у них никакого таланта. Я прав?

— Да, Секст, ты прав. Всегда сверяйся со своим сердцем. Оно тебя не подведет.

За два рыночных интервала в Утике установился новый, военный ритм жизни, и это вроде бы нравилось городу. Но потом в дом возле порта пришел Луций Гратидий, чем-то обеспокоенный.

— Что-то происходит, Марк Катон, — сказал он.

— Что?

— Моральный дух парней не так высок, каким должен бы быть. Моя молодежь приуныла, считает, что все наши усилия напрасны. Поговаривают, что Утика втайне симпатизирует Цезарю и что в ней деятельно работают его эмиссары. — Он помрачнел. — А наш нумидийский друг, царь Юба, будто бы до такой степени уверовал в это, что собирается взять Утику штурмом и покарать всех изменников. Но я думаю, что именно Юба и распускает все эти слухи.

— Ага! — воскликнул Катон, вскакивая. — Я целиком согласен с тобой! Да, Гратидий. Это Юба мутит здесь воду, а не какие-то мифические сторонники Цезаря. Его цель — заставить Метелла Сципиона уступить свое место ему. Нумидиец хочет командовать римлянами! Ничего, я его урезоню! Вот ведь наглец!

Разгневанный Катон поспешил в Карфаген, во дворец, где некогда царевич Гауда, претендент на нумидийский трон, хандрил и хныкал, пока Югурта воевал с Гаем Марием. Здание более грандиозное, чем резиденция наместника в Утике, отметил он, слезая с двуколки, запряженной двумя мулами. На нем была toga praetexta с пурпурной каймой, с безукоризненно уложенными складками. Впереди шесть ликторов в алых туниках, с топориками в фасциях — свидетельство его империя. Следом за ними Катон прошел во дворец, коротко, по-хозяйски кивнув оторопевшей охране.

«Все-таки каждый раз это срабатывает, — подумал он. — Один взгляд на ликторов, на топорики, на белую с пурпуром тогу — и даже стены Илиона готовы пасть».

Во дворце было просторно и пусто. Катон приказал ликторам ожидать его в вестибюле, а сам прошел дальше, в глубину здания, обставленного с тошнотворной, непозволительной роскошью. Неправомерность вторжения в личные покои Юбы его ничуть не смущала. Юба нарушил mos maiorum, он был преступник, и больше никто.

Царь возлежал на ложе в просторной комнате с действующим фонтаном и выходящим во внутренний двор широким окном, через которое непрерывным потоком лились солнечные лучи. На мозаичном полу перед ним медленно извивались полуголые танцовщицы.

— Постыдное зрелище! — пролаял Катон.

Царь судорожно выпрямился на ложе, потом соскочил с него и в бессильной ярости уставился на непрошеного посетителя. Женщины с визгом кинулись по углам и сгрудились там, пряча лица.

— Вон отсюда, ты, сластолюбец! — рявкнул Юба.

— Это ты убирайся, нумидийский распутник! — взревел Катон так, что крик Юбы показался беспомощным лепетом на фоне этого трубного гласа. — Вон, вон, вон! Сегодня же вон из провинции Африка, ты слышишь меня? Какое мне дело до твоего омерзительного многоженства или до твоих бедных невольниц, лишенных малейшей свободы! Я — римлянин, чтущий святость брака, у меня есть жена, которая занимается моим домом, умеет читать и писать. И умеет блюсти себя без всяких евнухов и заточения! Плевать мне на твоих шлюшек и на тебя!

Катон плюнул в подтверждение сказанного, но не как человек, избавляющийся от излишней слюны, а как разъяренная кошка.

— Стража! Стража! — завопил Юба.

В комнату вбежали стражники, за ними три нумидийских царевича. Масинисса, Сабурра и молодой Арабион изумленно застыли, с невольным страхом глядя на римлянина, который даже не шелохнулся, когда десятки копий едва не уперлись ему в грудь, в спину, в бока.

— Убей меня, Юба, и ты вызовешь бурю! Я — Марк Порций Катон, сенатор, пропретор, префект Утики! Почему ты решил, что можешь меня напугать? Меня, противостоявшего таким людям, как Цезарь и Помпей Магн? Вглядись повнимательнее в мое лицо и пойми, что оно принадлежит человеку, которого нельзя подкупить или подчинить! Сколько ты платишь Вару, чтобы он терпел таких, как ты, в своей провинции? Ладно, Вар может поступать, как ему диктует кошелек, но даже не думай показывать мне твои мешки с деньгами! Сегодня же покинь провинцию Африка, иначе — клянусь всеми богами, Юба! — я пойду к армии, в один час мобилизую ее и вы все умрете смертью рабов. Мои люди распнут вас!

Он с презрением оттолкнул от себя копья, повернулся на пятках и вышел.

К вечеру царь Юба со своей свитой был уже в пути. Когда он пришел с жалобой к наместнику Аттию Вару, тот поежился и сказал, что с Катоном в таком настроении спорить бесполезно. Лучше сделать, как он говорит.

Отъезд Юбы положил конец нервозности в Утике. Город успокоился, благословляя землю, по которой ступал Катон, но делая это скрытно. Ибо тот, прознав о таком, тут же собрал бы всех горожан и прочел бы им лекцию о недопустимости богохульства.

Что касалось Катона, то он был счастлив. Новая работа ему нравилась, он знал, что справляется с ней хорошо.

«Но где же Цезарь?» Этим вопросом он задавался, прогуливаясь по гавани и наблюдая за бесконечными перемещениями кораблей. «Когда он появится? Где скрывается? До сих пор это никому не известно, а кризис в Риме разрастается с каждым днем. Это значит, что, когда он объявится, ему добавится дел. Чем он займется сначала, не важно. Либо прогонит Фарнака из Анатолии, либо возьмется приводить в чувство Рим. Главное, до его появления здесь пройдет еще несколько месяцев. Мы выдохнемся к тому времени, когда он явится. Вот в чем заключается его хитрость. Никто лучше его не знает, что единомыслия среди нас нет. Значит, я должен держать этих упрямых дурней подальше друг от друга еще месяцев шесть. Одновременно надо умерять пыл Лабиена и приглядывать за царем Юбой. Не говоря уже о наместнике, чьей главной амбицией может стать стремление сделаться правой рукой нумидийца».

Погруженный в эти безрадостные размышления, Катон вдруг заметил, что к нему со смущенной улыбкой приближается какой-то молодой человек. Прищурясь (после похода дальнее зрение стало его подводить), он внимательно вглядывался в чем-то знакомую фигуру, пока его вдруг не озарило. Это был удар молнии. Марк! Его единственный сын!

— Почему ты здесь, а не в Риме? — спросил он, не обращая внимания на протянутые к нему руки.

Лицо, так похожее на его собственное, дрогнуло, искривилось.

— Я решил, отец, что пора мне присоединиться к республиканцам, вместо того чтобы слоняться без дела, — сказал Катон-младший.

— Правильный выбор, Марк, но я тебя знаю. Что именно подвигло тебя принять это запоздалое решение?

— Марк Антоний грозится конфисковать наше имущество.

— А как же моя жена? Ты что, оставил ее на милость Антония?

— Это Марция настояла, чтобы я ехал к тебе.

— А твоя сестра?

— Порция по-прежнему живет в доме Бибула.

— А моя сестра?

— Тетушка Порция убеждена, что Антоний конфискует имущество Агенобарба, поэтому она купила небольшой дом на Авентине. На всякий случай. Агенобарб выгодно распорядился ее приданым — вложил в надежное дело под хороший процент и на тридцать лет. Тебе от нее привет. И от Марции, и от Порции тоже.

«Какая ирония, — подумал Катон, — что и умом, и способностями из моих детей наделена только дочь. Моя воинственная и бесстрашная Порция. Что там писала Марция в своем последнем письме? Что Порция любит Брута. Я попытался бы поженить их, но Сервилия не позволит. Чтобы ее драгоценный безвольный сынок женился на своей кузине и сделался зятем Катона? Ха! Сервилия его просто убьет».

— Марция умоляет тебя написать ей, — сказал Катон-младший.

На это Катон ничего не ответил.

— Пойдем-ка со мной. У меня для тебя сыщется комната. Ты не забыл еще канцелярского дела?

— Нет, отец, не забыл.

А он-то надеялся, что отец после долгой разлуки простит ему все его слабости и недостатки. Его неудачи. Но этому не бывать. У Катона нет слабостей, нет недостатков, нет неудач. Катон никогда не сворачивал с праведного пути. Ужасно быть сыном человека без недостатков.

III

Обустройство Малой Азии

Июнь — сентябрь 47 г. до Р. Х

1

По смерти старой царицы Александры, случившейся в том же году, когда родилась Клеопатра, обстановка в Иудее ухудшилась. Вдове грозного Александра Янная даже в распадавшейся Сирии как-то удавалось править страной. Впрочем, это не вызывало благодарного отклика у большинства ее подданных, ибо Александра симпатизировала фарисеям. Все, что она делала, плохо воспринималось и саддукеями, и раскольниками-самаритянами, и обитавшими в центральных районах страны еретиками-галилеянами, а также нееврейским населением Декаполиса. Иудею терзали религиозные распри.

У царицы Александры было два сына — Гиркан и Аристобул. После смерти мужа она выбрала своим наследником старшего сына, Гиркана, — может быть, потому, что он был более смирным. Она сразу сделала Гиркана первосвященником, но умерла, не успев укрепить его власть. Едва ее похоронили, как младший брат захватил трон и сан первосвященника.

Но самым умным человеком при еврейском дворе был идумей Антипатр. Большой друг Гиркана, он давно враждовал с Аристобулом, так что, когда тот узурпировал власть, Антипатр освободил Гиркана и они оба сбежали. Укрылись они у царя Арета в арабской стране Набатее, очень богатой, потому что она торговала с Малабарским берегом Индии и островом Тапробана. Антипатр был женат на Кипре, племяннице тамошнего царя Арета. Это был брак по любви, который стоил Антипатру шанса самому сесть на еврейский трон, а его четырех сыновей и дочь лишил права называться евреями.

Война Гиркана и Антипатра с Аристобулом продолжалась с неослабевающей силой. Она еще более осложнилась внезапным вторжением Рима. После поражения Митридата Великого и его армянского союзника Тиграна Помпей Великий прибыл в Сирию, чтобы сделать ее римской провинцией. Евреи тут же восстали, чем очень разозлили Помпея. Он вынужден был пойти на Иерусалим и взять его, вместо того чтобы мирно зимовать в Дамаске. Гиркан был назначен первосвященником, но сама Иудея стала частью новой римской провинции Сирия, лишившись какой-либо автономии.

Аристобул и его сыновья продолжали провоцировать беспорядки, и первые римские наместники в Сирии не могли их утихомирить. Наконец туда прибыл Авл Габиний, друг и сторонник Цезаря, хорошо разбиравшийся в военном деле. Он утвердил власть Гиркана и выделил ему как первосвященнику пять доходных районов: Иерусалим, галилейский Сепфорис, Газару, Амат и Иерихон. Разгневанный Аристобул выступил против него, но Габиний провел молниеносную кампанию, и Аристобул с одним из своих сыновей второй раз оказался на корабле, отправлявшемся в Рим. Габиний пошел дальше, в Египет, где опять посадил на трон Птолемея Авлета при горячей поддержке Гиркана и его друга Антипатра. Опираясь на них, Габиний без труда сдвинул границу Египта к Пелузию, еврейское население которого отнеслось к этому совершенно спокойно.

Марк Лициний Красс, тоже хороший друг Цезаря и следующий правитель Сирии, наследовал мирную провинцию, даже Иудея была укрощена. К несчастью для евреев, Красс не испытывал ни малейшего уважения к религиозным традициям покоренных народов. Он вошел в Большой храм и забрал оттуда все ценное, включая две тысячи талантов золота, хранившегося в святая святых. Верховный жрец Гиркан проклял его от имени еврейского бога, и вскоре Красс погиб возле Карр. Но сокровища в Большой храм так и не вернулись.

А к власти в Сирии неофициально пришел простой квестор Гай Кассий Лонгин. Он единственный из тех, кто выжил у Карр, имел хоть какой-то статус. Несмотря на шаткость своего положения, Кассий спокойно взял бразды правления Сирией в свои руки и объехал всю провинцию, чтобы ее укрепить, ибо туда вот-вот могли нагрянуть парфяне. В Тире он встретил Антипатра, который попытался объяснить ему суть иудейских проблем, подвигавших евреев постоянно бороться на два фронта — между собой и против любой иноземной власти, желавшей ввести их в рамки. Когда Кассию удалось набрать два легиона, он опробовал их на армии галилеян, пытавшихся скинуть Гиркана. Вскоре после этого парфяне действительно вторглись в Сирию, и тридцатилетний квестор Гай Кассий оказался единственным командующим, выступившим против них. Он замечательно проявил себя, нанеся захватчикам сокрушительное поражение и прогнав прочь парфянского царевича Пакора.

Итак, когда противник Цезаря и идеолог фракции boni Марк Кальпурний Бибул, назначенный наместником Сирии, наконец (незадолго до начала гражданской войны) соизволил туда прибыть, там царил мир и все документы были в полном порядке. Но как посмел простой квестор прикасаться к ним? Как он отважился управлять огромной провинцией? С точки зрения boni, простой квестор, оказавшись в такой ситуации, должен сидеть и ждать, пока не прибудет законно назначенный правитель. И не имеет никакого значения, что происходит в это время на территории, где он сидит. Всякие там восстания или вторжения не должны его волновать. Таково было мировоззрение boni. Результат — леденящий холод при встрече, ни благодарностей, ни похвалы. Наоборот, Бибул приказал Кассию немедленно покинуть Сирию, предварительно прочитав ему нотацию о том, что никто не имеет права брать на себя больше, чем предписывает mos maiorum.

Почему тогда Кассий выбрал сторону boni в гражданской войне? Определенно не из любви к своему шурину Бруту, хотя он обожал мать Брута Сервилию. Но она в этом конфликте сохраняла нейтралитет, у нее были родственники в обоих лагерях. Одна из причин, которыми руководствовался Кассий, заключалась в его инстинктивной антипатии к Цезарю. В чем-то они были похожи. Например, оба в раннем возрасте не побоялись без высшего одобрения взять на себя командные функции: Цезарь — в Тралах, а Кассий — в Сирии. Оба были храбры, энергичны, оба серьезно относились к карьере. Но, по мнению Кассия, Цезарь забрал себе слишком много славы в Длинноволосой Галлии, в той поразительной девятилетней войне. Как мог Кассий, когда пришло его время, совершить нечто подобное? Ясное дело, никак. Но это было ничем в сравнении с тем фактом, что Цезарь пошел на Рим как раз тогда, когда Кассий стал плебейским трибуном. В результате правительство разбежалось, а Кассий потерял свой шанс произвести сенсацию в этой неумирающей должности, вызывающей такие ожесточенные споры. Другая причина неприязни крылась в том, что Цезарь был биологическим отцом жены Кассия — третьей дочери Сервилии, Тертуллы. По закону она была дочерью Силана и получила огромное приданое из его состояния. Но половина Рима — включая Брута — знала, кто зачал Тертуллу, а Цицерон по этому поводу имел даже наглость шутить!

Когда Кассий со свойственной ему решительностью опустошил подвалы нескольких храмов, чтобы пополнить финансы республиканцев, Помпей послал его в Сирию — собирать флот. Плавать по морям нравилось ему гораздо больше, чем занимать незначительный пост при командующем. Военный талант Кассия проявился и на море, когда он с блеском разбил флот Цезаря у сицилийской Мессаны. Затем у Вибоны на Тусканском море он перехватил флот Сульпиция Руфа, флотоводца Цезаря, и тоже разбил бы его, если бы не Фортуна! Легион ветеранов Цезаря сидел на берегу, наблюдая за боем, и в конце концов им надоело смотреть на неумелые действия Сульпиция. Они реквизировали местные рыболовецкие лодки, вышли в море, ввязались в бой и так насели на Кассия, что он вынужден был перескочить на соседнее судно, спасаясь, а его собственный корабль потонул.

Зализывая душевные раны, Кассий решил уйти на Восток, чтобы набрать там кораблей и пополнить свой основательно потрепанный ветеранами Цезаря флот. Когда он плыл из Нумидии, к нему возвратилась удача. Он повстречал десяток транспортов, груженных львами и леопардами для арен Рима. Какое счастье! Это же огромное состояние! С пленными транспортами он зашел в греческую Мегару пополнить запасы воды и продовольствия. Мегара была фанатически преданным Республике городом и обещала позаботиться о грозных хищниках, пока Кассий не найдет, куда их поместить. После победы он продаст их Помпею для триумфальных игр в его честь. Оставив на берегу клетки с кошачьими, Кассий поплыл с десятком пустых транспортов к Коркире, чтобы отдать их Помпею.

Но на одной из стоянок до него дошла весть о поражении при Фарсале. Потрясенный Кассий кинулся в Аполлонию в Киренаике, где встретил множество беглецов. Среди них были Катон, Лабиен, Афраний, Петрей. Однако никто не хотел замечать многообещающего молодого человека, избранника плебса, потерявшего свою должность в результате гражданской войны. Поэтому Кассий, уязвленный до глубины души, уплыл от них, отказавшись передать свои корабли республиканцам в провинции Африка. «Пусть засунут эту провинцию себе в задницу! Не хочу больше принимать участие в затеях Катона и Лабиена! Пусть их обхаживает напыщенный кусок дерьма Метелл Сципион!»

Кассий вернулся в Мегару, чтобы забрать своих леопардов и львов, но их и след простыл. Пришел цезарианец Квинт Фуфий Кален и взял город. Жители Мегары открыли клетки и выпустили львов и леопардов, чтобы те растерзали захватчиков. Вместо этого звери накинулись на горожан! Фуфий Кален поймал животных, посадил в клетки и отправил в Рим — для игр в честь триумфатора Цезаря! Кассий остался ни с чем.

Но в Мегаре он выяснил кое-что интересное: Брут сдался Цезарю после Фарсала, был прощен и сейчас сидит во дворце наместника в Тарсе, а сам Цезарь поехал искать Помпея. Кальвин и Сестий отправились в Малую Армению, чтобы сразиться с Фарнаком.

Таким образом, не зная, куда деваться, Гай Кассий поплыл в Тарс с намерением передать флот Бруту, своему шурину и ровеснику. (Четыре месяца разницы нечего и считать!) По крайней мере, Брут ему скажет, что правда, что вымысел, и он, поостыв, сможет решить, как поступить с остатком своей неудавшейся жизни.

Брут так обрадовался встрече с Кассием, что бросился его обнимать и целовать. Потом провел во дворец, предоставил удобные покои.

— Я настаиваю, чтобы ты остался здесь, в Тарсе, — сказал Брут за обильным и вкусным обедом, — и подождал Цезаря.

— Он объявит меня вне закона, — мрачно сказал Кассий.

— Нет, нет, нет! Кассий, я даю слово, что его политика — милосердие! Твой случай похож на мой. Ты не воевал с ним после того, как он простил вас, и он не видел тебя, чтобы простить в первый раз! Вот увидишь, тебя с охотой примут! Цезарь займется твоей карьерой, словно ничего не было и в помине.

— Кроме одного, — пробормотал Кассий. — Сам я всегда буду помнить, что всем обязан ему. Его щедрости, его, скажем так, снисхождению. Какое право имеет Цезарь прощать меня после того, что было сказано или сделано? Он не царь, а я не его подданный. Перед законом мы оба равны.

Брут решился на откровенность.

— У Цезаря есть это право. Он — победитель в гражданской войне. Послушай, Кассий, это не первая гражданская война в Риме. Их было уже по меньшей мере восемь со времен Гая Гракха, и те, кто был на стороне победителя, никогда не страдали. Страдали побежденные. До сих пор. А теперь, при Цезаре, мы имеем победителя, который фактически хочет, чтобы прошлое поросло быльем, и как можно скорее. Впервые, Кассий, впервые! Что плохого в этом прощении? Если тебе не нравится слово, замени его на другое. Прощение или, скажем, забвение — не все ли равно? Он не заставит тебя преклонять колени и не допустит, чтобы ты ощутил, будто к тебе относятся как к какому-то насекомому! Он был очень добр со мной, я совсем не почувствовал, что меня в чем-то винят. Он искренне радовался, что может оказать мне услугу, незначительную по его мнению. Он и вправду так считает, Кассий, поверь! Словно пребывание в войске Помпея даже в какой-то степени заслуга, раз человек полагал, что выполняет свой долг. Манеры Цезаря столь безупречны, что ему нет нужды возвеличивать себя, унижая остальных.

— Ну если ты так говоришь… — пробормотал, опустив голову, Кассий.

— Хотя моя приверженность законности не давала мне встать на сторону Цезаря, — продолжал Брут, всегда плевавший на законность во всех ее видах, — истина в том, что Помпей Магн настоящий дикарь. Я был в его лагере, я видел, что там происходило. Он позволял Лабиену творить такое… такое… о чем я даже говорить не могу! И если возвращаться к прошлому, у меня нет сомнений, что Цезарь никогда не допустил бы, чтобы моего отца убили без суда. А Помпей допустил. Что бы ты ни думал о Цезаре, он римлянин до мозга костей.

— Я тоже! — огрызнулся Кассий.

— А я разве нет? — спросил Брут.

— Но… ты действительно так в нем уверен?

— Абсолютно, безоговорочно.

Затем они поговорили о других новостях. Ничего определенного, только слухи да сплетни. Цицерон вроде бы возвратился в Италию, Гней Помпей направляется на Сицилию. И никаких писем от Сервилии, или Порции, или Филиппа. Рим вообще замолчал.

Наконец Кассий успокоился настолько, что Брут счел возможным поговорить о насущных делах:

— Кстати, ты можешь быть здесь полезным. Мне приказано набирать рекрутов и обучать их. Набрать-то я их наберу, но обучить не сумею. Ты привел Цезарю флот и транспорты, за что он будет тебе благодарен, но у тебя есть возможность упрочить свое положение, взявшись за превращение новобранцев в солдат. В конце концов, это ведь нужно не для гражданской войны, а для того, чтобы усмирить Фарнака. Кальвин отступил в Пергам, Фарнак мог бы добить его там, но он сейчас слишком занят опустошением Понта. Так что чем больше солдат мы обучим, тем лучше. Противники — чужеземцы.

Это было в январе. А в конце февраля, когда Митридат Пергамский проследовал мимо Тарса в Египет, Брут и Кассий смогли передать ему полный легион неплохо обученных рекрутов. Весть о том, что Цезарь проводит в Александрии кампанию, до них еще не дошла, но они уже знали, что Помпей Магн убит дворцовой кликой царя Птолемея. Новость пришла не из Египта, а из Рима. Вестником была Сервилия, точнее, письмо, в котором она написала, что Цезарь прислал Корнелии Метелле прах ее мужа. Сервилия была так хорошо осведомлена, что даже назвала имена убийц: Потин, Теодат и Ахилла.

Брут и Кассий продолжили свою работу по превращению гражданского населения Киликии в ауксилариев для Рима, терпеливо ожидая возвращения Цезаря. Он должен вернуться, чтобы решить вопрос с Фарнаком. Но не раньше, чем на Анатолийских перевалах растают снега. Придет весна — появится и Цезарь.

В начале апреля спокойная гладь вдруг подернулась рябью.

— Марк Брут, — доложил начальник дворцовой стражи, — мы задержали у ворот человека. Нищего в лохмотьях. Но он утверждает, что принес важную информацию из Египта.

Брут нахмурился, в его, по обыкновению, печальных глазах засветилось сомнение.

— Он назвал себя?

— Он сказал, его зовут Теодат.

Брут напрягся, выпрямился в кресле.

— Теодат?

— Он так сказал.

— Введи его и останься, Амфион.

Амфион ввел человека лет шестидесяти. Действительно в лохмотьях, но эти лохмотья имели когда-то пурпурный цвет. На морщинистом лице — что-то среднее между раздражением и раболепием. Брут почувствовал физическое отвращение к неримскому женоподобию странного визитера и к его жеманной улыбке, обнажившей черные гнилые зубы.

— Теодат? — спросил Брут.

— Да, Марк Брут.

— Тот самый Теодат, который был воспитателем египетского царя Птолемея?

— Да, Марк Брут.

— Что привело тебя сюда и в таком ужасном виде?

— Царь потерпел поражение и мертв, Марк Брут. — Губы растянулись, сквозь страшные зубы пробился присвист. — Цезарь после сражения утопил его в реке.

— Цезарь утопил его?!

— Да, лично.

— Зачем Цезарю делать это, если он уже его победил?

— Чтобы освободить египетский трон. Он хочет, чтобы его шлюха Клеопатра царствовала одна.

— Почему ты пришел ко мне с этой новостью, Теодат?

Слезящиеся глаза удивленно расширились.

— Потому что ты не любишь Цезаря, Марк Брут. Все знают это. А я знаю способ его уничтожить.

— Ты действительно видел, как Цезарь топил царя?

— Собственными глазами.

— Тогда почему ты еще жив?

— Я убежал.

— Такой заморыш? Как ты мог от него убежать?

— Я спрятался в тростнике.

— И видел, что Цезарь топил царя своими руками?

— Да, с того места, где стоял.

— Это была публичная казнь?

— Нет, Марк Брут. Они были одни.

— Поклянись, что ты действительно Теодат-воспитатель!

— Клянусь мертвым телом моего царя.

Брут закрыл глаза, вздохнул, затем повернул голову в сторону капитана стражи:

— Амфион, отведи этого человека на площадь и распни его там. И ног ему не ломай.

Теодат ахнул, икнул.

— Марк Брут, я свободный человек, а не раб! Я пришел к тебе по доброй воле!

— Ты умрешь смертью раба или пирата, Теодат, потому что ты заслуживаешь такой смерти. Глупец! Если уж ты врешь, думай, что врать, и выбирай, кому врать. — Брут отвернулся. — Уведи его и немедленно казни, Амфион.

— На главной площади висит какой-то жалкий старик, — сказал Кассий, усаживаясь. — Стража сказала, что ты запретил ломать ему ноги.

— Да, — спокойно ответил Брут, кладя на стол бумагу.

— Не слишком ли это, а? Без ломки ног смерть наступает лишь через несколько дней. Что тебе старый раб? Прояви к нему жалость.

— Он не раб, — ответил Брут и рассказал Кассию, как все было.

Кассий выразил недовольство:

— Юпитер! Что с тобой, Брут? Ты должен был немедленно отослать его в Рим. Он ведь свидетель убийства.

— Gerrae, — возразил Брут, затачивая тростниковое перо. — Кассий, ты можешь ненавидеть Цезаря сколько угодно, но многолетнее общение с ним позволяет мне с абсолютной уверенностью утверждать, что Теодат его оболгал. Цезарь, конечно, способен убить, но тут ему достаточно было передать мальчишку сестре. Птолемеи вообще любят казнить друг друга, а эти к тому же еще и воевали между собой. Нет, Цезарь никак не мог утопить ребенка в реке. Это не в его стиле. Меня занимает другое. Почему Теодат решил, что в моем лице он найдет человека, готового вступить с ним в сговор? Он ведь знал, что я ему не поверю. Ему, одному из организаторов предательского убийства Помпея! Кстати, маленький царь к этому тоже причастен. Я не мстительный человек, Кассий, но меня греет мысль, что Теодат провисит еще несколько дней.

— Сними его, Брут.

— Нет! И не спорь со мной, Кассий! Правитель Киликии я, а не ты. И я говорю, что Теодат умрет именно так.

Позже Кассий послал Сервилии письмо, в котором изложил версию Теодата. То есть попросту сообщил, что Цезарь утопил четырнадцатилетнего мальчика, чтобы доставить удовольствие царице Клеопатре. Кассий не боялся, что Брут предложит ей свой вариант. Брут не ладит с матерью, так что вряд ли будет ей писать. Если он кому-нибудь и напишет, то единственно Цицерону. А они оба — трусливые мыши.

2

Из Пелузия на север уходила только одна дорога. Она вела по берегу Нашего моря, через унылую, голую местность до сирийской Палестины и города Газа. Дальше ландшафт менялся, становился приветливее, селения попадались все чаще. Зерно еще, правда, не убирали, но Клеопатра нагрузила их всем необходимым, дав им верблюдов, привезенных из Аравии. Странные существа постоянно стонали — такие были у них голоса, — но исправно тащили поклажу и в отличие от германских лошадок ежедневно не требовали воды.

Цезарь нигде не останавливался, пока не достиг Птолемаиды, довольно большого города в северной части широкого залива. Там он остановился на пару дней, чтобы обговорить некоторые вопросы с влиятельными иудеями, которых он вызвал из Иерусалима письмом, вежливо объяснив, что времени у него очень мало. Антипатр, его жена Кипра и два их старших сына, Фазаель и Ирод, уже ожидали его.

— А где же Гиркан? — спросил Цезарь, удивленно подняв брови.

— Первосвященник не может покинуть Иерусалим, — ответил Антипатр, — даже для встречи с диктатором Рима. Это религиозный запрет, и он уверен, что великий понтифик поймет его и простит.

Голубые глаза блеснули.

— Конечно. Как я мог забыть!

Интересная семья, думал Цезарь. Клеопатра рассказывала ему о них. Куда Антипатр, туда и Кипра. Очень преданная друг другу пара. Антипатр и Фазаель были красивы. Кожа такая же темная, как у Клеопатры, но носы совершенно другие. Оба черноглазые, черноволосые, очень высокие. Фазаель держался как царевич-воитель, а отец его больше походил на энергичного гражданского служащего. Ирод казался привоем к семейному древу — небольшого роста, склонный к полноте. Его можно было принять за родственника любимого банкира Цезаря, Луция Корнелия Бальба-старшего, выходца из испанского Гадеса. Финикийский тип: полные губы, горбатый нос, большие глаза под тяжелыми веками. Все трое чисто выбриты, с короткой стрижкой, из чего Цезарь заключил бы, что они не евреи, даже не зная об их принадлежности к идумеям, исповедующим иудаизм. Удивительно, но евреи Иерусалима очень благожелательно относятся к ним. Кипра, набатейская царевна, была похожа на Ирода. Но обладала обаянием, которого Ирод был начисто лишен. Полнота ее приятна, глаза — омуты чувственных обещаний. Возможно, она всюду ездит за мужем, чтобы знать твердо, что он принадлежит только ей.

— Ты можешь сказать Гиркану, что Рим признает его статус первосвященника и что он может называть себя царем Иудеи, — объявил Цезарь.

— Иудеи? Какой Иудеи? Царства Александра Янная? Будет ли у нас опять порт в Иоппе? — спросил Антипатр скорее с опаской, чем с пылом.

— Боюсь, что нет, — спокойно ответил Цезарь. — Границы были определены Авлом Габинием. Иерусалим, Амат, Газара, Иерихон и галилейский Сепфорис.

— Пять районов вместо единой большой территории?

— Верно, но каждый район богат, особенно Иерихон.

— Нам нужен выход к Вашему морю.

— Есть у вас выход, поскольку Сирия во власти Рима. Никто не помешает вам пользоваться любыми портами. — Взгляд сделался холоднее. — Дареному коню в зубы не смотрят, мой дорогой Антипатр. Я гарантирую, что на любой иудейской территории римские войска расквартировываться не будут, и освобождаю все ваши области от налогов. Учитывая доход от иерихонского бальзама, это хорошая сделка для Гиркана, даже если ему придется платить портовые пошлины.

— Да, конечно, — согласился Антипатр с выражением благодарности на лице.

— Ты можешь также сказать, что ему разрешено перестроить стены Иерусалима и укрепить их.

— Цезарь! — ахнул Антипатр. — Это очень хорошая новость!

— А что касается тебя, Антипатр, — продолжал Цезарь, и взгляд его стал теплее, — я даю римское гражданство тебе и твоим потомкам, освобождаю тебя от всех личных налогов и назначаю главой правительства Гиркана, понимая, что обязанности первосвященника очень трудны и что он нуждается в человеке, способном вершить государственные дела.

— Слишком щедро, слишком щедро! — воскликнул Антипатр.

— Но есть условие. Ты и Гиркан должны поддерживать на юге Сирии мир. Я не потерплю ни восстаний, ни новых претендентов на престол. Что там останется от ветви Аристобула, меня не волнует. Эти люди всегда доставляли неприятности Риму и постоянно провоцировали волнения. Я хочу лишь, чтобы ни одному наместнику Сирии не было нужды идти на Иерусалим. Это понятно?

— Понятно, Цезарь.

На лицах обоих сыновей Антипатра не отразилось ничего. Что бы они ни подумали в связи с услышанным, это останется при них, пока все семейство не удалится на расстояние, недосягаемое для римских ушей.

В Тире, Сидоне, Библе и остальных городах Финикии все прошло не так гладко, как и в Антиохии, когда Цезарь прибыл туда. Эти города с энтузиазмом давали Помпею деньги и корабли. Поэтому с каждого из них Цезарь вознамерился взыскать столько же в свою пользу. Чтобы быть уверенным, что все заверения не останутся пустыми словами, он посадил в Антиохии Секста Юлия Цезаря, своего молодого родственника, назначив его временным наместником Сирии. Молодой человек был польщен и поклялся все делать как надо.

Однако Кипром больше не будут управлять из Сирии как ее частью. Цезарь послал туда квестора, молодого Секстилия Руфа, но без наместнических полномочий.

— Некоторое время Кипр не будет платить Риму ни налогов, ни дани. Все, что там производится и выращивается, должно отправляться в Египет. Царица Клеопатра послала туда правителем некоего Серапиона, а твоя обязанность, Руф, следить, чтобы Серапион вел себя надлежащим образом, — сказал Цезарь. — Причем в соответствии с римскими, а не с египетскими нормами.

Тиберий Клавдий Нерон сообразил, что Кипр изымается из Римской империи, как он ее представлял, и это ему не понравилось. Цезарь обнаружил его в Антиохии, где он затаился, все еще убежденный, что не совершил в Александрии ничего плохого.

— Значит ли это, — скептически вопросил он, — что ты фактически самостоятельно решил вернуть Кипр Египту?

— Решил, не решил — твое дело маленькое, — очень холодно ответил Цезарь. — Придержи язык.

— Ты глупец! — сказал Нерону чуть позже Секстилий Руф. — Цезарь никогда не отдаст ничего из того, что принадлежит Риму! Он только разрешает царице взять там лесоматериалы и медь, чтобы восстановить свой город и флот, а также зерно, чтобы Египет пережил голод. Если она верит, что Кипр стал снова египетским, то пусть себе верит.

Итак, проведя месяц на марше, к началу июля Цезарь прибыл в Тарс. Наведение порядка в Сирии заняло какое-то время.

Благодаря ненавязчивой опеке Хапд-эфане он чувствовал себя хорошо. Вес его восстановился, предвестники приступов — головокружение и тошнота — ни разу не возвращались. Он научился безропотно пить соки и сиропы, которые регулярно давал ему Хапд-эфане, и даже ночами прикладывался к поставленному у кровати графину.

Сам Хапд-эфане был в восторге от нового образа жизни. Он ездил повсюду на осле по кличке Пасер, а все его принадлежности тащили еще три осла — Пеннут, Хейна и Сут. В корзинах хранились аккуратно уложенные таинственные пакетики и пучки трав. Цезарь думал, что египетский жрец продолжит брить голову и носить плотные белые одеяния, но ничего подобного не произошло. Незачем выделяться, ответил он Цезарю, когда тот спросил, в чем тут дело. Каэм разрешил ему одеваться, как одеваются греки, а волосы стричь на римский манер. Если они останавливались где-нибудь на ночь, он уходил, искал нужные травы на рынке или, присев на корточки, вел тихие разговоры с каким-нибудь вызывающим отвращение стариком с ожерельем из мышиных голов на груди и поясом из собачьих хвостов.

Для личных нужд Цезарь держал несколько слуг из вольноотпущенников. Он был помешан на чистоте, часто менял одежду, а в походную обувь требовал ежедневно вкладывать свежие стельки. Специальный слуга выщипывал ему волосы на теле. Цезарь завел это обыкновение так давно, что волосы почти перестали расти. Слугам понравился Хапд-эфане, и они приняли его в свою компанию. Бегали по рынкам в поисках нужных фруктов, чистили их, резали и выжимали сок, когда он просил. Цезарю и в голову не приходило, что таким образом они выражают свою любовь к нему, а вовсе не к египтянину, хотя тот тоже был им симпатичен. Нравился он им главным образом тем, что заботился о здоровье Цезаря. Поэтому они учили загадочного египетского жреца латыни, поправляли ошибки в греческом и даже ухаживали за его забавными осликами.

В Антиохии верблюдов разгрузили и переправили в Дамаск, чтобы повыгоднее сбыть. Цезарь хорошо понимал, какие колоссальные затраты потребуются для того, чтобы вновь поставить Рим на ноги. Любая мелочь тут не была лишней, даже выручка от продажи первоклассных верблюдов жителям знойных пустынь.

Наиболее богатым городом на побережье ему показался Тир, мировой центр изготовления пурпурной краски. С него были взяты и самые большие репарации, среди городов этой части Сирии. Уже за Тиром римлян догнала группа всадников и преподнесла Цезарю три ящика — от Гиркана, от Антипатра и от Кипры. В каждом лежала золотая корона — не изящное хитросплетение тончайших золотых листиков, а тяжелое изделие в виде оливкового венка, ношение которого вызывает головную боль. Короны, которые позже стали прибывать от царя парфян, были копиями восточной тиары, высокого сооружения в форме усеченного конуса. Такая отяготила бы даже слона, шутил Цезарь. После этого короны хлынули потоком, от каждого правителя, из каждой второстепенной сатрапии на реке Евфрат. Сампсикерам прислал ленту из плетеного золота, инкрустированную великолепным океанским жемчугом. Пехлевиды из Селевкии-на-Тигре прислали огромный ограненный изумруд в золотой оправе. «Если так будет продолжаться, — весело думал Цезарь, — я смогу оплатить эту войну!»

В результате Цезарь приблизился к Тарсу с шестым легионом, германцами и двенадцатью мулами, нагруженными одними коронами.

Тарс производил впечатление процветающего города, несмотря на отсутствие наместника Сестия и его квестора Квинта Филиппа. Увидев лагерь близ реки Кидн, Цезарь подивился, как толково Брут расположил его и обустроил. Загадка разрешилась, когда во дворце он столкнулся с Гаем Кассием Лонгином.

— Я знаю, Цезарь, мое заступничество излишне, но все равно хочу просить тебя за Гая Кассия, — сказал Брут со свойственным ему особым виноватым выражением. — Он привел тебе хороший флот и теперь помогает обучать новобранцев. Он намного лучше меня разбирается в военном деле.

«О Брут, с вечной философией, прыщами, невзгодами и ростовщичеством!» — подумал Цезарь, вздохнув про себя.

Он не мог вспомнить, видел ли Гая Кассия раньше. Его старшего брата Квинта он, естественно, знал — по кампании против Афрания и Петрея в Ближней Испании, после которой Квинт был послан управлять Дальней Испанией. Но это не значило, что Цезарь не держал в уме Гая. Просто до известных событий Гай Кассий был обычным молодым человеком, делавшим первые шаги на юридическом поприще, поэтому едва ли заслуживал внимания. Сервилия, кстати, была очень довольна, устроив его помолвку с Тертуллой. «О боги, этот человек — муж моей дочери! Надеюсь, он с ней достаточно строг. Юлия не раз говорила, что Сервилия слишком разбаловала ее».

Теперь Гаю Кассию было тридцать шесть. Высокий, но не слишком, крепко сложенный, с военной выправкой, с правильными чертами лица, привлекательными для женщин. Уголки рта чуть приподняты. Волевой подбородок. Волосы жесткие, курчавые, непослушные, поэтому их приходится очень коротко стричь. Они светло-каштановые, того же оттенка, что и карие глаза, и смуглая кожа.

Кассий в упор, не мигая смотрел на Цезаря. Во взгляде читались плохо скрываемое презрение и гнев. «Ого, — подумал Цезарь, — Кассию вовсе не нравится быть в роли просителя. Стоит мне дать ему малейший повод, он выбежит вон и бросится на меч. Понятно, почему он так нравится Сервилии. Он именно таков, каким она хотела бы видеть бедного Брута».

— Я знал одного человека, который в свое время построил несколько неплохих лагерей, и знаю, кто построил лагерь под Тарсом, — весело сказал он, широко улыбаясь и протягивая правую руку. — Конечно, это Гай Кассий! Чем Рим может отблагодарить тебя за то, что ты прогнал парфян из Сирии после смерти Красса? Я искренне надеюсь, что тебя приняли здесь хорошо.

Итак, милость была явлена без слов. У Гая Кассия не оставалось выбора: ему пришлось пожать протянутую руку, улыбнуться в ответ и вежливо возразить против столь высокой оценки своих сирийских заслуг. При помощи рукопожатия и теплого дружеского приветствия этот статный и очень располагающий к себе человек сумел дать понять побежденному, что тот прощен.

— Я послал гонца к Кальвину, чтобы он встретил нас с тем войском, которое ему удастся набрать в Иконии за десять дней, — сказал Цезарь за обедом. — Брут и Кассий, вы пойдете со мной. Брут, ты нужен мне как личный легат, а тебе, Кассий, я буду рад дать легион. Кальвин отправляет Квинта Филиппа править Тарсом, так что, как только он прибудет, мы двинемся к Киликийским воротам. Марк Антоний из Италии морем отправил Кальвину два легиона бывших республиканцев. Кальвин горит желанием снова схватиться с Фарнаком. — Он улыбнулся, глядя куда-то вдаль, за пределы столовой. — На этот раз все пойдет по-другому. Цезарь здесь.

— Невероятное самомнение! — зло заметил Кассий позднее. — Неужели никто и ничто не сможет поколебать его?

Брут удивленно взглянул на зятя. И невольно вспомнил тот день, когда Цезарь пришел в дом его матери, одетый как великий понтифик, и спокойно объявил, что собирается выдать Юлию за Помпея. Брут потерял тогда сознание. Не столько от шока — он так любил ее! — сколько страшась материнского гнева. Цезарь совершил непростительное, отверг Сервилия Цепиона в пользу Помпея Магна, мужика из Пицена. О, как она разъярилась! И конечно, винила во всем не Цезаря, а Брута. До сих пор у него все дрожит, когда он об этом вспоминает.

— Ничто и никто, — наконец уверил он Кассия. — Это врожденное качество.

— Тогда, возможно, остается одно — пырнуть его ножом в грудь, — сквозь зубы проговорил Кассий.

Прыщи на лице не позволяли Бруту бриться, он просто стриг свою черную бороду как можно короче, волосок к волоску. При этих словах он почувствовал, как каждый из них встает дыбом.

— Кассий! Даже не думай об этом! Никогда! — прошептал он в ужасе.

— Почему нет? Долг каждого свободного человека — убить тирана.

— Он не тиран! Это Сулла был тираном!

— Тогда придумай ему другое имя, — фыркнул Кассий.

Он посмотрел на исхудавшее лицо Брута. Пусть фурии заберут Сервилию за то, что она превратила своего сына в такой кисель! Потом пожал плечами:

— Не падай в обморок, Брут. Забудь мои слова, я ничего не говорил.

— Обещай, что ты не сделаешь этого! Обещай мне!

Вместо ответа Кассий отправился в свои комнаты и там ходил из угла в угол, пока его гнев не утих.

Еще до возвращения Цезаря в Тарс к нему прибились несколько раскаявшихся республиканцев. Все они были прощены, как и Кассий, не испытав унижения, не услышав задевающих их достоинство слов. В Антиохии прятался молодой Квинт Цицерон, в Тарсе — его отец. Эти двое для Цезаря значили больше других. Но ни один из них не пожелал принять участие в кампании против Фарнака.

— Я бы вернулся в Италию, — вздохнув, сказал Квинт-старший. — Мой глупый брат все еще томится в Брундизии, обмирая от страха и не отваживаясь куда-либо ехать. Теперь даже Греция его страшит. — Карие глаза смотрели печально. — Как бы там все ни складывалось, Цезарь, ты был для меня замечательным командиром. Когда пришло время, я не мог поднять оружие против тебя, что бы ни говорил мне Марк. — Он распрямил плечи. — Мы жутко поссорились в Патрах перед его отъездом в Брундизий. Ты знал, что Катон пытался принудить его возглавить республиканские силы?

Цезарь засмеялся:

— Это сюрприз. Катон для меня загадка. Обладая невероятной силой убеждения, он так и не обрел собственных. И всеми способами уклоняется от ответственности за свои же поступки. Это ведь он заставил Магна выбрать не мир, а войну. А когда Магн упрекнул его в этом, Катон дерзко заявил, что начавший дело должен его и закончить. Он имел в виду нас, военных. Катон считает, что не политики развязывают войны. А это значит, что он не понимает природы власти.

— Мы заложники воспитания, Цезарь. Как ты этого избежал?

— Моя мать была достаточно сильной, чтобы противостоять мне, не раздавив меня при этом. Она одна на миллионы, я думаю.

Итак, оба Квинта помахали ему на прощание рукой, и Цезарь тронулся в путь с довольно приличным войском: два сицилийских легиона, плюс шестой, плюс преданные германцы, которые уже так давно покинули дебри своих туманных лесов, что перестали об этом и думать.

Десять тысяч футов для гор Анатолии вовсе не максимальная высота, и перейти через них невозможно. Но имелись проходы. Киликийские ворота были одним из таких коридоров с узкой, крутой дорогой, едва пробивавшейся через сосновые заросли. В каждой расщелине ярятся каскады талой, сбегающей сверху воды; ночи холодные. Но Цезарь знал, как бороться с мелкими неприятностями вроде низких температур и большой высоты. Надо всего лишь подгонять армию, чтобы, возведя вечером временный лагерь, солдаты падали от усталости. Тогда они не будут чувствовать холода, а высотное головокружение поможет им крепко уснуть. Он настаивал, чтобы лагерь строился по всем правилам, ибо не имел информации, где может сейчас находиться Фарнак. В своем единственном письме Кальвин сообщил ему лишь то, что Фарнак определенно покинул Киммерию, но о его дальнейшем маршруте можно было только гадать.

Перевалив через горы, армия спустилась к плато, походившему на чашу в центре анатолийских пространств. В это время года холмы покрывались сочной зеленой травой. Идеальное пастбище для лошадей.

Икония, главный город Ликаонии, прижавшийся к южному подножию Таврских гор, располагался на пересечении многочисленных торговых путей. На севере, за плато, находились Галатия и Западный Понт. Один торговый путь вел в Каппадокию и оттуда к Евфрату. Другой, через Киликийские ворота, — к Тарсу, в Сирию и к восточному побережью Нашего моря. Третий — в провинцию Азия и оттуда к Смирне, к Эгейскому морю. Четвертый — в галатийскую Анкиру и дальше к Эвксинскому морю. И наконец, пятый путь пересекал Вифинию, Геллеспонт и оттуда шел в Рим, уже по Эгнатиевой дороге. Двигались по этим путям в основном караваны, длинные вереницы верблюдов, лошадей и мулов в сопровождении хорошо вооруженных охранников, напряженно высматривающих, нет ли где-либо засады, ибо к этим дорогам нередко наведывались отряды грабителей из племен, обитающих в глухих лесах. Караван мог быть римским, снаряженным азиатскими греками, киликийским, аравийским, армянским, мидийским, персидским или сирийским. Икония видывала и дорогую крашеную шерсть, и мебель, и красное дерево, и вино, и оливковое масло, и краски, и пигменты, и обитые железом галльские колеса, и мраморные статуи, и стекло из Путеол, и железо. Все это двигалось на восток. На запад же текли ковры, олово для изготовления бронзы, медь, урюк, ляпис-лазурь, малахит, кисти из верблюжьей шерсти, меха, каракуль и кожа прекрасной выделки.

Что Иконии не нравилось — это армии, то и дело ее обступавшие. Именно это в очередной раз произошло в середине июля. Из Тарса пришел Цезарь с тремя легионами и германской кавалерией, из Пергама — Кальвин с четырьмя римскими легионами. А огромным количеством лошадей усеял пастбища царь Дейотар, прибывший сюда из Галатии с двухтысячной конницей. Кальвин должен был обеспечить всю эту орду едой, за исключением галатов, которые привезли провиант с собой.

Кальвин лопался от желания поделиться новостями.

— Когда Фарнак вернулся в Киммерию, у Асандра хватило ума применить тактику Фабия, — сообщил он Цезарю в личной беседе. — Куда бы его родитель ни кинулся, Асандр всегда был на шаг впереди. В конце концов Фарнак решил, что Асандра ему не поймать, снова погрузил свое войско на корабли и поплыл по Эвксинскому морю к бедному Амису, чтобы вторично ограбить его. А затем засел в Зеле. Эта часть Понта мне незнакома. Я только слышал, будто там неплохая дорога от Эвксинского побережья, проходящая около Амасии, где в скалах высечены гробницы понтийских царей. Еще я слышал, что природа там не столь сурова, как в Малой Армении, где мы побывали в прошлом декабре и январе.

Склонившись над начерченной на пергаменте и ярко раскрашенной картой, Цезарь повел по ней пальцем.

— Зела, Зела, Зела… Да-да, понятно. — Он нахмурился. — Я стосковался по приличным римским дорогам! Первой обязанностью следующего наместника Понта будет строительство новых дорог. Боюсь, Кальвин, нам придется избрать кружной путь — по восточному краю озера Татта. Мы перейдем реку Галис, а там опять горы. Нам понадобятся хорошие проводники. Значит, я должен простить Дейотара за то, что он снабжал республиканцев людьми и деньгами.

Кальвин усмехнулся:

— Он здесь — с фригийским колпаком в руке и весь в дерьме от страха. Когда Митридат потерпел поражение, а Помпей Магн, будучи в Анатолии, раздавал земли, Дейотар расширил свое царство во всех направлениях, в том числе и за счет старого Ариобарзана. После того как тот Ариобарзан умер и на трон Каппадокии сел новый царь, очередной Филоромей, ему едва ли досталась сколь-нибудь приличная территория.

— Этим, наверное, объясняются и долги Каппадокии Бруту. Ой, я оговорился! Я, конечно, имел в виду Матиния, а не Брута.

— Разумеется, Цезарь. Дейотар тоже по уши в долгах. Магн все время требовал денег, денег и денег. А где Дейотар мог их взять?

— Отвечаю: у римского ростовщика, — раздраженно ответил Цезарь. — Почему они ничему не учатся? Они рискуют всем ради увеличения территории, словно надеются найти десятимильный пласт чистого золота.

— Я слышал, что ты сам купаешься в золоте или, по крайней мере, в золотых коронах, — заметил Кальвин.

— Да, это так. Я подсчитал, что, если их расплавить, получится талантов сто золота. Да еще драгоценные камни. Изумруды, Кальвин! Изумруды размером с детский кулак. Я предпочел бы, чтобы мне дарили слитки. Короны изумительно сделаны, просто шедевры, но кто их купит, кроме тех, кем они присланы? Я их расплавлю, другого выхода нет. Жаль, конечно. Зато изумруды я надеюсь продать. Богуду, Бокху, да и любому, кто сядет на нумидийский трон вместо Юбы, — сказал Цезарь, демонстрируя свойственную ему практичность. — Жемчуг не проблема, его легко сбыть и в Риме.

— Надеюсь, корабль не потонет, — сказал Кальвин.

— Корабль? Какой корабль?

— Тот, что повезет короны в казну.

Светлые брови взметнулись вверх, глаза весело блеснули.

— Мой дорогой Кальвин, я ведь не дурак. Судя по ситуации в Риме, даже если корабль не потонет, эти короны никогда не дойдут до казны. Нет, пусть они побудут со мной.

— Умно, — отреагировал Кальвин.

Какое-то время они посвятили отчетам из Рима, пришедшим в Пергам.

Головной убор Дейотара действительно являл собой фригийский колпак. Как еще можно назвать матерчатую шапку с закругленным и свешивающимся на одну сторону верхом! Но сшит колпак был из тирского пурпура с вплетенной золотой нитью. Во время аудиенции Дейотар сжимал свою шапку в руке. Из озорства Цезарь сделал их встречу публичной. Помимо Гнея Домиция Кальвина в зале присутствовали и некоторые легаты, включая Брута и Кассия. «Теперь посмотрим, как ты поведешь себя, Брут! Здесь, перед Цезарем, стоит один из твоих основных должников».

Дейотар уже пожил свое, но держался бодро. Как и все его подданные, он был галлом, потомком тех галлов, что мигрировали на восток — в Грецию — двести пятьдесят лет назад. Встреченные неласково, они в большинстве своем повернули домой, но остальные упрямо двигались дальше, пока не осели в Центральной Анатолии — воплощенной мечте для людей, всю жизнь связанных с лошадьми. Там было много великолепных пастбищ с отличной травой, а в перспективе просматривалась работа и для умелых воинов-всадников, которых в Анатолии не имелось. Но Митридат Великий, придя к власти, решил указать галатам дорогу обратно. Он пригласил всех вождей на пир и устроил резню. Это случилось во времена Гая Мария, шестьдесят лет назад. Дейотар был слишком мал, чтобы идти с отцом на пир, и потому избежал смерти. С возрастом он сделался лютым врагом Митридата. Заключал союзы с Суллой, с Лукуллом, а потом с Помпеем — и всегда против Митридата с Тиграном. И вот мечты его сбылись. Помпей дал Дейотару огромные территории и убедил сенат (с молчаливого согласия Цезаря) позволить ему называться царем, а Галатия стала царством-клиентом Рима.

Ему и в голову не приходило, что Помпей Великий может потерпеть поражение. Никто так энергично не помогал Помпею, как Дейотар. А теперь он стоял перед этим незнакомцем, Гаем Юлием Цезарем, диктатором Рима, с колпаком в руке и бешено колотящимся сердцем в груди. Незнакомец, спокойно разглядывавший его, казался очень высоким для римлянина, а благодаря светлым волосам и бледно-голубым глазам мог бы сойти за галла, но черты лица его были римскими — рот, нос, разрез глаз, острые скулы. Трудно вообразить человека, так отличающегося от Помпея Великого, хотя Помпей тоже был светловолосым. Может быть, Помпей и понравился Дейотару с первой встречи именно тем, что действительно походил на галла, даже чертами лица.

«Однако, если бы мне первым встретился этот человек, я бы еще подумал, помогать ли Помпею Магну. Цезарь действительно воплощение величия. Держится царственно, как властелин, а его холодный, пристальный взгляд пронизывает тебя насквозь. О Дану! О Дагда! У Цезаря глаза Суллы!»

— Цезарь, я прошу милостиво выслушать меня, — начал он. — Ты должен понять, что я был клиентом Помпея Магна. Всегда его самым преданным и покорным клиентом! Если я и помогал ему, то лишь как клиент. Ничего личного! Фактически необходимость поддерживать его в этой войне сделала меня нищим, я должен… — он бросил взгляд в сторону Брута и запнулся, — ростовщикам огромные деньги!

— Кому именно? — спросил Цезарь.

Дейотар растерялся, переступил с ноги на ногу.

— Я не могу назвать их имен, — сглотнув, ответил он.

Цезарь, не поворачивая головы, взглянул туда, где сидел Брут. Кресло для него было специально поставлено так, чтобы Цезарь мог его видеть. «Ах! Мой Брут очень нервничает, как и его зять Кассий. Значит ли это, что у Кассия тоже есть доля в фирме „Матиний и Скаптий“? Очень интересно!»

— А почему? — холодно спросил он.

— Это оговорено в контракте, Цезарь.

— Я хотел бы взглянуть на этот контракт.

— Я оставил его в Анкире.

— Очень жаль. В этом контракте есть имя Матиний? Или Скаптий?

— Я не помню, — потерянно пролепетал Дейотар.

— Да будет тебе, Цезарь! — резко воскликнул Кассий. — Перестань мучить бедного человека! Ты с ним играешь, словно кот с мышью. Он прав: это его дело, кому он задолжал. Звание диктатора еще не дает тебе права соваться в дела, не имеющие государственного значения! У него есть долги, и ладно, и пусть. Это единственное, что имеет касательство к Риму.

Если бы это сказал Тиберий Клавдий Нерон, Цезарь приказал бы ему выйти, вернуться в Италию и уехать туда, где он его никогда не увидит. Но это был Гай Кассий, и он ждал реакции. Не боится высказывать все, что думает, вспыльчив.

Брут прокашлялся:

— Цезарь, позволь мне заступиться за царя Дейотара, с которым я познакомился еще в Риме. Не следует забывать, что в его лице Митридат всегда имел непримиримого врага, а Рим — постоянного союзника. Неужели действительно имеет значение, какую сторону выбрал царь Дейотар в этой гражданской войне? Я тоже выбрал Помпея Магна, но я был прощен. Гай Кассий выбрал Помпея Магна, но тоже был прощен. Какая разница? Ведь для войны с Фарнаком Рим нуждается в союзниках — в как можно большем их числе. Царь здесь, чтобы предложить свои услуги. Он привел к нам две тысячи конников, которые нам нужны.

— Значит, ты просишь, чтобы я простил царя Дейотара и отпустил его, не наказав? — спросил Цезарь Брута.

Большие печальные глаза вспыхнули. О, они уже видели, как уплывают денежки!

— Да, — ответил Брут.

«Кот с мышью. Нет, Кассий, не кот с мышью. Кот с тремя мышами!»

Цезарь подался вперед в своем курульном кресле и пробуравил Дейотара глазами Суллы:

— Я сочувствую твоему положению, царь. Это похвально, когда клиент помогает патрону всем, чем только может. Но дело в том, что Помпей привлек к финансированию своих нужд очень много клиентов, а Цезарь — ни одного. Поэтому Цезарь вынужден был взять средства на войну из казны Рима. И эти деньги теперь надо вернуть, уплатив еще десять процентов. В Римской империи это максимально возможный по закону процент. Что, царь, должно облегчить и твою участь. Есть вероятность, что тебе дозволят сохранить за собой бóльшую часть твоего царства, но решение я приму не сейчас, а после того, как Фарнак будет разбит. Тогда Цезарь примется собирать каждый сестерций, чтобы возвратить деньги в казну. Поэтому и Галатии придется заплатить, но процент будет меньше, чем тот, что ты платишь своим анонимным ростовщикам. Думай, царь, до следующего совета, который я соберу в Никомедии после поражения Фарнака. — Он поднялся. — Ты можешь идти. И благодарю тебя за кавалерию.

Письмо от Клеопатры явилось одной из причин, по которым Цезарь поторопился закончить разговор с Дейотаром. Письмо было доставлено караваном верблюдов с пятью тысячами талантов золота во вьюках.

Мой дорогой, мой замечательный, всемогущий земной бог, мой Цезарь! Бог Нила, бог разлива, сын Амона-Ра, воплощение Осириса, возлюбленный фараона, я так скучаю!

Но это ничто, дорогой Цезарь, по сравнению с той радостной новостью, что в пятый день прошлого месяца перет я родила твоего сына. Незнание не позволяет мне перевести название этого месяца на ваш язык, но это произошло в двадцать третий день вашего июня. Он родился под знаком Хнум-Ра, и я, по твоему настоянию, пригласила римского астролога и даже заплатила ему. Гороскоп сказал, что наш сын сделается фараоном. Напрасная трата денег, я и так это знала! Твой астролог говорил очень уклончиво и все бормотал, что, когда мальчику исполнится восемнадцать, произойдет что-то критическое, но все детали ему не видны. О Цезарь, любимый, наш сын так красив! Воплощенный Гор. Он родился преждевременно, но полностью развит. Только худенький, сморщенный. Однако, представь, уже похож на отца! Все волоски у него золотые. И он будет голубоглазым, как утверждает Таха.

У меня есть молоко! Женщина-фараон должна сама кормить своих детей, таков обычай. Мои соски постоянно мокры. У сына мягкий нрав, но сильная воля. Я клянусь, что, открыв впервые глаза и увидев меня, он улыбнулся. Он очень длинный, больше двух римских футов. У него большая мошонка и большой пенис. Каэм сделал ему обрезание в соответствии с египетскими традициями. Роды были легкими. Когда начались схватки, я просто присела на корточки над ворохом чистого полотна — и он появился!

Его зовут Птолемей Пятнадцатый Цезарь. Но мы зовем его Цезарион.

Дела в Египте идут неплохо, даже в Александрии. Руфрий и легионы устроены в хорошем лагере. Женщины, которых ты дал солдатам в жены, кажется, смирились со своей участью. Восстановление города продолжается, и я начала строить храм Хатхор в Дендере с картушами Клеопатры Седьмой и Птолемея Пятнадцатого Цезаря. Стройка идет и на острове Филы.

О мой любимый, мой Цезарь, я так соскучилась по тебе! Будь ты здесь, я передала бы тебе всю власть в стране, все заботы. Мне ненавистны разлуки с Цезарионом. Но я должна часами выслушивать всяких сутяг, владельцев кораблей и капризных землевладельцев! Мой муж Филадельф все больше и больше походит на нашего с ним погибшего брата, по которому я ничуть не скучаю. Как только Цезарион достаточно подрастет, я отделаюсь от Филадельфа, а на трон посажу нашего сына. Очень надеюсь, кстати, что ты не позволишь Арсиное сбежать из римской тюрьмы. Это еще одна угроза моему пребыванию на египетском троне. Дай ей возможность — и она разделается со мной в один миг.

А теперь — самая хорошая новость. При таком гарнизоне в Александрии я сочла возможным заручиться согласием моего родича Митридата править в мое отсутствие, пока я буду с тобой. Разумеется, когда ты вернешься в Рим. Да, я знаю, ты говорил, что фараоны не должны покидать свой народ, но есть причина, заставляющая меня не прислушаться к твоим словам. Я должна еще раз понести от тебя, прежде чем ты начнешь войну с парфянами на Востоке. У Цезариона должна быть сестра, на которой он мог бы жениться, чтобы не подвергать опасности Нил. Конечно, наш следующий ребенок может оказаться и мальчиком. Но дети, рождающиеся с небольшим перерывом, обычно бывают разного пола! Итак, нравится тебе или нет, я приеду в Рим, как только ты победишь республиканцев в Африке. От Аммония, моего агента в Риме, пришло письмо. В нем говорится, что обстановка в городе должна на какое-то время привязать тебя к Риму, ведь власть в нем, бесспорно, принадлежит лишь тебе.

Я поручила ему построить для меня дворец, но мне нужно, чтобы ты выделил под него землю. Аммоний говорит, что у римских граждан, владеющих в Риме землей, очень трудно выторговать хороший участок. Поэтому пожалование земли от тебя все упростит. Лучше бы получить ее на Капитолии, около храма Юпитера Всеблагого Всесильного. Я спрашивала у Аммония, с какого места открываются наиболее красивые виды.

Посылаю тебе пять тысяч талантов золота в честь рождения нашего сына. Пожалуйста, о, пожалуйста, напиши мне! Я соскучилась по тебе! Я скучаю! Скучаю! Особенно по твоим рукам. Я ежедневно молюсь за тебя Амону-Ра и Монту, богу войны. Я люблю тебя, Цезарь.

Итак, у него сын, и он, очевидно, здоров. Цезарь был растроган до слез. Ведь он уже пожилой человек, который должен бы радоваться рождению внуков. Но она родила и дала ребенку греческое имя Цезарион. Это к лучшему. Он ведь не римлянин и никогда римлянином не будет. Зато будет богатейшим человеком в мире и могущественным властелином. Но мать его сама еще ребенок. Письмо такое простодушное и в то же время хвастливое и тщеславное. Дать ей землю под строительство дворца на Капитолии, около храма Юпитера Всеблагого Всесильного, — какое кощунственное желание, к счастью абсолютно невыполнимое! Но она решила приехать в Рим, и запретить ей нельзя. Пусть тогда сама со всем справляется и за все отвечает.

«Цезарь, Цезарь, ты слишком строг к ней. Каждому отпущена своя мера ума и способностей. Да и кровь ее не слишком-то благородная. Но, несмотря на все это, она славная малышка. Ее поступки естественны для ее воспитания, ее ошибки не от излишней самонадеянности, а от невежества. Боюсь, она никогда не обретет проницательности, надеюсь, этим качеством будет обладать наш ребенок».

Но одно решение Цезарь все-таки принял: у Цезариона никогда не будет сестры. От Цезаря она больше не забеременеет. Coitus interruptus, Клеопатра.

Он сел и написал ей, вполуха слушая звуки, проникающие в комнату: шум легионов, покидающих лагерь, ржание лошадей, крики и ругань. Вот Карфулен орет благим матом на проштрафившегося солдата.

Клеопатра, моя дорогая, какая хорошая весть! Сын, как и предначертано. Разве Амон-Ра захотел бы разочаровать свою дочь на земле? Правда, я очень рад. И за тебя, и за Египет.

За золото спасибо. Вновь окунувшись в мирную жизнь, я понял, как глубоко завяз Рим в долгах. Гражданская война не приносит трофеев, выгодна только война завоевательная. Твой вклад в мои фонды в честь рождения нашего сына не будет растрачен впустую.

Поскольку ты настаиваешь на приезде в Рим, я возражать не стану, но предупреждаю, что твои ожидания не оправдаются. Я организую для тебя землю у подножия Яникула — по соседству с моим прогулочным садом. Вели Аммонию обратиться к посреднику Гаю Матию.

Любовная переписка — далеко не мой жанр. Просто прими мою любовь и знай, что я очень доволен тобой. И тем, что у нас теперь есть сын. Я снова тебе напишу, когда буду в Вифинии. Береги себя и ребенка.

Вот и все. Цезарь свернул единственный лист, капнул на него воск и запечатал своим кольцом. Новым, которое подарила ему Клеопатра, и не из одной лишь любви. Это кольцо таило в себе скрытый упрек за его нежелание обсуждать свою личную жизнь. Недаром на камне был изображен сфинкс в греческом стиле, с человеческой головой и телом льва, которого окружала надпись «ЦЕЗАРЬ». Полное имя, без общепринятых сокращений. Печатные буквы в зеркальном отображении. Кольцо ему очень понравилось. Когда он решит, кто из племянников или двоюродных братьев станет его приемным сыном, оно перейдет к этому человеку вместе с именем. О боги, где взять достойную кандидатуру! Луций Пинарий? Даже Квинт Педий, дорогой племянничек, что-то не вдохновлял. Среди родни имелся один молодой человек в Антиохии, Секст Юлий Цезарь, Децим Юний Брут и тот, кого весь Рим считал его наследником, — Марк Антоний. Кто, кто, кто? Ведь не Птолемей же Пятнадцатый Цезарь!

Выходя, он отдал письмо Гаю Фаберию.

— Пошли это царице Клеопатре в Александрию, — коротко сказал он.

Фаберий умирал от любопытства. Он хотел было спросить, родился ли ребенок, но один взгляд на лицо Цезаря сказал ему, что благоразумнее молчать. Старик в боевом настроении, значит вся лирика побоку. Включая детей.

Озеро Татта было огромное, мелкое, с очень соленой водой. Может быть, думал Цезарь, изучая его, это остаток когда-то существовавшего внутреннего моря. В мягкие берега вросли ракушки. Озеро оказалось очень красивым. Пенистая поверхность сверкала. Блеск был то зеленым, то едко-желтым, то красновато-желтым, разноцветные полосы переплетались и расходились. А окружающий осенний ландшафт словно бы повторял этот спектр.

В Центральной Анатолии Цезарь еще никогда не бывал, и он находил ее столь же великолепной, сколь и странной. Река Галис, большой красный водный поток, изгибалась на много миль, как загнутый посох авгура. Она бежала по узкой долине между высокими красными скалами, которые напоминали башни и карнизы городской застройки. Потом открылась широкая плодородная равнина, как и предупреждал Дейотар. И опять начались горы, высокие, все еще покрытые снегом. Но галатийские проводники знали все перевалы. Армия двигалась традиционной римской змеей длиной в восемь миль, по бокам сновали кавалеристы. Солдаты горланили марши, чтобы сохранять темп.

Вот. Так-то лучше! Теперь враг — иноземец, это будет настоящая кампания в новой, чужой, незнакомой стране, чья красота западает в память.

В начале перехода царь Фарнак прислал Цезарю свою первую золотую корону. Она тоже напоминала тиару, но скорее армянскую, чем парфянскую. Не усеченный конус, а митра, усыпанная круглыми, звездообразными рубинами одинакового размера.

— Если бы знать кого-нибудь, кто мог бы мне дать за нее настоящую цену! — тихо сказал Цезарь Кальвину. — Сердце стонет при мысли, что и ее придется расплавить.

— Ох! — вздохнул Кальвин. — Нужда есть нужда. Но эти маленькие карбункулы пойдут задорого в портике Маргаритария. Их возьмет, не торгуясь, любой ювелир. Ни у кого там нет таких звезд. А тут их много, золота почти не видно. Словно сдоба, обвалянная в орехах.

— Ты думаешь, наш друг Фарнак забеспокоился?

— Да. А степень его беспокойства, Цезарь, мы определим по тому, сколько корон он пришлет.

В течение следующего рыночного интервала Цезарь получил еще две короны. Точь-в-точь такие же, как и первая. После второго дара до лагеря киммерийцев оставалось дней пять марша.

С четвертой короной прибыл и посол.

— В знак уважения от царя царей, великий Цезарь.

— Царя царей? Это Фарнак себя так именует? — спросил Цезарь с притворным удивлением. — Скажи своему господину, что этот титул не сулит ничего хорошего тому, кто его носит. Последним царем царей был Тигран. Посмотри, что сделал с ним Рим руками Гнея Помпея Магна. А я победил Помпея Магна. Так кто же я теперь, скажи мне, посол?

— Могущественный победитель народов, — ответил посол смиренно.

Почему эти римляне не выглядят могущественными победителями? Ни золотого паланкина, ни жен, ни наложниц, ни надлежащей охраны, ни роскошных одежд. Простая стальная кираса, обвязанная красной лентой. Одна только эта лента и отличает его от других.

— Возвращайся к своему царю, посол, и скажи, что пора ему идти домой, — сказал Цезарь деловым тоном. — Но прежде чем он уйдет, я хочу получить золото в слитках, причем достаточно, чтобы оплатить тот ущерб, который он нанес Понту и Малой Армении. Тысячу талантов за Амис, три тысячи за остальное. Чтобы восстановить то, что он разрушил, учти. В казну Рима это золото не пойдет.

Он повернул голову и в упор посмотрел на Дейотара. Потом опять обратился к послу.

— Однако, — продолжил он очень вежливо, — царь Фарнак был клиентом Помпея Магна и не выполнил своих обязательств перед патроном. Поэтому я налагаю на него штраф в две тысячи талантов золота. Эти деньги пойдут уже римской казне.

Дейотар побагровел, что-то прошипел, закашлялся и не сказал ни слова. У этого Цезаря совсем нет стыда? Он наказывает Галатию за выполнение клиентских обязательств, а Киммерию — за невыполнение этих же обязательств!

— Если сегодня же твой царь не ответит, посол, я пойду дальше по этой красивой долине.

— Во всей Киммерии нет и десятой доли такого количества золота, — сказал Кальвин, поглядывая на возмущенного Дейотара и с трудом сдерживая смех.

— Ты не прав, Гней. Не забывай, что Киммерия была важной частью царства прежнего здешнего властелина, а он собрал целые горы золота. И далеко не все из собранного спрятал в семидесяти крепостях Малой Азии, опустошенных Помпеем Магном.

— Ты слышал его? — пропищал Дейотар Бруту. — Ты слышал его?! Царь-клиент не прав в любом случае, что бы он ни сделал! Я поражаюсь! Какое нахальство!

— Тихо, тихо, — принялся увещевать его Брут. — Это лишь способ получить деньги, чтобы оплатить эту войну. Цезарь и вправду взял деньги из казны Рима, и теперь надо их возвратить.

Брут в упор, угрожающе посмотрел на царя Галатии, словно родитель на непослушного отпрыска.

— А ты, Дейотар, должен и мне вернуть деньги. Надеюсь, тебе это понятно.

— А ты, я надеюсь, понимаешь, Марк Брут, что когда Цезарь говорит: десять процентов, значит так и должно быть! — вскипел Дейотар. — Такую сумму я готов заплатить, если, конечно, сохраню свое царство, но ни сестерция больше. Ты хочешь, чтобы книги Матиния показали аудиторам Цезаря? И потом, как ты думаешь прижать своих должников сейчас, когда тебя не поддерживают легионы? Мир изменился, Марк Брут, и человек, который диктует нам всем свою волю, не любит ростовщиков, даже римских. Десять процентов, при условии что я сохраню царство! А это зависит теперь от того, насколько усердно ты будешь защищать мои интересы в Никомедии, после того как нам сдастся Фарнак!

При виде Зелы у Цезаря захватило дух. Мощный скалистый выступ возвышался посреди пятидесятимильного моря весенней изумрудно-зеленой пшеницы, окруженной со всех сторон сиреневыми горами, еще покрытыми шапками снега. Река Скилак рассекала равнину широкой голубовато-стальной полосой.

Лагерь киммерийцев располагался под этим выступом, а наверху обосновался Фарнак со своим гаремом. Увидев римскую змею, перетекавшую через северный перевал, царь киммерийцев послал свою третью корону. Посол, повезший четвертую, возвратился с посланием Цезаря. Но, убежденный в своей непобедимости, Фарнак проигнорировал ультиматум. Он бестрепетно наблюдал, как легионы и кавалерия Цезаря возводят лагерь в какой-то миле от его людей.

На рассвете Фарнак атаковал всеми силами. Как и его отец, и Тигран до него, он не мог поверить, что малочисленное войско, сколь бы хорошо оно ни было организовано, способно выстоять против стотысячной армии прекрасно вооруженных бойцов. Он дрался лучше, чем Помпей у Фарсала. Его воины продержались четыре часа, но потом дрогнули. Точно так же, как в свое время галльские белги, скифы дрались до последнего, считая позором спасать после поражения свои жизни.

— Если все анатолийские враги Магна были такого калибра, — сказал Цезарь Кальвину, Пансе, Винициану и Кассию, — он не заслуживает, чтобы его называли Великим. Невелика заслуга их разгромить.

— Наверное, галлы — гораздо более грозные воины, чем павшие здесь храбрецы, — сквозь зубы процедил Кассий.

— Прочти мои мемуары, — улыбнулся Цезарь. — Храбрость не главное. У галлов есть два качества, которых у нашего сегодняшнего противника нет. Во-первых, они учатся на своих ошибках. А во-вторых, обладают неистребимым чувством патриотизма, и я должен был приложить все усилия, чтобы направить это чувство в русло, полезное и для них, и для Рима. Но ты, Кассий, делал все хорошо и командовал своим легионом как настоящий vir militaris. Через несколько лет у меня будет много работы для тебя, когда я справлюсь с парфянами и верну Риму орлов. К тому времени ты уже отбудешь свой первый консульский срок, чтобы стать одним из моих старших легатов. Я так понимаю, тебе нравится воевать и на суше, и на море.

Это должно было бы воодушевить Кассия, но он рассердился: «Этот человек говорит так, словно все это — его личная заслуга. А какая слава достанется на мою долю?»

Великий человек ушел, чтобы осмотреть поле сражения и повелеть рыть огромные могилы для павших скифов. Сжечь их всех не представлялось возможным даже при обилии леса вокруг.

Сам Фарнак убежал, забрав с собой все армейские деньги и остальные сокровища. Ускакал в северном направлении, убив предварительно всех своих жен и наложниц. Когда Цезарю доложили об этом, он искренне опечалился. Не о потере денег, о нет.

Он отдал все трофеи легатам, трибунам, центурионам, легионам и кавалерии, отказавшись взять долю командующего. У него были короны — вполне достаточный куш. После оценки добычи и дележа каждый его рядовой стал богаче на десять тысяч сестерциев, а легатам, таким как Брут и Кассий, досталось по сто талантов. Вот сколько добра обнаружилось в лагере киммерийцев. Кто знает, какие сокровища успел прихватить с собой Фарнак. Нельзя сказать, что людям все выдали сразу. Выборная комиссия подсчитала общую стоимость тех трофеев, которые имело смысл придержать до триумфа. Для демонстрации, после которой каждый получит свое.

Через два дня армия вступила в Пергам, где ее встретили приветственными криками и цветами. Угроза развеялась, провинция Азия могла спать спокойно. Хотя прошло сорок два года, никто тут не забыл, как Митридат Великий, вторгшись на ее территорию, зарезал сто тысяч человек.

— Я пришлю сюда толкового наместника, как только вернусь в Рим, — сказал Цезарь Архелаю, сыну Митридата. — Он поставит провинцию на ноги. Римские сборщики налогов больше здесь не появятся. После пятилетнего моратория на любого рода поборы каждая область сама соберет все, что с нее причитается, и привезет деньги в Рим. Но я позвал тебя не по этому поводу.

Цезарь подался вперед, положив на стол руки.

— Я снесусь с твоим отцом, находящимся в Александрии, но и тебе стоит знать о моих планах. Я намерен перевести резиденцию наместника из Пергама в Эфес. Пергам слишком уж на отшибе. Но я сделаю его самостоятельным царством с твоим отцом во главе. Не столь огромным, какое последний Аттал завещал Риму, но все же более обширным, чем сейчас. Я добавлю к Пергаму Западную Галатию — для выращивания зерна и для пастбищ. Мне порой кажется, что провинции нужны Риму, только чтобы плодить бюрократов. Слишком много затрат, слишком много посредников, слишком много бумажной возни. Всякий раз, когда мне приглянется какое-нибудь семейство, способное разумно править своими сородичами, я планирую создавать подобные государства-клиенты. Вы будете платить нам налоги и пошлины самостоятельно, Рим не станет вытряхивать их из вас.

Он прокашлялся.

— Но всему есть цена. И этому тоже. А именно: вы должны обещать мне в любой ситуации сохранять Пергам для Рима, то есть лелеять его, ограждать от врагов. Чтобы остаться не только личными клиентами Цезаря, но и личными клиентами наследников Цезаря. Исходя из этого, вам следует править весьма осмотрительно и способствовать процветанию всех своих подданных, а не только знати.

— Я всегда знал, что мой отец умный человек, — сказал Архелай, пораженный такой щедростью, — и то, что он помог тебе, было самым умным его поступком. Мы… мы благодарны. Это самое малое, что я могу сейчас сказать!

— Я не ищу благодарности, — твердо произнес Цезарь. — Мне нужна верность, а это куда ценнее.

Дальше к северу лежала Вифиния, государство на южном берегу Пропонтиды. Это огромное озеро было своеобразным предвестником могучего Эвксинского моря, наполнявшего его через Боспор Фракийский, на котором стоял древний греческий город Византий. Пропонтида, в свою очередь, несла свои воды в Эгейское море через пролив Геллеспонт, связывая таким образом широкие реки сарматских и скифских степей с Нашим морем.

Никомедия тоже нежилась на берегу Пропонтиды. В спокойных водах залива, как в зеркале, отражались покрытое облаками небо, деревья, горы, люди, животные. Что внизу, то и наверху. Как миниатюрный глобус, который рассматриваешь изнутри. Для Цезаря Никомедия была одним из мест, которые он любил больше всего, ибо оно полнилось согревающими душу воспоминаниями о восьмидесятилетнем старике, который носил завитой парик, красил лицо и держал армию женоподобных рабов, выполнявших все его прихоти. Нет, царь Никомед и Цезарь никогда не делили ложа. У них сложились намного лучшие отношения — они стали друзьями. А ведь была еще и мужеподобная, боевая царица Орадалтис. В день приезда двадцатилетнего Цезаря ей в зад вцепилась ее собачка по кличке Сулла. А Нису, единственную дочь Никомеда и Орадалтис, похитил Митридат Великий. Лукулл позже освободил ее и отослал обратно к матери. К тому времени старый царь уже умер, а Нисе стукнуло пятьдесят. Когда Рим сделал Вифинию своей провинцией, Цезарь обхитрил наместника Юнка, переведя деньги Орадалтис в византийский банк. Он поселил ее в приличном доме в рыбацкой деревне на берегу Эвксинского моря. Там Орадалтис и Ниса зажили счастливо, они удили с пирса рыбешку и гуляли со своей новой собачкой, которая получила кличку Лукулл.

Сейчас, конечно, все уже умерли. Дворец, который Цезарь хорошо помнил, давно сделался наместнической резиденцией. Все самое дорогое уплыло вместе с первым римским правителем Вифинии Юнком, но золоченый и пурпурный мрамор никто пока еще не решился отковырять. Именно Юнк и привел Цезаря к решению покончить с засильем наместников в провинциях, с их казнокрадством и откровенными грабежами. Первым под руку Цезаря попал Верес, но он, строго говоря, наместником не являлся, а действовал по собственному почину, как доказал Цицерон.

Наместники же продолжали управлять провинциями и наживать себе там целые состояния. Они торговали римским гражданством, освобождали за мзду от налогов, у неугодных конфисковали имущество, жонглировали ценами на зерно, отбирали у законных владельцев картины и изваяния, трясли откупщиков и предоставляли своих ликторов, а порой и войска римским ростовщикам для сбора долгов.

Юнк забрал в Вифинии все, что мог, но какое-то божество, очевидно, обиделось на него. Возвращаясь домой, он вместе со всем неправедно нажитым добром ушел на дно Нашего моря. К сожалению, уворованные картины и статуи вернуть было уже нельзя.

О, Цезарь, да ты стареешь! Это все было давно, и воспоминания, возникающие в этих стенах, подобны лемурам — духам умерших, каких выпускают из подземного мира единожды в год на две ночи. Слишком много событий, слишком быстр их ход. Совершенное Суллой повторилось, его сменил Цезарь. И тоже стал жертвой этой ловушки. Не может быть счастлив тот, кто пошел на свою страну. И добрые дела он творит теперь, словно замаливая свой грех. Цезарь больше не ждет от жизни чудес, ибо знает, что им нет места в этом мире. Потому что люди, и мужчины и женщины, упрямо рушат все доброе в нем своими неправедными поступками, неуправляемыми порывами, своим бездушием, тупостью, алчностью. Какой-нибудь Катон при поддержке какого-нибудь Бибула может упорно затаптывать все хорошие начинания. А какой-нибудь Цезарь может очень устать, пытаясь их придержать. Тот Цезарь, соревновавшийся в остроумии с капризным старым царем, был совсем не таким, каков сегодняшний Цезарь. Сегодняшний Цезарь стал холодным, циничным и ощущает одну лишь усталость. Он лишен всех других чувств и опасно близок к тому рубежу, когда не захочется жить. Как может один человек надеяться вернуть Рим в нормальное состояние? Особенно человек, которому уже пятьдесят три года.

Однако надо что-то делать, нравится это тебе или нет. Один из самых перспективных протеже Цезаря, Гай Вибий Панса, будет наместником в Вифинии. Но без Понта, решил Цезарь. Понтом пока будет управлять другой перспективный малый — Марк Целий Винициан. Его задача — ликвидировать следы буйства Фарнака.

Когда организационные дела были завершены, он запер дверь кабинета и стал писать письма. Клеопатре и Митридату в Александрию, Публию Сервилию Ватии Исаврийскому в Рим, своему заместителю Марку Антонию и, наконец, своему старейшему другу Гаю Матию. Они были ровесниками. Отец Матия арендовал вторую половину первого этажа инсулы Аврелии, что находилась в Субуре. Мальчики играли вместе в красивом саду, который отец Матия вырастил на дне светового колодца инсулы. Сын наследовал талант Матия-старшего к декоративному садоводству и в свободное время спроектировал Цезарю парк для отдыха по другую сторону Тибра. Матий изобрел искусство декоративной подрезки кустов и деревьев и превратил заросли самшита и бирючины в птиц, животных и прочих тварей самых разных размеров и форм.

К последнему письму Цезарь приступил с открытой душой, ибо у этого адресата, в отличие от всех прочих, не было никакого корыстного интереса.

VENI, VIDI, VICI!

Пришел, увидел, победил. Я думаю сделать эти слова моим девизом. Так оно теперь всегда и происходит. Хорошо, что на этот раз я победил иноземца.

На Востоке удалось навести порядок. Но что там творилось! Ненасытная алчность наместников и постоянные вторжения соседних царьков довели Киликию, провинцию Азия, Вифинию и Понт до полного изнеможения. Сирия менее мне симпатична. Здесь я шел по стопам другого диктатора Рима — Суллы. Просто воскресил его меры по оказанию первой помощи всем этим странам, и они замечательно привились. Поскольку ты не сборщик налогов, мои реформы в Малой Азии в убыток тебя не введут. Однако среди откупщиков и других азиатских охотников за наживой поднимется буча. Я ощиплю им крылья, когда вернусь в Рим. Жалко ли мне их? Нет, нисколько. Беда Суллы в том, что он мало смыслил в политике и сложил с себя полномочия, не убедившись, что его законы заработали. Цезарь такой ошибки не сделает, ты уж поверь.

Я совсем не хочу, чтобы сенат целиком состоял из моих сторонников, но боюсь, что именно это и произойдет. Ты можешь подумать, что послушный сенат делу только полезен, однако это не так, Матий, совсем не так. При здоровой политической оппозиции самых ретивых моих приверженцев можно легко держать в узде. Но если правительство целиком сложится из моих подпевал, что помешает более молодому, более амбициозному, чем я, человеку перешагнуть через меня и занять диктаторский пост? Правительству нужна оппозиция! Однако не в виде boni, которые возражают всему и вся просто из чувства противоречия, даже не понимая, против чего они восстают. Политика boni не имела разумных оснований, вот почему она была всем вредна. Заметь, я употребил прошедшее время. Boni больше нет, провинция Африка их поглотит. А я хочу иметь настоящую оппозицию. Но вижу, что гражданская война ее убивает. Я в тупике.

После Тарса я получил сомнительное удовольствие от общения с Гаем Кассием и Марком Юнием Брутом. Оба теперь прощены и работают неустанно, но… лишь на себя. Нет, не на Рим и, конечно же, не на Цезаря. Уж не потенциальный ли это зародыш здоровой сенаторской оппозиции? Боюсь, что нет. Ни один из них не любит свою страну больше, чем себя самого. Но пребывание с этой парой имело и хорошую сторону. Мне удалось узнать много нового о подоплеке денежных ссуд.

Я только-только закончил формирование государств-клиентов на территории Анатолии, главным образом в Галатии и Каппадокии. Дейотару нужно было преподать урок, и я его преподал. Сначала я хотел урезать Галатию до небольшой области вокруг Анкиры, но — о-о-о! — Брут вдруг взревел, аки лев, и с жаром накинулся на меня, защищая Дейотара, который должен ему несколько миллионов. Как смею я отбирать у такого замечательного человека три четверти его земель и превращать процветающее царство в вечного должника всем и вся? Брут не может этого допустить и никогда не допустит! Шквал красноречия! Блистательные ораторские приемы! Правда, Матий, если бы Цицерон услышал все это, он бы от зависти рвал и метал. Кассий тоже внес свою лепту. Определенно они теперь ближе, чем просто друзья детства и даже чем шурин и зять.

В конце концов я отдал Дейотару значительно больше, чем хотел сначала, но он потерял Западную Галатию, которую поглотил Пергам. А Малая Армения слилась с Каппадокией. Брута мало что интересует, но за свое он дерется отчаянно. А именно за свои деньги.

Мотивы Брута столь же прозрачны, как ключевая вода Анатолии. Но Кассий — самая темная личность из всех, что я встречал. Высокомерен, тщеславен и очень амбициозен. Я никогда не прощу его за тот оскорбительный отчет, который он послал в Рим по смерти Красса у Карр. Собственные заслуги он превознес до небес, превратив бедного Красса в ничто, в стяжателя и сквалыгу. Да, признаю, Красс имел слабость к деньгам, но в остальном он был велик.

В моей организации государств-клиентов Кассию не понравилось то, что сделал я это самоуправно, никого ни о чем не спросив, без дебатов в сенате, без проведения каких-либо законов, без занесения их на таблицы, без учета чьих-либо желаний. Я все решил сам и сам же осуществил. В этом отношении быть диктатором просто прекрасно. Колоссальная экономия времени при подходе к проблемам, справедливо и беспристрастно справиться с каковыми можешь лишь ты. Но именно это не нравится Кассию. Или скажем так: ему бы это понравилось, если бы диктовал свою волю он, а не я.

У меня, кстати, есть теперь сын. Царица Египта подарила его мне в июне. Конечно, он не римлянин, но будет править Египтом, поэтому я не очень печалюсь. Что касается матери, то ты вскоре увидишь ее и все поймешь. Она хочет приехать в Рим после того, как с республиканцами — какое неверное слово! — будет покончено. Ее агент, некий Аммоний, собирается прийти к тебе и просить, чтобы ты выделил ей участок земли у Яникула, рядом с моим садом. Там начнут строить дворец для ее пребывания в Риме. Когда будешь составлять документы, запиши эту недвижимость на меня, а Клеопатра пусть ведет все расчеты.

Я не хочу разводиться с Кальпурнией, чтобы жениться на ней. Это было бы несправедливо. Дочь Пизона всегда была мне примерной женой. Мы, правда, весьма редко виделись с ней, но у меня есть шпионы. Итог таков: Кальпурния вне подозрений. Настоящая жена Цезаря. Очень хорошая девочка.

Мои слова могут казаться грубыми, порой шутливыми, а иногда и уклончивыми. Но я изменился, Матий, меня теперь не узнать. Нельзя человеку так возвышаться над равными себе, чтобы у него не оставалось ровни, но я боюсь, что именно это со мной и произошло. Те люди, на которых я мог бы опереться, умерли. Публий Клодий, Гай Курион, Марк Красс, Помпей Магн. Я чувствую себя маяком на Фаросе — вокруг нет и вполовину чего-либо столь же высокого. Если бы у меня был выбор, я бы себе такой участи не избрал.

Когда я перешел Рубикон и двинулся на Рим, что-то во мне сломалось. Как же несправедливо они со мной обошлись! Неужели они действительно думали, что я не решусь на такой шаг? Я — Цезарь, и мое достоинство, мое dignitas мне дороже жизни. Разве мог Цезарь позволить им облыжно обвинить его в измене и приговорить к вечной ссылке? Немыслимо, невозможно. Если бы надо было повторить все, что сделано, я повторил бы не колеблясь. И все же что-то во мне надломилось. Я никогда уже не смогу стать тем, кем хотел быть, — просто дважды консулом, великим понтификом, полководцем, которому нет равных, и старейшим государственным деятелем, чье мнение звучит в сенате первым после речей избранных на новый срок и правящих консулов.

Теперь я — бог в Эфесе и бог в Египте. Я — диктатор Рима и правитель мира. Но это не мой выбор. Ты меня знаешь достаточно, чтобы понимать, о чем я говорю. Это мало кто понимает. Все ставят себя на мое место и подменяют мои мотивы своими.

Известие из Салоны о смерти Авла Габиния потрясло меня. Замечательный человек, сосланный по ложному обвинению. Откуда бы Птолемей Авлет взял десять тысяч талантов, чтобы ему заплатить? Я сомневаюсь, что бедняга вообще получил за работу что-либо сверх двух тысяч. Если бы Лентул Спинтер поторопился уйти из Киликии и перехватил у Габиния тот контракт, скажи, его тоже занесли бы в проскрипционные списки? Разумеется, нет! Он был boni, а Габиний голосовал за Цезаря. Вот чего не должно быть, Матий: для одного — один закон, а для другого — другой.

Все-таки в одном случае мой inimicus Гай Кассий утратил дар речи. Когда я сказал ему, что его брат Квинт обобрал Дальнюю Испанию, погрузил награбленное на корабль и отплыл в Рим, не дождавшись приезда нового наместника Гая Требония, Кассий не проронил ни слова. И когда я сказал ему, что перегруженный корабль опрокинулся и затонул в устье реки Ибер вместе с Квинтом Кассием, он тоже ничего не сказал. То ли потому, что Квинт был моим человеком, то ли потому, что Квинт запятнал всех Кассиев.

Буду в Риме в конце сентября.

Еще одно письмо Цезарь написал несколько раньше, сразу после битвы, и отправил его в Киммерию — Асандру. В письме он повторил то, что сказал послу-киммерийцу. Киммерия должна четыре тысячи талантов золота Понту и две тысячи — казне Рима. Он также сообщил Асандру, что его отец бежал в Синопу, очевидно направляясь домой.

Перед отъездом Цезаря из Никомедии пришел ответ. В нем Асандр благодарил Цезаря за внимание и сообщал, что по прибытии в Киммерию Фарнак был убит. Теперь царем Киммерии стал Асандр, безмерно желающий войти в клиентуру диктатора Рима. В качестве свидетельства его доброй воли письмо сопровождалось двумя тысячами талантов золота. Еще четыре тысячи талантов были посланы новому наместнику Понта Винициану.

В результате, когда Цезарь плыл по Геллеспонту, его корабль вез семь тысяч талантов золота и множество драгоценных корон.

Первую остановку он сделал на острове Самос, где обнаружил одного из своих более или менее умеренных оппонентов — влиятельного консуляра-патриция Сервия Сульпиция Руфа. Тот встретил Цезаря с радостью и покаянно вздохнул:

— Цезарь, мы были несправедливы к тебе. Прости меня, если можешь. Честно говоря, я никогда не думал, что дело зайдет так далеко.

— В том, что затеяли эти люди, твоей вины нет. Я только надеюсь, что ты возвратишься в Рим и возобновишь работу в сенате. Вовсе не для того, чтобы поддакивать мне, а чтобы рассматривать мои законы и предприятия с точки зрения их ценности для общего блага.

Там, на Самосе, Цезарь оставил Брута, которому было обещано жречество. Поскольку Сервий Сульпиций являлся большим знатоком жреческих законов и процедур, Бруту хотелось у него поучиться. Единственное, о чем Цезарь жалел, — это что со своим приятелем не остался и Кассий.

От Самоса он поплыл к Лесбосу, где повидался с наиболее непримиримым своим оппонентом Марком Клавдием Марцеллом, который яростно отклонил все его предложения.

Следующая остановка — Афины, горячо поддерживавшие Помпея. Этому городу не повезло: Цезарь наложил на него огромный штраф. Бóльшую часть времени он потратил на поездку в Коринф, расположенный на перешейке, отделявшем Грецию от Пелопоннеса. Несколько поколений назад Гай Муммий ограбил Коринф, и город так и не оправился. Цезарь прошел по покинутым зданиям, поднялся к цитадели с названием Акрокоринф. Сопровождавший его Кассий не мог понять, чем он так восхищен.

— В этом месте просто необходимо пробить канал через перешеек, — заметил Цезарь, стоя на узкой полоске твердой скалистой породы, вздымавшейся высоко над водой. — Тогда кораблям не надо будет плыть вокруг мыса Тенар, особенно в штормовую погоду. Они смогут прямо из Патр попадать в Эгейское море. Хм…

— Это невозможно! — фыркнул Кассий. — Тут до воды футов двести.

— Нет ничего невозможного, — спокойно возразил Цезарь. — Что касается старого города, его надо вновь заселить. Еще Гай Марий хотел разместить здесь своих ветеранов.

— Но ему это не удалось, — резко сказал Кассий. Он пнул камень и пронаблюдал за тем, как тот, подпрыгивая, катится вниз. — Я хочу остаться в Афинах.

— Боюсь, не получится, Гай Кассий. Ты поедешь со мной в Рим.

— Почему? — потребовал объяснения Кассий и весь напрягся.

— Потому, дорогой мой, что ты не любишь Цезаря. И Афины его не любят. Я думаю, разумнее держать вас друг от друга подальше. Нет, постой и послушай меня.

Кассий, уже собравшийся уходить, остановился и медленно повернулся. «Думай, Кассий, думай! Ты можешь ненавидеть его, но правит пока еще он».

— Я намерен повысить в должности и тебя, и Брута, но не потому, что это моя прихоть, а потому, что оба вы могли бы стать уже преторами или консулами. И это однажды произойдет, — сказал Цезарь, пристально глядя в глаза Кассия. — Перестань возмущаться. И благодари богов, что я терпелив. Будь я Суллой, ты был бы мертв. Направь свою энергию в верное русло. Приноси пользу Риму. Я не имею значения, ты не имеешь значения. Значение имеет один только Рим.

— Поклянись головой твоего новорожденного сына, что ты не хочешь стать царем Рима.

— Клянусь, — ответил Цезарь. — Царем Рима? Да я лучше стану одним из сумасшедших отшельников, живущих в пещере близ Асфальтового болота! А теперь подумай, Кассий. Еще раз взгляни на проблему разумно. Канал тут все же возможен.

IV

Начальник конницы

Конец сентября — конец декабря 47 г. до Р. Х

1

Шестой легион и германская кавалерия были посланы из Пергама в Эфес, чтобы образовать ядро армии провинции Азия, поэтому, когда Цезарь ступил на землю Италии в день рождения Помпея Великого, с ним были только Децим Карфулен и центурия пехотинцев. А также Авл Гирций, Гай Кассий, Гай Требатий и несколько других легатов и трибунов, желавших возобновить свою общественную карьеру. Карфулен с центурией охранял золото — этому грузу сопровождение было просто необходимо.

К большому сожалению, ветер погнал их вокруг «пятки» италийского «сапога» к Таренту. Если бы они пристали, как и планировали, к Брундизию, Цезарь мог бы легко увидеться с Марком Цицероном. А так пришлось приказать остальным следовать дальше по Аппиевой дороге, а самому в быстроходной двуколке ехать в Брундизий.

По счастливой случайности, не успели четыре мула пробежать несколько миль, как вдали показался паланкин, движущийся им навстречу. Цезарь радостно вскрикнул. Цицерон, это должен быть Цицерон! Кто еще может выбрать такое медленное средство передвижения по самой жаре в начале лета? Двуколка двигалась быстро, но Цезарь соскочил на ходу, не дожидаясь, когда она остановится. Он подошел к паланкину и действительно увидел Цицерона, склонившегося над складным письменным столиком. Цицерон открыл в изумлении рот, громко вскрикнул и выбрался на дорогу.

— Цезарь!

— Пройдемся немного.

Два старых противника молча сделали несколько шагов по раскаленной дороге в намерении удалиться от посторонних ушей. Цезарь остановился, внимательно оглядел спутника. «Как он изменился! Не столько внешне (хотя и похудел, и стало больше морщин), сколько внутренне, что явственно видно по красивым умным карим глазам, которые слегка слезились. Вот еще один мечтатель, хотевший быть просто выдающимся консуляром, старейшим государственным деятелем, может быть, цензором, чье мнение непререкаемо для коллег. Но как и для меня, это уже невозможно. Слишком много воды утекло».

— Как ты? — спросил Цезарь и почувствовал комок в горле.

— Ужасно, — откровенно ответил Цицерон. — Я застрял в Брундизии на год. Теренция денег не присылала, Долабелла бросил Туллию, и бедняжка так разругалась с матерью, что прибежала ко мне. Она прихварывает и все еще любит Долабеллу, хотя я и не пойму почему.

— Поезжай в Рим, Марк. Я очень хочу, чтобы ты вернулся в сенат. Мне нужна нормальная оппозиция.

Цицерон возмутился:

— О, только не это! Все будут думать, что я тебе уступил.

Кровь бросилась в голову. Сжав губы, Цезарь сдержался.

— Не будем сейчас обсуждать это, Марк. Просто упакуй свои вещи и отвези Туллию туда, где климат поздоровее. Поживи на одной из своих красивых вилл. В Кампании, например. Напиши что-нибудь. Подумай. Наладь отношения с Теренцией.

— С Теренцией? С ней ничего не наладишь, — с горечью возразил Цицерон. — Поверишь ли, она грозится отдать на сторону все свои деньги, когда у нее есть и сын, и дочь!

— Собакам, кошкам или храму? — серьезно спросил Цезарь.

Цицерон быстро заговорил:

— Нет, в этом случае нужно иметь сердце! Подозреваю, что ее выбор пал на людей, изучающих… э-э-э… «мудрость Востока» или что-то вроде этого. Тьфу!

— О боги! Она привержена культу Иcиды?

— Теренция? Чтобы она позволила кнуту прикоснуться к ее спине? Никогда!

Они поговорили еще немного, так, о всяких пустяках. Цезарь выложил Цицерону все, что знал об обоих Квинтах, удивляясь, что ни один из них пока еще не появился в Италии. Цицерон рассказал, что у Аттика и его жены Пилии все хорошо, их дочь быстро растет. Затем они коснулись ситуации в Риме, но Цицерон не хотел в нее слишком вдаваться.

— Какие неприятности у Долабеллы, кроме долгов? — наконец спросил Цезарь.

— Откуда мне знать? Я только слышал, что он связался с сыном Эзопа, очень дурно влияющим на него.

— Это сын трагического актера? Долабелла водится с отбросами общества?

— Эзоп, — с достоинством возразил Цицерон, — мой хороший друг. Дружки Долабеллы не из низов, они просто плохие люди.

Цезарь сдался, возвратился к двуколке и продолжил путь в Рим.

Его родич и хороший друг Луций Юлий Цезарь ожидал под Мизенами, на вилле Филиппа. Рим был уже в двух шагах. Будучи на семь лет старше Цезаря, Луций весьма походил на него и лицом, и сложением, и голубыми глазами. Только взгляд их был мягче, добрей.

— Ты знаешь, конечно, что Долабелла развил в этом году бурную деятельность? — спросил Луций, когда они удобно расположились для разговора. — Он ратует за списание всех долгов, но одна очень способная пара плебейских трибунов стойко ему противостоит.

— Знаю с тех пор, как выехал из Египта. Асиний Поллион и Луций Требеллий. Это мои люди.

— Очень хорошая пара! Каждый раз, рискуя жизнью, они не дают хода предложениям Долабеллы. Тот, используя тактику Публия Клодия, пытается запугать их. Организовал уличные банды, добавил к ним несколько бывших гладиаторов и стал терроризировать Форум. Но это не действует на Поллиона и Требеллия. Они продолжают налагать вето.

— А что Марк Антоний, мой заместитель? — спросил Цезарь.

— Антоний — дикарь, Гай. Ленивый, ненасытный, с дурными манерами, распущенный и много пьет.

— Я знаком с его нравами, Луций. Но я полагал, что, отрезвев на войне, он забудет о прежних привычках.

— Он не забудет о них никогда! — резко возразил Луций. — Как только в Риме начались беспорядки, ему сразу вздумалось, как он выразился, «проверить обстановку в Италии». Во время этой проверки его сопровождали паланкины с любовницами, повозки с вином, колесница, запряженная четырьмя львицами, а еще карлики, мимы, фокусники и танцоры. Плюс оркестр фракийских дудочников и барабанщиков. Ни дать ни взять Дионис!

— Дурак! Я ведь предупреждал его, — тихо проговорил Цезарь.

— Если ты и предупреждал, то он не обратил внимания. В марте пришла депеша из Капуи, что в легионах, стоящих там, начались волнения. Антоний со своим цирком поехал туда и торчит там уже полгода, ведет какие-то переговоры. А беспорядки в Риме тем временем невиданно разрослись. До такой степени, что Поллион и Требеллий послали Публия Суллу и Валерия Мессалу к тебе… ты их, кстати, не видел?

— Нет. Продолжай, Луций.

— Ситуация все ухудшалась, а потому два рыночных интервала назад сенат принял senatus consultum ultimum, приказав Антонию во всем разобраться. Отреагировал он не сразу, а когда отреагировал, то сделал это отвратительным способом. Четыре дня назад он привел из Капуи десятый легион прямо на Форум и приказал солдатам атаковать хулиганов. Гай, они с мечами накинулись на людей, вооруженных одними дубинками! Восемьсот человек были убиты. Долабелла немедленно прекратил свои демонстрации, но Антоний проигнорировал это. Он покинул Форум, заваленный трупами, и послал несколько подразделений десятого легиона выловить всех зачинщиков смуты. Кто их определял, я понятия не имею. Набралось пятьдесят человек, из них — двадцать римских граждан. Неграждан он порол, рубил головы, а граждан сбрасывал с Тарпейской скалы. Потом вернулся с десятым легионом в Капую.

Цезарь побелел, сжал кулаки:

— Я ничего об этом не слышал.

— Я уверен, что ты не слышал, хотя новость мгновенно разнеслась по стране. Но кто осмелится рассказать о таком Цезарю? Кто решится разгневать диктатора? Никто, разумеется, кроме меня.

— Где Долабелла?

— В Риме, но прячется.

— А Антоний?

— Наверное, в Капуе. Там ведь, как он утверждает, мятеж.

— А правительство — помимо Поллиона с Требеллием?

— А правительства не существует. Тебя слишком долго не было, Гай. Ты слишком мало успел сделать до отъезда. Восемнадцать месяцев! Пока Ватия Исаврийский был консулом, дела шли вполне прилично. Но откровенно скажу, нельзя в такие смутные времена оставлять город без консулов или преторов! Ни у Ватии, ни у Лепида не было соответствующих полномочий, к тому же Лепид — размазня. Как только Антоний привел легионы из Македонии, начались неприятности. Он и Долабелла — какими дружками они раньше были! — кажется, вознамерились разорвать Рим на куски. Так, что и ты их не соберешь, если дело усугубится. Ты должен собрать воедино Рим, Гай. Иначе они будут драться до конца и с тобой, и друг с другом. Не за какие-то принципы — за диктаторский пост.

— Это их цель? — спросил Цезарь.

Луций Цезарь встал, заходил по комнате. Лицо его было мрачным.

— Почему ты так долго отсутствовал? — спросил он, вдруг повернувшись и в упор глядя на Цезаря, все еще продолжавшего молча сидеть. — Слишком долго! Развлекался в объятиях восточной искусительницы, путешествовал по реке, сосредоточил все свое внимание на чужой стороне Нашего моря. Гай, только со смерти Магна прошел уже год! Где ты был? Твое место в Риме!

Цезарь понимал, что никто другой не решился бы высказать ему это. Без сомнения, Ватия, Лепид, Филипп, Поллион, Требеллий и все, кто находится сейчас в Риме, намеренно делегировали к нему Луция, на чью критику он огрызнуться не мог. Ведь это многолетний друг и союзник Луций Юлий Цезарь, консуляр, главный авгур, преданнейший легат, герой Галльской войны! Поэтому он вежливо слушал, пока Луций не выдохся, а потом поднял руки.

— Даже я не могу одновременно быть в двух местах, — сказал он ровным, бесстрастным голосом. — Конечно, я знал, как много еще не сделано в Риме, и, конечно, понимал, что в первую голову должен думать о нем. Но я не мог гнаться сразу за двумя зайцами, Луций, и все еще считаю, что выбрал правильный путь. Никак нельзя было позволить восточному краю Нашего моря стать осиным гнездом интриг, главной республиканской опорой и ареной грабительских войн при абсолютной анархии в структурах власти. И я решил остаться там, считая, что Рим сможет как-нибудь протянуть до моего возвращения. Я ошибся в одном: слишком доверился не тому человеку. Но, Луций, он ведь не раз демонстрировал мне здравомыслие и компетентность! Ах, Юлия Антония! Что же сотворили с твоими детьми твои мигрени, твои приступы меланхолии, неудачный выбор мужей и неспособность вести дом? В итоге Марк — пьяница и дикарь, Гай просто туп, а Луций так хитер, что его левая рука не знает, что делает правая.

Две пары голубых глаз встретились. У каждой — морщинки-лучики в уголках. Фамильное сходство! Беда, да и только.

— Но теперь я здесь. Такое не повторится. И полагаю, я не очень опоздал. Если Антоний и Долабелла намереваются бороться за диктаторство над моим телом, то пускай подумают о чем-нибудь другом. Цезарь-диктатор не доставит им удовольствия своей смертью.

— Я понимаю, ты должен был разобраться с Востоком, — сказал Луций, несколько успокоившись. — Но не позволяй Антонию заговорить тебе зубы, Гай. Ты всегда был к нему снисходителен, но в этот раз он зашел далеко. — Он нахмурился. — В легионах обстановка нездоровая. Я нутром чую, что мой племянник замешан и в этом. Он никого к ним не подпускает.

— В чем причины их недовольства? Может быть, им не платят?

— Полагаю, платят, я знаю, что Антоний брал серебро из казны для чеканки монет. Может быть, они попросту застоялись? Там же и твои галльские ветераны, и испанские ветераны Помпея, — сказал Луций Цезарь. — Бездействие должно томить таких бравых парней.

— Как только дела в Риме наладятся, у них будет много работы в провинции Африка, — сказал Цезарь, вставая. — Луций, мы незамедлительно отправляемся в Рим. На рассвете я хочу ступить на Форум.

— Еще одно, Гай, — сказал, следуя за ним, Луций. — Антоний перебрался во дворец Помпея Магна в Каринах.

Цезарь резко остановился.

— Кто ему разрешил?

— Он сам, как начальник конницы. Сказал, что старый дом ему мал.

— Совсем сдурел, — проворчал Цезарь. — Сколько ему лет?

— Тридцать шесть.

— Уже не ребенок. Пора бы соображать.

Каждый раз по возвращении в Рим Цезарь находил его все более обветшавшим. «Может быть, потому, что бывал в других городах, красивых, построенных замечательными греческими архитекторами, которые не боятся сносить старое во имя прогресса? А вот мы, римляне, обожаем все древнее, чтим предков, не решаемся убрать что-либо надоевшее, не отвечающее больше своим функциям. Нет, бедный, пусть ты велик, но красотой явно не блещешь. Сердце твое бьется на дне сырого распадка, который сомкнулся бы с болотом, если бы скалистая толща Велия не протянулась от Эсквилина до Палатина, тем самым превращая дно распадка в подобие застоявшегося пруда. Он стал бы самым настоящим прудом, если бы под ним не протекала Большая Клоака. Краски везде облупились, храмы на Капитолии выцвели, даже храм Юпитера Всеблагого Всесильного. А сколько лет не подновляли Юнону Монету? Века, надо думать, хотя здание постоянно подтачивают пары от чеканки монет. Дома строятся наобум, не по плану. Древняя путаница, с которой Цезарь пытается хоть как-то разобраться, оплачивая проекты из своего кошелька. Рим устал от гражданской войны. Так дальше нельзя. Разруха должна прекратиться».

Он не замечал результатов строительства, начатого им семь лет назад, хотя они были: форум Юлия рядом с Римским форумом, базилика Юлия на Нижнем форуме, где раньше стояли две старые базилики — Опимия и Семпрония, новая курия для сената, конторы.

Нет, в глаза ему в первую очередь бросились гниющие тела, упавшие статуи, разрушенные алтари, оскверненные закоулки. Смоковница — кормилица богини Румины обезображена, у двух других священных деревьев обломаны нижние сучья, а Курциево озеро стало бурым от пролитой крови. Наверху, на первом ярусе Капитолия, картина не лучше. Двери табулария Суллы настежь распахнуты, вокруг — каменные осколки.

— Неужели он даже не попытался прибрать тут? — тихо спросил Цезарь.

— Не попытался, — ответил Луций.

— И никто другой тоже?

— Простые люди боятся здесь появляться, а сенат ждет, когда родственники заберут всех убитых, — грустно объяснил Луций. — Это еще одно следствие отсутствия правительства, Цезарь. Кто за такое возьмется, когда в городе нет ни претора, ни эдилов?

Цезарь повернулся к своему старшему секретарю, совсем зеленому и прижимавшему к носу платок.

— Фаберий, ступай в порт и предложи тысячу сестерциев любому, кто согласится увезти отсюда разлагающиеся останки, — коротко и отрывисто приказал он. — Я хочу, чтобы к наступлению сумерек тут не осталось ни одного тела. Пусть положат всех в известковые ямы на Эсквилинском поле. Они все-таки были мятежниками, хотя и не заслуживали такой смерти. Кроме того, за ними никто не пришел.

Отчаянно жаждущий очутиться где-нибудь в другом месте, Фаберий поспешил удалиться.

— Копоний, найди начальника государственных рабов и передай ему, что к завтрашнему утру весь Форум должен быть вымыт и вычищен, — приказал Цезарь другому секретарю. — Худший вид кощунства — бессмысленное кощунство.

Он миновал храм Согласия, прошел вдоль небольшого древнего здания, где заседал когда-то сенат, приблизился к табуларию и наклонился посмотреть на осколки.

— Варвары! — вскипел он. — Вот, полюбуйтесь. Наших старейших законов, выбитых еще на камнях, теперь больше нет. Их раскололи и раскидали. Зачем? Надо нанять толковых рабочих, чтобы снова составить таблицы. А Антонию я оторву яйца! Где, кстати, он?

— Вон идет тот, кто может ответить, — сказал Луций, глядя на приближавшегося к ним человека в окаймленной пурпуром тоге.

— Ватия! — крикнул Цезарь, протягивая правую руку.

Публий Сервилий Ватия Исаврийский происходил из знатного плебейского рода и был сыном самого преданного клеврета Суллы. Тот процветал, пока действовали законы Суллы, а когда все рухнуло, сумел извернуться и ничего в итоге не потерял. Теперь он доживал свой век в загородном поместье, а его сын взял сторону Цезаря, что было загадкой для людей, склонных судить о римских аристократах по традиционным пристрастиям их семей. Все Сервилии Ватии слыли отъявленными консерваторами, к каковым, собственно, причислял себя и Сулла. Однако этот Ватия был в душе игроком и сделал ставку на крайнюю политическую лошадку. Он был достаточно умен, чтобы понять, что Цезарь не демагог и не авантюрист.

Серые глаза сверкнули, худощавое лицо озарилось улыбкой. Ватия взял руку Цезаря в обе ладони и энергично потряс.

— Хвала богам, ты вернулся!

— Пройдемся с нами. Где Поллион и Требеллий?

— Они придут. Мы не ждали тебя так рано.

— А Марк Антоний?

— Он в Капуе, но сообщил, что едет в Рим.

Они подошли к массивным бронзовым дверям в боковой стороне очень высокого подиума храма Сатурна, где находилась государственная казна. После продолжительного стука одна створка двери приоткрылась и показалось испуганное лицо Марка Куспия, трибуна эрария.

— Сам открываешь двери, а, Куспий? — спросил Цезарь.

— Цезарь! — Двери распахнулись. — Входи же, входи!

— Не могу понять, чем ты так напуган, Куспий, — сказал Цезарь, шагая по слабо освещенному коридору. — Тут ведь пусто, как в кишках после клизмы.

Он заглянул в ближайшую кладовую, нахмурился.

— Хорошее промывание. Сколько ушло лазерпиция? Никак не менее полутора тысяч фунтов, я полагаю. Кто ставил клистир?

Куспий не стал притворяться непонимающим.

— Марк Антоний, Цезарь. Как начальник конницы. Он сказал, что ему надо заплатить легионам.

— Чтобы оплатить всю войну, я взял только тридцать миллионов сестерциев монетами, десять тысяч талантов серебра и пятнадцать тысяч талантов золота, — сказал Цезарь ровно. — А того, что взяли после меня, и двумстам легионам хватило бы с лихвой. Я умею считать и прикинул, даже с учетом издержек, сколько должен найти в казне, заглянув сюда снова. Но не ожидал увидеть ее совершенно пустой.

— Золото все еще здесь, Цезарь, — нервно сказал Марк Куспий. — Я просто перенес его подальше. А тысяча талантов серебра ушла на чеканку монет во время консульства Публия Сервилия Ватии.

— Да, я чеканил, — подтвердил Ватия, — но в оборот были пущены только четыре миллиона сестерциев. Остальное вернулось сюда.

— Я записывал все. У меня есть все цифры!

— Никто не винит тебя, Куспий. Но пока диктатор в Италии, никто не имеет права взять ни одного сестерция без его разрешения, это ясно?

— Да, Цезарь, яснее ясного!

— Послезавтра придет корабль с семью тысячами талантов золота и большим количеством золотых корон. Золото пойдет в казну, его надлежит опечатать. Короны пусть ждут моего триумфа. Доброго тебе дня.

Куспий закрыл двери и, обессиленный, сполз по ним на пол.

Ватия оглядел обоих Цезарей.

— Антоний что-то замыслил?

— Скоро узнаем, — ответил диктатор.

Публий Корнелий Долабелла происходил из старинного патрицианского рода, но обедневшего — обычное дело. Как и другой Корнелий, Сулла, Долабелла всеми правдами и неправдами добывал средства на жизнь. Он был привилегированным членом клуба Клодия в те дни, когда Клодий вместе с другими отъявленными буянами будоражил своими скандальными выходками весь благонравный Рим. Около семи лет назад Милон убил Клодия на Аппиевой дороге, и это, естественно, привело к распаду клуба.

Но некоторые члены клуба обрели нешуточную политическую известность или прославились на поле брани. Гай Скрибоний Курион, например, стал блестящим плебейским трибуном, сторонником Цезаря, и лишь смерть в бою помешала его звезде взлететь выше других. Децим Юний Брут Альбин, которого все звали просто Децимом Брутом, вырос из предводителя уличных банд Клодия в очень способного командира и сейчас замещал Цезаря в Длинноволосой Галлии. А Марк Антоний добился таких успехов, что теперь, как начальник конницы, был вторым человеком в Риме.

А вот Долабелла ничего особенного добиться не смог. Получалось так, что он всегда оказывался не в том месте, когда раздавались хорошие должности, хотя и объявил себя сторонником Цезаря, как только тот перешел Рубикон.

Во многом он и Марк Антоний были похожи: оба крупные, дородные, ужасно самовлюбленные и крикливые. Отличались они только одним: Долабелла был привлекательнее. Оба хронически нуждались в деньгах, оба женились, чтобы их получить: Антоний — на дочери богатого провинциала, а Долабелла — на Фабии, бывшей старшей весталке. Богатый провинциал умер во время эпидемии, а Фабия слишком долго была девственницей, чтобы стать хорошей женой. Оба быстро развелись, но сделались богаче. Затем Антоний женился на Антонии, своей двоюродной сестре, дочери вечно мятущегося Антония Гибриды. Она, как и ее отец, славилась тем, что пытала своих рабов. Но вскоре Антоний выбил из нее эту привычку. А Долабелла женился во второй раз по любви — на Туллии, дочери Цицерона. Он был действительно ею очарован. Разочарование пришло позже.

Потом все складывалось не слишком удачно. Антоний служил старшим легатом у Цезаря, сначала руководил в Брундизии погрузкой армии на корабли, потом сражался в Македонии, в Греции. А Долабелла получил флот на Адриатике, где его так разгромили, что Цезарь о нем тут же словно бы позабыл. Сказать по чести, у Долабеллы были не корабли, а лоханки, а республиканцы вывели в море либурнийские, лучшие в мире боевые суда. Но учел ли это Цезарь? Нет, не учел. Поэтому, пока Марк Антоний поднимался все выше, Публий Долабелла слонялся без дела.

Его положение становилось отчаянным. Состояние Фабии давно уже было растрачено, а поступления от Цицерона в счет приданого Туллии исчезали со скоростью падения капель в часах. В результате бурного (как у Антония, хотя и скромнее) образа жизни долги Долабеллы росли и росли. Ростовщики, которым тридцатишестилетний повеса задолжал миллионы, стали так настойчиво и невежливо требовать погашения векселей, что он едва смел показываться в приличных местах.

Затем, приблизительно в то время, когда Цезарь, пребывая в Египте, словно бы исчез с лица земли, Долабелла нашел ответ, как избавиться от своих бед. Собственно, здесь не было ничего кардинально нового. Он просто возьмет пример с Публия Клодия, основателя лучшего римского клуба, и постарается стать плебейским трибуном. Правда, патрициям баллотироваться на эту должность нельзя. Но ведь Клодий обошел этот запрет, добившись, чтобы его усыновил кто-то из плебеев. Долабелла тоже нашел женщину, по имени Ливия, и уговорил ее усыновить его. После чего, как полноправный плебей, пошел регистрировать свою кандидатуру.

Добиваясь этой должности, Долабелла отнюдь не хотел прославиться на политическом поприще. Он хотел одного — провести закон о списании всех долгов. При наступившем кризисе это не выглядело презренным преследованием своих шкурных интересов. Стонущий под гнетом лишений, которые всегда приносила гражданская война, Рим просто ломился от обнищавших дельцов и компаний, жаждущих найти выход из положения, не влекущий за собой выплату денег. И это стало предвыборным лозунгом Долабеллы: «Долой все долги!» В результате он возглавил список победивших на выборах, и ему выдали полагающийся мандат.

Но он не принял во внимание двух других плебейских трибунов, Гая Асиния Поллиона и Луция Требеллия, которые имели наглость наложить вето на его законопроект на первом же собрании, которое он созвал для его обсуждения. Собрание за собранием Поллион и Требеллий упорно налагали вето.

Долабелла порылся в памяти, опять вспомнил Клодия и вывел на улицы банды хулиганов. Затем по Римскому форуму прокатилась волна бесчинств, призванная вынудить Поллиона и Требеллия отправиться в добровольную ссылку. Но это не сработало. Они остались на Форуме, они остались на ростре, они не сдались. Вето, вето, вето. И никакого аннулирования долгов.

Наступил март, а патовая ситуация все тянулась. До сих пор Долабелла держал своих уличных громил под контролем, но было ясно, что надо бы отпустить поводок. Зная Антония, Долабелла хорошо понимал, что у того долгов еще больше. Следовательно, и ему очень нужен этот злосчастный закон.

— Но дело в том, дорогой Антоний, что я не могу заставить моих ребят поднять серьезную бучу, пока начальник конницы находится в Риме, — объявил Долабелла после распития пары кувшинов вина.

Курчавая рыжая голова Антония опустилась. Он громко рыгнул и ухмыльнулся:

— Долабелла, легионы вокруг Капуи и впрямь неспокойны, поэтому я действительно должен поехать туда и разобраться, в чем, собственно, дело. — Он вытянул губы, прижал их к кончику носа. Эта гримаса давалась ему легко. — И ситуация может показаться мне настолько серьезной, что я там застряну на… хм… то время, какое тебе понадобится, чтобы провести свой закон.

Итак, они договорились. Антоний поехал в Капую — официально, как заместитель диктатора, а Долабелла устроил погром на Форуме. Хулиганы сильно избили Поллиона и Требеллия, таскали их по Форуму, немилосердно колотили дубинками. Но, как и других плебейских трибунов, их не удалось запугать. Каждый раз, когда Долабелла созывал плебейское собрание, Поллион и Требеллий приходили, чтобы наложить вето, демонстрируя синяки и повязки. Их громко приветствовали. Завсегдатаям Форума нравились храбрые люди, а бандиты — нет.

К сожалению, Долабелла не мог позволить своим громилам убить или забить до полусмерти этих упрямцев. Как-никак они люди Цезаря, а Цезарь вернется. И он против всеобщего аннулирования долгов. А Поллион ему особенно дорог, ведь он был с Цезарем, когда тот переходил Рубикон, и вроде бы пишет историю последних двадцати лет римской жизни.

Чего Долабелла не ожидал, так это активного протеста сената. В дни уличной смуты на его заседания мало кто приходил. Кворума там практически не бывало, и Долабелла напрочь забыл о правительстве Рима. А что сделал Ватия Исаврийский? Он собрал-таки кворум и заставил отцов, внесенных в списки, принять senatus consultum ultimum! Закон, вводящий чрезвычайное положение, равносильное военному. И никому иному, как Марку Антонию, было поручено покончить с насилием в Риме. А тому надоело полугодовое напрасное ожидание. Даже не подумав предупредить Долабеллу, он привел на Форум десятый легион и приказал унять хулиганов. Несчастные завсегдатаи Форума оказались в эпицентре резни. А каких именно людей казнил после Антоний, Долабелла понятия не имел. Он мог только догадываться, что солдаты Антония просто похватали первых встречных, пока не набрали пятьдесят человек. С улиц Велабра, разумеется, где проживали торговцы. Антоний хоть и мясник, но патриций, он никогда не решится тронуть своих.

А теперь Цезарь вернулся. И Публия Корнелия Долабеллу вызвали в Государственный дом, к диктатору Рима.

Звание великого понтифика обязывало Цезаря жить в государственном здании, принадлежащем Риму. Реконструированное и расширенное сначала великим понтификом Агенобарбом, а потом великим понтификом Цезарем, это огромное строение находилось в самом центре Римского форума и было разделено. На одной его половине жили шесть весталок, на другой — великий понтифик. Весталки подчинялись главному жрецу Рима, который их опекал. Они жили не как затворницы, но их девственность служила залогом благополучия Рима, притягивала к нему удачу, и об этом помнили все. Пройдя посвящение лет в шесть или семь, весталка блюла свой обет тридцать лет, затем ее освобождали от него. Она вела вполне светскую жизнь; если хотела, могла выйти замуж. Как сделала, например, Фабия, выйдя замуж за Долабеллу. Религиозные обязанности этих жриц не были обременительными. Но имелись у них и иные дела, ибо весталки являлись хранительницами завещаний всех римских граждан. Ко времени возвращения Цезаря в Рим у них накопилось более трех миллионов таких документов. Все они были аккуратно подшиты, пронумерованы, размещены по районам, ибо их составляли даже беднейшие жители Рима. Вручив весталкам свое завещание, гражданин твердо знал, что оно никуда не денется и что никто к нему не прикоснется, пока он не умрет и к жрицам Весты не придет человек, облеченный правом официально заверить завещание.

Так что когда Долабелла явился к Государственному дому, он пошел не на половину весталок и не в храм (в Государственном доме, естественно, имелся храм), над входом в который красовался новый роскошный фронтон, а постучался в дверь личных покоев главного жреца Рима.

Все старики времен инсулы Аврелии в Субуре уже умерли, включая Бургунда и его супругу Кардиксу, но их сыновья и невестки остались при Цезаре присматривать за хозяйством. Третьим из них по старшинству был Гай Юлий Трог. Он приветствовал посетителя легким поклоном, но все равно смотрел сверху вниз, и рослый, всегда выделявшийся в любом обществе Долабелла едва ли не в первый раз ощутил себя карликом.

Цезарь был в своем кабинете, одетый как великий понтифик, при всех регалиях. Долабелла знал, что это важно, но еще не понимал, какое отношение это имеет к нему. Пурпурные и алые полосы на тоге и на тунике, покрытый золотом потолок, золотые карнизы… Множество горящих ламп, хотя в окно льется свет… Великолепное жреческое одеяние словно бы повторяло цветовой спектр обстановки.

— Сядь, — коротко сказал Цезарь, положил свиток, который читал, и пригвоздил Долабеллу к месту своим ужасным, холодным, пронзительным, почти нечеловеческим взглядом. — Что ты можешь сказать в свое оправдание, Публий Корнелий Долабелла?

— Что ситуация вышла из-под контроля, — честно сказал визитер.

— Ты набрал банды, чтобы терроризировать город.

— Нет, нет! — со всей убедительностью возразил Долабелла, широко открывая невинные голубые глаза. — Правда, Цезарь, вовсе не я все это затеял! Я лишь вынес на рассмотрение проект закона о списании всех долгов. И как только я сделал это, обнаружилось, что в Риме очень много людей с большими долгами. Мой законопроект собирал сторонников, как снежный ком, катящийся по спуску Виктории.

— Если бы ты не предложил столь безответственный законопроект, Публий Долабелла, этот ком никогда бы не вырос, — сурово сказал Цезарь. — Неужели твои долги так велики?

— Да.

— Значит, твой законопроект чисто эгоистический?

— Честно говоря, да.

— А тебе не приходило в голову, Публий Долабелла, что два плебейских трибуна, выступившие против твоего предложения, не дадут тебе провести его?

— Да, конечно.

— В таком случае что ты должен был сделать как плебейский трибун? Каковы обязанности трибуна?

Долабелла удивился:

— Обязанности?

— Я понимаю, что твое патрицианское происхождение мешает тебе вникнуть в заботы каких-то плебеев, Публий Долабелла, но ведь у тебя уже есть небольшой политический опыт. Ты должен бы знать, что надо делать, когда тебе так упорно противостоят. Что же?

— Э-э… я не знаю.

Стальные глаза не мигали. Они ввинчивались в глаза Долабеллы, как два сверла.

— Настойчивость — качество, достойное восхищения, Публий Долабелла, но всему есть предел. Когда двое коллег отвергают твое предложение на всех собраниях в течение трех месяцев, вопрос ясен: оно неприемлемо, его надо снять. Но ты мучаешь всех уже десять месяцев! И бесполезно сидеть тут с видом нашкодившего ребенка. Уличные банды организовал, возможно, не ты, это до тебя сделал Клодий, но раз уж они существовали, ты решил ими воспользоваться. И стоял в стороне, когда избивали твоих коллег, кстати неприкосновенных по статусу. Марк Антоний сбросил с Тарпейской скалы двадцать римлян, твоих соотечественников, но ни на ком из них не было и сотой доли твоей вины, Публий Долабелла. По справедливости я должен приговорить тебя к такой же казни. Кстати, и Марка Антония тоже, который должен был знать, кто виновен на деле. Но вы с ним уже лет двадцать мочитесь рядом, придерживая друг друга за пенис.

Наступило молчание. Долабелла сидел, стиснув зубы, на лбу его выступил пот. О, только бы капли не попали в глаза! Он боялся сморгнуть, поднять к ним руку.

— Публий Корнелий Долабелла, как великий понтифик я обязан сообщить тебе, что твое усыновление плебейской семьей незаконно. Ты не получил моего согласия, а в соответствии с lex Clodia таковое согласие необходимо. Поэтому ты немедленно сложишь с себя полномочия плебейского трибуна и не будешь принимать участия в общественной жизни до заседания суда по делам о банкротстве, куда ты сможешь обратиться с просьбой о рассмотрении твоего случая. У закона есть механизмы, позволяющие справиться с такими ситуациями, как твоя, и поскольку жюри будет состоять из людей твоего ранга, ты отделаешься легче, чем заслуживаешь. А теперь иди.

Цезарь опустил голову.

— И это все? — не веря своим ушам, спросил Долабелла.

Цезарь уже взял в руки свиток.

— Это все, Публий Долабелла. Ты считаешь меня неспособным отличать виновных от невиновных? В этой ситуации ты просто орудие.

«Просто орудие» с большим облегчением поднялось.

— Еще одно, — остановил его Цезарь, не отрываясь от свитка.

— Да, Цезарь?

— Тебе запрещается видеться с Марком Антонием. У меня есть информаторы, Долабелла, так что советую тебе не нарушать этот запрет. Vale.

Спустя два дня начальник конницы прибыл в Рим. Он въехал через Капенские ворота во главе эскадрона германской кавалерии, верхом на государственном коне, крупном красивом животном, таком же белом, как и прежний государственный конь Помпея Великого. Но Антоний перещеголял Помпея. У того конь был накрыт ярко-красной кожаной попоной. А у Антония попоной служила шкура леопарда. Сам же он был в коротком плаще, схваченном золотой цепью под горлом. Одна пола картинно откинута на спину, демонстрируя восхитительную огненно-алую подкладку в тон тунике того же цвета. Золотая кираса плотно облегает мощную грудную клетку. На ней Геркулес (Антонии вели род от Геркулеса) убивает Немейского льва. Красные кожаные полоски рукавов и юбки отделаны золотой бахромой и сплошь усыпаны золотыми бляшками. Золотой афинский шлем украшен ярко-красными страусовыми перьями (столь редкими, что вместе с окраской они обошлись ему в десять талантов) и привязан к седлу. Антоний не надел шлем, чтобы глазеющая толпа сразу узнала, кто это едет, столь ослепительный, столь похожий на бога. Чтобы потешить свое тщеславие еще пуще, он раздал эскадрону германцев ярко-красные покрывала для их черных коней, а самих всадников разодел в серебро и львиные шкуры, причем головы хищников были надеты на шлемы, а лапы завязаны на груди.

Женщины Капенской рыночной площади, не сводя с него глаз, решали вопрос, красив он или безобразен. Мнения разделились, потом сошлись на одном: ростом, торсом, мускулатурой — красив, а тем, что выше, — не очень. Рыжеватые волосы слишком густы, лицо слишком круглое и слишком крупное, а шея короткая и такая толстая, что кажется продолжением головы. Глаза, как и волосы, с рыжиной, очень маленькие, посажены глубоко и слишком близко друг к другу. Нос и подбородок мечтают о встрече над полногубым маленьким ртом. Кончик носа опускается вниз, а подбородок тянется вверх. Красотки, которых он удостоил внимания, сравнивали его поцелуй со щипком птичьего клюва. Но… раз увидев, такого не позабудешь. Этого не отрицал никто.

Он обладал потрясающей, богатейшей фантазией. Много есть фантазеров, но в отличие от всех прочих Антонию удавалось претворять свои фантазии в жизнь. Себя он видел и Геркулесом, и новым Дионисом, и легендарным восточным царем Сампсикерамом, умудряясь обликом и поступками походить разом на всех троих.

Хотя его необузданный нрав и тяга к роскоши довлели над интеллектом, он не был ни глупцом, как его брат Гай, ни болваном. У Марка Антония имелась практическая жилка, он был хитер, и эта хитрость помогала ему выпутываться из многих сомнительных ситуаций. Он знал, как распорядиться своей потрясающей мужественностью, чтобы та надежно прикрыла его от чьего-либо гнева, особенно от гнева Цезаря, диктатора Рима, доводившегося ему родственником. В дополнение к этому у него была семейная способность к ораторству — о нет, конечно, не такая, как у Цезаря или Цицерона, но определенно он говорил лучше, чем большинство членов сената. Он был храбр, смел, быстро соображал и не терялся на поле сражения. Он не признавал ни морали, ни этики, не питал уважения к чужой жизни и вообще к живым существам, но он мог быть очень щедрым и был хорош в компании. Антоний весь состоял из страстей. Желания его были противоречивы. С одной стороны, он хотел быть Первым Человеком в Риме, с другой — жаждал дворцов, гульбы, секса, пиров, вина, веселых представлений и постоянных развлечений.

Год назад он с легионами Цезаря вернулся в Италию, и с той поры во всем себе потакал. Как начальник конницы, Антоний обладал практически неограниченной властью, и то, как он ею пользовался, Цезарю определенно не могло понравиться. Он хорошо это понимал, однако жил как восточный владыка, тратя значительно больше того, что имел. Более благоразумный человек давно бы смекнул, что наступит день, когда его за все это потянут к ответу, но Антоний продолжал жить, как жилось. Он считал, что времени у него еще полно. И просчитался. Этот день наступил.

У него хватило ума оставить своих дружков в Геркулануме, на вилле Помпея. Не следует раздражать родича сверх меры. Такие люди, как Луций Геллий Попликола, Квинт Помпей Руф-младший и Луций Варий Котила, были, разумеется, известными лицами в Риме, но Гай почему-то их не любил.

Въехав в Рим, Антоний в первую очередь поспешил не к Государственному дому и даже не к огромному особняку Помпея в Каринах, в котором он теперь проживал, а к дому Куриона на Палатине. Оставив своих германцев в саду возле дома Гортензия, он постучал в знакомую дверь и спросил госпожу Фульвию.

Она была внучкой Гая Семпрония Гракха. Ее мать, Семпрония, удачно вышла в свое время за Марка Фульвия Бамбалиона. Подходящий союз, учитывая, что Фульвии были самыми стойкими сторонниками Гая Гракха и потерпели вместе с ним крах. Семпрония унаследовала огромное состояние своей бабки, несмотря на то что согласно lex Voconia женщинам запрещалось быть главными наследницами. Но бабкой Семпронии была Корнелия, мать Гракхов, весьма влиятельная особа. Она добилась от сената освобождения от действия этого закона. Когда Фульвий и Семпрония умерли, другой сенатский декрет позволил Фульвии унаследовать состояния как матери, так и отца, что сделало ее самой богатой женщиной Рима. Но обычная судьба наследниц не для Фульвии! Она сама выбрала себе мужа — Публия Клодия, патриция-мятежника, основателя скандально известного клуба. Почему она выбрала Клодия? Потому что была влюблена в образ своего деда, блестящего демагога, и видела в Клодии большой политический потенциал. И она не ошиблась. Сама Фульвия была не похожа на обычную жену-римлянку, которая должна сидеть дома. Даже будучи на сносях, она исправно посещала Форум, где криками подбадривала своего муженька, не стесняясь, целовала его — в общем, вела себя как завзятая шлюха. А в частной жизни Фульвия сделалась полноправным членом клуба Клодия, хорошо знала Долабеллу, Попликолу, Антония и Куриона.

Когда Клодия убили, она была безутешна, но ее старый друг Аттик убедил ее жить ради детей: со временем, мол, ужасная рана затянется. Так это или нет, но через три года вдовства она вышла замуж за Куриона, еще одного способного демагога. От него у нее появился озорной рыжеволосый сын, однако их совместная жизнь трагически оборвалась, ибо Курион погиб в бою.

Сейчас, в свои тридцать семь, при пятерых детях (четверо от Клодия, пятый от Куриона) она выглядела от силы на двадцать пять, никак не больше.

Впрочем, у Антония, отменного ценителя женских прелестей, не было шанса ее как следует рассмотреть. Войдя в атрий, Фульвия вскрикнула и с такой радостью бросилась ему на грудь, что ударилась о кирасу и упала на пол, смеясь и плача одновременно. Антоний тоже сел на пол рядом с ней.

— Марк, Марк, Марк! Дай посмотреть на тебя! — повторяла она, держа его лицо в своих ладонях. — Похоже, ты ни на день не постарел.

— Ты тоже, — сказал он тоном знатока.

Да, как всегда, обворожительна. Соблазнительные пышные груди, упругие, будто ей восемнадцать, тонкая талия — она была не из тех, кто скрывает свою сексуальность! Морщины не портили ее симпатичного лица с чистой кожей, черными ресницами и бровями, огромными синими глазами. А ее волосы! Блестящие, все того же чудесного каштанового цвета. Какая красавица! Да еще при деньгах!

— Я люблю тебя. Выходи за меня.

— Я тоже тебя люблю, Антоний, но сейчас не время. — Глаза ее вновь наполнились слезами, уже не радостными, а горькими, при воспоминании о Курионе. — Повтори свое предложение через год.

— Как всегда, три года между замужествами?

— Да, кажется, так. Но не сделай меня вдовой в третий раз, Марк, заклинаю! Ты все время нарываешься на неприятности, поэтому я тебя и люблю. Но мне хотелось бы встретить старость с тем, кто дорог мне с юности, а кто еще остался, кроме тебя?

Он помог ей встать, но, обладая достаточным опытом, даже не попытался обнять.

— Децим Брут, Попликола?

— О, Попликола! Паразит, — презрительно фыркнула она. — Если мы поженимся, ты порвешь с ним — я его не приму.

— А Децим?

— Децим — великий человек, но он… не знаю… вокруг него аура несчастий, я явственно вижу это. Кроме того, он слишком холоден для меня. Думаю, это реакция на поведение его матери, Семпронии Тудитаны. Та сосала члены лучше всех в Риме, даже лучше профессиональных шлюх. — Фульвия привыкла называть вещи своими именами. — Признаюсь, я была рада, когда она наконец уморила себя диетой и умерла. Думаю, и Децим был рад. Он даже ни разу не написал ей из Галлии.

— Кстати, о мастерицах орального секса: я слышал, мать Попликолы тоже умерла.

Лицо Фульвии исказила гримаса.

— В прошлом месяце. Я держала ее руку, пока она не остыла… тьфу!

Они прошли в сад перистиля. Стоял отличный летний день. Фульвия села на край фонтана и опустила руку в воду. Антоний устроился на каменной скамейке напротив. «Клянусь Геркулесом, она красавица! И через год…»

— Цезарь тобой недоволен, — вдруг сказала она.

Антоний насмешливо фыркнул:

— Кто? Старый добрый Гай? Да я сделаю его одной левой! Я — его любимчик.

— Не будь таким самонадеянным, Марк. Я очень хорошо помню, как он манипулировал моим Клодием! Пока Цезарь сидел в Риме, он все вкладывал в голову Клодия, а тот лишь исполнял: отправил Катона аннексировать Кипр, проводил какие-то непонятные законы о религии, об управлении жреческими коллегиями. — Она вздохнула. — Только после отъезда Цезаря в Галлию мой Клодий обрел себя. И начал буйствовать. Цезарь контролировал его, пока мог. А теперь примется за тебя.

— Мы — семья, — возразил спокойно Антоний. — Он может меня отругать, но не больше.

— Советую тебе принести жертву Геркулесу, чтобы все вышло по-твоему, Марк.

От Фульвии он направился во дворец Помпея, к своей второй жене Антонии Гибриде. Она была неплохая, хотя лицо у бедняжки, как и у всех Антониев, не блистало красотой. К тому же то, что хорошо для мужчины, женщину определенно не украшает. От этой рослой девицы он очень быстро устал, хотя не так быстро, как потратил ее состояние. Она родила ему дочь, которой уже исполнилось пять лет. Но брак двоюродных брата и сестры — не самый удачный из вариантов. И маленькая Антония стала тому подтверждением: некрасивая, умственно отсталая да еще толстая. Вряд ли ее кто-то возьмет без умопомрачительного приданого… разве какой-нибудь плутократ-иноземец? Тот, пожалуй, отдаст и половину своего состояния за шанс породниться с Антониями. А что, это мысль!

— Ты угодил в кипяток, — сказала Антония Гибрида, ожидавшая мужа в гостиной.

— Я не обварюсь, Гибби.

— Но не на этот раз, Марк. Цезарь очень сердит.

— Cacat! — зло закричал Антоний, подняв кулак.

Она вздрогнула и отскочила.

— Нет, не надо, прошу тебя! Я ни в чем не виновна, ни в чем!

— Перестань хныкать, никто тут не собирается тебя бить! — фыркнул он.

— Цезарь прислал записку, — сказала Антония Гибрида, успокоившись.

— Какую?

— С приказом немедленно явиться к нему в Государственный дом. В тоге, а не в доспехах.

— Начальник конницы всюду ходит в доспехах.

— Я просто передала его слова.

Антония Гибрида внимательно смотрела на мужа, не решаясь заговорить. Могут пройти месяцы, прежде чем она опять его увидит, даже если он будет жить в этом же доме. Он регулярно бил ее после свадьбы, но не сломил ее духа. Разве что отучил пытать рабов.

— Марк, — наконец решилась она. — Я хочу еще ребенка.

— Ты можешь хотеть все, что угодно, но только не еще одного ребенка. Одной идиотки нам более чем достаточно.

— У нее просто родовая травма.

Он прошел к большому серебряному зеркалу, в которое когда-то вглядывался Помпей Великий, тщетно надеясь увидеть в нем тень умершей Юлии. Склонил голову набок, оглядел себя. Да, впечатляет! Но тога! Никто не знал лучше Антония, что мужчина его сложения в тоге теряет весь шик. Тоги хороши лишь для Цезарей. Тоге нужен не рост, а умение ее носить. «Но надо признать, что старику идут и доспехи. Он всегда выглядит величественно. Таким он родился. Семейный тиран. Так мы называли его между собой в детские годы — Гай, Юлия, я. Он помыкал нами, даже дядюшкой Луцием. Сущий диктатор. А теперь правит Римом».

— К обеду не жди, — бросил он и вышел, звеня доспехами.

— В этом нелепом наряде ты выглядишь как хвастливый воин Плавта, — сказал Цезарь вместо приветствия.

Он не поднялся из-за стола, не протянул руки.

— Солдатам нравится, когда их начальник выглядит лучше других.

— Как и у тебя, у них вкусы на уровне задницы, Антоний. Я просил тебя надеть тогу. Доспехи не носят в пределах померия.

— Как помощник диктатора, я имею право их носить.

— Как помощник диктатора, ты будешь делать то, что велит тебе диктатор.

— Могу я сесть или мне слушать стоя? — спросил он с вызовом.

— Садись.

— Я сел. Что теперь?

— Думаю, надо объяснить события на Форуме.

— Какие события?

— Не прикидывайся тупицей, Антоний.

— Просто я хочу поскорее покончить с нотациями.

— Значит, ты думаешь, тебя звали для этого? Как ты мягко выразился, для нотаций?

— А разве не так?

— Боюсь, я тебя разочарую, Антоний. Я подумываю о кастрации.

— Это несправедливо! Что я, собственно, сделал? Твой ставленник Ватия провел senatus consultum ultimum и поручил мне унять хулиганов. Именно так я и поступил! И по-моему, хорошо выполнил эту работу. Никто не решается даже пикнуть с тех пор.

— Ты привел на Римский форум профессиональных солдат, ты приказал им пустить в ход мечи, хотя у толпы были только дубинки. Но ты это проигнорировал, ты устроил резню! Ты убивал римских граждан там, где они собираются, чтобы выразить свое мнение! Такого не позволял себе даже Сулла! Неужели меч, обнаженный тобой против соотечественников на поле сражения, сподвиг тебя превратить в арену битвы и Римский форум? Римский форум, Антоний! Ты залил кровью камни, на которых стоял Ромул! Ромул, Курций, Гораций Коклес, Фабий Максим Кунктатор, Аппий Клавдий Цек, Сципион Африканский, Сципион Эмилиан — тысячи римлян, более знатных, более уважаемых и более знаменитых, чем ты! Ты надругался над всем, что было им дорого, ты совершил святотатство!

Цезарь говорил медленно, отчетливо выговаривая слова ледяным тоном.

Антоний вскочил, сжав кулаки:

— О, как я ненавижу твой сарказм! Не трать зря свое красноречие, Цезарь! Просто скажи, что ты хочешь сказать, и все! И я смогу вернуться к своей работе. Попытаюсь утихомирить твои легионы! Потому что обстановка там нездоровая! Солдаты недовольны, возбуждены и близки к мятежу! — кричал он с хитрым блеском в глазах.

Ловкий ход. Он должен отвлечь старика, очень чувствительного к настроению в легионах.

Старик не отвлекся.

— Сядь, грубиян неотесанный! Закрой рот или я отрежу тебе яйца здесь и сейчас! И не думай, что я не смогу это сделать! Вообразил себя воином, да? Ездишь на красивом коне в бутафорских доспехах? А в бою тебя что-то не видно! Ты никогда не шел в первых рядах! Ты не боец, а сопляк. Я в любой миг могу обезоружить тебя и изрубить в мелкий фарш!

Цезарь определенно вышел из себя. Антоний, потрясенный до глубины души, сделал глубокий вдох. Как он мог забыть о его крутом нраве?

— И ты еще смеешь дерзить мне? Задумайся, кто ты есть? Я создал тебя, я вытащил тебя из нищеты и безвестия. Но я же могу и низвергнуть тебя туда, откуда ты вышел. Да, ты мой родич, но я с большой легкостью найду тебе замену среди дюжины более расторопных и умных людей! Где твое благоразумие, где здравый смысл? Очевидно, я просил слишком о многом! Ты — мясник и дурак, и твое безрассудство осложняет до бесконечности стоящие передо мной задачи. Я принужден устранять последствия твоей жестокости! Я, неуклонно проводивший политику милосердия в отношении наших сограждан с того самого момента, как перешел Рубикон! И как прикажешь теперь назвать эту резню? Неужели Цезарь не может надеяться, что его заместитель станет вести себя как цивилизованный, образованный человек! Как ты думаешь, что скажет Катон, когда услышит об этой бойне? Или Цицерон? Ты — злой дух, который задушил мое милосердие, и я не поблагодарю тебя за это!

Начальник конницы поднял руки, сдаваясь:

— Ладно, ладно! Я совершил ошибку! Прости, прости!

— Раскаяние запоздало, Антоний. Было по меньшей мере полсотни способов справиться с беспорядками, ограничившись одной-двумя жертвами. Почему ты не вооружил десятый легион щитами и палками, как сделал Гай Марий, когда урезонивал значительно бóльшую орду Сатурнина? Тебе не пришло в голову, что, приказав десятому убивать, ты переложил на них часть своей вины? Как я объясню такое солдатам, не говоря уже о гражданском населении? — В ледяных глазах плескалось отвращение. — Я никогда тебе этого не забуду и никогда тебя не прощу. Более того, твой проступок явственно говорит мне, что тебе нравится власть и ты используешь ее так, что это становится опасно не только для государства, но и для меня.

— Я разжалован? — спросил Антоний, приподнимаясь с кресла. — Ты закончил?

— Нет, ты не разжалован, и я не закончил. Опусти свою задницу на место, — сказал Цезарь с гадливостью. — Куда делось серебро из казны?

— Ах, это!

— Да, это.

— Я взял его, чтобы заплатить легионам, но еще не успел отчеканить монеты, — ответил Антоний, пожимая плечами.

— Значит, оно в храме Юноны Монеты?

— Хм… нет.

— Где же оно?

— В моем доме. Я думал, так будет безопаснее.

— В твоем доме. Ты имеешь в виду дом Помпея Магна?

— Ну да.

— Почему ты решил, что можешь переехать туда?

— Мне понадобилось жилье попросторнее, а дом Магна все равно пустовал.

— Я понимаю, почему ты выбрал его. У тебя такой же вульгарный вкус, как у Магна. Но будь добр, возвратись в свой дом, Антоний. Как только я найду время, дом Магна будет выставлен на аукцион вместе с остальным его имуществом, а также имуществом тех, кто не получит прощения после кампании в провинции Африка. Вся выручка от продаж пойдет государству. Ни моим родичам, ни подставным лицам на эти торги лучше не соваться. У меня на службе я не потерплю Хрисогонов. Уничтожу на месте, без суда и без Цицерона. Даже и не пытайся украсть что-то у Рима. А серебро верни в казну. Теперь можешь идти.

Он выждал, когда Антоний дойдет до двери, и заговорил опять:

— Кстати, сколько мы должны легионам?

Антоний растерялся:

— Не знаю, Цезарь.

— Не знаешь, а серебро взял. Причем все серебро. Послушай, начальник конницы, я очень советую тебе убедить армейских счетоводов прислать свои книги ко мне в Рим. Тебе ведь было велено доставить солдат в Италию, поместить в лагерь и аккуратно им платить. Им вообще хоть что-нибудь заплатили?

— Я не знаю, — повторил Антоний и в мгновение ока исчез.

— Почему ты сразу не погнал его с должности, Гай? — спросил дядя Антония, заглянувший к Цезарю отобедать.

— Я очень хотел. Но, Луций, это не так просто.

Во взгляде Луция беспокойство уступило место грусти.

— Объясни.

— Прежде всего, ошибся я сам, оказав Антонию доверие. Но выпустить его из-под контроля сейчас было бы еще большей ошибкой, — сказал Цезарь, сосредоточенно жуя стебель сельдерея. — Подумай, Луций. Почти год Антоний управлял всей Италией и был единственным командиром находящихся в ней легионов. С ними он проводил бóльшую часть своего времени, особенно с марта. Я был далеко, а он внимательно следил, чтобы ни один мой человек не подобрался к войскам. Есть свидетельства, что солдатам вообще не платили, так что к настоящему времени мы задолжали им года за два. Антоний сделал вид, что ничего не знает, но восемнадцать тысяч талантов серебра взял из казны и унес в дом Магна. Якобы для последующей чеканки монет в храме Юноны Монеты. Но в храме этого серебра до сих пор нет.

— У меня сердце заходится, Гай. Продолжай.

— У нас под рукой нет счетов, но я неплохо считаю в уме. Пятнадцать легионов умножаем на пять тысяч солдат, берем по тысяче на человека в год — это будет около семидесяти пяти миллионов сестерциев, или три тысячи талантов серебра. Прибавим еще, скажем, триста талантов на нестроевых, удвоим эту цифру и получим наш долг за два года. Шесть тысяч шестьсот талантов серебра. А Антоний взял восемнадцать тысяч.

— Он жил на широкую ногу, — вздохнув, сказал Луций. — Я знаю, что он не платит аренду за резиденции Помпея. Но ужасные доспехи, которые он носит, стоят целое состояние. Плюс доспехи германцев. Плюс вино, женщины, антураж. Мой племянник, я думаю, погряз в долгах и, как только услышал, что ты в Италии, залез в казну.

— Он должен был залезть в нее еще год назад.

— Ты думаешь, он обрабатывает легионы, не платя им и виня в этом тебя? — спросил Луций.

— Несомненно. Если бы он был столь же дисциплинирован, как Децим Брут, или столь же амбициозен, как Гай Кассий, мы оказались бы в полном дерьме. У нашего Антония великие идеи, но нет метода.

— Он интриган, но планировать наперед не умеет.

— Вот именно.

Толстый кусок белого козьего сыра выглядел аппетитно. Цезарь насадил его на другой стебель сельдерея.

— Когда ты намерен начать кампанию, Гай?

— Я узнаю это у моих легионов, — ответил Цезарь.

Вдруг по его лицу пробежала судорога. Он положил сыр и схватился за грудь.

— Гай! С тобой все в порядке?

«Как сказать ему, самому преданному из друзей, что болит вовсе не тело? Только не мои легионы! О Юпитер Всеблагой Всесильный, только не мои легионы! Два года назад мне и в голову бы ничего подобного не пришло. Но мне преподал урок мой девятый. И теперь я не доверяю никому, даже десятому. Цезарь не доверяет теперь никому, даже десятому».

— Просто спазм в желудке, Луций.

— Тогда, если можешь, объясни.

— Остаток этого года я буду маневрировать. Сначала Рим, потом легионы. Я отчеканю шесть тысяч талантов, чтобы им заплатить, но платить сейчас не буду. Я хочу знать, что говорил им Антоний, а этого я не узнаю, пока они сами не скажут. Поехав в Капую, я мог бы все пресечь уже завтра. Но это было бы преждевременным: нарыв должен созреть. И лучший способ добиться этого — держаться от легионов подальше.

Цезарь взял стебель сельдерея и снова принялся за еду.

— Антоний заплыл очень далеко, под ним большая глубина. И взгляд его устремлен на прыгающий в волнах кусок пробки, сулящий спасение. Он не вполне представляет, в какой форме придет к нему это спасение, но он плывет, прилагая все силы. Может быть, он надеется, что я умру. С человеком ведь всякое случается. Или уеду в провинцию Африка со всем войском, вновь оставив его пастись на привольных лугах. Он — человек Фортуны, он хватается за любой шанс, но сам подстилку себе не готовит. Перед тем как ударить, я хочу, чтобы он заплыл еще дальше, и мне надо в точности знать, что он делал и что говорил моим людям. Необходимость вернуть серебро будет теперь его тяготить, заставляя еще больше напрягаться, чтобы доплыть до куска пробки. Но там буду ждать я. Честно говоря, Луций, я надеюсь, что он продержится на плаву еще месяца три. Мне нужно поставить на ноги Рим, а уж потом я примусь за него и за легионы.

— Но, Гай, он ведет себя как изменник!

Цезарь подался вперед, похлопал Луция по руке:

— Не волнуйся, в нашей семье никого не будут судить за измену. Я не стану его вытаскивать, но головы не лишу. — Он хихикнул. — Вернее, обеих голов. В конце концов, бóльшую часть времени за него думает член.

2

Когда обезображенный болезнью, растерявший всю свою знаменитую красоту Сулла вернулся с Востока во второй раз, он был назначен диктатором Рима. (Он сам это организовал, только предпочитал об этом молчать.)

Несколько рыночных интервалов он, казалось, ничего не предпринимал. Но от некоторых внимательных глаз не укрылось, что по городу расхаживает сердитый маленький старичок, закутанный в плащ. Его видели и у Квиринальских ворот, и у Капенских, и у цирка Фламиния, и у Земляного вала. Это был Сулла, который бродил по узким переулкам и широким улицам, чтобы понять, в чем нуждается Рим, разоренный двадцатью годами внешних и внутренних войн.

Теперь диктатором Рима был Цезарь. Более молодой и все еще статный, он тоже ходил по городу, по узким переулкам и широким улицам, от Квиринальских ворот до Капенских, от цирка Фламиния до Земляного вала. Чтобы понять, в чем нуждается Рим, разоренный пятьюдесятью пятью годами внешних и внутренних войн.

Оба диктатора в детстве и юности жили в худших районах города, видели бедность, преступления, пороки, грубую несправедливость и (что не вполне в характере римлян) жизнерадостное принятие своей судьбы. Но в отличие от Суллы, однажды отринувшего все и вся, чтобы целиком предаться своим страстям, Цезарь знал, что никогда не оставит работы. Работа была нужна ему, чтобы жить. Ибо свою жизненную энергию он черпал в безостановочном напряжении интеллекта. Плотские же удовольствия не влекли его столь сильно, как Суллу.

Анонимность ему тоже не требовалась. Цезарь всюду ходил не таясь. С удовольствием останавливался и выслушивал каждого — от старух, которые ведали общественными уборными, до членов многочисленного клана Декумиев, снимавшего денежки с лавок, ларьков и лотков. Он разговаривал с греками-вольноотпущенниками, с матерями, таскающими повсюду детей, с евреями, с римскими гражданами четвертого и пятого классов, с неимущими, с педагогами, кондитерами, пекарями, мясниками, аптекарями, астрологами, с домовладельцами и простыми жильцами. А также с изготовителями восковых масок-портретов, скульпторами, художниками, врачами, ремесленниками, среди которых были и женщины, что не считалось в Риме чем-то из ряда вон выходящим. Простым римлянкам не возбранялось лепить горшки, плотничать, врачевать и заниматься любым другим посильным трудом. Работать или торговать было заказано только женщинам высшего класса.

Цезарь тоже был домовладельцем — владел инсулой Аврелии. Теперь ею управлял старший сын Бургунда, Гай Юлий Арверн. Наполовину германец, наполовину галльский арверн (свободнорожденный), он получил замечательное образование под патронажем матери Цезаря, которая знала математику и бухгалтерское дело даже лучше, чем Красс или Брут. Поэтому Цезарь долго беседовал и с Арверном.

Эта беседа удовлетворила его. Как удивительно, подумал он. Бургунд и Кардикса, в прошлом раб и рабыня абсолютно дикарских кровей, родили семерых сыновей, стопроцентных римлян! Те, конечно, имели дополнительную поддержку от хозяев, которые дали им вольную, а после зачислили в сельские трибы, чтобы их голоса засчитывались на выборах, дали им воспитание и образование, привили желание занять достойное положение. Но и без этого они стали бы римлянами. Римлянами до мозга костей!

И если это сработало, то почему бы не попробовать обратный вариант: взять неимущих римлян, слишком бедных, чтобы принадлежать к одному из пяти классов, посадить их на корабли, отвезти и поселить в иноземных местах? Доставить Рим в провинции, заменить греческий язык латынью, сделав ее lingua mundi. Гай Марий пробовал претворить нечто подобное в жизнь, но эти попытки противоречили mos maiorum, рушили римскую исключительность. Правда, это было шестьдесят лет назад, а теперь все изменилось. Мозг Мария впоследствии пострадал, и он сошел с ума. Но ум Цезаря с годами становился только острее, и к тому же он был диктатором. Не осталось никого, кто мог перечить ему, особенно теперь, когда boni больше не являлись политической силой.

Первое и самое важное, что надо сделать, — уладить вопрос с долгами. А уже потом посетить старых друзей — собрать сенат. Через четыре дня после приезда в Рим Цезарь созвал трибутные комиции, где могли присутствовать и патриции, и плебеи. Колодец комиций, ярусами спускавшийся к Нижнему форуму, сейчас был снесен. Там по велению Цезаря строилось новое здание для заседаний сената. Поэтому собрание проходило в храме Кастора и Поллукса.

Обычный голос Цезаря был низким, но речи он произносил на высоких тонах, и голос его легко доходил до всех собравшихся. Луций Цезарь, стоявший с Ватией Исаврийским, Лепидом, Гирцием, Филиппом, Луцием Пизоном, Ватинием, Фуфием Каленом, Поллионом и остальными сторонниками Цезаря в передних рядах, в который раз поразился способности своего кузена овладевать вниманием аудитории. Он всегда умел управляться с массами. Годы на это умение не влияли. Автократия идет ему, думал Луций. Он сознает свою власть, но не упивается ею, не увлекается, не пытается проверять, как далеко можно зайти.

Тоном, не допускающим возражений, Цезарь объявил, что никакого всеобщего списания долгов не будет.

— Как может Цезарь списать долги? — спросил он, простирая к согражданам руки. — Во мне вы видите самого большого должника в Риме! Да, я занял у казны огромную сумму! И ее надо вернуть! Вернуть с надбавкой, которая мной установлена по всем займам. Десять простых процентов от суммы — вот максимальный рост, который могут требовать с должника кредиторы. И тут я не потерплю никаких уловок! Теперь подумайте! Если я не верну деньги, которые занял, чем мы тогда будем оплачивать дешевое зерно? Где тогда достать денег на ремонт Форума? На финансирование римских легионов? На строительство дорог, мостов, акведуков? На содержание государственных рабов? На возведение зернохранилищ? На проведение игр? На строительство нового водохранилища у Эсквилина?

Толпа внимательно слушала, без разочарования и без гнева, какие могли бы ее охватить, начни он речь по-другому.

— Спишите долги — и Цезарю не надо будет возвращать Риму ни одного сестерция! Он сможет сесть, расслабиться и облегченно вздохнуть. И ему не придется ронять слезы при мысли о пустой казне. Он ничего не должен Риму, его долг списан вместе со всеми другими долгами. Скажите-ка мне, допустимо ли это? Нет, нет и нет! Об этом смешно даже думать! Цезарь — честный человек, считающий, что долги надо платить, и любой честный человек вместе с ним должен сказать «нет» всеобщему аннулированию полученных в прошлом кредитов.

«О, очень умно!» — подумал Луций, получая огромное удовольствие.

А Цезарь шел дальше. Конечно, говорил он, следует ввести определенные меры, которые облегчат решение проблемы. И они будут введены обязательно. Он понимает, какие трудные сейчас времена. Римским домовладельцам снизят годовую ренту на две тысячи сестерциев, италийским домовладельцам — на шестьсот. Потом он объявит о других мерах, но может заверить, что погашение самых больших долгов будет проведено на условиях, выгодных как для должников, так и для кредиторов. Однако пока надо потерпеть, потому что новые правила должны быть справедливыми и объективными, а на выработку таких правил потребуется время.

Затем он объявил о новой фискальной политике, которая, опять же, не будет проводиться прямо с завтрашнего утра. Почему? Потому что следует провернуть уйму бумажной работы! А суть новой политики заключается в том, что государство будет занимать деньги у частных лиц, у фирм, у городов и районов Италии, да, собственно, и всей Римской империи. Цари-клиенты тоже не откажутся стать кредиторами Рима под десять простых процентов. Государство, говорил Цезарь, уже не может жить на налоги, которые оно сейчас собирает с перевозки товаров через границу, с хозяев, освободивших рабов, с провинций, с военных трофеев. Но у нас нет подоходного налога, нет подушного налога, нет налога на собственность и на частные банки, так откуда взять деньги? Ответ Цезаря прост: государство будет их занимать. Занимать, а не множить налоги. Таким образом, даже бедняки смогут стать кредиторами Рима! Что послужит залогом? Да тот же Рим! Величайшее государство на свете, которому банкротство не грозит ни сейчас, ни в грядущем!

Однако, предупредил он, для мужчин, имеющих страсть к дорогим украшениям, и томных дам, разъезжающих в паланкинах, отделанных тирским пурпуром и океанским жемчугом, скоро наступят черные дни. Еще один налог все-таки будет введен! Без солидного взноса в казну больше никаких экстравагантно-пышных банкетов, никакого пурпура и драгоценного лазерпиция, чтобы избавиться от последствий обжорства!

В заключение он сказал, что в глаза ему бросилось огромное количество собственности, принадлежащей лицам, высланным из Рима и лишенным гражданства за преступления против государства. Эта собственность будет выставлена на аукцион, а выручка пойдет в казну, которая уже пополнилась благодаря пяти тысячам талантов золота, подаренным египетской царицей Клеопатрой, и двум тысячам талантов золота от киммерийского царя Асандра.

— Никаких проскрипций не будет! — крикнул он. — Никто не извлечет пользы из бед тех несчастных, что аннулировали свое право называться римскими гражданами! Я не стану освобождать рабов за донос! Я даже не стану давать за это награду! Я уже знаю все, что должен знать. Всадники-предприниматели — вот источник благополучия Рима, и именно их я призываю оказать стране помощь для скорейшего исцеления нанесенных ей ужасных ран. — Он вскинул вверх руки. — Да здравствует сенат и народ Рима! Да здравствует Рим!

Великолепная речь. Простая, понятная, без риторических ухищрений. И это сработало. Тысячи римлян ушли с чувством, что Рим теперь под надежной защитой того, кто искренне хочет ему помочь, не проливая еще большей крови. В конце концов, Цезаря не было в Риме, когда на Форуме случилась резня. Если бы он был здесь, ничего не произошло бы. Ибо в речи его, помимо всего прочего, прозвучало и извинение за эту бойню. Все причастные к ней будут наказаны — так он сказал.

— Он скользкий как угорь, — скаля зубы, сказал Гай Кассий своей теще.

— Дорогой мой Кассий, у него больше ума в безымянном пальце, чем в головах всей знати Рима, — ответила Сервилия. — Ты весьма упрочишь свое положение, даже если вынесешь из общения с ним только это. Сколько у тебя наличных?

Он удивился вопросу.

— Около двухсот талантов.

— Ты брал что-нибудь из приданого Тертуллы?

— Нет, конечно! Ее деньги — это ее деньги, — возмущенно ответил он.

— Многим мужьям это соображение не мешает.

— Мне мешает!

— Хорошо. Я подскажу ей, как их реализовать.

— Что ты задумала, Сервилия?

— Ты, конечно, уже догадался. Часть лучшей в государстве недвижимости скоро пойдет с молотка. Особняки в Риме, в сельской местности, виллы на побережье, латифундии, может быть, пара рыбоводческих предприятий. Я хочу купить кое-что и тебе советую сделать то же самое, — ласково сказала она. — Хотя я и верю, что ни сам Цезарь, ни его приближенные не извлекут из этого пользы, тем не менее аукционы пройдут по схеме Суллы. Нужны только деньги. Сначала продадут куски пожирней примерно за столько, сколько они стоят. После продажи полудюжины таких «кусков» цены станут падать, да так, что заурядные лоты пойдут почти даром. И тогда я начну их скупать.

Кассий вскочил, его лицо пошло пятнами.

— Сервилия, как ты можешь? Ты думаешь, что я способен нажиться на несчастье людей, с которыми я общался, сражался бок о бок, в чьи идеалы верил? О боги! Да я скорее умру!

— Ерунда! — спокойно возразила она. — Сядь! Этика, без сомнения, великолепная вещь, но абстрактная, а нам надо опираться на факты. Кто-то обязательно наживется. Так почему же не мы? Если тебя что-то царапает, купи землю Катона и скажи себе, что ты будешь лучше заботиться о ней, чем пиявки Цезаря или Антония. Разве лучше, если какой-нибудь Котила, или Фонтей, или Попликола захватит в Лукании его замечательные поместья?

— Это софистика, — пробормотал он, успокаиваясь.

— Это лишь здравый смысл.

Вошел ее управляющий, поклонился:

— Domina, пришел Цезарь, диктатор, он хочет видеть тебя.

— Введи его, Эпафродит.

Кассий снова поднялся:

— Ну, тогда я ухожу.

Не успела она и слова сказать, как он выскользнул в боковую дверь, ведущую к кухне.

— Мой дорогой Цезарь! — воскликнула Сервилия, подставляя губы для поцелуя.

Он ограничился целомудренным прикосновением и сел напротив, с грустью оглядывая ее.

Будучи старше его, она уже приближалась к шестидесяти, и годы стали сказываться, впрочем мало что меняя в ее красоте, ночной, темной, подобно ее сердцу. Правда, теперь две широкие полосы чисто-белого цвета рассекали массу черных как сажа волос, придавая ей зловещий вид, что как нельзя лучше отвечало ее сути. Ни дать ни взять колдунья-отравительница, впрочем весьма привлекательная. Конечно, талия несколько оплыла, но красивые некогда груди были умело приподняты тугой бинтовкой. Ей бы еще чуть пополнеть, чтобы не так заметна была некоторая дряблость щек, а в остальном все в порядке. Острый подбородок, маленький, полный, загадочный рот. Тот же нос — слишком короткий по римским канонам и на конце закругленный. Недостаток, который прощался ей за рот и глаза, огромные даже под тяжелыми веками, черные, как безлунная ночь, суровые и очень проницательные. Кожа белая, руки тонкие, изящные, с длинными пальцами и ухоженными ногтями.

— Как ты? — спросил он.

— Буду счастливее, когда Брут вернется домой.

— Зная Брута, я думаю, он хорошо проводит время на Самосе с Сервием Сульпицием. Я, видишь ли, обещал ему жреческий сан, так что сейчас он учится у признанного авторитета.

— Какой же он дурак! — проворчала она. — Это ты признанный авторитет, Цезарь. Но конечно, у тебя он учиться не хочет.

— А с чего бы ему хотеть этого? Отняв Юлию, я разбил ему сердце.

— Мой сын, — убежденно проговорила Сервилия, — малодушный трус. Даже если привязать к его спине палку от метлы, он не выпрямится. — Она закусила нижнюю губу мелкими белыми зубами и искоса посмотрела на Цезаря. — Думаю, его кожа не стала лучше?

— Нет.

— Как и он сам, судя по твоему тону.

— Ты недооцениваешь его, дорогая. В Бруте таятся и кот, и хорек… и даже лиса.

Она раздраженно замахала руками:

— О, давай не будем о нем! — И очень ласково поинтересовалась: — Так каков же Египет?

— Весьма впечатляет.

— А его царица?

— Внешне она уступает тебе, Сервилия. Худая, маленькая, некрасивая. — Его лицо осветила улыбка, он прикрыл глаза. — Но… ее голос — чистая музыка, глаза как у львицы, она потрясающе образованна и очень умна. Говорит на восьми языках. Теперь на девяти — я обучил ее латыни. Amo, amas, amat.

— Просто образец совершенства!

— Скоро ты в этом убедишься. Она будет в Риме, когда я покончу с провинцией Африка. У нас с ней есть сын.

— Да, я слышала. Твой наследник?

— Не говори ерунды, Сервилия. Его зовут Птолемей Цезарь, и он будет фараоном Египта. Неплохая судьба для неримлянина.

— Действительно. Так кто же будет твоим наследником? Ты надеешься на Кальпурнию?

— Нет.

— Ее отец, кстати, совсем недавно снова женился.

— Да? Я еще не успел повидаться с Пизоном.

— Твой наследник — Марк Антоний? — продолжала допытываться она.

— На данный момент никакого наследника у меня нет. Но… надо подумать о завещании. — В глазах его что-то блеснуло. — Как поживает Понтий Аквила?

— Все еще мой любовник.

— Как мило. — Он поднялся, поцеловал ей руку. — Не печалься о своем сыне. Он еще может тебя удивить.

«Итак, возобновилось еще одно из старых знакомств. Значит, Пизон снова женился? Интересно. Кальпурния мне ничего не сказала. Такая же тихая, мирная. Мне нравится спать с ней, но детей у нас не будет. Сколько мне отпущено? Сколько бы ни было, ребенка мне уже не вырастить, если Катбад прав».

Все дни были заполнены разговорами с плутократами, банкирами, с казначеем Марком Куспием, со счетоводами легионов, с крупными домовладельцами и т. д. и т. п. А по ночам — бумаги, мерное щелканье счетов из слоновой кости. Где взять время на дружеские визиты? Теперь, когда Марк Антоний вернул серебро, казна значительно пополнилась, даже с учетом двух лет войны. Но Цезарь знал, что сделать надо еще очень многое и что одна из проблем будет стоить огромных денег. Их надо уплатить за тысячи и тысячи югеров хорошей земли, чтобы раздать ее отслужившим свое ветеранам тридцати легионов. Это ой как немало, а дни, когда такие участки отбирались у мятежных италийских городов и городишек, канули в прошлое. Дело еще осложнялось тем, что все ветераны были родом из Италии или Италийской Галлии и каждому полагался надел в десять югеров в тех местах, где они родились.

Гай Марий, который первым стал набирать в легионы неимущих, мечтал после службы селить их в провинциях, тем самым распространяя повсюду римские обычаи и латинский язык. Он даже начал осуществлять эту мечту — на острове Церцина, соседствовавшем с провинцией Африка. Отец Цезаря, главный агент в этом деле, постоянно там пропадал. Но все кончилось ничем. После сумасшествия Мария весь сенат воспротивился его программе. Так что, если ничего не изменится, земля будет куплена в Италии и Италийской Галлии — самая дорогая в мире земля.

В конце октября он все же выкроил вечер на званый обед в триклинии Государственного дома, свободно вмещавшем девять просторных лож и выходившем с одной стороны на широкую колоннаду вокруг сада перистиля. Поскольку день был солнечным, теплым, Цезарь велел открыть двери. Здесь, в этой трапезной, на фоне изысканных фресок, изображавших сражение у озера Регилл, Помпей Великий впервые увидел Юлию и влюбился в нее. Как радовалась Аврелия! Какой был триумф!

Но и сегодня в триклинии собрались далеко не последние римляне. Гай Матий со своей супругой Присциллой, Луций Кальпурний Пизон со своей новой женой, тоже Рутилией, но другой. Публий Ватиний также счел возможным прийти со своей обожаемой половиной Помпеей Суллой, хотя та некогда была замужем за хозяином дома. Луций Цезарь, как вдовец, был один. Его сын находился в провинции Африка под началом у Метелла Сципиона. Цезарь — республиканец, единственный из этого рода. Ватия Исаврийский пришел с женой, старшей дочкой Сервилии Юнией. Луций Марций Филипп прибыл с небольшой армией, которую составляли его вторая жена Атия (племянница Цезаря), ее дочь от Гая Октавия, Октавия-младшая, и ее сын Гай Октавий-младший. А еще собственная дочь Филиппа, Марция (жена Катона, но близкая подруга Кальпурнии), и его старший сын, домосед Луций. Отсутствовали (хотя были приглашены) Марк Антоний и Марк Эмилий Лепид.

Меню было тщательно продумано, ибо Филипп слыл известным эпикурейцем, а Гай Матий, наоборот, любил простую еду. На первое подали креветок, устриц и крабов с рыбоводческих ферм Байи в изысканных соусах, а также в сыром и в слегка поджаренном виде. Гарниром к ним служили салат-латук, огурцы и сельдерей. Все щедро сдобрено маслом и полито уксусом. Копченый пресноводный угорь соседствовал с окунем, приправленным гарумом, и фаршированными яйцами. Тут же лежал свежий хлеб с хрустящей корочкой, к нему было подано прекрасное оливковое масло, в которое все желающие окунали ломти. Второй переменой служило разнообразное мясо — от хрустящей, аппетитно потрескавшейся свиной ноги до всех разновидностей домашней птицы и поросят, запеченных в овечьем молоке, где их томили часами. Были тут и нежные свиные сосиски, слегка обжаренные и покрытые разбавленным тимьяновым медом, и тушеная баранина с душицей и луком, и ягненок, запеченный в глине. Десерт составляли медовые пряники, сладкие пирожки с измельченным изюмом, выдержанным в приправленном специями крепленом вине. Плюс сладкие омлеты, свежие фрукты, клубника, привезенная из Альбы Фуценции, и персики из Кампании, где у Цезаря был свой сад. Твердый и мягкий сыры, компот из слив и орехи. Вина из лучшего фалернского винограда, красного и белого, а также вода из родника богини Ютурны.

Цезарю все это было не нужно. Он с удовольствием поел хлеба с маслом, немного сельдерея и густой гороховой каши, сваренной с куском бекона.

— Я не могу по-другому. Я солдат, — засмеялся он, вдруг помолодев и расслабившись.

— Ты все еще пьешь уксус с горячей водой по утрам? — спросил Пизон.

— Пью, если нет лимонов.

— А что ты сейчас пьешь? — опять спросил Пизон.

— Фруктовый сок. В качестве нового целебного средства. Со мной из Египта приехал жрец-врач. Это его идея, и она мне понравилась.

— Тебе больше понравилось бы это фалернское, — сказал Филипп, смакуя вино.

— Нет, я по-прежнему ничего в нем не понимаю.

Ложа мужчин образовывали букву «U», низкие столики вокруг позволяли гостям легко дотянуться до желаемой снеди. При чашах с жидкими или липкими яствами имелись ложки, а более твердые деликатесы были разделены на порции, легко помещавшиеся во рту. Желавший сполоснуть руки просто оборачивался, и внимательный слуга тут же подавал ему полотенце и миску с водой. Тоги сняли: в них есть неудобно. Обувь сброшена, ноги омыты — ничто не мешает облокотиться на валик.

К противоположной стороне столиков были приставлены стулья. В последнее время считалось особенным шиком позволять и женщинам возлежать на приемах, но в Государственном доме царили традиции, так что все дамы по старинке сидели. Если и было введено что-то новое, то оно заключалось в произвольном выборе мест на пиру. Гостям предоставили право рассаживаться как угодно, но с двумя исключениями. Своего кузена Луция Цезарь посадил на locus consularis — по правую руку от себя, а между ним и собой поместил своего внучатого племянника Гая Октавия. Его благосклонность к мальчику была замечена всеми, некоторые удивленно подняли брови, но…

Желание выделить молодого Гая Октавия появилось спонтанно, когда Цезарь с удивлением увидел среди гостей юношу, очень корректно и ненавязчиво державшегося в тени, в отличие от своего отчима. Тот, откровенно радуясь, что его пригласили, шумно приветствовал всех. А, вот и еще один не похожий на других! Конечно, Цезарь хорошо помнил Октавия. Два с половиной года назад он разговаривал с ним, когда останавливался на вилле Филиппа в Мизенах.

Сколько же ему теперь лет? Шестнадцать, наверное, хотя на нем все еще детская тога с пурпурной каймой и детский медальон-булла на обруче вокруг шеи. Да, ему определенно шестнадцать, потому что наследник Октавия-старшего появился на свет в год консульства Цицерона. Октавий весьма шумно отмечал это радостное событие в самый разгар смуты, замысленной Катилиной, в конце сентября, когда сенат ждал новостей из мятежной Этрурии, а непокорный Катилина продолжал отрицать свою вину. Хорошо! Видимо, мать и отчим молодого Октавия решили отметить его совершеннолетие в декабре, в праздник Ювенты, богини юности, когда многие римские юноши получают toga virilis, простую белую тогу римского гражданина. Некоторые богатые и влиятельные родители, впрочем, разрешают своим сыновьям приурочивать этот обряд ко дню их рождения, но молодому Гаю Октавию не разрешили. Его не балуют. Хорошо!

Он поразительно красив, так и тянет назвать его гермафродитом. Густые, слегка вьющиеся, блестящие золотистые волосы, скрывающие уши — единственный его изъян. Они не очень большие, но оттопыриваются, как ручки кувшина. Умна та мать, что не развивает тщеславия в сыне. Мальчик не держится как красавчик. Чистая смуглая кожа, хороший рот, твердый подбородок, в меру длинный нос, плавно приподнятый на конце, высокие скулы, овальное лицо, темные брови, ресницы и замечательные глаза, широко расставленные, очень большие и светло-серые, без зеленоватого оттенка. Загадочные, но не такие, как у Суллы или Цезаря. Не холодные, не пугающие. Их взгляд скорее теплый. «И при этом, — думал Цезарь, — они ничего не выдают. Осторожные глаза. Кто сказал мне это в Мизенах? Или я сам так решил?»

Было видно, что высоким Октавий не станет, но и низкорослым его никто не сочтет. Худощав, но икры сильные. Хорошо! Значит, родители не дают ему засиживаться. Но грудная клетка невелика, что делает его узкоплечим. Кожа под поразительными глазами голубая от утомления.

«Где я видел этот взгляд раньше? Я помню, что видел, но это было давно. Хапд-эфане. Я должен спросить у Хапд-эфане. О, эти волосы! Просто копна. Лысина не красит человека с когноменом „Цезарь“, что значит „кудрявый“. Но с такой шевелюрой облысение Октавию не грозит, в этом отношении он пошел в отца. Мы с ним дружили. Встретились при осаде Митилен, позже объединились с Филиппом против мелкой блохи, какой тогда был Бибул. Мне пришлось по душе, когда Октавий женился на моей племяннице. Старинный латинский род, очень, кстати, богатый. Но Октавий рано умер, и Филипп занял в жизни Атии его место. Интересно, что теперь сталось с младшими военными трибунами, служившими под началом Лукулла? Взять хоть Филиппа. Кто бы мог подумать, что он сделается таким?»

— Что ты задумал, Гай? — прошептал Луций, когда Цезарь усаживал юношу.

Ему не ответили. Цезарь был слишком занят: он следил, чтобы Атия, устраивавшаяся напротив, уселась удобнее, потом переключил внимание на Кальпурнию. Как бы та не ошиблась и не усадила Марцию слишком близко к Пизону! Тот уже хмурил густые черные брови. Неужели это застолье будет испорчено? Соседство с женой Катона не очень приятный нюанс! Пара манипуляций со стульями — и Марция сидит рядом с Атией, Кальпурния тоже. А Пизон уже хмурит брови на Присциллу, супругу Матия, красивую глупышку Помпею Суллу и свою Рутилию. У этой восемнадцатилетней Рутилии, заметил Цезарь, довольно кислый вид. Вся их семья такова. Рыжеватые волосы, веснушчатая кожа, зубы выдаются вперед. Живот округлился. В конце концов, должен же Пизон получить сына!

— Когда ты думаешь ехать в Африку? — спросил Ватиний.

— Как только соберу достаточно кораблей.

— Я буду легатом в этой кампании?

— Нет, Ватиний, — ответил Цезарь, поморщившись при виде рыбы и протягивая руку за хлебом. — Ты останешься консулом в Риме.

Разговоры стихли. Глаза всех присутствующих устремились к Цезарю, потом к Публию Ватинию, который сидел, словно аршин проглотив и потеряв дар речи.

Он был клиентом Цезаря, этот тщедушный человек с больными ногами и большой шишкой на лбу, которая помешала ему когда-то стать авгуром. Его остроумие, веселый нрав и ум привлекали к нему всех, кто общался с ним на Форуме, в сенате, в судах. К тому же, несмотря на физические недостатки, Ватиний доказал, что он не только способный политик, но и отважный солдат. Посланный, чтобы помочь Габинию при осаде Салоны в Иллирии, он со своим легатом Квинтом Корнифицием не только взял город, но пошел дальше и сокрушил все иллирийские племена, не дав им соединиться с Буребистой и племенами бассейна Данубия, что явилось бы для Рима и Цезаря куда большей неприятностью, чем Фарнак.

— Консульство непродолжительное, Ватиний, — продолжал Цезарь. — Только двухмесячное, до конца года. При других обстоятельствах я бы на это не пошел, но есть причины, почему мне нужны два действующих консула уже в этом году.

— Цезарь, я был бы счастлив стать консулом и на два рыночных интервала, — наконец проговорил Ватиний. — Будут выборы? Или ты сам назначишь меня? С кем еще, кстати?

— С Квинтом Фуфием Каленом, — сказал Цезарь. — О да, выборы будут. Вовсе не желая огорчить некоторых сенаторов, я все же надеюсь одержать верх.

— Эти выборы пройдут в стиле Суллы или ты разрешишь баллотироваться и другим? — спросил Пизон, мрачнея.

— Да пусть хоть пол-Рима баллотируется, Пизон. Я… э-э-э… назову, кого я хочу, а решать будут центурии.

Никто не прокомментировал этого заявления. При нынешней ситуации и после недавней замечательной речи всадники восемнадцати старших центурий будут счастливы выбрать даже тингитанскую обезьяну, если Цезарь ее назовет.

— Почему тебе так необходимо иметь действующих консулов в конце года, когда ты сам здесь присутствуешь, Цезарь? — спросил Ватия Исаврийский.

Цезарь предпочел сменить тему.

— Гай Матий, можно тебя попросить кое о чем? — спросил он.

— О чем угодно, Гай, ты же знаешь, — ответил Матий, человек спокойный и неамбициозный.

Благодаря старой дружбе с Цезарем дела его процветали. Чего же еще можно было желать?

— Я знаю, что агент царицы Клеопатры Аммоний приходил к тебе и получил землю у Яникула для возведения там дворца рядом с моим садом. Не можешь ли ты заняться устройством и ее сада? Я уверен, что потом царица подарит свой дворец Риму.

Матий очень хорошо понимал, что она так и поступит. Недвижимость была записана на имя Цезаря, как он приказал.

— Я рад буду помочь, Цезарь.

— Царица так же красива, как Фульвия? — спросила Помпея Сулла, твердо знавшая, что сама она краше вдовы Куриона стократ.

— Нет, — ответил Цезарь тоном, не располагающим к дальнейшим вопросам, и повернулся к Филиппу. — Твой младший сын хорошо себя проявил.

— Я рад, что он понравился тебе, Цезарь.

— Следующие год-два я намерен управлять Киликией как частью провинции Азия. Если ты не возражаешь, Филипп, я хотел бы оставить его в Тарсе. Пропретором, замещающим наместника.

— Отлично! — просиял Филипп.

Цезарь взглянул на старшего сына Филиппа, которому было уже за тридцать. Очень красивый и, по слухам, такой же одаренный, как Квинт, он никогда не покидал Рима, упуская свои возможности, хотя в отличие от отца и не был изнеженным эпикурейцем. Причина столь странного поведения открылась вдруг Цезарю и даже в какой-то мере шокировала его. Луций не отрывал от своей мачехи голодного взгляда, исполненного беззаветной любви. Но взгляд этот оставался незамеченным, ибо любовь была также и безответной. Атия сидела спокойно, время от времени улыбаясь мужу, как улыбаются женщины, когда они абсолютно довольны замужеством. Хм. Подводные течения в семье Филиппа. С Атии Цезарь перевел взгляд на Октавия-младшего, который не проронил пока что ни слова. Не из застенчивости, а просто зная свое место. Он смотрел на сводного брата с пониманием, но без сочувствия или одобрения, — ситуация явно не нравилась ему.

— Кто будет управлять провинцией Азия и Киликией? — многозначительно спросил Пизон.

Он очень хотел эту должность, и во многих отношениях он хороший человек, но…

— Ватия, ты согласен поехать? — спросил Цезарь.

Ватия Исаврийский испугался, потом обрадовался:

— Это честь для меня, Цезарь.

— Хорошо. Тогда собирайся. — Он посмотрел на обиженного Пизона. — Пизон, у меня есть работа и для тебя, но в Риме. Я все еще корплю над проектами законов, облегчающих долговое бремя, но мне не удастся закончить все до отъезда в провинцию Африка. Поскольку законотворчество — твой конек, я хотел бы привлечь тебя к этой работе, чтобы затем оставить все на тебя. — Он помолчал и очень серьезно продолжил: — Одним из самых несправедливых аспектов римской манеры правления является недооценка квалифицированного труда. Почему состояния у нас сколачиваются лишь в провинциях? Это порождает волну злоупотреблений, но я положу им конец. Почему человек не может получать жалованье наместника в Риме, если его работа столь же важна? Я поступлю так: положу тебе жалованье наместника-проконсула за то, что ты превратишь мои сформулированные вчерне предложения в законы.

Это заткнет ему рот!

— Это заткнет ему рот, — прошептал молодой Октавий.

Когда со столов все убрали, оставив только вина и кувшины с водой, женщины удалились наверх, в просторные покои Кальпурнии, чтобы всласть поболтать.

Теперь Цезарь мог сосредоточиться на самом молчаливом и самом молодом своем госте.

— Ты не передумал относительно стиля своего будущего поведения, Октавий? — спросил он.

— Ты имеешь в виду, сначала анализировать, а потом принимать решения, Цезарь?

— Да.

— Нет, я все еще думаю, что это как раз по мне.

— Я помню, ты говорил, что язык Цицерона тащит его за собой. Ты прав. Я вспомнил твои слова, когда встретил его на Аппиевой дороге недалеко от Тарента, возвращаясь в Италию.

Октавий замолк, потом решился заговорить:

— В нашей семье рассказывают, дядя Гай, что, когда тебе было около десяти лет, ты стал вроде няньки для Гая Мария, оправлявшегося после удара. Он говорил, а ты слушал. И, слушая, понял, как вести войны.

— Да, первое верно. Однако, Октавий, я понял не все. И не знаю почему. Может быть, Марий понял, что я слишком внимательно слушаю, и что-то от меня утаил. Во всяком случае, военных качеств во мне он не обнаружил.

— Обнаружил, но он ревновал, — прямо сказал Октавий.

— Ты проницателен. Да, он ревновал. Было ясно, что его время кончилось, а мое еще не наступило. Больные старики становятся подчас вредными.

— И все же, хотя его время кончилось, он возвратился к общественной жизни. Тоже из ревности, но уже к Сулле.

— Сулла был достаточно взрослым, чтобы себя отстоять. А мои притязания Марий пресек очень ловко.

— Назначив тебя flamen Dialis и женив на маленькой дочери Цинны? Из-за пожизненной жреческой должности тебе было запрещено касаться оружия и видеть смерть.

— Это так. — Цезарь улыбнулся своему внучатому племяннику. — Но я выскользнул из этой ловушки. Оставил жречество по инициативе Суллы. Сулла не любил меня, но хотя к тому времени Мария уже не было, он продолжал его ненавидеть. Это была просто мания. Поэтому он освободил меня назло мертвецу.

— Но ты не пытался избавиться от брака. И отказался оставить Цинниллу, даже когда Сулла тебе приказал.

— Она была хорошей женой, а хорошие жены — редкость.

— Я запомню это.

— У тебя много друзей, Октавий?

— Нет. Я учусь дома, мне негде знакомиться с ними.

— А на Марсовом поле, где все твои сверстники постигают воинское ремесло?

Октавий густо покраснел, закусил губу.

— Я редко хожу на Марсово поле.

— Отчим запрещает? — спросил с удивлением Цезарь.

— Нет-нет! Он очень хорош со мной, очень добр. Я просто бываю на Марсовом поле недостаточно часто, чтобы найти там друзей.

«Еще один Брут? — испугался Цезарь. — Неужели этот очаровательный юноша уклоняется от военных занятий? Во время нашего разговора в Мизенах он сказал прямо, что воинской жилки в нем нет. Не переросло ли это самовнушение в нежелание, в трусость? Нет, он не трус и на Брута совсем не похож. Готов поклясться, что он не трус и что ему это небезразлично».

— Ты хорошо учишься? — спросил он, оставив щекотливую тему: в свое время все прояснится и так.

— Математика, история и география мне даются легко, — ответил Октавий, успокаиваясь. — А вот греческий — трудно. Нет, я читаю свободно, пишу и даже говорю, но мне не удается думать на греческом. Я сперва думаю на латинском. После перевожу, если надо.

— Н-да, — сказал озадаченно Цезарь, автоматически переключавшийся на любой язык. — Может быть, позже, когда ты поживешь с полгодика в Греции, это умение к тебе придет.

— Да, наверное, — спокойно согласился Октавий.

Цезарь передвинулся к краю ложа, видя, что Луций без тени смущения вслушивается в их разговор.

— Скажи мне, Октавий, как высоко ты хочешь подняться?

— Хочу стать консулом, избранным всеми центуриями.

— Может быть, и диктатором?

— Нет, не диктатором. Решительно нет.

Прозвучало неубедительно.

— Почему так категорически?

— С тех пор как тебя вынудили перейти Рубикон, дядя Гай, я наблюдал и анализировал. Хотя я не очень хорошо тебя знаю, но думаю, что диктаторство — это последнее, чего ты хотел.

— Любой другой пост, только не этот, — угрюмо подтвердил Цезарь. — Но лучше это, чем незаслуженное бесчестье и ссылка.

— Я регулярно буду молиться Юпитеру Всеблагому Всесильному, чтобы подобный выбор передо мной никогда не вставал.

— Но ты готов к нему?

— О да. В глубине души я ведь Цезарь.

— Гай Юлий Цезарь?

— Нет, просто Цезарь. Из рода Юлиев.

— Кто твои герои?

— Ты, — просто ответил Октавий. — Только ты.

Он встал с ложа.

— Пожалуйста, извините меня, дядя Гай и дядя Луций. Матушка взяла с меня обещание, что я пораньше отправлюсь домой.

Двое оставшихся на lectus medius смотрели, как юноша идет к выходу — мягко, как тень, не привлекая к себе внимания.

— Ну-у-у! — протянул Луций.

— Что ты думаешь о нем, Луций?

— Это тысячелетний старик.

— Плюс-минус сто лет, да? Он тебе нравится?

— Что тебе он нравится, это ясно. Но нравится ли он мне? Да… с оговорками.

— Какими?

— Он не из рода Юлиев Цезарей, как бы он этого ни хотел. Конечно, что-то в нем есть от древних патрициев, но по складу ума он очень от них отличается. Я не могу определить его линию поведения, но она у него имеется. Может быть, Рим еще не готов принять ее.

— Ты хочешь сказать, что он далеко пойдет?

Красивые темно-голубые глаза блеснули.

— Я не дурак, Гай! На твоем месте я взял бы его личным контуберналом, как только ему стукнет семнадцать.

— Я тоже подумываю об этом с тех пор, как встретил его в Мизенах несколько лет назад.

— Но я понаблюдал бы за ним.

— Зачем?

— Чтобы он не слишком увлекся задницами.

Теперь блеснули бледно-голубые глаза.

— Я тоже не дурак, Луций.

3

А под Капуей между тем зрела буря в стане легионеров. И первый гром прогремел в конце октября, как раз наутро после приема. От Марка Антония пришло письмо.

Цезарь, беда. Большая беда. Ветераны разгневаны, и я не могу усмирить их. Или, скорее, их представителей. В десятом и двенадцатом ситуация всего хуже. Ты удивлен? Я — вдвойне.

Последней каплей был мой приказ седьмому, восьмому, девятому, десятому, одиннадцатому, двенадцатому, тринадцатому и четырнадцатому сняться с лагеря и идти в Неаполь и Путеолы. Их делегаты пришли в Геркуланум (к вилле Помпея, где я живу) и заявили, что никто никуда не пойдет, пока легионерам официально не сообщат дату демобилизации, не скажут, где им выделили участки, и не выдадут премий за лишнюю кампанию. Ты только представь — «лишняя кампания»! Хотя они всего лишь выполняли свой долг. А еще они требуют, чтобы им заплатили за два года.

Также они хотят видеть тебя. Им совсем не понравилось, когда я сказал, что ты очень занят, что у тебя много дел в Риме и что ты не можешь приехать в Кампанию. Десятый и двенадцатый вышли из-под контроля, просто взбесились и принялись грабить все деревни вокруг Абеллы, где у них лагерь.

Цезарь, я больше не могу с ними справляться. И советую тебе срочно приехать. А если ты действительно не можешь приехать, пришли того, кого они знают и кому доверяют.

«Вот! Но — слишком скоро. Ох, Антоний, неужели ты никогда не научишься быть терпеливым? Будь у тебя терпение, ты многого бы достиг. Но ты опять сделал неверный ход. Выдал свою лживость. Это единственный умный поступок, который ты совершил в нужный момент. И то благодаря своему нетерпению. Нет, я не могу сейчас покинуть Рим, и ты хорошо это знаешь! Хотя не по тем причинам, о которых ты подозреваешь. Мне нельзя уезжать из Рима, пока я не проведу выборы. Вот истинная причина. Ты предвидел это? Не думаю, несмотря на твои действия. Ты чересчур предсказуем.

Цезарь, используй тактику проволочек. Отложи все расчеты до выборов, кем бы тебе ни пришлось пожертвовать».

Он послал за одним из своих самых преданных и самых компетентных в военном деле сторонников, Публием Корнелием Суллой. Племянником Суллы.

— А почему не послать Лепида? — спросил Публий Сулла.

— У него недостаточно влияния на двенадцатый и десятый, — коротко объяснил Цезарь. — Лучше послать человека, которого они знают по Фарсалу. Поезжай, Публий, и постарайся им втолковать, что я буду заниматься их землями, но сначала мне нужно провести закон о долгах.

— Ты хочешь, чтобы я взял с собой деньги, Цезарь?

— Думаю, нет. У меня есть на это причины. Нарыв назревает, бальзам вроде выплат может просто залечить его. Сделай, что можешь.

Через четыре дня Публий Сулла вернулся, весь в синяках и ссадинах — на лице, на руках.

— Они закидали меня камнями! — в ярости закричал он. — Цезарь, сотри их в порошок!

— Я хочу стереть в порошок тех, кто их обрабатывает, — мрачно откликнулся Цезарь. — Подозреваю, что парням нечем заняться и потому они постоянно пьяны. Дисциплину никто не поддерживает. Центурионы с трибунами наверняка тоже пьют. И разумеется, даже больше, чем рядовые. Это значит, что они все в долгах у владельцев таверн. Антоний торчит в Кампании месяцами, но почему-то допускает все это. Кто еще может служить примером пьянства в кредит?

Публий Сулла вдруг все понял. Он метнул в сторону Цезаря испытующий взгляд, но не сказал ни слова.

Следующим Цезарь вызвал Гая Саллюстия Криспа, блестящего оратора.

— Возьми с собой двух сенаторов, Саллюстий, и попытайся вразумить этих cunni. Как только выборы закончатся, я приеду сам. Просто продержись там какое-то время.

Центуриатное собрание наконец было созвано на Марсовом поле, чтобы избрать двоих консулов и восьмерых преторов. Никто не удивился, когда Квинт Фуфий Кален прошел в старшие консулы, а Публий Ватиний стал младшим. Все остальные протеже Цезаря были, конечно, тоже избраны.

Сделано! Теперь можно заняться и легионами, а начать с Марка Антония, например.

Через два дня, вскоре после рассвета, Марк Антоний въехал в Рим в сопровождении германских всадников. В паланкине, между двумя мулами, покачивался сильно побитый Саллюстий.

Антоний нервничал, был на грани срыва. Теперь, когда наступал решающий час, он не мог придумать, как повести разговор. Трудно ведь говорить с человеком, который надрал тебе задницу в детстве и продолжает метафорически делать это сейчас. Трудно добиться хоть какого-то перевеса.

Он решил, что лучшая защита — нападение. Оставил Попликолу с Котилой на улице — держать коня, а сам быстро вбежал в Государственный дом и сразу направился в кабинет Цезаря.

— Они идут к Риму, — сообщил он с порога.

Цезарь поставил бокал с уксусом и горячей водой.

— Кто?

— Десятый и двенадцатый.

— Не садись, Антоний. Ты на службе, а не в гостях. Встань, как положено, и докладывай своему командиру, в чем дело. Почему два старейших моих легиона идут на Рим?

Под шейным платком неожиданно защипало. Золотая цепь, скреплявшая леопардовую накидку, вдруг стала натирать. Антоний поднял руку и поправил платок, насквозь пропитанный потом.

— Они взбунтовались.

— Что случилось с Саллюстием и его сопровождающими?

— Они пытались унять их, Цезарь, но… но…

Голос стал леденящим:

— Я знал времена, Антоний, когда ты подбирал слова быстрее. Лучше тебе найти их и сейчас. Хотя бы ради себя самого. Пожалуйста, расскажи, что случилось.

Это «пожалуйста» прозвучало грознее, чем окрик. Сосредоточься, сосредоточься!

— Гай Саллюстий собрал десятый и двенадцатый легионы. Они пришли в очень плохом настроении. Он стал говорить, что всем заплатят перед отправкой в Африку, а вопрос с землей сейчас рассматривается. Но тут вмешался Гай Авиен…

— Гай Авиен? Назначенный военный трибун из Пицена? Тот Авиен?

— Да… из десятого.

— Что сказал Авиен?

— Он сказал Саллюстию, что легионам все надоело, что они не хотят больше воевать. Они хотят, чтобы их немедленно распустили и дали землю. Саллюстий кричал, что каждый, кто поднимется на борт, получит четыре тысячи дополнительно…

— Это было ошибкой, — хмуро прервал Цезарь. — Продолжай.

Чувствуя себя более уверенно, Антоний продолжил:

— Несколько горячих голов оттолкнули Авиена и метнули камни… ну… на самом деле булыжники. Потом полетел целый град. Мне удалось спасти Саллюстия, но два его спутника были убиты.

Цезарь откинулся в кресле, потрясенный:

— Два моих сенатора убиты? Их имена?

— Я не знаю, — ответил Антоний, вновь покрываясь холодным потом. Он судорожно искал какое-нибудь оправдание и наконец выпалил: — Я не посещал заседаний сената. У меня, как у твоего заместителя, была куча дел.

— Если ты спас Саллюстия, то почему он сейчас не с тобой?

— Он очень плох. Я привез его в паланкине. Ему пробили голову. Но он не парализован, и у него не удар. Армейские хирурги говорят, что он поправится.

— Антоний, почему ты допустил это? Я жду объяснений.

Рыжевато-коричневые глаза расширились.

— Я не виноват, Цезарь! Ветераны вернулись в Италию такие недовольные, что любые увещевания только подливали масла в огонь. Они смертельно оскорблены, что всю работу в Анатолии ты поручил бывшим республиканцам, и их возмущает тот факт, что при демобилизации выделят землю и им.

— А теперь скажи мне, что сделают десятый с двенадцатым, когда придут в Рим?

Антоний тут же ответил:

— Поэтому я и поспешил сюда, Цезарь! Они настроены убивать. Я думаю, ты должен уехать из города, чтобы обезопасить себя.

Изрезанное морщинами, но еще не старое лицо окаменело.

— Ты отлично знаешь, Антоний, что в такой ситуации я никуда не уеду. Это меня они хотят убить?

— Они убьют тебя, если найдут, — сказал Антоний.

— Ты в этом уверен? Ты не преувеличиваешь?

— Нет, клянусь!

Цезарь осушил бокал и поднялся.

— Ступай домой и переоденься, Антоний. Надень тогу. Я через час соберу сенат. В храме Юпитера Статора, на Велии. Будь добр, приди.

Он прошел к двери, высунул голову и позвал:

— Фаберий! — Потом взглянул на Антония. — Что ты застыл там, как кретин? Я ведь сказал, заседание через час.

«Не так уж плохо», — думал Антоний, выходя на Священную дорогу, где его ожидали друзья.

— Ну? — нетерпеливо спросил Луций Геллий Попликола.

— Он собирает сенат через час, хотя не знаю зачем.

— Как он все воспринял? — спросил Луций Варий Котила.

— Плохие новости делают его Тарпейской скалой, и я не знаю, как он их воспринял, — нетерпеливо ответил Антоний. — Идем ко мне, в мой старый дом, я должен поискать тогу. Он хочет, чтобы я тоже присутствовал.

Лица у его спутников вытянулись. Ни Попликола, ни Котила сенаторами не являлись, хотя по рождению имели на это право. Но Попликола однажды пытался убить своего отца, цензора, а Котила был сыном ссыльного. Когда Антоний возвратился в Италию, они связали все свои чаяния с его восходящей звездой, надеясь на взлет, если Цезаря вдруг не станет.

— Он уедет из Рима? — спросил Котила.

— Он? Уедет? Да никогда! Успокойся, Котила. Легионы принадлежат теперь мне, и через два дня старик будет мертв. Солдаты разорвут его на куски. В Риме наступит хаос, и я, как начальник конницы, займу диктаторский пост. — Он остановился, пораженный. — Не могу понять, почему мы не провернули все это раньше?

— Как мы могли, когда его не было? — сказал Попликола и нахмурился. — Одно меня теперь беспокоит…

— Что? — испугался Котила.

— У него больше жизней, чем у кошки.

Настроение у Антония улучшилось. Чем дольше он думал о разговоре с Цезарем, тем больше убеждался, что все сделал правильно.

— Даже кошки когда-нибудь умирают, — самодовольно заявил он. — Ему пятьдесят три. Пора, как-никак.

— Мне доставит огромное удовольствие объявить вне закона этого жирного слизняка Филиппа! — вскричал Попликола.

Антоний разыграл возмущение:

— Луций, он же твой сводный брат!

— Он вычеркнул мать из нашей жизни! За это мало и казни.

Сенаторов в храме Юпитера Статора собралось очень мало. «Вот что еще надо сделать, — подумал Цезарь. — Пополнить сенат». Двадцать четыре ликтора застыли у стен. Он поискал глазами великого говоруна Цицерона. Тщетно. Хотя тот был в Риме и его тоже оповестили о срочном собрании. Нет, как же можно войти в сенат Цезаря?! Это капитуляция. Этому не бывать.

Курульное кресло из слоновой кости, подобающее диктатору, стояло между курульными креслами консулов на временном возвышении. Поскольку народ сжег курию Гостилия, устроив Клодию погребальный костер, сенат Рима вынужден был искать пристанища то здесь, то там. А такими пристанищами для заседаний могли служить только действующие храмы, в большинстве своем довольно тесные. Но храм Юпитера Статора легко вместил около шестидесяти внесенных в списки отцов.

Марк Антоний пришел в тоге с пурпурной каймой. Худшей нельзя и представить: помятая, в пятнах. «Неужели Антоний не способен управиться даже с прислугой?» — раздраженно спрашивал себя Цезарь.

Как только он вошел, Антоний поспешил к нему:

— Где должен сидеть начальник конницы?

— Ты похож на Помпея Магна в его первое консульство, — ледяным тоном осадил его Цезарь. — Пусть кто-нибудь напишет для тебя памятку. Ты уже шесть лет сенатор.

— Да, но очень редко бываю на заседаниях. Приходил регулярно, только когда был плебейским трибуном, да и то лишь три рыночных интервала.

— Поставь свой стул в первый ряд, Антоний, чтобы я мог видеть тебя, а ты — меня.

— Зачем тебе консулы?

— Скоро узнаешь.

Молитвы прочитаны, знаки истолкованы. Цезарь выждал, когда все усядутся.

— Два дня назад вступили в должность консулы Квинт Фуфий Кален и Публий Ватиний, — начал он. — Это очень хорошо, что теперь Рим находится под опекой старших магистратов — двух консулов и восьми преторов. Суды смогут функционировать, равно как и собрания. — Тон его изменился, стал спокойнее, прозаичнее. — Я собрал вас, почтенные отцы, чтобы сообщить, что два мятежных легиона, десятый и двенадцатый, в данный момент приближаются к Риму и — по свидетельству моего заместителя — они настроены убивать.

Никто не шевельнулся, никто не промолвил ни слова, хотя от напряжения, казалось, завибрировал воздух.

— Настроены убивать. И очевидно, начнут с меня. В свете этого я хочу уменьшить мое значение в римской жизни. Если диктатора убьют его собственные солдаты, страну может захлестнуть хаос. Наш любимый Рим снова наполнят бывшие гладиаторы и другие уличные хулиганы. Деловые операции прекратятся. Общественные работы, столь нужные рабочим и подрядчикам, приостановятся, особенно те, за которые я плачу из своего кошелька. Не будет ни игр, ни празднеств. Юпитер Всеблагой Всесильный продемонстрирует свое неудовольствие, ударом молнии разрушив свой храм. А Вулкан устроит землетрясение. Юнона Спасительница изольет свой гнев на наших еще не рожденных детей. Казна в один миг опустеет. Отец Тибр выйдет из берегов и зальет нечистотами улицы Рима. Ибо убийство диктатора — это катастрофическое событие. Ка-та-стро-фи-ческое. Это надо понять.

Все сидели с открытыми ртами.

— Но, — продолжал Цезарь тихо, — убийство частного лица — это не катастрофа. Поэтому, почтенные члены старейшего и священного органа римской власти, я слагаю с себя imperium maius и оставляю диктаторский пост. У Рима теперь есть два законно избранных консула, которые принесли клятву, и ни один авгур, ни один жрец не увидел никаких дурных предзнаменований. Я с радостью передаю им бразды правления.

Он повернулся к своим ликторам, стоявшим у закрытых дверей, и поклонился.

— Фабий, Корнелий и все остальные, я благодарю вас от всего сердца за заботу о диктаторе Рима и уверяю, что, если меня когда-нибудь вновь изберут на государственный пост, я прибегну к вашим услугам.

Он прошел между стульями и передал Фабию веско позвякивающий кошель:

— Небольшая премия, Фабий. Разделите между собой, как обычно. А теперь возвращайтесь в коллегию ликторов.

Фабий кивнул с невозмутимым лицом и открыл двери. Двадцать четыре ликтора один за другим покинули храм.

Тишина стояла такая, что, когда вдруг на балке завозилась какая-то птица, все подскочили.

— По пути сюда, — сказал Цезарь, — я получил lex curiata, освобождающий меня от диктаторских полномочий.

Антоний слушал, не веря ушам, не понимая, что делает Цезарь, а главное — почему. На мгновение ему показалось, что тот просто шутит.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что оставляешь диктаторский пост? — спросил он хрипло. — Ты не можешь этого сделать, ведь два мятежных легиона идут на Рим! Ты нужен Риму!

— Нет, Марк Антоний, не нужен. У Рима есть консулы и преторы. Теперь за все отвечают они.

— Ерунда! Сейчас критическое положение!

Ни Кален, ни Ватиний не произнесли ни слова. Они переглянулись и решили молчать. Происходило что-то большее, чем простой отказ от власти. Оба хорошо знали Цезаря как друга, как политика и как командира. Спектакль явно связан с Марком Антонием. Никто ведь не глух и не слеп. Все знают, что это он стоит за мятежом в легионах. Поэтому пусть Цезарь сам и доводит свою игру до конца. К такому же решению пришли Луций Цезарь, Филипп и Луций Пизон.

— Конечно, — сказал Цезарь, обращаясь к сенату, а не к Антонию, — я не допущу, чтобы консулы убирали за мной грязь. Я встречусь с двумя мятежными легионами на Марсовом поле и узнаю, почему они готовы уничтожить не только меня, но и себя со мной тоже. Но встречусь я с ними как частное лицо. Мы будем говорить на равных. — Его голос стал громче: — Давайте посмотрим, что из этого выйдет.

— Ты не можешь уйти в отставку! — задыхаясь, произнес Антоний.

— А я уже в отставке, согласно lex curiata.

Антоний обмяк, ему стало трудно дышать. Он кинулся к Цезарю.

— Ты сошел с ума! — выпалил он. — Несешь какой-то бред! В этом случае ответ ясен. Диктатор свихнулся, и, как начальник конницы, я принимаю его полномочия!

— Ты ничего не можешь принять, Марк Антоний, — с места сказал Луций Цезарь. — Диктатор ушел в отставку. В тот же момент должность начальника конницы перестала существовать. Ты тоже теперь частное лицо, и не больше.

— Нет! Нет, нет, нет! — заорал Антоний, сжав кулаки. — Как заместитель сбрендившего диктатора, я его преемник!

— Сядь, Антоний, — сказал Фуфий Кален. — Ты свободен. Ты не заместитель диктатора, ты — частное лицо.

Что произошло? Куда все девалось? Собрав последние остатки самообладания, Антоний посмотрел в глаза Цезаря. И увидел в них презрение, насмешку и… удовольствие.

— Уйди, Антоний, — прошептал Цезарь, взял его за правую руку и повел к открытым дверям под гул шестидесяти голосов.

Выйдя на улицу, он отбросил руку Антония, как что-то ненужное и неприятное.

— Ты думал обвести меня вокруг пальца, родич? — спросил он. — У тебя для этого не хватает ума. Зато я теперь знаю, что доверять тебе нельзя, что ты и впрямь дикарь, как всегда называл тебя Луций. Наши политические и профессиональные отношения кончены, а наше родство вызывает у меня один стыд. Прочь с моих глаз, Антоний, и не смей показываться мне в дальнейшем! Ты теперь частное лицо и останешься им до конца своих дней.

Антоний повернулся на пятках, засмеялся, стараясь показать, что опять владеет собой.

— Однажды я понадоблюсь тебе, Гай!

— Тогда я использую тебя, как мне нужно. Но всегда буду помнить, что ты способен предать. Так что не слишком-то надувайся. Ты просто задница без зачатка мозгов.

Единственный ликтор, одетый в простую белую тогу и без топорика в фасциях, обвел десятый и двенадцатый легионы вокруг городских стен. Они подошли к городу с юга, а Марсово поле находилось за северным его пределом.

Цезарь встретил их абсолютно один, верхом на своем знаменитом боевом Двупалом, одетый в простую стальную кольчугу и алый палудамент. На голове венок из дубовых листьев, чтобы напомнить, что он — герой редкой храбрости, не однажды сражавшийся в первых рядах. Одного вида его было достаточно, чтобы у легионеров вдруг ослабели колени.

Долгий марш из Кампании их отрезвил, ибо двери всех таверн по Латинской дороге захлопывались перед ними. У них не было денег, а ручательства Марка Антония совсем не котировались в этой части страны. Они знали, что Цезарь уже не диктатор и что Марк Антоний потерял власть. Это обескуражило всех еще на солидном расстоянии от Рима. И по мере того как расстояние миля за милей сокращалось под их сапогами, недовольство гасло и они все больше думали о Цезаре как о своем друге. Как о солдате и командире, который всегда был с ними рядом — и в сражениях, и в невзгодах рутинной воинской жизни. И когда они увидели его, такого спокойного, на знакомом всем Двупалом, в их головах зазвенело одно лишь: о, как они любят его! Всегда любили и всегда будут любить.

— Что вы здесь делаете, квириты? — холодно спросил он.

Раздался мощный единый вздох, усиленный новым вздохом, когда его слова докатились до последних рядов. Квириты? Цезарь назвал их обычными гражданами? Но они не были обычными гражданами, они были его солдатами! Его парнями!

— Вы не солдаты, — презрительно сказал он, не обращая внимания на громкие возражения. — Даже Фарнак подумал бы, называть ли вас так. Вы пьяницы, вы ни к чему не способное, жалкое дурачье. Вы взбунтовались! Вы грабили, рушили, жгли! Закидали камнями Публия Суллу, а ведь он вел вас в бой при Фарсале! Забили камнями троих сенаторов, двоих до смерти! Если бы мой рот не был так сух, квириты, я бы плюнул на вас! Плюнул бы на всех разом!

Поднялся стон, некоторые заплакали.

— Нет! — крикнул кто-то. — Нет, это ошибка! Это недоразумение! Цезарь, мы просто думали, что ты нас забыл!

— Лучше забыть вас, чем помнить о мятеже! Лучше бы все вы умерли, чем явились сюда мятежниками!

Разве им не сказали, что Цезарь должен сперва привести Рим в порядок? Он надеялся, что они подождут, ибо думал, что они его знают!

— Но мы любим тебя! — опять крикнул кто-то. — А ты любишь нас!

— Люблю? Люблю? Люблю ли? — рявкнул Цезарь. — Цезарь не может любить бунтовщиков! Вы, солдаты, — опора сената и римлян. Вы — единственная защита отечества от врагов! Но вы доказали, что это не так! Вы — сброд, недостойный убирать блевотину с улиц! Вы взбунтовались, а ведь вы хорошо знаете, что это значит! Вы лишились своей доли в трофеях, которые будут распределяться после триумфа, вы лишились земельных наделов, вы лишились всех премий! Вы — неимущие! Вы простые квириты!

Они плакали, умоляли, просили прощения. Нет, они не квириты, не обычные граждане! Никогда, никогда они такими не станут! Они принадлежат Ромулу, Марсу, они солдаты, а не жалкий сброд!

И так в течение нескольких часов. Пол-Рима наблюдало за происходящим с Сервиевой стены, с крыш домов Капитолия. Сенат тоже, включая консулов, с приличного расстояния наблюдал, как частное лицо гасит мятеж.

— Он — чудо! — вздохнув, сказал Ватиний Калену. — И как Антонию только взбрело на ум, что солдаты Цезаря решатся тронуть хотя бы волосок на его голове? Тем более что их так немного.

Кален усмехнулся:

— Я думаю, Антоний был уверен, что ему удастся заменить Цезаря в их сердцах. Поллион, ты ведь помнишь его еще по Галлии. Он всегда твердил, что унаследует легионы Цезаря, когда того не станет. И в течение года покупал ветеранам вино, подвозил хлеб, полагая, что они почтут это за счастье. Совершенно забыв, что эти люди по доброй воле пробивались сквозь шестифутовый слой снега в течение нескольких дней лишь для того, чтобы угодить своему командиру, чтобы не подвести его. И они его не подводили в любом бою, даже самом трудном.

Поллион пожал плечами.

— Антоний думал, что настал его час, — сказал он, — но Цезарь надул его. А я-то все удивлялся, зачем старик так хочет провести выборы на каких-то два месяца и почему он не едет в Кампанию, чтобы успокоить людей. Ему был нужен Антоний, и он точно знал, как далеко может зайти, чтобы его получить. Но мне жаль Цезаря: ситуация отвратительная. Впрочем, надеюсь, что он получил хороший урок.

— Какой урок? — спросил Ватиний.

— Что даже Цезарь не должен оставлять войска без дела надолго. О да, это Антоний их разложил, но имеются и другие. В любой армии всегда находятся недовольные и смутьяны. И безделье — самая благодатная почва для них, — сказал Поллион.

— Я никогда не прощу их! — сказал Цезарь Луцию Цезарю.

На его щеках горели два красных пятна.

Луций поежился:

— Но ты ведь простил их.

— Я действовал лишь разумно, ради благополучия Рима. Но я клянусь тебе, Луций, что каждый в десятом и двенадцатом заплатит за этот мятеж. Сначала девятый, теперь еще два. Десятый! Я взял его у Помптина под Генавой. С тех пор они всегда были моими ребятами! И сейчас я в них нуждаюсь, но их поведение подсказало мне, что́ следует предпринять. Надо внедрить в их ряды пару надежных агентов, чтобы знать имена зачинщиков смуты. Завелась гниль — некоторые сочли, что солдаты Рима сами способны управлять Римом.

— По крайней мере, теперь все кончено.

— О нет. Еще не все, — уверенно возразил Цезарь. — Может быть, я и вырвал клыки у Антония, но в траве еще прячутся змеи.

— Кстати, об Антонии. Я слышал, что у него есть деньги на уплату долгов, — сказал Луций. Он подумал немного и поправился: — По крайней мере, части долгов. Он намерен принять участие в аукционе. Хочет купить дворец Помпея Магна в Каринах.

Нахмурив брови, Цезарь насторожился.

— Расскажи поподробнее.

— Начну с того, что он незаконно захватил все принадлежавшие Помпею вещи. Например, виноградная гроздь из чистого золота, которую Магну подарил Аристобул, царь евреев, появилась на днях в портике Маргаритария. За нее заплатили целое состояние, едва Курций выставил ее на прилавок. И у Антония есть еще один источник дохода — Фульвия.

— О боги! — возмущенно воскликнул Цезарь. — После Клодия и Куриона что она может найти в таком грубом животном?

— Третьего демагога. Фульвии нравятся возмутители общественного спокойствия, а Антоний вполне отвечает этому званию. Попомни мои слова, Цезарь, она выйдет за него замуж.

— Он развелся с Антонией Гибридой?

— Нет, но разведется.

— У Антонии Гибриды есть свои деньги?

— Отцу ее удалось скрыть золото, которое он нашел в древних захоронениях на острове Кефалления, и это скрасило его вторую ссылку. Антоний потратил двести талантов приданого, но, я уверен, старый Гибрида будет счастлив выделить дочери еще столько же, если ты вызволишь его из ссылки. Я знаю, он отвратителен, я очень хорошо помню твою борьбу с ним в суде, но это способ обеспечить будущее его дочери. Она не найдет нового мужа. К тому же у нее больной ребенок.

— Я вызову Гибриду, как только вернусь из Африки. Я все равно собираюсь вернуть всех, кого сослал Сулла.

— И Веррес вернется? — спросил Луций.

— Никогда! — с яростью выкрикнул Цезарь. — Нет, нет и нет!

Наказанным легионам заплатили и постепенно вывезли их из Неаполя и Путеол на Сицилию — в главный лагерь у Лилибея — для дальнейшей отправки в провинцию Африка.

Никто, включая обоих консулов, даже и не пытался спросить себя, почему или на каком основании рядовой римлянин ведет себя как главнокомандующий, стягивая римские войска в кулак, чтобы сокрушить республиканцев. Со временем все разъяснится, как это было и до сих пор. В конце ноября Цезарь назначил выборы очередных магистратов и, милостиво удовлетворяя многочисленные просьбы сторонников, решил тоже принять в них участие в качестве кандидата на главную должность. Когда его спросили, кого бы он хотел видеть своим помощником, ответ был — Марк Эмилий Лепид, старый испытанный друг и коллега.

— Надеюсь, ты понимаешь, что от тебя потребуется, Лепид, — сказал он этому достойному человеку, после того как они под приветственные крики толпы вышли из избирательной палатки Ватиния.

— Думаю, да, — ответил Лепид, отнюдь не смущенный такой прямотой.

Консульство ему было обещано. Обещание выполнялось. В первый день нового года он займет второй в Риме пост.

— Тогда расскажи мне — что.

— Я должен в твое отсутствие сохранять в Риме и в Италии мир, вводить разумные законы, стараться ничем не задевать всадников и не мешать им в делах, продолжать в соответствии с твоими критериями пополнять сенат и зорко следить за Марком Антонием. А также за его окружением, от Попликолы до его нового приятеля Луция Тиллия Цимбра, — перечислил Лепид.

— Ты умница, Лепид!

— Ты снова хочешь стать диктатором, Цезарь?

— Нет, но может так выйти, что это будет необходимо. Если такое произойдет, готов ли ты быть моим начальником конницы? — спросил Цезарь.

— Конечно. Уж лучше я, чем кто-либо другой. Да и в армии мне всегда было неуютно.

4

Брут вернулся домой в начале декабря, после того как Цезарь уехал в Кампанию, чтобы закончить отправку войск. Мать печально смерила сына взглядом.

— Перемен к лучшему нет, — вынесла она приговор.

— А я думаю, есть, — возразил Брут, не садясь. — Последние два года меня многому научили.

— Я слышала, ты бросил свой меч в Фарсале и спрятался.

— Если бы я не бросил его, вряд ли бы мы сейчас свиделись. Что, об этой истории уже знает весь Рим?

— Брут, да ты огрызаешься! Говоря «весь Рим», кого, собственно, ты имеешь в виду?

— Я имею в виду весь Рим.

— И Порцию в частности?

— Она твоя племянница, мама. Почему ты так ее ненавидишь?

— Потому что, как и ее отец, она — потомок рабыни.

— Ты забыла добавить: и тускуланского крестьянина.

— Я слышала, ты скоро станешь понтификом.

— О, значит, Цезарь тут был? Вы не возобновили роман?

— Брут, не груби мне!

Значит, Цезарь не захотел ее, подумал Брут, уходя. Из гостиной матери он пошел в комнаты Клавдии. Дочь Аппия Клавдия Пульхра стала его женой семь лет назад, вскоре после смерти Юлии. Но этот союз доставил ему мало радости. Бруту время от времени удавалось выполнять супружеские обязанности, но без всякого удовольствия. И что хуже, без тени симпатии, не говоря уже о любви. Он ложился с ней не столь часто, чтобы она зачала, и это весьма ее удручало. Она очень хотела детей. Простодушная, добрая, миловидная. Но детьми с завидной регулярностью обзаводились ее многочисленные подруги, и она старалась навещать их почаще. А дома почти не выходила из своих комнат, часами склоняясь над ткацким станком. К счастью, у нее не было никакого желания вести хозяйство. Сервилия всегда всем тут заправляла, хотя она была матерью, а не супругой хозяина дома.

Брут клюнул Клавдию в щеку, улыбнулся рассеянно и пошел дальше — искать своих домашних философов Стратона Эпирского и Волумния. Наконец-то два приятных лица! Они были с ним в Киликии, но он отослал их домой, когда присоединился к Помпею. Дяде Катону могло бы понравиться, если бы он взял философов на войну, но Брут не решился. Как и Волумний и Стратон, Брут был не стоиком, а последователем академического скептицизма.

— Консул Кален хочет видеть тебя, — сказал Волумний.

— Зачем бы?

— Марк Брут, садись! — радостно воскликнул Кален, увидев его. — Я уже беспокоился, что ты не вернешься вовремя.

— Вовремя для чего, Квинт Кален?

— Конечно же для того, чтобы приступить к своим новым обязанностям.

— Новым обязанностям?

— Правильно. Цезарь очень ценит тебя, да ты и сам это знаешь. Он велел передать тебе, что никто лучше тебя не справится с этой работой.

— Работой? — тупо переспросил Брут.

— С массой работы! Хотя ты еще не был претором, Цезарь дает тебе полномочия проконсула и назначает тебя наместником Италийской Галлии.

Брут открыл рот.

— Полномочия проконсула? Мне? — взвизгнул он, задохнувшись.

— Да, тебе, — подтвердил Кален. Он не был ни возмущен, ни раздражен тем, что такой выгодный пост достается бывшему республиканцу. — В соседних провинциях сейчас мир, так что никаких военных действий там не предвидится. Фактически в настоящий момент там нет ни одного легиона. Нет даже гарнизонов.

Старший консул положил руки на стол и доверительным тоном добавил:

— Видишь ли, в будущем году будет проводиться всеобщая перепись, как в Италии, так и в Италийской Галлии, причем на совершенно новой основе. Перепись, проведенная два года назад, больше не отвечает… э-э-э… целям Цезаря, скажем.

Кален наклонился, чтобы поднять с пола корзину для свитков, потом выпрямился и передал ее через стол Бруту. Алая кожа, крышка запечатана пурпурным воском. Брут с любопытством посмотрел на печать. Сфинкс со словом «ЦЕЗАРЬ» по внешнему кругу.

Взяв корзину, он почувствовал ее вес. Похоже, набита свитками до отказа.

— Что внутри?

— Указания, продиктованные самим Цезарем. Он хотел дать их тебе лично, но ты припозднился. Может, и к лучшему. — Кален встал, обошел стол и тепло пожал руку Бруту. — Сообщи мне, когда ты намерен отправиться, и я организую для тебя lex curiata. Это хорошая работа, Марк Брут, и я согласен с Цезарем: она именно для тебя.

Брут ушел, пораженный. Его слуга нес корзину так, словно она была золотой. Выйдя на узкую улочку, Брут потоптался в раздумье. И вдруг выпрямился, расправил плечи.

— Снеси корзину домой, Фил, и немедленно запри ее в моем сейфе.

Он кашлянул, пошаркал ногами и смущенно добавил:

— Если госпожа Сервилия увидит корзину, она может захотеть заглянуть в нее. Я бы предпочел, чтобы этого не случилось. Понятно?

Фил с невозмутимым видом поклонился:

— Не беспокойся, domine. Я все сделаю незаметно.

Они расстались. Фил возвратился в дом Брута, а Брут пошел к дому Бибула.

Там царил хаос. Как у большинства домов Палатина, тыльная часть этого здания выходила в проулок. С фасада же посетитель попадал в небольшой холл с привратником. Боковые ответвления вели к кухням, ванной комнате и уборной, а центральный проход выводил в перистиль с большим садом и прогулочной колоннадой, обегавшей комнаты домочадцев. В дальнем конце перистиля располагались столовая, кабинет хозяина и огромная гостиная с просторной лоджией и прекрасным видом на Форум.

Но сад теперь представлял собой склад множества корзин и кое-как запакованных статуй. Тут же валялись обвязанные веревками кастрюли, горшки. Вся колоннада была забита кроватями, кушетками, креслами, тумбами, разного вида столами, комодами и шкафами. Белье кидали в одну сторону, одежду в другую — образовались две рыхлые кучи.

Брут стоял в ступоре, сразу сообразив, что здесь происходит. Бибула, пускай и мертвого, объявили nefas. Его имущество и поместья теперь подлежат конфискации и распродаже. Единственный оставшийся сын Бибула, Луций, остается без средств, равно как и его мачеха. Они освобождают дом.

— Ecastor, Ecastor, Ecastor! — произнес знакомый голос, громкий, трубный и низкий, весьма схожий с мужским.

Появилась Порция, одетая в свой обычный ужасный коричневый балахон, с копной ярких, каким-то чудом собранных воедино волос — шпильки на этих огненных завитках не держались.

— Быстро верни все на место! — выкрикнул Брут, подаваясь навстречу.

В тот же момент его оторвали от пола и стиснули в объятиях так, что он чуть не задохнулся. В нос ударили запахи чернил, бумаги, несвежей шерсти и обивочной кожи. Порция, Порция, Порция!

Как это получилось, он понятия не имел, потому что в ее приветствии не было ничего нового. На протяжении многих лет она сгребала его в охапку и сжимала в объятиях. Но его губы, прижатые к ее щеке, вдруг стали искать ее губы и, найдя их, впились в них. Тут словно огонь обжег его душу, он с трудом освободил руки и сам ее обнял. Он целовал ее с доселе неведомой ему жаждой. Она ответила на поцелуй, вкус ее слез мешался с чистотой дыхания — свежего, без приправ в виде винных паров или душных запахов какой-либо экзотической снеди. Кажется, это длилось часы, и она не отталкивала его, не притворялась ни удивленной, ни оскорбленной. Ведь ее тоже охватил исступленный восторг. Желание, слишком долго томившее молодое здоровое тело, переходило во всепоглощающую любовь.

— Я люблю тебя! — сказал он, гладя великолепные волосы и ощущая приятное покалывание в кончиках пальцев.

— О Брут, я всегда любила тебя! Всегда, всегда, всегда!

Они нашли два кресла, одиноко стоявшие среди развала, и сели, словно только что обрученная пара. Глядя сквозь слезы и улыбаясь, улыбаясь друг другу. Двое детей, очарованных пробудившимся чувством.

— Наконец-то я дома, — произнес он дрожащими губами.

— Не верится, — сказала она, наклонилась и снова его поцеловала.

Не таясь, на виду у десятка людей! Впрочем, все это были слуги. Кроме сына Бибула, который подмигнул управляющему и, осторожно ступая, ушел.

— Верни все на место, — повторил Брут через какое-то время.

— Не могу, мы уже получили уведомление.

— Я куплю дом, поэтому расставь все по местам, — настаивал он.

Прелестные серые глаза посуровели. Внезапно в ней проглянул Катон.

— Нет, мой отец этого не одобрит.

— Да, любимая, в обычной ситуации так бы и было, — очень серьезно сказал Брут. — Успокойся, Порция, ты же знаешь Катона! Он сочтет это победой республиканцев. Наши семьи должны помогать друг другу. Чтобы дочь Катона оставалась без дома? Я осуждаю Цезаря за этот шаг. Луций Бибул слишком юн, чтобы причислять его к республиканцам.

— Зато отец его был самым ярым из них.

Порция отвернулась, демонстрируя профиль, очень похожий на профиль Катона. Огромный горбатый нос, благородный с точки зрения Брута. Рот… о, рот вообще безумно красив!

— Да, ты прав, — сказала она, повернулась к нему и со страхом спросила: — Но ведь на торги придет много народу. Что, если кто-то другой приобретет этот дом?

Он засмеялся:

— Порция! Кто может предложить более высокую цену, чем Марк Юний Брут? Кроме того, это хороший дом, но он вряд ли сравнится с дворцами Помпея Магна или Метелла Сципиона. Покупатели с большими деньгами будут сражаться за них. Сам я не стану покупать дом, а прибегну к услугам агентов. Так что сплетен в Риме не будет. А я скуплю и поместья твоего отца в Лукании. Больше ничего, только их. Я хочу, чтобы у тебя от него что-нибудь сохранилось.

Она заплакала:

— Ты говоришь так, словно он уже мертв, Брут.

— Многие могут быть прощены, Порция, однако мы с тобой знаем, что Цезарь никогда не достигнет согласия ни с кем из тех, кто уехал в провинцию Африка. Но Цезарь не вечен. Он старше Катона, который, возможно, однажды вернется домой.

— А почему ты попросил у него прощения? — вдруг спросила она.

Он помрачнел.

— Потому что я не Катон, дорогая. Хотел бы я быть таким, как Катон! О, как хотел бы! Но если ты действительно собираешься связать со мной свою жизнь, ты должна знать, каков я. Мать моя говорит, что я трус. Права ли она, я не знаю. Я… я не могу объяснить, что со мной происходит, когда дело доходит до битвы или до противоборства с такими людьми, как Цезарь. Я теряюсь.

— Мой отец скажет, что я не имею права любить того, кто сдался Цезарю.

— Да, он тебя не одобрит, — согласился Брут и улыбнулся. — Значит ли это, что у нас с тобой нет будущего? Я не поверю.

Она крепко обняла его:

— Я женщина, а женщины слабы, как говорит мой отец. Он не одобрит, но я не могу жить без тебя — и не стану!

— Тогда ты будешь ждать меня? — спросил он.

— Ждать?

— Цезарь облек меня полномочиями проконсула. Я должен немедленно ехать в Италийскую Галлию как новый ее наместник.

Руки упали. Порция отодвинулась.

— Цезарь, — прошипела она. — Все вертится вокруг Цезаря, даже твоя ужасная мать!

Брут сгорбился.

— Я понял это еще ребенком, когда он вернулся после своего квесторства в Дальней Испании. Он стоял среди женщин как бог. Такой ослепительный! Излучая величие! Моя мать влюбилась в него, и он буквально поработил ее. Это ее-то! Со всеми амбициями! Патрицианку Сервилию Цепиону! Она ради него отринула всю гордость, смирила свой нрав. А после смерти моего отчима Силана решила, что он на ней женится. Но Цезарь отказался на том основании, что она изменяла своему мужу. «С тобой, только с тобой!» — кричала она. Но он сказал, что это не имеет значения. Факт есть факт. Измена всегда остается изменой.

— Как ты узнал об этом? — спросила Порция с интересом.

— Придя домой, она орала и визжала, как мормолика. Все домашние слышали, — просто сказал Брут и поежился. — Но в этом весь Цезарь. Чтобы противостоять ему, нужен такой человек, как Катон, а я, любовь моя, не Катон и никогда им не стану. — Его глаза наполнились слезами, он взял ее руки в свои. — Прости мне мои слабости, Порция! Полномочия проконсула — несказанная щедрость, а я ведь даже претором еще не был! Италийская Галлия! Как я могу отказать ему? Я не смею.

— Да, я понимаю, — угрюмо сказала она. — Поезжай и управляй своей провинцией, Брут. Я буду ждать.

— Ты не против, если я пока ничего не скажу о нас моей матери?

Она засмеялась своим странным смехом, но отнюдь не радостно, а печально.

— Нет, дорогой Брут, я не против. Если она на тебя наводит ужас, то на меня и подавно. Давай не будем будить чудовище до поры. Оставайся пока мужем Клавдии.

— Ты слышала что-нибудь о Катоне? — спросил он.

— Ни слова. И Марция тоже. Она очень страдает. Ведь ей придется вернуться к отцу. Филипп пытался заступиться за Марцию, но Цезарь был неумолим. Все, что принадлежало моему отцу, конфисковано, а она отдала ему все свое приданое на восстановление Порциевой базилики после сожжения Клодия. Филипп недоволен. Она так плачет, Брут!

— А что с твоим приданым?

— Оно тоже пошло на восстановление Порциевой базилики.

— Тогда я положу кое-что на твое имя к банкирам Бибула.

— Катон не одобрил бы.

— Если Катон забрал твое приданое, любовь моя, он утратил право обсуждать этот вопрос. Пойдем, — сказал он, поднимая ее с кресла, — я хочу еще раз поцеловать тебя где-нибудь без свидетелей.

У двери ее комнаты он серьезно посмотрел ей в глаза:

— Мы ведь двоюродные брат и сестра, Порция. Может быть, нам не стоит заводить детей?

— Мы только сводные брат и сестра, — резонно заметила она. — Твоя мать и мой отец, кстати, тоже.

Очень много денег было вынуто из кубышек, когда собственность непрощенных республиканцев пошла с молотка. Через Скаптия Брут легко приобрел дом Бибула, его большую виллу в Кайете, его латифундию в Этрурии и фермы в Кампании, а также все виноградники. Брут решил, что лучший способ обеспечить Порцию и молодого Луция — это скупить все, чем владел Бибул. Но с поместьями Катона в Лукании ему не повезло.

Агент Цезаря, Гай Юлий Арверн, дал за поместья Катона значительно больше, чем они стоили, и, когда сумма стала чрезмерной, Скаптий перестал набавлять. У Цезаря были две причины купить эти виллы. Во-первых, его грело то, что ими владел сам Катон. А во-вторых, он хотел отдать их троим экс-центурионам, чтобы упрочить их положение среди сенаторов. Ведь Децим Карфулен и двое других храбрецов были увенчаны corona civica и по закону Суллы имели право войти в сенат.

— Странно, но мне кажется, что отец это одобрил бы, — сказала Порция Бруту, когда тот пришел попрощаться.

— Я совершенно уверен, что Цезарь вовсе не стремится получить его одобрение, — сказал Брут.

— Значит, он не понимает отца. Отец ценит храбрость столь же высоко, как и Цезарь.

— При той ужасной вражде между ними, Порция, им друг друга никогда не понять.

Особняк Помпея в Каринах достался Марку Антонию за тридцать миллионов сестерциев; но когда он небрежно сказал аукционистам, что задержит выплату до тех пор, пока у него не наберется достаточно денег, старший аукционист отвел его в сторону:

— Боюсь, Марк Антоний, ты должен заплатить всю сумму немедленно. Приказ Цезаря.

— Но я же останусь без сестерция! — возмутился Антоний.

— Плати сейчас или лишишься права на эту собственность и заплатишь штраф.

Антоний, ругаясь, заплатил.

А приобретения Сервилии, новой владелицы латифундии Лентула Круса и нескольких доходных виноградников в фалернской Кампании, обошлись ей даже дешевле, чем она предполагала.

— Мы получили инструкции взять с тебя сумму на треть меньше той, которую ты предложила, — сказал старший аукционист, когда она пришла рассчитаться.

Сервилия не стала обращаться к агентам, ей, как женщине, было намного выгоднее участвовать в торгах самой. Ведь на нее не смотрели как на серьезного покупателя, давая шанс ударить исподтишка.

— Инструкции от кого? — спросила она.

— От Цезаря, domina. Он сказал, что ты поймешь.

Понял весь Рим, включая Цицерона, который чуть не упал с кресла от смеха.

— Ай да Цезарь! — крикнул он Аттику, другому удачливому покупателю, пришедшему к нему, чтобы сообщить новость. — Треть срезал! Треть! Что бы там ни было, но, согласись, он человек остроумный!

Соль анекдота крылась, конечно, в том, что третья дочь Сервилии, Тертулла, была дочерью Цезаря.

Сервилии анекдот, разумеется, не понравился, но не настолько, чтобы отказаться от скидки. В конце концов, десять миллионов есть десять миллионов.

Гай Кассий, который не покупал ничего, тоже был не в восторге.

— Как он смеет прохаживаться на счет моей жены! — брюзжал он сердито. — Кого ни встретишь, все потешаются, все каламбурят!

Но кое-что большее, чем родство его жены с Цезарем, беспокоило Кассия. Брут, одного с ним возраста и на таком же уровне cursus honorum, будет править Италийской Галлией как проконсул, а ему, Гаю Кассию, всучили должность легата-пропретора в провинции Азия. Хотя Ватия, наместник провинции Азия, был его шурином, Кассий его не любил.

V

Горечь победы

Январь — квинтилий (июль) 46 г. до Р. Х

1

Публий Ситтий относился к сословию римских всадников. Родом он был из Нуцерии, располагавшейся в Южной Кампании. Очень богат, образован. В своих друзьях числил и Суллу, и Цицерона. Несколько неудачных инвестиций после первого консульства Помпея Великого и Марка Красса заставили его присоединиться к заговору Катилины, имевшему своей целью свергнуть законное правительство Рима. Его привлекло обещание Катилины добиться всеобщего списания долгов. К счастью для Ситтия, финансовые трудности заставили его покинуть Италию, не дожидаясь того дня, когда Катилина возьмет власть. Он убежал в Дальнюю Испанию в начале консульства Цицерона и Гибриды, а когда этого оказалось недостаточно, перебрался в Тингис, столицу Западной Мавретании.

Эта серия печальных событий выявила в нем качества, о существовании которых он совершенно не подозревал. Незадачливый предприниматель превратился во внушающего доверие и ловкого авантюриста, который взялся реорганизовать армию правителя Западной Мавретании Бокха и даже обеспечить его небольшим приличным флотом. Хотя царство Бокха было дальше от Нумидии, чем царство его брата Богуда, владеющего Восточной Мавретанией, Бокх приходил в ужас от захватнических настроений царя Нумидии Юбы. Тот возомнил себя еще одним Масиниссой, но, поскольку римская провинция Африка граничила с Нумидией на востоке, расширять свои владения он мог только в западном направлении.

Реорганизовав войско Бокха, Ситтий проделал то же самое с армией Богуда. Награда была приличной: деньги, дворец в Тингисе, целый гарем прелестных женщин и никаких неприятностей в деловом плане. Определенно жизнь талантливого авантюриста была предпочтительнее судьбы италийского дельца, заигрывающего с заговорщиками!

Когда нумидийский царь Юба объявил себя сторонником республиканцев, после того как Цезарь перешел Рубикон, Бокху и Богуду волей-неволей пришлось встать на сторону Цезаря. Публий Ситтий привел в боевую готовность армии Мавретании и весь превратился в слух. Большим облегчением для него стала весть, что Цезарь победил при Фарсале. Но потом он пришел в ужас: республиканцы, выжившие в Фарсале, решили сделать провинцию Африка очагом нового сопротивления. Слишком близко к его домашнему очагу!

Ситтий нанял несколько шпионов в Утике и Гадрумете, чтобы получать информацию о действиях республиканцев, и стал ждал вторжения. Цезарь обязательно должен был появиться со дня на день.

Но вторжение во многих отношениях началось для Цезаря плохо. Его первый флот вынужден был пристать у Малой Лепты, потому что во всех остальных портах к северу от него кишели республиканцы. Они так хорошо укрепились, что сделали высадку там невозможной. А в Малой Лепте не имелось портовых сооружений. Корабли просто-напросто подвели ближе к берегу, и солдаты попрыгали в воду. Цезарь прыгнул первым, конечно. Но его знаменитое везение изменило ему. Он побежал, но споткнулся и растянулся на мелком месте. Ужасный знак! Все видевшие это замерли от испуга, у многих перехватило дыхание, потом все закричали.

С проворством кошки Цезарь вскочил, потрясая над головой крепко стиснутыми кулаками. Мокрый песок, зажатый в них, стекал вниз, к локтям.

— Африка, ты у меня в руках! — крикнул он, превратив дурной знак в благоприятный.

Он не забыл и о старом поверье, гласившем, что Рим не может победить в Африке без кого-нибудь из Сципионов. У республиканцев командующим был Метелл Сципион, а Цезарь сделал своим номинальным помощником Сципиона Сальвиттона. Он буквально вытащил из борделя этого порочного отпрыска семейства Корнелиев Сципионов. Полная чушь, Цезарь сознавал это. Гай Марий победил в Африке без Сципиона… хотя Сулла был Корнелием. Бред, полный бред.

Но все это не имело большого значения по сравнению с тем фактом, что его легионы продолжали бунтовать. К девятому и десятому присоединился четырнадцатый. На Сицилии мятеж подавили, но волнения снова вспыхнули после высадки в Африке. Цезарь построил недовольные подразделения, несколько человек выпорол, потом отобрал пятерых зачинщиков, включая военного трибуна Гая Авиена, больше всех виновного в смуте. Их посадили на корабль и отвезли со всем личным скарбом обратно в Италию. Опозоренных, демобилизованных без земли и без доли в трофеях.

— Если бы я был Марком Крассом, то обезглавил бы каждого десятого! — крикнул Цезарь. — Вы это заслужили! Но я не могу казнить людей, храбро сражавшихся вместе со мной!

Естественно, новость, что легионы Цезаря недовольны, достигла республиканцев. Лабиен торжествовал.

— Что за ситуация! — жаловался Цезарь Кальвину, который, как всегда, находился при нем. — Из моих восьми легионов три состоят из зеленых рекрутов, еще не побывавших в бою, а из пяти боевых легионов трем нельзя доверять.

— Они будут доблестно драться, — успокаивал его Кальвин. — Ты умеешь держать их в руках, в отличие от таких глупцов, как Марк Красс, который никогда этого не умел. Да, я знаю, что ты любил его, но командующий, который рубит головы своим солдатам, дурак.

— Я проявил слабость, — сказал Цезарь.

— Приятно знать, что и у тебя есть слабости, Гай. Да и им это полезно. Твое мягкосердечие не заставит их думать о тебе хуже. — Он похлопал Цезаря по руке. — Больше волнений не будет. Иди и тренируй своих рекрутов.

Цезарь последовал его совету и почувствовал, что удача вернулась к нему. Обучая молодых солдат, он наткнулся на Тита Лабиена. Численный перевес был на его стороне, но, совершив дерзкий маневр, Цезарь избежал поражения. Лабиен сник.

Публий Ситтий получил сообщение о ситуации и со своими двумя царями стал опасаться, что Цезарь с малыми силами может и проиграть.

Что же предпринять, чтобы ему помочь? В провинции Африка — ничего, потому что армия Мавретании, как и нумидийская армия, в основном состояла из кавалерии, сражавшейся копьями и не знавшей тактики ближнего боя. Кроме того, нигде вокруг нельзя было набрать достаточно кораблей, чтобы перевезти людей и лошадей за тысячу миль. Поэтому Публий Ситтий решил вторгнуться в Западную Нумидию, чтобы принудить царя Юбу защищать свое царство. Это лишит республиканцев конницы да и одного из каналов снабжения.

Как только Юба услышал о нахальном вторжении, он всполошился и понесся на запад.

«Не знаю, надолго ли, — писал Ситтий Цезарю, — но мы надеемся, что отсутствие Юбы, по крайней мере, даст тебе передышку».

Передышкой Цезарь воспользовался неплохо. Он послал Гая Саллюстия Криспа с одним легионом на большой остров Церцину, где республиканцы сосредоточили огромные запасы зерна. Хотя урожай уже был снят, зерно из провинции Африка к Цезарю не поступало, потому что бассейн реки Баграда контролировал Метелл Сципион. А земля вокруг Малой Лепты была самой неплодородной в провинции — вплоть до Тапса, находившегося южнее.

— Республиканцы забыли, — сказал Цезарь Саллюстию, оправившемуся от ран, полученных во время попытки утихомирить мятежные легионы в Абелле, — что Гай Марий заселил Церцину своими ветеранами и что мой отец весьма активно помогал ему в этом. Имя Цезарь Церцине знакомо не понаслышке. Ты запросто справишься с этим, Саллюстий, потому что способен даже птицу уговорить не летать. Тебе надо только напомнить детям и внукам солдат Гая Мария, что Цезарь — его племянник и что они просто обязаны его поддержать. Если сумеешь их убедить, тебе не придется драться. Я хочу, чтобы они добровольно передали нам зерно. Тогда мы будем сыты.

Пока Саллюстий плыл с одним легионом к не очень далекой Церцине, Цезарь укрепил свои позиции и стал посылать участливые письма зерновым плутократам в бассейнах рек Баграда и Катада, которых Метелл Сципион притеснял без всякой необходимости.

Забрав даром достаточно зерна для своей армии, Метелл Сципион по причинам, ему одному ведомым, сжег уже давшие всходы поля.

— Похоже, — сказал Цезарь своему племяннику Квинту Педию, — Метелл Сципион боится, что республиканцы проиграют войну.

— Победитель, кто бы он ни был, все равно проиграет, — ответил Квинт Педий, крестьянин до мозга костей. — Лучше будем надеяться, что все закончится достаточно быстро, чтобы засеять поля во второй раз. Основные зимние дожди еще впереди, а пепел сожженных ростков послужит удобрением.

— Будем надеяться на Саллюстия, — сказал Цезарь.

Через два рыночных интервала Саллюстий вернулся, улыбаясь во весь рот. Выслушав его, жители Церцины единодушно решили противостоять республиканцам, когда придут их транспорты за пшеницей, и присылать зерно Цезарю, если оно ему нужно.

— Отлично! — похвалил Цезарь. — Теперь нам осталось только заставить их принять бой.

Легче сказать, чем сделать. Без Юбы ни Метелл Сципион, номинальный главнокомандующий, ни Лабиен, фактический командир, не хотели вступать в сражение с таким скользким противником, даже если его ветераны и недовольны.

Цезарь написал Публию Ситтию, чтобы тот возвращался домой.

На самом деле времени прошло больше, чем по календарю, потому что коллегия понтификов по указанию Цезаря включила в март дополнительные двадцать три дня. Этот короткий месяц, называемый мерцедоний, сделал март таким длинным, что, казалось, он никогда не закончится. Республиканские легионы, стоявшие лагерем вокруг Гадрумета, и легионы Цезаря у Малой Лепты бездействовали уже месяца два, пока Юба гонял по западной части Нумидии хитроумного Публия Ситтия. Тот наконец получил письмо Цезаря и к концу марта убрался с чужой территории. Юба поспешил в провинцию Африка.

Цезарь стремился навязать бой, но республиканцы остерегались его. Они нападали и скрывались, опять нападали и опять скрывались. Ну хорошо, пусть будет так! Цезарь атакует Тапс со стороны суши. Этот город, соседствовавший с Малой Лептой, уже находился в морской блокаде, но держался, поскольку Лабиен хорошо его укрепил.

Преследуемый Метеллом Сципионом и Лабиеном, включая Юбу с его эскадроном боевых слонов, Цезарь вышел из Малой Лепты и в начале апреля пришел с легионами к Тапсу.

Конфигурация тамошнего негостеприимного побережья дала Цезарю долгожданный шанс. Это была плоская песчаная намывная коса шириной в полторы мили и длиной в несколько миль. С одной ее стороны плескалось море, с другой блестела огромная соленая лагуна. Внутренне торжествуя, Цезарь повел свою армию на косу. В местах сужения плотные ряды быстро шагающих легионеров практически перегораживали ее.

Он очень надеялся, что Лабиен не догадается, почему его войско движется широким четырехугольником, а не обычной (по восемь человек в ряд) змеей. Змея сильно растягивает марширующую колонну, а четырехугольное построение, наоборот, поджимает ее. Со стороны казалось, что Цезарь просто боится преследования и хочет как можно скорее убраться с косы. На деле же Цезарь готовился к бою.

Как только Цезарь ступил на косу, Лабиен понял, что́ ему надо делать, и поспешил претворить это в жизнь. Пока основная масса его солдат под командованием Афрания и Юбы перекрывала Цезарю путь к отступлению, сам Лабиен и Метелл Сципион повели кавалерию и самые быстроходные пешие подразделения вокруг лагуны к дальнему концу косы, чтобы ударить неприятелю в лоб.

Раздалось пение горнов. Армия Цезаря разделилась на две половины. Одна из них во главе с Гнеем Домицием Кальвином развернулась и атаковала Афрания с Юбой, а Цезарь и Квинт Педий продолжали вести вторую половину вперед, на Лабиена и Метелла Сципиона.

Овеянные боевой славой легионы Цезаря шагали в голове четырехугольника и в хвосте. В середине двигались рекруты. Как только колонна распалась на две половины, новобранцы автоматически оказались позади ветеранов.

Тапс был взят. Пристыженные мягкостью наказания за бунтарство и презрительным отношением Цезаря, ветераны дрались с рвением, какое, возможно, не проявляли за всю свою долгую службу. Особенно яростно бился десятый. К концу дня тела десяти тысяч убитых республиканцев устлали поле сражения, и с организованным сопротивлением в провинции Африка было покончено. Самым большим разочарованием для Цезаря явилось отсутствие среди пленных известных всем лиц, таких как Метелл Сципион, Лабиен, Афраний, Петрей, Секст Помпей, наместник Аттий Вар, Фавст Сулла и Луций Манлий Торкват. Все сбежали, и царь Юба тоже.

— Я очень боюсь, что это продолжится где-нибудь в другом месте, — позже сказал Цезарю Кальвин. — В Испании, может быть.

— Если так, то я поеду в Испанию, — мрачно ответил Цезарь. — Республиканцы должны потерпеть полный крах, Кальвин, иначе Рим вернется к boni и к mos maiorum.

— Тогда ты прежде всего должен избавиться от Катона.

— Нет, если ты под этим подразумеваешь убийство. Я не хочу ничьей смерти, и более всего — смерти Катона. Остальные могут понять, что ошиблись, но Катон — никогда. Почему? Потому что той части мозга, которая отвечает за понимание, у него просто нет. И все же он должен жить и войти в мой сенат, как диковинный экспонат.

— Он не согласится играть эту роль.

— А он и не будет ничего знать о ней, — уверил Цезарь. — Я разработаю ряд поведенческих норм для сената и для комиций. Например, никакого забалтывания, лимит времени на выступления. И никаких бездоказательных обвинений в адрес коллег.

— Значит, мы идем на Утику?

— Идем на Утику.

2

Курьер от Метелла Сципиона принес в Утику известие о поражении, на несколько часов опередив беглецов с поля битвы. Рангом выше младших военных трибунов среди них не было никого.

Записка Метелла Сципиона гласила:

Луций Торкват, Секст Помпей и я присоединимся к флоту Гнея Помпея в Гадрумете. Мы еще не знаем, куда направимся после, но это будет не Утика, если только ты, Марк Катон, не попросишь нас об обратном. Если ты сможешь набрать достаточно людей, чтобы оказать сопротивление Цезарю, тогда мы сразимся вместе с тобой.

— Но армия Цезаря бунтует, — глухо сказал Катон своему сыну. — Я был уверен, что мы побьем его.

Младший Катон не ответил. Что тут можно сказать?

Написав Метеллу Сципиону, чтобы тот не думал об Утике, Катон весь остаток дня провел в одиночестве. На рассвете нового дня он взял Луция Гратидия и отправился посмотреть на беглецов из Тапса, которые собрались в старом воинском лагере вне городских стен.

— Нас достаточно, чтобы дать Цезарю еще одно сражение, — сказал он их старшему командиру, младшему легату Марку Эппию. — У меня есть пять тысяч хорошо натренированных молодых горожан, которые очень хотят влиться в ваши ряды. Я снова вооружу вас.

Эппий покачал головой:

— Нет, Марк Катон, с нас хватит. — Он вздрогнул и поднял руку, словно заслоняясь от сглаза. — Цезарь непобедим, мы теперь это знаем. Мы взяли в плен Тития, одного из центурионов десятого легиона, и сам Квинт Метелл Сципион допросил его. Титий сообщил, что девятый, десятый и четырнадцатый легионы дважды поднимали мятеж с тех пор, как оставили Италию. Но когда Цезарь послал их в бой, они дрались за него, как герои.

— Что случилось с этим центурионом Титием?

— Его казнили.

«Вот почему, — подумал Катон, — мне не надо было ставить Метелла Сципиона главнокомандующим, хотя бы и номинальным. Или Лабиена. Цезарь простил бы храброго пленного центуриона, как все нормальные люди».

— Я советую вам всем направиться в гавань Утики и сесть на корабли, которые там ждут, — сказал он спокойно. — Они принадлежат Гнею Помпею, а он, я думаю, собирается плыть на запад, к Балеарским островам и в Испанию. Впрочем, я уверен, что он не будет настаивать, чтобы вы сопровождали его. Захотите вернуться в Италию — скажите ему, вот и все.

Он и Луций Гратидий вернулись в Утику.

Вчерашняя паника утихла, но Утика приостановила производство оружия. Триста самых известных ее жителей ожидали Катона на рыночной площади, чтобы он, как префект, сказал, чего хочет от них. Они искренне любили его, как и почти все горожане, за справедливость, внимание к каждой жалобе и неиссякаемый оптимизм.

— Нет, — сказал непривычно тихо Катон, — я больше не могу навязывать вам свою волю. Вы должны сами решить, сопротивляться Цезарю или просить у него прощения. В первом случае вас осадят и Утику постигнет судьба Карфагена, Нуманции, Аварика и Алезии. Цезарь умеет брать города. Он в этом смысле превосходит даже Сципиона Эмилиана. В результате Утика будет разрушена и многих из вас убьют. Конечно, Цезарь наложит огромный штраф, но вы богаты и сможете заплатить его. Просите прощения.

— Марк Катон, освободив наших рабов и пополнив ими армию, мы могли бы выдержать осаду, — сказал кто-то из старейшин.

— Это против морали и закона, — твердо ответил Катон. — Ни одно правительство не имеет права приказать человеку освободить своих рабов.

— А если их освободят добровольно? — спросил кто-то другой.

— Тогда я допустил бы это. Но я настоятельно прошу вас не сопротивляться. Обсудите это между собой, а потом позовите меня.

Они с Гратидием отошли в сторону и сели на каменную ограду фонтана, где к ним присоединился младший Катон.

— Отец, они будут сражаться?

— Надеюсь, не будут.

— А я надеюсь, что будут, — сказал Гратидий, едва не плача. — Если они решат сдаться, я останусь ни с чем. Мне ненавистна сама мысль о покорном подчинении Цезарю!

Катон не ответил. Он не сводил глаз со спорящих горожан.

Решение приняли быстро: Утика попросит прощения.

— Верьте мне, — сказал Катон, — это лучший выход из положения. Хотя я и не люблю Цезаря больше, чем все вы, вместе взятые, он милосердный человек. Он был милосердным с самого начала этого печального предприятия. Никто из вас не пострадает, никто не лишится имущества.

Некоторые из трехсот старейшин все же решили бежать. Катон обещал организовать для них транспорт из кораблей, принадлежавших республиканцам.

— Вот и все, — вздохнув, сказал он, входя с Гратидием и своим сыном в столовую.

Вошел Статилл, чем-то напуганный.

— Налей мне вина, — велел Катон своему управляющему Прогнанту.

Присутствующие застыли, удивленно глядя на хозяина дома, который взял в руки глиняный кубок.

— Я исполнил свой обет, почему бы не выпить? — спросил он, отпил немного, и его чуть не вырвало. — Удивительно! Мне разонравилось вино!

— Марк Катон, у меня новости, — сказал Статилл.

В это мгновение внесли еду: свежий хлеб, масло, жареную курицу, салаты и сыры, поздние фрукты.

— Тебя не было все утро, Статилл, — сказал Катон, вгрызаясь в куриную ножку. — Как вкусно! И что же так напугало тебя?

— Конница Юбы грабит окрестности Утики.

— Другого я и не ожидал. А теперь сядь и поешь.

На следующий день пришло сообщение, что Цезарь быстро приближается и что Юба ушел к Нумидии. Катон наблюдал из окна, как депутация от трехсот старейшин выезжает из города для переговоров с победителем, затем посмотрел на гавань. Там суетились беглецы и солдаты, спешащие сесть на корабли.

— Сегодня вечером мы устроим пирушку. Только втроем, я думаю. Гратидий хороший человек, но ему не нравится философия.

Он сказал это так весело, что Катон-младший и Статилл в изумлении переглянулись. Неужели он действительно радуется тому, что выполнил свою миссию? Что же тогда он будет делать? Сдастся Цезарю? Нет, это немыслимо. И все же он не приказывает паковать свои немногие вещи и книги, не пытается обеспечить себе место на корабле.

В благоустроенном доме префекта, фасад которого выходил на главную площадь, имелась просторная ванная комната. Днем Катон приказал наполнить ванну и долго лежал в ней, с наслаждением смывая с себя походную грязь. К тому времени, как он вышел из ванной комнаты, в столовой все было готово. Двое гостей уже возлежали на ложах. Катон-младший — на правом, Статилл — на левом. Среднее ложе пока пустовало, там должен был возлечь сам Катон. Когда он вошел, Катон-младший и Статилл уставились на него, открыв рты. Длинные волосы и борода исчезли. На вошедшем была сенаторская туника с вертикальной широкой пурпурной каймой.

Он выглядел великолепно, словно бы сбросив несколько лет, хотя волосы его больше не отливали золотом. Зато они были аккуратно причесаны, как когда-то. Многомесячное воздержание от возлияний вернуло его серым глазам прежний блеск, не осталось никаких следов пьяного помутнения.

— Как я голоден! — воскликнул он, занимая свое место на lectus medius. — Прогнант, неси еду!

Невозможно было грустить, слишком уж заразительной была веселость Катона. Прогнант принес великолепное красное вино, Катон попробовал его, похвалил и время от времени прикладывался к своему кубку.

Когда на столе осталось только вино, два сорта сыра и виноград, а все слуги, кроме Прогнанта, ушли, Катон облокотился на валик и глубоко вздохнул с удовлетворением.

— Мне не хватает Афинодора Кордилиона, — сказал он, — но ты должен заменить его, Марк. Что Зенон считал реальным?

«О, я снова в школе!» — подумал Катон-младший и ответил автоматически:

— Материальные вещи. Вещи, которые телесны.

— Мое ложе телесно?

— Да, конечно.

— Бог — телесен?

— Да, конечно.

— Считал ли Зенон душу телесной?

— Да, конечно.

— Что появилось прежде всех телесных вещей?

— Огонь.

— А после огня?

— Воздух, вода и земля.

— Что должно случиться с воздухом, водой и землей?

— В конце цикла они должны стать огнем.

— Душа — это огонь?

— Зенон так считал, но Панетий не соглашался.

— У кого еще, помимо Зенона с Панетием, мы можем найти рассуждения о душе?

Катон-младший стал вспоминать, посмотрел на Статилла, не получил подсказки и вновь с растущим испугом уставился на Катона.

— Можно найти у Сократа в пересказе Платона, — дрогнувшим голосом сказал Статилл. — Критикуя Зенона, он считал Сократа истинным стоиком. Материальное благополучие не интересовало Сократа. Он был равнодушен к жаре, к холоду, к зову плоти.

— Где говорится о душе? В «Федре» или в «Федоне»?

Шумно выдохнув, Статилл ответил:

— В «Федоне». Там Платон излагает предсмертную беседу Сократа со своими друзьями.

Катон засмеялся, раскинул руки:

— Все хорошие люди — свободны, а все плохие — рабы! Рассмотрим парадоксы!

О душе, казалось, забыли, разговор коснулся любимой темы Катона. Статилл должен был отстаивать точку зрения эпикурейца, Катон-младший — точку зрения перипатетика, последователя Аристотеля, а Катон, верный себе, оставался стоиком. Аргументы сыпались со всех сторон, перемежаясь смехом и быстрым обменом посылками, уже так хорошо известными, что их парировали автоматически.

Послышался отдаленный раскат грома. Статилл поднялся и пошел взглянуть в южное окно на горы.

— Идет гроза, — сказал он и добавил тише: — Просто ужасная.

Он снова опустился на ложе, чтобы изложить точку зрения эпикурейцев на свободу и рабство.

Вино стало действовать на Катона. Сам он этого не замечал, но внезапно в приступе ярости выбросил свой кубок в окно.

— Нет, нет, нет! — заревел он. — Свободный человек, соглашающийся на рабство в любой его форме, уже плохой человек. Так-то вот! Мне все равно, что его поработило — еда, вино, пунктуальность, деньги. Раб всегда плох. В нем сидит зло! Его душа оставит тело настолько грязной, что под тяжестью этой грязи будет опускаться все ниже и ниже, пока не попадет в Тартар, где и останется навек, навсегда! Только душа хорошего человека воспаряет в эфир, в царство Бога! Не богов, а именно Бога! Хороший человек никогда не поддастся никакой форме рабства! Никакой! Никакой!

Статилл с трудом поднялся и сел рядом с Катоном-младшим.

— Улучи момент, — прошептал он, — проберись в его спальню и унеси меч.

Катон-младший вскочил, с ужасом глядя на Статилла:

— И все здесь разыгрывается лишь с этой целью?

— Конечно! Он собирается убить себя.

Катон наконец замолчал, дрожа и глядя безумными глазами на собеседников. Вдруг он вскочил и кинулся в кабинет. Двое оставшихся слушали, как он роется в книгах.

— «Федон», «Федон», «Федон»! — повторял он, хихикая.

Катон-младший испуганно смотрел на Статилла. Тот подтолкнул его:

— Иди, Марк! Немедленно спрячь меч!

Катон-младший вбежал в просторную спальню своего отца и схватил меч, повешенный на крюк, вбитый в стену. Потом вернулся в столовую, где Прогнант откупоривал очередную бутылку вина.

— Возьми и спрячь! — сказал он, отдавая управляющему меч. — Шевелись! Быстро! Быстро!

Прогнант едва успел скрыться, как вошел Катон со свитком в руке. Он бросил его на свое ложе и повернулся.

— Темнеет, я должен сообщить пароль страже, — коротко бросил он и исчез, громко требуя водонепроницаемый сагум: собирается дождь!

Гроза и впрямь приближалась. Вспышки молний заливали столовую бело-голубым светом. Лампы еще не горели. Вошел Прогнант со свечой.

— Меч спрятал? — спросил его Катон-младший.

— Да, господин. Будь спокоен, хозяин его не найдет.

— Статилл, это невозможно! Мы не должны этого допустить!

— Мы и не допустим. Спрячь и свой меч.

Через какое-то время Катон вернулся, бросил мокрый плащ в угол, взял с ложа свиток. Затем подошел к Статиллу, обнял его и поцеловал в обе щеки.

Потом настала очередь Катона-младшего. Совершенно незнакомое ощущение — почувствовать, как руки отца обнимают тебя, эти сухие губы на твоем лице, на губах. В голове у него вспыхнули воспоминания о том дне, когда он рыдал, уткнувшись в грубое платье Порции. Отец тогда позвал их в свой кабинет, чтобы сообщить им, что он развелся с их матерью за ее связь с Цезарем и что они никогда, никогда больше не увидят ее. Ни на мгновение. Даже чтобы проститься. Маленький Катон безутешно ревел и звал маму, а отец велел ему не быть тряпкой. Показывать свою слабость недостойно, тем более по такой ничтожной причине. О, отец и потом был с ним часто жесток. И с другими тоже, безжалостно насаждая свою этику, свои жизненные принципы. И все же… и все же… как он гордился тем, что Катон так велик и что он — его сын! Он опять плакал, демонстрируя свою слабость.

— Пожалуйста, отец, не надо!

— Чего не надо? — спросил Катон, удивленно глядя на сына. — Читать на ночь «Федона»?

— Не имеет значения, — плакал Катон-младший. — Не важно.

«Душа… душа, которую греки считали существом женского пола. Как правильно, — думал он, вслушиваясь в грозу за окном, — что природа отзывается бурей… где?.. в моем сердце?.. в уме?.. в теле? Даже этого мы не знаем, так как же мы можем знать что-нибудь о душе, о ее чистоте или нечистоте? О ее бессмертии? Мне нужны подтверждения. Такие, чтобы у меня не осталось и тени сомнения!»

Облитый светом нескольких ламп, он сел в кресло, развернул свиток и стал медленно вникать в греческий текст. Ему всегда легче было разбирать греческий, чем латынь. Почему? Он не знал. Он нашел то место, где Сократ задавал Симмию свой знаменитый вопрос. Сократ учил, задавая вопросы.

«— Скажи, как мы рассудим: смерть есть нечто?

— Да, конечно, — отвечал Симмий.

— Не что иное, как отделение души от тела, верно? А „быть мертвым“ — это значит, что тело, отделенное от души, существует само по себе и что душа, отделенная от тела, — тоже сама по себе?»[1]

«Да, да, да, так и должно быть! Я — это не только тело, во мне есть еще чистый огонь моей души; и когда мое тело умрет, моя душа станет свободной. Сократ, Сократ, уверь меня в этом! Дай мне силу, дай мне решимость сделать то, что я должен сделать!»

«— Согласен ли ты, что из всего сказанного следует такой вывод: божественному, бессмертному, умопостигаемому, единообразному, неразложимому, постоянному и неизменному самому по себе в высшей степени подобна наша душа, а человеческому, смертному, постигаемому умом, многообразному, разложимому и тленному, непостоянному и несходному с самим собою подобно — и тоже в высшей степени — наше тело. Можем мы сказать что-нибудь вопреки этому?

— Нет, не можем.

— А если так, то не подобает ли телу быстро разрушаться, а душе быть вовсе неразрушимой?»

«Да, да, Сократ прав, она бессмертна! Она не исчезнет, когда мое тело умрет!»

Почувствовав огромное облегчение, Катон положил свиток на колени и посмотрел на стену, ища глазами меч. Сначала он подумал, что выпил лишнего, потом его смертные, наполненные обманчивыми видениями глаза признали истину: меч исчез. Он положил свиток на пристенный столик, поднялся и ударил мягким молотком в медный гонг. Звук унесся во тьму, разрываемую молниями и раскатами грома.

Вошел слуга.

— Где Прогнант? — спросил Катон.

— Гроза, господин, гроза. Его дети плачут.

— Мой меч исчез. Немедленно найди мой меч.

Слуга поклонился и вышел. Через некоторое время Катон снова ударил в гонг.

— Мой меч исчез. Немедленно разыщи его.

Слуга с испуганным видом кивнул и поспешил скрыться.

Катон взял «Федона» и продолжил чтение, но смысл слов не доходил до него. Он ударил в гонг третий раз.

— Да, господин?

— Вели всем слугам прийти в атрий, включая Прогнанта.

Когда те пришли, он сердито посмотрел на управляющего:

— Где мой меч, Прогнант?

— Господин, мы искали, искали, но не могли найти.

Катон молниеносно подскочил к управляющему. Никто даже не успел увидеть, как все произошло. Просто раздался треск. Это был удар кулаком по массивной челюсти. Прогнант упал без сознания, но никто не осмелился подойти к нему. Слуги сбились в кучку, дрожа и со страхом посматривая на Катона.

Катон-младший и Статилл ворвались в комнату.

— Отец, пожалуйста, пожалуйста! — плакал Катон-младший, обнимая отца.

Катон оттолкнул сына так, словно от того плохо пахло.

— Марк, я что, сумасшедший, раз ты лишаешь меня средства защиты от Цезаря? По-твоему, я недееспособен, раз ты посмел взять мой меч? Мне незачем совершать самоубийство, если именно это вас беспокоит. Убить себя очень просто. Все, что надо сделать, — это задержать дыхание или стукнуться головой о стену. Иметь меч — мое право! Принесите меч!

Сын убежал, рыдая, а четверо слуг подняли бесчувственного Прогнанта и унесли его. Остались только два раба.

— Принесите меч, — сказал он им.

Послышалась какая-то возня. Дождь стал стихать, грозовые тучи унесло к морю. Маленький ребенок, едва научившийся ходить, втащил в атрий меч, обеими ручонками ухватившись за орла из слоновой кости. Клинок скрежетал по полу, пока ребенок старательно волок его за собой. Катон наклонился, взял меч, проверил лезвие. Оно было острым как бритва.

— Вот. Я снова сам себе хозяин, — сказал он и вернулся в свою комнату.

Теперь он мог вникнуть в «Федона». Понять смысл. «Помоги мне, Сократ! Докажи, что мои страхи напрасны».

«— У любой радости или печали есть как бы гвоздь, которым она пригвождает душу к телу, пронзает ее и делает как бы телесною, заставляя принимать за истину все, что скажет тело. 〈…〉 А есть ли что-нибудь противоположное жизни или нет?

— Есть.

— Что же это?

— Смерть. 〈…〉

— А то, что не примет смерти, как мы назовем?

— Бессмертным.

— Но ведь душа не принимает смерти?

— Нет.

— Значит, душа бессмертна?

— Бессмертна. 〈…〉

— И когда к человеку подступает смерть, то смертная его часть, по-видимому, умирает, а бессмертная отходит целой и невредимой, сторонясь смерти».

Вот подтверждение, истина всех истин.

Катон свернул и перевязал «Федона», поцеловал свиток, потом лег на кровать и заснул глубоким сном без сновидений. Он спал, пока гроза совсем не стихла.

В середине ночи сильная боль в правой руке разбудила его. Он с испугом посмотрел на нее, ударил в гонг.

— Пошли за врачом Клеанфом, — приказал он слуге, — и позови ко мне Бута.

Агент пришел подозрительно быстро. Катон с иронией взглянул на него, понимая, что по крайней мере треть Утики уже знает, что префект потребовал вернуть ему меч.

— Бут, иди в гавань и проследи за погрузкой.

Бут ушел. Проходя к двери, он остановился и прошептал Статиллу:

— Он не думает о самоубийстве, ибо слишком озабочен происходящим. Вам все показалось.

Домашние повеселели, и Статилл, который уже хотел призвать Луция Гратидия, передумал. Катон не поблагодарит его за то, что он пришлет к нему центуриона с уговорами!

Когда пришел врач Клеанф, Катон протянул правую руку:

— Она сломана. Зафиксируй ее чем-нибудь, чтобы я мог ею пользоваться.

Пока Клеанф бился над этой трудной задачей, возвратился Бут. Он сообщил Катону, что гроза раскидала корабли и беглецы не знают, что делать.

— Бедолаги! — пожалел их Катон. — Возвратись на рассвете со свежими новостями, Бут.

Клеанф деликатно кашлянул:

— Я сделал все, что мог, господин, но разреши остаться в твоем доме. Мне сказали, что управляющий Прогнант до сих пор без сознания.

— Ах да! Челюсть этого малого… как его там?.. тверда как камень. Это об нее я сломал руку, ужасная неприятность. Да, иди и осмотри его, если нужно.

Он не спал, когда Бут сообщил ему на рассвете, что обстановка в порту нормализовалась. Катон лег на кровать.

— Закрой дверь, — сказал он уходившему Буту.

Как только дверь закрылась, он взял меч, прислоненный к изножью кровати, и попытался воткнуть его в грудь под ребро, слева от грудины. Но сломанная рука отказалась подчиниться, даже когда он сорвал с нее все повязки. В конце концов он просто воткнул лезвие в живот как можно выше и стал двигать его из стороны в сторону, чтобы увеличить дыру в брюшной полости. Пока он стонал и резал, стараясь освободить свою чистую и незапятнанную душу, предательское тело вдруг перестало подчиняться ему и резко дернулось. Катон скатился с кровати, счеты упали на гонг с громким гулом.

Прибежали домашние, впереди всех сын Катона. Они нашли Катона на полу в луже крови. Выпавшие внутренности лежали рядом дымящимися кучками, серые невидящие глаза были широко открыты.

С Катоном-младшим случилась истерика, но Статилл, слишком потрясенный, чтобы плакать, увидел, что глаза Катона моргнули.

— Он жив! Он еще жив! Клеанф, он жив!

Врач уже стоял на коленях возле Катона. Он посмотрел на Статилла и рявкнул:

— Помоги же мне, идиот!

Вместе они собрали внутренности Катона и вернули на место. Клеанф, ругаясь, запихивал их в живот, перетряхивая, пока они не разложились как нужно и он смог соединить края раны. Потом он взял кривую иглу, чистые нитки и туго зашил ужасный разрез отдельными стежками, но близко друг к другу. Десятки стежков.

— Он сильный, он может выжить, — сказал врач, отступив, чтобы посмотреть на результат своей работы. — Все зависит от того, сколько крови он потерял. Мы должны благодарить Асклепия, что он без сознания.

Катон очнулся. После состояния покоя наступила ужасная агония. Раздался страшный вопль, словно взрыв. Не крик, не стон. Его глаза открылись, он увидел много людей вокруг, лицо сына, отвратительное от слез и соплей. Статилл скулил, как собака, врач Клеанф с мокрыми руками отвернулся от таза с водой, кучка рабов, плачущий ребенок, голосящие женщины.

— Ты будешь жить, Марк Катон! — радостно крикнул Клеанф. — Мы спасли тебя!

Взгляд Катона прояснился. Он посмотрел вниз, на пропитанное кровью полотенце, лежащее у него на животе. Левой рукой он судорожно отодвинул полотенце и увидел раздувшийся живот, разрезанный неровно поперек, а теперь аккуратно зашитый, словно на нем пытались вышить какой-то узор.

— Моя душа! — пронзительно крикнул он и собрал все силы, все частички себя, которые всегда боролись, боролись, боролись независимо от того, каков будет результат.

Руки потянулись к швам. Они стали рвать их с отчаянной силой, пока рана опять не открылась, а потом принялись вытаскивать блестящие перламутровые внутренности и отбрасывать в сторону.

Никто не двинулся, чтобы остановить его. Словно парализованные, его сын, его друг и его врач смотрели, как он разрушает себя по частям, раздирая рот в немом крике. Вдруг тело его выгнулось в ужасной судороге. В серых глазах, все еще открытых, видна была смерть. Радужки скрылись за расширившимися черными зрачками. Наконец появилось слабое золотое сияние, патина смерти. Душа Катона покинула тело.

Жители Утики сожгли его на следующий день на огромном погребальном костре с ладаном, миррой, нардом, корицей и иерихонским бальзамом. Тело завернули в тирский пурпур и расшитую золотом ткань.

Марку Порцию Катону, презиравшему помпезность, это не пришлось бы по вкусу.

У него не было времени, чтобы подготовиться к смерти, но он сделал, что мог. Оставил письма бедному разоренному сыну, Статиллу и Цезарю. Оставил некоторые суммы денег для Луция Гратидия и управляющего Прогнанта, все еще не пришедшего в сознание. И ни слова Марции, своей жене.

Когда Цезарь на Двупалом, гнедой круп которого покрывал тщательно уложенный алый палудамент, въехал на главную площадь, прах был уже собран, а костер представлял собой груду черных углей, окруженную молча смотревшими на нее людьми.

— Что это? — спросил Цезарь, покрываясь мурашками.

— Погребальный костер Марка Порция Катона Утического! — пронзительно крикнул Статилл.

Глаза стали холодными, жуткими, нечеловеческими. С каменным лицом Цезарь спешился. Плащ красивыми складками ниспадал с его плеч. Да, решили жители Утики, так и должен выглядеть победитель.

— Где его дом? — спросил он Статилла.

Тот повел его к дому.

— Его сын здесь? — спросил Цезарь.

Кальвин вошел вслед за ним.

— Да, Цезарь, но он сражен горем.

— Самоубийство, конечно. Расскажи мне.

— А что говорить? — спросил Статилл, пожимая плечами. — Ты же знаешь Марка Катона, Цезарь. Он ни за что не подчинился бы тирану, даже и милосердному.

Он полез в рукав своей черной туники и вытащил тонкий свиток.

— Это оставлено для тебя.

Цезарь взял свиток, проверил печать — колпак свободы со словами «М ПОРЦ КАТОН» вокруг него. Ни единого намека на борьбу, которую Катон вел против тирании, как он ее понимал. Подчеркнуто лишь, что его прабабка была дочерью рабыни.

Я отказываюсь быть обязанным своей жизнью тирану, человеку, который издевается над законом, прощая других людей, словно закон дает ему право быть их господином. Закон этого права ему не дает.

Кальвин сгорал от желания прочесть письмо. Он уже отчаялся получить этот шанс. Сильные, длинные тонкие пальцы смяли записку, отбросили. Цезарь посмотрел на них так, словно они принадлежали кому-то другому, и издал звук, не похожий ни на рычание, ни на вздох.

— Я не хотел, чтобы ты умер, Катон, как ты не захотел сохранить для меня свою жизнь, — сказал он резко.

Вошел молодой Катон, едва переставляя ноги, поддерживаемый двумя слугами.

— Разве ты не мог убедить своего отца подождать хотя бы до моего приезда, чтобы поговорить со мной?

— Ты знаешь Катона намного лучше, чем я, Цезарь, — ответил молодой человек. — Он умер, как и жил, — очень трудно.

— Что ты будешь делать теперь, когда твой отец мертв? Ты знаешь, что все его имущество конфисковано.

— Попрошу у тебя прощения и буду как-то продолжать жить. Я не похож на отца.

— Ты прощен, как и твой отец, будь он жив.

— Можно попросить тебя об одолжении, Цезарь?

— Да, конечно.

— Пусть Статилл вернется в Италию вместе со мной? Отец оставил ему немного денег, чтобы он мог добраться до Марка Брута, который примет его.

— Марк Брут в Италийской Галлии. Статилл может присоединиться к нему.

Так-то вот. Цезарь резко повернулся и вышел. Кальвин за ним — после того как поднял записку и разгладил. Архивная ценность.

Оказавшись на улице, Цезарь отбросил мрачное настроение, словно его не было и в помине.

— Ничего другого я от Катона и не ожидал, — сказал он. — Самый непримиримый мой враг, он всегда ставил меня в тупик.

— Абсолютный фанатик. Подозреваю, что от рождения. Он никогда не понимал разницы между жизнью и философией.

Цезарь засмеялся:

— Разницы? Нет, дорогой мой Кальвин, не разницы, нет. Катон никогда не понимал жизни. Философия была его способом справиться с тем, чего он не мог понять. Философия направляла его. То, что он решил стать стоиком, соответствовало его натуре. Очищение через самоотречение.

— Бедная Марция! Ужасный удар.

— Подлинным ужасом была ее любовь к Катону, который совсем не желал, чтобы его кто-то любил.

3

Из высшего командования республиканцев только Тит Лабиен, оба Помпея и наместник Аттий Вар достигли Испании.

Причина — Публий Ситтий, работавший на Бокха и Богуда, царей обеих Мавретаний. Узнав о победе Цезаря и падении Тапса, он тут же послал свой флот патрулировать море, а сам вторгся в Нумидию с суши.

Метелл Сципион и Луций Манлий Торкват плыли вдоль африканского побережья. Гней и Секст решили уйти в открытое море и запастись провиантом на Балеарских островах. Лабиен примкнул к ним, во-первых, не доверяя Метеллу Сципиону, а во-вторых, ненавидя его.

Флот Публия Ситтия встретился с жмущимися к побережью судами и атаковал их с таким напором, что исход был предрешен. Подобно Катону, Метелл Сципион и Торкват решили, что лучше покончить с собой, чем унижаться перед врагом.

Нумидийская легкая конница не могла противостоять Ситтию, который смял ее и безжалостно прошелся по царству Юбы.

Марк Петрей и царь Юба побежали в столицу Юбы Цирту, но нашли ворота запертыми. Жители Цирты в страхе перед гневом Цезаря не пустили их в город. Оба укрылись на вилле Юбы, невдалеке от Цирты, и там решились на поединок — самый благородный способ уйти из жизни. Результат был неизбежен: Юба был намного моложе и сильнее Петрея, постаревшего и поседевшего на службе у Помпея Великого. Петрей погиб. Но когда Юба попытался нанести себе смертельный удар, оказалось, что у него слишком короткие руки. Раб подержал меч, и Юба проткнул себя им.

Однако самая большая трагедия разыгралась с сыном Луция Цезаря, которого взяли в плен и посадили под домашний арест на вилле под Утикой — дожидаться, пока у Цезаря появится время решить его судьбу. Слуги Цезаря присматривали за ним, а также за дикими животными в клетках, которые обнаружились среди брошенного Метеллом Сципионом добра. Цезарь решил придержать их для игр, которые он непременно хотел устроить в честь покойной Юлии. В свое время злокозненные сенаторы Катон и Агенобарб не разрешили почтить ее погребальными играми.

Может быть, атмосфера подозрительности вокруг единственного отпрыска рода Юлиев Цезарей, который решился встать на сторону республиканцев, лишила его душевного равновесия, или же причина трагедии крылась в неком психическом расстройстве. Как бы там ни было, через некоторое время к Луцию Цезарю-младшему присоединилась группа легионеров-республиканцев, они захватили виллу и до смерти замучили слуг. Не имея больше человеческого материала, Луций Цезарь-младший стал убивать животных. Легионеры ушли, он остался. Трибун, посланный с проверкой, ужаснулся, найдя его бродящим по залитой кровью вилле. Он то бормотал что-то себе под нос, то неистовствовал. Как Аякс после падения Трои, он, казалось, считал животных своими врагами.

Цезарь решил, что его надо судить. И, как единственного сына родственника диктатора, публично. Все должны воочию убедиться, что Луций Цезарь-младший лишился рассудка. В ожидании суда преступника заперли на той же вилле, приставив охрану.

Когда солдаты пришли с кандалами, чтобы отвести в них Луция Цезаря в Утику, они нашли его мертвым — но не покончившим с собой. Судьба Публия Веттия! Кто пробрался в узилище и убил его, осталось тайной, но ни один человек не подумал, что Цезарь в этом замешан. Много слухов ходило о новом диктаторе, однако его никогда не обвиняли ни в чем подобном. Цезарь сам, как великий понтифик, провел обряд похорон, а прах послал Луцию, дав объяснения в том объеме, какой Луций, по его мнению, мог воспринять без тяжелых последствий.

Утика тоже была прощена, но Цезарь напомнил тремстам старейшинам, что во время своего первого консульства тринадцать лет назад он провел lex Julia, от которого город очень выиграл. Потом он подвел итог:

— Штраф в двести миллионов сестерциев. Вы будете платить его частями, каждые полгода в течение трех лет. Не мне, жители Утики. Прямо в казну Рима.

Огромный штраф! Восемь тысяч талантов серебра. Но поскольку Утика не могла отрицать, что помогала республиканцам, а также восхваляла и обожала злейшего врага Цезаря Катона, триста старейшин смиренно выразили согласие. Что тут поделать, особенно если деньги надо платить в казну? Этот тиран не стремился к личному обогащению.

Республиканцы — владельцы пшеничных латифундий в долинах рек Баграда и Катада тоже пострадали. Цезарь немедленно выставил их имущество на аукцион. А остальные землевладельцы провинции Африка сделались его клиентами. Цезарь считал это жизненно важным для благополучия Рима — кто знает, что еще может произойти?

Из провинции Африка он пошел в Нумидию, где распродал все личное имущество Юбы, прежде чем полностью ликвидировать Нумидию как царство. Восточная часть ее, самая плодородная, вошла в состав провинции Африка как Новая Африка. Публий Ситтий получил приличную территорию, граничащую с Новой Африкой, в личное владение при условии, что он сохранит верность Риму, Цезарю и наследнику Цезаря. Богуд и Бокх получили Западную Нумидию. Но Цезарь заставил царей провести между своими владениями границу.

В последний день мая Цезарь поплыл на Сардинию, оставив в Африке Гая Саллюстия Криспа.

Преодоление дистанции в сто пятьдесят миль заняло двадцать семь дней. Море бушевало, корабль Цезаря дал течь и вынужден был причаливать к каждому острову. Его относило то на восток, то на запад. Все это раздражало, и вовсе не по причине морской болезни. Цезаря никогда не мутило в морях. Просто качка была такой, что мешала читать, писать и даже думать.

Наконец добрались до Сардинии. Цезарь увеличил налоги, взимаемые с нелояльного острова, с одной десятой до одной восьмой и наложил отдельный штраф в десять миллионов сестерциев на портовый город Сулки за активное содействие республиканцам.

После второго июля он уже готов был плыть в Остию или Путеолы, в зависимости от того, куда подуют ветры. Но начались экваториальные штормы, причем такие, что ветер, трепавший его корабли на пути к Сардинии, казался нежным зефиром. Цезарь увидел мыс Каралис, гавань и внял просьбам капитана переждать бури там. Они бушевали без перерыва три рыночных интервала, но, по крайней мере находясь на твердой земле, Цезарь мог не торопясь разобраться в накопившейся корреспонденции.

Однако времени на осмысление произошедшего он так и не выкроил до самого отплытия в Остию. Задул юго-западный ветер

и понес его прямехонько к устью Тибра.

Война будет длиться, пока Гай Требоний в Дальней Испании не возьмет в плен Лабиена и двух Помпеев, прежде чем они смогут организовать новое сопротивление. Для этого задания нет человека лучше Требония, беда только в том, что эта провинция не желает сотрудничать с ним после грабительского наместничества Квинта Кассия. Вот неприятность, а, Цезарь? Ты не можешь за все браться сам, а на каждого Гая Требония всегда найдется свой Квинт Кассий. На каждого Кальвина есть свой Антоний.

Испания в руках богов, в данный момент нет смысла думать о ней. Лучше подумай, что до сих пор война идет так, как ты, Цезарь, хочешь. Африка закрепила успех Фарсала. Но… так много мертвых! Так много талантливых и способных людей потеряно зря!

А эта история с «Федоном»? Долго Цезарь не мог заставить Статилла выложить ему все. Но намек на то, что он готов взять назад обещание послать Статилла к Бруту, сразу развязал тому язык. О, как приятно все же было узнать, что стальная основа Катона имела свои изъяны! Когда пришло время умирать, он испугался и сначала захотел убедиться, что будет жить вечно. Для этого и перечитал «Федона». Как интересно! Это ведь самое красивое поэтическое сочинение на греческом языке. Но человек, написавший его, лишь пересказывал услышанное. Ни он, ни Сократ, великий философ, не были сильны ни в логике, ни в здравомыслии. «Федон», «Федр» и другие подобные сочинения полны софистики, а подчас и прямого обмана. В них совершается одно и то же древнее философическое преступление. Каждый делает вывод, больше всего ему подходящий, тот, какой ему лично нравится, подменяя истину. Что касается стоицизма, какая еще философия ýже, какой другой кодекс духовного поведения может успешнее породить законченный фанатизм?

Катон не решился совершить самоубийство, предварительно не убедившись, что после смерти он будет жить вечно. И искал подтверждение в «Федоне». Это успокаивает Цезаря, который не жаждет жизни после смерти. Что есть смерть, как не вечный сон? Единственное бессмертие, которого человек может достигнуть, — это вечно жить в памяти человечества. Конечно, это судьба Цезаря, но Цезарь сделает все, чтобы лишить Катона этого удела. Не будь Катона, не было бы гражданской войны. «Даже Цезарь не может простить ему это».

Ах, но Цезарь делается все более и более одиноким. Вот и Катона уже нет. Нет Бибула, Агенобарба, Лентула Круса, Лентула Спинтера, Афрания, Петрея, Помпея Магна, Куриона. Рим становится городом вдов, а у Цезаря не осталось реальных соперников. Как Цезарь может выделиться без оппозиции, которая заставляла его упрямо шагать к своей цели? Но нет, нет и нет оппозиции легионов.

Легионы Цезаря. Девятый, десятый, двенадцатый, четырнадцатый. Их штандарты тяжелы от наград. Их доля в трофеях такова, что рядовые могут претендовать на статус всадника третьего класса в центуриях, а центурионы — на статус второго класса. И все равно они взбунтовались. А почему? Да потому, что остались без дела, без контроля. Именно поэтому они стали легкой добычей для таких смутьянов, как Авиен. Эти люди внушили им, что они могут диктовать условия своему командиру. Их мятеж прощен, но, что важней, не забыт. Ни один мятежный солдат никогда не получит землю в Италии или полную долю трофеев после триумфа.

После триумфа. Цезарь ждет его вот уж четырнадцать лет, с испанской кампании. Сенат тогда заставил его пересечь померий, чтобы он лично зарегистрировал свою кандидатуру на консульский пост. Это лишило его и полномочий командующего, и триумфа. Но теперь он отметит свой триумф, и это будет триумф, который затмит все триумфы — и Суллы, и Помпея Магна. В этом году. Да, еще в этом. Время есть, ибо Цезарь наконец выправит календарь, правильно распределит времена года по месяцам, увеличив год до трехсот шестидесяти пяти дней. А к каждому четвертому по счету году добавит один лишний день, чтобы отныне не было никаких расхождений. Если Цезарь, кроме этого, больше ничего не сделает для Рима, то его имя все равно останется жить в веках.

Вот что такое бессмертие. Только таким оно должно быть. О Катон, как ты жалок с твоим желанием иметь бессмертную душу, с твоим страхом смерти! Чего можно бояться в смерти?

Корабль накренился, задрожал. Ветер менялся, усиливался, стал юго-восточным. Цезарю показалось, что он несет в себе запах Египта, запах Нила — сладковатый, немного зловонный, исходящий от черной земли, напитанной водой после разлива, от незнакомых цветов в чужих садах и от Клеопатры.

Клеопатра. Цезарь скучает по ней, хотя не думал, что будет скучать. Интересно, как выглядит маленький человечек? Тот, что сейчас неотлучно при ней? Она пишет, что он похож на него, но Цезарь смотрит на вещи более объективно. Сын Цезаря, но не римлянин? Вздор. Сыном Цезаря будет римлянин, тот, кого он усыновит в своем завещании. Что ждет Цезаря впереди? Пора, давно пора изъявить свою волю. Но кого выбрать? Ни в чем себя еще не проявившего, никому не известного шестнадцатилетнего юношу или мужчину тридцати семи лет? Боги, дайте время сделать правильный выбор!

Сенат проголосовал за то, чтобы продлить диктаторство Цезаря еще на десять лет, с полномочиями цензора на три года и правом публично высказывать свое мнение относительно кандидатов на должности магистратов. Хорошо получить такое известие перед отъездом из Африки.

Голос шепчет: «Куда ты идешь, Гай Юлий Цезарь? И почему это кажется тебе несущественным? Неужели ты сделал все, что хотел, правда, не так, как мечтал, а преступив закон? Нет смысла сожалеть о том, что сделано, раз этого нельзя исправить. Даже за миллион золотых корон, украшенных рубинами, изумрудами или океанским жемчугом размером с гальку».

Но без соперников победа ничего не стоит. Без соперников как Цезарь может выделиться?

Нет радости в победе, если ты остался один на поле брани.

VI

Тяжелые времена, неблагодарные обязанности

Секстилий (август) — конец декабря 46 г. до Р. Х

1

Внешний вид Государственного дома если и менялся, то к лучшему. Поначалу это было одноэтажное здание из туфовых блоков с прямоугольными традиционными окнами. Великий понтифик Агенобарб добавил к нему верхний этаж с окнами арочной формы, построенный методом opus incertum и облицованный кирпичом. А великий понтифик Цезарь возвел над главными дверями храма фронтон и придал наружной части некрасивого особняка законченный вид, облицевав его полированным мрамором. Внутри же здание сохраняло свою первозданную красоту, ибо, будучи великим понтификом вот уже семнадцать лет, Цезарь поддерживал его в идеальном состоянии.

Пора устроить прием, подумал он, наконец-то вернувшись с Сардинии. Надо посоветовать Кальпурнии выступить в роли хозяйки ноябрьского праздника Bona Dea. Раз уж Цезарь-диктатор задерживается в Риме надолго, стоит вызвать сенсацию, наделать шума.

Его покои находились на первом этаже. Спальня, кабинет, комнаты, где жила мать, два служебных помещения, отданных в распоряжение его старшего секретаря Гая Фаберия, который приветствовал хозяина с преувеличенной радостью, но пряча взгляд.

— Ты что, обиделся, что я не взял тебя в Африку? Фаберий, я просто хотел, чтобы ты отдохнул от скитаний, — сказал ему Цезарь.

Фаберий даже подпрыгнул, затряс головой:

— Нет, Цезарь, конечно же я ничуть не обижен! Я сумел в твое отсутствие проделать большую работу и побыл с семьей.

— Как они?

— Были счастливы переехать на Авентин. На спуске Урбия, к сожалению, уровень жизни стремительно катится вниз.

— Катится на спуске? Отличный каламбур, — заметил Цезарь и больше к этой теме не возвращался, но отметил для себя, что надо бы выяснить, чем встревожен старейший из его приближенных.

Пройдя наверх к жене, он тут же пожалел об этом. У Кальпурнии были гости: вдова Катона, Марция, и дочь Катона, Порция. И почему это женщины выбирают столь странных подруг? Но отступать было поздно. Надо как-то выпутываться. А Кальпурния все хорошеет. В восемнадцать она была просто симпатичной девушкой, застенчивой, тихой. Он прекрасно знал, что за его многолетнее отсутствие она мало изменилась. Вела себя скромно, как и всегда. Но к тридцати у нее появились формы, она изменила прическу, что очень ей шло. Завидев мужа, она осталась спокойной, несмотря на то что его визит был неожиданным.

— Цезарь, — сказала она, поднимаясь и подходя к нему для поцелуя.

— Это тот же кот, что я подарил тебе? — спросил он, указывая на пухлый шар рыжеватого меха.

— Да, это Феликс. Он постарел, но здоров.

Цезарь подошел к Марции, взял ее за руку. Порции он дружески улыбнулся.

— Это печальная встреча. Я многое отдал бы, чтобы она была счастливее.

— Я знаю, — ответила Марция, сморгнув слезы. — Он… он был здоров… перед этим?

— Совершенно здоров. Его все любили, особенно в Утике. Так любили, что прозвали Утическим. Он был храбрецом, — ответил Цезарь, даже не пытаясь присесть.

— Конечно был! Он ведь Катон! — воскликнула Порция столь же громко и трубно, как это сделал бы ее отец.

Как они похожи! Жаль, что она родилась девочкой, а Марк-младший — мальчиком. Она тоже никогда не попросила бы у него прощения. Убежала бы в Испанию или умерла бы.

— Ты живешь у Филиппа? — спросил он Марцию.

— Сейчас да, — ответила она и вздохнула. — Он понуждает меня снова выйти замуж, но я не хочу.

— Если не хочешь, не выходи. Я поговорю с ним.

— О да, пожалуйста, сделай это! — съязвила Порция. — Ведь ты теперь царь Рима и твое слово закон!

— Нет, я не царь Рима и не хочу им быть, — спокойно возразил Цезарь. — Это просто любезность с моей стороны, Порция. Как у тебя дела?

— Поскольку Марк Брут купил всю собственность Бибула, я живу в доме Бибула вместе с его младшим сыном.

— Я очень рад, что Брут столь щедр.

Заметив других кошек, Цезарь воспользовался предлогом удрать.

— Тебе они в радость, Кальпурния. А у меня от этих существ слезятся глаза и появляется зуд. Ave, дамы.

И он исчез.

Фаберий положил на стол корреспонденцию. Цезарь, хмурясь, заметил, что на бирке одного из свитков стоит майская дата. Печать Ватии Исаврийского. Еще не сломав ее, он уже знал, что ничего хорошего ждать не стоит.

Сирия осталась без наместника, Цезарь. Твой молодой родич Секст Юлий Цезарь мертв. Ты, случайно, не встретил некоего Квинта Цецилия Басса, когда проходил через Антиохию в прошлом году? Если нет, я тебе объясню, кто это. Римский всадник, поселившийся в Тире и занявшийся красильным делом после службы у Помпея Магна во время его восточных кампаний. Он бегло говорит на медийском, персидском. Вероятно, у него есть друзья при дворе царя парфян. Конечно, он очень богат и имеет доход не только с продажи тирского пурпура.

Когда ты наложил большие штрафы на Антиохию и города финикийского побережья за поддержку республиканцев, это сильно задело Басса. Он поехал в Антиохию и среди военных трибунов сирийского легиона нашел несколько старых друзей, служивших вместе с ним у Помпея. Сексту Цезарю сказали, что ты умер в провинции Африка и что сирийский легион на грани мятежа. Он собрал легион с намерением успокоить волнения, но солдаты убили его и объявили Басса своим командиром.

Басс же провозгласил себя новым наместником Сирии, и все твои клиенты и сторонники, проживавшие в Северной Сирии, убежали в Киликию. Я, находясь в то время в Тарсе у Квинта Филиппа, не сумел быстро что-либо предпринять. Лишь отправил письмо Марку Лепиду в Рим и попросил его как можно скорее послать в Сирию наместника. Он ответил, что на этот пост назначен Квинт Корнифиций. Он должен справиться с ситуацией. Он и Ватиний блестяще провели иллирийскую кампанию в прошлом году.

Однако Басс не унимается. Он направился в Антиохию, которая закрыла ворота и отказалась впустить его. Тогда наш торговец пурпуром пошел в Апамею. В ответ на щедрые посулы Апамея встала на его сторону. Басс вошел в город и остается там, провозгласив его столицей Сирии.

Цезарь, он наделает много бед. Он определенно связан с парфянами и заключил союз с новым царем арабов-скенитов, неким Алкавдонием, который, оказывается, был с Абгаром, когда тот поймал Марка Красса в ловушку при Каррах. Теперь Алкавдоний и Басс усиленно набирают солдат для новой сирийской армии. Я думаю, что парфяне готовят вторжение и что эта новая сирийская армия присоединится к ним, чтобы выступить против Рима в Киликии и провинции Азия.

В ответ мы с Квинтом Филиппом также набираем войска. А еще послали предупреждения царям-клиентам.

В Южной Сирии пока спокойно. Твой друг Антипатр зорко следит, чтобы евреи не ввязывались в авантюры Басса, а сам послал к царице Клеопатре в Египет за людьми, оружием и провиантом. Так что восстановление и укрепление стен Иерусалима может оказаться намного более важной и своевременной задачей, чем ты предполагал.

Парфяне устраивают набеги по всему Евфрату, но территория арабов-скенитов ничуть не страдает. Ты, возможно, надеялся, что в восточной области Нашего моря будет царить долгий мир, но все оказалось не так. И я вообще сомневаюсь, что Рим когда-нибудь сможет рассчитывать на долговременное затишье в любой части своей империи. Всегда находится кто-то желающий урвать что-нибудь для себя.

Бедный молодой Секст, внук дяди Цезаря Секста! Эту ветвь рода — старейшую ветвь — обошло знаменитое везение Цезарей. Прежние Юлии Цезари имели в обиходе три имени — Секст, Гай и Луций. Первого сына нарекали Секстом, второго Гаем и третьего Луцием. Его собственный отец был вторым сыном в семье, и только брак старшей сестры отца со сказочно богатым новым человеком Гаем Марием дал ему деньги, чтобы остаться в сенате и подняться по cursus honorum к высшим государственным должностям. Младшая сестра отца вышла замуж за Суллу, так что Цезарь мог по праву считаться племянником и Мария, и Суллы. Как показало время, весьма полезное родство!

Старший брат отца, Секст, умер первым от воспаления легких во время очень холодной зимней кампании в Италийской гражданской войне. Легкие! Вдруг Цезарь вспомнил, кого напомнил ему юный Гай Октавий. Дядю Секста! Октавий очень похож на него, такой же узкогрудый. Не было времени поговорить с Хапд-эфане, зато теперь он может сказать целителю гораздо больше. Дядя Секст страдал хрипами и раз в год ездил на «огненные поля» за Путеолами, где вдыхал пары серы, бьющие из земли вместе с брызгами лавы и языками огня. Он вспомнил, как отец говорил, что такие хрипы возникают время от времени у кого-нибудь из Юлиев Цезарей, что это наследственный недуг. Неужели эту болезнь унаследовал и молодой Гай Октавий? Может быть, поэтому парень не может регулярно тренироваться на Марсовом поле?

Цезарь позвал Хапд-эфане.

— Трог хорошо тебя устроил, Хапд-эфане?

— Да, Цезарь. Красивые гостевые покои с видом на большой перистиль. У меня есть место, где хранить травы и инструменты. Трог также нашел мне ученика. Мне нравится этот дом, мне нравится Римский форум — за его древность.

— Расскажи мне о хрипах.

— А-а! — воскликнул жрец-врач, черные глаза его расширились. — Ты имеешь в виду хрипы при дыхании?

— Да.

— На вдохе или на выдохе?

Цезарь сделал несколько глубоких вдохов.

— На выдохе, определенно.

— Да, мне они известны. Когда нет ветра и сухо, зимой и летом, больной чувствует себя хорошо, если его не беспокоит какая-нибудь неприятность и он не волнуется. Но когда воздух полон пыльцы, или пыли, или вокруг слишком влажно, больному становится трудно дышать. Если он продолжает находиться в такой обстановке, у него начинаются хрипы, он кашляет до рвоты, почти задыхается. Иногда умирает.

— У моего дяди Секста была такая болезнь. И он умер, но явно от воспаления легких после переохлаждения. Наш семейный врач, как я помню, называл это одышкой, — сказал Цезарь.

— Нет, это не одышка. Одышка скорее постоянная борьба за дыхание, а не приступы, — твердо сказал Хапд-эфане.

— Эти приступы неодышки могут быть наследственными?

— О да. Греки зовут их астмой.

— Как лучше всего лечить ее, Хапд-эфане?

— Конечно не так, как лечат ее греки, Цезарь! Они прописывают кровопускание, слабительное, горячие припарки, настойку гидромеля с иссопом и пастилки из гальбана и сосновой смолы. Последние два средства могут немного помочь, признаю. Но египетским врачам известно, что астматики очень чувствительные люди. Они принимают близко к сердцу то, на что другие и внимания не обратят. Мы лечим приступы парами серы, но прежде всего мы стараемся предотвращать эти приступы. Советуем больному избегать дышать пылью, не бывать там, где есть солома или сухая трава, держаться подальше от шерсти или меха, пыльцы цветов и морских испарений, — перечислил Хапд-эфане.

— Это на всю жизнь?

— Во многих случаях да, Цезарь, но не всегда. Дети иногда выздоравливают. Гармоничная домашняя обстановка и общее спокойствие помогают.

— Благодарю, Хапд-эфане.

Его тревога по поводу состояния здоровья Гая Октавия рассеялась, хотя возникали проблемы. Мальчика нельзя подпускать к мулам и лошадям. Да, их избегал и дядя Секст! И военные тренировки практически невозможны, а ведь для мужчины, желающего стать консулом, они абсолютно необходимы. Правда, Брут обошелся без них! Но его род слишком влиятелен, богат славными предками, а его состояние столь велико, что ни один коллега или кто-либо равный ему не решится неделикатно намекнуть, что у него напрочь отсутствует боевой дух. А у Октавия нет знаменитых предков со стороны отца, и Юлий он лишь по женской линии, что, естественно, не отражается в его имени. Бедняжка! Его путь к консульству будет трудным, может быть, непреодолимым. Если он доживет до той поры.

Цезарь поднялся, заходил по комнате, испытывая горькое разочарование. Казалось, не было шанса сделать Гая Октавия своим наследником. Остается Марк Антоний — какая ужасная перспектива!

Луций Марций Филипп прислал приглашение отобедать в его просторном доме на Палатине: «…чтобы отпраздновать твое возвращение в Рим!» Очень вежливая записка.

Проклиная потерю времени, но зная, что семейная этика требует принять приглашение, Цезарь и Кальпурния в девятом часу прибыли к Филиппу и с удивлением обнаружили, что оказались единственными гостями. Имея столовую, способную вместить шесть пиршественных лож, Филипп обычно созывал много гостей. Но не сегодня. Тревожный знак. Цезарь скинул тогу, убедился, что редкие волосы аккуратно лежат (он отращивал их на затылке, зачесывал на лоб и в торжественных случаях прижимал венком), после чего отдал себя заботам слуги. Тот принес таз с водой, чтобы омыть гостю ноги. Естественно, ему предоставили locus consularis, почетное место на ложе Филиппа. Сам Филипп устроился между ним и молодым Гаем Октавием. Старший сын его почему-то отсутствовал. Может быть, именно потому Цезарь и почувствовал тревогу? Неужели Филипп разводится со своей женой из-за ее шашней с собственным пасынком? Нет-нет, конечно нет! Такие новости не сообщают за обедом в присутствии жены. Марция, кстати, тоже отсутствует. Только Атия и ее дочь Октавия присоединились к Кальпурнии, заняв три стула напротив единственного стола, придвинутого к ложу.

Кальпурния выглядит просто великолепно. Платье цвета лазурита прекрасно гармонирует с ее глазами. У рукавов новый фасон: от плеча до кисти разрез, скрепленный в нескольких местах маленькими драгоценными камнями. Атия в чем-то светло-лиловом, удачно подчеркивающем ее красоту, а юная барышня выбрала бледно-розовый цвет. Ох, как она походит на брата! Та же копна вьющихся золотистых волос, тот же овал лица, высокие скулы, нос, чуть вздернутый на конце. Только глаза другие — чистый аквамарин.

Когда Цезарь улыбнулся Октавии, она улыбнулась в ответ, продемонстрировав великолепные зубы и ямочку на правой щеке. Их взгляды встретились, и у Цезаря перехватило дыхание. Тетя Юлия! Ласковая, спокойная, она смотрела на него, обдавая теплом его душу. «Вторая Юлия! Я подарю этой девочке флакон любимых духов моей тетки и, когда она ими надушится, порадуюсь еще раз. Эта малышка будет покорять всех, кто встретится ей, она просто перл, и бесценный». Он перевел взгляд на юношу и увидел в его глазах безграничное восхищение. О, он обожает свою сестру!

Угощение было в высшей степени изысканным, включая и знаменитый десерт — сливки, взбитые с медом и яйцами. Их доставляли галопом с самой высокой италийской горы в бочонке, засыпанном снегом и солью. Брат и сестра с удовольствием черпали ложками холодное, тающее на глазах лакомство, равно как и Кальпурния, и Филипп. Цезарь отказался, и Атия тоже.

— Яйца со сливками — я просто не хочу рисковать, дядя Гай, — нервно засмеялась она. — Вот, попробуй клубнику.

— Для Филиппа время года не имеет значения, — вежливо сказал Цезарь, мучимый недобрым предчувствием. Он откинулся на валик ложа и насмешливо взглянул на Филиппа, вскинув светлую бровь. — Для такого обеда должна быть какая-то причина. Просвети меня.

— Как было сказано в моей записке, мне просто хочется отпраздновать твое возвращение в Рим. Но признаюсь, есть еще кое-что, — спокойно ответил Филипп.

Цезарь оживился:

— Поскольку мой внучатый племянник лишь восемь месяцев назад стал совершеннолетним, это не может касаться его. Видимо, дело в моей внучатой племяннице. Она что, помолвлена?

— Да, — ответил Филипп.

— А где же будущий муж?

— В Этрурии, в своих поместьях.

— Можно узнать его имя?

— Гай Клавдий Марцелл, — не задумываясь, сообщил Филипп.

— Младший.

— Ну конечно младший, не старший. Ведь старший все еще за границей, поскольку он не прощен.

— А младший, значит, прощен?

— Раз он не воевал против тебя и оставался в Италии, почему ему нужно прощение? — раздраженно спросил Филипп.

— Потому что он был старшим консулом, когда я перешел Рубикон, и не попытался убедить Помпея Магна и boni договориться со мной.

— Да ладно, Цезарь, ты же знаешь, что он был болен! Лентул Крус выполнял всю работу, хотя, как у младшего консула, у него не было фасций на январь. Сразу после клятвы Марцелл-младший слег в постель и оставался в ней несколько месяцев. Никто из врачей не мог определить, чем он болеет, так что я лично считаю это уловкой, способом избежать недовольства его воинственных братьев, родного и двоюродного.

— Ты хочешь сказать, что он трус?

— Нет, не трус! О, Цезарь, иногда ты слишком пристрастен! Марцелл-младший просто осторожный человек, сумевший в свое время понять, что тебя нельзя победить. Это вовсе не позор — хитрить со своими менее проницательными родичами, — сказал Филипп, состроив гримасу. — Родня порой доставляет нам множество неудобств. Посмотри на меня, с моей матушкой Паллой и сводным братцем, пытавшимся убить собственного отца! Не говоря уже о моем отце, который постоянно хитрил и лавировал. Вот почему я стал эпикурейцем и придерживаюсь нейтралитета в политике. И посмотри на себя, с твоим Марком Антонием!

Филипп нахмурился, сжал кулаки, потом с усилием расслабился.

— После Фарсала Марцелл-младший поправился и, с тех пор как ты уехал в Африку, исправно посещал сенат. Даже Антоний ничего не имел против. А Лепид только приветствовал это.

Выражение лица Цезаря осталось прежним, взгляд не потеплел.

— Тебе нравится предстоящий союз, Октавия? — спросил он, глядя на нее и вспоминая, что тетушка Юлия выходила за Гая Мария из чувства долга, хотя жених и вызывал симпатию.

Октавия вздрогнула.

— Да, нравится, дядя Гай.

— Ты сама настояла на этом союзе?

— Я не имею права на чем-то настаивать, — сказала она, бледнея.

— Ты знакома с этим сорокапятилетним мужчиной?

— Да, дядя Гай.

— И ты хочешь быть его женой?

— Да, дядя Гай.

— Есть ли кто-то, за кого ты охотнее вышла бы замуж?

— Нет, дядя Гай, — прошептала она.

— Ты говоришь мне правду?

Она подняла на него огромные испуганные глаза. Ее лицо стало пепельно-белым.

— Да, дядя Гай.

— В таком случае, — сказал Цезарь, кладя на стол ягоды, — мои поздравления, Октавия. Однако, как великий понтифик, я запрещаю брак по обряду confarreatio. Церемония будет обычной, и ты сохранишь за собой право распоряжаться приданым.

Бледная, как и ее дочь, Атия поднялась — на редкость неуклюже.

— Кальпурния, пойдем, я покажу тебе приданое Октавии.

Три женщины, опустив головы, быстро покинули комнату.

Цезарь спокойно обратился к Филиппу:

— Это очень странный союз, друг мой. Ты хочешь выдать внучатую племянницу Цезаря за одного из его врагов. Что дает тебе право поступить так?

— У меня есть все права, — ответил Филипп с горящими глазами. — Я — paterfamilias. Не ты. Когда Марцелл-младший пришел ко мне с предложением, я посчитал его лучшим из вариантов.

— Твой статус paterfamilias спорный. По закону за нее отвечает брат. Теперь он совершеннолетний. Ты говорил с ее братом?

— Да, — процедил сквозь зубы Филипп. — Говорил.

— И что ты ответил, Октавий?

Октавий поднялся с ложа и пересел на стул напротив Цезаря, чтобы смотреть ему в глаза.

— Я тщательно обдумал предложение, дядя Гай, и посоветовал отчиму согласиться.

— По каким же резонам, Октавий?

Дыхание парня участилось, при каждом выдохе стал слышен хрип, однако он явно не собирался отступать, хотя эмоциональное напряжение, согласно теории Хапд-эфане, грозило ему приступом астмы.

— Во-первых, Марцеллу-младшему достались поместья его брата Марка и его двоюродного брата Гая-старшего. Он купил их на аукционе. Когда ты составлял списки конфискованных поместий, дядя, ты не внес туда собственность Марцелла-младшего, поэтому мой отчим и я посчитали, что как жених он приемлем. Таким образом, его состояние — это первый мой довод. Во-вторых, Клавдии Марцеллы — это известный плебейский род с консулами во многих поколениях и крепкими связями с патрициями Корнелиями ветви Лентулов. Дети Октавии от Марцелла-младшего будут иметь большое общественное и политическое влияние. В-третьих, я не считаю, что поведение этого человека или его брата, консула Марка, было нечестным или неэтичным, хотя признаю, что Марк был твоим ярым противником. Но он и Марцелл-младший встали на сторону республиканцев лишь потому, что считали их точку зрения правильной, а ты, дядя Гай, в отличие от всех других, никогда не наказываешь за это. Если бы женихом был Гай Марцелл-старший, я бы его отверг, ибо он обманул и Помпея Магна, и сенат — поступок, который ты, я и все порядочные люди сочли отвратительным. В-четвертых, я внимательно наблюдал за Октавией, когда они встретились, а потом поговорил с ней. Хотя тебе он может не нравиться, дядя, Октавии он по душе. Он не безобразен, начитан, обходителен, добродушен и безумно в нее влюблен. В-пятых, его карьера в Риме напрямую зависит от твоего расположения. И наконец, в-шестых, он будет отличным мужем. Я сомневаюсь, что Октавия когда-нибудь сможет упрекнуть его в неверности или в плохом обращении, что мне, например, не пришлось бы по вкусу.

Октавий расправил свои узкие плечи.

— Таковы мои доводы в пользу того, что он будет подходящим мужем для сестры.

Цезарь расхохотался:

— Очень хорошо, молодой человек! Даже Цезарь не мог бы быть более объективным. Я понимаю так, что на очередном заседании сената мне надо будет замолвить словечко за Гая Клавдия Марцелла-младшего, достаточно хитрого, чтобы в сложный момент притвориться больным, достаточно практичного, чтобы скупить имущество своих родичей, и достаточно предприимчивого, чтобы укрепить свое положение при диктаторе Цезаре политическим браком. — Он выпрямился на ложе. — Скажи мне, Октавий, если бы ситуация изменилась и появился бы более выгодный жених для сестры, ты разорвал бы эту помолвку?

— Разумеется, Цезарь. Я очень люблю свою сестру, но женщинам трудно втолковать, что они должны помогать нашей карьере и нашим семьям, выходя замуж за тех, кого им укажут. Октавия ни в чем не нуждается, у нее есть все, от самой дорогой одежды до образования, достойного Цицерона. Она знает, что цена ее комфорта и привилегий — покорность.

Хрипы стихали. Октавий вышел из тяжелого испытания без больших потерь.

— Какие сейчас ходят слухи? — спросил Цезарь Филиппа, который обмяк и вздохнул с облегчением.

— Я слышал, что Цицерон на своей вилле в Тускуле, пишет новый шедевр, — напряженно ответил Филипп.

Не получается спокойной трапезы. Надо бы срочно принять лазерпиций.

— Ты сказал это неодобрительно. Тема шедевра?

— Надгробное слово Катону.

— О, понимаю. Из этого я заключаю, что он все еще отказывается войти в сенат?

— Да, хотя Аттик регулярно взывает к его здравому смыслу.

— Бесполезно! — раздраженно воскликнул Цезарь. — Что еще?

— Бедный Варрон вне себя. Антоний, будучи начальником конницы, использовал свою власть и лишил Варрона самых доходных поместий, записав их на свое имя. И получает всю прибыль, сделавшись частным лицом. Деньги эти ему очень кстати. Ростовщики требуют возвратить им заем, который он брал для покупки дворца Помпея в Каринах. Этот памятник дурновкусию очень дорого ему встал.

— Благодарю тебя за эти сведения. Я отнесусь к ним со вниманием, — мрачно сказал Цезарь.

— И еще одно, Цезарь, о чем ты должен знать, хотя, боюсь, это станет для тебя ударом.

— Наноси свой удар, Филипп.

— Твой секретарь, Гай Фаберий.

— Я уже понял, что с ним что-то не так. Ну же?

— Он торгует римским гражданством.

«О Фаберий, Фаберий! После всех этих лет! Кажется, никто, кроме самого Цезаря, не может набраться терпения и подождать своей доли в трофеях. Триумфы свои я начну отмечать совсем скоро, через месяц-другой. А доля Фаберия дала бы ему возможность получить статус всадника. Теперь же он не получит вообще ничего».

— И много он берет?

— Достаточно, чтобы купить хоромы на Авентине.

— Он говорил о доме.

— Я бы не назвал особняк Афрания просто домом.

— Я тоже.

Цезарь резко повернулся на ложе, подождал, когда слуга обует его и застегнет пряжки.

— Октавий, проводи меня, — приказал он. — Кальпурния может остаться еще ненадолго и поболтать. Я пришлю за ней паланкин. Благодарю тебя, Филипп, за угощение и за информацию. Ты меня просветил.

Страшный гость ушел. Филипп сунул ноги в шлепанцы и прошел в гостиную своей жены. Там Кальпурния и Октавия с тщанием перебирали груды новой одежды. Атия просто наблюдала за ними.

— Он успокоился? — подходя к двери, прошептала она.

— Октавий ответил на все вопросы, и его настроение улучшилось. Твой сын — замечательный парень, моя дорогая.

— О, какое облегчение! Октавия действительно хочет этого брака.

— Я думаю, Цезарь сделает Октавия своим наследником.

Ее лицо исказилось от ужаса.

— Ecastor! Нет!

Поскольку просторный дом Филиппа находился на той же стороне Палатина, где и Большой цирк, фасад его смотрел скорее на запад, чем на север. Цезарь и юноша, оба в тогах, прошли к Верхнему форуму и обогнули угол торгового центра, чтобы спуститься по Священному спуску к Государственному дому. Цезарь остановился.

— Скажи, пожалуйста, Трогу, чтобы он послал паланкин за Кальпурнией, — попросил он Октавия. — Я хочу оглядеть мои постройки.

Октавий почти сразу вернулся, и они возобновили прогулку. Уже смеркалось. Солнце садилось, золотя арочные окна табулария и слегка изменяя цвета возвышающихся над ним храмов. Храм Юпитера Всеблагого Всесильного доминировал, а Юнона Монета расположилась на более низкой площадке. Почти каждый дюйм пространства вокруг них занимали святилища, воздвигнутые в честь каких-нибудь богов или их ипостасей. Старые храмы были маленькими, однообразными, а самые новые сияли богатыми красками, сверкали позолотой. Только так называемое священное убежище, небольшой распадок между двумя уступами, было свободным. Там росли сосны, тополя и несколько африканских папоротниковых деревьев.

Строительство базилики Юлия уже полностью завершилось. Цезарь стоял, с удовлетворением любуясь ее соразмерностью и красотой. Фасад этого нового двухэтажного Дома суда покрывал цветной мрамор, а между коринфскими колоннами, разделенными арками, стояли статуи его предков, от Энея и Ромула до Квинта Марция Рекса, построившего акведук. С ними соседствовали Гай Марий, Сулла и Катул Цезарь. А еще его мать, его первая жена Циннилла, обе тетушки Юлии и третья Юлия — его дочь. Вот одно из преимуществ правителя мира: он мог воздвигать любые статуи, включая и женские, какие хотел.

— Она такая красивая, я часто прихожу сюда, чтобы посмотреть на нее, — сказал Октавий. — Больше суды не будут откладываться из-за снега или дождя.

Цезарь прошел к еще не отделанной новой курии Гостилия, будущему Дому сената. Колодец комиция был снесен, чтобы уступить место этому строению. Цезарь построил другую, более высокую и широкую ростру во всю длину Форума, украшенную статуями и колоннами с носами захваченных кораблей, от которых, собственно, и пошло название «ростра». Некоторые ворчали, что Цезарь нарушает mos maiorum, внося столько изменений, но он проигнорировал их недовольство. Пора Риму затмить Александрию и Афины. Новая Порциева базилика, построенная Катоном, жалась к подножию холма Банкиров, пусть небольшая, но достаточно привлекательная, чтобы ее сохранить.

За Порциевой базиликой и курией Гостилия располагался форум Юлия. Это грандиозное начинание имело целью вдохнуть новую жизнь в римскую торговлю. Форум упирался в холм Банкиров. Сам холм был выровнен. С другой стороны его ограничивала Сервиева стена, поэтому Цезарь хорошо заплатил, чтобы передвинуть ее, сделав полукруг по границе новой площади, вымощенной мрамором и обнесенной колоннадой из великолепных коринфских колонн, пурпурных, с позолоченными капителями в форме листьев. В центре площади играл струями роскошный фонтан, украшенный статуями резвящихся нимф, а за ним на высоком ступенчатом подиуме располагалось единственное здесь здание — храм Венеры Прародительницы. Тот же пурпурный мрамор, те же коринфские колонны, а на пике фронтона — золотая статуя Виктории в колеснице, влекомой парой крылатых коней. Солнце почти село, только колесница теперь улавливала и отражала его лучи.

Цезарь вынул ключ, и они вошли в целлу, большую комнату с великолепным кессонным потолком, украшенным розами. При виде картин на стенах у Октавия перехватило дыхание.

— «Медея» кисти Тимомаха из Византия, — сказал Цезарь. — Я заплатил за нее восемьдесят талантов, но стоит она намного больше.

«Наверняка!» — подумал пораженный Октавий. Медея, бросающая в море окровавленные куски расчлененного ею брата, казалась до жути живой. Она убила его, чтобы задержать отца и получить шанс сбежать вместе с Ясоном.

— «Афродита, выходящая из морской пены» и «Александр Великий» написаны непревзойденным гением Апеллесом. — Цезарь усмехнулся. — Но о цене, пожалуй, я умолчу. Восемьдесят талантов не покроют и стоимости одной ракушки на первой из них.

— Но они здесь, в Риме, — горячо возразил Октавий. — Уже одно это делает эти несравненные картины достойными любой цены. Если они в Риме, значит их нет ни в Афинах, ни в Пергаме.

Статуя Венеры Прародительницы стояла в центре противоположной входу стены, так искусно расписанная, что, казалось, богиня вот-вот сойдет со своего золотого пьедестала. Как и у статуи Венеры Победительницы, у нее было лицо Юлии.

— Это работа Аркесилая, — коротко сказал Цезарь, отворачиваясь.

— Я почти не помню ее.

— Жаль. Юлия была, — у него дрогнул голос, — бесценной жемчужиной. Это самое малое, что о ней можно сказать.

— Кто делал твои статуи? — спросил Октавий.

По одну сторону от Венеры стоял Цезарь в доспехах, по другую — он же в тоге.

— Мастера нашел Бальб. Мои банкиры поручили ему и конную статую, чтобы поставить на площади у фонтана. А я заказал отдельную статую Двупалого, чтобы поставить ее с другой стороны. Он ведь не менее знаменит, чем Буцефал Александра.

— А что будет там? — спросил Антоний, указывая на пустой постамент из черного дерева, инкрустированного эмалью и самоцветами, образующими замысловатые узоры.

— Статуя Клеопатры с моим сыном. Она готовит мне этот дар. Из чистого золота, как она обещает. Так что на улице эту статую ставить нельзя. Предприимчивый люд вмиг растащит ее по кусочкам, — смеясь, сказал Цезарь.

— Когда она прибудет в Рим?

— Не знаю. Этим ведают боги, как всеми нашими путешествиями, даже последним.

— Когда-нибудь я тоже построю форум, — сказал Октавий.

— Форум Октавия. Амбициозно. Весьма и весьма.

Октавий проводил Цезаря до порога его дома и стал подниматься к дому Филиппа. Идти было трудно. Вскоре он понял, что задыхается. «Сумерки, ночь приближается», — думал Октавий, слушая, как трепетание крылышек дневных птиц сменяется тяжелыми взмахами больших крыльев филинов. Огромное розовое облако нависло над Виминалом, озаренное последними лучами солнца.

«Я замечаю в нем перемены. Он выглядит очень усталым. Но это не физическая усталость. Кажется, он осознал, что за все усилия его даже не поблагодарят. Что крохотные существа, ползающие у его ног, всегда будут возмущаться его величием и его способностью делать то, чего они даже не надеются совершить. „Как и всеми нашими путешествиями, даже последним“. Почему он так сказал?»

За древними, покрытыми лишайником столбами ворот Мугония склон делался еще круче. Октавий остановился передохнуть, прислонившись спиной к одному из столбов. Второй столб, по форме похожий на гриб, напоминал лемура, беглеца из подземного мира. Октавий выпрямился, с трудом прошел еще немного и остановился у узкой улочки, ведущей к Бычьим головам — самому неприятному кварталу на Палатине.

«Я там родился, когда отец моего отца, печально известный всем неудачник, был еще жив, а мой отец еще не стал его наследником. Потом, не успели мы переехать, умер и он, и матушка выбрала ему в замену Филиппа. Несерьезный человек, у которого на уме одни удовольствия.

А вот Цезарь презирает плотские утехи. Не из философских соображений, подобно Катону, просто он не придает наслаждению большого значения. Для него мир наполнен вещами, которые надо упорядочить, и только он понимает, как это сделать. Потому он постоянно задает всем вопросы, во всем разбирается, все анализирует, препарирует, потом вновь соединяет разъятые части в единое целое, но уже более совершенное, более жизнеспособное, если так можно сказать.

Как получилось, что он, самый знатный аристократ, избежал присущих своему классу пороков? Откуда этот дар заглядывать далеко-далеко? Ответ прост. Цезарь не принадлежит ни к какому сословию. Он вне сословий. Он единственный из тех, кого я знаю или о ком читал, видит всю гигантскую картину мира и любую мельчайшую ее деталь. Я очень хотел бы стать еще одним Цезарем, но у меня нет его ума. Я не столь разносторонен. Я не могу писать пьесы, поэмы, произносить блестящие импровизации, проектировать мосты или осадные платформы. Не умею легко формулировать важнейшие из законов, играть на музыкальных инструментах, вести сражения, писать сжатые комментарии, драться со щитом и мечом в первых рядах, путешествовать быстрее ветра и диктовать четырем писцам одновременно. Не могу гениально выполнять и другие — очень многие — вещи, которые ему доступны благодаря уникальности его ума.

Мое здоровье оставляет желать лучшего и может еще ухудшиться — я это вижу, вглядываясь ежедневно в свое лицо. Но я умею планировать, у меня есть интуиция, я быстро думаю и учусь извлекать максимум из тех немногих талантов, которыми обладаю. Если мы с Цезарем и имеем что-то общее, то это нежелание уступать или сдаваться. И может быть, в конечном счете это и есть ключ ко всему.

Я стану таким же великим, как Цезарь».

Он начал подъем на Палатин. Хрупкая фигура постепенно погружалась в темноту, пока не сделалась ее частью. Кошки на Палатине охотились за мышами или выискивали партнеров, перебегая из тени в тень. Старая собака с наполовину оборванным ухом подняла ногу на столб ворот Мугония, не обращая ни малейшего внимания ни на них, ни на удаляющиеся шаги.

Гай Фаберий, служивший Цезарю двадцать лет, был уволен с позором. Цезарь созвал трибутное собрание и ликвидировал прилюдно таблицы с именами людей, купивших гражданство.

— Эти имена взяты на заметку, и тем, кто их носит, гражданства никогда не видать! — сказал он собравшимся. — Гай Фаберий отдал все деньги, полученные незаконным путем, они будут переданы в храм Ромула, бога и покровителя всех истинных римлян. Более того, доля Гая Фаберия в моих военных трофеях будет возвращена для пересчета.

Цезарь прошел по своей новой ростре, спустился по ступенькам вниз и провел наверх Марка Теренция Варрона.

— Марк Антоний, подойди сюда! — позвал он.

Зная, что сейчас произойдет, хмурый Антоний поднялся на ростру и встал лицом к Варрону. Цезарь сообщил собранию, что Варрон был хорошим другом Помпея Великого, но никогда не участвовал в действиях республиканцев. Сабинский аристократ, большой ученый, он получил обратно документы на свою собственность плюс штраф в один миллион сестерциев, который Цезарь наложил на Антония за причиненные Варрону неприятности. Затем Антонию было велено публично перед ним извиниться.

— Это не важно, — промурлыкала Фульвия, когда Антоний пришел к ней с жалобами. — Женись на мне, и ты сможешь пользоваться моим состоянием, дорогой Антоний. Теперь ты разведен, никаких препятствий нет. Женись на мне!

— Я не хочу быть обязанным женщине! — огрызнулся Антоний.

— Чепуха! — прожурчала она. — А две твои жены?

— Мне их навязали, а тебя — нет. Но Цезарь наконец назначил даты своих триумфов, и я получу мою долю галльских трофеев. Меньше чем через месяц. Тогда я женюсь на тебе.

Лицо его исказила ненависть.

— Столько кампаний! Сначала в Галлии — против всех галльских племен, потом в Египте — против царя Птолемея и царевны Арсинои, потом в Малой Азии — против царя Фарнака, и затем в Африке — против царя Юбы! Словно и не было гражданской войны и Цезарь никогда не слышал слова «республиканцы»! Нет, какой фарс! Я готов убить его! Он назначил меня начальником конницы и тем самым лишил доли за войны в Египте, Малой Азии и Африке. Я должен был торчать в Италии, вместо того чтобы с выгодой воевать! А меня поблагодарили? Нет! Он просто плюет на меня!

Вбежала возбужденная нянька:

— Госпожа, госпожа, маленький Курион упал и ушиб голову!

Фульвия ахнула, вскинула руки и выбежала, причитая:

— Ох уж этот ребенок! Он сведет меня в могилу!

Три человека были свидетелями этой довольно неромантичной интермедии: Попликола, Котила и Луций Тиллий Цимбр.

Цимбр сделался квестором за год до того, как Цезарь перешел Рубикон, и активно поддерживал его в сенате. В отличие от Антония он надеялся получить долю азиатских и африканских трофеев, но они были ничем по сравнению с выплатами за Галлию. Его пороки дорого ему стоили, его многолетняя дружба с Попликолой и Котилой весьма укрепилась с тех пор, как Антоний возвратился в Италию после Фарсала. С их помощью он очень коротко сошелся и с ним. Чего он не понимал до разыгравшейся сцены, так это глубины ненависти Антония к Цезарю. Да, он, похоже, вполне способен убить!

— Антоний, разве ты не говорил, что будешь наследником Цезаря? — как бы между прочим поинтересовался Попликола.

— К чему ты спрашиваешь? Я говорю это уже несколько лет.

— Я думаю, Попликола пытается таким способом навести тебя на одну мысль, — спокойно объяснил Котила. — Ты ведь наследник Цезаря, так?

— Я должен им быть, — просто ответил Антоний. — А кто же?

— Тогда, если ты не хочешь зависеть от Фульвии из любви к ней, почему бы тебе не поискать другой источник средств? По сравнению с Цезарем Фульвия нищенка, — сказал Котила.

Антоний остановился, глаза его налились кровью. Он посмотрел на Котилу:

— Я правильно тебя понял, Котила?

Цимбр спокойно отошел в сторону, чтобы дать им договориться.

— Мы все правильно поняли, — сказал Попликола. — Все, что тебе нужно сделать, чтобы навсегда избавиться от долгов, — это убить Цезаря.

— Квириты, блестящая идея! — Антоний вскинул сжатые кулаки. — И легко осуществимая.

— Кто из нас? — спросил, вновь приблизившись, Цимбр.

— Я сам это сделаю. Я знаю его привычки, — сказал Антоний. — Он работает до восьмого часа ночи, потом ложится и спит четыре часа как убитый. Я смогу перелезть через стену его перистиля, проделать все и скрыться прежде, чем кто-нибудь узнает, что я там был. Часу в десятом. Если будет расследование, мы, все четверо, скажем, что сидели в таверне старого Мурция на Новой улице.

— Когда ты это сделаешь? — спросил Цимбр.

— Сегодня, — весело ответил Антоний. — Пока у меня есть настроение.

— Но он ведь твой близкий родственник, — напомнил Попликола.

Антоний рассмеялся:

— Кто бы говорил, Луций! Ты сам пытался убить собственного отца!

Раздался общий хохот. Когда Фульвия возвратилась, она нашла Антония в отличном настроении.

Далеко за полночь Антоний, Попликола, Котила и Цимбр, пошатываясь, ввалились в таверну старого Мурция и заняли столик в глубине зала под тем предлогом, что там ближе к окну, на случай если кого-нибудь начнет выворачивать. Когда звонок ночного сторожа на Форуме возвестил десятый час ночи, Антоний выскользнул через это окно, а Котила, Цимбр и Попликола сгрудились вокруг стола, продолжая шумную пьяную болтовню, словно их по-прежнему было четверо, а не трое.

Они полагали, что отсутствовать он будет совсем недолго, поскольку Новая улица шла по уступу высотой в тридцать футов. Антонию нужно было только добраться до портика Маргаритария и тыльной стороны Государственного дома.

Но он возвратился гораздо быстрее и в ярости.

— Невероятно! — задыхаясь, воскликнул он. — Я подошел к стене перистиля, но там были слуги, причем с факелами!

— Он что, завел моду выставлять стражу? — удивленно спросил Цимбр.

— Почем я знаю? — огрызнулся Антоний. — Я раньше не пытался пробраться тайком в его дом.

Через два дня Цезарь впервые после своего возвращения созвал сенат в курии Помпея на Марсовом поле, примыкавшей к колоннаде и массивному зданию построенного Помпеем театра. Хотя идти было далековато, сенаторы облегченно вздохнули. Курия Помпея строилась специально для заседаний, и сенаторы могли там удобно разместиться в соответствии со своим статусом. Поскольку она находилась вне померия, ее даже во времена существования курии Гостилия по большей части использовали для обсуждения предстоящих иноземных кампаний и других вопросов, которые уместнее было решать за пределами священной границы.

Цезарь уже находился на подиуме, устроившись в курульном кресле. Перед ним стоял складной стол с документами, которые он изучал, с восковыми табличками и прилагавшимся к ним стальным стилем. Он не смотрел на входящих сенаторов, для которых слуги расставляли стулья на соответствующих ярусах. Верхний ярус занимали pedarii — заднескамеечники, имевшие права голосовать, но не выступать. Средний ярус заполнялся младшими магистратами, а именно обладавшими сенаторским статусом бывшими плебейскими трибунами и эдилами. Нижний передний ярус предназначался для экс-преторов и консуляров.

Только когда Фабий, старший ликтор, слегка тронул его за плечо, Цезарь поднял голову и огляделся. Неплохо на задних скамьях, подумал он. Пока ему удалось назначить только две сотни новых сенаторов, включая трех центурионов, награжденных corona civica. Остальные были отпрысками родов, составлявших костяк восемнадцати старших центурий. Впрочем, среди новичков также замешалось несколько италийцев, и уж совсем немногие, такие как Гай Гельвий Цинна, родились в Италийской Галлии. Представители старинных римских семей, издревле пополнявших ряды отцов-сенаторов, считали подобные назначения «несуразными». Пущен был слух, что Цезарь наводнил сенат галлами в штанах и рядовыми легионерами. А еще ширилось мнение, что Цезарь намерен сделаться царем Рима. Каждый день, с тех пор как он вернулся из Африки, кто-нибудь спрашивал его, когда наконец восстановят Республику. А Цезарь молчал. Зато Цицерон разглагольствовал об утрате сенатом своей исключительности, хотя сам был вовсе не уроженцем Рима, а новым человеком родом из сельской местности. Чем больше ему подобных вливалось в сенат, тем меньше ему хотелось туда возвращаться. Надо же, какой сноб!

Несколько человек, которых Цезарь желал видеть в сенате, сидели в переднем ряду. Оба Мания Эмилия Лепида, отец и сын, Луций Волкаций Тулл-старший, Кальвин, Луций Пизон, Филипп, двое представителей семьи Аппия Клавдия Пульхра. И несколько человек не столь желанных, в том числе Марк Антоний и жених Октавии Гай Клавдий Марцелл-младший. Цицерона, естественно, не было. Цезарь сжал губы. Без сомнения, он слишком занят сочинением панегирика Катону.

Подиум был заполнен. Он, Лепид, два консула, шесть преторов, включая верного союзника Авла Гирция и сына Волкация Тулла. Грубиян Гай Антоний развалил свою задницу на скамье для плебейских трибунов, в длинной шеренге задов его столь же неинтересных коллег.

«Достаточно», — подумал Цезарь, прикинув, что кворум уже набрался. Он поднялся, накрыл голову складкой тоги, чтобы прочесть молитвы, потом подождал, пока Луций Цезарь истолкует знаки, и лишь после этого перешел к делу.

— Сначала печальные новости, отцы, внесенные в списки, — сказал он своим обычным, низким голосом. Акустика в курии Помпея была замечательной. — Мне сообщили, что последний из Лициниев Крассов, Марк, младший сын великого консуляра, умер. Его нам будет очень недоставать.

И продолжил с таким видом, словно не знал, что следующая новость должна вызвать сенсацию. Так было проще поддеть их всех на крючок.

— Я должен довести до вашего сведения и еще кое-что. Марк Антоний пытался убить меня. Кое-кто видел, как он пробовал проникнуть в Государственный дом в час, когда, как всем известно, я сплю и в доме нет слуг. Одет он был не для приема — только туника и нож. И способ войти в дом тоже был странный — через стену моего личного перистиля.

Антоний сидел, застыв на месте. Как Цезарь узнал? Ведь никто не видел его, никто!

— Я говорю здесь об этом не для того, чтобы возбудить дело в суде. Я просто обращаю ваше внимание на это и хочу сообщить всем, что я не так уж беззащитен, как это может казаться. Поэтому те из вас, кто желает мне смерти, не одобряя моих методов, лучше дважды подумайте, прежде чем решить избавить Рим от тирана. Говорю прямо: в свои годы я уже многое повидал. Однако я еще не настолько устал от жизни, чтобы дать удару убийцы ее прервать. Избавьтесь от меня — и, уверяю, Рим пострадает гораздо больше, чем Цезарь. Сегодняшнее положение Рима очень похоже на то, когда в нем стал диктатором Луций Корнелий Сулла. Рим нуждается в сильной руке. Когда я проведу все необходимые законы и буду уверен, что Рим не только выживет, но и станет еще более великим, я сложу с себя чрезвычайные полномочия. Однако я этого не сделаю, пока не закончу работу, а на нее может уйти несколько лет. Так что предупреждаю: прекратите пустопорожнюю болтовню о том, чтобы вам возвратили Республику в ее прежней славе. В какой славе? — прогремел он так, что сенаторы подскочили. — Я спрашиваю: в какой такой славе? Не было никакой славы! Была лишь капризная, упрямая, тщеславная группка людей, ревностно защищавших свои привилегии. Привилегию давать коллегам-дельцам возможность поехать в провинцию, чтобы грабить ее. Привилегию иметь один закон для одних и другой закон для других. Привилегию раздавать должности некомпетентным людям просто потому, что у них известные имена. Привилегию голосовать против законов, которые очень нужны. Привилегию сохранять mos maiorum в форме, удобной для небольшого города-государства, а не для империи мирового масштаба.

Они сидели прямо, с кислыми лицами. Некоторые уже подзабыли, каким громогласным может быть этот Цезарь, насаждая свои идеи. Другие столкнулись с этим впервые.

— Если вы считаете, что все богатство и все привилегии должны принадлежать восемнадцати центуриям Рима, тогда я немного умерю ваш аппетит. Я намерен перестроить наше общество и распределить богатство более равномерно. Я введу законы, способствующие росту третьего и четвертого классов, и улучшу судьбу неимущих, поощряя их уезжать в те места, где они смогут упрочить свое положение. Более того, я проведу проверку необходимости зерновых дотаций. Люди, которые могут купить зерно, больше не будут получать его бесплатно. Сейчас триста тысяч римлян получают дармовое зерно. Я уменьшу это количество вдвое. Я также запрещу освобождать рабов ради права на такую дотацию. Как я это сделаю? Очень просто: в ноябре проведу новую перепись населения. Мои агенты войдут в каждый дом в Риме, в Италии и во всех провинциях. Они соберут горы сведений о жилищных и санитарных условиях, в каких живут люди, об их доходах, о рентах, о грамотности, об умении считать, о преступлениях, о пожарах, о количестве детей, стариков и рабов в каждой семье. Мои агенты будут также спрашивать у неимущих, хотят ли они переселиться в другие земли, в мои будущие колонии. Поскольку сейчас в Риме большой излишек транспортных кораблей, я воспользуюсь ими…

Встал Пизон.

— Любой житель Рима, будь он беден или богат, имеет право получать бесплатно зерно. Я предупреждаю, что буду возражать против любой попытки проверить необходимость дотаций! — громко крикнул он.

— Делай что угодно, Луций Пизон, все равно закон вступит в силу. Я не потерплю возражений! И я не советую тебе возражать — это навредит твоей карьере. Мера справедливая. Почему Рим должен тратить деньги на людей вроде тебя, которые в состоянии купить зерно сами? — грозно спросил Цезарь.

Послышалось бормотание, лица насупились. Прежний, властный, надменный Цезарь вернулся, чтобы всем им отомстить. Однако тоже взволнованные заднескамеечники отнюдь не брюзжали. Они были обязаны Цезарю своим положением и собирались голосовать за все его законопроекты.

— Планируется очень много аграрных законов, — продолжал Цезарь, — но торопиться нет нужды, так что не кипятитесь. Любая земля, которую я куплю в Италии и Италийской Галлии для демобилизованных легионеров, будет оплачена сразу и по полной стоимости. Большинство аграрных законов коснется земель в Испаниях, Галлиях, Греции, Эпире, Иллирии, Македонии, Вифинии, Понте, Новой Африке, Мавретаниях и во владениях Публия Ситтия. В то же время, поскольку некоторые из наших бедняков и легионеров поселятся там, я также начну давать полное гражданство достойным провинциалам, докторам, школьным учителям, ремесленникам и торговцам. Те из них, что живут в Риме, будут причислены к четырем городским трибам, живущих в Италии запишут в сельские трибы.

— Ты будешь что-нибудь делать с судами, Цезарь? — спросил претор Волкаций Тулл, пытаясь успокоить сенат.

— О да. В списке присяжных больше не будет tribunus aerarius, — объявил диктатор, с удовольствием меняя тему. — Сенат увеличится до тысячи членов, что вместе с всадниками восемнадцати центурий даст более чем достаточно кандидатур для жюри. Преторы будут избираться по четырнадцать человек на год, чтобы ускорить слушание накопившихся дел. К тому времени, как мои законы войдут в силу, суд за вымогательство канет в небытие. Потому что у наместников и прочих дельцов в провинциях будут подрезаны крылья и они не смогут заниматься вымогательством. Отлаженная выборная система исключит взятки, сделает их бессмысленными. А к рядовым преступлениям, таким как убийство, кража, насилие или растрата, суды, экономя драгоценное время, начнут относиться строже. Особенно это коснется убийств, но не в ущерб mos maiorum. Не будет ни казней, ни тюремного заключения — это чуждо римскому духу. Но я увеличу срок ссылок и сделаю абсолютно невозможным для ссыльных забрать с собой деньги.

— Хочешь получить идеальную республику Платона, Цезарь? — насмешливо спросил Пизон, более всех оскорбленный.

— Вовсе нет, — добродушно возразил Цезарь. — Моя цель — справедливая и практичная Римская республика. Возьмем, например, насилие. Организовывать уличные банды и шайки станет намного труднее, ибо я собираюсь отменить все клубы и общины, кроме тех, что не представляют угрозы, — это еврейские синагоги, торговые и профессиональные гильдии и похоронные конторы, конечно. Коллегии перекрестков, где могут регулярно собираться смутьяны, будут ликвидированы. Вынужденные сами оплачивать свою выпивку, люди задумаются, стоит ли пить.

— Я слышал, — сказал Филипп, очень богатый землевладелец, — что ты планируешь отменить латифундии.

— Спасибо, что напомнил, Луций Филипп, — сказал Цезарь, широко улыбаясь. — Нет, латифундии не будут ликвидированы, если государство не купит их для солдат. Однако в будущем ни одному владельцу латифундий не будет разрешено использовать исключительно рабский труд. Одна треть рабочих должна быть набрана из свободных людей. Это поможет и безработным сельским беднякам, и местным торговцам.

— Это смешно! — рявкнул Филипп, смуглое лицо его налилось краской. — Ты собираешься ввести законы, которые регулируют все! Человек скоро должен будет просить разрешения пернуть! Ты, Цезарь, намеренно лишаешь Рим сословия первого класса. Откуда у тебя эти бредовые идеи? Помочь сельским беднякам! Ну и ну! У человека есть права, и одно из них — право заниматься своими делами и управлять своими предприятиями так, как ему хочется! Почему я должен платить жалованье рабочим, когда я могу купить дешевых рабов и вообще не платить им?

— На рабов тоже нужно тратиться, Филипп. Разве ты не понимаешь, что ты вынужден покупать их? Потом ты должен построить эргастулы, где они будут жить, покупать еду, чтобы кормить их. Ты должен нанимать вдвое больше людей, чтобы они следили за рабами, которые не очень хотят трудиться. Если бы ты знал арифметику или имел агентов, умеющих сложить два и два, ты скоро понял бы, что нанимать свободных людей дешевле. Ты не должен покупать свободных людей, строить для них жилье, кормить их. Они каждый вечер уходят домой и едят овощи со своих огородов, потому что у них есть жены и дети, которые выращивают все для них.

— Чепуха! — проворчал Филипп, успокаиваясь.

— И что, никаких законов, регулирующих расходы? — спросил Пизон.

— Очень много, — тут же ответил Цезарь. — Прежде всего это касается предметов роскоши. Например, пока я не запрещу воздвигать дорогие надгробные памятники, человек, который заказывает такой памятник, будет обязан заплатить вдвое. И мастеру, и в казну.

Он посмотрел на Лепида, который не проронил пока что ни слова, и поднял бровь.

— Младший консул, еще одно, и ты сможешь распустить собрание. Дебатов не будет!

Он опять повернулся к сенаторам и сообщил им, что намерен привести календарь в соответствие с сезонами, вследствие чего этот год увеличится до четырехсот пятидесяти дней. Мерцедоний закончился, но к последнему дню декабря будет добавлен дополнительный шестидесятисемидневный период. И первый день нового года, когда он наступит, окажется точно там, где ему следует быть, — в конце первой трети зимы.

— Не знаю, как и назвать тебя, Цезарь, — объявил Пизон, дрожа всем телом от гнева. — Ты… ты… придурок!

С видом оскорбленной невинности Антоний ждал, когда они останутся с Цезарем один на один.

— Что ты имел в виду, Цезарь, когда стал плести эту чушь об убийстве? Ты даже не дал мне возможности защититься, тут же заговорив о Республике и о днях ее славы! — Он вызывающе придвинулся к Цезарю. — Сначала ты унижаешь меня публично, а потом, уже в сенате, обвиняешь в попытке лишить тебя жизни! Это неправда! Спроси у любого, с кем я пил в ту ночь. Мы все были в таверне Мурция!

Цезарь перевел взгляд на Луция Тиллия Цимбра, спускавшегося с верхнего левого яруса. За ним шел раб, неся стул. Какой интересный человек! Кладезь полезной информации.

— Уходи, Антоний, — устало попросил он. — Я ведь сказал, что не хочу больше все это ворошить. Просто твое неудачное покушение на мою жизнь явилось отличным предлогом дать понять сенату, что от меня не так-то просто избавиться. Ты, как я понимаю, в финансовой яме. И глубже, чем всегда?

— Я женюсь на Фульвии и к тому же вскоре получу свою долю в галльских трофеях. Зачем мне убивать тебя?

— Один вопрос, Антоний. Как ты узнал, в какую ночь было совершено покушение, если ты к этому не причастен? Я ведь не называл даты. Конечно, ты пытался убить меня! В гневе, как объяснил Варрон. А теперь уходи.

— Антоний приводит меня в отчаяние, — сказал подошедший Луций Цезарь.

Дойдя почти до порога и пропуская вперед своих ликторов, Цезарь повернулся, чтобы еще раз взглянуть на пышущий роскошью зал с великолепным, но безвкусно подобранным мрамором. Типичная для заказчика гамма. Зато его статуя, воздвигнутая в глубине подиума, где заседали курульные магистраты, была хороша. Помпей Великий стоял в тоге из белого мрамора с пурпурной и тоже мраморной вставкой. Его лицо, кисти, правое предплечье и икры были покрыты краской, идеально совпадающей с цветом его кожи. Даже веснушки были нанесены. Яркие золотистые волосы искрились, голубые глаза излучали энергию, он казался живым.

— Очень похож, — сказал Луций, проследив за взглядом родича. — Надеюсь, ты не будешь соревноваться с Магном и не поставишь свою статую позади курульных магистратов в твоей новой курии?

— Неплохая идея, если вдуматься, Луций. Я бы мог отсутствовать еще, скажем, лет десять, но каждый раз на очередном заседании она напоминала бы сенаторам, что я вернусь.

Они вышли на улицу, прогулялись по колоннаде и выбрались на дорогу, ведущую в город.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, Луций. Как молодой Гай Октавий справился со своей ролью городского префекта?

— А ты его сам не спрашивал, Гай?

— Он не упоминал, а я, признаюсь, забыл поинтересоваться.

— Не волнуйся, все хорошо. Будучи всего лишь городским префектом, он занял палатку претора и вел себя скромно и одновременно уверенно, что произвело хорошее впечатление. Разобрался с парой довольно запутанных ситуаций весьма хладнокровно, как ветеран. Задавал правильные вопросы, вынес верный вердикт. Он очень способный.

— Ты знаешь, что у него астма?

Луций остановился.

— Edepol! Нет, я не знал.

— Дилемма, не так ли?

— О да.

— И все же я думаю, что это должен быть он, Луций.

— Есть еще время. — Луций обнял кузена за плечи, слегка сжал. — Не забывай о своем знаменитом везении, Цезарь. Что бы ты ни решил, удача пребудет с тобой.

2

Клеопатра прибыла в Рим в сентябре, в конце первого рыночного интервала. Из Остии она ехала в занавешенном паланкине, впереди и позади которого двигалась огромная процессия слуг, включая отряд царской охраны в замысловатых и тяжелых пехотных доспехах, зато верхом на снежно-белых конях с пурпурной сбруей. Ее сын, немного приболевший и опекаемый няньками, находился в другом паланкине, а в третьем паланкине пребывал ее муж, тринадцатилетний царь Птолемей Четырнадцатый. Все три паланкина были задрапированы парчой, драгоценные камни в резной позолоте сверкали на ярком солнце. Начало лета, чудесный день. Плюмажи из страусовых перьев с золотым напылением величественно колыхались над углами покрытых черепицей крыш. Каждый паланкин несли восемь сильных мужчин с иссиня-черной кожей, в парчовых юбках и широких золотых ожерельях. Шли они босиком. Аполлодор покачивался в кресле-носилках под балдахином во главе колонны: в правой руке длинный золотой посох, на голове парчовая шапка, руки унизаны перстнями, вокруг шеи и на плечах золотая (символ высокого положения) цепь. Слуги — все! — в дорогих одеяниях, даже самые незначительные из них. Царице Египта хотелось произвести впечатление.

Они выехали на рассвете в сопровождении большого количества жителей Остии. Когда Остия осталась позади, одних провожающих сменили другие. Любой, кто случайно оказывался близ Остийской дороги в то утро, предпочитал поглазеть на царский поезд, чем заниматься своими делами. Ликтор Корнелий, посланный в качестве сопровождающего, встретил процессию в одной миле от Сервиевой стены. Он отнесся к своей обязанности с благоговейным страхом, граничащим с ужасом: «Ох, что я всем понарасскажу, вернувшись в коллегию ликторов!» Близился полдень, и Аполлодор смотрел с облегчением на видневшиеся вдали крепостные валы. Но Корнелий повел египтян вокруг Авентина к причалам римского порта, и там они остановились. Евнух нахмурился. Почему они не входят в город, почему ее величество находится в столь жалком месте?

— Здесь мы переправимся через реку, — объяснил Корнелий.

— Переправимся? Но ведь город справа от нас!

— Мы не будем входить в город, — очень вежливо сказал Корнелий. — Дворец царицы на той стороне Тибра, возле Яникула, а в этом месте хорошая переправа. Пристани есть как тут, так и там.

— Почему дворец царицы не в городе?

— Это невозможно, — ответил Корнелий. — Иноземным правителям нельзя входить в город, потому что это значило бы пересечь священный померий и сложить с себя все имперские полномочия.

— Померий? — переспросил Аполлодор.

— Невидимую границу города. В ее пределах никто не имеет власти, кроме диктатора.

К этому времени вокруг них собралась половина обитателей порта. Прибежали конюхи, мясники, пастухи с Овечьего поля. Корнелий жалел, что не взял еще ликторов, чтобы держать зевак на расстоянии от всего этого цирка! Простой люд Рима так и считал — к ним прибыл цирк. Замечательно, неожиданно, в разгар рабочего дня. К счастью для египтян, к пристани уже подплывала череда барж. Паланкины и кресла-носилки быстро перенесли на первую из них, а орда слуг заполонила другие. Царская стража садилась последней, спешившись и успокаивая нервничавших коней.

Недовольство Аполлодора усугубилось, когда поезд двинулся через запутанные лабиринты улиц на другом берегу Тибра. Он приказал царской охране окружить паланкины и не подпускать к ним грязных, оборванных жителей этих трущоб, чтобы те не принялись выковыривать ножами драгоценности из обшивки. Казалось, тут даже у женщин имелись ножи. И ему совсем не понравилось, когда в конце долгого пути обнаружилось, что дворец царицы не обнесен защитной стеной. Как же теперь отгораживаться от бродяг?!

— Они потом разойдутся, — равнодушно сказал Корнелий, вводя поезд через арочные ворота во двор.

В ответ Аполлодор выставил стражу у входа и приказал караульным стоять там, пока толпа не рассеется. Что за дыра? Царская резиденция ничем не отделена от всякого сброда. И что это за страна, если встретить ее величество был прислан единственный ликтор, к тому же без фасций? И где же сам Цезарь?

Вещи царицы прибыли много раньше, так что теперь глаза ее могли отдохнуть в более привычной обстановке. Все нашло свое место: картины, ковры, гобелены, кресла, столы, ложа, статуи и даже огромная коллекция бюстов всех Птолемеев и их жен. Желанная атмосфера уюта, жилья.

Настроение у нее было отвратительное. Естественно, она чуть раздвинула занавески, чтобы оглядеть незнакомый ландшафт. Дальние горы, массивная Сервиева стена, терракотовые крыши, как пятна на склонах холмов, высокие сосны, простые и зонтичные, какие-то лиственные деревья. Она, как и Аполлодор, была возмущена, когда поезд на территории порта огибал гору зловонных отбросов и битых горшков. Где почетный эскорт, который должен был прислать Цезарь? Почему ее перевезли через эту… эту речушку, протащили через отхожее место, а потом сунули неизвестно куда? Кстати, почему Цезарь не ответил ни на одну из записок, которые она ему посылала по прибытии в Остию? В единственном коротком письме от него сообщалось, что она может, когда пожелает, занять свой дворец!

Корнелий поклонился. Он виделся с Клеопатрой в Александрии, но, знакомый с нравами восточных правителей, понимал, что она не узнает его. Она и не узнала. Она была оскорблена.

— Я должен передать тебе, о властительница, привет от Цезаря, — сказал он. — Как только у него будет время, он посетит тебя.

— Как только у него будет время, он посетит меня, — повторила она ему в спину. — Он посетит! Что ж, когда посетит, пожалеет!

— Успокойся, Клеопатра, веди себя как подобает, — решительно сказала Хармиона.

Они с Ирадой выросли вместе с царицей, знали все ее настроения и потому ничуть не боялись ее.

— А что, неплохо, — сказала Ирада, оглядываясь. — Мне нравится этот огромный бассейн в центре комнаты. Как остроумно! В нем дельфины с тритонами. Это очень красиво.

Она подняла голову, посмотрела вверх на небо и сморщила носик:

— Стоило бы возвести над ним крышу, правда?

Клеопатра едва сдержалась.

— Что с Цезарионом? — спросила она.

— Его унесли сразу в детскую, не беспокойся, ему уже лучше.

Несколько мгновений царица раздумывала, кусая губу, потом пожала плечами:

— Мы на чужой земле. Тут много странного. И эти горы, и удивительные деревья. Надо думать, что и обычаи тут непривычны для нас. Поскольку очевидно, что Цезарь не собирается бежать ко мне со всех ног, то нет смысла надевать парадные одежды. Где детская и мои комнаты?

Переодевшись в простое греческое платье и удостоверившись, что Цезарион действительно поправляется, она обошла с наперсницами дворец. Маловат, но приемлем — таков был их вердикт. Цезарь прислал одного из своих вольноотпущенников, Гая Юлия Гнифона, в качестве управляющего, способного отвечать, например, за покупку продуктов и всякой домашней утвари.

— Почему нет кисейных занавесок на окнах и вокруг кроватей? — спросила Клеопатра.

Гнифон очень удивился:

— Прошу прощения, я не понял.

— Разве здесь нет москитов? Ночных мотыльков, клопов?

— У нас их очень много, царица.

— Тогда не надо впускать их в дом. Хармиона, у нас есть кисея?

— Более чем достаточно.

— Тогда проследи, чтобы ее повесили там, где надо. И немедленно — у колыбели Цезариона.

О религии не забыли. Клеопатра привезла с собой пантеон богов — из крашеного дерева, а не из цельного золота, но сделанных весьма искусно. Амон-Ра, Птах, Сехмет, Гор, Нефертум, Осирис, Исида, Анубис, Бастет, Таверет, Собек и Хатхор. Чтобы заботиться о них и о ней самой, она привезла с собой верховного жреца Пу’эм-ре и шестерых жрецов ему в помощь.

Агент Аммоний несколько раз приезжал к ней в Остию, а потому строителям было приказано гладко оштукатурить стены одной из комнат дворца. Там будет святилище. Жрецы нанесут на штукатурку молитвы и заклинания, а также картуши Клеопатры, Цезариона и Филадельфа.

Ее настроение было совершенно испорчено. Клеопатра опустилась на колени перед Амоном-Ра. Положенную молитву на древнеегипетском она прочла вслух и довольно громко. Но, закончив, не встала с колен, а прижала лоб и руки к холодному мрамору пола и стала молиться про себя:

«Бог солнца, даритель света и жизни, сохрани нас в этом страшном месте, где мы воздаем тебе хвалу. Мы вдали от дома и от вод Нила, но мы по-прежнему лелеем веру в тебя, во всех наших богов, великих и малых, как небесных, так и речных. Мы пришли на Запад, в царство мертвых, чтобы снова забеременеть, ибо Воплощенный Осирис не может приехать в Египет. Нил замечательно разливается, но, чтобы его плодоносные разливы продолжились, нам надо еще раз родить. Помоги нам, молим тебя, перенести наше пребывание здесь, среди толп неверующих, сохранив нашу божественность незапятнанной, тело здоровым, сердце сильным, а чрево плодовитым. Пусть наш сын Птолемей Цезарь Гор узнает своего отца, и дай нам сестру для него, чтобы он мог жениться на ней и сохранить нашу кровь в чистоте. Нил должен разлиться, фараон — понести, и не единожды, а еще и еще раз».

Когда Клеопатра покидала Александрию с флотом в десять боевых кораблей и шестьдесят транспортов, ее радостное волнение передалось всем, кто с ней отправлялся. За Египет в свое отсутствие она не боялась. Публий Руфрий охранял его с четырьмя легионами, а Митридат Пергамский (родной дядя, не кто-нибудь) проживал во дворце и вершил все дела.

Но к тому времени, как они подошли к Паретонию, чтобы набрать там воды, все ее приятное возбуждение улетучилось. Кто бы мог подумать, что так скучно плыть по морю, видя вокруг только воду? За Паретонием скорость движения возросла, ибо задул Апелиотес (восточный ветер) и погнал корабли на запад, к Утике, очень спокойной и покорной после недавней войны. Затем Австр (южный ветер) принес их прямехонько к западному побережью Италии. Флот зашел в гавань Остии через двадцать пять дней после того, как покинул Александрию.

Там, в Остии, царица ждала на своем флагмане, пока всех богов перенесут на берег, а ей самой сообщат, что дворец готов. Бомбардируя Цезаря письмами, она каждый день стояла у леера в надежде увидеть его, спешащего к ней. Но его коротенькое письмо сказало, что в данный момент он как раз составляет lex agrarian (что это значит, она не знала) и потому не может ехать в Остию. О, почему его отписки всегда такие сухие, такие холодные? Словно она рядовой, что-то выпрашивающий надоедливый царек, на которого жаль тратить время. Но она не какой-то царек и ничего у него не выпрашивает! Она — фараон, его жена, мать его сына, дочь Амона-Ра!

Цезарион в этой страшной, грязной гавани подцепил лихорадку. Имело ли это значение для Цезаря? Нет, Цезаря это ничуть не волновало. Он не ответил и на сообщение о болезни сына.

И вот она уже здесь, совсем близко от Рима, если верить ликтору Корнелию. И все равно Цезаря нет.

С наступлением сумерек она согласилась поесть то, что ей принесли Хармиона и Ирада, но только после того, как они сами все попробовали. При дворе Птолемея давали снимать пробу с пищи и напитков не просто рабу, а ребенку того раба, который очень любил свое чадо. Разумная предосторожность. В конце концов, ее сестра Арсиноя здесь, рядом, и, не будучи облеченной властью правительницей, живет прямо в городе у какой-то Цецилии, знатной римлянки. Пользуясь всеми благами, как сообщил Аммоний.

Здесь и воздух другой, и он ей не нравится. С наступлением темноты становится холоднее, несмотря на раннее лето. Незнакомое ощущение. Холод каменного мавзолея дополняют миазмы, исходящие от так называемой речки, которая видна с лоджии. Так сыро. Так чуждо все. И Цезаря нет.

Только в середине ночи по водным часам она улеглась, но долго ворочалась и уснула лишь с первыми петухами. Уже сутки на суше, а Цезаря нет. И придет ли он когда-нибудь, неизвестно.

Разбудило ее особое внутреннее ощущение. Не звук, не луч света, не движение воздуха. Этому Каэм научил ее еще ребенком, в Мемфисе. «Когда кто-то войдет туда, где ты спишь, ты проснешься», — сказал он и дунул ей в рот. С тех пор чье-либо молчаливое присутствие рядом всегда пробуждало ее. Как вот сейчас. Она проснулась так, как учил ее Каэм: «Открой чуть-чуть глаза и не шевелись. Наблюдай, пока не поймешь, кто вошел, и только тогда реагируй, как должно».

В кресле у изножия кровати сидел Цезарь, глядя не на нее, а куда-то вдаль, словно в свои воспоминания, которые он умел приближать. В комнате было светло, она хорошо его видела. Сердце ее бешено заколотилось, омытое великой любовью и горем. Он уже не тот. Постарел, такой усталый. Нет, красота его переживет даже смерть, но что-то ушло. Глаза, всегда бледные, теперь словно размыты, черное кольцо вокруг радужной оболочки стало еще отчетливее. Вдруг все ее обиды и раздражения показались ей чем-то мелким, ничтожным. Она улыбнулась, делая вид, что проснулась только что, и призывно подняла руки. «В помощи тут нуждаюсь не я».

Словно вынырнув из своих мыслей, Цезарь увидел ее. И улыбнулся чудесной улыбкой, выскальзывая из тоги, в которую был завернут. Она никогда не могла понять, как это ему удается. В тот же миг его руки крепко обхватили ее — так утопающий хватается за обломок затонувшего корабля. Они поцеловались. Сначала было лишь ощущение мягкости губ, но поцелуй быстро обрел настоящую сладость. «Нет, Кальпурния, с тобой он не такой. Если бы он был с тобой таким, я была бы ему не нужна. Я это чувствую своим телом и отвечаю ему своим телом».

— Ты округлилась, худышка, — сказал он, уткнувшись лицом в ее шею и поглаживая ладонями груди.

— А ты похудел, старичок, — ответила она, выгибаясь.

Он уже входил в ее лоно, и оно раскрылось для него, приняло его в себя и удерживало в себе с нежной силой.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— А я тебя, — ответил он, и это было правдой.

Этим соитием с повелительницей Египта словно бы правило некое и божественное, и магическое начало, чего он ранее не ощущал, но Цезарь оставался Цезарем. Ни страсть, ни продолжительность любовных игр не отключили полностью его разум. Он все-таки не извергся в нее. Никакой сестры для Цезариона, у Цезариона никогда не будет сестер. Позволить ей сейчас зачать — значит совершить преступление. Против таких браков и Юпитер Всеблагой Всесильный, и Рим, и он сам.

Она не заметила. Ей было слишком хорошо. В такие мгновения она не могла мыслить расчетливо, слишком опустошенная их обоюдной пылкостью после почти полуторагодичной разлуки.

— Из тебя сейчас выльется все, пора принять ванну, — сказал он, чтобы усилить ее заблуждение.

Хорошо, что она сама исторгает так много влаги. Пусть не знает. Так лучше.

— Ты должен поесть, Цезарь, — сказала она после ванны. — Но может, сначала в детскую?

Цезарион был уже совершенно здоров, как обычно веселый и шумный. Раскрыв руки, он бросился к матери. Та подхватила его и с гордостью показала отцу.

«Должно быть, — подумал Цезарь, — когда-то и я был таким. Он, безусловно, мой сын, хотя больше напоминает мою мать и сестер. Твердый, как у Аврелии, взгляд. И выражение лица не мое. Красивый ребенок, крепкий, ухоженный, но не толстый. Да, это Цезарь. Он не будет полным, как Птолемеи. От матери у него только глаза, но не ее цвета. Моего. Правда, они не так глубоко посажены, как мои, и ярче».

Он улыбнулся и обратился к нему на латыни:

— Скажи ave своему отцу, Цезарион.

Раскрыв в изумлении глаза, ребенок повернул голову к матери.

— Это мой tata? — спросил он тоже на латыни, но с едва уловимым акцентом.

— Да, твой tata наконец здесь.

В тот же миг маленькие ручонки потянулись к нему. Цезарь взял сына, прижал к груди, поцеловал, погладил густые красивые золотистые волосы. Цезарион прильнул к незнакомцу так, словно век его знал. Когда мать хотела забрать его, он не дался. В его окружении мало мужчин, подумал Цезарь, а ему нужен мужчина.

Забыв о еде, он сидел с сыном, держа его на коленях. На греческом Цезарион говорил значительно лучше, чем на латыни. Он не болтал без умолку, как все дети, а внимательно следил за своей речью и произносил фразы грамматически правильно. Пятнадцати месяцев от роду, а уже словно старец.

— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? — спросил Цезарь.

— Великим полководцем, как ты.

— Не фараоном?

— Фу, фараоном! Фараоном я буду и так, еще до того, как вырасту, — сказал мальчик, явно не пребывая в восторге от такой перспективы. — Я хочу быть полководцем.

— Против кого же ты будешь воевать?

— Против врагов Рима и Египта.

— Все игрушки — военные, — вздохнув, сказала Клеопатра. — В одиннадцать месяцев он выбросил куклы и потребовал меч.

— Он и тогда уже говорил?

— О да. Целыми предложениями.

Пришли няньки, чтобы его покормить. Ожидая слез и протеста, Цезарь с удивлением увидел, что его сын безропотно дал себя увести.

— Характер у него не мой, он быстро мирится с обстоятельствами, — сказал он, входя с ней в столовую. Цезариону было обещано, что tata вскоре вернется. — Добродушный.

— Он — бог на земле, — просто сказала она, усаживаясь с ним на ложе. — А теперь скажи мне, почему ты такой усталый.

— Это все люди, — неопределенно ответил Цезарь. — Риму не нравится диктаторское правление, поэтому он постоянно сопротивляется.

— Но ты ведь всегда говорил, что тебе нужна оппозиция. Вот, выпей свой сок.

— Оппозиция оппозиции рознь. Я бы хотел, чтобы в сенате и в комициях мне противостояли разумно, а не призывали ежеминутно вернуть им Республику. Словно Республика — это некая исчезнувшая реальность вроде Утопии Платона. Утопия! — Он презрительно фыркнул. — Само это слово означает «нигде»! Когда я спрашиваю, что плохого в моих законах, сенаторы жалуются, что они слишком длинные, и отказываются их читать. Когда я прошу высказать свои предложения, они говорят, что я не оставил им ничего из того, над чем можно было бы потрудиться. Когда я приглашаю к сотрудничеству, они брюзжат, что я заставляю их работать, не спрашивая, хотят они того или нет. Они признают, что многие из моих реформ очень выгодны, а потом вдруг заявляют, что я меняю порядки, а этого делать нельзя. Такая оппозиция лишена смысла, как и та, которую возглавлял прежде Катон.

— Тогда приходи ко мне, и мы поговорим, — быстро сказала она. — Покажи мне твои законопроекты, я их внимательно просмотрю. Расскажи мне о своих планах, и услышишь самую объективную критику. Проверь на мне свои идеи. Мнение коронованного диктатора как-никак тоже мнение. Позволь мне тебе в этом помочь.

Он взял ее руку в свою, поднес к губам и поцеловал. Тень улыбки мелькнула в глазах, в них вновь появились бодрость и живость.

— Обязательно. Обязательно, Клеопатра.

Улыбка все разгоралась, взгляд сделался чувственным.

— А ты расцвела, дорогая. Особенной красотой. Не Афродита Праксителя, разумеется, но материнство и зрелость превратили тебя в восхитительную и желанную женщину. Я скучал по твоим львиным глазам.

В письме, написанном Цицероном Марку Юнию Бруту два рыночных интервала спустя, говорилось:

Ты пропустишь триумфы великого человека, дорогой Брут, сидя там, среди инсубров. Счастливец! Первый триумф, галльский, назначен на завтра, но я не пойду. А потому не вижу причин откладывать письмо со всеми подробностями наших амурных и брачных новостей.

Прибыла царица Египта. Цезарь поселил ее во дворце у подножия Яникула с видом на Капитолий и Палатин, а не на римские доки. Никто из нас не видел, как она двигалась по Остийской дороге, но говорят, что процессия просто сияла. От паланкинов до облачений там все было сплошь золотым.

С собой она привезла предполагаемого сына Цезаря, только-только начавшего ходить, и своего тринадцатилетнего мужа, царя Птолемея. Ни то ни се, угрюмый, жирный. Сам сказать ничего не может и очень боится своей старшей сестры-супруги. Инцест! Игра, в которую можно играть всей семьей. На ум почему-то приходят сестры Публия Клодия и он сам.

С ней прибыли рабы, евнухи, няньки, воспитатели, советники, писцы, счетоводы, врачи, травники, знахарки, жрецы с верховным во главе, мелкие придворные, царская охрана в двести человек, четыре философа, включая великого Филострата и еще более великого Сосигена. Еще она привезла с собой музыкантов, танцоров, мимов, фокусников, поваров, посудомоек, прачек, портних и разного рода прислугу. Естественно, не забыли и любимую мебель. А как же обойтись без белья, без одежды, без драгоценностей, без сундуков, набитых деньгами, без странной утвари для своих странных религиозных обрядов? Нужны еще ткани для новых платьев, опахала и перья, матрасы, подушки, валики, ковры, занавески, экраны, косметика, запас специй, эссенций, бальзамов, смол и духов. Плюс книги, плюс зеркала, астрономические приборы и личный халдей-предсказатель.

Ее свита, по слухам, насчитывает свыше тысячи человек, поэтому, конечно, они не помещаются во дворце. Цезарь построил для них поселок на той стороне Тибра, и тамошние жители очень сердиты. Между аборигенами и вновь прибывшими разыгралась нешуточная война. Цезарь даже издал приказ, гласящий, что любой житель Заречья, взявший в руки нож, чтобы отрезать ноздри или уши у неприятного иноземца, будет отправлен в одну из дальних колоний, нравится это ему или нет.

Я видел эту женщину — невероятно надменная и высокомерная. С официального благословения Цезаря она устроила для нас, римских мужланов, прием. Возле Эмилиевого моста нас посадили на великолепные баржи и переправили на ту сторону Тибра. А потом в паланкинах и креслах с многочисленными подушками и коврами принесли во дворец. Она приняла нас в огромном атрии и пригласила прогуляться по лоджии. Совсем коротышка, мне до пупка, а ведь и я не высок. Нос похож на клюв, но глаза потрясающие. Стыдно смотреть, как он держится с ней. Как мальчишка со своей первой шлюхой.

Маний Лепид и я походили кругом и ненароком набрели на святилище. Дорогой Брут, мы были потрясены! Там находилось не менее двенадцати статуй существ весьма странного вида. Тела мужские и женские, а головы — нет. Сокол, шакал, крокодил, лев, корова. И т. д. Самой страшной была женщина с ужасно раздутым животом и большими отвислыми грудями. На голове корона в форме головы гиппопотама. Отвратительно! Потом вошел верховный жрец и на отличном греческом языке стал рассказывать, кто есть кто или, вернее, что есть что в этом странном, производящем отталкивающее впечатление пантеоне. Голова у него бритая, сам в льняном белом, собранном складками платье, а его золотой и усыпанный драгоценностями воротник-ожерелье стоит, наверное, столько же, сколько мой дом.

Царица была в парче с головы до ног. Ее драгоценности равны по стоимости цене целого Рима. Затем откуда-то вынырнул Цезарь, держа на руках сына. Малыш совсем не смутился! Улыбнулся нам, словно мы его новые подданные, и поздоровался на латыни. Должен сказать, он очень походит на Цезаря. О да, это был чисто царский прием! Обработка Цезаря идет полным ходом. Подозреваю, что он скоро сам захочет стать царем Рима. Дорогой Брут, наша любимая Республика все дальше уходит от нас, и этот обвал новых законов закончится тем, что первый класс лишится всего, что имеет.

О другом. Марк Антоний женился на Фульвии. Теперь эту женщину я действительно презираю! Думаю, ты слышал, что Цезарь объявил в сенате, что Антоний пытался убить его. Как бы я ни отвергал и Цезаря, и все, что за ним стоит, я рад, что Антонию не удалась эта попытка. Если бы Антоний стал диктатором, дела обстояли бы гораздо хуже.

Вот новость еще интереснее: внучатая племянница Цезаря вышла замуж за Гая Клавдия Марцелла-младшего. Да, ты все прочел правильно, можешь верить своим глазам! Он хорошо устроился, при двух непрощенных и лишенных имущества братьях. Кстати, их имущество он же и приобрел. Этот союз привел к изумительному пассажу. Я даже пожалел, что не поступился своими принципами и не посетил в тот день сенат. Все произошло на заседании, которое Цезарь созвал, чтобы обсудить первый пакет своих аграрных законов. Когда сенаторы уже расходились, Марцелл-младший стал просить Цезаря простить томящегося на Лесбосе брата Марка. Когда Цезарь несколько раз повторил «нет», ты не поверишь, Марцелл-младший упал на колени! И этот отвратительный тип Луций Пизон тоже принялся просить за Марка, хотя на колени падать не стал. Говорят, Цезарь был так поражен, что в ужасе попятился, пока не наткнулся на статую Магна. Тогда, опомнившись, он заорал на Марцелла-младшего, чтобы тот встал и не выставлял себя дураком. В результате Марк Марцелл теперь прощен. А Марцелл-младший всем говорит, что возвратит ему его поместья. И сожалеет, что не может сделать того же для кузена Гая Марцелла. Тот, как я слышал, чем-то отравился и умер. А Марк, по словам Марцелла-младшего, съездит в Афины и вернется домой.

Конечно, я не в восторге от всех этих Клавдиев Марцеллов. Что бы в далеком прошлом ни заставило их отказаться от статуса патрициев и стать плебеями, факт есть факт. И он как-то их характеризует, верно?

Когда появятся еще новости, я опять тебе напишу.

После того как Цезарь растолковал властительнице Египта религиозную подоплеку пересечения городской священной границы, а заодно подоплеку нелюбви римлян к царям, возмущение тем, что ее не пускают в Рим, сошло на нет. В каждом месте есть свои табу, а все табу Рима, похоже, связаны с республиканской формой правления и отвращением к абсолютизму. Настолько стойким, что оно породило массу фанатиков. Таких, например, как Марк Порций Катон Утический. О его ужасном самоубийстве в Риме все еще говорили.

Для Клеопатры абсолютизм являлся непреложной реальностью, но раз ей нельзя войти в город, значит нельзя. И все же она разрыдалась, когда поняла, что не увидит триумфального шествия. Однако Цезарь поспешил утешить ее. Один римский всадник, друг его банкира Оппия, некий Секст Перквитиний, с удовольствием предоставит в ее распоряжение весь свой дом. Он расположен на заднем выступе Капитолия, и с его лоджии хорошо видно Марсово поле. Клеопатра сможет посмотреть начало парада, пока процессия не завернет за холм, чтобы войти в Рим через Триумфальные ворота, всегда закрытые и открывающиеся только в дни празднования триумфов.

В первом триумфе должны были участвовать ветераны Галльской войны. Правда, во всех легионах их теперь насчитывалось всего пять тысяч человек. Регулярной армии в Риме пока еще не имелось. Хотя старейшему из вышеупомянутых ветеранов только-только перевалило за тридцать, служить эти парни начинали семнадцатилетними желторотиками. Естественные потери в боях, ранения и уходы в отставку значительно поубавили их число.

Но когда поступил приказ идти в Рим, десятый легион, к великому сожалению, узнал, что он не возглавит марш. Эту честь предоставили шестому легиону. Трижды подняв мятеж, десятый потерял расположение Цезаря и пойдет последним.

Представлены были все одиннадцать легионов — от пятого, «Жаворонка», до пятнадцатого. Всем ветеранам выдали новые туники, на шлемах — новые плюмажи из конского волоса, в руках — посеребренные палки. Оружие вносить в Рим запрещалось. Аквилиферов одели в серебряные доспехи, а на тех, кто нес римских орлов, накинули еще и львиные шкуры. Несчастный же десятый ничем таким не отметили, и он решил отомстить.

Это был триумф, в котором действующие консулы могли принять участие, поскольку диктаторский империй триумфатора перевешивал все другие. Поэтому Лепид пришел на Форум и сидел с другими курульными магистратами на подиуме храма Кастора. Остальные члены сената возглавляли парад. Большинство из них были выдвиженцами Цезаря, так что их набралось почти пятьсот человек. Внушительное зрелище, но, увы, мало окаймленных пурпуром тог.

За сенатом шли трубачи. Целая сотня молодцов дула в золоченые трубы в форме лошадиных голов. Их еще Агенобарб вывез из Галлии, отобрав у арвернов. За трубачами катились повозки с трофеями, перемежаемые обширными передвижными платформами, на которых разыгрывались наиболее славные эпизоды кампании. Проделывали это актеры в соответствующих костюмах. Банкиры, которые получили задание организовать этот гигантский спектакль, чуть с ума не сошли, выискивая похожих на Цезаря лицедеев. Ведь он принимал активное участие почти в каждом из эпизодов и весь Рим знал его в лицо.

Ни о чем не забыли, все было представлено. Модель осадной террасы, подступающей к Аварику, дубовый корабль венетов с цепями вместо канатов и кожаными парусами. Много сцен взятия Алезии. Вот Цезарь идет на помощь лагерю, в который прорвались галлы, вот карта двойной циркумвалационной линии, вот Верцингеториг, сидящий, скрестив ноги, на земле в момент своей капитуляции, вот модель самой крепости на плоской высокой горе. А еще платформы с галлами. Их длинные волосы покрыты известью и смешно торчат в разные стороны, они в клетчатых ярких накидках и вскидывают вверх мечи (посеребренные деревяшки). Далее целый эскадрон кавалерии ремов в своей самой блестящей экипировке, и знаменитое противостояние Квинта Цицерона с седьмым всем силам нервиев, и британская цитадель, и военная колесница с возницей, копьеметателем и парой низкорослых лошадок. И еще двадцать картин. Телеги с платформами влекли упряжки волов, накрытых попонами всех цветов и увитых цветами.

А вокруг всего этого в ярко-огненных тогах плясали проститутки, прыгали карлики в разноцветных лоскутных накидках. Буйная клика. Музыканты всякого рода, фокусники, уроды, люди, изрыгающие огонь. Никаких золотых корон или венков, поскольку галлы не подносили их Цезарю, но повозки с трофеями ломились от драгоценностей, ведь Цезарь нашел спрятанный клад германских кимвров и тевтонов в Атуатуке, а также забрал драгоценности друидов в Карнуте.

Следом шли жертвенные животные, два чисто-белых вола, обреченных на заклание в честь Юпитера Всеблагого Всесильного, когда триумфатор достигнет подножия лестницы, ведущей к его капитолийскому храму. Но до этого храма надо было только по городу проделать три мили, ибо процессии надлежало пройти через Велабр и Бычий форум, повернуть к Большому цирку, сделать внутри его один круг, затем опять выйти на улицу Триумфаторов, чтобы наконец спуститься к Римскому форуму и достичь подножия Капитолия, где движение останавливалось.

Военнопленных, которые должны были умереть, забирали, чтобы задушить в Туллиане, актеры покидали платформы, и все прочие участники шествия расходились. Золото отправляли обратно в казну, а легионеры поворачивали на улицу, идущую по южной стороне Капитолия, и возвращались на Марсово поле через Велабр. Там их ожидали угощение и счетоводы с причитающимися им наградными. И только сенаторы, жрецы, пара белых волов и триумфатор поднимались по Капитолию вверх к храму Юпитера Всеблагого Всесильного, сопровождаемые специальными музыкантами, играющими на флейтах, сделанных из берцовых костей павших врагов.

Два белых вола были увиты гирляндами, их позолоченные рога и копыта сверкали. Этих животных, уже заторможенных, вели popa, culturius и другие прислужники, которым вменялось убить их.

За ними шествовали понтифики и авгуры, все в пестрых тогах с пурпурными и алыми полосами. Каждый авгур нес свой lituus, загнутый посох. Младшие жреческие коллегии тоже имели свои специфические одеяния. Flamen Martialis, главный жрец Марса, выглядел очень странно в тяжелой круглой пелерине, деревянных башмаках и остроконечном шлеме из слоновой кости. Не было, правда, flamen Quirinalis, поскольку Луций Цезарь, исполняющий эту обязанность, уже шел в процессии как главный авгур. Не присутствовал и flamen Dialis, ибо этим специальным жрецом Юпитера являлся фактически сам триумфатор.

Следующие участники шествия всегда имели успех у толпы. Военнопленные, каждый при полном параде, со всеми регалиями, в золоте и драгоценностях, — воплощение здоровья и процветания. Не в римских правилах было выводить на всеобщее обозрение грязных, забитых и изможденных врагов. По этой причине пленников отдавали на попечение богатым людям, в чьих домах они жили, дожидаясь триумфа того, кто их победил. Республиканский Рим никого не держал в узилищах.

Первым шел царь Верцингеториг. Он знал, что умрут только трое: он, Котий и Луктерий. Веркассивелаун, Эпоредориг и Битургон, а также все другие, менее важные пленные смогут вернуться домой без какого-либо ущерба. В свое время Верцингеториг был весьма удивлен, когда ему предсказали, что между его пленением и смертью пройдет шесть лет. Теперь он хорошо понимал почему. Гражданская война и другие события целых шесть лет не давали Цезарю поставить точку в войне с Длинноволосой Галлией.

А сейчас сенат издал декрет, предоставлявший Цезарю особую привилегию. Теперь путь ему должны были прокладывать семьдесят два ликтора, а не двадцать четыре, положенные диктатору по прежним законам. Певцам и танцорам пришлось пробираться между ликторами, восхваляя диктатора.

Заминка не имела значения, ибо очередь Цезаря двинуться с места подошла лишь через пару долгих летних часов. Ему подали очень древнюю триумфальную колесницу. Четырехколесную, как церемониальные колесницы армянских царей, мало похожую на двухколесные боевые. Ее влекли четыре одинаковых серых коня с белыми гривами и хвостами. Цезарь сам выбирал их. Он был при всех триумфальных регалиях, в тунике с вышивкой в виде пальмовых листьев и в пурпурной, обильно расшитой золотом тоге. На голове — лавровый венок, в правой руке — лавровая ветвь, в левой — специальный крученый скипетр триумфатора из слоновой кости, увенчанный золотым орлом. Возницу одели в пурпурную тунику, а в глубине колесницы стоял еще один человек в такой же тунике, облеченный обязанностью держать над головой Цезаря позолоченную корону из стилизованных дубовых листьев и время от времени произносить нараспев традиционное предостережение: «Respice post te, hominem te memento!»[2]

Помпей Великий был слишком тщеславен, чтобы подчиняться древним обычаям, но Цезарь отнесся к ним с должным почтением. Он покрыл лицо и руки ярко-красной краской в тон терракоте лица и рук статуи Юпитера Всеблагого Всесильного, стоявшей в храме, сделав таким образом свой триумф вариацией прославления этого бога. Ибо это, конечно же, был небывалый триумф.

За триумфальной колесницей стоял боевой конь Цезаря, знаменитый Двупалый (на самом деле, последний из потомков первого Двупалого, подаренного ему Суллой). Круп его покрывал алый палудамент. Цезарь посчитал немыслимым отмечать триумф, не удостоив Двупалого, символа своей знаменитой удачи, собственного маленького триумфа.

За Двупалым толпились те, кто считал, что галльская кампания Цезаря освободила их от порабощения. Все как один в конусных шапках, именуемых колпаками свободы.

Далее на государственных лошадях, поблескивая серебром парадных доспехов, восседали легаты Галльской войны, те, кому посчастливилось быть сейчас в Риме.

Последними полегионно строились ветераны. Пять тысяч глоток неутомимо ревели: «Io triumphe!» Непристойные песенки будут потом, при большем скоплении праздного люда, всегда готового похихикать в рукав.

Когда Цезарь поднялся на триумфальную колесницу, ее левое переднее колесо соскочило. Цезарь качнулся, навалившись на передок колесницы, и чуть не упал, ибо на него в свой черед повалился стоящий за спиной человек. Кони нервно попятились и заржали.

Из уст всех свидетелей этой сцены вырвался громкий возглас.

— Что случилось? Почему народ так взволнован? — спросила Клеопатра у побледневшего Секста Перквитиния.

— Дурной знак! — прошептал он и поднял руку, отгоняя злой глаз.

Клеопатра последовала его примеру.

Заминка, впрочем, была минимальной. Тут же появилось новое колесо, и его принялись ставить на место. Цезарь стоял рядом, губы его шевелились. Клеопатра решила, что он читает заклинание, хотя и не знала этого наверняка.

Подбежал Луций Цезарь, главный авгур.

— Нет-нет, — сказал, улыбаясь, Цезарь, — я искуплю это, Луций, поднявшись на коленях к Юпитеру Всеблагому Всесильному.

— Edepol, Гай, ты не сможешь! Ведь там пятьдесят ступеней!

— Я смогу, и я сделаю это. — Он указал на флягу, пристегнутую к борту колесницы. — У меня есть магическое средство, и я к нему приложусь.

Триумфальная колесница тронулась с места, и вскоре за ней двинулась армия, завершающая парад. Между легионерами и сенаторами, возглавляющими процессию, было примерно две мили.

На Бычьем форуме триумфатор остановился поприветствовать статую Геркулеса, всегда обнаженного, но сейчас принаряженного, как и во все дни триумфов.

Сто пятьдесят тысяч римлян набились в этот день в Большой цирк. Появление Цезаря было встречено ревом, который слышали даже слуги во дворце Клеопатры. Когда колесница, описав полный круг, направилась к Капенскому выезду, на арену вступили легионеры. Толпа вновь зашлась в крике; но когда десятый грянул свой свежеиспеченный походный марш, все разом смолкли, чтобы не пропустить ни словечка.

Шлюхи с блудницами, падайте ниц!

Наш безволосый затрахает вас!

Трахает он и девиц, и цариц.

А если надо, то сам тоже даст!

Наш безволосый везде чемпион!

Всюду пройдет и свое отберет!

Зад свой подставил в Вифинии он

И получил замечательный флот.

Завтра он снова свой хвост задерет

И понесется куда-нибудь вскачь.

Всем снова вставит и всех отдерет.

Новый царь Рима, хитрец и ловкач!

Цезарь окликнул Фабия и Корнелия, шагавших позади семидесяти двух ликторов.

— Идите и велите десятому прекратить этот балаган, иначе я лишу их доли в трофеях, распущу и не дам земли! — гневно приказал он.

Слова Цезаря были переданы, и марш оборвался, но коллегия ликторов потом долго спорила, что в нем задело Цезаря больше всего. Фабий и Корнелий пришли к заключению, что Цезаря оскорбил чересчур прозрачный намек на его шашни с царем Вифинии. Но некоторые грешили на последнюю фразу. «Новый царь Рима!» Вот что его возмутило. А в самой непристойности песни десятого не было ничего особенного. Обычное дело на всех триумфах.

К тому времени как все закончилось, подошла ночь. Раздел трофеев отложили на следующий день. Марсово поле превратилось в большой воинский лагерь, ибо все демобилизованные ветераны, смотревшие на триумф из толпы, тоже толклись теперь там. Долю каждому следовало вручить лично, кроме тех ветеранов, что проживали в Италийской Галлии, а таких набралось предостаточно. Но они сбились по местам жительства в группы и послали на триумф Цезаря своих представителей, снабдив каждого документами, подтверждающими его полномочия. Это, конечно, еще больше затрудняло работу кассиров.

В итоге каждый рядовой ветеран получил двадцать тысяч сестерциев (больше, чем он получил бы за двадцать лет службы). Младшим центурионам досталось свыше сорока тысяч сестерциев на душу, а старшим — по сто двадцать тысяч. Огромные куши, превышавшие все подобные премии за всю историю армии Рима. Даже у войск Помпея Великого на круг вышло меньше, а ведь он завоевал Восток и удвоил содержимое римской казны. Но, несмотря на такую щедрость, солдаты всех рангов ушли недовольными. Почему? Потому что Цезарь отделил от трофеев малую часть и отдал ее римской черни. Каждый бедняк получил четыреста сестерциев, тридцать шесть фунтов масла и пятнадцать мер пшеницы. Что они сделали, чтобы брать их в долю? Бедняки радовались, в отличие от ветеранов.

Общее мнение сошлось на том, что Цезарь что-то задумал, но что? В конце концов, кто мешал неимущим записываться в легионы? А раз они не записались, зачем же умасливать их?

Триумфы за Египет, Малую Азию и Африку последовали один за другим, но великолепия в них было меньше. Тем не менее каждый из них можно было оценить на девять баллов из десяти возможных. Триумф за Азию весьма украшала картина: Цезарь под Зелой со всеми коронами. А над этим — огромный девиз: «VENI, VIDI, VICI». Африка была последней и меньше всего понравилась римской элите, потому что Цезарь позволил выплеснуться своему гневу и использовал платформы, чтобы высмеять самых именитых республиканцев. Там были Метелл Сципион, наслаждающийся порнографией, Лабиен, калечащий римских солдат, и Катон, с жадностью пьющий вино.

Триумфами развлечения того года не кончились. Цезарь устроил великолепные погребальные игры в честь своей дочери Юлии, которую очень любил простой римский люд. Она выросла в Субуре среди бедноты и никогда не была заносчивой. Вот почему ее сожгли прямо на Римском форуме, а прах похоронили на Марсовом поле — невероятная вещь.

В каменном театре Помпея, как и во всех временных павильонах, построенных всюду, где только можно, разыгрывались представления. Большой популярностью пользовались комедии Плавта, Энния, Теренция, но от ателлан публика была просто без ума. Это были простые фарсы, где действовал набор забавных персонажей, а актеры играли без масок. Но учитывались все вкусы, а потому имели место и высокие трагедии: Софокл, Эсхил, Еврипид.

Цезарь решил провести конкурс новых представлений и установил щедрую премию за лучшую пьесу.

— Ты должен писать и пьесы наряду с историческими трудами, мой дорогой Саллюстий, — говорил он Саллюстию, которого очень любил.

Для Саллюстия — к великому счастью, ибо он был отозван из провинции Африка после того, как самым бессовестным образом обчистил ее. Дело замяли, Цезарь лично выплатил миллионы пострадавшим зернопромышленникам, но все равно Саллюстий не утратил его расположения.

— Нет, я не драматург, — сказал, качая головой, Саллюстий, которому претила сама мысль о труде на потребу бездумного люда. — Я слишком занят. Хочу подробно описать заговор Катилины.

Цезарь удивился:

— О боги, Саллюстий! Тогда, я думаю, ты вознесешь до небес Цицерона.

— Все, что угодно, только не это, — весело возразил нераскаявшийся мздоимец и вор. — Я как раз обвиняю его во всем. Это он спровоцировал кризис, чтобы его бездарное консульство не осталось в банальном безвестии.

— Когда ты это опубликуешь, Рим может раскалиться, как Утика.

— Опубликую? О нет, я не посмею опубликовать это, Цезарь. — Он хихикнул. — По крайней мере, при живом Цицероне. Надеюсь, мне не придется дожидаться лет двадцать!

— Неудивительно, что Милон отхлестал тебя за шашни с его дражайшей Фавстой, — смеясь, сказал Цезарь. — Ты неисправим.

Погребальные игры в честь Юлии не ограничились одним лицедейством. Цезарь покрыл навесом весь Римский форум, а также новый форум Юлия, и устроил бои гладиаторов, бои между пленными, приговоренными к смерти, а потом вывел и диких зверей. С блеском прошла выставка причуд военной моды. Гвоздем ее были длинные, тонкие, гибкие, как прутья, мечи, совершенно бесполезные в битве.

Потом состоялся пир для всех жителей Рима. Не менее двадцати двух тысяч столов. Среди деликатесов — шесть тысяч пресноводных угрей, которых Цезарь призанял у своего друга Луцилия Гирра. Тот отказался продать их и отдал с условием, что потерю восполнят. Вина текли рекой, столы ломились от яств. После пиршества осталось столько всего, что бедняки набивали снедью мешки и уносили домой, чтобы разнообразить свое меню на день-другой, а может, и на все пять.

А Цицерон все продолжал писать Бруту в Италийскую Галлию.

Знаю-знаю, я уже сообщал тебе о бессовестном осмеянии героев-республиканцев, но я до сих пор возмущен. Как может человек с таким тонким вкусом опуститься до того, чтобы тешить разнузданную толпу карикатурами на самых достойных из римлян, пусть даже и своих врагов?

Но я поведу сейчас речь не о том. Представь, я наконец развелся с Теренцией. С этой мегерой, тридцать лет меня изводившей! Так что теперь я потенциальный шестидесятилетний жених. Очень странное ощущение. Мне уже предложили двух вдовушек. Одна — сестра Помпея Магна, другая — его дочь. Ты ведь знаешь, что Публий Сулла скоропостижно скончался? Это весьма огорчило великого человека, хотя не пойму почему. Отпрыск того, кто усыновлен таким типом, как Секст Перквитиний-старший, и рос в его доме, не может считаться воспитанным человеком. Как бы там ни было, Помпея — вдова. Но я предпочел бы вторую Помпею. Во-первых, она лет на тридцать моложе. А во-вторых, у нее жизнерадостный вид. Кажется, о Фавсте Сулле она особенно не горюет. Вероятно, потому, что великий человек разрешил ей сохранить все свое состояние, кстати довольно большое. Ну разумеется, на женщине бедной я не женюсь, дорогой Брут. Но после Теренции я не женюсь и на женщине, которая сама управляет своими деньгами. Так что ни одна Помпея Магна мне, по всей видимости, не подходит. Между нами, мы, римляне, слишком много даем воли женщинам.

И еще развод в рядах Туллиев Цицеронов. Моя дорогая Туллия разорвала свой союз с этим бешеным кабаном Долабеллой. Я потребовал, чтобы он возвратил все мои выплаты в счет ее приданого, что полагается сделать, когда при разводе жена — пострадавшая сторона. К моему удивлению, Долабелла согласился! Я думаю, он пытается вновь добиться расположения Цезаря, поэтому и обещал вернуть деньги. Цезарь не любит, когда с женщинами обращаются плохо. Взять хотя бы его сочувственное отношение к Антонии Гибриде. Но пойдем дальше. Туллия вдруг сообщает мне, что ждет ребенка от Долабеллы! О, что творится с этими женщинами? Туллия теперь в глубокой депрессии. Она, кажется, не хочет рожать, но винит во всем меня! Говорит, это я заставил ее развестись. Я повержен. Сдаюсь.

Без сомнения, Гай Кассий уже написал тебе, что он возвращается из провинции Азия. Я догадываюсь, что между ним и Ватией Исаврийским нет ничего общего, кроме жен, твоих сестер. Ватия предан Цезарю, поэтому у него ничего нельзя выведать. Из того, что Кассий писал мне, я понял, что как наместник Ватия очень строг. Он так хитро урегулировал налоги в провинции Азия, что их нельзя будет увеличить еще несколько лет. А это делает невозможным для публиканов или любых других предприимчивых римлян обогатиться хоть на сестерций на территории от горы Аман до Пропонтиды. Я спрашиваю тебя, Брут, для чего тогда Риму провинции, если не для того, чтобы дать возможность его гражданам добавить в свой кошелек несколько монет? Похоже, Цезарь считает, что это Рим должен содержать занятые им области, а не наоборот, как должно быть!

Гай Требоний приехал в Рим из Дальней Испании. Беднягу оттуда прогнали Лабиен и оба Помпея. Но он вроде бы не внакладе. Ему там приходилось трудно после печально известного правления Квинта Кассия. Говорят, это был сущий Гай Веррес. А три республиканца высадились в тех краях без помех, к всеобщей радости, и с легкостью набрали войско. Гней Помпей, поставив на якорь свой флот в водах, омывающих Балеарские острова, обосновался в Кордубе и ведет себя как наместник. Лабиен — военачальник при нем.

Интересно, что сделает Цезарь?

— Я думаю, Цезарь уедет в Испанию, как только покончит с законотворчеством, — сказала Кальпурния Порции и Марции.

Глаза Порции блеснули, лицо озарилось надеждой.

— На этот раз все пойдет по-другому! — вскричала она, с силой ударив кулаком по ладони. — С каждым днем волнение в легионах Цезаря усиливается, а со времен Квинта Сертория испанцы воюют не хуже нас. Вот увидите, Испания станет для Цезаря крахом. Я молюсь только об этом!

— Хватит, Порция, — остановила ее Марция, встретившись взглядом с помрачневшей Кальпурнией. — Не забывайся.

— Ну и что? — резко ответила Порция, схватив Кальпурнию за руку. — Кальпурния не рассердится. Почему это должно ее волновать? Цезарь проводит все свое время на той стороне Тибра. С другой!

«Она права, — подумала Кальпурния. — Он остается в Государственном доме только накануне собраний сената, которые начинаются на рассвете. Остальное время он там, с ней. Я ревную, а я это ненавижу. И ее ненавижу, но его я люблю».

— Царица, — спокойно сказала она, — очень сведуща в вопросах государственного управления. Он говорит, что они обсуждают законы и политические проблемы. Вряд ли у них остается время на что-то еще.

— Ты хочешь сказать, что он имеет наглость говорить о ней с тобой? Со своей законной женой? — изумилась Порция.

— Да, и довольно часто. Вот почему я не очень-то беспокоюсь. Цезарь нисколько не изменился ко мне. Я его жена. В лучшем случае она его любовница. Хотя, — с легкой завистью добавила Кальпурния, — я очень хотела бы увидеть мальчика.

— Отец говорит, он красивый, — сказала Марция и нахмурилась. — Любопытно, что сын Атии, Октавий, ненавидит царицу и отказывается верить, что этот ребенок от Цезаря, хотя мой отец утверждает, что мальчик очень похож на него. Октавий называет ее царицей зверей из-за ее богов, у которых звериные головы.

— Октавий просто ревнует, — сказала Порция.

Кальпурния очень удивилась:

— Ревнует? Но почему?

— Я не знаю, но мой Луций знаком с ним по тренировкам на Марсовом поле. Он говорит, что Октавий не делает из этого секрета.

— Я не знала, что Октавий и Луций Бибул — друзья, — сказала Марция.

— Они ровесники, им по семнадцать лет, а Луций один из немногих, кто не высмеивает Октавия, когда тот приходит на тренировки.

— А почему кто-то должен высмеивать его? — вновь удивилась Кальпурния.

— Потому что у него астма. Мой отец, — продолжала Порция, преобразившись при одной мысли о своем знаменитом родителе, — говорил, что Октавия нельзя винить. Он уже наказан богами. И мой Луций согласен с ним.

— Бедный мальчик. Я и не знала, — сказала Кальпурния.

— Я живу в этом доме, я знаю, — мрачно сказала Марция. — Иногда случаются такие приступы, что Атия боится его потерять.

— Я все равно не понимаю, почему он должен ревновать к Клеопатре! — сказала Кальпурния.

— Потому что она украла у него Цезаря, — ответила Марция. — Цезарь проводил с ним много времени, пока не появилась царица. Теперь он о нем совершенно забыл.

— Мой отец, — протрубила Порция, — осуждал ревность. Говорил, что она лишает душевного покоя.

— Я не думаю, что мы очень уж ревнивы, но никто из нас не может похвастать душевным покоем, — сказала Марция.

Кальпурния подхватила с пола котенка и поцеловала его лоснящуюся маленькую головку.

— У меня такое чувство, — сказала она, прижавшись щекой к круглому меховому животику, — что царица Клеопатра тоже не знает покоя.

Ее догадка была близка к истине. Узнав, что Цезарь уезжает в Испанию, чтобы подавить там восстание республиканцев, Клеопатра не на шутку встревожилась.

— Но я не могу жить тут без тебя! Я запрещаю тебе покидать меня!

— Я посоветовал бы тебе вернуться домой, но осенью и зимой море между Италией и Александрией слишком бурное, — сказал Цезарь, стараясь сохранять ровный тон. — Потерпи, любовь моя. Кампания будет недолгой.

— Я слышала, что у республиканцев тринадцать легионов.

— Думаю, так оно и есть.

— А ты распустил всех солдат, оставив себе только два.

— Пятый, «Жаворонок», и десятый. Но Рабирий Постум, который опять согласился быть моим praefectus fabrum, набирает рекрутов в Италийской Галлии. Многим парням там уже надоело бездельничать, и они вновь готовы служить. У меня будет восемь легионов, достаточно, чтобы побить Лабиена, — сказал Цезарь, наклонился и с удовольствием поцеловал ее.

Но она продолжала сердиться. Надо менять тему.

— Ты просмотрела результаты переписи? — спросил он.

— Просмотрела. Она превосходно проведена, — ответила Клеопатра, отвлекаясь. — Когда я возвращусь в Египет, то проведу такую же перепись. Меня поражает, как тебе удалось заставить тысячи человек ходить от дома к дому.

— Люди любят совать нос в чужие дела. Их только надо научить, как ладить с теми, кому не нравятся расспросы.

— Твоя гениальность потрясает меня. Ты делаешь все так здорово, так быстро. Нам за тобой не угнаться.

— Продолжай делать мне комплименты, и я лопну от гордости, — беспечно сказал он и нахмурился. — По крайней мере, твои комплименты искренние. Ты знаешь, что́ эти идиоты воздвигли в портике Юпитера Всеблагого Всесильного?

Она знала и вполне одобряла. Хотя Клеопатра уже достаточно хорошо изучила Цезаря, чтобы понимать, почему это так рассердило его. Сенат и восемнадцать старших центурий решили заказать золотую скульптуру: Цезарь в колеснице, запряженной четверкой коней, а под ним — земной шар. Еще одна почесть вопреки его воле.

— Передо мной дилемма, — говорил он ей какое-то время назад. — Если запретить им это, я буду выглядеть неблагодарным, скупым, а если разрешить, все сочтут, что я тщеславен и высокомерен. Я сказал им, что эта конструкция, с моей точки зрения, ужасна, но они сделали вид, что не услышали, и продолжают свое.

«Ужасную конструкцию» он не видел до момента торжественного совлечения с нее ткани. Скульптор Аркесилай постарался. Кони были великолепны. Приятно удивленный, Цезарь медленно обошел вокруг скульптуры и увидел пластинку, прикрепленную к переднему борту колесницы. Надпись, сделанная на греческом, повторяла надпись под его статуей на рыночной площади в Эфесе: «НОСИТЕЛЬ БОЖЕСТВЕННОГО НАЧАЛА» и все остальное.

— Снимите эту мерзость! — рявкнул он.

Никто не двинулся с места.

У одного из сенаторов на поясе висел кинжал. Цезарь схватил его и вонзил в золото. Еще немного усилий — и пластинка отскочила.

— Никогда, никогда больше не говорите так обо мне! — крикнул он и отошел, разъяренный до такой степени, что отброшенную пластинку быстро смяли, превратив в металлический шар.

Поэтому в ответ Клеопатра примирительно сказала:

— Да, я знаю об этом. Мне жаль, что ты оскорблен.

— Я не хочу быть царем Рима, и я не хочу быть богом! — проворчал он.

— Но ты — бог, — просто сказала она.

— Нет, я не бог! Я смертный человек, Клеопатра, и меня ждет судьба всех смертных! Я умру! Слышишь? Умру! А боги не умирают. Если бы меня сделали богом после моей смерти, все было бы по-другому. Я спал бы себе вечным сном, не ведая, что я — бог. Но, живой и смертный, я быть таковым не могу. Да и зачем мне быть царем Рима? — сердито добавил он. — Как диктатор я и так волен делать все, что хочу.

— Он как бык в загородке, которого дразнит и мучает толпа сорванцов, чувствующих себя в безопасности, — сказала Сервилия Гаю Кассию. — О, как я рада! И Понтий Аквила доволен.

— Как поживает твой преданный любовник? — мило поинтересовался Кассий.

— Действует в моих интересах и против Цезаря, но очень осторожно. Конечно, Цезарь не любит его, но одна из слабых сторон Цезаря — его хваленая справедливость, так что он будет продвигать перспективного человека, даже если это бывший республиканец. И любовник Сервилии, — промурлыкала она.

— А ты стерва.

— Я всегда была стервой. Я должна была ею стать, чтобы выжить в доме милейшего дядюшки Друза. Ты знал, что он запер меня в детской и запретил мне покидать ее, пока я не вышла замуж за отца Брута? — спросила она.

— Нет, не знал. Почему Ливий Друз сделал это?

— Потому что я шпионила за ним для моего отца, который был врагом Друза.

— В каком возрасте?

— Лет с девяти.

— А почему ты жила у брата твоей матери, вместо того чтобы жить со своим отцом? — спросил Кассий.

— Моя мать изменила моему отцу с отцом Катона, — сказала она, и лицо ее исказила мучительная гримаса, хотя с тех пор прошла целая вечность. — И мой отец счел, что ее дети могут быть не от него.

— Это логично, — хмыкнул Кассий. — И все же ты шпионила для него?

— Он был патрицием Сервилием Цепионом, — сказала она, словно этим все объяснялось.

Зная ее, Кассий принял ответ.

— Что у вас вышло с Ватией в провинции Африка? — спросила она.

— Он не разрешил ни мне, ни Бруту взимать долги.

— Понимаю.

— Как дела у Брута?

Вскинув черные брови, она равнодушно ответила:

— Откуда мне знать? Он пишет мне не чаще, чем тебе. А с Цицероном переписывается. Почему нет? Они как две старухи.

Кассий усмехнулся:

— Я встретил Цицерона в Тускуле и провел с ним вечер. Он сейчас сочиняет панегирик Катону. Как тебе это нравится, а? Думаю, что не очень. Но назревающая война в Испаниях так пугает его, что он буквально трясется от страха при всей его неприязни к Цезарю. Я спросил его почему, и он сказал, что, если дети Помпея побьют Цезаря, Рим ждут худшие времена.

— И что ты ответил ему, дорогой Кассий?

— Что, как и он, предпочел бы жить при уравновешенном хозяине, которого знаю. Помпеи родом из Пицена, а я не припомню ни одного пиценца, который в глубине души не был бы жесток. Поскреби пиценца — и проглянет дикарь.

— Вот почему из них получаются замечательные плебейские трибуны. Они любят ударить в спину и счастливы этим. Тьфу! — плюнула Сервилия. — По крайней мере, Цезарь чистокровный римлянин.

— Настолько чистокровный, что имеет право быть царем Рима.

— Как и Сулла, — согласилась она. — Но как и Сулла, он не хочет.

— Если ты так уверена в этом, почему стараешься убедить всех, что он спит и видит себя коронованным?

— Просто от нечего делать, — созналась Сервилия. — Кроме того, во мне, наверное, есть что-то пиценское. Я обожаю доставлять неприятности.

— Ты видела царицу? — спросил Кассий, чувствуя приятную теплоту от сознания, что он римлянин и находится в Риме.

О, как хорошо дома! Отцом Тертуллы может быть и Цезарь, но мать ее — Сервилия, и в результате он получил обворожительную, обольстительную жену.

— Дорогой мой, царица Египта и я — теперь подружки, — проворковала Сервилия. — Какие все-таки римлянки дуры! Поверишь ли, большинство женщин моего положения решили считать ее infra dignitatem! Глупо, правда?

— А почему ты так не считаешь?

— Мне с ней интересно. Как только Цезарь уедет в Испанию, я введу ее в моду.

Кассий нахмурился:

— Уверен, теща, что твои мотивы не слишком чисты, но, как бы там ни было, они выше моего понимания. Ты знаешь ее так мало. Она, возможно, более коварна, чем ты.

Сервилия вскинула вверх руки, потянулась.

— О, тут ты ошибаешься, Кассий. Я очень много знаю о Клеопатре. Видишь ли, ее младшая сестра провела в Риме почти два года. Цезарь держал ее здесь как пленницу для своего египетского триумфа. Ее поселили у старой Цецилии, а так как мы с ней подруги, то я сблизилась с Арсиноей. Мы часами болтали о Клеопатре.

— После триумфа прошло почти три месяца. Где же теперь эта царевна? — Кассий с притворной озабоченностью огляделся. — Разве она не у тебя?

— Она была бы здесь, если бы ей дали шанс. Но к сожалению, сразу после триумфа Цезарь посадил ее на корабль, идущий в Эфес. Я слышала, она будет там жрицей в храме Артемиды. А если попытается убежать, ее просто убьют, причем за хорошее вознаграждение. Очевидно, Цезарь обещал Клеопатре подрезать крылышки Арсиное. Очень жаль! Я так хотела соединить двух сестер!

Он поежился.

— Иногда, Сервилия, я рад, что ты не держишь на меня зла.

В ответ она поменяла тему:

— Кассий, ты действительно предпочитаешь иметь своим хозяином Цезаря?

Лицо его помрачнело.

— Я предпочел бы вообще не иметь хозяина. Признать кого-либо своим хозяином — значит нанести оскорбление Квирину, — зло ответил он.

VII

Трещины появляются

Добавочный 46 г. до Р. Х. — сентябрь 45 г. до Р. Х

1

В ноябре племянник Цезаря Квинт Педий и Квинт Фабий Максим вывели четыре новых легиона из Плаценции на западе Италийской Галлии и через месяц прибыли в Дальнюю Испанию. Стояло позднее лето, погода была жаркой. К их счастью, трем республиканским командующим не удалось полностью подчинить провинцию, поэтому они смогли построить хороший лагерь в верховьях реки Бетис и купить зерно в этом районе. Приказ Цезаря был ожидать его и делать запасы, хотя он и не предвидел затяжек в войне. Но лучше подготовиться, чем голодать, говорил он, когда дело касалось снабжения.

Потом, в начале дополнительных дней, шедших за последним числом декабря, ситуация изменилась. Появился Лабиен с двумя легионами хорошо натренированных римлян и четырьмя легионами сырых местных рекрутов. Лагерь был осажден. В открытом бою легаты Цезаря Педий и Фабий Максим победили бы, но осада давала Лабиену возможность более эффективно использовать свои превосходящие силы, что он и сделал. Конечно, лучше подготовиться, чем голодать. Даже в осаде солдаты Цезаря были сыты. Опасаясь, что враг перекроет протекающий через лагерь ручей, четыре запертых легиона вырыли колодцы и стали ждать дальше. Цезарь вот-вот придет и освободит их.

С десятым, пятым, «Жаворонком», и двумя свежими легионами заскучавших на вольных хлебах ветеранов Цезарь вышел из Плаценции как раз тогда, когда его два легата в Дальней Испании оказались в осаде. По Домициевой дороге до Кордубы было около тысячи миль. Их покрыли в обычном для Цезаря темпе за двадцать семь дней при средней скорости тридцать семь миль за переход. Этому немало способствовало то обстоятельство, что на большей части пути не было необходимости строить на ночь временные лагеря. Галлия вдоль Домициевой дороги была такой мирной, что даже бдительный Цезарь понимал, что стены, рвы и частоколы никому в данном случае не нужны. Все изменилось, когда они спустились через перевал из Ламиния в Ближней Испании в Оретум в Дальней Испании. Но к тому времени оставалось пройти сто пятьдесят миль.

Как только Цезарь появился, Лабиен исчез.

Секст Помпей остался в хорошо укрепленной Кордубе, а его старший брат Гней с основными силами пошел разбираться с демонстративно антиреспубликанской Ульей. Но когда Лабиен прислал сообщение, что Цезарь идет на Кордубу, Гней Помпей, сняв осаду, вернулся к брату. И как раз вовремя!

— У нас тринадцать легионов, у Цезаря восемь, — сказал он Лабиену, Аттию Вару и Сексту Помпею. — Надо сразиться и навсегда с ним покончить!

— Да! — крикнул Секст.

— Да, — сказал Аттий Вар, но не так энергично.

— Категорически нет, — отрубил Лабиен.

— Почему? — спросил Гней Помпей. — Давайте покончим с ним. О, прошу вас!

— Сейчас Цезарь сыт, но скоро наступит зима, и, по словам местных, она будет суровой, — здраво рассудил Лабиен. — Пусть Цезарь дождется зимы. Надо надоедать ему, не давать делать новые запасы, пусть проедает старые.

— Но у нас на пять легионов больше, — сказал оставшийся при своем мнении Гней. — Четыре легиона из наших тринадцати — ветераны-римляне, другие пять почти так же хороши, и только четыре легиона новобранцев. Но и они теперь не так уж плохи. Я слышал, ты это сам говорил, Лабиен.

— Ты не знаешь, а я знаю, Гней Помпей, что у Цезаря есть еще галльская кавалерия. Восемь тысяч конников перешли перевал через девять дней после него, и теперь они здесь. Год был сухой, пастбища скудные, и, если в верховьях Бетиса выпадет снег, кавалерия перестанет быть силой. Ты ведь знаешь галльскую кавалерию. — Он умолк, фыркнул, скривил губы. — Нет, конечно не знаешь. Но я знаю. Я был с ними восемь лет. Почему, ты думаешь, Цезарь стал предпочитать галлам германцев? Когда драгоценные галльские лошади начинают недоедать, галлы снимаются и уходят домой. Поэтому мы задержим здесь Цезаря до весны. Как только лошади начнут голодать, он попрощается со своей кавалерией.

Слова Лабиена горько разочаровали обоих Помпеев. Но они были сыновьями своего отца. Помпей Великий никогда не вступал в бой, не имея численного преимущества. А с восемью тысячами кавалеристов у Цезаря был перевес.

Гней Помпей вздохнул, стукнул кулаком по столу:

— Хорошо, Лабиен, я тебя понял. Мы здесь зимуем, не давая Цезарю выйти к Бетису, где можно найти пастбища, не покрытые снегом.

— А Лабиен учится, — заметил Цезарь своим легатам, к которым присоединились теперь Долабелла, Кальвин, Мессала Руф, Поллион и флотоводец Гай Дидий. Конечно, был среди них и Тиберий Клавдий Нерон, чье единственное достоинство заключалось в имени. Цезарь нуждался в любом из представителей старых патрицианских родов, чтобы облагородить свое дело. — Будет трудно найти корм для лошадей. Это, конечно же, неудобство. Но конница нам сейчас очень нужна. У Лабиена отличная испанская кавалерия в несколько тысяч всадников. И он может набрать еще.

— Что ты намерен делать, Цезарь? — спросил Квинт Педий.

— Сидеть здесь, в верховьях Бетиса, какое-то время. К зиме созреют кое-какие идеи. А пока нам следует убедить Лабиена, что его тактика работает. — Цезарь посмотрел на Квинта Фабия Максима. — Квинт, я хочу, чтобы твои младшие легаты в свободное время нашли достойных доверия людей среди наших центурионов, — пусть следят за настроением в легионах. Пока я не замечаю ничего подозрительного, но прошли те дни, когда я верил своим парням. Большинство солдат, которых Вентидий завербовал в Плаценции, — ветераны, и он тщательно отбирал их. Я знаю. Но как бы то ни было, нужно держать ухо востро.

Наступило неловкое молчание. Ужасно, что Цезарь, любимый солдатами полководец, теперь им не верит! Но он прав. Недовольство коварно. Раз люди, сеющие зерна смуты среди рядовых, узнали, что это возможно, значит они обрели рычаг воздействия на командующего. Армия изменилась с тех пор, как Гай Марий стал набирать в ее ряды неимущих, и волнения были побочным эффектом этих нововведений. Цезарь найдет решение.

С первого дня нового года календарь и сезоны пришли в абсолютное соответствие. Цезарь осуществил одну из своих идей. В начале января он повел легионы, чтобы осадить город Атегва, стоящий у реки Сальс, на расстоянии одного дня пути от Кордубы. Прямо в пасть льва. В Атегве было огромное количество провианта, но, что самое важное, Лабиен складировал там весь зимний запас фуража для своих лошадей.

Погода стояла суровая, марш Цезаря был неожиданным, тайным. К тому времени как Гней Помпей почуял неладное и вывел свои войска из Кордубы, чтобы помешать захвату Атегвы, Цезарь уже окружил город двойным кольцом фортификаций, точь-в-точь как он некогда проделал это с Алезией. Внутреннее кольцо окружало город, внешнее сдерживало силы, пришедшие на выручку осажденным. Восемь легионов Цезаря были недосягаемы, а его галльская конница постоянно изматывала Гнея Помпея. Прибыл отсутствующий Тит Лабиен. Он угрюмо смотрел на циркумвалацию.

— Ты не можешь ни помочь Атегве, ни прорвать кольцо, Гней, — сказал он. — Ты только губишь людей. Отходи к Кордубе. Атегву мы потеряли.

Падение Атегвы, несмотря на ее героическое сопротивление, во многих отношениях стало ударом для республиканцев. Цезарь не только накормил своих лошадей, но и вынудил Лабиена отойти к побережью в поисках пастбищ и фуража, а испанцы стали терять веру в победу. Участились случаи дезертирства среди местных солдат.

Но спокойная радость Цезаря была отравлена письмом от Сервилии, присланным в сопровождении футляра со свитками.

Я думаю, ты получишь такое же удовольствие от приложения к моему письму, Цезарь, какое получила я. В конце концов, ты единственный человек, чья ненависть к Катону достигает высоты Арарата. Этот перл создал деревенщина Цицерон, а опубликовал, естественно, Аттик. Случайно встретив этого двуличного плутократа, которому удается сохранять хорошие отношения и с тобой, и с твоими врагами, я его так отделала, что он долго теперь будет чесаться.

«Ты — паразит и лицемер, Аттик! — сказала я. — Типичная посредственность, сосущая прибыль из всего, что тебе не принадлежит, не имея притом никаких личных талантов. Я очень рада, что Цезарь начал заселять колонистами твою латифундию в Эпире. Это отучит тебя присасываться к государственным землям! Надеюсь, что ты сгниешь заживо, а беднота угробит все твое достояние!»

Я не могла придумать ничего лучшего, чтобы нагнать на него страху. Очевидно, он и Цицерон думали, что твоя колония будет расположена подальше от скота и кожевенного предприятия Аттика, не в Бутроте. Цезарь, не позволяй Аттику отговорить тебя от колонизации столь лакомого участка! Эта земля Аттику не принадлежит, он не платит за нее ренты. И заслуживает таких соседей! Опубликовать столь отвратительный панегирик худшему из людей, что когда-либо сидели в сенате! Я так зла! Прочтя этот опус, разозлишься и ты, а вот мой слабоумный сынок считает это произведение замечательным. Кажется, он тоже написал небольшой некролог, превозносивший до небес его дражайшего дядюшку, но разорвал свое сочинение после того, как прочел творение Цицерона.

Брут говорит, что он возвратится в Рим, как только Вибий Панса прибудет в Италийскую Галлию ему на смену. Честно, Цезарь, где ты выискиваешь таких ничтожеств? Панса разбогател, женившись на дочери Фуфия Калена, так что, думаю, он пойдет далеко. Кстати, в Риме находятся несколько твоих старых легатов по Галлии, от претора Децима Брута до экс-наместника Гая Требония.

Я знаю, Клеопатра пишет тебе по четыре раза на дню, но решила, что для разнообразия тебе не помешает и стороннее мнение о ее положении. Оно просто бедственное. Ей удается держаться, но без тебя она очень страдает. Зачем ты сказал ей, что кампания будет короткой? Ведь Рим, как я понимаю, не увидит тебя целый год. И почему ты поселил ее в этом мраморном мавзолее? Бедняжка постоянно там мерзнет! Эта зима такая холодная, ранняя. На Тибре лед, а в Риме уже выпал снег. Я думаю, в Александрии зима сравнима с нашей поздней весной. Однако мальчик доволен. Он считает, что игры в снегу — самое интересное занятие в мире.

А теперь сплетни. Фульвия ждет ребенка от Антония. Выглядит как всегда, то есть сияет. Вообрази! Вероятно, родится мальчик. Копия третьего из ее хулиганов! Клодий, Курион, а теперь еще и Антоний.

Цицерон — о, меня прямо преследует этот мужлан! — женился на днях на своей подопечной, на семнадцатилетней Публии. Как тебе нравится? Омерзительно, да?

Прочти «Катона». Цицерон, кстати, очень хотел посвятить свое творение Бруту, но Брут отклонил эту честь. Почему? Потому что знал, что я его за это убью.

Цезарь читал «Катона» с тем же чувством гадливости и омерзения, что и Сервилия. К концу его гнев раскалился добела. Катон, говорил Цицерон, был знатнейшим из римлян, когда-либо живших на свете, а также самым преданным и самым непоколебимым слугой Республики, канувшей в небытие. Враг всех тиранов, таких как Цезарь, стойкий защитник mos maiorum, герой даже в своей смерти, идеальный муж и отец, блестящий оратор, он умел смирять свои плотские желания, до конца оставался истинным стоиком, и т. д. и т. п. Вероятно, если бы Цицерон на этом остановился, Цезарь смог бы переварить его труд. Но Цицерон пошел дальше. Вся соль панегирика заключалась в противопоставлении достоинств Марка Порция Катона и злодейств диктатора Цезаря.

Дрожа от гнева, он сидел в кресле, выпрямившись и кусая до крови губы. «Значит, вот что на деле ты думаешь. Что ж, Цицерон, кончились твои дни. Отныне Цезарь никогда ни о чем тебя не попросит. И ты никогда больше не войдешь в сенат, даже если будешь умолять о том на коленях. А что касается тебя, Аттик, издатель этого клеветнического сгустка беспримесной злобы, Цезарь последует совету Сервилии. Бедняки ринутся в Бутрот!»

Во время марша в Дальнюю Испанию он написал поэму под названием «Iter» («Путь»). Проглядев ее снова, Цезарь нашел, что она вовсе не плоха. Это, пожалуй, лучшее из всего, что он написал за последние годы. Достойное тиражирования. Конечно, еще вчера он обратился бы с этим к Аттику, чья небольшая армия копиистов работала просто отменно. Но теперь он отдаст «Iter» для публикации братьям Сосиям. А Аттик отныне не получит от него ничего. Никаких привилегий. Совсем не обязательно быть царем Рима, чтобы карать. Достаточно быть диктатором.

Гнев его не остыл, а воплотился в решение. Цезарь вдруг понял, что ему следует опровергнуть напраслину, какую возвел на него Цицерон. Четко и доказательно, по каждому пункту. Поставить с головы на ноги все, что тот накропал. Пусть Цицерон устыдится, когда его уличат в подтасовке фактов, во лжи. «Катон» не должен сойти ему с рук. Иначе все, кто прочтет его, будут считать Цезаря чудовищем почище любого греческого тирана. Искаженный, односторонний, клеветнический пасквиль. Нет, нельзя оставить его без ответа!

Обычно Цезарь всегда искал боя, чтобы быстрее закончить войну, но в Испании ему опять противостояли республиканцы, а потом он был слишком поглощен написанием «Антикатона», чтобы думать о битвах.

Сексту Помпею очень понравился «Катон» Цицерона, хотя его сильно разочаровало, что там даже не упоминалось о марше десяти тысяч. Секст Помпей принимал в нем участие и был тогда поистине счастлив. А сама провинция Африка была отвратительна. Впрочем, Испания еще хуже. Ему не нравился Тит Лабиен, а Аттия Вара он вообще считал продажным ничтожеством. Оставался только брат, Гней Помпей, но и тот, казалось, потерял вкус к борьбе.

— Я не гожусь для суши, Секст, и это правда, — признался мрачный Гней, когда они шли на совещание с Лабиеном и Аттием Варом. Был первый день марта. Снег в Кордубе таял. Испанское солнце начало пригревать. — Я флотоводец.

— Я тоже лучше чувствую себя на море, — сказал Секст. — Что будет теперь?

— Мы попытаемся навязать Цезарю бой, и как можно скорее. — Гней остановился, схватил брата за руку и крепко сжал. — Секст, ты выполнишь то, о чем я тебя попрошу?

— Конечно, ты же знаешь.

— Если меня убьют в сражении или смерть настигнет меня в другом месте, ты женишься на Скрибонии?

Кисть онемела. Секст выхватил руку.

— Най-Най! — вновь становясь маленьким мальчиком, выкрикнул он. — Это смешно! С тобой ничего не случится!

— У меня предчувствие.

— Все ведь сражаются, и ничего!

— Я согласен, это, возможно, фантазия. А что, если нет? Я не хочу, чтобы моя дорогая Скрибония зависела от прихоти Цезаря. У нее нет денег и нет родственников с его стороны.

В голубых глазах Гнея Секст увидел отчаяние, которое он раньше видел в глазах отца, когда тот говорил с ним о бегстве в далекую Серику.

— Но в отношении тебя у меня нет такого предчувствия. Победим мы или проиграем, ты будешь жить и спасешься. Пожалуйста, я прошу тебя, возьми с собой и Скрибонию! Пусть она понесет от тебя и родит нашему отцу внуков. Мне это не удалось. Обещай мне! Обещай!

Не желая, чтобы Гней видел его слезы, Секст обнял его, переполненный любовью и жалостью к брату.

— Я обещаю, Най-Най.

— Хорошо. А теперь послушаем, что скажет Лабиен.

На совете было принято решение, что армия должна покинуть окрестности Кордубы и идти на юг, чтобы заманить Цезаря подальше от всех его баз и запасов. Для Гнея Помпея явился полной неожиданностью отказ Лабиена командовать в будущей битве.

— У меня нет везения Цезаря, — просто сказал он. — Понадобились две битвы, чтобы я это понял. Каждый раз, когда сражение планировал я, мы проигрывали. Так что теперь твоя очередь, Гней Помпей. Я возьму на себя кавалерию и буду делать все, что ты прикажешь.

Старший сын Помпея Великого в ужасе уставился на седеющего Лабиена. Если этот закаленный в боях, стареющий воин пасует заранее перед врагом, что же тогда будет? Он знал, что будет. Лабиен мог, конечно, ссылаться на удачливость Цезаря, но Гней Помпей считал, что дело не в ней. Дело в разной степени воинского таланта.

Его мнение подтвердилось на пятый день марта, в сражении около города под названием Сорикария. Гней Помпей понял, что у него нет ни отцовского опыта, ни его интуиции для ведения боя на суше. Его пехота понесла тяжелые потери, но, несмотря на них, решающей эта битва не стала. Гней Помпей отошел зализывать раны. Он совсем было пал духом, когда раб сообщил ему, что испанские трибуны и солдаты удирают тайком. Не вполне уверенный в правильности своих действий, он всю ночь сторожил потенциальных дезертиров. А утром, пожав плечами, отпустил их. Если люди не хотят драться, зачем их удерживать?

— Тех, кто привержен нашему делу, очень мало, — сказал он Сексту со слезами на глазах. — Нет на земле такого гения, который мог бы победить Цезаря, и я устал. — Он протянул Сексту небольшой лист бумаги. — Это пришло на рассвете от Цезаря. Лабиен и Вар еще не оповещены.

Гнею Помпею, Титу Лабиену, легатам и солдатам республиканской армии. Это предупреждение. Цезарь больше не будет проявлять милосердия. Никакого помилования, даже тем, кто еще ни разу не был прощен. Испанских рекрутов также ждет наказание, как и все города, что помогали республиканцам. Все мужчины призывного возраста в таких городах будут казнены без суда.

— Цезарь в ярости! — прошептал Секст. — О Гней, у меня такое ощущение, что мы разворошили осиное гнездо! Почему он так сердит? Почему?

— Понятия не имею, — ответил Гней и пошел показывать записку Лабиену и Аттию Вару.

Лабиен знал. Покрывшись потом, он смотрел на двоих Помпеев неподвижными черными глазами.

— У него лопнуло терпение. Последний раз такое с ним случилось в Укселлодуне, где он отрезал руки четырем тысячам галлов и послал их бродяжничать по всей Галлии.

— О боги, зачем? — ахнул Секст.

— Чтобы показать Галлии, что, если она продолжит сопротивляться, пощады не будет. Восьми лет мягкого обращения, посчитал он, было вполне достаточно, чтобы галлы взялись за ум. Ты уже должен знать, Гней, какой у него нрав. Когда удерживающая его узда сильно натягивается, он рвет ее. Но Цезаря порвать невозможно.

— Что же делать? — спросил Гней.

— Прочти это армии перед боем. — Лабиен выпрямился. — Завтра мы поищем удобное место и будем биться там до конца. Что касается меня, то я сделаю этот бой самым тяжелым в череде его беспримерных сражений.

Они нашли такое место около города Мунда, по дороге из Астиги к горе Кальпе, испанскому Геркулесову столпу. Низкий горный перевал. Мунда предлагала республиканцам отличное место на спуске. Цезарь, по прибытии поднявший боевое знамя, находился внизу. Поначалу его план был стоять, пока огромная галльская кавалерия, сосредоточенная на левом крыле, не сомнет правый фланг неприятеля и не обойдет республиканскую армию сзади. Непростой вариант на подъеме, к тому же когда противник предупрежден, что после боя не пощадят никого.

Обе стороны встретились вскоре после рассвета, и разразился жестокий, бесконечно длинный кровавый бой, где не имелось возможности использовать ни старую, ни новую тактику. Похоже, это была самая честная во всей карьере Цезаря битва, которую он едва не проиграл. Республиканцы с форой в четыре легиона пехоты отказывались отступить и не позволяли Цезарю развернуть кавалерию. На горе было тесно, рубились вплотную. Солдаты Цезаря находились в невыгодном положении, а войска Гнея Помпея восприняли предупреждение очень серьезно и дрались с упорством отчаяния.

Прошло восемь часов, а исход схватки еще не был ясен. Верхом на Двупалом, заняв удобное для наблюдения место, Цезарь вдруг увидел, что его передняя линия дрогнула и распалась. Мгновение — и он был уже на земле. Взял щит, выхватил меч и кинулся сквозь ряды к дрогнувшему десятому легиону.

— А ну, вперед, мятежные cunni, перед вами же просто дети! — пронзительно крикнул он, рубя налево и направо. — Если не сможете драться лучше, то это будет и ваш, и мой последний день, потому что я умру рядом с вами!

Десятый услышал, сомкнул ряды и продолжил бой. Вместе с Цезарем, так и не покинувшим передовую.

Солнце вот-вот зайдет, а бой не кончается. Место Цезаря на наблюдательном пункте занял Квинт Педий. Очень способный ученик Цезаря, он не упустил появившийся для кавалерии шанс и приказал ее командиру, молодому трибуну Сальвидиену Руфу, напасть на правый фланг Гнея Помпея. Галлы, усиленные эскадроном германцев, последовали за Сальвидиеном, смяли конницу Лабиена и ударили сзади.

Когда стемнело, тела тридцати тысяч республиканцев и их испанских союзников устилали поле сражения. Из десятого легиона едва ли кто уцелел. В конце они искупили свою вину. Тит Лабиен и Публий Аттий Вар по собственной воле пали в сражении, а оба Помпея ушли.

Гней убежал в Гиспалис, пытаясь найти там убежище, но Цезенний Лентон, младший легат Цезаря, выследил его, убил и отрезал голову, которую вывесил на рыночной площади. Гай Дидий, заканчивая очистку территории, нашел ее и послал Цезарю — он знал, что тому не понравится подобное варварство. Цезеннию Лентону за этот поступок грозила немилость.

Ничего не видя от изнеможения, Секст взгромоздился на какую-то потерявшую седока лошадь и инстинктивно направился в Кордубу, где Гней оставил Скрибонию. Вынужденный крадучись переезжать с места на место, ибо испанцы теперь горячо раскаивались, что выбрали сторону республиканцев, Секст проехал свыше сотни миль кругом, прежде чем увидел вдали городские огни. На вторую ночь после Мунды.

Заметив группу всадников, он спрятался в небольшой роще, откуда смотрел на залитую лунным светом дорогу и на проезжавших мимо людей. И увидел голову своего брата, насаженную на чье-то копье. Подернутые пленкой глаза слепо смотрели на небо, рот раздернут в гримасе. Най-Най, Най-Най!

«Предчувствие Гнея оправдалось. Отец, теперь брат. Оба обезглавлены. Неужели и мне отрубят голову? Если нет, тогда клянусь богом Индигетом, богиней Теллус и богом Либером, что я переживу Цезаря и стану смертельным врагом его потомков. Ибо Республика никогда не вернется, я это чую нутром. Отец был прав, когда хотел убежать в Серику, но сейчас уже слишком поздно. Я останусь на берегах Нашего моря. У Гнея на Балеарах есть флот. Пикус, наше пиценское божество, сохрани его для меня!»

Возле стен Кордубы он встретил Гнея Помпея Филиппа, того самого вольноотпущенника, который сжег тело отца на пелузийском берегу и оставил службу у Корнелии Метеллы, чтобы быть с обоими сыновьями своего господина в Испании. С лампой в руке он ходил взад-вперед, слишком старый, чтобы привлекать чье-то внимание.

— Филипп! — шепотом позвал Секст.

Вольноотпущенник уткнулся ему в плечо и заплакал:

— Господин, они убили твоего брата!

— Да, я знаю. Я видел его. Филипп, я обещал Гнею, что позабочусь о Скрибонии. Они еще не забрали ее?

— Нет, господин. Я ее спрятал.

— Ты можешь тайком привести ее ко мне и принести немного еды? Я попытаюсь найти лошадей.

— В стене есть потайной ход, господин. Через час я приведу ее.

Филипп повернулся и исчез.

Секст использовал время вынужденного безделья на поиски. Как и во многих городах, в самой Кордубе было мало конюшен. Но он точно знал, где они расположены. Когда Филипп возвратился со Скрибонией и ее служанкой, Секст уже ждал их с лошадьми.

Бедная милая девочка, потрясенная горем, вцепилась в него, как безумная.

— Нет, Скрибония, у нас мало времени! И мы не можем взять с собой твою служанку. Только ты и я. А теперь вытри глаза. Я нашел тебе смирную лошадь. Тебе нужно сесть на нее и крепко держаться. Давай, будь храброй ради Гнея.

Филипп принес одежду, которую носят испанцы, и заставил Скрибонию надеть что-нибудь неприметное. Они вдвоем попытались посадить ее на лошадь, но она отказалась. О нет, это очень неприлично — сидеть, широко раздвинув ноги! Особенно женщинам! Пришлось Сексту найти ей ишака, на что ушло время. Наконец он простился с Филиппом, взял ишака Скрибонии за уздечку и скрылся во тьме. Хорошо, что жена Гнея хоть миловидная. Но ум у нее с горошину, не иначе.

Днем они прятались, а ночью ехали по проселкам. Выбрались к побережью значительно выше Нового Карфагена и направились в Ближнюю Испанию, к старым владениям Помпея Великого. Филипп дал Сексту денег, так что, когда взятая с собою еда закончилась, он покупал ее на хуторах, встречавшихся по пути. Они пробирались на север, объезжая места, занятые силами Цезаря. Через сотни миль, перейдя реку Ибер, Секст вздохнул с облегчением. Он точно знал теперь, куда идти. К лакетанам, у которых отец годами держал своих лошадей. Там они со Скрибонией будут в безопасности, пока Цезарь и его приближенные не покинут Испанию. Потом он двинется к Мальорке, самому большому из Балеарских островов. Возьмет под свое командование флот Гнея и женится на Скрибонии.

— Я думаю, мы можем с уверенностью считать, что Мунда положила конец сопротивлению республиканцев, — сказал Цезарь Кальвину по дороге в Кордубу. — Лабиен наконец мертв. Это был хороший бой, лучшего я не пожелал бы. Я сражался вместе со своими людьми, и они были прежними, какими я их помню. — Он потянулся, сморщился от боли в мышцах. — Однако, признаюсь, на пятьдесят пятом году это уже не проходит легко. — Тон его стал холоднее. — Мунда также решила проблему с десятым. Те немногие, что остались живы, будут рады тому, где я их поселю.

— И где же ты их поселишь? — спросил Кальвин.

— Возле Нарбона.

— К концу марта в Риме будут знать о Мунде, — сказал Кальвин, не скрывая удовольствия. — Когда ты возвратишься, Рим уже смирится с неизбежным. А сенат, наверное, проголосует за твое пожизненное диктаторство.

— Они могут голосовать за что хотят, — равнодушно ответил Цезарь. — В следующем году в это время я буду на пути в Сирию.

— В Сирию?!

— С Бассом, занявшим Апамею, Корнифицием, занявшим Антиохию, и Антистием Ветом, который станет наместником и посмотрит, что можно сделать, чтобы пресечь беспорядки, ответ очевиден. Парфяне обязательно туда вторгнутся в течение этих двух лет. Поэтому я обязан опередить их. Хочу последовать примеру Александра Великого, то есть завоевать земли от Армении до Бактрии и Согдианы и от Гедросии и Кармании до Месопотамии, да еще прихватить Индию, — спокойно объяснил Цезарь. — Парфяне зарятся на территории к западу от Евфрата, поэтому наши интересы на восточной его стороне.

— О боги, на это понадобится как минимум лет пять! — ахнул Кальвин. — Разве ты не боишься предоставить Рим самому себе так надолго? Посмотри, что произошло, когда ты исчез в Египте на каких-то несколько месяцев, а тут пройдут годы. Цезарь, и не рассчитывай, что Рим будет процветать, пока ты мотаешься по свету!

— Я не собираюсь мотаться по свету! — сквозь зубы возразил Цезарь. — Тебе следовало бы знать, что гражданские войны стоят денег! Денег, которых у Рима нет! Денег, которые я найду в Парфянском царстве!

Они заняли Кордубу без боя. Город открыл ворота и просил пощады, взывая к знаменитому милосердию Цезаря. Но пощады не было. Цезарь собрал всех мужчин призывного возраста и казнил их на месте, а потом приказал городу заплатить штраф, равный штрафу, наложенному на Утику.

2

Накануне отъезда в Испанию, чтобы служить у Цезаря личным контуберналом, Гай Октавий тяжело заболел воспалением легких. И только к середине февраля он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы покинуть Рим, несмотря на отчаянные протесты матери. Календарь точно совпадал с временами года впервые за сотню лет, значит февраль — это засыпанные снегом перевалы и холодные ветры.

— Ты не доедешь туда живым! — в отчаянии крикнула Атия.

— Нет, мама, доеду. Что со мной может случиться, если я буду ехать в закрытой повозке с горячими кирпичами и множеством пледов?

Таким образом, несмотря на все возражения, молодой человек уехал, с удивлением обнаружив, что зимнее путешествие (в тепличных, правда, условиях) не вызывает у него приступов астмы, как он теперь называл свою болезнь. Цезарь прислал к юноше Хапд-эфане, давшего ему несколько полезных советов. На дорогах снег, в воздухе нет ни цветочной пыльцы, ни прочей пыли, включая шерстинки животных. Да и морозец сухой. К своему удовольствию, Октавий почувствовал себя даже лучше, когда взял лопату и стал помогать расчищать Домициеву дорогу, ибо на Генавском перевале повозка застряла в снегу. Трудно дышалось ему лишь единожды, когда пришлось ехать по гати через болота в устье реки Родан. Но это длилось какую-то сотню миль. На пике перевала через прибрежные Пиренеи он остановился посмотреть на трофеи Помпея Великого, изрядно потрепанные непогодой, потом спустился в Ближнюю Испанию лакетанов, где уже наступила весна, влажная и безветренная. Но приступы все равно не возобновились.

В Кастулоне он узнал, что под Мундой разыгралось решающее сражение и что Цезарь в Кордубе. Октавий поехал в Кордубу.

И прибыл туда в двадцать третий день марта. В городе стояло зловоние. Всюду кровь и дым от десятков погребальных костров, но, к счастью, дворец наместника располагался выше того места, где, как догадался Октавий, проходила массовая казнь. Удивляясь своей физической выносливости, он с не меньшим удивлением понял, что может спокойно смотреть на последствия бойни. По крайней мере, хоть в этом смысле он ничем не отличается от других. Факт, который его обрадовал. Болезненно опасаясь, что из-за хрупкой внешности все сочтут его хилым неженкой, он также боялся, что вид и запах крови лишат его мужества, но этого не произошло.

В передней сидел молодой человек, одетый по военному, явно облеченный обязанностью фильтровать посетителей. Часовые снаружи, глядя на свиту и повозку Октавия, без возражений пропустили его. Но этот юноша не собирался быть таким услужливым.

— Да? — рявкнул он, глядя из-под густых бровей.

Октавий молча уставился на него. Вот это солдат! Недостижимый идеал. Когда малый поднялся, Октавий увидел, что ростом он с Цезаря, что его плечи как два холма, а шея мощная и жилистая, как у буйвола. Но все это меркло по сравнению с лицом, поразительно привлекательным, но абсолютно мужским. Копна волос, кустистые черные брови, суровый взгляд глубоко посаженных карих глаз, тонкий нос, твердый рот и волевой подбородок. Мускулистые голые руки, кисти крупные, хорошей формы, пригодные как для грубой, так и для тонкой работы.

— Да? — снова спросил страж, но уже не так грозно и с улыбкой в глазах.

Вылитый Александр, подумал Октавий (слово «красавчик», по его мнению, было неприменимо к мужчинам). Но еще изысканней и благородней.

— Прошу прощения. Я с докладом к Гаю Юлию Цезарю. Я его новый контубернал, — произнес визитер вежливо, но с едва уловимым налетом высокомерия.

— Из великих аристократов? — спросил солдат. — Тебе туго придется, когда он увидит тебя.

Октавий улыбнулся, все высокомерие вмиг исчезло.

— О, он знает, как я выгляжу. Он сам меня запросил.

— Так, значит, родич! И кто же ты будешь?

— Меня зовут Гай Октавий.

— Это мне ни о чем не говорит.

— А тебя как зовут? — спросил Октавий, ощущая растущую симпатию к молодому человеку.

— Марк Випсаний Агриппа. Контубернал Квинта Педия.

— Випсаний? — переспросил Октавий, сдвинув брови. — Какое странное имя. Откуда ты родом?

— Из самнитской Апулии, но имя мессапийское. Обычно меня зовут Агриппа.

— Что значит «рожденный ногами вперед». По твоему виду не скажешь, что ты хромаешь.

— С ногами у меня все в порядке. А какой когномен у тебя?

— У меня нет когномена. Просто Октавий.

— Ступай вверх по лестнице. Третья дверь налево.

— Ты не посмотришь за моими вещами, пока я их не заберу?

Вещи внесли. Агриппа с иронией их оглядел. Контубернал, а барахла больше, чем у иного легата. Кто же он? Несомненно, какой-нибудь дальний родственник. На вид ничего, не зазнается, но, похоже, довольно высокого мнения о себе. Определенно без воинской жилки. Если он и напоминал Агриппе кого-то, так это одного малого из истории о Гае Марии, приходившегося тому племянником. Его убил рядовой солдат за заигрывания. Но вместо того чтобы казнить солдата, Марий его наградил!

Гай Октавий? Наверняка латинянин. В сенате много Октавиев, даже среди консуляров. Агриппа пожал плечами и снова занялся списком казненных.

— Да, — ответил Цезарь на стук.

Суровое лицо его смягчилось, когда он узнал вошедшего. Положив перо, Цезарь встал.

— Мой дорогой племянник, ты проделал такой долгий путь. Я очень рад.

— Я тоже рад, Цезарь. Жаль, что я пропустил сражение.

— Не жалей. В этом сражении я ничем не блеснул и потерял слишком много людей. Надеюсь, это не последняя моя битва. Ты хорошо выглядишь, но я пришлю Хапд-эфане, пусть осмотрит тебя на всякий случай. На перевалах много снега?

— На Генавском — да, а в Пиренеях снег уже сошел. — Октавий сел. — Ты был очень мрачным, когда я вошел, дядя Гай.

— Ты читал Цицеронова «Катона»?

— Эту злобную чушь? Да, она меня немного развлекла во время болезни. Надеюсь, ты ответишь ему?

— Этим я и занимался, когда ты постучал. — Цезарь вздохнул. — А Кальвин и Мессала Руф, например, считают, что отвечать не стоит. Все, что бы я ни написал, назовут мелочным. Так они говорят.

— Может, они и правы, но ответить необходимо. Промолчать — значит признать, что все в «Катоне» правда. Люди, которые сочтут мелочным твой ответ, все равно не поверят в твою правоту. А ведь Цицерон обвиняет тебя в очень серьезных вещах. В том, что ты губишь на корню демократию, лишаешь римлян права распоряжаться собой… и даже в смерти Катона. Когда у меня появятся деньги, я скуплю все копии «Катона» и сожгу, — сказал Октавий.

— Какой интересный ход! Я мог бы сделать это и сам.

— Нет, тогда все догадаются, кто за этим стоит. Позволь мне с этим разобраться. Позже, когда утихнет скандал. Как ты намерен построить опровержение?

— Начну с нескольких стрел в адрес Цицерона. Потом перейду к характеристике Катона и разделаюсь с ним получше, чем Гай Кассий с Марком Крассом. От скаредности перейду к пьянству, к ручным философам, к недостойному обращению с женами. Там будет все, — сказал Цезарь. — Я уверен, что Сервилия с удовольствием познакомит меня с малоизвестными подробностями жизни Катона.

Начало стажировки Гая Октавия было далеким от обычного постижения уклада воинской службы. Надеясь поближе сойтись с Марком Випсанием Агриппой, он уже на следующий день после прибытия понял, что знакомить его с сослуживцами вовсе не входит в намерения Цезаря.

Оказываясь по воле Фортуны в каком-либо месте, Цезарь не покидал его до тех пор, пока не наводил там порядок. Дальняя Испания, давняя римская провинция, в этом смысле не была исключением, но все свои усилия Цезарь направил на организацию римских колоний. Кроме пятого, «Жаворонка», и десятого, все приведенные им в Испанию легионы должны были там и остаться, на очень хороших участках плодородной земли, отобранной у испанских землевладельцев, державших сторону республиканцев. Римскую бедноту он рассчитывал сосредоточить в Урсоне, назвав свою колонию Генетива Урбанская, а в остальных местах планировал поселить ветеранов. Одна колония — возле Гиспалиса, занимавшегося торговлей, одна — близ Фиденции, расположенной между Пармой и Плаценцией. Две — под Укуби, три — около Нового Карфагена. Еще четыре — западнее, на земле лузитанов. Каждый колонист наделялся полным римским гражданством, а вольноотпущенникам разрешалось входить в состав правления — очень редкая привилегия для бывших рабов.

В обязанности Октавия входило сопровождать Цезаря, и он трясся с ним в его быстроходной двуколке, а тот перепархивал от одного участка к другому, проверяя, как делят землю, и желая воочию убедиться, что ее умеют делить. Он составлял законы, регулирующие жизнь колоний, вводил положения разного рода, указывал, где и что надо сделать, и лично отбирал первых граждан, которые будут составлять правление каждой колонии. Октавий понял: его испытывают. Причем проверяется не только его компетенция, но и здоровье.

— Надеюсь, — сказал он Цезарю, когда они возвратились в Гиспалис, — что я немного помог тебе, дядя.

— Очень помог, — ответил с удивлением Цезарь. — Ты вникаешь в детали, Октавий, и делаешь с искренним интересом то, что другие посчитали бы скучным. Если бы ты был флегматиком, я счел бы тебя идеальным бюрократом, но ты совсем не такой. Лет через десять, а то и меньше, ты сможешь править Римом, пока я буду заниматься делом, в котором более сведущ. Я с удовольствием составляю законы, чтобы сделать Рим процветающим, но, боюсь, не смогу оставаться на одном месте по нескольку лет, даже если это место — Рим. Он правит моим сердцем, но не ногами.

К этому времени они уже были на короткой ноге, подчас забывая о более чем тридцатилетней разнице в возрасте. Октавий весело улыбнулся:

— Я знаю, Цезарь. Твои ноги должны мерить землю. А ты не отложишь парфянскую экспедицию, пока я не смогу оказать тебе реальной помощи? Рим и те, кого ты уже назначал править вместо тебя, не примут покорно простого юношу.

— Марк Антоний, — сказал Цезарь.

— Вот именно. Или Долабелла. Может быть, Кальвин, но он недостаточно амбициозен, чтобы метить так высоко. А у Гирция, Пансы, Поллиона и остальных предки не настолько знамениты, чтобы сдерживать Антония или Долабеллу. Зачем тебе так торопиться к Евфрату?

— Есть только две страны, где имеются средства, способные вытащить Рим из финансовой ямы, племянник. Это Египет и Парфянское царство. По известным причинам я не могу трогать Египет, поэтому остаются парфяне.

Октавий отвернулся и стал смотреть на пробегающий мимо ландшафт, не желая, чтобы Цезарь выведал его мысли.

— Я понимаю, почему ты выбрал парфян. В конце концов, богатство Египта наверняка не сравнится с богатством парфянских царей.

Цезарь захохотал так, что слезы выступили у него на глазах.

— Если бы, Октавий, ты видел то, что видел я, ты этого не сказал бы.

— А что ты видел? — спросил Октавий наивно, словно маленький мальчик.

— Сокровищницы, — выдавил из себя Цезарь, не в силах справиться с приступом смеха.

Этого пока было достаточно. Поспешай не спеша.

— Какая-то странная у тебя работенка, — сказал Марк Агриппа Октавию в конце того же дня. — Ты ведь чернильная душа, а не солдат?

— Каждому свое, — ответил Октавий, не обижаясь. — Военного таланта у меня нет. Думаю, у меня имеются некоторые управленческие способности, и, близко общаясь с Цезарем, я учусь у него. Он говорит со мной обо всем, что делает, а я очень внимательно слушаю.

— Ты не сказал, что он твой дядя.

— Это не совсем так. Он мой двоюродный дед.

— Квинт Педий говорит, что ты его любимчик.

— Тогда твой Квинт Педий — болтун.

— Он ведь вроде тоже родич Цезаря. Иногда бормочет что-то вслух, а что — не разобрать, — сказал Агриппа, пытаясь загладить оплошность. — Ты побудешь еще здесь?

— Да, две ночи.

— Тогда приходи завтра к нам обедать. У нас денег нет, поэтому разносолов не будет, но мы приглашаем тебя.

«Мы» означало Агриппа и военный трибун Квинт Сальвидиен Руф, рыжий пиценец лет двадцати пяти — тридцати. Сальвидиен с любопытством оглядел гостя.

— Все говорят о тебе, — сказал он, расчищая для Октавия место, то есть попросту сбрасывая на пол всю амуницию, лежавшую на скамье.

— Говорят обо мне? Почему? — спросил Октавий, осторожно садясь на скамью: с подобными предметами мебели он был знаком мало.

— Во-первых, ты любимчик Цезаря. Во-вторых, наш начальник Педий говорит, что ты очень хрупкий. Не можешь скакать на коне, не годен к строевой службе и все прочее, — объяснил Сальвидиен.

Нестроевой солдат принес еду: жесткую вареную курицу и гороховую кашу с беконом, вполне приличный хлеб, масло и большое блюдо великолепных испанских оливок.

— Ты мало ешь, — заметил Сальвидиен, с аппетитом поглощая кушанья.

— Я очень хрупкий, — с ноткой язвительности пояснил Октавий.

Агриппа усмехнулся и налил вина в кубок Октавия. Когда гость попробовал вино и отставил, усмешка сделалась шире.

— Наше вино тебе не нравится? — спросил он.

— Мне вообще вино не нравится. И Цезарю тоже.

— Ты похож на него, — сказал Агриппа.

Октавий весь засиял:

— Похож? Правда?

— Да. В лице что-то есть. Больше, чем у Квинта Педия. А еще у тебя царственная осанка.

— Меня воспитывали по-другому, — сказал Октавий. — Отец Педия был всадником из Кампании, поэтому он вырос там. А я рос в Риме. Мой отец умер несколько лет назад. Луций Марций Филипп — мой отчим.

Очень известное имя. Это произвело впечатление.

— Эпикуреец, — сказал с одобрением Сальвидиен, более осведомленный, чем Агриппа. — И консуляр. Неудивительно, что у тебя имущества больше, чем у легата.

Октавий смутился.

— О, это все мама, — сказал он. — Она считает, что я иначе умру, находясь вдалеке от нее. А мне столько не нужно. Филипп, может быть, и образчик эпикурейства, но я — нет.

Октавий оглядел неубранную, скудно обставленную комнату.

— Завидую вам, — просто сказал он и вздохнул. — Ничего хорошего нет в том, что я хрупкий.

— Ты хорошо провел время? — спросил Цезарь, когда его контубернал вернулся.

Он сознавал, что дает парню мало возможности общаться с товарищами.

— Да, хорошо, но я понял, что нахожусь в привилегированном положении.

— В каком это смысле, Октавий?

— В моем кошельке много денег, у меня есть все, что мне нужно, ты хорошо относишься ко мне, — откровенно перечислил Октавий. — А у Агриппы и Сальвидиена нет ни денег, ни твоего расположения, но, думаю, они очень толковые парни.

— Если толковые, будь уверен, что, служа Цезарю, они поднимутся. Стоит ли брать их в поход против парфян?

— Конечно. Как и меня, потому что по возрасту я править Римом еще не смогу.

— Ты действительно хочешь ехать? Там очень пыльно.

— Мне надо многому научиться, поэтому я бы рискнул.

— Сальвидиена я знаю, он возглавил атаку кавалеристов у Мунды и завоевал девять золотых фалер. Типичный пиценец; по-моему, очень храбрый, хорошо знает военное дело и умеет тактически мыслить. А вот Агриппа мне неизвестен. Скажи ему, чтобы утром, когда мы поедем, он пришел нас проводить.

Ему хотелось увидеть, кого Октавий выбрал в друзья.

Знакомство с Агриппой стало открытием. Про себя Цезарь решил, что это один из самых многообещающих молодых людей, которых он знал. По стати Агриппу можно было бы сравнить с Квинтом Серторием, но красивая броская внешность делала его ни на кого не похожим. Если бы он ходил в хорошую римскую школу, например для детей всадников, то непременно стал бы старшим префектом. Этот не сдаст, этому можно доверять. Бесконечно надежен, абсолютно лишен чувства страха, атлетически сложен и очень умен. Просто кремень. Жаль, что образование оставляет желать лучшего. Да и родословная подкачала. И то и другое лишало Агриппу надежды сделать карьеру в Риме. Вот почему надо бы провести реформы: способные люди, каким обещал стать семнадцатилетний Агриппа, должны иметь возможность выдвинуться. Ибо он не столь одарен, как Цицерон, и не столь беспощаден, как Гай Марий. Этим двум «новым людям» удалось пробить себе дорогу. А Агриппе нужен патрон, и этим патроном будет сам Цезарь. Его внучатый племянник разбирается в людях. Это хорошо.

Пока Агриппа, вытянувшись по стойке смирно, отвечал на вежливые, но непростые вопросы, Цезарь уголком глаза видел, с каким обожанием смотрит на него Октавий. Совсем не с тем, что на Цезаря. Хм…

Иногда в двуколку садился и кто-то из секретарей, но в это утро Цезарь решил не приглашать никого. Только он и Октавий. Пора бы поговорить. Но Цезарь все молчал, поскольку ему совсем не хотелось затрагивать эту тему.

— Тебе очень нравится Марк Агриппа? — наконец спросил он.

— Больше всех, кого я встречал, — тут же ответил Октавий.

Когда нужно вскрыть нарыв, режь глубоко и безжалостно.

— Ты очень миловиден, Октавий.

Пораженный Октавий не воспринял это как комплимент.

— Я надеюсь, что с возрастом все изменится, Цезарь, — тихо сказал он.

— Не думаю. Потому что ты не сможешь долго и усердно тренироваться, чтобы развить такую мускулатуру, как у Агриппы… или как у меня, если на то пошло. Ты не изменишься, ты будешь выглядеть как сейчас. Весьма привлекательно.

Лицо Октавия залилось краской.

— Я правильно тебя понял, Цезарь? Ты хочешь сказать, что я похож на женщину?

— Да, — решительно ответил Цезарь.

— Значит, вот почему Луций Цезарь и Гней Кальвин так на меня поглядывают?

— Да, поэтому. Ты питаешь нежные чувства к мужчинам, Октавий?

Краска уходила, лицо бледнело.

— Я этого не замечал, Цезарь. Я признаю, что порой смотрю на Марка Агриппу как дурачок, но я… я… я просто им восхищаюсь.

— Если ты не питаешь к нему нежных чувств, то советую тебе больше не выглядеть дурачком. Следи, чтобы у тебя не развились эти нежные чувства. Нет бóльших препятствий в карьере мужчины, чем… это свойство. Поверь человеку, который через это прошел.

— Ты имеешь в виду сплетни о тебе и царе Вифинии Никомеде?

— Именно. Несправедливые сплетни. К сожалению, я не понравился моему командиру Лукуллу и моему сослуживцу Марку Бибулу. Они с большим удовольствием оклеветали меня в политических целях, и эта клевета настигла меня даже во время триумфа.

— В куплетах десятого?

— Да, — ответил Цезарь, сжав губы. — И они заплатили за это.

— Как же ты опроверг обвинение? — с любопытством спросил Октавий.

— Моя мать — замечательная женщина! — посоветовала мне наставлять рога моим политическим оппонентам, и чем скандальней, тем лучше. А еще не заводить дружбу ни с кем, про кого ходят подобные слухи. «Никогда, — сказала она, — не давай ни малейшего повода считать, что обвинение имеет под собой основания», — сказал Цезарь, глядя прямо перед собой. — И еще она сказала: «Не оставайся подолгу в Афинах».

— Я очень хорошо помню ее, — усмехнулся Октавий. — Я до смерти ее боялся.

— Я тоже… временами!

Цезарь взял Октавия за руки и крепко сжал их:

— Передаю тебе ее совет, хотя тебе не удастся воспользоваться им в полной мере. Потому что мы с тобой разные, очень и очень. У тебя нет той тяги к женщинам, что была у меня в твои годы, да и позже. Я вынуждал их пытаться меня покорить и взять в плен мое сердце, открыто давая им понять, что покорить меня невозможно и что сердца у меня нет вовсе. Этого ты делать не сможешь, ты не самонадеян, не самоуверен, как я. У тебя женоподобный вид. Я считаю, что в этом виновата болезнь, которая заставила твою мать так тебя изнежить. Недуг помешал тебе регулярно посещать тренировки, где твои сверстники могли бы лучше узнать тебя, а ты — их. Ты бы понял там, что в каждом поколении попадаются такие люди, как твой родич Марк Антоний, которые попросту не считают мужчиной того, кто не может поднять наковальню или заделывать по ребенку в каждый рыночный интервал. Поэтому Антоний и послал при народе поцелуй своему приятелю Куриону. Никто никогда не поверил бы, что они любовники.

— А они были ими? — спросил восхищенный Октавий.

— Нет. Им просто нравилось шокировать публику. Но если бы это сделал ты, реакция была бы совсем другой. И Антоний первым обвинил бы тебя.

Цезарь глубоко вздохнул:

— Поскольку я сомневаюсь, что у тебя есть задатки или здоровье, чтобы завоевать репутацию записного распутника, рекомендую тебе другой способ. Женись молодым и прослыви верным мужем. Некоторые посчитают тебя олухом, но это сработает, Октавий. Подкаблучник — вот худшее, что тогда смогут сказать о тебе. Но… не всем же искать приключений. Поэтому выбери жену, с которой ты сможешь радоваться домашнему покою, но которая своим видом даст всем понять, что командует в доме она. — Он засмеялся. — Это трудная задача, ты сейчас ее не решишь, но держи ее в уме, ладно? Ты далеко не глуп и, как я заметил, обычно добиваешься своего. Ты слушаешь меня? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— О да, — сказал Октавий. — О да.

Цезарь отпустил его руки.

— Значит, так. Вот тебе первая заповедь. Не смотреть на Марка Агриппу с нескрываемым обожанием. Я понимаю, почему ты так смотришь, но другие не будут такими понятливыми. Конечно, дружи с ним, но всегда оставайся на некотором расстоянии. Дружи потому, что он твой ровесник, а однажды тебе понадобятся сторонники среди сверстников, тем более такие, как он. Агриппа очень перспективен, и если своими успехами он будет обязан тебе, то останется верным до конца. Нет надежней людей этого типа. А держи дистанцию для того, чтобы у него никогда не сложилось впечатления, что он тебе ровня. Сделай его Ахатом, будь для него Энеем. В конце концов, в твоих венах течет кровь Венеры и Марса, а Агриппа — мессапийский оск без предков. Все мужчины честолюбивы, все так или иначе стремятся к великим свершениям, и я добьюсь, чтобы Рим разрешал самым способным из них осуществлять свои чаяния. Но некоторые из нас по рождению выше других, и это налагает на нас дополнительные обязанности. Мы должны доказать, что достойны своих славных предков.

Сельская местность проносилась мимо, скоро они пересекут реку Бетис на своем долгом пути к реке Таг. Октавий смотрел в окно, ничего не видя.

Наконец он облизнул губы, сглотнул, повернулся и посмотрел прямо в глаза Цезарю. В добрые, сочувствующие, заботливые глаза.

— Я понимаю все, что ты сказал, Цезарь, и ты не можешь представить, как я тебе благодарен. Это очень разумный совет, и я в точности ему последую.

— Тогда, молодой человек, ты выстоишь. — В глазах Цезаря блеснул огонек. — Я заметил, кстати, что, хотя этой весной мы объехали всю Дальнюю Испанию, у тебя не было ни одного приступа астмы.

— Хапд-эфане объяснил это, — сказал Октавий, вновь обретая уверенность и потому склоняясь к некоторой откровенности. — Когда я с тобой, Цезарь, я чувствую себя в безопасности. Твое одобрение и защита окутывают меня, словно плащом, и я ничего не боюсь.

— Даже когда я говорю о неприятных вещах?

— Чем больше я знаю тебя, Цезарь, тем больше я отношусь к тебе как к отцу. Мой отец умер, прежде чем я смог говорить с ним о том, что беспокоит мужчину, о трудностях на его пути, а Луций Филипп… Луций Филипп…

— Луций Филипп отринул родительские обязанности приблизительно в то время, когда ты родился, — сказал Цезарь, довольный результатом разговора, которого он очень боялся. — Я тоже рос без отца, но меня воспитывали особым образом. Атия — только мать. А моя мать развивала во мне и мужское начало. Так что я буду рад, если смогу быть тебе полезен как отец.

«Несправедливо, — думал Октавий, — что я так поздно узнал его. Если бы мое детство прошло рядом с ним, у меня вообще не было бы никакой астмы. Моя любовь к нему безгранична, я все готов для него сделать. Но скоро мы закончим наши дела в Испаниях, и он вернется обратно в Рим, к ужасной женщине по ту сторону Тибра, с ее безобразным лицом и зверями-богами. Из-за нее и мальчика он не тронет богатств Египта. Как все-таки умны эти женщины! Она поработила правителя мира и обеспечила безопасность своего царства. Она сохранит богатство Египта для своего сына, который не римлянин».

— Расскажи мне о египетских сокровищницах, Цезарь, — громко попросил он, глядя на своего кумира большими серыми бесхитростными глазами.

Чувствуя облегчение, Цезарь повиновался. Тем более что на эту тему он не мог говорить ни с кем, кроме этого молодого еще человека, считавшего его своим отцом.

3

В этот первый год соответствия календаря и сезонов на Цицерона одно за другим посыпались несчастья.

В начале января Туллия родила недоношенного болезненного ребенка. Маленький Публий Корнелий получил когномен ветви Корнелиев по линии своей бабушки — Лентул. Так решил Цицерон. Поскольку Долабелла удрал в Дальнюю Испанию к Цезарю, он не мог настоять, чтобы сын носил его когномен. Это был способ отомстить Долабелле, который уехал, не вернув приданого Туллии.

Она болела, не интересовалась ребенком, отказывалась есть, ходить. А в середине февраля тихо умерла — от безответной любви к Долабелле, как сочли все, кто ее знал. Для Цицерона это было ужасным ударом, усугубленным безразличием ее матери и вздорным поведением его новой жены Публии, которая не могла взять в толк, почему Цицерон так горюет и совершенно ее игнорирует. Кроме того, Публия была разочарована своим браком со знаменитостью, о чем всякий раз говорила своей матери и младшему брату, когда они навещали ее. Этих визитов убитый горем Цицерон боялся до такой степени, что всегда находил предлог улизнуть, как только появлялись родичи Публии.

Письма сочувствия шли потоком. Одно — от Брута из Италийской Галлии, написанное как раз перед его отъездом в Рим. Цицерон сразу сломал печать, уверенный, что человек, столь близкий ему по философским и политическим взглядам, найдет правильные слова, чтобы поднять его дух. Но это было холодное, бесстрастное, стереотипное выражение соболезнования, фактически говорившее Цицерону, что его горе представляется Бруту слишком вульгарным, слишком преувеличенным, слишком несдержанным. Горечь усилилась, когда пришло письмо от Цезаря, в котором в великолепной форме были высказаны слова утешения, какие Цицерон хотел слышать от Брута. О, почему правильное письмо написал неправильный человек?

Неправильный человек, неправильный человек, неправильный человек! В этом мнении он лишний раз утвердился, получив короткую записку от Лепида, который, как принцепс сената, интересовался, почему Цицерон не посещает собраний. Лепид напоминал ему, что по новым законам сенатор обязан посещать собрания, иначе он потеряет свое место. Со времен основания республики олигархи-сенаторы очень гордились тем, что могут ходить в сенат, когда вздумается, а то и не ходить вообще. И в присяжные никого силком не тянули. Теперь все по-другому. Назначен — мучайся, но обязательно посещай заседания. А если Цицерон заболел, пусть представит письменные подтверждения от трех сенаторов, что это действительно так.

Болезнь была единственной уважительной причиной отсутствия на собрании, если сенатор находился в Италии. Более того, сенатор, пожелавший покинуть Италию, теперь должен был испросить разрешения у сената. Всюду, куда ни повернись, какие-то правила, предписания, оскорбительно ущемляющие права члена высшего правительственного органа Рима. О, это просто невыносимо! Потрясенный горем, кипя от злости, Цицерон принялся искать трех сенаторов, готовых поклясться Лепиду, что Марку Туллию Цицерону мешает занять свое место в сенате продолжительная болезнь.

Еще одно оскорбление. Решив поставить великолепный памятник Туллии в общественном парке, Цицерон узнал, что заказ, за который архитектор Клуаций запросил десять талантов, встанет ему в двадцать. Закон Цезаря, регулирующий расходы, предписывал вносить стоимость памятной статуи еще и в казну. Но Цицерон, будучи знаменитым юристом, выкрутился, назвав памятник Туллии алтарем, и был освобожден от налога. Теперь Туллия будет иметь свой алтарь. Тридцать лет брака с Теренцией не прошли все же без пользы. Он знал, как обойти любой налог, даже если его ввел сам Цезарь.

Конечно, было и хорошее, что несколько утешало. В частности, римляне отнеслись одобрительно к его «Катону». Авл Гирций, по поручению Цезаря управляющий Нарбонской Галлией, сообщил ему, что Цезарь пишет опровержение и собирается назвать его «Антикатон». О, Цезарь, пожалуйста, напиши! Поставь еще одно пятно на своем драгоценном dignitas!

Новости из Дальней Испании шли так медленно, что Гирций в Нарбоне, пославший письмо восемнадцатого апреля, еще не знал, что Гнею Помпею отсекли голову. Но о сражении при Мунде уже знали все. Факт, воспринятый в Риме очень неоднозначно. С сопротивлением республиканцев было покончено, и теперь ничто не могло помешать Цезарю ввести в действие свои бессовестные законы, направленные против первого класса. Забеспокоился даже лояльный к Цезарю Аттик. Он приложил массу усилий, чтобы неимущих не отправляли в Бутрот, но теперь уверился, что в другое место их не пошлют. Цезарь не меняет решений.

— Подождем, пока он не вернется, — сказал Цицерон. — Одно определенно: на перевоз неимущих по морю нужно время. Никто не поплывет, пока Цезаря нет. — Он помолчал. — Ты должен знать, Тит. Я собираюсь развестись с Публией. Я больше не могу выносить ни ее, ни ее семью.

Криво усмехнувшись, Тит Помпоний Аттик посмотрел на своего друга. Знатный аристократ из рода Цецилиев, он мог сделать себе блестящую карьеру, стать консулом, но сердце его принадлежало коммерции, а сенатор не имел права заниматься бизнесом, не связанным с землей. Осторожный любитель мальчиков, он заработал себе прозвище Аттик из-за своей тяги к Афинам, месту, где пристрастия такого рода не считались зазорными. Аттик сделал Афины своим вторым домом и удовлетворял свои потребности там. Будучи четырьмя годами старше приятеля, он поздно женился на двоюродной сестре Цецилии Пилии и родил наследницу, горячо любимую дочь Цецилию Аттику. Он был связан с Цицероном не только узами дружбы: его сестра Помпония была замужем за Квинтом Цицероном. Этот союз, довольно бурный, все время балансировал на грани развода. Получалось так, что оба Цицерона не нашли счастья в браке. Оба вынужденно женились на богатых наследницах, и оба никак не рассчитывали на то, что жены захотят сами контролировать свои деньги. Римский закон не обязывал делить их с мужьями. Худо было еще и то, что обе женщины любили своих Цицеронов. Они только не знали, как выказать им свою любовь. А их экономность противоречила привычке Цицеронов жить на широкую ногу.

— Я думаю, развод с Публией — это разумный шаг, — спокойно сказал Аттик.

— Публия плохо обращалась с Туллией, когда та болела.

Аттик вздохнул:

— Марк, очень трудно жить с человеком-легендой, что старше твоего деда.

Маленький Публий Корнелий Лентул умер в начале июня, шести месяцев от роду. Родившись восьмимесячным, но унаследовав силу Долабеллы, он пытался бороться за жизнь, однако у нянек это тощее красное существо вызывало лишь отвращение. Они не могли полюбить бедного мальчика так, как любила бы его мать, если бы в ее сердце нашлось место и для него, а не только для Долабеллы. Поэтому он ушел из жизни так же тихо, как и его мать, перейдя из кошмара в вечный успокоительный сон. Цицерон смешал прах внука с прахом дочери, решив поместить их вместе в алтарь, когда сможет найти для него подходящее место.

Как ни странно, смерть ребенка закрыла тему Туллии в его жизни. Цицерон стал приходить в себя, и этот процесс ускорился, когда он взял в руки экземпляр «Антикатона». Труд еще не был опубликован, но все уже знали, что братья Сосии собираются его издать. Цицерон посчитал творение Цезаря злобным, язвительным, вызывающим отвращение. Где только Цезарь все это накопал? Там были и пикантные анекдоты о безответной любви Катона к жене Метелла Сципиона, Эмилии Лепиде, и фрагменты ужасной поэмы, которую он написал, когда получил отказ, и отрывки из его (так и не поданного в суд) иска к Эмилии Лепиде за нарушение обещания, и очень красочный эпизод, описывающий, как Катон сообщает своим малолетним детям, что никогда не разрешит им снова увидеть мать. Были вытащены на свет даже интимные подробности! А поскольку именно Цезарь соблазнил первую жену Катона, верх неприличия с его стороны высмеивать неуклюжие любовные утехи Катона! Человек уже мертв!

«О, но какая добротная проза! Почему, — печально спрашивал себя Цицерон, — я не могу писать хотя бы вполовину так хорошо? А поэму Цезаря „Iter“ все сочли шедевром, от Варрона до Луция Пизона, большого ценителя изящной словесности. Несправедливо, чтобы столько талантов отпускалось одному человеку. Поэтому я даже доволен, что ненависть к Катону взяла над ним верх».

Но потом Цицерон оказался вынужденным встать на сторону Цезаря. Это было не очень ловко, но того требовала справедливость.

Марк Клавдий Марцелл, которого Цезарь простил, после того как его брат Гай Марцелл-младший встал перед ним на колени, покинул Лесбос, уехал в Афины и был убит в Пирее. Определенный круг ярых противников Цезаря стал распространять слух, что Цезарь заплатил кое-кому за его смерть. Против этой клеветы Цицерон не мог не восстать, несмотря на всю свою ненависть к диктатору Рима. Кляня себя за столь несвоевременный справедливый порыв, он тем не менее публично заявил, что Цезарь к этой истории непричастен. Цезарь может убить словом — пример тому «Антикатон», — но никогда не опустится до убийства на темных задворках. Так сказал Цицерон и положил конец гнусным слухам.

Теперь уже все в Риме знали о скорбной участи Гнея Помпея, как и о том, что было дальше. Отрубивший Гнею голову Цезенний Лентон слыл в окружении Цезаря весьма перспективным. Но когда Цезарь получил от возмущенного Гая Дидия пику с насаженной на нее головой, Цезенний Лентон был немедленно лишен своей доли в трофеях и отослан в Рим после непререкаемого вердикта Цезаря, долго звучавшего в его ушах: «Цезенний Лентон, ты варвар и можешь проститься с карьерой. По cursus honorum ты уже не поднимешься никогда. И будешь исключен из сената, как только у Цезаря найдется время исполнить свой цензорский долг». Этими полномочиями он был облечен наряду со многими другими.

Вот таков Цезарь, думал Цицерон. С одной стороны, цивилизованный до мозга костей, с другой — пасквилянт, чернящий добродетель. Но чтобы платить за убийство? Нет, никогда. Таким образом, Цицерон продемонстрировал, что до некоторой степени понял Цезаря. Но не вполне. Чего Цицерон никогда не мог понять, так это того, что его собственное импульсивное и бездумное хождение по кругу раздражало Цезаря больше всего. Если бы он не очернил Цезаря в своем «Катоне», Цезарь не очернил бы Катона в своем «Антикатоне». Причина и следствие. Прямая связь.

4

Куда деваются деньги? Хотя доля Марка Антония в галльских трофеях принесла ему тысячу талантов серебра, оказалось, что кредиторам он должен в два раза больше. Его долги перевалили за семьдесят миллионов сестерциев, а у Фульвии не было наличных в резерве, чтобы их погасить, ведь она еще до свадьбы выдала ему тридцать миллионов. Плохо было и то, что аукционы конфискованного имущества изрядно снизили цены на землю, а продажа земельных угодий являлась единственным способом, которым она могла пополнить свой кошелек до поступления новых доходов. Третий муж обходился ей дорого, что и говорить.

Огромное богатство Фульвии было накоплено еще ее прабабкой Корнелией, матерью Гракхов, римлянкой старого образца. Ее внучка, мать Фульвии, менять ничего не захотела. Таким образом, большая часть имущества Фульвии была вложена в пассивное партнерство или номинально поручена третьим лицам. Так что получить наличность было весьма непросто. На это ушло бы много времени, к тому же сделкам воспротивился бы ее банкир Гай Оппий, который хорошо знал, кто завладеет вырученными деньгами.

— Беда в том, что я не сразу поехал в Галлию, — мрачно втолковывал Антоний Гаю Требонию и Дециму Бруту.

Встретившись на лестнице Весталок, они втроем завалились в таверну Мурция.

— Правильно, ты приехал, когда восстал Верцингеториг, — сказал Требоний, который пробыл с Цезарем пять лет и получил за то десять тысяч талантов. — Даже и тогда ты опоздал, как я помню, — добавил он с усмешкой.

— Ай, кто бы из вас говорил! — проворчал Антоний. — Вы были легатами Цезаря, а я — простым квестором. Я всегда чуть-чуть не дотягиваю по возрасту, чтобы получать настоящие деньги.

— Возраст уже ни при чем, — медленно сказал Децим Брут, шевеля светлыми бровями.

Антоний нахмурился.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что наш возраст уже ни на что не влияет. Пройдем мы в консулы или нет, зависит совсем от другого. Мои выборы на должность претора в этом году были таким же фарсом, как и выборы Требония три года назад. Мы должны ждать, когда диктатор разрешит нам продвинуться выше. И не в результате выборов, а в результате выбора Цезаря. Мне обещано консульство через два года, но посмотри на Требония — он должен был стать консулом в прошлом году, однако все еще не консул. Такие люди, как Ватия Исаврийский и Лепид, более влиятельны, и их нужно ублажить в первую очередь, — раздраженно, скороговоркой заключил Децим Брут.

— Я и не знал, что ты так на это смотришь, — медленно сказал Антоний.

— Так смотрят, Антоний, все настоящие мужчины. Я отдаю должное Цезарю в смысле компетенции, ума, огромной работоспособности. Да-да, во всем этом он гений! Но тебе самому должно быть известно, что значит оставаться в тени, хотя происхождение дает тебе все права. Ты — наполовину Антоний, наполовину Юлий. Я — наполовину Юний Брут, наполовину Семпроний Тудитан. Мы оба знатны, мы оба должны иметь шанс достигнуть пика карьеры. Выйти в белоснежных тогах, обратиться к выборщикам, обещать им целый мир, лгать, улыбаться. А вместо этого мы смотрим в рот Цезарю Рексу, Цезарю — царю Рима. Если мы что-нибудь и получим, то из милости, а не в результате наших личных заслуг и усилий. Мне ненавистно подобное положение! Ненавистно!

— Это так, — сухо сказал Антоний.

Требоний сидел и слушал, удивляясь, понимают ли они, куда клонят. Что до Требония, то его совершенно не интересовало, какой шанс дает человеку знатность, потому что сам он никакой такой знатности не имел. Он — креатура Цезаря с головы до пят, он не достиг бы и десятой доли того, чего достиг с его поддержкой. Это Цезарь сделал Требония плебейским трибуном и щедро оплатил все услуги. Это Цезарь заметил в нем способности к военному делу. Это Цезарь доверил ему самостоятельно провести маневры в галльской войне. Цезарь сделал его претором. Цезарь наградил его, сделав наместником в Дальней Испании. «Я, Гай Требоний, — человек, купленный Цезарем и получивший за рвение в тысячекратном размере. Всем своим положением и богатством я обязан ему. Если бы Цезарь не заметил меня, я был бы никем. Именно это и порождает во мне обиду. Потому что всякий раз, когда я собираюсь что-нибудь предпринять, меня мучит мысль, что любая, даже самая маленькая моя ошибка может стоить мне всего, что я приобрел. Цезарь одним движением пальца снова превратит меня в ничто. Знатным аристократам, таким как вот эти двое, могут проститься случайные промахи, но ничтожествам вроде меня — никогда. Я подвел Цезаря в Дальней Испании, он считает, что я не приложил достаточно усилий, чтобы прогнать Лабиена и обоих Помпеев. И когда мы встретились в Риме, я вынужден был просить у него за это прощения, словно я — его женщина, что-то сделавшая не так. Он решил сыграть в добросердечие, сказал, что ни в чем меня не винит и что дело тут вообще не во мне. Но я его понял. Больше он ничего мне не поручит, я никогда не стану консулом, разве только суффектом, заменяя кого-либо выбывшего».

— Ты действительно пытался убить Цезаря, Антоний? — вдруг спросил он.

Антоний удивленно посмотрел на Требония.

— Хм… Да, действительно, — ответил он, пожимая плечами.

— Что заставило тебя на это пойти? — спросил заинтригованный Требоний.

Антоний усмехнулся:

— Деньги, что же еще? Я был с Попликолой, Котилой и Цимбром. Один из них — я забыл кто — напомнил мне, что я наследник Цезаря, поэтому мне показалось хорошей идеей не мешкая завладеть его деньгами. Но ничего не получилось, старик поставил стражу вокруг Государственного дома, и я не смог проникнуть внутрь. Я хочу знать, кто меня выдал, потому что без этого не обошлось. Цезарь сказал в сенате, что меня видели, но я-то знаю, что меня никто не видел. Я думаю, это Попликола.

— Цезарь твой близкий родственник, — сказал Децим Брут.

— Это я знаю! В тот момент я об этом не думал, но Фульвия выпытала у меня эту историю после того, как о ней узнал сенат. И заставила пообещать, что я никогда больше не подниму на него руку. — Он поморщился. — Она принудила меня поклясться моим пращуром Геркулесом.

— Цезарь и мой родственник, — задумчиво сказал Децим Брут, — но я не клялся.

Лицо Гая Требония было от природы угрюмым. Печальные серые глаза уставились на Антония.

— Вопрос в том, — сказал он, — обязывает ли тебя твоя клятва сделаться Попликолой и выболтать Цезарю, что его собираются убить, если ты об этом узнаешь?

Воцарилось молчание. Пораженный, Антоний уставился на Требония. Децим Брут тоже.

— Я не болтун, Требоний. Особенно в серьезных делах.

— Я и не думаю, что ты болтун. Просто хотел убедиться, — сказал Требоний.

Децим стукнул рукой по столу.

— Этот разговор никуда нас не приведет, так что советую сменить тему, — сказал он.

— На какую? — спросил Требоний.

— В данный момент по той или иной причине Цезарь невысокого мнения о каждом из нас. В этом году он сделал меня претором, но ему было все равно, кем меня назначить. Так почему же он не взял меня с собой в Дальнюю Испанию? Я бы командовал легионами лучше, чем такой чурбан, как Квинт Педий! Но я проштрафился перед Цезарем. Вместо того чтобы похлопать меня по плечу за то, что я подавил восстание белловаков, он сказал, что я поступил с ними слишком жестоко. — Его невыразительное лицо исказилось. — Нравится нам это или нет, мы полностью зависим от благосклонности великого человека, и у меня есть все основания об этом не забывать. Я хочу сделаться консулом, а по его милости или нет, мне не важно. Ты, Требоний, тоже не прочь сесть в курульное кресло. Да и тебе, Антоний, надо бы основательно повилять перед ним хвостом, если ты надеешься чего-то достигнуть.

— К чему ты все это говоришь? — нетерпеливо спросил Антоний.

— К тому, что мы не можем сидеть в Риме и ждать, как три сучки во время течки, — сказал Децим, вновь по привычке растягивая слова. — Мы должны встретить его на пути к дому, и чем скорее, тем лучше. Здесь столько льстецов кинется лизать ему зад, что нас он и не услышит. А ведь с нами он провел много лет, он знает, какие мы командиры. Всем известно, что он намерен идти на парфян. И нам надо подсуетиться, чтобы занять в этой кампании посты старших легатов. После Азии, Африки и Испании у него появились десятки ребят, тоже способных командовать, от Кальвина до Фабия Максима. В некоторой степени мы уже бывшие его друзья. После Галлии прошли годы. Поэтому мы должны прибыть к нему и напомнить, что мы гораздо лучше смыслим в войне, чем тот же Кальвин или Фабий Максим.

Его жадно слушали.

— Я получил хороший куш после Галлии, — продолжал Децим Брут, — но после парфян я стал бы богаче Помпея Магна в его лучшие годы. Как и у тебя, Антоний, у меня очень дорогие привычки. А поскольку верх дурных манер убивать родичей, нам нужно найти другой источник существования, помимо чьих-либо завещаний. Я не знаю, что вы решите, но я уезжаю из Рима, чтобы пораньше встретиться с ним.

— Я поеду с тобой, — тут же сказал Антоний.

— И я, — сказал Требоний, удовлетворенно откидываясь назад.

Главную тему закрыли раньше, но реакция двух родичей Цезаря не разочаровала его. Требоний, внезапно решивший, что Цезарю следует умереть, не вполне понимал, откуда взялась эта мысль. Скорее всего, всплыла из глубин подсознания. Из того пласта, где возникали намерения не самого благородного свойства. Но на деле все было проще. Эту мысль породила исконная ненависть. Ненависть человека, у которого ничего нет, к человеку, у которого есть все.

5

Когда Брут вернулся наконец из Италийской Галлии, его настроение показалось Сервилии довольно странным. То, что ему очень понравилась порученная Цезарем работа, было очевидно. Но присущая Бруту рассеянность настолько возросла, что он просто не замечал придирок и язвительных слов матери. Стрелы летели мимо.

Самое поразительное изменение произошло с его кожей. Она так очистилась, что он теперь чисто брился. Остались лишь оспины, следы отвратительного недуга, который мучил его почти четверть века. И прекрасно. В будущем году ему, как и Гаю Кассию, стукнет сорок, и он сможет пройти в преторы. Ну, не пройти, так выдвинуть свою кандидатуру. А дальше — как решит Цезарь.

Цезарь! Да, Цезарь, который был теперь бесспорным правителем мира, о чем Луций Понтий Аквила не упускал случая напоминать своей любовнице Сервилии. Будучи плебейским трибуном, Аквила очень злился на свою беспомощность: при диктаторском правлении он не мог наложить вето ни на один закон, предложенный Цезарем. Ему очень хотелось что-то сделать, чтобы продемонстрировать свою ненависть ко всему, за чем стоял Цезарь.

Что касается Гая Кассия, он слонялся по Риму недовольный, ему нечем было заняться. Он все надеялся стать претором, а пока суд да дело, много времени проводил с Цицероном и Филиппом. К большому удивлению римлян, он вдруг отказался от стоицизма и сделался эпикурейцем. Как понимала Сервилия, только ради того, чтобы подразнить Брута, который так разозлился, что стал его избегать. Нелегкое дело, ибо оба часто бывали у Цицерона.

А Сервилия бóльшую часть времени посвящала беседам с царицей Клеопатрой, очень одинокой в своем мраморном мавзолее. Конечно, царица отлично знала, что Сервилия была любовницей Цезаря на протяжении многих лет, но она ясно дала понять, что это не повлияет на их отношения. Она даже склонна была считать этот факт скрепляющим их дружбу. Сервилия это понимала.

— Ты думаешь, он когда-нибудь вернется домой? — спросила Клеопатра в конце мая.

— Я согласна с Цицероном, он обязан вернуться, — уверенно ответила Сервилия. — Если он планирует парфянскую кампанию, сначала ему надо многое сделать в Риме.

— О, Цицерон! — воскликнула Клеопатра с гримасой отвращения. — Я не встречала большего себялюбца и позера, чем он.

— Ему ты тоже не нравишься, — сказала Сервилия.

— Мама! — крикнул Цезарион, впрыгивая в комнату верхом на палке с лошадиной головой. — Филомена говорит, что мне нельзя выходить на улицу!

— Если Филомена говорит, что тебе нельзя выходить на улицу, значит так тому и быть, — сказала Клеопатра.

— Невероятное сходство с Цезарем, — сказала Сервилия, чувствуя комок в горле.

«О, почему это не я родила ему сына? Мой был бы римлянином, с патрициями в любой ветви рода».

Мальчик ускакал, как обычно легко согласившись с материнским вердиктом.

— Внешне — да, — нежно улыбаясь, ответила Клеопатра, — но ты можешь представить Цезаря столь же покорным, даже в таком возрасте?

— Конечно нет. А почему ему нельзя на улицу? Сегодня замечательный день, и он может поиграть на солнышке, солнечные лучи для него очень полезны.

Клеопатра стала серьезной:

— Есть еще причина, по которой я хочу, чтобы его отец поскорее вернулся. Местным жителям удается обмануть моих караульных, и они пробираются во дворец, чтобы причинить вред. У них ножи, и они отрезают ноздри и уши. Пострадали несколько наших детей возраста Цезариона, а также мои служанки.

— Моя дорогая Клеопатра, для чего у тебя стража? Пошли мальчика погулять под охраной, не держи его взаперти!

— Он захочет играть с охраной.

— А почему нет? — удивилась Сервилия.

— Он может играть только с равными.

Сервилия вытянула губы трубочкой:

— Клеопатра, мои предки гораздо знатнее твоих, но даже я не вижу в этом смысла. Скоро он сам научится отличать, кто равен ему, кто не равен, а пока пускай радуется солнцу, воздуху и шумным играм.

— У меня есть другое решение, — упрямо возразила Клеопатра.

— Интересно какое?

— Я собираюсь построить вокруг моего дворца высокую стену.

— Это не удержит местных бродяг.

— Удержит. Каждый cubit территории будет взят под контроль.

Закатив глаза, Сервилия сдалась. Несколько месяцев общения с Клеопатрой показали ей, насколько римские женщины отличаются от восточных. Царица Египта могла править миллионами, но у нее не было ни капли здравого смысла. Первая же встреча продемонстрировала один утешительный факт: что бы Цезарь ни чувствовал к Клеопатре, он не был безумно в нее влюблен. Вероятно, его прельстила возможность произвести на свет царя, отцом которого он будет признан всеми. Цезарь спал с несколькими царицами, но все они были чьими-то женами. А эта принадлежала ему, и только ему. Да, она обладала некоторой привлекательностью и разбиралась в законах и управлении. Но чем дольше Сервилия с ней общалась, тем меньше та ее беспокоила.

А Брут навещал женщину, очень отличавшуюся от Клеопатры. Его первый визит по возвращении в Рим был, естественно, к Порции, которая с большой радостью приветствовала его, но не подставила губы для поцелуя и не сгребла в охапку, отрывая от пола, как бывало раньше. Причина крылась не в угасании чувства. У причины имелось имя — Статилл.

Раньше Статилл часто наезжал к Бруту в Плаценцию, но в конце концов осел в Риме. Появился в доме Бибула и упросил молодого Луция Бибула разрешить у него пожить. Поскольку Луцию не пришло в голову поинтересоваться мнением мачехи, Порция опять оказалась в ловушке. Отошла, как и в доме Катона, на задний план, наблюдая, как вечно пьяный философ назойливо убеждает Луция выпить с ним. Это было несправедливо! И почему она не настояла, чтобы Луция отослали к Гнею Помпею в Испанию? По возрасту он уже мог служить контуберналом, но он так безутешно горевал после смерти Катона, что Порция посчитала неправильным изгонять пасынка из родного гнезда. А когда появился Статилл, пожалела об этом.

Не отрывая взгляда от Брута, но не забывая о присутствии Статилла, Порция сохраняла дистанцию.

— Дорогой Брут, твоя кожа очистилась, — сказала она, умирая от желания дотронуться до его гладкого, чисто выбритого подбородка.

— Я думаю, это благодаря тебе, — сказал он, и улыбка оживила его глаза.

— Твоя мать должна быть довольна.

— Она? Она слишком занята болтовней с этой отвратительной иноземкой с той стороны Тибра.

— С Клеопатрой? Ты имеешь в виду Клеопатру?

— Конечно. Сервилия, можно сказать, у нее поселилась.

— Я думала, она будет последней, с кем Сервилия захочет дружить, — сказала ошеломленная Порция.

— Я тоже, но, очевидно, мы ошиблись. О, я не сомневаюсь, что она задумала какую-то гадость, но не знаю какую. Она просто говорит, что Клеопатра развлекает ее.

Таким образом, эта первая встреча ограничилась лишь робким обменом взглядами. И другие встречи не пошли дальше визуальных ласк. Иногда на страже стоял только Статилл, в других случаях это были и Статилл, и Луций.

В июне Брут отвел ее подальше от посторонних ушей и спросил напрямик:

— Порция, ты выйдешь за меня замуж?

Она превратилась в столб пламени, загорелась от головы до ног.

— Да, да, да! — крикнула она.

Брут пошел домой сказать Клавдии, чтобы она собрала вещи. Он так хотел избавиться от нее, что ему и в голову не пришло поискать основание для развода, например бездетность. Он лишь позвал ее, вручил расписку в том, что разводится с ней, и приказал слугам доставить ошеломленную женщину в паланкине к ее старшему брату, который заорал так, что его услышали на другом конце города, а потом помчался к бесчувственному негодяю.

— Ты не можешь так поступить! — кричал Аппий Клавдий, бегая взад-вперед по атрию, слишком разгневанный, чтобы ждать, когда Брут проводит его в кабинет.

Любопытствуя, кто это так кричит, тут же появилась Сервилия, и Брут оказался между разгневанным шурином и еще более разгневанной матерью.

— Ты не можешь так поступить! — эхом вторила та.

Может быть, это его вдруг похорошевшее лицо придало Бруту сил или сказалась его любовь к Порции. Не вполне ясно. Но как бы там ни было, он стоял перед обвинителями, гордо вскинув голову и глядя на них в упор.

— Я уже так поступил, — сказал он, — и покончим с этим. Я не люблю свою жену. И никогда не любил.

— Тогда верни ее приданое! — орал Аппий Клавдий.

Брут удивленно поднял брови:

— Какое приданое? Твой покойный отец не давал никакого приданого. А теперь уходи!

Он повернулся, прошел в кабинет и заперся там.

— Девять лет брака! — слышал он жалобы Аппия. — Девять лет брака! Я подам на него в суд!

Час спустя Сервилия стала стучать в дверь кабинета, и так настойчиво, что Брут понял — она будет стучать, пока ей не откроют. Лучше открыть и покончить с этим. Хотя бы наполовину. Сообщение о его планах жениться на Порции может подождать. Он решительно открыл дверь и отступил.

— Ты дурак! — рявкнула Сервилия, черные глаза ее метали молнии. — Зачем ты это сделал? Ты не можешь без всякой причины развестись с такой хорошей женщиной, как Клавдия!

— Мне наплевать, пусть весь Рим ее любит, зато я ее не люблю.

— Это не прибавит тебе друзей.

— Я этого не ожидаю и не хочу.

— Рим встанет на уши! Брут, она из рода Клавдиев, ее происхождение безупречно! И бесприданница! По крайней мере, дай ей сколько-нибудь, чтобы она получила финансовую независимость, — сказала Сервилия, несколько успокаиваясь. Вдруг она прищурилась. — А что ты задумал?

— Я навожу порядок в своем доме, — ответил Брут.

— Выдели ей сколько-нибудь.

— Ни сестерция.

Сервилия скрипнула зубами — звук, который в прежние времена заставлял его дрожать от страха. Теперь он отнесся к нему совершенно спокойно.

— Двести талантов.

— Ни одного сестерция, мама.

— Ты одиозный скряга! Хочешь, чтобы весь Рим осудил тебя?

— Уходи.

У него наконец лопнуло терпение.

В результате Сервилия сама послала Клавдии двести талантов, чтобы заставить умолкнуть слишком болтливые языки. Лентул Спинтер-младший только что со скандалом оставил супругу. Но эту сенсацию затмил хладнокровный отказ Брута от своей бедной, безупречной и такой милой женушки. И хотя все осудили его, Брут был невозмутим.

Хорошо сознавая, что она потеряла власть над сыном, Сервилия ушла в тень, стала наблюдать и ждать. Он, конечно, что-то задумал, и время покажет, что именно. Его кожа излечилась. Как оказалось, и дух тоже. Но если он думает, что мать уже ничего не может с ним сделать, то скоро убедится в обратном. О, что происходит с ее жизнью? Одно разочарование за другим.

На следующий день Брут уехал из Рима на свою виллу в Тускуле. Предположение Сервилии, что сын сбежал от нее, казалось вполне правдоподобным, хотя на самом деле это было не так. В мыслях Брута не оставалось места для матери. Во время пятнадцатимильной поездки в удобной наемной повозке, запряженной шестью мулами, у Брута имелась возможность думать о более приятных вещах: его новая жена Порция посиживала с ним рядом.

При единственном свидетеле, вольноотпущеннике, главный авгур и flamen Quirinalis Луций Цезарь поженил их в собственном доме. Судя по спокойному согласию совершить этот обряд, проводить такие неожиданные бракосочетания ему приходилось отнюдь не в первый раз. Он связал молодым руки красным кожаным ремешком, потом сказал им, что теперь они муж и жена, и, проводив до порога, пожелал счастья. В Риме не было никого, с кем бы ему хотелось поделиться этой поразительной новостью. Но как только счастливая пара ушла, он тут же бросился к столу и принялся составлять письмо кузену Гаю, возвращавшемуся из Испании в Рим.

Поскольку Тускул располагался рядом с Римом, в нем не имелось огромных вилл, ибо влиятельные и богатые римляне предпочитали отдыхать в таких местах, как Мизены, Байи и Геркуланум. Виллы в Тускуле были маленькие и ветхие, расположенные слишком близко друг к другу. С одной стороны виллу Брута чуть ли не подпирала вилла Ливия Друза Нерона, с другой — вилла Катона (теперь она принадлежала новоявленному сенатору, экс-центуриону, награжденному дубовым венком). Впереди пролегала Тускуланская дорога, с тыльной стороны стояла вилла, которой владел Цицерон. Это соседство доставляло Бруту массу неудобств, потому что Цицерон всегда заявлялся к нему, когда обнаруживал, что он у себя. Но на этот раз Брут был уверен, что Цицерон не постучит в его двери, даже если прознает, что дом не пуст.

Слуги приготовили еду, но у прибывших не было аппетита. Как только им показалось приличным покинуть свадебный стол, Брут провел Порцию по всему дому, потом, дрожа от страха, вошел со своей новой женой в спальню. Из бесед с Порцией после того, как она вышла за Бибула, он знал, что у нее сложилось далеко не лучшее мнение об интимных супружеских отношениях, а еще он знал, что его сексуальный потенциал не очень-то велик.

Плоть никогда не беспокоила Брута, ни в подростковом возрасте, ни в ранней молодости, когда она беспокоит любого. Чувственные порывы он направлял в интеллектуальное русло. В основном в этом был повинен Катон, считавший, что мужчина до брака должен сохранять девственность, как и его будущая жена. Так некогда полагал и весь Рим, а еще так Катон понимал стоицизм. Но некоторая доля вины падала и на Сервилию, чье презрительное отношение к отсутствию мужественности у сына лишало его последних крох уверенности в себе. И потом, была еще Юлия, которую он так долго и пылко любил. Будучи на девять лет моложе своего воздыхателя, Юлия получала от него лишь невинные поцелуи. Когда ей исполнилось семнадцать и долгое ожидание, казалось, подходило к концу, Цезарь выдал ее за Помпея Великого. Ужасный удар, усугубленный Сервилией, которая с огромным удовольствием сообщила сыну, что Юлия влюблена в старика, а Брута считает скучным и некрасивым.

Несмотря на брак с Бибулом, Порция едва ли решилась бы утверждать, что лучше подготовлена к брачной ночи, чем Брут. Она у Бибула была третьей женой. Первых двух Домиций из рода Агенобарбов соблазнил этот архинегодяй Цезарь. В восемнадцать лет отданная Бибулу отцом, не посчитавшим нужным согласовать с ней свое решение, Порция оказалась женой озлобленного человека, почти пятидесятилетнего, который уже имел трех сыновей: двух от первой Домиции и одного, Луция, от второй. Бибул был польщен предложением Катона. Единственная дочь как-никак. Но она не отвечала его вкусам: изрядная дылда из тех, что не нравятся никому.

Бибул выполнил супружеский долг совершенно равнодушно, не стремясь доставить ей удовольствие, и откинулся на подушки, радуясь, что его третья жена — дочь Катона, на которую Цезарь не позарится. Только боги знают, как бы все вышло, вернись Бибул домой после наместничества в Сирии. Двух его старших сыновей убили в Александрии, оставался только Луций. Возможно, он захотел бы восполнить потерю, обзаведясь другими детьми от Порции. Но он не вернулся. Цезарь перешел Рубикон, когда Бибул был в Эфесе, и Рим так больше и не увидел его. Порция осталась бездетной вдовой.

Они сели рядом на край кровати и примолкли, дрожа от страха. Страстно любя друг друга, они не знали, как повлияет интимная близость на их любовь. На улице было еще светло, что естественно для середины лета. Наконец Брут повернул голову и уткнулся в копну ее блестящих рыжих волос. В нем неожиданно шевельнулось желание. Она не должна отказать.

— Можно я распущу твои волосы? — спросил он.

Ее серые глаза стали большими.

— Если хочешь, — разрешила она. — Только не растеряй шпилек, потому что я, кажется, не взяла запасных.

Задача, вполне соответствовавшая его бережливой натуре. Брут одну за другой вытаскивал из ее волос шпильки, складывая их кучкой на прикроватный столик и испытывая при этом огромное удовольствие. Волосы казались живыми, их было так много, — похоже, их ни разу не стригли. Он запустил в них руку, потом разжал пальцы, и они огненными каскадами полились на кровать.

— Какие красивые! — прошептал он.

Никто никогда не говорил ей, что в ней что-то красиво. По телу Порции пробежала приятная дрожь. Брут протянул руки к ее ужасному домотканому платью, развязал пояс, расстегнул застежку на спине и потянул вниз по плечам, стараясь высвободить ее руки из рукавов. Она стала помогать ему, пока не поняла, что груди у нее оголились, и тогда она прикрыла их платьем.

— Пожалуйста, дай мне посмотреть, — попросил он. — Пожалуйста!

Вот еще новость. Почему кто-то хочет рассмотреть ее груди? Но когда он развел ее руки и медленно опустил их, она не сопротивлялась, лишь сжала зубы и устремила взгляд в одну точку.

Брут смотрел, восхищенный. Кто бы мог подумать, что под ее ужасными, похожими на солдатскую палатку платьями скрывались столь восхитительные, маленькие и упругие грудки с очаровательными розовыми сосками?

— О, они великолепны! — еле слышно сказал он и поцеловал одну грудь.

Соски стали вдруг крепкими, теплая волна разлилась по всему ее телу.

— Встань, дай мне рассмотреть тебя всю, — решительно сказал Брут.

Он и не предполагал даже, что может говорить таким голосом — сильным, глубоким и с хрипотцой.

Пораженная просьбой, Порция подчинилась, удивляясь самой себе. Платье упало к ногам, и она осталась лишь в нижней рубашке из грубого льна. Он снял и рубашку, но так почтительно, что Порция не почувствовала желания спрятать ту часть себя, которую Бибулу даже в голову не приходило рассматривать. Обе его Домиции тоже были рыжими, чего там смотреть?

— О, ты везде огненно-рыжая! — воскликнул взволнованный Брут.

Он протянул руки и привлек ее к себе. Его лицо уткнулось ей в живот. Он провел щекой по животу, стал целовать его, руками поглаживая бока. Она упала на кровать. Он стал стаскивать с себя тунику. Теперь пришла ее очередь ему помогать. Задыхаясь от потрясения, они испытали чудо истинной близости, не могли оторваться друг от друга, целовались жадно, страстно. Он плавно вошел в нее, наполнив Порцию радостью, странным ощущением, которого она никогда раньше не знала. Это ощущение росло, росло, пока у них одновременно не вырвался крик.

— Я люблю тебя, — сказал он, снова желая ее.

— А я всегда тебя любила, всегда!

— Еще раз?

— Да, да! Сколько хочешь!

Поскольку клевать стало некого, Сервилия после отъезда Брута в Тускул отправилась к Клеопатре. И встретила там Луция Цезаря. Приятная неожиданность. Он был одним из самых образованных людей в Риме. Все трое принялись обсуждать «Катона» и «Антикатона». Конечно, все держали сторону Цезаря, хотя Сервилия и Луций Цезарь сомневались, благоразумно ли было такое публиковать.

— Литературные достоинства опровержения несомненны, — сказала Сервилия. — Книга разойдется и пойдет по рукам.

— Луций Пизон говорит, что ему все равно, о чем там написано. Проза великолепна, а Цезарь, как всегда, на высоте, — заявила Клеопатра.

— Да, но это Пизон, который читал бы и о жуках, раз проза великолепна, — возразил Луций Цезарь. Он вопросительно посмотрел на Сервилию. — Это ты снабдила Цезаря подробностями, о которых никто не знал?

— Естественно, — промурлыкала Сервилия, — хотя у меня нет дара Цезаря оценить, например, стихи Катона. Я послала ему образцы из целых ящиков таких виршей.

— Вы искушаете богов, говоря плохо о мертвых, — заметил Луций.

Обе женщины удивленно посмотрели на него.

— А я так не думаю, — возразила Клеопатра. — Если люди ужасны при жизни, почему боги должны требовать, чтобы о них говорили хорошо только потому, что они умерли? Могу уверить вас, что, когда мой отец умер, я благодарила богов. Я, конечно, не изменила своего мнения о нем… или о моем погибшем брате. И когда Арсиноя умрет, я ничего хорошего о ней не скажу.

— Согласна, — сказала Сервилия. — Лицемерие отвратительно.

Луций Цезарь отступил и поднял руки, сдаваясь:

— Дамы, дамы! Я просто повторяю то, что говорят в Риме!

— Включая моего глупого сына, — проворчала Сервилия. — Он даже имел безрассудство накропать что-то вроде «Анти-антикатона»… или как там назвать опровержение опровержения, а?

— Я могу это понять, — сказал Луций. — В конце концов, он очень привязан к Катону.

— Уже нет, — мрачно сказала Сервилия. — Катон мертв.

— А ты не думаешь, что брак Брута и Порции — это продолжение связи с Катоном? — невинно спросил Луций.

Большая, просторная, светлая комната вдруг стала темной, воздух в ней зашипел от незримых молний, бьющих из глаз Сервилии, окаменевшей и неподвижной.

Клеопатра и Луций Цезарь смотрели на нее открыв рот. Клеопатра пересела к подруге.

— Сервилия! Сервилия! Что с тобой? — спросила она, пытаясь растереть ее руку.

Сервилия отдернула руку.

— Брак с Порцией?

— Ты ведь, конечно, знаешь… — проговорил Луций упавшим голосом, сообразив, что выдал секрет.

Теперь в комнате стало совсем черно.

— Я не знаю! А ты как узнал?

— Этим утром я поженил их.

Сервилия рывком поднялась и вышла, громко требуя подать паланкин.

— Я был уверен, что она знает! — сказал Луций Клеопатре.

Клеопатра глубоко вздохнула:

— Я не отличаюсь большой чувствительностью, Луций, но Брута и Порцию мне сейчас жаль.

К тому времени как Сервилия прибыла домой, было слишком поздно ехать в Тускул. Одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы слуги затряслись от страха. Словно непроницаемое черное облако окружало ее.

— Принеси мне топор, Эпафродит, — приказала она управляющему, которого всегда называла полным именем в случае неприятностей.

Он единственный из всей челяди помнил, как она расправилась с нянькой, уронившей маленького Брута. И бросился искать топор.

Сервилия вошла в кабинет Брута и стала крушить там все: столы, кушетки, кресла, графины с вином и водой. Одним ударом она превратила в осколки бокалы из александрийского стекла. Потом разорвала все свитки, опустошила все корзины для книг, свалила их в кучу. Затем взяла лампу, вылила масло на кучу и подожгла ее. Эпафродит учуял запах дыма и послал объятых ужасом слуг к кухне, фонтану и водостоку за песком и водой, молясь, чтобы хозяйка покинула комнату, прежде чем огонь разгорится до такой степени, что его будет невозможно унять. Как только она вылетела из кабинета, он принялся сбивать пламя, больше опасаясь огня, чем Клитемнестры с ее топором.

Только когда спальня сына и все его любимые статуи были уничтожены, Сервилия остановилась, разгневанно озираясь. Неужели же из вещей Брута ничего больше нет? Ах! Бронзовый бюст! Мальчик работы Стронгилиона! Его гордость и радость! В атрии! Она ринулась туда, схватила бюст. Он был такой тяжелый, что только ярость помогла ей дотащить его до своей гостиной, где она поставила его на стол и стала рассматривать. Как уничтожить такой кусок бронзы без специальной печи?

— Дит! — заорала она.

Эпафродит мгновенно явился.

— Да, госпожа?

— Видишь это?

— Да, госпожа.

— Снеси к реке и немедленно утопи.

— Но это же Стронгилион!

— Мне наплевать, будь это даже Фидий или Пракситель! Делай, что говорят! — Черные глаза, холодные, как обсидиан, впились в управляющего. — Делай, Эпафродит. Хармиона! — рявкнула она.

Служанка возникла словно бы ниоткуда.

— Проводи Эпафродита к реке и проследи, чтобы он бросил это в воду. Не сделаете — будете распяты.

Последние слова заставили их подхватить бюст. Пожилой управляющий и пожилая служанка взялись за него с двух сторон и, шатаясь, унесли.

— Что случилось? — прошептала Хармиона. — Я не видела ее в таком состоянии с тех пор, как Цезарь сказал, что не возьмет ее в жены.

— Не знаю, что случилось, но знаю, что она распнет нас, если мы ослушаемся ее, — сказал Эпафродит, передавая бюст молодому сильному рабу. — Утопи это в Тибре, Формион. Быстро!

Нанятая повозка с рассветом уже стояла у дверей. Сервилия села в нее, даже не переодевшись и не взяв другого слугу.

— Гони галопом всю дорогу, — коротко приказала она вознице.

— Госпожа, я не могу этого сделать! Тебя убьет тряска!

— Слушай, ты, идиот, — сквозь зубы процедила она. — Когда я говорю галопом — значит галопом. Мне наплевать, как часто тебе придется менять мулов, в галоп — значит в галоп!

Поднявшиеся неприлично поздно Брут и Порция завтракали, когда Сервилия перешагнула порог.

— Ты, cunnus! Ты, отвратительная ползучая змея! — прошипела Сервилия.

Не останавливаясь, она прошла к Порции, размахнулась и кулаком ударила новую невестку в висок. Оглушенная, Порция упала на пол, и Сервилия принялась методически пинать ее ногами, особенно целясь в груди и в пах.

Бруту понадобилась помощь двух рабов, чтобы оттащить ее.

— Как ты мог это сделать, неблагодарный? — кричала Сервилия сыну, вырываясь, брыкаясь, пытаясь кусаться.

Очевидно не очень сильно пострадавшая, Порция встала без посторонней помощи и накинулась на свекровь. Одной рукой она ухватила Сервилию за волосы, а другой стала хлестать ее по лицу.

— Не смей обзывать меня, ты, высокомерная дрянь, чудовище! — кричала Порция. — И не смей прикасаться ко мне или к Бруту! Я — дочь Катона, равная тебе по происхождению! Только тронь меня снова — и пожалеешь, что родилась на свет. Иди лижи зад своей чужеземной царице, а нас оставь в покое!

К концу этой речи трое других слуг сумели все-таки оттащить Порцию на безопасное расстояние. Поцарапанные, растрепанные, обе женщины, хищно скалясь, смотрели друг на друга.

— Cunnus! — прорычала Сервилия.

Брут встал между ними.

— Мама, Порция, я здесь хозяин, и я требую повиновения! В твои полномочия не входит выбирать мне жену, мама, и, как видишь, я выбрал жену сам. Ты будешь вежлива с ней, примешь ее в моем доме. В противном случае я выгоню тебя. И я говорю это совершенно серьезно! Долг сына — жить вместе со своей матерью, но я не потерплю тебя в своем доме, если ты не будешь вежлива с моей женой. Порция, я не одобряю поведения моей матери и могу лишь просить тебя простить ее.

Он отошел в сторону.

— Ты все поняла? Если поняла, то эти люди отпустят тебя.

Сервилия стряхнула с себя державших ее рабов, стала поправлять волосы.

— Мы обрели твердость характера, Брут? — насмешливо спросила она.

— Как видишь, да, — жестко ответил он.

— Как же ты поймала его, гарпия? — спросила она Порцию.

— Это ты гарпия, Сервилия. Брут и я созданы друг для друга, — сказала Порция, подходя к Бруту.

Взявшись за руки, они вызывающе смотрели на Сервилию.

— Ты думаешь, Брут, что контролируешь ситуацию? Так нет же! — выкрикнула Сервилия. — Даже и не надейся, что я буду вежлива с отродьем кельтиберской рабыни и грязного тускуланского мужика. Прогонишь меня — и я оболью тебя такой грязью, что с твоей карьерой будет покончено навсегда. Брут — трус, который мальчишкой уклонялся от воинских тренировок, а у Фарсала бросил свой меч! Брут — ростовщик, морящий голодом стариков! Брут — негодяй, прогнавший свою безупречную жену после девяти лет брака и отказавшийся выделить ей хоть сестерций! Цезарь еще прислушивается ко мне, и я еще могу влиять на сенат! А что касается тебя, нескладная, неуклюжая дылда, ты недостойна слизывать пыль с обуви моего сына!

— А ты недостойна лизать говно Катона, злобная потаскушка! — вопила Порция.

— Ave, ave, ave! — пропел голос с порога.

Через открытую дверь вошел смеющийся про себя Цицерон, сияющие глаза цепко ощупывали персонажей столь восхитительной драмы.

Брут хорошо справился с ситуацией. Он широко улыбнулся и прошагал мимо женщин, чтобы тепло пожать руку гостю.

— Мой дорогой Цицерон, как я рад, — сказал он. — Мне очень нужно обсудить с тобой пару вопросов. Я принялся составлять эпитому довольно странной истории Рима по Фаннию, а Стратон говорит, что это напрасный труд…

Дверь кабинета закрылась, его голос замер.

— До старости ты не доживешь, Порция! — взвыла Сервилия.

— Я тебя не боюсь! — громко крикнула Порция. — Ты теперь пустое место!

— Я не пустое место! Я выжила в доме Ливия Друза, где никто не защищал меня, не подавал мне руки. Чего нельзя сказать о твоем отце. Он просто прилип к Цепиону, и тот нянчился с ним. А моя мать была шлюхой, Порция, она изменила мужу с твоим дедом, так что не читай мне нотаций! По крайней мере, я изменила своему муженьку с человеком, который по знатности имеет право стать царем Рима, но никто не может сказать ничего подобного о комке говна по имени Катон. Тебе лучше не заводить детей, моя дорогая. Любое отродье, которое Брут зачнет, не переживет своего младенческого возраста.

— Угрозы, пустые угрозы! Сервилия, ты пуста, как тростник!

— На самом деле речь пойдет не о Фаннии, — сказал Брут, прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за двери.

— Я и не думал, что ты станешь обсуждать со мной Фанния, — сказал Цицерон, навостривший уши. — Кстати, мои поздравления с женитьбой.

— Быстро же распространяются новости!

— Такие, как эта, разлетаются быстрее молнии, Брут. Я услышал ее от Долабеллы этим утром.

— От Долабеллы? А разве он не с Цезарем?

— Он был с Цезарем, но, получив, что хотел, вернулся, чтобы умиротворить своих кредиторов.

— И чего он хотел? — спросил Брут.

— Консульство и хорошую провинцию. Цезарь обещал, что в следующем году он будет консулом, а потом поедет в Сирию, — ответил Цицерон и вздохнул. — Как бы я ни старался, не могу не питать симпатии к Долабелле, даже теперь, когда он отказывается вернуть приданое Туллии. Он говорит, что ее смерть аннулировала все наши соглашения. Боюсь, он прав.

— Ни один римлянин не властен обещать консульство, — сказал Брут, хмурясь.

— Я, конечно, согласен. Что ты хотел обсудить?

— Я уже говорил. Я думаю, мне следует встретить Цезаря на пути к дому.

— О, Брут, не делай этого! — воскликнул Цицерон. — Уже поднялось облако пыли высотой в милю от стада олухов, спешащих встретить великого человека. Не унижайся, не присоединяйся к ним, Брут.

— Думаю, мне надо ехать. И Кассию тоже. Но что я должен сказать ему, Цицерон? Как мне угадать его планы?

Цицерон был озадачен.

— Меня бесполезно спрашивать, дорогой мой Брут. Я не приму в этом участия. Я остаюсь здесь.

— Чего я хочу, — сказал Брут, — это поговорить о тебе и о себе. Объяснить Цезарю, что я с тобой побеседовал и что наши мнения совпадают.

— Нет, нет, нет! — в ужасе закричал Цицерон. — Категорически нет! Упоминание обо мне ничего хорошего тебе не принесет, особенно после «Катона». Если он разозлился до такой степени, что написал этот безрассудный ответ, тогда я определенно persona non grata у Цезаря Рекса. — Он повеселел. — Я стал называть его Рексом. Ведь он поступает как царь, не правда ли? У Гая Юлия Цезаря Рекса есть и соответствующее великолепное кольцо.

— Мне жаль, что ты так настроил себя, Цицерон, но это не может изменить моего решения встретить его в Плаценции, — сказал Брут.

— Ну что ж, поступай, как считаешь нужным. — Цицерон поднялся. — Пора идти домой. В эти дни дорога забита народом. И чуть ли не каждый стремится меня навестить.

Цицерон поспешил к двери, радуясь тому, что за дверью тихо.

— Я говорил тебе, что получил очень странное письмо? Совсем недавно, от кого-то, кто заявляет, что он внук Гая Мария. Просит меня помочь ему, представляешь себе?! Я ответил, что, будучи родственником Цезаря, он не нуждается ни в чьей помощи.

У выхода он все продолжал говорить:

— Мой дорогой сын в Афинах, ты, конечно, знаешь. Он хочет купить себе экипаж. Я спрашиваю: зачем покупать экипаж? Для чего нам даны ноги, дорогой мой Брут, если не использовать их, особенно в таком возрасте? — Он хихикнул. — Я посоветовал ему попросить денег у матери. Отличный шанс получить!

Не успел Цицерон исчезнуть, как появилась Сервилия.

— Я возвращаюсь в Рим, — коротко сообщила она.

— Блестящая идея, мама. Надеюсь, к тому времени, как я введу Порцию в ее новый дом, ты примиришься с ситуацией. — Он помог ей сесть в повозку. — Ты знаешь, я очень серьезен. Если ты будешь оскорблять меня, я тебя выселю.

— Я буду делать, что мне вздумается, и ты не тронешь меня. Только попытайся — и тут же увидишь, что станется с твоим состоянием. Единственный человек, который одержал надо мной верх, — это Цезарь, а ты, сын мой, даже и не мизинец его.

Озадаченный, он пошел искать Порцию, радуясь тому, что два самых неприятных посетителя сегодняшнего дня ушли. «Мать и мое состояние? Но как? Через кого? Через моего банкира Флавия Гемицилла? Нет. Через моего директора Матиния? Нет. Это Скаптий. Да, это Скаптий. Он всегда был ее человеком».

Его жена сидела в саду, глядя на персики, свисающие с ветвей. Услышав его шаги, она повернулась, лицо засияло, она протянула к нему руки. «О Порция, я так люблю тебя! Ты моя огненная опора».

— И что ты думаешь об этом? — спросила Сервилия у Кассия.

— Я, конечно, могу понять, почему ты возражаешь, Сервилия, но во многих отношениях Брут и Порция подходят друг другу, — ответил Кассий. — Да, я знаю, ты не хочешь признать, что они пара, но тем не менее это так. Оба сухари, очень серьезные, скучные, ограниченные. Вот почему я отказался от стоицизма. Я не выношу ограничений.

Сервилия с любовью смотрела на зятя. Он такой воинственный, мужественный, такой бодрый и решительный. Как она рада, что он вошел в их семью! Ватия Исаврийский, женатый на старшей Юнии, и Лепид, женатый на младшей, — это два педантичных аристократа. Несмотря на всю свою преданность Цезарю, они так и не смогли примириться со скандальной связью их тещи. А вот Кассий, имеющий прямое отношение к шокирующему факту, поскольку женат на Тертулле и, значит, приходится Цезарю зятем, не изменил отношения к Сервилии.

— Тертулла говорит, что ты едешь встречать Цезаря, — сказала она.

— Да. С Брутом, надеюсь, если Порция все не переиначит. — Кассий усмехнулся. — Вряд ли она одобрит решение Брута выклянчить что-то у Цезаря, а?

— О, он уедет, ничего ей не сказав, — уверила Сервилия. — Но зачем это нужно?

— Мунда, — просто ответил Кассий. — Я рад, что Цезарь наконец победил. Я всегда относился отрицательно к некоронованному царю Рима, но, по крайней мере, сопротивление республиканцев уже не воскреснет. Брут, получивший прощение, не сделал с тех пор ни одного неверного шага. Он слишком скрытен, чтобы говорить то, что думает. Не знаю, что у него на уме. А я намерен получить свой пакет привилегий, сколь бы ни претило мне зависимое положение. Я хочу стать претором в следующем году, как и Брут, но к тому времени, как великий человек достигнет Рима, не останется ни одной вакансии. — Он с иронией посмотрел на Сервилию, между ними не было тайн. — Э-э-э, как неофициальный зять Цезаря, я заслуживаю хорошего отношения. Если подумать, у меня больше шансов получить Сирию, чем у Долабеллы. Ты согласна?

— Абсолютно, — ответила она. — Мое благословение. Поезжай.

6

Пока Цезарь и Октавий, проводя время в беседах, ехали по побережью Ближней Испании к перевалу через Пиренеи, морской порт Нарбон переживал такое волнение, какого не бывало с тех пор, как Луций Цезарь сделал его своей базой по приказу родственника, воевавшего в Длинноволосой Галлии. Приятный город, расположенный в устье реки Атаг, был знаменит морепродуктами, особенно самой нежной в мире рыбой, плоской, водившейся на дне дельты и весьма осторожной.

Однако Нарбон вовсе не думал, что шестьдесят с лишним сенаторов приехали в конце июня, чтобы полакомиться краснобородкой. Нарбон знал, что к нему едет Цезарь и что все эти важные люди хотят увидеться с ним. Они выбрали Нарбон, потому что вокруг не было другого достаточно крупного города, чтобы обеспечить всем необходимый комфорт. Такие герои, как Децим Брут, Гай Требоний, Марк Антоний и Луций Минуций Базил, знаменитые ветераны Галльской войны, прибыли первыми и вчетвером поселились в особняке Луция Цезаря, который он содержал в надежде однажды вернуться в эти милые его сердцу места. Остальные устроились в гостиницах получше или попросили приюта у какого-нибудь процветающего римского торгаша. В Нарбоне их было много, поскольку он являлся портом для обширных цветущих земель, простиравшихся аж до самой Толозы, красивого города, расположенного в низовьях Гарумны.

В последнее время статус Нарбона повысился. Цезарь создал новую провинцию, Нарбонскую Галлию, которая протянулась от западного берега Родана до Пиренеев и от Нашего моря до Атлантического океана, где Дураний и Гарумна сливались возле галльской крепости Бурдигала. Таким образом, в нее вошли земли вольков-тектосагов и аквитанов. Как и положено, в ставшем столицей Нарбоне возвели красивую наместническую резиденцию, где должны были остановиться Цезарь и его штат. Там уже поселился храбрый и исполнительный легат Авл Гирций.

Марк Антоний спал в доме Луция Цезаря лишь одну ночь, а потом Гирций пригласил его во дворец. В доме Луция Цезаря остались только Гай Требоний, Децим Брут и Базил. Это порадовало Требония, облегчило его задачу. Настало время прозондировать некоторых людей на предмет преждевременного ухода Цезаря в иной мир.

Он начал с Децима Юния Брута Альбина, продолжив разговор, завязавшийся в таверне Мурция.

— Мы получим шанс принять участие в выборах, о которых ты говорил, Децим, только если Цезарь будет отстранен от власти над Римом, — сказал он, когда они прогуливались по молу.

— Я знаю, Требоний.

— А как, по-твоему, мы сможем добиться отставки Цезаря?

— Есть лишь один способ — убить его.

— Когда-то, — грустно сказал Требоний, глядя на корабль, стоявший на рейде, — Цезарь обвинил Гибриду, дядю Антония, в жестоком обращении с греками или с кем там еще. Это вызвало небольшое волнение в Риме, поскольку Цезарь связан с Антониями родственными узами, но великий человек — в те дни он, правда, не был так уж велик — сказал, что его поступок не нарушает принципов семейственности, ибо его связь с Антониями не кровная, а по браку.

— Я помню это дело. Гибрида обратился за защитой к трибунам и остановил слушание, но Цезарь представил его таким монстром, что ему все равно пришлось отправиться в ссылку, — сказал Децим. — Моя связь с Юлиями кровная, но очень дальняя — через некую Попиллию, мать отца Катула Цезаря.

— Полагаешь, такое дальнее родство не помешает тебе присоединиться к группе, замышляющей убить Цезаря?

— Не помешает, — уверенно ответил Децим Брут.

Он продолжал идти, морща нос. Пахло рыбой, водорослями, кораблями.

— Однако, Требоний, зачем тебе нужны сподвижники?

— Потому что я не намерен жертвовать своей жизнью и карьерой, — честно признался Требоний. — Я хочу, чтобы в этом предприятии участвовало достаточное число важных людей. Пусть это будет подвиг патриотизма, за который сенат не решится кого-либо наказать.

— Значит, ты не думаешь сделать это в Нарбоне?

— В Нарбоне я просто хочу испытать некоторых, но только после того, как послушаю и понаблюдаю. А тебя я спрашиваю здесь и сейчас, потому что двоим легче и наблюдать, и слушать.

— Потолкуй с Базилом, и нас будет трое.

— Я думал о нем. Ты полагаешь, он присоединится?

— Незамедлительно. — Децим Брут скривил рот, но не из-за бьющих в нос запахов. — Это еще один Гибрида. Он пытает рабов. Я слышал, что об этом прознал Цезарь и что его карьера повисла на волоске. Вместо обещанного повышения Цезарь его отстранит от дел, если уже не отстранил.

Требоний нахмурился:

— Эта история не пойдет нам на пользу.

— О ней знают очень немногие. А в сенаторском стаде он важен.

И это было правдой. Луций Минуций Базил, пиценский землевладелец, всегда заявлял, что его родословие восходит к дням Цинцинната, хотя доказательств у него не имелось. Однако это голословное утверждение было благосклонно воспринято первым классом, и его честолюбие воспарило. Назначенный Цезарем претором на этот год, он уже мечтал о консульстве, пока не узнал, что Цезарю донесли о его тайном пороке и даже представили раба после пыток. Получив короткое письмо, в котором сообщалось, что никаких продвижений ему не видать, Базил из сторонника Цезаря превратился в ярого его врага. Прослужить четыре года в Галлии одним из легатов командующего и оказаться не у дел — это больше чем потрясение. Он приехал в Нарбон, чтобы оправдаться, но надежда была эфемерной.

Когда Требоний и Децим Брут прощупали его, он согласился войти в клуб «Убей Цезаря», как Децим с радостью и даже с ликованием нарек их группу.

Трое. Кто еще?

Луций Стай Мурк приехал в Нарбон, уверенный в себе, ибо знал, что Цезарь его ценит за эффективные действия на море, где он с успехом командовал флотом. Он встал на сторону Цезаря по очень веской причине. Мурк был уверен в том, кто победит, и хотел быть с победителем. Загвоздка заключалась в том, что сам Цезарь ему сильно не нравился, да и Цезарь, похоже, симпатий к нему не питал. Поэтому милости Цезаря в его отношении не обещали длиться долго, особенно теперь, когда в обозримом будущем не предвиделось мало-мальски стоящих морских сражений. Он побывал в преторах и жаждал стать консулом, однако хорошо сознавал, что при двух консулах в год и при множестве претендентов на этот пост шансов у него почти нет.

Базил посоветовал подключить и его, но было решено не говорить с ним в Нарбоне, да и со всеми прочими тоже. В Нарбоне надо только наметить кандидатуры, и все.

Вскоре список потенциальных членов новоиспеченного клуба пополнился, но, к сожалению, лишь заднескамеечниками, не пользующимися большим влиянием. Это были Децим Туруллий, братья Цецилий Метелл и Цецилий Буколиан, братья Публий и Гай Сервилии Каски. И еще очень рассерженный Цезенний Лентон, тот, что обезглавил Гнея Помпея.

На третий день квинтилия Цезарь наконец прибыл в Нарбон в сопровождении остатка десятого легиона и чуть более многочисленного пятого, «Жаворонка».

«Да, — подумал Марк Антоний, — выглядит он прекрасно».

— Мой дорогой Антоний, — сердечно приветствовал его Цезарь, целуя в щеку. — Рад видеть тебя. И Авла Гирция, разумеется.

Антоний не слышал, что Цезарь говорил ему далее. Он увидел хрупкую фигуру, появившуюся из двуколки. Молодой Гай Октавий? Да, это он! Но как же он изменился! На деле Антоний никогда не обращал внимания на своего троюродного брата, сбросив его со счетов как будущего утешителя педерастов, который станет позором семьи. Но парень, хотя по-прежнему красивый и утонченный, теперь излучал спокойную уверенность, говорящую о том, что он вполне освоился с ролью контубернала.

Цезарь с улыбкой повернулся к Октавию и выдвинул его вперед:

— Как видишь, тут почти вся семья. Нам только недоставало тебя, Марк Антоний. — Цезарь обнял Октавия за плечи и слегка сжал. — Гай, пойди посмотри, где меня поселили.

Октавий спокойно улыбнулся Антонию и пошел выполнять поручение.

— Цезарь, я здесь, чтобы извиниться и просить прощения.

— Принимаю первое и дарую второе, Антоний.

Тут подошли остальные, от Квинта Педия до молодого Луция Пинария, еще одного внучатого племянника Цезаря. А также Квинт Фабий Максим, Кальвин, Мессала Руф и Поллион.

— Я лучше поселюсь отдельно, — сказал Антоний Гирцию, сосчитав всех. — Устроюсь в доме дяди.

— Нет нужды, — добродушно сказал Цезарь. — Мы поместим Агриппу, Пинария и Октавия где-нибудь в гардеробной.

— Агриппу? — переспросил Антоний.

— Вон он, — показал Цезарь. — Ты видел когда-нибудь в своей жизни более перспективного воина, Антоний?

— Похож на Квинта Сертория, так же уверен в себе.

— Я тоже это заметил. Он контубернал Педия, но я возьму его в свой штат, когда пойду на Восток. И одного из военных трибунов Педия, Сальвидиена Руфа. Он командовал кавалерийской атакой при Мунде и справился с этим блестяще.

— Приятно знать, что Рим все еще поставляет хороших бойцов.

— Не Рим, Антоний, — Италия! Думай шире!

— В Нарбоне еще шестьдесят два сенатора, которые приехали поклониться, — сказал Антоний, входя с Цезарем в дом. — Большинство из них — твои назначенцы-заднескамеечники, но здесь и Требоний, и Децим Брут, и Базил, и Стай Мурк.

Он остановился, насмешливо скривил губы.

— Кажется, ты в восторге от этого молодого saltatrix tonsa Октавия, — вдруг сказал он.

— Внешность обманчива, Антоний. Октавий далеко не продажная танцовщица. У него больше политической проницательности в мизинце, чем во всем твоем теле. Он сопровождал меня везде после Мунды, и я не помню, чтобы какой-нибудь юноша радовал меня больше. Правда, он болен и непригоден для воинской службы, но на его плечах очень умная голова. Жаль, что его имя — Октавий.

Антоний встревожился. И весь напрягся.

— Думаешь переименовать его в Юлия Цезаря? — спросил он.

— Увы, нет. Я ведь сказал, что он болен. Серьезно болен и до старости не доживет, — спокойно ответил Цезарь.

Появился Октавий.

— Вверх по лестнице, комнаты справа в конце коридора, Цезарь, — сказал он. — Если я тебе больше не нужен, то мне хотелось бы посмотреть, где поселились Пинарий с Агриппой. Могу я остановиться там же?

— Я так и планировал. Пройдись по Нарбону, будь осмотрителен, не попадай в неприятности. У тебя отпуск.

В больших красивых серых глазах вспыхнуло обожание, потом парень кивнул и исчез.

— Он думает, что солнце светит из твоей задницы, — сказал Антоний.

— Очень приятно знать, что хоть кто-то так думает, Антоний. Особенно если это член моей семьи.

— Спорим, Педий не сядет срать, пока ты не позволишь.

— А как у тебя обстоят дела со стулом, Антоний?

— Относись ко мне хорошо, Цезарь, и я буду хорошо к тебе относиться.

— Я принял твои извинения, но ты пока еще на заметке, неплохо бы тебе помнить об этом. Ты заплатил долги?

— Нет, — угрюмо признался Антоний, — но я сумел заткнуть дыры и рты. Как только у Фульвии наберутся наличные, ростовщики получат еще. А окончательно я рассчитаюсь из своей доли в парфянских трофеях.

Они дошли до покоев Цезаря, где Хапд-эфане чистил какие-то фрукты. Антоний с отвращением оглядел египетского врача.

— У меня на тебя другие планы, — сказал Цезарь, забрасывая в рот персик.

Антоний встал как вкопанный и в немой ярости уставился на родича:

— О нет! Только не это! Не жди, что я снова вместо тебя буду торчать в Риме пять лет. Потому что я откажусь! Я хочу участвовать в приличной кампании с приличными трофеями!

— У тебя будет кампания, Антоний, но не со мной, — сказал Цезарь, не повышая голоса. — В следующем году ты станешь консулом, после чего отправишься в Македонию с шестью хорошими легионами. Ватиний останется в Иллирии, и вы оба развернете кампанию против даков. Я не хочу, чтобы в мое отсутствие Риму угрожал царь Буребиста. Ты и Ватиний должны пройти от рек Сав и Драв до Эвксинского моря. И твоя доля в трофеях будет равна доле командующего, а не легата.

— Но это меньше парфянской доли, — проворчал Антоний.

— Если судить по мелким кампаниям предыдущих наместников Македонии, то да, — сказал, еле сдерживая себя, Цезарь. — Но обещаю, что после этой кампании ты будешь богат как Крез. Дакию и берега Данубия населяют очень богатые племена. У них много золота.

— Но мне придется делить его с Ватинием, — сказал Антоний.

— А парфянские трофеи тебе пришлось бы делить с двадцатью другими участниками кампании равного с тобой ранга. Кстати, ты не забыл, что командующему отходит вся выручка от продажи рабов? Ты знаешь, сколько я получил за галльских невольников? Тридцать тысяч талантов! — Цезарь насмешливо посмотрел на него. — Ты, Антоний, яркий пример римского недоучки, который в детстве отлынивал от домашних заданий, а в математике был вообще полный ноль. К тому же ты от рождения ненасытен.

Цезарь оставался в Нарбоне два рыночных интервала, учреждая новую провинцию Нарбонская Галлия и наделяя большими участками плодородной земли немногих выживших солдат десятого легиона. Пятый, «Жаворонок», пойдет с ним на восток и осядет в долине Родана, на такой же хорошей земле. Бесценный для Галлии дар. Солдаты женятся на галльских женщинах и смешают кровь двух великих воинственных народов.

— Он всегда держался по-царски, — сказал Гай Требоний Дециму Бруту, глядя, как Цезарь идет сквозь ряды раболепствующих сенаторов, — а сейчас превосходит себя. Цезарь Рекс! Если мы убедим всех влиятельных римлян, что он собирается стать царем Рима, нам ничего не сделают, Децим. Рим никогда не наказывал цареубийц.

— Распространением этого слуха должен заняться авторитетный и близкий Цезарю человек, — задумчиво сказал Децим. — Кто-то вроде Антония, который, я слышал, станет одним из консулов в следующем году. Я знаю, Антоний сам не убьет, но подозреваю, что он не осудит убийцу. Может быть, даже придаст убийству вид благородного деяния.

— Может быть, — улыбнулся Требоний. — Мне спросить у него?

Поскольку Антоний прилагал огромные усилия, чтобы оставаться трезвым и приносить Цезарю хоть какую-то пользу, трудно было застать его одного. Но в последний вечер перед отъездом Требонию удалось пригласить Антония посмотреть на очень красивого коня.

— Животное как раз под твой вес, Антоний, и стоит той цены, которую просит хозяин. Я знаю, что у тебя миллионные долги, но консулу нужен приличный государственный конь. Получше твоего прежнего, который состарился и должен быть списан. Не забывай, что за государственных лошадей платит казна.

Антоний заглотил приманку. Он очень обрадовался, увидев животное, высокое и сильное, но не казавшееся тяжеловозом, а светло-серые и темно-серые яблоки окончательно его покорили. Покупка состоялась, он и Требоний вернулись в город.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал Требоний, — но не отвечай мне сейчас. Только послушай. Полагаю, не стоит напоминать, что моя жизнь окажется в твоих руках, как только я начну этот разговор. Но каким бы ни был твой ответ, мне не хочется верить, что ты выболтаешь все Цезарю. Конечно, ты знаешь, о чем пойдет речь. Об убийстве. Уже несколько человек убеждены, что это необходимо сделать, если мы желаем видеть наш Рим свободным. Но торопиться нельзя, потому что мы должны казаться первому классу борцами за справедливость, истинными патриотами, оказывающими Риму большую услугу.

Он замолчал. Мимо прошли два сенатора.

— Клятву, которую ты дал Фульвии, нельзя нарушать, поэтому я не прошу тебя вступить в клуб «Убей Цезаря». Это Децим придумал название. В шутку или всерьез, но у стен имеются уши. Я только прошу тебя помочь нам, не уронив себя в глазах Фульвии. А именно: пусти слух, что Цезарь уже примеряет диадему. Кое-кто с давних пор поговаривает об этом, но их болтовня выглядит как злонамеренные происки заклятых его врагов. Так что этот слух не производит впечатления на таких людей, как Флавий Гемицилл или Аттик, чье мнение очень ценится в деловых и коммерческих римских кругах. Иное дело, если о царских амбициях Цезаря проронит словечко кто-нибудь из его ближайшего окружения. Тогда это покажется всем весьма правдоподобным. Во всяком случае, так думает Децим.

Мимо прошли еще два сенатора и услышали, как Требоний с Антонием увлеченно обсуждают достоинства приобретенного кем-то из них коня.

— Сейчас ходят слухи, что в следующем году ты будешь консулом, — снова заговорил Требоний, — и что, когда Цезарь пойдет на парфян, ты останешься в Риме, чтобы править до конца года, а затем вместе с Ватинием развязать войну в Дакии. Не спрашивай меня, откуда я это знаю, просто прими как факт. Я думаю, ты не в таком восторге от этого плана, как полагает Цезарь, и я понимаю почему. Кампания в Дакии не обещает больших трофеев. Там нет Атуатуки со всеми сокровищами германцев и нет сокровищниц друидов, битком набитых жертвенным золотом. Тебе придется выпытывать у дикарей, где находятся захоронения, а ты ведь не Лабиен. Что касается продажи рабов, кто будет их покупать? Самый большой рынок — это Парфия, а зачем им рабы, когда на них наседает Цезарь? Но если Цезарь умрет, все изменится, ведь так?

Антоний остановился и наклонился, чтобы завязать шнурок. Пальцы дрожат, отметил Требоний. Да, семена падают на благодатную почву.

— Во всяком случае, как консул, избранный на остаток этого года, и действующий консул на следующий год, ты в отличном положении. Ты можешь заставить даже умных людей задуматься, а не хочет ли Цезарь и впрямь стать Цезарем Рексом. Поговаривают, что в храме Квирина собираются поставить статую Цезаря, а что, если сенат проголосует за то, чтобы соорудить для нее на Квиринале отдельный дворец? Рядом с храмом Квирина, да еще украсить его храмовым фронтоном? Что, если введут культ Цезаря Милосердного? Не будет ли это походить на культ божества? Если бы ты был фламином, к твоим речам прислушались бы?

Требоний остановился, перевел дыхание и продолжил:

— У меня есть идеи по этому поводу, но, я уверен, ты и сам можешь многое придумать. Надо устроить все так, чтобы казалось, будто Цезарь никогда не снимет с себя полномочий, никогда не откажется от власти и что конечная цель его — стать божеством на земле. Первый шаг к этому — получить царский венец. Видишь ли, никто из членов нашего клуба вовсе не хочет, чтобы его обвинили в perduellio или подвергнуться другому наказанию. Мы хотим выглядеть героями. Но для этого требуется правильным образом настроить первый класс — это единственный имеющий для нас значение класс. Все, кто пониже, уже считают Цезаря и богом, и царем, и им нравится это, потому что они любят его. Он дает им работу, пропитание, открывает новые возможности. Не все ли равно тогда, сколько будет он править и как? Все равно. Даже второму классу. Единственное, что нам надо сделать, — это повернуть первый класс против Цезаря Рекса.

Они подходили к дому Луция Цезаря.

— Не говори ни слова, Антоний. Твоим ответом будут действия. Больше ничего нам не надо.

Требоний кивнул, улыбнулся, словно они только что вели ничего не значащий разговор, и скрылся в доме. Марк Антоний пошел дальше, к дворцу наместника. Он тоже улыбался.

Когда на следующий день, на рассвете, огромная кавалькада покидала Нарбон, Цезарь пригласил Антония к себе в двуколку. Это не означало, что Гай Октавий впал в немилость. Он сел в другую двуколку, присоединившись к Дециму Бруту.

— Мы с тобой дальние родственники, молодой Октавий, — сказал Децим Брут, устало вздохнув.

Время, проведенное в Нарбоне, было напряженным, и напряжение еще не спало. Расслабиться не удастся, пока он не убедится, что Антоний не проболтался.

— Действительно, — весело согласился Октавий.

Этот обмен приветствиями явился прелюдией к долгому безобидному разговору, который закончился лишь через три дня в Арелате, где Цезарь задержался на один рыночный интервал, чтобы оставить там пятый легион, «Жаворонок». Когда Домициева дорога стала подниматься к Генавскому перевалу, Октавий вернулся в двуколку Цезаря, а Марк Антоний пересел к Дециму Бруту. Нет, он не проболтался. Какое облегчение!

— Уже в немилости? — спросил Децим. — Правда, Антоний, тебе нужен намордник.

Антоний усмехнулся:

— Нет, я лажу с великим человеком. Дело лишь в том, что я великоват, чтобы поместился еще и секретарь. А симпатичный маленький гомик много места не занимает. Интересный экземпляр, верно?

— О да, — тут же согласился Децим, — но не в том смысле, в каком ты думаешь. Гай Октавий очень опасен.

— Ты шутишь! Одурел от гадания, проболтаюсь я или нет?

— Нет, Антоний. Все далеко не так. Ты помнишь, что сказал Сулла Аврелии, когда та просила его сохранить Цезарю жизнь? Цезарь был ненамного старше, чем сейчас Октавий. «Хорошо, пусть будет по-твоему! — сказал Сулла. — Я отпущу его. Но предупреждаю! В этом молодом человеке я вижу несколько Мариев!» Так вот, в этом мальчике я вижу множество Мариев.

— У тебя определенно что-то с головой, — сказал Антоний и сменил тему: — Наш следующий пункт — Куларон.

— А что там будет?

— Собрание воконтиев. Великий человек подарит исконные земли воконтиев им же в память о старом Гнее Помпее Троге.

— Вот в этом я отдаю должное Цезарю, — сказал Децим Брут. — Он никогда не забывает добро. Трог оказывал нам огромную помощь во все годы Галльской войны, а воконтии заслужили статус друзей и союзников Рима. После того как Трог встал на сторону Цезаря, они прекратили ужасные набеги на нас. И никогда не поддерживали Верцингеторига.

— После Таврасии я поеду быстрее, — сказал Антоний.

— А что такое?

— Фульвия должна родить, и я хочу быть с ней.

Децим Брут захохотал:

— Антоний! Ты наконец-то под каблуком! Сколько у тебя детей?

— Только одна законная дочь, и та идиотка. Дети от Фадии умерли вместе с ней во время того ужасного мора. Но я не считаю это потерей, особенно с такой матерью, как она. А ребенок Фульвии — это совсем другое. Этот всегда сможет сказать, что он правнук Гая Гракха.

— А если родится девочка?

— Фульвия говорит, что носит мальчика, она знает.

— Два мальчика и две девочки от Клодия, мальчик от Куриона. Ты прав, она знает.

Домициева дорога спускалась к широкой долине реки Пад, к Плаценции, столице Италийской Галлии и резиденции наместника Гая Вибия Пансы, одного из самых преданных клиентов Цезаря. Он сменил Брута и, когда тот и Кассий прибыли в Плаценцию, с радостью приветствовал их.

— Дорогой Брут, ты проделал блестящую работу, — тепло сказал он. — Мне осталось только следовать твоим эдиктам. Приехали встретить Цезаря?

— Скоро тебя потеснят квартиранты, — сказал Брут, несколько удивленный такой похвалой. — Гай Кассий и я остановимся в гостинице Тигеллия.

— Ничего подобного! Нет, нет и нет! Я не хочу ничего слышать! Я получил сообщение от Цезаря, что у нас задержатся только Квинт Педий, Кальвин и трое контуберналов. Ну, разумеется, и он сам. Децим Брут и Гай Требоний поедут прямиком в Рим, как и все остальные.

— Тогда благодарим за приглашение, Панса, — живо отреагировал Кассий.

— Я надеюсь, — сказал он Бруту, когда они заняли четыре комнаты, — что мы здесь пробудем недолго. Этот Панса чересчур утомителен.

— Гм, — рассеянно произнес Брут.

Он думал о Порции, по которой очень скучал. Не говоря уже о мучительном чувстве вины. Он ведь не сказал ей, куда едет.

Ждать пришлось недолго. Цезарь приехал на другой день, как раз к обеду. Излишне властный, по мнению Кассия, но его радость была вполне искренней.

Семеро возлежали на ложах: Цезарь, Кальвин, Квинт Педий, Панса, Брут, Кассий и Гай Октавий. По традиции жена Пансы Фуфия Калена не могла следовать за мужем в провинцию, поэтому никто не встревал со своей болтовней в серьезную вдумчивую мужскую беседу.

— А где Квинт Фабий Максим? — спросил Панса Цезаря.

— Поехал с Антонием дальше. Он очень хорошо поработал в Испании, его ждет триумф. Квинта Педия — тоже.

Кассий сжал губы. Идея торжественно отмечать победу римлян над римлянами его поразила. Там не было даже общеиспанского мятежа! Да и серьезного сопротивления. Далеко не вся Дальняя Испания ополчилась на Цезаря, а Ближняя вообще не принимала участия в этой войне.

— А ты сам будешь отмечать триумф? — спросил Панса.

— Естественно, — ответил Цезарь, загадочно усмехаясь.

«Он даже не пытается завуалировать факт, что римляне били римлян, — подумал Кассий. — Что же это будут тогда за триумфы! Интересно, сохранил ли он голову Гнея Помпея, чтобы продемонстрировать ее на параде?»

Воцарилось молчание. Все сосредоточились на еде. Кассий был не единственным, кому не понравилась идея торжеств по поводу разгрома своих же сограждан.

— Ты что-нибудь написал еще, Брут? — спросил Цезарь.

Брут поднял на Цезаря печальные карие глаза, оторвавшись от мыслей о Порции.

— Да, — ответил он, — три трактата.

— Три?

— Да, мне нравится одновременно работать над несколькими вещами. К счастью, — продолжил он, прежде чем разум подал ему сигнал тревоги, — рукописи находились в Тускуле и не погибли в огне.

— В огне?

Брут залился краской, закусил губу:

— Э-э-э, да. В моем римском кабинете случился пожар. Все мои книги и бумаги сгорели.

— Edepol! И дом сгорел?

— Нет, дом остался цел. Наш управляющий действовал очень быстро.

— Эпафродит. Да, ценный слуга, как я помню. Значит, ты говоришь, что все твои книги и бумаги уничтожены? Они что же, были раскиданы по полу, по столам? — спросил Цезарь, разжевывая орехи.

— Да, — ответил Брут, приходя в еще большее замешательство.

По выражению глаз Цезаря Кассий отлично понял, что тот заподозрил неладное, а может, и догадался, что произошло. Но Брут был слишком мелкой мышкой для такой большой кошки, поэтому тему великодушно сменили.

— Расскажи нам о своих работах.

— Один трактат о добродетели, второй — о смиренном терпении и третий — о долге, — перечислил Брут, приходя в себя.

— Что ты можешь сказать о добродетели, Брут?

— Что одной добродетели достаточно для счастливой жизни. Если человек по-настоящему добродетелен, Цезарь, тогда ни бедность, ни болезнь, ни ссылка не смогут лишить его счастья.

— Да что ты?! Поразительное утверждение, особенно если принять во внимание твой огромный жизненный опыт. Впрочем, это аргумент стоика, который должен понравиться Порции. Мои искренние поздравления с браком, — серьезно добавил Цезарь.

— О, благодарю.

— А разве смиренное терпение можно счесть добродетелью? — спросил Цезарь и сам ответил: — Вовсе нет!

Кальвин засмеялся:

— Ответ Цезаря.

— Ответ мужчины, — послышался голос с дальнего ложа. — Терпение — это действительно добродетель, но смирение — это сугубо женское качество, — объявил Октавий.

Кассий с удивлением перевел взгляд со смущенного Брута на парня. Его так и подмывало отбрить женоподобного, самоуверенного юнца, возомнившего себя непререкаемым авторитетом в столь непростом философском вопросе, но он снова сдержался. Его опять остановило выражение лица Цезаря. «О боги, наш властитель любуется этим смазливым мальчишкой! Более того, он одобряет его суждение!»

Унесли остатки последнего блюда. Остались вино и вода. Какой любопытный обед, пронизанный скрытым напряжением! Кассию трудно было определить, кто являлся источником этого напряжения. Сначала, конечно, он грешил на самого Цезаря, но чем дольше длился обед, тем больше он склонялся к тому, что причиной был молодой Гай Октавий, находившийся, очевидно, в прекрасных отношениях со своим двоюродным дедом. Все, что он говорил, принималось со вниманием, словно он был старшим легатом, а не простым контуберналом. И прислушивался к нему не один только Цезарь. Кальвин и Педий ловили каждое слово юнца. При всем том Кассий не мог назвать этого юношу дерзким, грубым, развязным или даже тщеславным. Почти все время он скромно держался в тени, предпочитая не вмешиваться в разговор старших, а сосредоточенно слушать. Комментарии срывались с его языка лишь иногда, и каждый раз словно бы ненароком. Неожиданные, точные, иногда мудрые. Произносились они всегда тихо, но твердо. «А ты, Гай Октавий, очень непрост», — подумал Кассий.

— А теперь о деле, — сказал Цезарь так неожиданно, что Кассий вздрогнул, выныривая из своих размышлений.

— О деле? — удивился Панса.

— Да, но не о твоей провинции, Панса, так что расслабься. Марк Брут, Гай Кассий, на следующий год нужны будут преторы, — сказал Цезарь. — Брут, я предлагаю тебе стать городским претором. А тебе, Кассий, я предлагаю должность претора по делам иноземцев. Вы согласны?

— Да, конечно! — воскликнул Брут, просияв.

— Да, я согласен, — более сдержанно ответил Кассий.

— Я считаю, что должность городского претора вполне отвечает твоим способностям, Брут. С твоей дотошностью ты составишь разумные эдикты и будешь их придерживаться.

Он повернулся к Кассию:

— А у тебя, Кассий, большой опыт общения с негражданами, ты много путешествовал и способен схватывать все на лету. Поэтому ты будешь praetor peregrinus.

«Ах! — подумал Кассий, откидываясь на ложе. — Стоило совершить эту поездку. Значит, Долабелла думает, что получит Сирию, да?»

Брут был в восторге. «Городской претор! Мечта, а не работа! О, Порция поймет, я знаю, она поймет!»

«Они похожи на котов в море сливок», — подумал Октавий.

7

После Плаценции Цезарь ехал один. Даже Гаю Октавию он сказал, чтобы тот добирался до Рима сам. Таким образом, небольшой поезд двуколок отправился по дороге Эмилия Скавра к побережью, а по Аврелиевой дороге через Этрурию двинулись Цезарь с секретарями, его слуги и Хапд-эфане.

Была вторая половина секстилия, оставалось около семи месяцев до отъезда в Сирию и до славной войны. Надо успеть сделать все необходимое как для Рима, так и для Италии, а потом начать приготовления к пятилетней кампании. Составить пятнадцать легионов пехоты, набрать десять тысяч конников, германских, галльских и галатийских. Гай Рабирий Постум опять выполняет обязанности praefectus fabrum, а надежный старый погонщик мулов Публий Вентидий занят вербовкой. В этой кампании совсем не будет сырых новобранцев. К счастью, после повальной демобилизации прошел уже год, тихий, спокойный. Ровно столько обычно выдерживает на гражданке еще не уставший от ратных дел ветеран. Поэтому процент вновь записавшихся в армию будет высок. Под наблюдением Вентидия их тщательно отберут и рассортируют. Лучшие из них составят шесть отборных легионов, а остальные войдут в еще девять легионов, но уже средней руки. Затем артиллерия. Сто единиц на легион, не считая всякой мелочи. А также техники и опытная нестроевая обслуга…

Время в пути текло незаметно. Оно проходило в диктовках сменяющимся секретарям. Все требовало внимания: армия, Рим, Италия, важные и неотложные строительные работы — от прокладки канала через Коринфский перешеек до реконструкции порта в Остии. А еще надо осушить Помптинские болота, построить новые акведуки и отвести Тибр так, чтобы Марсово и Ватиканское поле оказались на том же берегу, что и Рим. В Италии также нет пока дороги Юлия Цезаря, ее надо проложить между Римом и Фирмом Пиценским, чтобы самые труднодоступные участки Апеннин перестали быть таковыми…

И непременно заставить этих ужасных чиновников, ведающих распределением земельных наделов, шевелиться, чтобы осевшие в Италии ветераны не дожидались годами земли. Он издал закон, запрещавший им в течение двадцати лет продавать свои участки, чтобы защитить этих детей от происков жадных жен, всяких ловкачей, пройдох, обирал и земельных спекулянтов. Что там провозглашал в Плаценции Брут? Он так мало знал о человеческой природе (смиренное терпение, вот уж действительно!), что и впрямь поверил, будто Цезарь наложил запрет на продажу выделенной ветеранам земли, дабы те не потратили выручку на потаскух и хмельное. Вот какое представление имеет Брут о нравах, царящих в низших классах. Брут, который ничего не знает о нищете, болезнях или ссылке, но почему-то считает, что они не могут разрушить счастье! Весь Палатин должен бы вырасти среди нищеты, как вырос Цезарь. Не в нищете сам, как Сулла, но видя страдания, которые она причиняет, и множество отравленных ею жизней…

Представить только, что один лишь год управления Италийской Галлией вылечил прыщи Брута! Власть помогла ему освободиться от страданий, от Сервилии, наконец. Настолько, что по возвращении он развелся со своей Клавдией и женился на дочери Катона. Цезарь доподлинно знал, словно сам там присутствовал, как начался в его кабинете пожар…

Пора сделать Италийскую Галлию частью Италии и перестать управлять ею как провинцией. Все жители ее теперь полноправные граждане, так зачем нужна искусственная граница? Зачем посылать туда наместников, если можно править из Рима? Сицилийцам тоже надо дать полное гражданство, хотя этому воспротивятся даже его сторонники. Там слишком много греков. Но разве южнее Рима не та же картина? Только греки помельче и потемней…

Нехорошо, что в библиотеке Александрии почти миллион книг, а в Риме вообще нет общественной библиотеки. Варрон! Идеальное занятие для Марка Теренция Варрона — собрать многочисленные копии всех имеющихся книг и поместить их под одной крышей…

Но о судьбе Рима в свое отсутствие Цезарь не обмолвился секретарям ни словом. Эта проблема мучила его с тех пор, как ситуация в Сирии ясно показала, что мир вокруг Нашего моря останется под властью Рима, только если Парфянское царство будет ликвидировано. Тот факт, что он считал себя единственным человеком, способным сокрушить эту империю, не был свидетельством самоуверенного тщеславия. Просто он знал себя, свою волю, способности, свой талант.

Если Цезарь не покорит парфян, они так и будут постоянной угрозой и однажды вторгнутся в западный мир. Очень мало политиков обладало даром предвидения, но Цезарь обладал им в полной мере. Он все чаще думал о грядущих столетиях, они занимали его больше, чем уже описанные в исторических книгах. Воинственные парфяне — это странный конгломерат родственных народов, которыми правит царь. Фактически как и Рим, только там нет царя. Если найдется человек, способный объединить все народы обширной империи и направить их усилия в единое русло, все остальные цивилизации рухнут. Только Цезарь может предотвратить катастрофу, ибо лишь он предвидит ее. Другие живут, не зная, что ждет их потомков.

Беда в том, что единство Рима непрочно, а без Цезаря он и вовсе развалится. Очевидно, предотвратить распад того, что достигнуто с таким трудом, можно лишь наладив баланс мер и противовесов, который не позволит кому-то другому поступить с Римом так, как поступил с ним он. Сулла пытался ввести новые законы, но они просуществовали только пятнадцать лет, ибо они не были новыми на деле. Попытка реставрировать прошлое ни к чему не привела.

Задача, стоящая перед Цезарем, куда сложнее. Сейчас Республика обустроена значительно лучше, чем прежде, перед его первым диктаторством. Законы приняты, они действуют, и это хорошие законы, даже если кое-кто из первого класса так не считает. Коммерция оправилась настолько, что больше никто не поднимает вопроса о всеобщем списании долгов. Предложенное Цезарем решение финансовых споров оказалось выгодным и кредиторам, и должникам, обе стороны приняли его с восторгом. Суды впервые за десятилетия функционируют нормально, состав присяжных уже не вопрос, защищать привилегии стало труднее. Собрания наконец поняли свою роль в правительстве Рима, и сенат уже не так подвержен влиянию какой-нибудь небольшой группы лиц. Таких, как, например, boni.

Суть проблемы не в той или иной группировке, а в действиях Цезаря. Все, что им сделано, он делал сам, своей властью, как автократ. И появились люди, считающие, что это и им по плечу. Сохраняя за собой диктаторский пост столь долго, Цезарь создал другой климат, и он отлично понимал это. Иного решения, кроме пожизненного диктаторства, не находилось. Он надеялся, что к моменту его смерти Рим уже научится шагать вперед, а не пятиться назад. Но вперед к чему? Этого он не знал. Он только мог показать римлянам преимущества проведенных им реформ и верить, что те, кто последует за ним, будут ясно понимать это и продолжат двигаться тем же курсом.

Но это не решало проблему его пятилетнего отсутствия. Сначала он думал, что лучший выход — взять с собой Марка Антония. Не злоупотреблять властью тот просто не мог. Но он еще и мутил воду в легионах, хотел получить контроль над армией, чтобы самому стать Первым Человеком в Риме, а то и диктатором. Поэтому взять Антония с собой значило ежеминутно ожидать массовых мятежей, как только возникнут трудности. Поход к парфянам в этом случае мог повторить судьбу похода Лукулла и Клодия в Восточную Анатолию. Нет, Антония надо оставить, а значит, придется сделать его консулом, а потом дать ему должность проконсула, командующего собственной армией вдалеке от Италии, чтобы он меньше думал о ней.

Но как контролировать Антония-консула? Во-первых, сохранив за собой диктаторство и оставив надежного начальника конницы, чтобы тот мог держать в узде как Италию, так и Рим. Марк Антоний, естественно, таким заместителем никогда больше не будет. Лепид справился бы, но Лепид жаждет получить наместнический пост. Значит, замещать Цезаря будет Кальвин. Во-вторых, следует проследить, чтобы Антоний стал младшим консулом. Старшим консулом до отъезда побудет сам Цезарь. А после передаст старшее консульство человеку, которому Антоний не нравится. Человеку, который с большим удовольствием будет держать Антония в рамках, пока тот не отправится в Македонию. Такая задача по плечу лишь одному человеку — Публию Корнелию Долабелле.

Ни в Италии, ни в Италийской Галлии не останется опытных легионов. Профессиональные легионы, не взятые на войну, отправятся на гарнизонную службу в провинции, а в доальпийских пределах военное присутствие ограничится рекрутами, нуждающимися в длительном обучении. Секст Помпей находится в Испании, войну с ним ведет Каррина. Конечно, Секст не сдастся покорно. Но без союзников он не представляет большой угрозы. Тем не менее в обе Испании следует отправить сильных наместников, как и во все Галлии. То есть тех, кому можно доверять и кому не нравится Марк Антоний.

Время летело так быстро, что Цезарь прибыл на свою виллу около Ланувия, не успев все обдумать. Ибо надо было решить еще один вопрос, не терпящий отлагательств, а именно написать завещание. Вот почему он не поехал прямиком в Рим, до которого оставалось всего двадцать миль. Ему требовалось уединиться, чтобы основательно поразмыслить в тишине.

У Цезарей всегда были поместья в Лации, но это он купил у Фульвии, когда та стала продавать имущество, чтобы оплатить долги своего третьего мужа. Она наследовала эту виллу от Публия Клодия. Архитектурное чудо, которое осталось незавершенным, потому что Клодия убили, когда он возвращался со стройки. Фульвия с той поры возненавидела эту виллу и отказалась ее достраивать. Но Цезарь, ее новый хозяин, закончил строительство. Вилла располагалась в окрестностях горы Альбан, невдалеке от Ланувия и от Аппиевой дороги. Она стояла на крутом склоне, и с ее лоджии открывался захватывающий вид на Латинскую равнину и туманные дали Тусканского моря. Отсюда можно было любоваться потрясающими закатами во время извержений Этны и вулканов на Эолийских островах, выбрасывающих в небо столбы дыма. Такое случалось все чаще. Варрон, знаток природных явлений, настаивал, что в цепи италийских вулканов назревает нешуточный катаклизм, ибо на Огненных полях за Путеолами и Неаполем наблюдается все большая активность.

Кто, кто, кто? Кто будет наследником Цезаря?

Странно, но он отбросил кандидатуру Антония еще в Нарбоне, как только увидел его во дворе наместнического дворца. Хотя разного рода излишества так и не смогли разрушить тело Антония с его мощной грудью, огромными плечами и руками, плоским животом, выпуклыми бедрами и сильными икрами, но когда Цезарь взглянул на освещенного заходящим солнцем атлета, он увидел ужасные признаки внутреннего распада, морального загнивания и духовного оскудения. Слишком много распутства, слишком много беспокойства о долгах, слишком много амбиций при слишком малой толике здравого смысла.

Квинт Педий отличный человек, но всегда останется только всадником из Кампании. И его сыновья словно отлиты по той же форме. Ни один из них не выглядел и не вел себя как патриций из рода Юлиев, хотя матерью их была патрицианка Валерия Мессала. И молодого Луция Пинария нельзя назвать перспективным — Пинарии, когда-то влиятельные аристократы, давно потеряли силу. Сестра Цезаря Юлия-старшая вышла замуж за деда Пинария, прожигателя жизни, который вскоре умер. Сытый по горло тем, что женский выбор обычно падает на плохих кандидатов в мужья, Цезарь выдал ее за отца Квинта Педия, против чего она сперва возражала, но потом поняла все преимущества положения любимой жены богатого старика. Юлии-младшей тоже не разрешили самой выбрать мужа. Цезарь, юный paterfamilias, нашел ей очень богатого латинского всадника из Ариции, Марка Атия Бальба, и она родила от него сына и дочь, ту самую Атию, которая сначала вышла замуж за Гая Октавия из Велитр, а потом за знаменитого Филиппа. Брат Атии умер бездетным.

Наконец осталось выбрать между Децимом Юнием Брутом Альбином и Гаем Октавием.

Децим Брут был в расцвете сил и не сделал ни одного неверного шага. Блестяще воевал в Длинноволосой Галлии как на суше, так и на море. Очень хорошо выполнял обязанности претора в суде по делам об убийствах. Единственное, за что Цезарь осуждал его, была излишняя жестокость при подавлении восстания белловаков во время правления в Длинноволосой Галлии. Но Цезарь принял объяснения Децима Брута. Белловаки ударили всеми силами, думая, что любой наместник все же слабее Цезаря.

Децима Брута скоро надо делать консулом. Цезарь не хотел брать его с собой на Восток, но совсем по другим причинам, чем Антония. Ему нужен человек за спиной, на которого можно положиться. После консульства Децим Брут поедет в Италийскую Галлию, из всех провинций имеющую наибольшее стратегическое значение для Италии и для Рима.

Гаю Октавию в конце сентября исполнится восемнадцать, и он полюбил этого парня. Но мешают юность, болезнь. Продолжительный разговор с Хапд-эфане уменьшил страхи Цезаря. Он надеялся, что астма пройдет, ведь у Октавия почти не было приступов и в Испании, и по дороге домой. Потому, сказал Хапд-эфане, что Октавий чувствует себя в безопасности рядом с двоюродным дедом. Пока Цезарь — часть мира Октавия, он будет хорошо себя чувствовать даже во время восточной кампании.

Но наследник Цезаря вступит в права после смерти Цезаря, когда того не будет рядом. А смерть, думал Цезарь, уже не за горами, если Катбад, верховный друид галлов, был прав. Он предсказал, что Цезарь не доживет до глубокой старости и умрет в расцвете сил. А Цезарю уже пятьдесят пять, и «цвести» ему оставалось от силы лет десять…

Он закрыл глаза и попытался представить их лица.

Децим Брут, такой светловолосый, словно бы блеклый. Но, приглядевшись, обнаруживаешь холодные умные глаза и волевой, сильный рот человека, с которым нельзя не считаться. Против лишь то, что его мать слыла fellatrix. Да, все Семпронии Тудитаны известны распутством, и о Дециме Бруте он тоже слыхал кое-что.

У Гая Октавия лицо Александра. Немного женственное, изящное. Слишком длинные для мужчины волосы, которые он отрастил, чтобы прикрыть торчащие уши. Но глаза проницательные, рот с подбородком сильные, волевые. Против него только астма.

Цезарь, Цезарь, решай же, решай!

Что говорил Луций? Что-то дельное. Вроде того, что удача Цезаря накрепко связана с самим Цезарем, что она — это все, во что Цезарю надо верить.

— Пусть решит жребий! — сказал он по-гречески второй раз в жизни.

Первый раз он произнес эти слова, когда переходил Рубикон.

Цезарь придвинул к себе лист бумаги, обмакнул тростниковое перо в чернильницу и стал писать.

VIII

Падение титана

Октябрь 45 г. — конец марта 44 г. до Р. Х

1

Перед тем как отправиться в Государственный дом, чтобы заняться приготовлениями к своему триумфу за победу над Дальней Испанией, Цезарь выехал из города повидать Клеопатру, которая была вне себя от радости.

— Моя дорогая девочка, я уделял тебе мало внимания! — сказал он ей сочувственно после ночи любви, опять не давшей ей шанса зачать сестру или брата для Цезариона.

В ее глазах блеснул испуг.

— Неужели я так много жаловалась в письмах? — спросила она с волнением. — Я старалась не беспокоить тебя.

— Ты меня вовсе не беспокоила, — сказал он, целуя ей руку. — Ты же знаешь, у меня есть другие источники информации помимо твоих писем. Тебя тут неплохо поддерживали.

— Сервилия? — тут же спросила она.

— Сервилия, — подтвердил он.

— Ты не сердишься, что я подружилась с ней?

— А почему я должен сердиться? — Его лицо осветила улыбка. — Это очень умный поступок с твоей стороны.

— Я думаю, она полюбила меня.

— Только не это. Она никого не любит. Но ты нравишься ей, и она определенно за то, чтобы меня больше интересовали иноземные царицы, чем римлянки.

— Например, царица Мавретании Эвноя? — серьезно спросила она.

Цезарь расхохотался:

— Как я люблю эти сплетни! Интересно, каким образом я мог бы с ней переспать? Я даже не доехал до Гадеса, не говоря уже о том, чтобы пересечь пролив и погостить у Богуда.

— Вообще-то, я сама так подумала. — Она нахмурилась, взяла его за руку. — Цезарь, я тут все пытаюсь кое-что выяснить для себя.

— Что же?

— Ты очень скрытный человек, и это касается многих сторон жизни. Я никак не могу уловить, когда извергается твое семя, когда у тебя наступает… patratio. — Она выглядела смущенной, но решительной. — Я родила Цезариона, а потому уверена, что ты способен зачать ребенка, но было бы хорошо, если бы я знала когда.

— Это, моя дорогая, — протянул он, — дало бы тебе слишком много власти.

— Опять твое вечное недоверие! — вскричала она.

Разговор мог закончиться ссорой, но Цезарион спас день. Он вбежал, широко раскинув ручонки:

— Tata!

Цезарь схватил сына, подбросил вверх под довольный визг. Поцеловал, прижал к груди.

— Мать, он растет быстрее, чем сорняк.

— Ты прав. Я ничего не вижу в нем от себя, за что неустанно благодарю Исиду.

— Но мне очень нравится, как ты выглядишь, фараон, и я люблю тебя, даже при всей своей скрытности, — сказал Цезарь с лукавой усмешкой.

Вздохнув, она решила переменить тему:

— Когда ты планируешь пойти на парфян?

— Tata, можно я пойду с тобой твоим контуберналом?

— Не в этот раз, сынок. Твоя обязанность — защищать маму. — Он погладил ребенка по спине, глядя на Клеопатру. — В следующем году, через три дня после Мартовских ид. В любом случае пора тебе подумать о возвращении домой, в Александрию.

— В Александрии нам будет даже проще встречаться, — сказала она.

— Конечно.

— Но я останусь здесь, пока ты не уедешь. Давай отметим начало твоего полугодичного пребывания в Риме. Я уже немного освоилась тут и даже сошлась кое с кем помимо Сервилии. Планы такие, — с радостным простодушием продолжала она. — Сначала Филострат прочтет свое сочинение, потом мы послушаем твоего любимого певца Марка Тигеллия Гермогена. Ну скажи, что мы сможем устроить праздник!

— С удовольствием.

Все еще держа на руках Цезариона, он прогулялся по колоннаде и оглядел причудливо сформированный сад, восхитительное творение Гая Матия.

— Я рад, любовь моя, что ты не построила стену. Это разбило бы Матию сердце.

— Вот странность, — озадаченно сказала она. — Местная чернь весьма нам досаждала. А когда я собралась строить стену, они все исчезли. Я так боялась за нашего сына! Это, наверное, Сервилия сказала тебе, потому что я никому больше не жаловалась, клянусь.

— Да, это она мне сказала. Однако больше бояться некого. Местных переместили. — Он улыбнулся, но не очень-то весело. — Я сослал их во владения Аттика, в Бутрот. Пусть для разнообразия отрезают носы и уши его скоту.

Поскольку Аттик нравился Клеопатре, она испуганно посмотрела на Цезаря:

— А это справедливо?

— В высшей степени, — ответил он. — Они с Цицероном пытались говорить со мной по поводу этой колонии для неимущих. Но жителей дальнего берега Тибра давно погрузили на корабли. Сейчас, конечно, они уже на месте.

— И что ты сказал Аттику?

— Что переселенцы думают, будто останутся в Бутроте, но их перевезут дальше, — сказал Цезарь, взъерошив волосы Цезариона.

— А на самом деле?

— Они останутся в Бутроте. В следующем месяце я пошлю туда еще две тысячи колонистов. Аттику это совсем не понравится.

— Тебя так задел «Катон» Цицерона?

— Очень, — сурово ответил Цезарь.

Испанский триумф провели в пятый день октября. Первому классу это мероприятие не понравилось, остальной Рим был в восторге. Цезарь и не пытался хоть как-то прикрыть то обстоятельство, что он разбил не испанцев, а римлян, хотя празднование обошлось без демонстрации головы Гнея Помпея. Когда он проходил по Нижнему форуму мимо своей новой ростры, все магистраты, сидящие там, встали в честь триумфатора — кроме Луция Понтия Аквилы, который наконец нашел способ выказать свой протест как плебейский трибун. Жест Аквилы очень рассердил Цезаря, как и скудное угощение, поданное в храме Юпитера Всеблагого Всесильного после шествия. В другой, благоприятный день он устроил еще один пир, уже за свой счет, но Понтию Аквиле велели там не появляться. Таким образом Цезарь ясно дал понять, что любовник Сервилии может не рассчитывать на дальнейшее продвижение.

Гай Требоний тут же тайком пришел в дом Аквилы, и клуб «Убей Цезаря» заполучил еще одного члена. Но с него взяли клятву не говорить ни слова Сервилии.

— Я не дурак, Требоний, — сказал Аквила, подняв рыжеватую бровь. — В постели она просто чудо, но Цезаря по-прежнему любит. И пусть.

Присоединились еще несколько человек: Децим Туруллий, которого Цезарь терпеть не мог, братья Цецилий Метелл и Цецилий Буколиан, братья Публий и Гай Сервилии Каски — плебейская ветвь рода Сервилиев, Цезенний Лентон, убийца Гнея Помпея. И — самое интересное — Луций Тиллий Цимбр, претор этого года, вместе с другими преторами — Луцием Минуцием Базилом, Децимом Брутом и Луцием Стаем Мурком.

В октябре в клуб приняли нового члена — Квинта Лигария, которого Цезарь так возненавидел, что запретил ему возвращаться из Африки в Рим, хотя тот умолял о прощении. Под давлением многих влиятельных его друзей Цезарь смягчился и отозвал свое повеление, но Лигарий, с помощью Цицерона успешно снявший с себя в суде обвинение в измене, знал, что карьера его кончена.

Да, группа потенциальных убийц росла, но в ней еще не было по-настоящему влиятельных лиц, пользовавшихся авторитетом у первого класса. Требонию оставалось только ждать удобного момента. И Марк Антоний ничего пока не сделал, чтобы продемонстрировать, будто Цезарь метит в цари и даже выше. Он был слишком рад рождению сына от Фульвии, Марка Антония-младшего, которого опьяненная счастьем пара называла Антиллом.

На следующий день после триумфа Цезарь сложил с себя обязанности консула, но не диктатора, а потому без каких-либо препятствий назначил консулами-суффектами Квинта Фабия Максима и Гая Требония — меньше чем на три месяца, на оставшуюся часть года. Назвав их суффектами, он автоматически ликвидировал необходимость проведения выборов, хватило сенаторского декрета.

Он объявил имена наместников на очередной год. Требоний должен сменить Ватию Исаврийского в провинции Азия, Децим Брут поедет в Италийскую Галлию, другой член клуба «Убей Цезаря», Стай Мурк, сменит в Сирии Антистия Вета, а Тиллий Цимбр будет управлять Вифинией и Понтом. Сильная линия наместнического правления в западных провинциях шла от Поллиона в Дальней Испании через Лепида в Ближней Испании и Нарбонской Галлии к Луцию Мунацию Планку в Длинноволосой Галлии и долине Родана, а заканчивалась Децимом Брутом в Италийской Галлии.

— Однако, — сказал Цезарь сенату, — поскольку я еще не снимаю с себя диктаторских полномочий, мне следует заменить моего начальника конницы Марка Эмилия Лепида, которого ждет должность наместника. Его сменит Гней Домиций Кальвин.

Антония, сидевшего с самодовольным видом в уверенности, что назовут его имя (зря он, что ли, вел себя безупречно, в конце-то концов!), словно окунули в ледяную лохань. Кальвин! Этого человека еще трудней запугать или обхитрить, чем Лепида, и он даже не пытается скрывать свою неприязнь к Марку Антонию. Будь проклят Цезарь! Станет ли хоть чуть-чуть легче?

Оказалось, не станет. Цезарь объявил имена будущих консулов. Сам он хочет стать старшим консулом с Марком Антонием в качестве младшего коллеги. А после Цезаря старшим консулом будет Публий Корнелий Долабелла.

— О нет, только не это! — заорал Антоний, вскакивая. — Подчиняться Долабелле? Да я лучше умру!

— Посмотрим, как пройдут выборы, Антоний, — сказал Цезарь совершенно спокойно. — Если выборщики пожелают поставить тебя выше Долабеллы, так и будет. В противном случае тебе придется смириться.

Долабелла, красивый мужчина, схожий с Антонием статью, демонстративно заложил руки за голову и самодовольно усмехнулся. Как и Антоний, он знал, что его подвиги в Риме было намного труднее доказать, чем действия человека, который убил восемьсот римских граждан на Форуме, используя вооруженное войско.

— Твои деяния еще догонят тебя, Антоний, — сказал он и принялся что-то насвистывать.

— Этому не бывать! — произнес Антоний сквозь зубы.

Кассий внимательно слушал. Он был готов принять чью угодно сторону, но только не сторону Марка Антония, этой себялюбивой скотины! По крайней мере, в действиях Цезаря есть смысл! Долабелла корыстен и порой ведет себя как дурак, но за последний год он заметно вырос и не позволит Антонию запугать себя, это уж точно. Вероятно, Рим выживет. Кроме того, звезда Кассия все еще разгоралась. Ему шепнули, что его вскоре введут в коллегию авгуров — большая честь.

Брут слушал с растущей надеждой. И потом сказал Цицерону, как обычно отсутствовавшему на заседании, что новые назначения заставили его посмотреть на вещи по-иному. Похоже, Цезарь все же намерен восстановить Республику.

— Иногда, Брут, — резко отреагировал Цицерон, — ты несешь совершенную чушь! Только потому, что Цезарь сделал тебя городским претором, ты вдруг стал думать, что он просто чудо. Так вот, он не чудо. Он — язва!

Так получилось, что после этого собрания сената на Цезаря посыпалось еще больше почестей. Многие из них обсуждались раньше и даже были узаконены сенаторскими декретами, но ничего не было сделано, чтобы провести их в жизнь. Теперь все изменилось. Статую Цезаря спешно ваяли, чтобы поставить в храме Квирина с табличкой, на которой будет написано: «НЕПОБЕДИМОМУ БОГУ». Цезаря на том собрании не было, а Антоний сказал, что эти слова относятся не к Цезарю, а к Квирину. Тогда же решили выделить деньги на новую его статую из слоновой кости, чтобы возить ее в колеснице во время всех городских шествий. Еще одну статую сочли необходимым установить рядом со статуями царей Рима, возле основателя Республики Луция Юния Брута. И дворец Цезаря на Квиринале тоже не был забыт. На что на что, а на это строительство деньги моментально нашлись. И на храмовый фронтон тоже.

При возрастающей парфянской угрозе Цезарю стало некогда наведываться в сенат, а в начале декабря он и вовсе уехал в Кампанию — организовывать раздачу земельных участков ветеранам. Антоний с Требонием немедленно воспользовались ситуацией, но поступили хитро и сделали так, что их предложения вносили сенаторы, не пользовавшиеся влиянием. А предложения были такие: месяц квинтилий в честь Юлия переименовать в июль, создать тридцать шестую трибу римских граждан и назвать ее трибой Юлия, а еще основать третью, тоже Юлиеву, коллегию жрецов бога Луперка. Поскольку Марк Антоний уже является жрецом, его и назначить главой коллегии. Построить храм Милосердия Цезаря и того же Марка Антония сделать главным служителем нового культа. На играх Цезарь должен сидеть на курульном кресле из золота и с золотым венком на голове, усыпанным драгоценными камнями. Его статую из слоновой кости будут носить на религиозных шествиях, причем на таких же мягких подушках, что и богов. Все эти декреты следует записать золотыми буквами на таблицах из чистого серебра, чтобы показать, что Цезарь наполнил до краев казну Рима.

— Я протестую! — крикнул Кассий, когда Требоний, как консул с фасциями, предложил голосовать по всем этим предложениям. — Повторяю: я протестую! Цезарь не бог, а вы ведете себя так, словно он бог! Может быть, он для того и уехал в Кампанию, чтобы не присутствовать здесь и не ставить себя в неловкое положение, притворно смущаясь и возражая. Похоже, так все и обстоит! Вычеркни эти святотатственные предложения, консул!

— Если ты возражаешь, Кассий, тогда встань слева от курульного возвышения, — ответил Требоний.

Кипя от злости, Кассий встал слева, с традиционно проигрывающей стороны. Так все и вышло. Только немногие встали с ним рядом, в том числе Брут, Луций Цезарь, Луций Пизон, Кальвин и Филипп. Но почти все сенаторы во главе с Антонием встали справа.

— Не думаю, что мое преторство стоит того, чтобы голосовать за почести, воздаваемые лишь богу, — сказал за обедом Кассий Бруту, Порции и Тертулле.

— Я тоже так думаю! — звенящим голосом воскликнула Порция.

— Кассий, дай Цезарю время. Пожалуйста! — попросил Брут. — Я не верю, что все это организовал он сам. Правда не верю. Думаю, он ужаснется, узнав.

— Они нарочно позорят его, — сказала Тертулла, которую не покидало двойственное чувство: гордость, что она — дочь Цезаря, и боль, что он так ее и не признал, хотя бы неофициально.

— Конечно, все это сделано с его ведома! — крикнула Порция, метнув на Брута сердитый взгляд.

— Нет, любовь моя, ты не права, — настаивал Брут. — Предложения выдвинуты людьми, которые пытаются подлизаться к нему, а сенат утвердил их, полагая, что Цезарь все это одобрит. Но есть два важных момента. Во-первых, в этом явно замешан Марк Антоний, и во-вторых, те, кто выдвигал предложения, дождались момента, когда сделалось ясно, что Цезарь наверняка не заглянет в сенат.

То, что Цезарь не сразу узнал о скандальных декретах, объяснялось просто. Объем работы, его занимавшей, был так велик, что он отложил их в сторону, не читая. Он раздражал Клеопатру тем, что и во время устроенного ею приема что-то просматривал и почти ничего не ел.

— Ты слишком много работаешь! — выговаривала она ему. — Хапд-эфане жаловался мне, что ты не хочешь пить свой сироп лишь потому, что он сделан не из фруктового сока. Цезарь, даже если это тебе не нравится, ты должен пить сироп! Или ты хочешь, чтобы у тебя случился приступ на глазах у всех?

— Со мной все будет хорошо, — ответил он машинально, глядя в свои бумаги.

Она вырвала у него лист и поднесла к его носу бокал.

— Пей! — приказала она.

Правитель мира покорно подчинился, но потом вновь уткнулся в бумаги и поднял голову только тогда, когда Марк Тигеллий Гермоген, аккомпанируя себе на лире, принялся исполнять песни, сочиненные им на слова греческой поэтессы Сапфо.

— Музыка — это единственное, что может отвлечь его от работы, — прошептала Клеопатра Луцию Цезарю.

Луций Цезарь сжал ее руку:

— По крайней мере, хоть что-то его отвлекает.

Почести множились. Младший брат Марка Антония Луций, ставший плебейским трибуном десятого декабря, отличился, предложив плебейскому собранию дать Цезарю право рекомендовать половину кандидатов на все выборы, кроме консульских, и право назначать всех магистратов, включая консулов, пока он находится на Востоке. Предложение было принято на первой же сходке, что было незаконно, но одобрено Требонием.

— Для Цезаря все законно, — заявил он.

Цицерон, которому позже рассказали об этом, нашел, что подобное утверждение в устах преданного сторонника Цезаря звучит несколько странно.

В середине декабря Цезарь назвал имена тех, кто должен был занять консульские посты через год: Авл Гирций и Гай Вибий Панса. После них консулами станут Децим Юний Брут и Луций Мунаций Планк. Ни один из них не поддержит Антония.

Затем сенат назначил Цезаря диктатором в четвертый раз, хотя его третий срок еще не закончился.

Плебейский трибун Луций Кассий, очевидно, плохо разбирался в законах. Он потребовал, чтобы плебейское собрание постановило разрешить Цезарю жаловать звание патриция. Это было абсурдным, поскольку патрициат не имел ничего общего с плебсом. Цезарь, правда, пожаловал звание патриция, но только одному человеку — своему контуберналу и внучатому племяннику Гаю Октавию, занятому приготовлениями к походу. «Да, теперь ты патриций, но твое военное звание осталось прежним», — резко сказал ему Филипп. Октавий спокойно отнесся к замечанию, его больше волновало, как упросить мать не нагружать его предметами роскоши, которые, как он теперь знал, дают повод считать его неженкой.

В первый день января новые консулы и преторы без каких-либо помех приступили к своим обязанностям. Ночное небо не предвещало ничего из ряда вон выходящего, жертвенных белых быков предварительно одурманили, и праздник на Капитолии, в храме Юпитера Всеблагого Всесильного, прошел хорошо. Теперь младший консул Марк Антоний повсюду расхаживал с важным видом, игнорируя Долабеллу, который ухмылялся, держась в стороне и зная, кто возьмет верх, когда Цезарь уедет.

Одной из обязанностей старшего консула в первый день года было определение даты латинского праздника Юпитера Латиария, проводимого на горе Альбан. Обычно его отмечали в марте, как раз перед началом сезона кампаний, но Цезарь, который хотел сам провести церемонию, объявил, что праздник пройдет в Январские ноны.

Юлии были наследственными жрецами Альбы Лонги, города более древнего, чем Рим. А старший консул из рода Юлиев имел право во время праздника надевать регалии царя Альбы Лонги. Конечно, сама Альба Лонга канула в небытие с тех пор, как молодой Рим сровнял ее с землей и ничего на том месте не построил. Но она была основана Юлом, сыном Энея и Юлии, и его прямые потомки оставались царями этого города и одновременно верховными жрецами.

Чтобы проверить состояние царского облачения, Цезарь открыл душистый кедровый сундук, осмотрел мантию и не нашел никаких изъянов. Последний раз он надевал ее пятнадцать лет назад, в свое первое консульство. Будучи очень рослым, он тогда был вынужден заказать новую пару высоких ярко-алых башмаков. Надо примерить, подумал он и обулся. Прохаживаясь в них, он заметил, что боль, которую он ощущал в ногах в последнее время, чудесным образом прошла. И направился к Хапд-эфане.

— Почему я сам не подумал об этом? — воскликнул раздосадованный жрец-врач.

— О чем не подумал?

— Цезарь, твои вены расширены, а повседневная римская обувь слишком низкая, она не сдавливает расширенных сосудов. А эти башмаки туго зашнуровываются до колен. Вот почему боль в ногах утихла. Тебе нужно носить высокие башмаки.

— Edepol! — воскликнул Цезарь и засмеялся. — Я сейчас же пошлю за сапожником, но поскольку члены моей семьи являются жрецами Альбы Лонги, то почему бы мне не походить в этой обуви, пока он не сошьет что-то подобное обычного, коричневого цвета? Молодец, Хапд-эфане!

И Цезарь ушел, чтобы сесть на ростре и заняться разбором жалоб, касающихся финансовых нарушений.

Тут же к нему торжественной процессией подошли младший консул Марк Антоний, экс-младший консул Требоний, экс-претор Луций Тиллий Цимбр, экс-претор Децим Брут и двадцать тщательно отобранных сенаторов-заднескамеечников. Шестеро младших магистратов держали в руках серебряные таблички размером с бумажный лист. Недовольный тем, что его прервали, Цезарь поднял голову и хотел было прогнать непрошеных визитеров, но Антоний выступил вперед и почтительно преклонил колено.

— Цезарь, — громко выкрикнул он, — как постановил твой сенат, мы оказываем тебе шесть новых почестей, каждая начертана золотом на серебре.

Ахи, охи зевак, сбегающихся к ростре.

Децим Туруллий, новый квестор, вышел вперед, тоже преклонил колено и преподнес табличку о переименовании шестого месяца года.

Цецилий Метелл преподнес табличку об утверждении Юлиевой новой трибы.

Цецилий Буколиан преподнес табличку об основании Юлиевой коллегии жрецов бога Луперка.

Марк Рубрий Руга преподнес табличку о храме Милосердия.

Кассий Пармский преподнес табличку о золотом курульном кресле и венке.

Петроний преподнес табличку о статуе из слоновой кости для религиозных шествий.

В течение всей этой сцены, на глазах у быстро разраставшейся толпы, Цезарь сидел словно высеченный из камня, настолько ошеломленный, что не мог ни двинуться, ни произнести хоть слово. Только губы его подергивались. Наконец, когда все шесть табличек были преподнесены и группа встала вокруг него в ожидании, сияя от гордости за свою ловкость, Цезарь закрыл рот. Сколько он ни пытался, он не сумел подняться, чувствуя слабость и головокружение — симптомы своей болезни.

— Я не могу это принять, — сказал он. — Такие почести не оказывают человеку. Уберите все, расплавьте и верните металл туда, откуда он взят, — в казну.

Члены делегации возмутились.

— Ты оскорбляешь нас! — крикнул Туруллий.

Не обращая на него внимания, Цезарь повернулся к Антонию, который тоже разыгрывал возмущение.

— Марк Антоний, ты-то уж должен хоть что-то понимать. Как консул с фасциями, я созываю сенат через час в курии Гостилия.

Он кивнул своему рабу, который уже приготовил сироп, взял кубок и осушил его. Он был на волосок от приступа.

Новая курия Гостилия внутри имела менее претенциозный вид, чем курия Помпея на Марсовом поле. Оформлена она была с исключительным вкусом, как отметил заглянувший туда Цицерон, невольно пожалевший, что его никогда там не будет. Ярусы и курульное возвышение из простого белого мрамора, оштукатуренные стены покрашены белой краской. На них несколько декоративных простых завитушек, под ними черно-белый мозаичный мраморный пол. Вверху стропила из окоренного кедра, крыша покрыта терракотовой черепицей, которую видно и снизу. Это была точная копия старой курии Гостилия, только уже не ветхая, поэтому прежнее название как нельзя лучше к ней подходило, и никто против него не возражал.

Конечно, за час все сенаторы не смогли прийти на собрание, но, когда Цезарь следом за двадцатью четырьмя ликторами вошел в курию, ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что кворум есть. Поскольку это был день судебных слушаний, присутствовали все преторы, большинство плебейских трибунов, несколько квесторов, кроме Туруллия, этого жалкого червяка. Плюс две сотни заднескамеечников, Долабелла, Кальвин, Лепид, Луций Цезарь, Торкват и Пизон. Было ясно, что слух о его отказе принять серебряные таблички уже разнесся, ибо глухой гул голосов при его появлении только усилился, вместо того чтобы стихнуть. «Я действительно старею, — подумал он, — меня все это даже не раздражает, я очень устал. Они измотали меня».

Он увидел нового понтифика Брута, попросил его прочесть молитвы, а нового авгура Кассия — истолковать знаки. Потом подошел к краю курульного возвышения и какое-то время стоял, пока сенаторы аплодировали ему. Затем раздались аплодисменты в честь трех сенаторов, бывших центурионов, тоже награжденных corona civica. Когда все стихло, Цезарь заговорил:

— Уважаемые младший консул, консуляры, преторы, эдилы, плебейские трибуны и отцы, внесенные в списки. Я собрал вас, чтобы сказать: вы должны прекратить осыпать меня почестями. Вполне допускается оказывать диктатору Рима некоторые почести, но только как человеку. Человеку! Обычному члену человеческого рода, не царю и не богу. Сегодня некоторые из вас оказали мне почести, которые посягают на mos maiorum, и способ, которым это было сделано, я считаю недопустимым. Наши законы увековечиваются в бронзе, не в серебре. Их тексты следует наносить только на бронзу. А мне поднесли серебряные таблицы, да еще с золотыми надписями на них. Эти два драгоценных металла следует применять с большей пользой. Я приказал расплавить таблицы, а металл возвратить в казну.

Он замолчал, взгляд его встретился со взглядом Луция Цезаря. Луций еле заметно указал головой в сторону Антония, который сидел на возвышении позади Цезаря. Цезарь кивнул: «Да, я понял тебя».

— Почтенные отцы, запомните: эти странные льстивые акции должны прекратиться. Я не жажду их и не приму. Это мое повеление, и я требую повиновения. Я не допущу никаких одобренных вами декретов, которые можно принять за попытку короновать меня, сделать царем Рима! Этот титул мы отменили, когда родилась наша Республика, и этот титул мне ненавистен. Мне не нужно быть царем Рима! Я — законно назначенный диктатор Рима, и этого мне хватает с лихвой!

Все зашевелились, поднялся Квинт Лигарий.

— Если ты не хочешь быть царем Рима, — закричал он, указывая на правую, выставленную вперед ногу Цезаря, — тогда почему ты носишь высокие алые царские башмаки?

Губы Цезаря растянулись, на щеках заалели два пятна. Признаться им, что у него неладно с венами? Никогда!

— Как жрец Юпитера Латиария, я имею право носить обувь жреца, и я не допущу ложных выводов на этом основании, Лигарий! Ты закончил? Если да, то сядь.

Лигарий сел, бросая сердитые взгляды.

— Это все, что я хотел сказать вам по поводу почестей. Но чтобы вы лучше поняли меня, чтобы наглядно продемонстрировать всем вам, что я не более чем рядовой римлянин и не хочу занимать более высокое положение, я отпускаю моих ликторов. Цари имеют телохранителей, а ликторы курульного магистрата представляют собой республиканский их эквивалент. Поэтому я буду выполнять свои обязанности без них, пока нахожусь в Риме или в пределах одной мили от него.

Он повернулся к Фабию, сидевшему со своими товарищами на боковых ступенях справа от курульного возвышения.

— Фабий, уведи своих людей в коллегию ликторов. Я позову вас, когда вы мне понадобитесь.

Ужаснувшись, Фабий протянул было протестующе руку, но опустил ее. Ликторы поднялись и в полной тишине покинули помещение.

— Закон позволяет отпускать ликторов, — сказал Цезарь. — Не только фасции или их носители указывают на полномочия курульного магистрата. Власть мне дана в соответствии с lex curiata. Поскольку это рабочий день, идите и занимайтесь делами. Только помните, что я сказал. Ни при каких обстоятельствах я не приму царский венец. Рекс — это слово, и ничего больше. Цезарю не надо быть Рексом. Достаточно быть просто Цезарем.

Не все плебейские трибуны смотрели в рот Цезарю. Гай Сервилий Каска, например, уже вошел в состав клуба его убийц. Двое других были на примете у основателей клуба — Луций Цезетий Флав и Гай Эпидий Марулл. Однако Требоний и Децим Брут решили пока не приглашать Флава и Марулла вступить в клуб. Достаточно и того, что оба ненавидят некоронованного тирана. Они были известными сплетниками, но ни один из них не пользовался уважением в кругах первого класса.

На другой день после того, как Цезарь сообщил сенаторам, какого он мнения обо всех их льстивых потугах, Флав и Марулл оказались у новой ростры, где стоял бюст великого человека, поскольку она строилась на деньги Цезаря. Хотя день был унылым, холодным, завсегдатаи Форума все равно приходили сюда посмотреть, не разбирается ли где-нибудь интересное дельце, хотя бы в базилике Юлия. Приятней все-таки находиться в помещении! Там можно и перекусить. Лотки и палатки имелись на каждом углу, где они никому не мешали. А вдруг какому-нибудь оратору вздумается подняться на ростру и произнести речь? День, конечно, хмурый, обычный для января, но чего не бывает!

Внезапно Флав и Марулл стали кричать, размахивать руками, быстро собрав вокруг себя большую толпу.

— Смотрите! Смотрите! — кричал Марулл, показывая пальцем.

— Позор! Преступление! — кричал Флав, тоже показывая пальцем.

Оба пальца были направлены в сторону бюста Цезаря, которому кисть художника, покрывшего его краской, придала поразительное сходство с оригиналом. Вокруг бледного лба и редких светлых волос кто-то повязал широкую белую ленту, оба конца ее спускались к плечам.

— Он хочет быть царем Рима! — пронзительно крикнул Марулл.

— Диадема! Диадема! — так же громко крикнул Флав.

Пошумев еще некоторое время, оба плебейских трибуна сорвали ленту с бюста и демонстративно стали топтать, потом нарочито медленно порвали ее на куски.

Еще через день, в ноны, был проведен латинский праздник на горе Альбан. Цезарь совершал богослужение, одетый в древние регалии альбанских жрецов-царей по праву Юлиев.

Это было довольно короткое мероприятие. Участники выехали из Рима на рассвете и вернулись в Рим с заходом солнца. Верхом на Двупалом Цезарь возглавлял процессию магистратов, возвращавшихся в город, где уже второй раз новоявленный молодой патриций Гай Октавий исполнял обязанности префекта в отсутствие консулов и преторов. У простых людей этот праздник был популярен. Те, кто жил по соседству с горой Альбан, пошли прямо туда и хорошо угостились после церемонии. Те, кто оставался в Риме, выстроились вдоль Аппиевой дороги, ожидая возвращения магистратов.

— Ave, Rex! — крикнул кто-то в толпе, когда Цезарь проезжал мимо. — Ave, Rex! Ave, Rex!

Цезарь запрокинул голову и рассмеялся:

— Нет, это неправильное обращение. Я — просто Цезарь, а вовсе не Рекс!

Марулл и Флав отделились от группы плебейских трибунов и погнали коней к голове колонны. Эффектно вздыбив их перед Цезарем, они проскочили вперед.

— Ликторы, схватите человека, который назвал Цезаря царем! — несколько раз крикнул Марулл, указывая на толпу.

Ликторы Антония направились к толпе, но Цезарь поднял руку.

— Стойте! — приказал он. — Марулл, Флав, вернитесь на свои места.

— Но он назвал тебя царем! Если ты ничего не предпримешь, Цезарь, значит ты хочешь быть царем! — прокричал Марулл.

К этому времени вся процессия остановилась. Ликторы и магистраты с интересом смотрели на разыгрываемый перед ними спектакль.

— Схвати его и суди его! — кричал Флав.

— Цезарь хочет быть царем! — вопил Марулл.

— Антоний, прикажи своим ликторам отвести Флава и Марулла туда, где они должны находиться! — приказал Цезарь с пылающими щеками.

Антоний осадил коня, словно раздумывая.

— Сделай это, Антоний, или завтра же ты будешь частным лицом!

— Слышите это? Слышите? Цезарь действительно царь, он приказывает консулу, как слуге! — завопил Марулл, когда ликторы Антония взяли его коня за повод и повели в хвост колонны.

— Рекс! Рекс! Рекс! Цезарь Рекс! — истошно вопил Флав.

— Завтра же на рассвете созови сенат, — сказал Цезарь Антонию на прощание, дойдя до Государственного дома.

Его терпение лопнуло.

Поспешно прочли молитвы и истолковали знаки, аплодисменты в честь награжденных были оборваны жестом.

— Луций Цезетий Флав, Гай Эпидий Марулл, встаньте! — крикнул Цезарь. — На середину, быстро!

Оба плебейских трибуна оторвали задницы от скамьи, установленной перед курульным возвышением, и повернулись к Цезарю. Головы вскинуты, глаза злые.

— Мне надоело оправдываться! Вы слышите меня? Понимаете? — прогремел Цезарь. — Я сыт по горло! Больше я ничего подобного не потерплю! Флав, Марулл, вы позорите свое звание!

— Рекс! Рекс! Рекс! — пролаяли те.

— Молчать, идиоты! — рявкнул Цезарь.

Что изменилось, никто не понял и не смог понять позже, уже сидя дома. Просто у Цезаря стало такое лицо, что весь мир содрогнулся. Перед сенаторами стоял теперь даже не царь, а воплощенная богиня возмездия Немезида. Внезапно все припомнили, что диктатор тоже может разделаться с ними не хуже тирана. Например, выпороть без суда, обезглавить.

— До чего дошел плебейский трибунат, если его члены ведут себя словно хулиганствующие мальчишки! Если кто-то снова обвяжет белой лентой мой бюст — сорвите ее, я одобрю! Но безумно вопить перед тысячами людей — поведение, недостойное любого римского магистрата, даже самого беззастенчивого демагога. Если в толпе кто-то выкрикнет что-то дерзкое — пусть! Спокойная шутка остудит его, над ним посмеются! То, что вы оба устроили на Аппиевой дороге, было лишено всякого смысла! Вы превратили выкрик какого-то шута в балаган! За что, интересно, вы бы судили его? За государственную измену? За предательство? За нечестие? За убийство? За воровство? За растрату? За взятку? За вымогательство? За насилие? За подстрекательство к насилию? За банкротство? За колдовство? За святотатство? Насколько мне известно, это практически все преступления, которые караются по законам Рима! Вовсе не преступление, когда человек делает провокационные замечания! Вовсе не преступление, когда человек клевещет на других людей! Вовсе не преступление, когда человек злословит! Если бы все это считалось преступным, то Марк Цицерон не вылезал бы из ссылок, хотя бы за то, что назвал Луция Пизона могильщиком государства, помимо прочих нелестных эпитетов! Да здесь, в сенате, каждого второго надо судить за то, что вы обзываете друг друга пожирателями фекалий и насильниками собственных детей! Как смеете вы делать из мухи слона? Раздувать скандал? Превращать незначительный инцидент в нешуточное преступление? Как смеете вы втягивать меня во все это? Хватит! Этому будет положен конец! Слышите? Если хоть один член сената еще когда-нибудь даже мысленно предположит, что я хочу сделаться царем Рима, не поздоровится не только ему, но и многим из вас! Рекс — это только слово! Оно, конечно, имеет значение, но не в жизни Рима. Здесь ему хода нет. Рекс? Рекс? Да если бы я и вправду стремился к абсолютной власти, зачем бы мне называть себя Рексом? Почему не просто Цезарем? Цезарь — это тоже слово. Оно тоже может значить «царь», как и Рекс. Поэтому остерегитесь! Как диктатор, я могу любого из вас лишить гражданства и собственности! Выпороть! Обезглавить! И мне не нужно для этого быть каким-то там Рексом! Прислушайтесь к моим словам, почтенные отцы, и не искушайте меня! Не искушайте! Это все. Ступайте. Я вас отпускаю.

Наступившая тишина оказалась оглушительнее, чем этот голос, заставлявший вибрировать балки и отлетавший эхом от стен.

Гай Гельвий Цинна поднялся со скамьи трибунов и прошел к тому месту, с которого он мог видеть и Цезаря, и дрожащую, растерявшую всю свою самонадеянность пару.

— Отцы, внесенные в списки, — сказал он, — как глава коллегии плебейских трибунов, я вношу предложение лишить Луция Цезетия Флава и Гая Эпидия Марулла звания плебейских трибунов. И еще я предлагаю вывести их из состава сената.

Сенаторы заволновались, вверх вскинулись кулаки.

— Вывести! Вывести!

— Ты не можешь так поступить! — крикнул Луций Цезетий Флав-старший, поднимаясь с места. — Мой сын ничего особенного не сделал!

— Если бы ты обладал здравым смыслом, Цезетий, ты лишил бы его наследства за глупость! — резко ответил Цезарь. — А теперь идите! Все! Идите! Идите! Я больше не хочу видеть вас, пока вы мне не докажете, что способны вести себя как достойные и ответственные римские граждане!

Гельвий Цинна ушел, но созвал плебейское собрание, на котором Флав и Марулл были исключены из коллегии трибунов и из сената. Затем он быстро провел выборы. Выбывших заменили Луций Децидий Сакса и Публий Гостилий Сазерна.

— Я надеюсь, ты понимаешь, Цинна, — мягко сказал Цезарь Гельвию Цинне чуть позже, — что сегодня feriae. Все это ты должен повторить завтра, когда смогут собраться комиции. Но я ценю твой жест. Пойдем ко мне, выпьем вина и поговорим о новых поэтических творениях.

Кампания «царь Рима» внезапно сошла на нет. Тем, кто не присутствовал на собрании, просто сказали, что Цезарь не видит разницы между словами «рекс» и «цезарь», и они это проглотили. Как Цицерон заметил Аттику (им так и не удалось решить в свою пользу вопрос с переселением неимущих в Бутрот), плохо то, что все уже забыли, каким может быть Цезарь, когда его выведут из себя.

Впрочем, памятное собрание не прошло без последствий. В Февральские календы сенат собрался под председательством Марка Антония и проголосовал за пожизненное диктаторство Гая Юлия Цезаря. Пожизненное. Никто, от Брута с Кассием до Децима Брута с Требонием, не осмелился встать слева от курульного возвышения, когда началось голосование. Декрет приняли единогласно.

2

Теперь в состав клуба «Убей Цезаря» входил двадцать один человек: Гай Требоний, Децим Брут, Стай Мурк, Тиллий Цимбр, Минуций Базил, Децим Туруллий, Квинт Лигарий, Антистий Лабеон, братья Сервилии Каски, братья Цецилии, Попиллий Лигурийский, Петроний, Понтий Аквила, Рубрий Руга, Отацилий Насон, Цезенний Лентон, Кассий Пармский, Спурий Мелий и Сервий Сульпиций Гальба. Помимо своей ненависти к Цезарю Спурий Мелий назвал еще одну весьма странную, хотя и логичную, причину своего вступления в клуб. Четыре века назад его предок, тоже Спурий Мелий, пытался сделаться царем Рима. И убить Цезаря — это для него, Спурия, единственный способ смыть позорное пятно с его семьи, которая с тех пор так и не оправилась. Впрочем, решение Гальбы больше обрадовало основателей клуба, ибо он, как патриций и экс-претор, пользовался огромным влиянием. В ранний период Галльской войны Гальба даже провел кампанию в Альпах, но так плохо, что Цезарь быстренько отослал его. Кроме того, Гальба был одним из тех, кому Цезарь наставил рога.

Помимо него только шестеро членов клуба могли претендовать на некоторую известность, но, к сожалению, остальные, как мрачно говорил Требоний Дециму Бруту, были жалкой кучкой людишек, или еще только на что-то претендующих, или уже растерявших свое влияние.

— Смотри, а ведь никто не проболтался. Я даже шепотка не слышал, что существует какой-то там клуб.

— Я тоже не слышал, — сказал Децим Брут. — Если бы нам удалось заполучить еще двух китов вроде Гальбы, дело бы сдвинулось с мертвой точки. Двадцать три члена — это уже команда, вполне способная биться за голову Октябрьского коня.

— А наше предприятие очень похоже на состязание за голову Октябрьского коня, — сказал, помолчав, Требоний. — Если подумать, мы хотим сделать то же самое. Убить лучшего боевого коня, какой есть в Риме.

— Абсолютно согласен. Цезарь на класс выше всех. Никто не может даже надеяться затмить этого сверхгероя. Если бы была надежда, не было бы нужды убивать его. Хотя у Антония грандиозные планы — ха! Требоний, Антония тоже придется убить. Что ты на это скажешь?

— Я не согласен, — сказал Требоний. — Если мы хотим жить и процветать, все должны считать нас патриотами! Убьем хоть одного из подчиненных Цезаря — и превратимся в мятежников и изгоев.

— С Долабеллой можно иметь дело, — сказал Децим Брут. — А Антоний — дикарь.

Тут его управляющий постучал в дверь кабинета.

— Господин, пришел Гай Кассий.

Децим Брут и Требоний тревожно переглянулись.

— Приведи его, Бокх.

Вошел Кассий, явно нервничая, что показалось странным. Обычно в нервозности его нельзя было упрекнуть. Все, что угодно, только не это.

— Я не помешал? — спросил он, что-то почуяв.

— Нет-нет, — ответил Децим Брут, придвигая третье кресло. — Вина? Или сначала поешь?

Кассий тяжело опустился в кресло, свел вместе руки, сплел пальцы.

— Спасибо, ничего не нужно.

Воцарилось молчание, которое почему-то трудно было прервать. Первым заговорил Кассий:

— Что вы думаете о нашем пожизненном диктаторе?

— Что мы сами сделали палку для наших спин, — ответил Требоний.

— И что мы больше никогда не будем свободными, — добавил Децим Брут.

— Я думаю так же. И Марк Брут тоже, хотя он не верит, что из этой ситуации есть выход.

— А ты, Кассий, значит, считаешь, что есть? — спросил Требоний.

— Конечно! — воскликнул Кассий. — Его надо убить.

Он поднял янтарно-карие глаза на Требония и увидел в его унылом лице нечто такое, что заставило его затаить дыхание.

— Да я сам с удовольствием расколол бы этот жернов, висящий у нас на шеях!

— Как же ты сделал бы это? — спросил Децим Брут, напуская на себя озадаченный вид.

— Я не… я не… я пока не знаю, — заикаясь, ответил Кассий. — Вы понимаете, эта мысль появилась у меня только сейчас. Пока мы все не проголосовали за его пожизненное диктаторство, мне было как-то все равно, сколько он проживет. Но время ведь над ним не властно! Он будет таскаться на заседания сената даже в девяносто! У него фантастическое здоровье, а его ум всегда будет ясным.

По мере того как Кассий говорил, голос его становился громче. Две пары светлых сочувственных глаз внимательно следили за ним. Он понял, что попал к единомышленникам, и расслабился. Но все же решил уточнить:

— Я единственный, кто так думает?

— Ни в коем случае, — ответил Требоний. — Фактически ты можешь вступить в клуб.

— Клуб?

— Клуб «Убей Цезаря». Мы так назвали его, чтобы в случае чего выдать все за шутку. Просто люди, которым Цезарь не нравится, собираются для заочных диспутов с ним. Убивают его, так сказать, в политическом смысле, — объяснил Требоний. — Пока в клубе двадцать один человек. Ты хочешь вступить?

Кассий решил этот вопрос с той же скоростью, с какой удрал от реки Билех в Сирию, оставив Марка Красса на произвол судьбы.

— Считайте меня членом вашего клуба, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — А теперь я с удовольствием выпью вина.

Двое основателей с вполне понятной охотой принялись знакомить Кассия с историей клуба: когда зародилась идея его создания, как она воплощалась, чего удалось достичь на текущем этапе борьбы за голову жертвенного коня. Кассий слушал с большим интересом, пока ему не перечислили имена.

— Мелочь, — откровенно прокомментировал он.

— Ты прав, — согласился Децим, — но играющая свою роль. Важно количество вовлеченных в игру. Причем политически важно. К примеру, boni никогда не было много, и они проиграли. А мы возьмем числом, чтобы наши действия не походили на тайный заговор. Мы этого не хотим.

Заговорил Требоний:

— Твое участие — как награда, которую мы уже отчаялись получить, Кассий, потому что ты обладаешь реальным влиянием. Но даже Кассия и патриция Сульпиция Гальбы может не хватить для того, чтобы наше дело выглядело актом… э-э-э… героизма, как это задумано нами. Я хочу сказать, мы — тираноубийцы, а не просто убийцы! Вот кем мы должны выглядеть, когда все будет сделано, когда все кончится. Мы должны подняться на ростру и объявить всему Риму, что проклятие тирании снято с нашей любимой родины, чтобы нас чествовали, чтобы о судебном расследовании, наказании или порицании и речи бы не зашло. Людей, которые освобождают свою страну от тирана, не подвергают гонениям, а прославляют. Рим и раньше сбрасывал тиранию, и те, чьими руками это делалось, были прославлены. Взять Брута, который прогнал последнего царя и казнил собственных сыновей, когда они пытались восстановить монархию! Или Сервилия Ахалу, убившего Спурия Мелия, когда тот попытался сделаться царем Рима…

— Брут! — прервал его Кассий. — Брут! Теперь, когда Катон мертв, мы должны заполучить в наш клуб Брута! Прямого потомка первого Брута и, через свою мать, наследника Сервилия Ахалы! Если мы сумеем убедить Брута присоединиться к нам, мы будем в безопасности, никто и не подумает судить нас.

Децим Брут напрягся, в его глазах блеснул холодный огонь.

— Я тоже прямой потомок первого Брута. Ты полагаешь, мы уже не подумали об этом? — возразил он.

— Да, но ты не потомок Сервилия Ахалы, — сказал Требоний. — Марк Брут превосходит тебя, Децим, тут бесполезно сердиться. Он самый богатый в Риме, поэтому его влияние колоссально. Он одновременно и Брут, и патриций Сервилий. Кассий прав, он нужен нам! Тогда у нас будут два Брута, и мы не проиграем!

— Хорошо, я понял, — сказал Децим, успокаиваясь. — Но, Кассий, как мы сможем втянуть его в нашу игру? Признаюсь, я недостаточно хорошо его знаю, но, судя по тому, что мне о нем известно, он не примет участия в тираноубийстве. Он покорный, пассивный, анемичный.

— Ты прав, он такой, и не только, — мрачно согласился Кассий. — Его мать имеет над ним полную власть. — Он помолчал и вдруг просиял. — Точнее, имела, пока он не женился на Порции. О, это были такие битвы! Нет сомнений, что с тех пор Брут стал решительнее. А декрет о пожизненном диктаторстве привел его в ужас. Я поработаю с ним, попробую убедить, что его моральный и этический долг как потомка Юния Брута и Сервилия Ахалы избавить Рим от тирана.

— А мы не рискуем, обращаясь к нему? — устало спросил Децим Брут. — Он может сразу побежать к Цезарю.

Кассий очень удивился:

— Брут? Нет, никогда! Даже если он решит не присоединяться к нам. Голову даю на отсечение, что он будет молчать.

— И дашь, дашь, если что-то пойдет не так, это уж точно, — сказал Децим Брут.

Когда пожизненный диктатор собирал на Марсовом поле центурии, чтобы «выбрать» Публия Корнелия Долабеллу старшим консулом в свое отсутствие, он полагал, что голосование пройдет быстро и гладко. При одном только кандидате иначе и быть не могло, но голоса каждой центурии все равно следовало сосчитать. По крайней мере, выборщиков первого класса и, возможно, второго в том случае, если мнения разделятся, чего тоже не ожидалось. Ибо на выборах в центуриях огромный перевес был на стороне первого класса, так что никто из представителей третьего, четвертого или пятого классов туда даже и не ходил.

Пришли Цезарь и Марк Антоний. Цезарь как магистрат-наблюдатель, а Антоний как авгур. Младшему консулу потребовалось очень много времени на истолкование знаков. Первую овцу забраковали как нечистую, у второй не хватало зубов, и только когда привели третью овцу, он решил, что она отвечает всем требованиям. Ему надо было осмотреть печень жертвы, сверившись с подробным описанием и трехмерной бронзовой моделью. Ничего мистического процедура в себе не таила, поэтому на должность авгура не было необходимости искать людей, обладавших даром прорицания.

Как всегда нетерпеливый, Цезарь приказал начать голосование, но Антоний все мялся.

— В чем дело? — подойдя к нему, спросил Цезарь.

— Печень. Она ужасна.

Цезарь посмотрел, перевернул печень палочкой, сосчитал доли и проверил их форму.

— Она идеальна, Антоний. Как великий понтифик и авгур, я объявляю знаки благоприятными.

Пожав плечами, Антоний отошел в сторону и остановился, глядя вдаль, пока служители все прибирали. Улыбаясь, Цезарь вернулся на свое место.

— Не дуйся, Антоний, — сказал он. — Ты же впервые выполняешь обязанности авгура. Все хорошо.

Половина необходимых голосов уже была зарегистрирована, когда Антоний вдруг подпрыгнул и пронзительно закричал, потом побежал к наблюдательной вышке со стороны Септы, где одетые в белое фигуры продвигались к корзинам для голосования.

— Огненный шар! Знак неблагоприятный! — громогласно крикнул он. — Как официальный авгур, на сегодня я приказываю центуриям разойтись по домам!

Блестящий ход. Застигнутый врасплох, Цезарь не успел даже спросить, кто еще видел пронесшийся по небу метеор, как люди начали разбегаться, страстно желая в этот момент очутиться где угодно, но только не здесь.

Прибежал багровый от гнева Долабелла, тщетно упрашивая выборщиков продолжить голосование.

— Cunnus! — бросил он в лицо ухмыляющемуся Антонию.

— Ты зарываешься, Антоний, — сквозь зубы процедил Цезарь.

— Я видел огненный шар, — упрямо повторил Антоний. — Слева от меня, низко над горизонтом.

— А я думаю, это твой способ сказать мне, что нет смысла проводить выборы и в другой раз. Что они также провалятся.

— Цезарь, я просто говорю тебе о том, что видел.

— Ты неисправимый дурак, Антоний. Ведь есть другие способы, — сказал Цезарь, резко повернулся и сошел вниз с наблюдательной вышки.

— Защищайся, мерзавец! — крикнул Долабелла, вставая в стойку.

— Ликторы, уймите его! — гаркнул Антоний, следуя за Цезарем.

Сияющий Цицерон подошел с важным видом.

— Это было глупо, Марк Антоний, — произнес он. — Ты действовал незаконно. Ты должен был наблюдать за небом как консул, а не как авгур. Авгуру необходимо официальное поручение наблюдать за небом, а консулу — нет.

— Благодарю тебя, Цицерон, за то, что ты подсказал Антонию правильный способ, как помешать будущим выборам! — огрызнулся Цезарь. — Но я бы напомнил тебе, что Публий Клодий ввел закон, по которому консулам тоже требуется официальное поручение следить за небом. Прежде чем открывать рот, просмотри законы, принятые, пока ты был в ссылке.

Цицерон фыркнул и пошел прочь, смертельно оскорбленный.

— Я сомневаюсь, Антоний, что у тебя хватит наглости помешать назначению Долабеллы консулом-суффектом.

— Нет, этого я делать не буду, — ответил Антоний. — Как консул-суффект он не может мною командовать.

— Антоний, Антоний, законы ты знаешь так же плохо, как арифметику! Конечно может, если замещает старшего консула. Почему, ты думаешь, я постарался назначить консула-суффекта даже на несколько часов, когда старший консул Фабий Максим умер в последний день прошлого года? Закон — это не только записи на таблицах, но и прецеденты. И я создал такой прецедент чуть больше месяца назад. Ни ты, ни другие не протестовали. Ты думаешь, что сумел меня перехитрить, но я, как и всегда, на шаг тебя опережаю.

Цезарь ласково улыбнулся и отошел к Луцию Цезарю, испепелявшему Антония взглядом.

— Что нам делать с моим племянником? — в отчаянии вопросил Луций.

— В мое отсутствие? Не спускай с него глаз. Его можно окоротить, если подумать. После сегодняшнего безобразия антипатия Долабеллы к нему вряд ли уменьшится. Кальвин — начальник конницы. Казна в руках Бальба-старшего и Оппия. Да, Антоний не разгуляется.

Антоний пошел домой, разгневанный, отлично понимая, что ему хорошо заткнули рот. Это несправедливо, несправедливо! Хитрый старый лис был мастером трюков и в политике, и в юриспруденции, да мало ли в чем еще. Скоро от всех сенаторов до последнего потребуют поклясться жизнью соблюдать все законы и указы Цезаря в его отсутствие. И это проведут под открытым небом у храма Санка Семона, древнего бога земледелия. Как великий понтифик, старик знает о таких приемах, как камень в руке, чтобы сделать клятву недействительной. Цезарь слишком давно в политике, чтобы его можно было обмануть.

«Требоний. Мне нужно поговорить с Гаем Требонием. Там, где никто нам не помешает».

Он встретился с ним после собрания сената, на котором Долабелла был назначен консулом-суффектом. Суффект, но старший.

— Мой конь прибыл из Испании. Хочешь прогуляться на Овечье поле посмотреть его? — весело спросил Антоний.

— Конечно, — ответил Требоний.

— Когда?

— Лучше всего сегодня.

— А где Децим Брут?

— В компании Гая Кассия.

— Странная дружба.

— Но не в эти дни.

Они молча дошли до Капенских ворот, направляясь туда, где располагались конюшни и скотобойни.

День был холодный, дул резкий ветер. В пределах Сервиевой стены этого не ощущалось, но за воротами у них застучали зубы.

— Вот славная небольшая таверна, — сказал Антоний. — Милосердие может и подождать. Мне нужно выпить вина и согреться.

— Милосердие?

— Мой новый государственный конь. В конце концов, я — фламин нового культа Милосердия Цезаря, Требоний.

— Как он рассердился, когда мы ему преподнесли те серебряные таблицы!

— Не напоминай. Он еще в детстве, когда мы впервые увиделись, так надавал мне по заднице, что я целый рыночный интервал не мог сесть.

Несколько завсегдатаев таверны открыв рот смотрели на вновь прибывших. Никогда за всю историю существования этого заведения в его дверь не входили люди в тогах с пурпурной каймой. Хозяин кинулся провожать их к лучшему столику, прогнав трех торговцев, которые слишком перепугались, чтобы возражать. Потом побежал за амфорой своего лучшего вина, поставил перед ними тарелки с маринованным луком и отборными оливками.

— Здесь мы будем в безопасности, эти люди говорят только на латыни, — сказал Требоний по-гречески. Он попробовал вино, удивился и одобрительно махнул рукой сияющему хозяину. — Что тебя беспокоит, Антоний?

— Твой план. Время идет. Как он продвигается?

— В некотором роде хорошо, в другом — не очень. Нас уже двадцать два человека, но нет предводителя. И это беспокоит. Нет смысла на что-то решаться, если мы не сможем обеспечить себе неприкосновенность. Мы — тираноубийцы, а не просто убийцы, — сказал Требоний, повторяя свое любимое изречение. — Но к нам присоединился Гай Кассий, и он попытается уговорить Марка Брута возглавить нас.

— Edepol! — воскликнул Антоний. — Это было бы великолепно!

— Я не очень-то в это верю.

— А как насчет некоторых дополнительных гарантий, если вы не найдете себе главаря? — спросил Антоний, снимая верхние слои с луковицы.

— Гарантий? — насторожился Требоний.

— Не забывай, я ведь консул. И не думай, что Долабелла будет проблемой, потому что я этого не допущу. Если тот, кого мы знаем, умрет, он ляжет, перевернется и подставит мне брюхо. Я предлагаю устранить для вас трудности. Ко мне прислушиваются и сенат, и народ. Мой брат Гай сейчас претор, а брат Луций — плебейский трибун. Я с радостью гарантирую, что никого из участников не будут судить, что никого не лишат должности, провинции, поместий или прав. Не забывай, что я — наследник Цезаря. Я буду контролировать легионы, которые любят меня намного больше, чем Лепида, Кальвина или Долабеллу. Никто не посмеет пойти против меня ни в сенате, ни в комициях.

Его некрасивое лицо помрачнело.

— Я не такой дурак, как думает Цезарь. Если его убьют, почему не убить и меня? И дядю Луция, и Кальвина, и Педия? Моя жизнь под угрозой. Поэтому я хочу заключить с тобой сделку. С тобой, и только с тобой! Это ты все придумал, и ты будешь держать всех прочих в руках. То, что я скажу, должно остаться между нами, другим ни слова! Ты обеспечишь мою безопасность, а я сделаю так, что никто из вас не будет наказан за убийство.

Взгляд серых глаз стал задумчивым. Требоний сидел и размышлял. Ему сделали предложение слишком хорошее, чтобы его отвергнуть. Антоний — ленивый правитель, не трудоголик, как Цезарь. Он позволит римлянам вернуться к старому образу жизни, если сможет расхаживать по городу, называя себя Первым Человеком в Риме, и если получит огромное состояние Цезаря.

— Идет, — согласился Гай Требоний. — Это наш секрет. Чего остальные не знают, то им и не повредит.

— Децим тоже не должен знать. Я помню его по клубу Клодия. Он не такой стойкий, как думает большинство.

— Я не скажу Дециму, клянусь.

В начале февраля Цезарь получил casus belli. Новость пришла из Сирии. Антистий Вет, посланный сменить Корнифиция, осадил Басса в Апамее, думая, что город быстро сдастся. Но Басс сильно укрепил свою сирийскую «столицу», так что осадные действия затянулись. Хуже того, Басс обратился за помощью к царю парфян Ороду, и помощь пришла. Парфянская армия во главе с царевичем Пакором вторглась в Сирию. Весь северный край провинции был опустошен, и Антистий Вет оказался запертым в Антиохии.

Поскольку теперь сомнения в необходимости защиты Сирии отпали, Цезарь взял из казны намного больше, чем планировал, и послал эти деньги в Брундизий — дожидаться его прибытия в порт в хранилищах банкира Гая Оппия. Он также приказал всем набранным легионам переправиться в Македонию так быстро, как только возможно. Кавалерия поплывет из Анконы, ближайшего порта к Равенне, месту ее теперешнего пребывания. Легатам со всем их штатом было велено прибыть в Македонию за день до этого. Сенату Цезарь сообщил, что в Мартовские иды сложит с себя полномочия консула.

Октавий очень удивился, когда получил короткую записку от Публия Вентидия с приказом ехать в Брундизий, где ему предписывалось сесть в конце февраля на корабль вместе с Агриппой и Сальвидиеном Руфом. Октавий обрадовался приказу. Но мать его плакала, причитала, что никогда больше не увидит своего единственного сыночка, а Филипп ходил мрачный, ибо терпеть не мог женских слез.

Тщательно проверив багаж и отвергнув две трети из того, что натолкала туда мать, Октавий нанял три двуколки и две повозки с намерением незамедлительно отправиться в путь по Латинской дороге. Свобода! Риск! Цезарь!

Цезарь встретился с ним накануне отъезда, чтобы попрощаться.

— Надеюсь, ты продолжишь учебу, Октавий, ибо я думаю, что твое предназначение — не воевать, — сказал великий человек, очень усталый и необычайно взволнованный.

— О, разумеется, Цезарь. Я беру уроки у Марка Эпидия и Ария Александрийского, чтобы отшлифовать риторику и досконально освоить законоведение, а Аполлодор из Пергама помогает мне совершенствовать греческий. — Он приуныл. — Мой греческий немного улучшился, но как бы я ни старался, все еще не могу думать на нем.

— Аполлодор — старик, — сказал Цезарь, хмурясь.

— Да, но он уверяет меня, что еще вполне крепок для путешествий.

— Тогда возьми его с собой. И начни обучать Марка Агриппу. Я хочу, чтобы этот молодой человек сделал карьеру как военную, так и политическую. Кстати, Филипп позаботился, чтобы тебе было где жить в Брундизии? Гостиницы будут переполнены.

— Да, меня примет его друг Авл Плавтий.

Цезарь засмеялся и вдруг стал похож на мальчишку.

— Как удобно! Значит, ты сможешь приглядывать за деньгами.

— За деньгами?

— Для войны нужно много миллионов сестерциев. Чтобы у армии хватало сил на походы и битвы, ее надо кормить, — серьезно объяснил Цезарь. — Предусмотрительный военачальник, начиная кампанию, берет с собой все деньги, какие только возможно, ибо сенат становится очень прижимистым, когда проситель далеко. Поэтому мои миллионы сестерциев сейчас находятся в хранилищах Оппия, по соседству с домом Плавтия.

— Я присмотрю за ними, Цезарь, даю тебе слово.

Короткое рукопожатие, легкий поцелуй в щеку, и Цезарь ушел. Октавий стоял, глядя на пустой порог с какой-то болью в сердце, природы которой не мог определить.

Еще одна маленькая хитрость царя Рима, думал Марк Антоний накануне празднования Луперкалий. В этом году будут участвовать три команды. Антоний возглавит команду луперков из рода Юлиев.

Луперкалии — древнейший, самый любимый римлянами праздник, длившийся несколько дней. Его архаичные ритуалы были проникнуты эротизмом, и благонравная часть римской знати предпочитала их не замечать.

На склоне Палатинского холма, близ Большого цирка и Бычьего форума, имелась пещерка с родником, именовавшаяся Луперковой. Здесь, где теперь стоял алтарь гению места, над которым возвышался старый дуб (а много раньше фиговое дерево), волчица кормила покинутых близнецов Ромула и Рема. Ромул потом основал на Палатине город и почему-то казнил своего брата за то, что тот перепрыгнул через стену. Одна из овальных, крытых соломой хижин времен Ромула еще сохранилась на Палатине, и с тех пор римляне весьма почитали Луперкову пещеру и молились там гению места, духу Рима. То, что происходило более шестисот лет назад, продолжало жить, особенно это чувствовалось в дни празднования Луперкалий.

Члены трех коллегий луперков, все обнаженные, встретились возле пещеры, где убили достаточное количество козлов и одного кобеля. Три префекта луперков из рода Юлиев, Фабиев и Квинтилиев наблюдали за своими командами, пока те перерезали горло жертвам. Потом окровавленные ножи были вытерты об их лбы, а они громко хохотали в этот момент — так полагалось по ритуалу. Марк Антоний хохотал громче остальных двух префектов, смахивая кровь с глаз, пока члены его команды не вытерли кровь кусками шерсти, смоченными в молоке. Козлов и кобеля освежевали, окровавленные шкуры разрезали на полосы, и все луперки повязали их вокруг бедер так, чтобы достаточно длинный кусок этой ужасной повязки болтался впереди.

Очень немногие из тысяч и тысяч римлян, пришедших на Луперкалии, могли видеть эту часть церемонии сквозь просветы между ярусами домов и храмов. Пустынный некогда Палатин теперь был заселен. После того как луперки прикрыли свои чресла, им поднесли маленькие соленые лепешки, называемые mola salsa, в жертву безликим божествам, защищавшим народ Рима. Лепешки пекли весталки из первых колосьев прошлого урожая. Эта и была настоящая жертва. Козлов и кобеля убивали, чтобы обеспечить луперков ритуальной одеждой. Затем тридцать мужчин атлетического сложения легли на землю и съели лепешки, запивая их разбавленным вином. Угощение скудное, потому что луперков ожидал забег в две мили.

С Антонием во главе они спустились по лестнице Кака в огромную толпу внизу и, смеясь, стали размахивать длинными концами повязок. Путь для них был расчищен. Они начали свой пробег вверх по Палатину со стороны Большого цирка, обогнули угол, выбежали на широкую Триумфальную дорогу. Потом вниз к болоту, затем вверх по холму к Велии, примыкающей к Палатину в верхней части Римского форума, вниз по Форуму к ростре на Священной дороге, затем пробежали обратно небольшое расстояние и закончили бег у первого храма Рима, маленькой старой Регии. С каждым футом пути бежать становилось все труднее, ибо коридорчик в людской толчее был узким даже для одного бегуна, а орды людей бросались к нему, чтобы он ударил их длинным концом повязки.

Этот «хлыст» выполнял особую миссию. Считалось, что одно его прикосновение излечивает бесплодие. Поэтому все бездетные мужчины и женщины со слезами молили пропустить их к бегущим, надеясь, что и на них опустится окровавленный кнут. Антонию был достоверно известен один такой случай. Мать Фульвии, Семпрония, дочь Гая Гракха, до тридцати девяти лет оставалась бесплодной. Не зная, что еще можно предпринять, она посетила Луперкалии, и ее ударили хлыстом. Через девять месяцев она родила Фульвию, своего единственного ребенка. Поэтому Антоний энергично размахивал своим «кнутом», стараясь задеть им как можно больше народу, хохоча, останавливаясь, чтобы выпить воды, предлагаемой какой-нибудь доброй душой, искренне радуясь.

Но люд бодрили не только удары. Завидев Антония, толпа исступленно взвыла, почти теряя сознание. Потому что из всех луперков он один не потрудился прикрыть свои гениталии шкурой. Все могли видеть самый внушительный пенис и самую большую мошонку в Риме. Уже одно это было целительным. Все были в восторге. «О-о-о, ударь и меня! Ударь и меня!»

Заканчивая пробег, луперки устремились вниз по холму к Нижнему форуму, опять же с Антонием во главе. Там, на ростре, в курульном кресле сидел Цезарь-диктатор, на этот раз не погруженный в чтение документов. Он тоже смеялся и перешучивался с народом, заполнявшим арену, а увидев Антония, сказал что-то такое (явно по поводу ошеломляющих гениталий!), что все вокруг попадали со смеху. Остроумный mentula этот Цезарь, никто не может этого отрицать. Ну, Цезарь, прими и ты удар!

Добежав до ростры, Антоний сунул левую руку в толпу и что-то из нее выхватил. Бегом поднявшись на ростру, он встал позади Цезаря и повязал белую ленту на его голову, увенчанную дубовым венком. Цезарь среагировал молниеносно. Он сорвал ленту, не повредив дубовых листьев, встал, высоко вскинул вверх диадему и громовым голосом прокричал:

— Юпитер Всеблагой Всесильный — единственный царь Рима!

Раздались оглушительные аплодисменты, но Цезарь поднял обе руки, призывая к тишине.

— Гражданин, — обратился он к стоявшему внизу молодому пареньку в тоге, — снеси это в храм Юпитера Всеблагого Всесильного и положи у подножия его статуи как дар от меня.

Народ снова зааплодировал, когда молодой человек, явно смущенный, но гордый оказанной ему честью, поднялся на ростру, чтобы взять ленту. Цезарь улыбнулся ему, сказал несколько слов, которых никто не услышал, и тот, как в тумане, сошел вниз и направился вверх по склону Капитолийского холма к храму.

— Ты еще не закончил свой бег, Антоний, — сказал Цезарь префекту луперков, стоявшему рядом. Грудь того вздымалась, как и чуть приподнятый пенис, отчего женщины визжали как сумасшедшие. — Или ты хочешь последним прибежать к Регии? После того как ты примешь ванну и прикроешься, тебя ждут другие дела. Созови сенат в курии Гостилия завтрашним утром.

Сенаторы собрались, дрожа от страха, но увидели, что Цезарь выглядит как обычно.

— Пусть запишут на бронзе, — сказал он ровным голосом, — что в день празднования Луперкалий, в год консульства Гая Юлия Цезаря и Марка Антония, консул Марк Антоний предложил Цезарю диадему и Цезарь публично отказался принять ее, к великой радости народа Рима.

— Хорошо обыграно, Цезарь! — искренне похвалил Антоний, когда сенат перешел к рассмотрению других вопросов. — Теперь весь Рим видел, что ты отверг диадему. Признайся, что я оказал тебе большую услугу.

— Пожалуйста, Антоний, ограничь этим свою филантропию. Иначе одна из твоих голов может расстаться с тобой. Мне только узнать бы, которая из них мыслит.

Двадцать два человека — не так и много, но очень трудно собрать всех под одной крышей. Никто из членов клуба «Убей Цезаря» не имел и столь просторной столовой, способной вместить так много гостей. А ветреная погода не позволяла им расположиться в саду перистиля или, скажем, в общественном парке. Кроме того, сознание вины и дурные предчувствия не добавляли желания толочься вместе у всех на виду, пусть даже и в кулуарах сената.

Если бы в свое время Гай Требоний не был выдающимся плебейским трибуном, клуб совсем захирел бы, так и не найдя подходящего места для встреч. К счастью, Требонию была поручена проверка сданных в архив протоколов коллегии плебейских трибунов, хранившихся под храмом Цереры на Авентинском холме. Там, в одном из самых красивых святилищ Рима, клуб и стал собираться. Но незаметно, с наступлением темноты, и очень редко, чтобы у домашних не появлялось желания узнать, куда это ходит по вечерам супруг, или сын, или зять.

Как и у большинства храмов, фасад изящного храма Цереры был скрыт колоннами со всех четырех сторон. Окон в нем не имелось, а вход закрывали двойные бронзовые двери. Когда они закрывались, внутри делалось совершенно темно. А еще это означало, что там никого нет. Целла храма была огромной и над ней возвышалась двадцатифутовая статуя богини. В руках — снопы пшеницы-двузернянки, платье сплошь разрисовано цветами всех видов, от роз до фиалок и анютиных глазок. На золотых волосах венок из таких же цветов, у ног лежат рога изобилия с фруктами. Однако самая удивительная черта святилища — гигантская фреска, на которой похотливый Плутон, бог подземного царства, уносит Прозерпину, чтобы затем изнасиловать и увлечь в царство теней. А плачущая, растрепанная Церера одиноко мечется в сухих, обдуваемых зимними ветрами полях, тщетно ища свою дочь.

В этот раз члены клуба собрались поздно вечером через два дня после приказа Цезаря запечатлеть на бронзе тот факт, что он отказался от диадемы. Собравшиеся были крайне раздражены, некоторые тихо паниковали. Вглядываясь в их лица, Требоний с тревогой прикидывал, удастся ли ему удержать их от повального бегства по норам.

Первым заговорил Кассий:

— Меньше чем через месяц Цезарь уедет, а у нас до сих пор нет никаких свидетельств того, что хотя бы кто-то из вас серьезно относится к нашему делу. Одни только разговоры! А нам нужны действия!

— А тебе удалось поговорить с Марком Брутом? — язвительно спросил Стай Мурк. — На карту поставлено очень многое, Кассий! Я уже давно должен быть в Сирии, и наш хозяин косится на меня, словно бы спрашивая, почему я еще тут! Мой друг Цимбр может сказать то же самое.

Резкость Кассия была прямым следствием его неудачного подъезда к Бруту. Страсть к Порции и непрекращавшаяся война между Порцией и Сервилией съедала у Брута практически все время. Страдала даже коммерция, где уж тут думать о чем-либо другом!

— Дайте мне еще один рыночный интервал, — сказал он. — Если не выйдет, забудем о Бруте. Но меня волнует не это. Убить Цезаря недостаточно. Нам нужно убить Антония и Долабеллу. И еще Кальвина.

— Сделай это, — спокойно сказал Требоний, — и нас объявят злодеями, а потом отправят в вечную ссылку без единого сестерция, если вообще не снесут голову. Новая гражданская война невозможна, потому что в Италийской Галлии нет легионов, которые Децим мог бы использовать, а легионы, расположенные между Капуей и Брундизием, сейчас плывут в Македонию. Кроме того, это не заговор с целью свержения правительства Рима, это клуб единомышленников, поставивших своей целью избавиться от тирана. Убив только Цезаря, мы сможем утверждать, что действовали правильно, в рамках закона и в соответствии с mos maiorum. Убьем консулов — и мы преступники, как ни крути.

Марк Рубрий Руга был ничтожеством из той ветви рода, из которой происходил неудачливый наместник Македонии, не поладивший с молодым Катоном. У него не было ни морали, ни этики, ни принципов.

— Зачем нам все это? — спросил он. — Почему мы не можем где-нибудь подстеречь Цезаря и убить его тайно?

Тишина окутала всех, словно плотное одеяло. Наконец Требоний подал голос:

— Мы достойные люди, Марк Рубрий, вот почему. А есть ли честь в простом убийстве? Сделать это и не признаться? Нет! Никогда!

Вопли согласия, вырвавшиеся из каждой глотки, заставили Рубрия Ругу сжаться и отодвинуться в темноту.

— Я думаю, Кассий прав, — сказал Децим Брут, с презрением взглянув на Рубрия. — Антоний и Долабелла будут потом охотиться за нами. Они слишком привязаны к Цезарю.

— Хватит, Децим, как ты можешь говорить такое об Антонии? Он ведь немилосердно долбит Цезаря, — возразил Требоний.

— У него свои цели, Гай, не наши. Не забывай, он поклялся Фульвии своим предком Геркулесом, что не тронет Цезаря, — заметил Децим. — И это делает его вдвойне опасным. Если мы убьем Цезаря и оставим Антония в живых, он будет считать, что вскоре наступит его черед.

— Децим прав, — решительно сказал Кассий.

Требоний вздохнул:

— Идите по домам. Все. Мы соберемся здесь вновь через рыночный интервал. В надежде, Кассий, что ты приведешь с собой Брута. Сосредоточься на этом, а не на кровопролитии, в результате которого никто из нас не удержится на курульных постах, а Рим будет ввергнут в хаос.

Поскольку ключ был у Требония, он дождался, пока все уйдут — кто группами, кто поодиночке. Задул все лампы, последнюю взял в руку. План обречен, думал он, ничего не получится. Они сидят и трясутся от страха, вскакивая при малейшем шуме, не предлагают ничего дельного, что стоило бы послушать. Овцы. Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е. Даже такие, как Цимбр, Аквила, Гальба, Базил. Овцы. Как могут двадцать две овцы убить льва?

На следующее утро Кассий отправился в дом Брута, который был рядом, за углом. Он сразу прошел в кабинет, запер дверь и встал, глядя на недоумевающего Брута.

— Сядь, шурин, — сказал он.

Брут сел.

— В чем дело, Гай? У тебя такой странный вид.

— Вполне понятно, если учесть, в каком положении находится Рим! Брут, когда ты поймешь, что Цезарь уже и вправду является царем Рима?

Округлые плечи опустились. Брут посмотрел на руки и вздохнул:

— Конечно, я думал об этом. Он прав, когда говорит, что «Рекс» — это лишь слово.

— И как ты собираешься поступить?

— Поступить?

— Да, поступить. Брут, во имя твоих блистательных предков, проснись! — крикнул Кассий. — Ведь не зря же именно в этот момент в Риме находится человек, потомок и первого Брута, и Сервилия Ахалы! Почему ты упорно не хочешь осознать, в чем твой долг?

Черные глаза округлились.

— Долг?

— Долг, долг, долг! Твой долг — убить Цезаря.

Брут широко открыл рот, лицо превратилось в маску ужаса.

— Мой долг — убить Цезаря? Цезаря?!

— Неужели ты только и можешь, что превращать услышанное в вопросы? Если Цезарь не умрет, Рим никогда не станет снова Республикой. Он уже царь, он уже установил монархию! Если оставить его в живых, он назначит наследника, к которому перейдет диктаторство. Но в Риме есть еще честные люди, жаждущие убить Цезаря Рекса. Включая меня.

— Кассий, нет!

— Кассий, да! Децим, еще один Брут. Гай Требоний. Цимбр. Стай Мурк. Гальба. Понтий Аквила. Двадцать два человека, Брут! Нам нужен ты, двадцать третий!

— Юпитер, Юпитер! Я не могу, Кассий! Я не могу!

— Конечно можешь! — крикнул Кассий.

В дверь, выходящую на колоннаду, вошла Порция. Лицо и глаза ее сияли.

— Кассий, это единственное, что надо сделать! И Брут будет с вами!

Оба во все глаза смотрели на нее: Брут — в смятении, Кассий — с недобрым чувством. Почему он не подумал о колоннаде?

— Порция, поклянись телом своего отца, что никому не скажешь ни слова! — воскликнул он.

— С удовольствием поклянусь! Я не дура, Кассий, я знаю, как это опасно. Но решение очень правильное! Убить царя и вернуть Республику, которую так любил Катон! И чей это долг, если не Брута? — Она заходила по комнате, дрожа от радости. — Да, правильно! О, только подумать, что я смогу помочь отомстить за отца и вернуть нашу Республику!

Брут наконец обрел дар речи.

— Порция, ты же знаешь, что Катон не одобрил бы этого! Никогда не одобрил бы! Убийство? Разве Катон простил бы убийство? Это неправильно! Это противоречит всему, чем он жил! Да, он всю жизнь боролся с Цезарем, но никогда и не помышлял об убийстве! Это… это унизило бы его, очернило бы память о нем и разрушило образ героя!

— Ты не прав, не прав, не прав! — пронзительно закричала она, настоящая воительница со сверкающими глазами. — Ты боишься, Брут? Разумеется, мой отец одобрил бы этот шаг! Когда он был жив, Цезарь лишь угрожал республиканским устоям. Он был насильником нашей свободы, но не ее палачом! А теперь он палач! И теперь Катон думал бы так же, как я, как Кассий и как все честные, свободолюбивые люди!

Брут зажал уши ладонями и выбежал из кабинета.

— Не беспокойся, я заставлю его, — сказала Порция Кассию. — Он исполнит свой долг.

Она сжала губы, нахмурилась:

— Я точно знаю, как поступлю. Брут — мыслитель. Его нужно убеждать, убеждать, не давая времени на размышления. Надо устроить все так, чтобы он больше боялся не сделать этого, чем сделать. Ха! — победно воскликнула она и вышла, оставив Кассия стоять в восхищении.

— Копия Катона, — прошептал он.

— Что, в конце концов, происходит? — спросила Сервилия на следующий день. — Посмотрите на это! Позор!

На деревянном бюсте архаично бородатого первого Брута темнела надпись: «БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ ЗАБЫЛ МЕНЯ? Я ПРОГНАЛ ПОСЛЕДНЕГО ЦАРЯ РИМА!»

С пером в руке Брут вышел из кабинета, готовый в сотый раз утихомирить жену и мать. Жены не было, а мать разорялась по неизвестной причине. О Юпитер!

— Краска! Краска! — гневно кричала Сервилия. — Понадобится ведро скипидара, чтобы удалить ее! Кто это сделал? И что значит: «Почему ты забыл меня?» Дит! Дит! — крикнула она, уходя.

Но это было только начало. Когда Брут, окруженный толпой клиентов, пошел на Форум к трибуналу городских преторов, он снова увидел надпись, теперь на здании: «БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ СПИШЬ? БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ ПОДВОДИШЬ РИМ? БРУТ, ГДЕ ТВОЯ ЧЕСТЬ? БРУТ, ПРОСНИСЬ!»

На статуе первого Брута, стоявшей рядом со статуями царей Рима, тоже возникла надпись: «БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ ЗАБЫЛ МЕНЯ? Я ВЫГНАЛ ПОСЛЕДНЕГО ЦАРЯ РИМА!» А на статуе Сервилия Ахалы, стоявшей рядом, было начертано: «БРУТ, РАЗВЕ ТЫ НЕ ПОМНИШЬ МЕНЯ? Я УБИЛ МЕЛИЯ, КОГДА ОН ЗАХОТЕЛ СТАТЬ ЦАРЕМ!»

На рынке закончился скипидар. Брут вынужден был послать слуг искать по всему Риму едкую жидкость с резким запахом, цена на которую вдруг подскочила.

Он был в ужасе, в основном потому, что Цезарь, от глаз которого ничто не ускользало, заметит эти надписи и начнет выяснять, какую они преследуют цель. Что не было тайной для Брута. Он твердо знал: таким способом его принуждают убить пожизненного диктатора Рима.

И на рассвете нового дня, когда Эпафродит впускал в дом клиентов, надписи опять появились. Не только на испорченном скипидаром бюсте первого Брута, но и на собственном бюсте Брута: «СВЕРГНИ ЕГО, БРУТ!» А бюст Сервилия Ахалы вопрошал: «Я УБИЛ МЕЛИЯ! НЕУЖЕЛИ Я ЕДИНСТВЕННЫЙ ПАТРИОТ В ЭТОМ ДОМЕ?» Аккуратными печатными буквами через всю мозаичную панель стены атрия шло: «И ТЫ СМЕЕШЬ НАЗЫВАТЬ СЕБЯ БРУТОМ? ПОКА ТЫ НЕ НАНЕСЕШЬ УДАР, ЭТО БЛИСТАТЕЛЬНОЕ, БЕССМЕРТНОЕ ИМЯ НЕ ПРО ТЕБЯ!»

Сервилия визгливо кричала, топала ногами, Порция дико хохотала, клиенты в недоумении толклись в атрии, а бедный Брут чувствовал себя одним из тех несчастных, которых лемуры, сбежавшие из подземного мира, пытаются свести с ума.

Порция постоянно изводила его. Вместо того чтобы ночами блаженствовать, лаская желанное женское тело, он тоскливо лежал рядом с сердитой мегерой, твердившей без умолку одно и то же.

— Нет, я отказываюсь! — повторял он снова и снова. — Я не хочу убивать!

Наконец она буквально затащила его в свою гостиную, бросила в кресло и выхватила небольшой нож. Думая, что она хочет опробовать орудие на нем, Брут отпрянул, но Порция подняла платье и всадила нож в свое белое полное бедро.

— Видишь? Видишь? Ты можешь бояться нанести удар, Брут, а вот я не боюсь! — выкрикнула она.

Из раны брызнула кровь.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — ахнул он, мертвенно-бледный. — Хорошо, Порция, ты победила! Я сделаю это! Я ударю его!

Порция потеряла сознание.

Вот так и случилось, что клуб «Убей Цезаря» заполучил себе в лидеры Марка Юния Брута Сервилия Цепиона. Он не смел больше отказываться и был в ужасе оттого, что кампания Порции разворошила весь Рим.

— Я не слепая и не глухая, Брут, — сказала ему Сервилия, после того как от Порции ушел хирург. — И я не глупа. Все это направлено против Цезаря, да? Кто-то планирует его убийство, но хочет при этом прикрыться тобой, твоим именем? А теперь я настаиваю, чтобы меня посвятили в подробности. Говори, Брут, или я тебя пришибу.

— Я не знаю ни о каком заговоре, мама, — выдавил из себя Брут и даже сумел взглянуть ей в глаза. — Кто-то пытается испортить мою репутацию, дискредитировать меня в глазах Цезаря. Кто-то злобный и сумасшедший. Подозреваю, что это Матиний.

— Матиний? — удивилась она. — Твой управляющий?

— Он присваивал деньги. Я уволил его несколько дней назад. Но забыл сказать Эпафродиту, чтобы его не пускали в дом. — Он робко улыбнулся. — Все вышло так неожиданно.

— Понимаю. Продолжай.

— Теперь, когда Эпафродит получил указания, мама, я думаю, никаких надписей больше не будет, вот увидишь, — продолжал Брут, обретая уверенность.

Матиний действительно присваивал деньги, и Брут действительно уволил его, что оборачивалось большой удачей. Забрезжил шанс выкрутиться.

— Мало того, я сегодня утром увижу Цезаря и объясню ему все. Я нанял бывших гладиаторов, чтобы те день и ночь охраняли статуи и мой трибунал. Кампании Матиния, направленной на то, чтобы поссорить меня с Цезарем, будет положен конец.

— В этом есть смысл, — медленно проговорила Сервилия.

— И нет смысла строить догадки, — нервно хихикнул он. — Ты действительно вообразила, что я способен убить Цезаря?

Она расхохоталась, запрокинув голову.

— Убить? Такая мышь, как ты? Кролик? Червь? Бесхребетное существо? Ничтожество, подкаблучник? Я могу допустить, что она может убить, но ты? Легче поверить в то, что свиньи летают.

— Вот именно, мама.

— Не стой, не гляди на меня как полоумный! Иди к Цезарю, прежде чем он обвинит тебя в намерении его убить.

Брут сделал то, что ему велели, как делал всегда. В конце концов, разве это не лучший выход из положения?

— Вот что произошло, Цезарь, — сказал он пожизненному диктатору в Государственном доме, в его кабинете. — Прошу прощения за причиненное тебе беспокойство.

— Это заинтриговало меня, Брут, но никак не обеспокоило. Почему мысль о смерти должна волновать человека? Осталось так мало, чего я еще не сделал или не достиг в своей жизни, хотя мне хотелось бы прожить еще достаточно, чтобы завоевать Парфянское царство. — Светло-голубые глаза постоянно слезились. Объем работы в эти дни был слишком велик даже для Цезаря. — Если оно не будет завоевано, наш западный мир рано или поздно пожалеет об этом. Признаюсь, я не буду скучать по Риму. — Улыбка озарила глаза. — Странные слова в устах человека, который мечтает стать царем, а? О, Брут, да кто же, находясь в здравом уме, захочет править вздорными, капризными, колючими римлянами? Только не я!

Брут сморгнул внезапно выступившие слезы, опустил ресницы.

— Хорошо сказано, Цезарь. Я тоже не хотел бы быть царем. Беда в том, что надписи породили слухи, будто существует заговор с целью убить тебя. Пожалуйста, призови опять своих ликторов.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — весело сказал Цезарь, провожая посетителя. — Если я так поступлю, народ решит, что я испугался, а я не могу этого допустить. В этой истории хуже всего то, что слухи дошли до Кальпурнии и она теперь боится. И Клеопатра тоже. — Он засмеялся. — Женщины! Дай им волю — и под их опекой мужчина сделается нежнее фиалки.

— Это уж точно, — согласился Брут и вернулся в свой дом, где его ждала Порция.

— Это правда, что сказала Сервилия? — свирепо спросила она.

— Не знаю, что там она тебе сказала.

— Что ты был у Цезаря.

— После потока надписей в стольких публичных местах, Порция, мне ничего другого не оставалось, — жестко ответил Брут. — Не надо гневаться: Фортуна на твоей стороне. Я обвинил во всем Матиния. Если такое объяснение удовлетворило мою хитроумную мать, оно не могло не удовлетворить и Цезаря. — Он взял руки Порции в свои и сжал их. — Моя дорогая девочка, учись быть осторожной! Если не будешь держать себя в руках, успеха нам не видать! Истеричные выходки и нанесение себе увечий должны прекратиться, слышишь? Если я действительно тебе дорог, тогда защищай меня, а не изобличай! Посетив Цезаря, я теперь должен увидеть Кассия, который, наверное, так же обеспокоен, как я. Не говоря уже обо всех других, принимающих в этом участие. Из-за тебя то, что было секретом, обсуждается на каждом углу.

— Я должна была заставить тебя решиться, — объяснила она.

— Понятно, и ты в этом преуспела. Но ты поддаешься порывам, совсем забыв, что здесь живет моя мать. Она несколько лет была любовницей Цезаря и все еще без ума от него. — Лицо его исказилось. — Пожалуйста, поверь мне, любимая, что я лично Цезаря не люблю. Все мои страдания — из-за него. Но я не Кассий. Если бы я был Кассием, то убить мне было бы легче, чем взять перо. А ты упорствуешь, ты не хочешь понять, что я не Кассий. Говорить об убийстве и совершить его — это разные вещи. За всю свою жизнь я не убил ни одного существа крупнее паука. Но убить Цезаря? — Он содрогнулся. — Это словно добровольно ступить на Огненные поля. С одной стороны, это необходимо, я понимаю, но с другой, о Порция, я не могу убедить себя, что его смерть пойдет Риму на пользу. Или вернет Республику. Моя интуиция говорит, что его смерть только ухудшит ситуацию. Потому что убить его — значит помешать исполнению воли богов. Все убийства таковы.

Она услышала только то, что ей позволила услышать ее необузданная натура. Потупилась, нахмурила лоб.

— Дорогой Брут, я понимаю справедливость твоих упреков. Я слишком порывиста, поддаюсь настроению. Я обещаю, что буду хорошо себя вести. Но убить его — это самый правильный поступок в истории Рима!

Февраль закончился. В Мартовские календы Цезарь провел заседание сената, полагая, что оно будет последним перед тем, как в иды он снимет с себя полномочия консула. Переброска легионов через Адриатику продолжалась, причем быстрыми темпами. На македонском побережье они дислоцировались между Диррахием и Аполлонией. Личный штат Цезаря базировался в Аполлонии, находившейся на южном конце ответвления Эгнатиевой дороги, северное ответвление которой упиралось в Диррахий, а сама дорога шла на восток — к Фракии и Геллеспонту. Восьмисотмильный марш по ней планировалось проделать за месяц.

На этом собрании Цезарь обрисовал в общих чертах предполагаемую кампанию Публия Ватиния и Марка Антония против царя Дакии Буребисты, необходимую для основания римских колоний по берегам Эвксинского моря. Как только год закончится, продолжал он, Публий Долабелла поедет в Сирию наместником и будет снабжать войска Цезаря провиантом и фуражом. Немногочисленные сенаторы вежливо слушали то, что им было давно известно.

— В иды сенат соберется за пределами померия, поскольку будем обсуждать мою войну. В курии Помпея, а не в храме Беллоны. Храм слишком мал. На собрании я распределю провинции между преторами этого года.

В тот же вечер клуб «Убей Цезаря» собрался в храме Цереры. Когда вошел Кассий с Марком Брутом, собравшиеся смотрели на них, не веря глазам. Не верил своим глазам и Гай Требоний.

— Мы пропали! — воскликнул Публий Каска. Как и все остальные, он дрожал от страха, ибо слух о заговоре разрастался. — Брут, ты выдал нас Цезарю, когда ходил к нему?

— Ты выдал? — строго повторил его брат, Гай Каска.

— Мы говорили с ним о недостойном поведении моего бывшего управляющего, — холодно уронил Брут, направляясь за Кассием к скамье, стоящей под фреской с Плутоном. Он уже перестал бояться, он примирился с тем, что случится, хотя лица присутствующих не вызывали в нем большой радости. Луций Минуций Базил! Неужели столь благородное предприятие должны поддерживать такие подонки, претендующие на прямое родство с Цинциннатом и пытающие своих рабов! А Петроний вообще насекомое, чей отец поставлял невольников для рудников и каменоломен! Цезенний Лентон, вот радость! Уже убил великого человека и хочет еще! И Аквила, любовник матери, моложе самого Брута! Да, замечательная компания!

— Порядок, порядок! — резко потребовал Требоний. Он тоже чувствовал напряжение. — Марк Брут, добро пожаловать к нам.

Он прошел в центр святилища, встал у цоколя Цереры и посмотрел на присутствующих. Их лица, гротескно затененные в красном свете ламп, казались зловещими, незнакомыми.

— Сегодня мы должны принять решение. Осталось четырнадцать дней до Мартовских ид. Хотя Цезарь и говорит, что после них он задержится в Риме еще на три дня, рассчитывать на это не стоит. Из Брундизия может прийти спешное сообщение, он ринется туда и оставит нас с носом. В то время как до ид он обязан быть в Риме.

Он прошелся по целле. Заурядный человек, ничем не приметный, среднего телосложения, среднего роста, бесцветной наружности. И все же в его решительности и незаурядности не сомневался никто. Если короткое консульство Требония прошло скучно, то лишь потому, что Цезарь не поручил ему никаких стоящих дел. Назначенный, но еще не вступивший в должность наместник провинции Азия и воевать умел, и в финансовых вопросах разбирался. Исключительно римский интеллект, прагматизм, интуиция в выборе выгодного для действий момента, сверхчутье на опасность и превосходные организаторские способности — все это придавало уверенности, располагало. Члены клуба приободрились и стали слушать его, чувствуя себя гораздо спокойнее.

— Для Марка Брута я кратко повторю, что мы тут решили. Тот факт, что Цезарь отпустил ликторов, чрезвычайно важен для нас, но все равно он ходит по городу в окружении сотни клиентов. Остается одно удобное место — длинная аллея между дворцом Клеопатры и Аврелиевой дорогой, потому что он никого не берет с собой, когда идет к ней, кроме двух-трех секретарей. Теперь, когда жителей за рекой поубавилось, там редко кого можно встретить. Это дает нам шанс устроить ему ловушку. Дата еще не определена.

— Ловушку? — изумленно переспросил Брут. — Ведь не собираетесь же вы его подстерегать? Как тогда люди узнают, кто это сделал?

— Ловушка — единственный способ, — решительно сказал Требоний. — А чтобы доказать, чьих рук это дело, мы возьмем его голову и пойдем с ней на Форум, где успокоим всех парой великолепных речей. Созовем сенат и потребуем, чтобы он воздал нам почести за то, что мы избавили Рим от тирана. Если будет нужно, прихватим попутно и Цицерона. Он обязательно нас поддержит.

— Но это ужасно! — крикнул Брут. — Отвратительно! Тошнотворно! Отрубить голову Цезарю? И почему тогда Цицерон не входит в клуб?

— Потому что Цицерон трус и не умеет держать язык за зубами! — огрызнулся Децим Брут. — Мы используем его потом, а не до или во время убийства. Брут, как ты вообще все себе представляешь? Убить Цезаря публично?

— Да, публично, — твердо ответил Брут.

Все ахнули.

— Нас в тот же миг разорвут на куски, — сглотнув, проговорил Гальба.

— Это тираноубийство, а не просто убийство, — отрезал Брут тоном, сказавшим Кассию, что на попятный он не пойдет. — Это необходимо сделать публично, открыто. Убийство исподтишка превратит нас в злодеев. Мне внушали, что мы будем действовать в духе первого Брута и Ахалы, которые были освободителями, и их славили как таковых. Наши мотивы чисты, наши намерения благородны. Мы освобождаем Рим от царя-тирана, и это требует от нас особенной щепетильности. Разве это не ясно? — спросил он, простирая к собравшимся руки. — Нам не будут аплодировать за это убийство, если оно будет совершено тайком!

— Да, я понимаю, — язвительно усмехнулся Базил. — Мы встретим Цезаря, скажем, на Священной дороге, среди тысячи его клиентов, раздвинем это море людей, не спеша подойдем к нему и скажем: «Ave, Цезарь, мы благородные люди и собираемся убить тебя. Встань вон там, скинь тогу с левого плеча и подставь грудь под наши кинжалы!» Какая чушь! Где ты витаешь, Брут? В облаках Олимпа? В идеальном мире Платона?

— Нет, но я все равно никогда не возьму в руки раскаленное железо и щипцы, Базил! — рявкнул Брут, сам удивляясь силе своего гнева.

Пускай Порция втравила его в это дело, но он не собирается идти на поводу у таких гнусных типов, как Минуций Базил! Даже ради ста тысяч Катонов! Бесповоротно связав себя с ними, он вдруг понял, что не позволит им гнуть свое.

Этот яростный всплеск подействовал на Кассия неожиданным образом. Инстинкт самосохранения словно бы выветрился в один миг, а на его месте возникло огромное желание отдать за успех этого плана все, даже жизнь. Брут прав! Нет лучше способа убить Цезаря! Только в открытую, и больше никак! Пусть они все погибнут на месте, но Рим навечно поставит их статуи среди статуй богов. Есть ли судьба достойней?

— Замолчите, все! — гаркнул он, предотвращая открытое столкновение. — Он прав, дураки! Мы должны сделать это публично! По опыту знаю, что тайные дела редко приводят к успеху. К цели надо идти прямым путем, а не окольными дорожками. Конечно, мы не подойдем к Цезарю и не объявим о наших намерениях, Базил, но нож на публике убивает так же верно, как и в любом другом месте. Более того, это дает нам шанс убрать всех троих одним махом. Цезарь в последнее время обычно стоит между младшим консулом и суффектом. — Он ударил кулаком по ладони. — Мы избавляемся от Антония. Раз! И от Долабеллы и Цезаря. Два!

— Нет! — крикнул Брут. — Нет, нет! Мы — тираноубийцы, а не убийцы римских граждан! Я не желаю больше слышать об убийстве Антония и Долабеллы! Если выйдет, что они будут стоять по бокам, — пусть стоят! Мы убиваем царя, и только царя! И, убивая, мы крикнем, что освобождаем Рим от тирана! Потом бросим кинжалы и пойдем на ростру, откуда гордо, не стыдясь, а торжествуя, обратимся к народу! Красноречие двигает горы и выжимает слезу из горгон, а у нас есть ораторы, способные и на большее. Они нарекут нас освободителями страны. Нас, которые для вящего впечатления покроют головы колпаками свободы.

«И почему я решил, что Марк Брут окажется ценным приобретением?» — подумал Требоний, с тяжелым сердцем слушая этот бред. Он посмотрел на Децима Брута — тот закатил глаза в отчаянии. Даже если теперь заглушить эту чушь, план разлетается на куски, он подорван. Убить тайно и признаться в этом в заранее определенный момент при осведомленном Антонии — это одно. А Брут предлагает самоликвидацию. Антоний будет обязан убить их, и убьет! Спокойно, не торопясь, Требоний мысленно попытался собрать в подобие целого клочья прежнего плана, и, кажется, что-то ему удалось.

— Подождите! Подождите! Я придумал! — крикнул он так громко, что нарастающий гвалт стих. Все повернули к нему голову. — Это можно сделать публично и безопасно. В Мартовские иды, в курии Помпея. Там достаточно людно, а, Брут?

— Курия — это публичное место, именно то, что нужно, — медленно проговорил Брут. Глаза расширены, со лба течет пот. — Я не имел в виду, что это надо сделать среди огромной толпы народа. Просто нам нужны свидетели с безупречной репутацией, люди, способные поклясться всеми священными клятвами, что мы были честны и что наши намерения благородны. Собрание сената полностью отвечает сказанному, Требоний.

— Значит, где и когда — решено, — произнес тот довольным тоном. — Цезарь всегда сразу проходит внутрь, не останавливаясь для разговоров. Обычно, войдя в помещение, он ждет, уткнувшись в бумаги, пока все займут свои места. Но он никогда не нарушает общепринятых правил, секретарей с собой не берет, а ликторы его теперь не сопровождают. Войдя в курию, он становится беззащитным. Я полностью согласен с тобой, Брут. Мы убьем Цезаря, и только Цезаря. Но это значит, что мы должны удержать других курульных магистратов на улице, пока Цезарь не будет убит, потому что у них у всех имеются ликторы. А ликторы не думают, они действуют. Стоит кому-то в их присутствии поднять на диктатора руку, они тут же бросятся на нападающего. И нам не удастся убить Цезаря. Поэтому очень важно обдумать, как быть с курульными магистратами. Решить, как именно их задержать.

Лица повеселели. Требоний выработал новый план, ценный тем, что все будет сделано открыто. Большинство членов клуба совсем не жаждали совершить убийство, в котором нужно было бы впоследствии сознаваться, да еще демонстрируя жуткий трофей — голову Цезаря. Некоторые вообще сомневались, идти или не идти.

— Мы должны действовать быстро, — продолжал Требоний. — Определенно последний ярус успеют заполнить заднескамеечники, но мы окружим Цезаря, и они не поймут, что происходит. А мы уже будем стоять там, где надо, — на курульном возвышении и затем сможем себя оправдать, надев колпаки свободы или как-то еще. Первой реакцией у всех будет потрясение, а потрясение парализует. К тому времени как Антоний очнется, Децим — я думаю, мы все согласимся, что он наш лучший оратор, — Децим начнет произносить речь. При всех своих недостатках Антоний практичный человек. И он поступит правильно, несмотря на свое родство с Цезарем. А сенат отреагирует так, как отреагирует Антоний, независимо от того, что будет говорить Долабелла. Все знают, что Цезарь и Антоний не ладили. Уважаемые члены клуба, я абсолютно уверен: Антоний ничего не предпримет в ответ.

«О Требоний, Требоний! Что знаешь ты, чего не знаем мы? — подумал Децим после этого торопливого, но эффектного монолога. — Ведь ты уже заключил сделку с нашим Антонием, да? Как это умно с твоей стороны! И как умно со стороны того же Антония! Он получает желаемое, не коснувшись Цезаря и пальцем».

— Я все-таки настаиваю, что Антония тоже надо убить, — упрямо сказал Кассий.

Ему ответил Децим:

— Нет, я так не думаю. Требоний прав. Если мы не станем оправдываться, совершив акт освобождения — отличное, кстати, наименование, Брут, я думаю, мы имеем право называть себя освободителями, — тогда у Антония будут причины поддержать нас. Во-первых, он возглавит войну с парфянами…

— Значит, он займет место Цезаря? — проворчал Кассий.

— Это война, а Антоний любит войну. Но занять место Цезаря? Это ему не удастся. Он слишком ленив. Весь пыл его уйдет на спор с Долабеллой, кто будет старшим консулом, — сказал Стай Мурк. — Я предлагаю кому-то из нас переговорить с Цицероном, который не войдет в курию при живом Цезаре, но будет счастлив полюбоваться на его мертвое тело.

— Есть более важная проблема, — сказал Децим, — а именно как помешать Антонию, Долабелле и другим курульным магистратам войти в курию, пока все не кончится. Одному из нас придется остаться в саду. Тому, кто с Антонием в приятельских отношениях, с кем он будет рад остановиться и поболтать. Пока Антоний не войдет в курию, никто туда не войдет, включая и Долабеллу. — Он глубоко вдохнул. — Пусть останется Гай Требоний.

Требоний дернулся от неожиданности. Децим подошел к нему, взял его руку и сильно сжал:

— Все имеющие опыт Галльской войны знают, что ты не боишься пользоваться кинжалом. Никто не осмелится назвать тебя трусом, мой дорогой Гай. Для пользы дела именно тебе надо остаться в саду, даже если это значит, что у тебя не будет возможности нанести удар во имя свободы.

Требоний ответил на пожатие:

— Я согласен, при условии что все будут согласны. Но в этом случае, Децим, ты нанесешь два удара. Один — за меня. Двадцать три человека — двадцать три удара. Так никто не узнает, чей удар был смертельным.

— Я с радостью это сделаю, — ответил Децим с блеском в глазах.

Проголосовали. Единогласно решили, что Гай Требоний остается в саду и задерживает Антония.

— Есть ли необходимость встречаться снова до ид? — спросил Цецилий Буколиан.

— Нет никакой необходимости, — широко улыбаясь, ответил Требоний. — Но я настаиваю, чтобы мы собрались в саду через час после рассвета. Ничего особенного не случится, если нас там увидят всех вместе. Все равно, как только Цезарь будет убит, ни для кого не останется тайной, о чем мы сговаривались. Зато мы без помех обсудим детали. Цезарь опоздает. Не забывайте, это ведь иды, и, значит, Цезарю придется выполнить обязанности flamen Dialis и провести овцу по Священной дороге, а потом подняться к вершине холма и совершить жертвоприношение. Наверняка у него найдутся и другие дела, поскольку он вскоре уедет из Рима… если, конечно, ему это удастся.

Все послушно засмеялись, кроме Брута и Кассия.

— Я полагаю, пройдет несколько часов, прежде чем Цезарь появится, — продолжил Требоний. — Децим, хорошо бы тебе на рассвете заглянуть в Государственный дом, чтобы сопроводить его к храму Юпитера, а потом и туда, куда ему вздумается пойти. Но как только он направится к Марсову полю, пошли нам предупреждение. Делай это открыто — скажи ему, что он сильно опаздывает и лучше известить сенаторов, что Цезарь уже в пути.

— В своих высоких красных башмаках, — хихикнул Квинт Лигарий.

У дверей храма Цереры все торжественно пожали друг другу руки, обменялись серьезными взглядами и растаяли в темноте.

— Гай, я хочу, чтобы ты вернул своих ликторов, — сказал Луций Цезарь кузену, встретив его около казначейства. — И не смей игнорировать меня под предлогом срочной необходимости продиктовать очередное письмо! Это уже какая-то болезнь.

— Я бы и рад отдохнуть хоть часок, Луций, но это невозможно, — ответил Цезарь, сделав знак секретарю идти следом за ними. — Нужно узаконить сто пятьдесят три надела для ветеранов. Государственной земли у нас нет, а владельцы латифундий, у которых моя комиссия покупает участки, сопротивляются. То, что скупается в чужих землях, тоже подлежит регистрации. Как цензор, я должен ежедневно заверять бесчисленные контракты, а еще я рассматриваю по тридцать — сорок петиций от граждан то одного, то другого города, и все с серьезными жалобами. И это только верхушка горы моей работы. Сенаторы и магистраты или слишком ленивы, или слишком высокомерны, или их что-то не устраивает в механизме правления… в общем, эффективной работы от них не дождешься. А у меня нет времени на отлаживание системы управления. Хотя это необходимо сделать до того, как я сниму с себя бремя диктаторских полномочий.

— Но я здесь и хочу тебе помочь, пусть ты и не просишь, — с легким упреком сказал Луций.

Цезарь улыбнулся, сжал его руку:

— Ты почтенный, уже немолодой консуляр, и помощь, которую ты оказал мне в Галлии, должна освободить тебя от тяжелой бумажной работы. Нет, пора расшевелить заднескамеечников, занять их хоть каким-то делом. А то на собраниях они просто сидят и молчат, а в остальные дни бегают по судам, вникают в суть пикантных процессов. Им интересно, но Риму никакой пользы.

Луций успокоился и согласился пройтись с Цезарем от источника Ютурны до небольшого круглого храма Весты. За ними двинулись и клиенты. Очень большая толпа. Тоже немалое бремя для человека. Глядя на них, Луций даже порадовался, что ликторов нет. Все поменьше народу.

Прилавки и палатки на Римском форуме ставить было не принято, но то здесь, то там к стенам жались ручные тележки, с которых завсегдатаи Форума покупали еду. Кроме того, ни одна из таблиц, увековечивающих законы, по которым жил Рим, не запрещала людям, сведущим в оккультизме, занимать здесь подходящие для своих дел уголки. Римляне — суеверный народ, и всякого рода астрологи, предсказатели, восточные маги, расположившись по периметру Форума, ждали возможности реализовать свой товар. Дашь серебряную монетку — и можешь узнать, что ждет тебя завтра, или почему твое предприятие терпит крах, или на какое будущее может надеяться твой новорожденный сын.

Старый жрец-предсказатель Спуринна имел беспримерную репутацию среди своих собратьев по ремеслу. Он сидел с той стороны Государственного дома, где жили весталки, возле двери, через которую римляне и римлянки проносили свои завещания, уверенные, что жрицы Весты их сохранят. Отличное место для предсказателя. Люди с мыслями о смерти в голове и с завещанием в руках всегда готовы остановиться, чтобы дать старому Спуринне денарий и узнать, сколько они еще проживут. Вид старика вызывал доверие к его дару, ибо человек это был худощавый, грязный, косматый, с покрытым шрамами лицом.

Когда оба Цезаря, не обратив на него внимания (многие годы он был непременным атрибутом этого места), проходили мимо, Спуринна поднялся.

— Цезарь! — позвал он.

Оба Цезаря остановились, посмотрели на него.

— Который Цезарь? — с улыбкой спросил Луций.

— Есть только один Цезарь, главный авгур! Его именем будут называть правителей Рима, — громко сказал Спуринна. Белый ореол вокруг темных радужных оболочек его глаз предвещал близкую смерть. — Цезарь значит царь!

— О нет, опять та же музыка, — вздохнул Цезарь. — Кто тебе платит, чтобы ты говорил так, Спуринна? Марк Антоний?

— Это не то, что я хочу сказать, Цезарь, и никто мне не платит.

— Тогда что ты хочешь сказать?

— Берегись Мартовских ид!

Цезарь порылся в кошельке, висевшем на его поясе, и кинул золотую монету, которую Спуринна ловко поймал.

— И что же случится в Мартовские иды, старик?

— Твоя жизнь в опасности!

— Спасибо, что предупредил, — сказал Цезарь и отошел.

— Его предсказания всегда сбываются, — с дрожью в голосе сказал Луций. — Цезарь, пожалуйста, верни ликторов!

— Чтобы весь Рим узнал, что я придаю значение слухам и россказням древних провидцев? Что я боюсь? Никогда!

Пойманному в собственные сети Цицерону оставалось только смотреть со стороны, как без него принимаются законы, утверждаются декреты и делается большая политика. Это могло бы перемениться, стоило ему только войти в курию, приказать рабу разложить стул в переднем ряду, среди самых почтенных консуляров, и опустить на него свой зад. Но гордость, упрямство и ненависть к Цезарю Рексу препятствовали этому. Хуже того, он чувствовал, что после «Катона» Цезарь уже не станет приветствовать такой его шаг. Бедный Аттик тоже попал в немилость. Сколько бы они с ним ни пытались (сами или через кого-то) уладить проблему с Бутротом, обитатели трущоб Рима продолжали переселяться туда.

Долабелла первый сообщил ему о слухе, что Цезаря хотят убить.

— Когда? Кто? — нетерпеливо спросил Цицерон.

— В том-то и дело, что никто не знает. Это просто слух — из тех, что носятся в воздухе. Кто-то где-то что-то пронюхал, но ничего конкретного нет. Я знаю, ты его не выносишь, но я — человек Цезаря до конца и потому стараюсь смотреть и слушать. Если что-нибудь с ним случится, от меня ничего не останется. Антоний сотрет меня в порошок.

— И никаких имен? — спросил Цицерон.

— Никаких.

— Я загляну к Бруту, — сказал Цицерон, выпроваживая своего бывшего зятя.

— Ты что-нибудь слышал о том, что Цезаря хотят убить? — спросил он, получив кубок с разбавленным вином.

— Ах об этом! — недовольно отреагировал Брут.

— Значит, что-то есть? — встрепенулся Цицерон.

— Нет, абсолютно ничего, и это меня бесит. По-моему, все началось, когда сумасшедший Матиний измазал Рим идиотскими обращениями ко мне, призывая убить Цезаря.

— А-а, эти надписи! Я сам их не видел, но слышал. И это все? Печально!

— Да, печально, — согласился Брут.

— Пожизненный диктатор. Вряд ли в Риме есть смелые люди, способные избавить нас от него.

Брут с едва заметной иронией посмотрел на Цицерона:

— А почему ты сам не избавишь нас от Цезаря, а?

— Я? — ахнул Цицерон, театрально схватившись за грудь. — Дорогой Брут, это не мой стиль. Я убиваю пером и голосом. Каждому свое.

— Беда в том, что твое перо и твой голос молчат, Цицерон. В сенате нет никого, кто всадил бы в тирана хотя бы словесный кинжал. Ты был нашей единственной надеждой. Вернись!

— Войти в сенат, когда этот человек сидит в диктаторском кресле? Да я скорее умру! — звенящим голосом заявил Цицерон.

Наступила короткая неловкая пауза.

— Ты пробудешь в Риме до ид? — спросил Брут.

— Определенно. — Цицерон деликатно кашлянул. — Как здоровье Порции?

— Не очень.

— А твоя мать, надеюсь, здорова?

— О, она несокрушима. Но сейчас ее нет. Тертулла ждет ребенка, и она посчитала, что сельский воздух ей будет полезен. Поэтому они укатили в Тускул.

Цицерон ушел, убежденный, что его одурачили, хотя и не понял, как и зачем.

На Форуме он встретил Марка Антония, поглощенного разговором с Гаем Требонием. На какой-то момент ему показалось, что они не хотят его замечать, но потом Требоний заулыбался.

— Цицерон, мы рады видеть тебя! Надеюсь, ты побудешь в Риме?

Антоний есть Антоний. Он просто буркнул что-то, небрежно махнул рукой Требонию и направился в Карины.

— Как я ненавижу этого человека! — воскликнул Цицерон.

— Он больше лает, чем кусает, — успокоил его Требоний. — Вся беда в размере его мужского достоинства. Трудно считать себя обычным человеком, если у тебя такой… божий дар.

Известный скромник Цицерон покраснел.

— Позор! — крикнул он. — Абсолютный позор!

— Ты имеешь в виду Луперкалии?

— Конечно Луперкалии! Демонстрировать такое!..

Требоний пожал плечами:

— Но это Антоний.

— И предлагать Цезарю диадему?

— Я думаю, к обоюдному удовольствию. Это, видимо, сговор. Дурацкая выходка дала возможность Цезарю не только публично отказаться от диадемы, но и высечь это на бронзе. Мне сказали, что таблицу с латинским и греческим текстами прикрепят к его новой ростре.

Цицерон увидел Аттика, простился с Требонием и поспешил прочь.

Готово, подумал Требоний, радуясь, что отделался от любопытствующего болтуна. Антоний знает, когда и где, а остальным пока рано.

В тринадцатый день марта Цезарь наконец нашел время посетить Клеопатру, которая встретила его распростертыми объятиями, поцелуями, лихорадочными ласками. Он очень устал, но несносный строптивец в паху взбодрился и властно потребовал своего. Они удалились в спальню и до вечера занимались любовью. Потом Цезарион захотел поиграть со своим отцом, которого он с каждым разом радовал все больше и больше. Галльский сын Цезаря от Рианнон исчез без следа, он тоже очень походил на отца, но Цезарь помнил его как глупого малыша, неспособного даже запомнить имена пятидесяти фигурок, заключенных внутри игрушечного троянского коня. Для Цезариона Цезарь велел отыскать такую же игрушку и после первого же урока с удовольствием убедился, что мальчик легко узнает каждого из героев и может любого назвать. Значит, он неглуп, что в будущем очень ему пригодится.

— Только одно меня беспокоит, — сказала Клеопатра за поздним ужином.

— Что же, любовь моя?

— Я все еще не беременна.

— Дела не дают мне пересекать Тибр достаточно часто, — спокойно сказал Цезарь. — И мне кажется, я не из тех молодцов, которые могут оплодотворить женщину одним снятием тоги.

— Но Цезарионом я забеременела сразу.

— Такое бывает.

— Это, наверное, потому, что со мной нет Тахи. Она знает язык цветов и вычисляет дни, благоприятные для зачатия.

— Принеси жертву Юноне Соспите. Ее храм стоит за границами города, — посоветовал Цезарь.

— Я принесла жертву Исиде и Хатхор, но им, наверное, не нравится находиться так далеко от Нила.

— Не беспокойся, скоро они будут дома.

Она повернулась на ложе, подняла на него свои большие золотистые глаза. Да, он ужасно устал и иногда забывает пить свой сироп. Однажды он упал в людном месте и стал биться в конвульсиях, но, к счастью, рядом был Хапд-эфане. Он влил в него сироп, прежде чем возникла необходимость ввести трубку. Цезарь, оправившись, сослался на мышечные судороги, и это, кажется, удовлетворило присутствующих. Но все-таки тот случай напугал его, и с тех пор Цезарь помнил о целебном напитке, а Хапд-эфане стал более бдительным.

— Ты такая красивая, — сказал Цезарь, поглаживая ее живот.

Бедная девочка, лишенная возможности иметь еще одного ребенка, потому что римлянин, великий понтифик, против инцеста. Мурлыча от удовольствия, она потянулась, опустила длинные черные ресницы, положила руку на его пах.

— Это я-то красивая, с моим длинным носом и тощим телом? Сервилия даже в свои шестьдесят красивее меня.

— Сервилия — ведьма, не забывай. Когда-то и я считал ее красивой, но удерживала она меня не красотой. Она умная, интересная, хитрая.

— А я нашла в ней подругу.

— У нее свои цели, поверь мне.

Клеопатра пожала плечами:

— Какое мне до них дело? Я не римлянка, которую она может погубить, и ты прав, она умная, с ней интересно. Она спасла меня от тоски, пока ты был в Испании. Через нее я познакомилась еще с несколькими римлянками. Эта Клодия! — хихикнула она. — Распутница, но с ней не скучно. Она привела ко мне Гортензию — по-моему, самую толковую женщину здесь.

— Я и не знал. После смерти Цепиона — а это больше двадцати лет назад — она носила вдовий траур и отказывала всем ухажерам, которые увивались за ней. Я удивлен, что она водится с Клодией.

— Может быть, — притворно застенчиво сказала Клеопатра, — Гортензия предпочитает иметь любовников. Они с Клодией сидят вместе на берегу и выбирают их из голых юношей, плавающих в Тригарии.

— Семейная черта Клавдиев — ничуть не заботиться о своей репутации. Клодия и Гортензия все еще ходят к тебе?

— Часто. Я вижу их чаще, чем тебя.

— Это упрек?

— Нет, я все понимаю и все же скучаю. Хотя с тех пор, как ты вернулся, я больше вижу мужчин. Например, Луция Пизона и Филиппа.

— И Цицерона?

— Мы с Цицероном не ладим, — сказала Клеопатра, сделав гримаску. — Скажи-ка мне вот что: когда ты представишь меня более известным римлянам? Например, Марку Антонию. Я умираю от желания познакомиться с ним, но он игнорирует мои приглашения.

— С такой женой, как Фульвия, он и не посмеет принять их, — усмехнулся Цезарь. — Она собственница.

— А зачем ему говорить ей, куда он идет?

После небольшой паузы она с тоской произнесла:

— Я не увижу тебя после ид? Ты придешь завтра?

— Сегодня я весь твой, любовь моя, но на рассвете должен вернуться в город. Слишком много работы.

— Тогда завтра вечером?

— Увы! Лепид устраивает званый обед только для мужчин, и я не могу туда не явиться. Я должен быть там. По крайней мере, у меня появится шанс пожать руки тем, с кем иной возможности повидаться не будет. Да и было бы неучтиво первый раз сказать Бруту и Кассию об их провинциях в присутствии всего сената.

— Еще два больших человека, с которыми я не знакома.

— Фараон, тебе двадцать пять лет, пора бы понять, что многие известные мужчины и женщины Рима не хотят иметь с тобой дела, — спокойно заметил Цезарь. — Они называют тебя царицей зверей и винят в моих якобы монархических настроениях. Считают, что ты на меня дурно влияешь.

— Глупости! — возмутилась она, выпрямляясь. — Никто на свете не может повлиять на тебя!

Марк Эмилий Лепид очень преуспел с тех пор, как Цезарь занял диктаторский пост. Самый младший из трех сыновей того Лепида, который вместе с отцом Брута восстал против Суллы, он родился в сорочке. Это считалось счастливым знаком. Так все и вышло. Он был еще слишком мал, чтобы участвовать с отцом в мятеже. Старший из трех сыновей Лепида погиб, а средний, Павел, провел много лет в изгнании. Семья была в высшей степени патрицианской, но, после того как разрыв сердца унес Лепида-старшего в иной мир, казалось, у нее не осталось шансов восстановить свое положение среди самых знатных римских семей. Цезарь, подкупив возвращенного из ссылки Павла, надеялся с его помощью сделаться консулом, не пересекая померия. К сожалению, Павел оказался слизняком. Он не стоил тех огромных денег, что Цезарь ему заплатил. Курион стоил меньше, но сделал гораздо больше.

Что бы Цезарь ни предпринимал, пытаясь противостоять шквалу нападок, ничто ему не помогало. Оставалось одно — перейти Рубикон. Это была его последняя ставка. А Марк Лепид, самый младший в своей родовой ветви, тут же поставил на Цезаря и с тех пор никогда не оглядывался на прошлое. Он малость чокнутый и не ладит с законом, говорили о нем окружающие. Всегда выкручивается, чтобы платить поменьше налогов, а в политике полный ноль. Но два ценных качества перевешивали недостатки. Он был человеком Цезаря и достаточно знатным аристократом, чтобы придать фракции Цезаря респектабельность.

Его первая жена была бесприданницей из рода Корнелиев Долабелл, но вскоре после родов она умерла. Следующая жена принесла приданое в пятьсот талантов. Она была средней дочерью Сервилии и ее второго мужа Силана. Юнилла вышла за него замуж за несколько лет до того, как Цезарь пересек Рубикон. И все те годы ее деньги держали Лепида на плаву. А в начале гражданской войны теща Лепида была очень рада, что он и Ватия Исаврийский вошли в лагерь Цезаря, поскольку Брут и Тертулла выбрали лагерь Помпея. Кто победит, для Сервилии не имело значения. Проиграть она не могла.

Зять Лепид нравился Сервилии меньше других, в основном потому, что говорил ей в глаза все, что думал. Ему и в голову не приходило льстить ей. Высокому, красивому, статному, кровно связанному с Юлиями Цезарями аристократу было все равно, какого мнения о нем Сервилия. Да и Юнилле, которая очень любила Лепида. У них родились два сына и дочь. Дети как дети, спокойные, никаких особых дарований.

Разбогатев под покровительством Цезаря, Лепид купил внушительный особняк на Гермале, северо-западной стороне Палатина, с видом на Форум и со столовой, достаточно просторной, чтобы вместить шесть пиршественных лож. Повара у него были не хуже, чем у Клеопатры, а винный погреб хвалили все, кому выпала честь судить о его содержимом не понаслышке.

Хорошо сознавая, что Цезарь сразу после заседания сената может уехать из Рима, Лепид заручился его обещанием отобедать у него накануне Мартовских ид. Будут лишь мужчины, среди них Антоний, Долабелла, Брут, Кассий, Филипп. Он звал и Цицерона, но тот отклонил приглашение. Сказал, что нездоров.

К его удивлению, Цезарь пришел раньше всех.

— Дорогой Цезарь, я думал, ты придешь последним и уйдешь первым, — приветствовал гостя в огромном атрии хозяин дома.

— В моем сумасшествии есть система, дорогой начальник конницы, — сказал Цезарь, одной рукой указывая на замершую сзади свиту, в которую входил и египетский врач. — Боюсь, мне придется проявить непростительную невежливость, работая во время трапезы, поэтому я пришел пораньше, чтобы просить тебя посадить меня на самое дальнее ложе, где я буду один. Устрой на locus consularis кого захочешь, а меня помести там, где я смогу читать, писать и диктовать, не отвлекая других гостей.

Лепид воспринял это совершенно спокойно.

— Любое ложе будет твоим, — сказал он, сопровождая неудобного, но почетного гостя в столовую. — Сейчас внесут пятое ложе, потом можешь выбрать.

— Сколько нас будет?

— Двенадцать, включая тебя и меня.

— Edepol! Значит, каждое ложе рассчитано на двоих.

— Только мое. Не беспокойся, Цезарь, Антоний возляжет рядом со мной, — усмехнулся Лепид. — Он такой огромный, что третьего просто сбросит. Остальные устроятся по трое. Места хватит на всех.

— Фактически я даже выручаю тебя, — сказал Цезарь, когда слуги внесли пятое ложе и поставили в дальний конец, слева от хозяйского lectus medius. — Я расположусь там. Это как раз то, что мне нужно. Есть где разложить документы, и, если позволишь, я попросил бы тебя поставить за моей спиной стул для секретарей. Они будут сменять друг друга, приходить и уходить. Остальные будут ждать снаружи.

— Я прослежу, чтобы их устроили и накормили, — сказал Лепид и поспешил уйти, чтобы дать соответствующие указания управляющему.

Таким образом, гости, пришедшие несколько позже, нашли Цезаря на самом незавидном месте, сплошь заваленном свитками и бумагами. Позади него, на стуле, сидел напряженно внимающий ему секретарь.

— Бедный Лепид! — улыбнулся Луций Цезарь. — Лучше всего, если ты посадишь Кальвина, Филиппа и меня напротив этого бесцеремонного нечестивца. Мы не из робких и не оставим его без внимания. Кто знает, вдруг ему захочется поговорить.

Когда внесли первое блюдо, Марк Антоний и Лепид возлежали на lectus medius. Долабелла, Луций Пизон и Требоний разместились справа от них, далее устроились Филипп, Луций Цезарь и Кальвин. Слева от lectus medius возлежали Брут, Кассий и Децим Брут. За ними — Цезарь.

Естественно, усердие Цезаря никого не удивило, поэтому обед проходил очень весело, чему способствовало и отличное фалернское белое вино к первому, рыбному блюду, и великолепное хиосское красное вино к мясу, и сладкое, слегка шипучее белое вино из Альбы Фуценции к сырам и десерту, завершавшим обед.

Филиппу очень понравился новый десерт, изобретение кулинаров Лепида. Он являл собой желеобразную смесь сливок, меда, протертой ранней клубники, яичных желтков и взбитых белков. Все это, замороженное в форме павлина и облитое взбитыми коровьими сливками, окрашенными соком листьев и лепестков в розовый, зеленый, голубой, лиловый и желтый цвета, красовалось перед ним на столе.

— Должен признать, — бормотал он взволнованно, — что в сравнении с этим моя амброзия с Фисцелльских гор чересчур приторна. А здесь идеальное сочетание! Подлинная амброзия! Цезарь, попробуй. Ну хоть ложечку, а!

Цезарь поднял голову, усмехнулся, попробовал и удивленно поднял глаза:

— Ты прав, Филипп, это амброзия. Статья десятая: закон запрещает продавать, обменивать, дарить талон на бесплатное зерно под страхом наказания, предписывающего провинившемуся в течение пятидесяти рыночных интервалов работать в некрополях и бросать известь в ямы для захоронения бедняков. — Он попробовал еще ложечку. — Очень вкусно! Мой врач одобрил бы. Статья одиннадцатая: со смертью владельца талона на бесплатное зерно талон следует возвратить плебейскому эдилу вместе со свидетельством о смерти…

— А я думал, Цезарь, — прервал его Децим Брут, — что закон о распределении бесплатного зерна уже принят.

— Да, но, перечитав его, я нашел, что он допускает двоякое толкование. В лучших законах, Децим, нет лазеек.

— А меня потрясло наказание, — сказал Долабелла. — Забрасывание известью вонючих общих могил удержит кого угодно от чего угодно.

— Мне надо было найти какое-то средство устрашения для людей, у которых нет денег, чтобы заплатить штраф, и нет имущества, которое можно было бы конфисковать. Обладатели талонов на бесплатное зерно очень бедны, — сказал Цезарь.

— Теперь, когда ты оторвался от своих бумаг, ответь мне на один вопрос, — попросил Долабелла. — Я заметил, что ты хочешь иметь сто единиц артиллерии на один легион для войны с парфянами. Я знаю, что ты ярый сторонник артиллерии, Цезарь, но не слишком ли это много?

— Катафракты, — коротко ответил Цезарь.

— Катафракты? — хмурясь, переспросил Долабелла.

— Парфянская кавалерия, — пояснил Кассий, который видел тысячи таких конников на реке Билех, — вся, с головы до ног, покрытая доспехами. Они ездят на лошадях, тоже защищенных доспехами.

— Да, я помню, Кассий, о твоих докладах сенату. Ты говорил, что на полном скаку они не опасны, и мне пришло в голову бомбить их на ранних стадиях боя, — задумчиво сказал Цезарь. — Можно будет бомбить и обозы верблюдов, подвозящих новые стрелы парфянским лучникам. Если мой замысел не удастся, можно перевести бо́льшую часть артиллерии в запас, но почему-то мне думается, что я прав.

— Я тоже так думаю, — сказал Кассий, пораженный этой идеей.

Антоний, который не любил мужских пирушек со слишком чопорными сотрапезниками, хотя бы и равными ему по происхождению, рассеянно слушал этот разговор, то задумчиво глядя на lectus imus, занятое Брутом, Кассием и Децимом Брутом, то переводя взгляд на Цезаря. «Завтра, мой дорогой родич, завтра! Завтра ты умрешь от рук этих вот трех человек и непризнанного гения, разместившегося напротив, — Требония. Этот не отступится. Но видел ли ты когда-нибудь более несчастное лицо, чем лицо Брута? Почему он участвует в том, что наводит на него такой ужас? Готов поспорить, он в жизни еще никого не убивал!»

— Возвращаясь к известковым ямам, некрополям и смерти, — вдруг громко произнес Антоний. — Какая смерть лучше? Как предпочли бы умереть вы?

Брут дернулся, побелел, быстро положил свою ложку.

— В сражении, — тут же ответил Кассий.

— Во сне, — сказал Лепид, вспомнив своего отца, вынужденного развестись с обожаемой женой и медленно угасавшего от тоски.

— Просто от старости, — хихикнул Долабелла.

— С чем-нибудь вкусным на языке, — сказал Филипп, облизывая ложку.

— В окружении своих детей, — откликнулся Луций Цезарь, чей единственный сын был сплошным разочарованием. — Нет хуже участи, чем пережить их.

— С чувством выполненного долга, — сказал Требоний.

Он посмотрел на Антония с отвращением. Этот мужлан что, хочет их выдать?

— Читая поэму, превосходящую поэмы Катулла, — сказал Луций Пизон. — Я думаю, Гельвий Цинна мог бы со временем его превзойти.

Цезарь вскинул голову, удивленно подняв брови:

— Не важно, как ты умрешь, если смерть внезапна.

Кальвин, который уже некоторое время беспокойно ворочался, что-то пробормотал, потом вдруг застонал и схватился за грудь.

— Я боюсь, что моя смерть уже пришла. Больно! Как больно!

Цезарь как раз собирался сообщить Бруту и Кассию, в какие провинции он намерен их направить, но вместо этого ему пришлось послать слугу в атрий — за Хапд-эфане. Все столпились вокруг Кальвина, сочувственно перешептываясь. Цезарь склонился над ним.

— Это спазм сердца, — сказал Хапд-эфане, — но я не думаю, что он умрет. Его надо отправить домой и лечить.

Цезарь проследил, чтобы больного удобно устроили в паланкине.

— Что за зловещую тему ты выбрал для разговора! — резко сказал он Антонию.

«Более зловещую, чем ты думаешь», — мысленно усмехнулся тот.

Брут и Кассий на обратном пути молчали, пока не подошли к дому Кассия.

— Встретимся через полчаса после рассвета у подножия лестницы Кака, — сказал Кассий. — У нас будет достаточно времени, чтобы дойти до Марсова поля. Договорились?

— Нет, — сказал Брут. — Не жди меня. Я пойду один. Мне составят компанию мои ликторы.

Кассий нахмурился, внимательно посмотрел на бледное лицо Брута.

— Я надеюсь, ты не собираешься улизнуть? — резко спросил он.

— Конечно нет. — Брут глубоко вздохнул. — Бедная Порция довела себя до ужасного состояния. Она…

Кассий скрипнул зубами.

— Она нас чуть не подставила! — Он забарабанил в свою дверь. — Не вздумай пойти на попятный, слышишь?

Брут медленно завернул за угол к своему дому, постучал. Его впустил слуга. На цыпочках он прокрался к спальне, молясь, чтобы Порция уже спала.

Но она не спала. Как только слабый свет лампы упал на порог, она вскочила с кровати, бросилась к мужу и судорожно вцепилась в него:

— Что такое? В чем дело? — Это был шепот, но способный разбудить весь дом. — Ты так рано пришел! Почему? Все открылось?

— Тише, тише! — Он затворил дверь. — Нет, не открылось. Кальвину сделалось плохо, поэтому все разошлись.

Он сбросил тогу и тунику прямо на пол и сел на кровать, чтобы снять башмаки.

— Порция, ложись спать.

— Я не могу спать, — сказала она и тяжело опустилась рядом.

— Тогда выпей сиропа с опийным маком.

— У меня от него запор.

— А меня сейчас пронесет. Пожалуйста, о, пожалуйста, ляг на свою сторону кровати и сделай вид, что спишь! Мне нужен покой.

Вздыхая и ворча, она подчинилась. Брут почувствовал движение в кишечнике, встал, надел тунику, сунул ноги в шлепанцы.

— Что такое? Что?

— Ничего, просто живот болит, — сказал он, взял лампу и пошел в уборную.

И сидел там, пока не уверился, что в кишечнике ничего не осталось, потом, дрожа, слонялся по колоннаде, пока холод не погнал его обратно в дом. В спальню, к Порции. Он прошел мимо двери Стратона Эпирского. Дверь закрыта, под ней полоска света. Дверь Волумния. Тоже закрыта, но света нет. Дверь Статилла. Чуть приоткрыта, виден свет. Он тихонько царапнул дверь, тут же появился Статилл и буквально втянул его в комнату.

Брут не нашел ничего странного в просьбе Порции о том, чтобы Статилл поселился с ними. Она не сказала, что хочет тем самым избавить юного Луция Бибула от старика, вовлекающего его в пьянство, ибо Брут и сам все понимал. Статилл — друг Катона, и Брут был рад видеть его у себя. А сейчас он был рад ему еще больше.

— Можно я посплю у тебя? — спросил он, стуча зубами от холода.

— Конечно можно, — ответил Статилл.

— Я не могу видеть Порцию.

— Боги!

— У нее истерика.

— Неужели? Ложись, я поищу одеяла.

Ни один из троих домашних философов не знал о готовящемся убийстве, хотя они чувствовали что-то неладное. И дружно решили, что Порция сходит с ума. Но как не пожалеть дочь Катона, столь нервную и чувствительную, когда у нее такая свекровь? Сервилия набрасывалась на Порцию всякий раз, как только Брут покидал дом. Но Статилл видел, как росла Порция, а двое других философов — нет. Сообразив, что она влюбляется в Брута, он попытался помешать этому, не дать вызреть плоду. Отчасти из ревности, но главным образом из страха, что она изведет Брута своей нервозностью. Но возможно, все бы и выправилось, если бы не Сервилия, которой был ненавистен Катон! И теперь вот он, бедный Брут, слишком напуганный, чтобы видеть жену. Поэтому Статилл засуетился над ним, что-то напевая под нос, укладывая несчастного мальчика на кушетку. Потом сел с лампой сторожить его сон.

Во сне Брут стонал и ворочался. И вдруг проснулся. Ему приснилось, как в грудь Цезаря вонзается окровавленный нож. Просидевший всю ночь в кресле Статилл дремал, но очнулся, как только Брут спустил ноги с кушетки.

— Отдохни еще, — предложил философ.

— Нет, сегодня заседает сенат. Я уже слышу пение петухов, значит через час рассветет, — сказал Брут, вставая. — Спасибо, Статилл, мне нужно было где-то укрыться.

Он вздохнул, взял свою лампу.

— Надо посмотреть, как там Порция.

На пороге он остановился, как-то странно засмеялся:

— Слава всем богам, что моя мать в Тускуле. Если вернется, то ведь только к вечеру?

Порция тоже спала. Она лежала на спине, закинув руки за голову, со следами слез на лице. Ванна для Брута была уже готова, и он ненадолго опустился в теплую воду. Невозмутимый слуга стоял рядом с мягким льняным полотенцем. Чувствуя себя лучше, Брут надел чистую тунику, сенаторские кальцеи и прошел в кабинет — почитать Платона.

— Брут, Брут! — с криком ворвалась к нему Порция. Волосы спутаны, глаза вот-вот вылезут из орбит, рубашка падает с плеч. — Брут, сегодня?! Сегодня, да?

— Дорогая моя, тебе нехорошо, — сказал он, не вставая. — Вернись в постель, а я пошлю за Атилием Стилоном.

— Мне не нужен врач! Со мной все в порядке!

Не сознавая, что ее жесты и выражение лица противоречат этому утверждению, она сунулась в — увы! — пустую корзину для свитков, потом выхватила перо из стакана, стоящего на письменном столе, и стала рубить им воздух как кинжалом.

— Вот тебе, чудовище! Вот тебе, убийца Республики!

— Дит! — крикнул Брут. — Дит!

Тут же появился управляющий.

— Дит, найди служанок госпожи Порции и пришли их сюда. Она плохо себя чувствует. Пошли за Атилием Стилоном.

— Я не больна! Вот тебе! Умри, Цезарь! Умри!

Эпафродит испуганно взглянул на нее и убежал. Вернулся он подозрительно быстро в сопровождении четырех служанок.

— Пойдем, domina, — сказала Сильвия, знавшая Порцию с детства. — Полежи, пока не придет Атилий.

Порция ушла, но не без борьбы. Она сопротивлялась так яростно, что пришлось кликнуть еще двоих слуг.

— Запри ее в комнате, Дит, — велел Брут, — но проследи, чтобы там не было ножниц и ножей для бумаги. Я боюсь за ее рассудок, правда боюсь.

— Это очень печально, — сказал Эпафродит, больше беспокоясь о состоянии Брута, который казался испуганным. — Подавать завтрак?

— Уже рассвело?

— Да, domine, только что. Но солнце еще не взошло.

— Тогда я поем немного хлеба с медом и выпью того травяного отвара, который готовит себе повар. У меня что-то с животом, — признался Брут.

Атилий Стилон, один из самых модных медиков Рима, уже стоял в холле. Брут вышел к нему, закутанный в тогу с пурпурной каймой. В правой руке он сжимал свиток с заранее подготовленной речью, которую следовало прочитать после убийства Цезаря.

— Помимо всех процедур, Стилон, дай Порции успокоительного, — сказал Брут и вышел на улицу, где его ждали шесть ликторов с фасциями на плече.

Солнечные лучи коснулись золоченых статуй на храме Великой Матери. Брут спустился по лестнице Кака на Бычий форум и повернул к Флументанским воротам в Сервиевой стене, которые вели к Овощному рынку. Там продавцы овощей и фруктов уже раскладывали свой товар. Это был самый короткий путь с Палатина к Марсову полю — не более пятнадцати минут ходьбы.

Захлестнутый потоком путаных мыслей, Брут с каждым шагом чувствовал, как кинжал, прикрепленный к поясу, концом зачехленного лезвия ударяет его по бедру. Видимо, он слишком длинный. Брут никогда в жизни не прятал кинжала под тогой. Он знал, что должно случиться, но не относил это к реальности, как и все остальное. Единственной реальностью был кинжал. Пробираясь между тележками, нагруженными капустой, пастернаком, турнепсом, сельдереем, луком и всем, что могло сейчас произрастать на огородах Марсова и Ватиканского поля, Брут с удивлением оглядывал мокрую мостовую. Лужи, грязь. Разве ночью шел дождь?

— Ужасная была гроза! — услышал он реплику огородника, бросавшего своей помощнице пучки редиски.

— Я думала, что пришел конец света, — ловко поймав их, ответила та.

Гроза? Значит, была гроза? Он ничего не слышал, ни грома, ни ливня. Не видел молний. Неужели гроза, разыгравшаяся в его сердце, заглушила реальную бурю?

За Фламиниевым цирком на Марсовом поле виднелся гигантский мраморный театральный комплекс Помпея Великого. Полукруг самого театра смотрел на запад, а с востока к нему примыкал перистиль с роскошным садом, обрамленным величественной колоннадой из доброй сотни каннелированных колонн, щедро позолоченных, с коринфскими синими капителями, особенно выделявшимися на фоне алой стены с фресками. Это была стена театра, тыльная и глухая, а на другой стороне сада широкие низкие ступени вели к курии, специально освященной для того, чтобы там мог собираться сенат. Она носила имя Помпея, как и все, что было им построено.

Подойдя к саду с юга, Брут прошел на колоннаду и остановился, осматриваясь. Освободители должны быть где-то тут. Освободители. Только это слово и помогло ему прийти сюда, иначе он бы сбежал. Но умерщвление угнетателя — не убийство. Освободители. Вон они, там, в залитом солнцем саду, защищенном от ветра, возле великолепного фонтана, работавшего даже зимой, ибо подающие воду трубы подогревались. Кассий махнул ему рукой, отошел от группы, двинулся навстречу.

— Как Порция? — спросил он.

— Совсем плохо. Я послал за Атилием Стилоном.

— Ясно. Пойдем послушаем Гая Требония. Он ждал, когда ты придешь.

3

Цезарь слышал грозу, первую в этом сезоне экваториальных штормов с его сильными ветрами и отвратительной погодой. Он вышел в главный перистиль посмотреть, как вспышки молний плетут фантастические кружева в просветах между тучами, и послушать трескучие раскаты грома, потому что гроза проходила прямо над Римом. Когда дождь полил как из ведра, он вернулся в спальню, лег и на четыре часа погрузился в глубокий сон без сновидений. За два часа до рассвета, когда гроза прекратилась, он уже был на ногах, и первая смена секретарей и писарей доложила о прибытии. На рассвете Трог принес ему свежеиспеченный хлеб с хрустящей корочкой, оливковое масло и обычное горячее питье — сок лимона. В это время года он был не едко-кислым, а очень приятным на вкус, особенно теперь, когда Хапд-эфане велел подслащивать его медом.

Цезарь чувствовал себя отдохнувшим и радовался, что время его пребывания в Риме подходит к концу.

Кальпурния вошла, когда он заканчивал завтракать. У нее опухли веки, под глазами появились круги. Он сразу встал, подошел к ней, поцеловал, потом взял ее за подбородок и с тревогой посмотрел ей в лицо:

— Дорогая моя, в чем дело? Тебя напугала гроза?

— Нет, Цезарь, это мой сон напугал меня, — сказала она, схватив его за руку.

— Плохой сон?

Она вздрогнула:

— Ужасный! Я видела, как какие-то люди окружили тебя и закололи.

— Edepol! — воскликнул он, чувствуя себя беспомощным. Как успокаивают испуганных жен? — Это просто сон, Кальпурния.

— Но очень реальный! — воскликнула она. — Все случилось в сенате, но не в курии Гостилия, нет. В курии Помпея, кажется… там была его статуя. Пожалуйста, Цезарь, не ходи сегодня туда!

Он высвободился, взял ее руки в свои и стал растирать их.

— Я должен идти, дорогая. Сегодня я слагаю с себя полномочия консула. Это конец моей официальной деятельности в Риме.

— Не ходи! Пожалуйста, не ходи! Сон был таким реальным!

— Спасибо за предупреждение, я постараюсь, чтобы меня не закололи в курии Помпея, — сказал он тихо, но твердо.

Вошел Трог с его toga trabea. Уже одетый в полосатую ало-пурпурную тунику, в высоких красных башмаках, Цезарь стоял, пока Трог драпировал это массивное облачение, укладывая складки на левом плече так, чтобы они не соскальзывали.

«Как великолепно он выглядит! — подумала Кальпурния. — Пурпурный и красный цвета идут ему больше, чем белый».

— Но ты ведь еще и великий понтифик. У тебя есть обязанности. Вот предлог не ходить! Не ходи.

— Нет, не могу, — ответил он с легким раздражением. — Сегодня иды, жертвоприношение будет коротким.

И он ушел, ибо его уже ждали на Священной дороге. Беглый осмотр овцы — и процессия двинулась к Нижнему форуму, а затем поднялась на Капитолий.

Через час Цезарь вернулся, чтобы переодеться, и вздохнул с сожалением, увидев, что приемная забита клиентами. Хочешь не хочешь, а многих придется принять. В кабинете он нашел Децима Брута, тот развлекал Кальпурнию болтовней.

— Я надеюсь, — сказал Цезарь, переодетый в тогу с пурпурной каймой, — ты убедил мою жену, что сегодня меня не убьют?

— Я пытался, но не уверен, что мне это удалось, — сказал Децим.

Небрежно положив ногу на ногу, он полусидел на малахитовой крышке письменного стола, для верности опираясь на нее руками.

— Мне еще нужно принять человек пятьдесят клиентов. Ничего личного, так что, если хочешь, останься. Что привело тебя, такого веселого и в столь ранний час?

— Я подумал, что, может быть, тебе захочется навестить Кальвина по пути на собрание. Я тоже хотел бы его повидать, — спокойно ответил Децим. — Но если я появлюсь там один, меня могут и не пустить, а с тобой не откажут.

— Умно, — усмехнулся Цезарь.

Он вопросительно посмотрел на Кальпурнию:

— Благодарю, дорогая. Меня ждет работа.

— Децим, позаботься о нем! — попросила она с порога.

Децим широко улыбнулся. Такая успокаивающая улыбка!

— Не тревожься, Кальпурния, я о нем позабочусь.

Два часа спустя они в сопровождении толпы клиентов покинули Государственный дом, чтобы по лестнице Весталок подняться на Палатин. Повернув за угол к святилищу Весты, они прошли мимо старого Спуринны, сидящего на корточках на своем обычном месте, рядом с дверью, за которой принимают завещания.

— Цезарь! Берегись Мартовских ид! — крикнул он.

— Мартовские иды уже наступили, Спуринна, и, как видишь, я жив и здоров, — засмеялся Цезарь.

— Да, Мартовские иды наступили, но они еще не кончились.

— Глупый старик, — пробормотал Децим.

— Какой угодно, но только не глупый, Децим, — сказал ему Цезарь.

У подножия лестницы Весталок их окружила толпа. Чья-то рука протянула Цезарю записку. Децим перехватил ее и сунул за пазуху.

— Пойдем, — сказал он. — Я отдам ее тебе позже.

Дверь дома Гнея Домиция Кальвина распахнулась, их впустили и провели прямиком в кабинет. Кальвин лежал на кушетке.

— Твой египетский врач просто чудо, Цезарь, — сказал он, когда визитеры вошли. — Децим, какая приятная неожиданность!

— Ты выглядишь намного лучше, чем вчера вечером, — сказал Цезарь.

— Я и чувствую себя намного лучше.

— Мы ненадолго, но я хотел убедиться, что ты жив-здоров, старина. Луций с Пизоном вскоре придут и побудут с тобой, ради такого случая пропуская сегодняшнее собрание. Нашли предлог, а? Но если они утомят тебя, прогони их. Что с тобой было?

— Сердечный спазм. Хапд-эфане влил в меня экстракт наперстянки, и почти сразу все прошло. Он сказал, что мое сердце «затрепетало». Запоминается, да! Там вроде скопилась какая-то жидкость.

— Поправляйся скорей, тебя ждет мое кресло. Лепид сегодня уезжает в Нарбонскую Галлию, так что в сенате его тоже не будет. И Филиппа не будет, он объелся амброзией! Боюсь, в переднем ряду не останется никого. Ну, почти никого. А ведь сегодня я прощаюсь с сенатом.

Цезарь умолк. Неожиданно он наклонился и поцеловал Кальвина в щеку:

— Береги себя, старина.

Кальвин нахмурился. Веки его опустились. Он задремал.

Когда, обходя лужи, они подошли к цирку Фламиния, Децим спросил:

— Цезарь, позволь, я пошлю кого-нибудь предупредить, что мы скоро придем?

— Конечно.

Один из слуг Децима поспешно ушел.

Миновав колоннаду, они увидели, что в саду собралось около четырехсот сенаторов. Кто-то читал, кто-то диктовал писарям, кто-то растянулся на травке. Желающие поболтать сбились в группы. Говорили, наверное, о чем-то веселом, потому что слышался смех.

Марк Антоний подошел к ним, пожал Цезарю руку:

— Ave, Цезарь. Мы уже отчаялись тебя дождаться, но прибежал малый Децима и всех успокоил.

Цезарь, отняв руку, кинул на него взгляд, недвусмысленно говоривший, что никого не касается, насколько опаздывает диктатор, и поднялся по ступеням к курии в сопровождении двух слуг: один нес его курульное кресло и складной стол, другой — восковые таблицы и мешок со свитками. Рабы установили кресло и стол у края курульного возвышения, он кивком отпустил их, и они ушли. Довольный тем, что все стоит правильно, Цезарь опорожнил мешок, аккуратно сложил свитки вдоль противоположного края стола и сел. Слева от него лежали таблицы, рядом стиль на случай, если ему захочется что-либо записать.

— Он уже работает, — сказал Децим, подходя к двадцати двум членам клуба, собравшимся у ступеней. — Внутри около сорока заднескамеечников. Требоний, время действовать.

Требоний немедленно подошел к Антонию, который решил, что лучший способ удержать Долабеллу на улице — это остаться с ним и постараться быть вежливым. Их ликторы (у каждого по двенадцать) стояли в стороне, уперев фасции (принадлежавшие старшему, Долабелле, поскольку шел месяц март) в землю. Хотя собрание происходило за пределами померия, Рим лежал всего в миле от них, поэтому эти бравые парни были в тогах и без топориков в пучках прутьев.

Ночью Требонию пришла в голову одна идея, которую он поспешил осуществить, как только появился Брут. А именно предложил всем преторам и двум курульным эдилам отпустить свой эскорт из уважения к Цезарю, который уже несколько рыночных интервалов обходился без ликторов. Никто не возразил ни ему, ни Кассию, обошедшему с этим же предложением других курульных магистратов. Радуясь неожиданному отдыху, ликторы поспешили в свою коллегию, расположенную на спуске Урбия рядом с очень приличной таверной, всегда открытой для мучимых жаждой соседей.

— Постой со мной немного, — весело сказал Требоний Антонию, — я хочу с тобой кое-что обсудить.

Долабелла, увидев своего приятеля, игравшего с двумя сенаторами в кости, кивнул своим ликторам и присоединился к играющим. Сегодня у него было отличное настроение.

Пока Антоний и Требоний вели неспешный и вдумчивый разговор, Децим повел отряд освободителей в курию. Если бы кто-нибудь из находящих в саду сенаторов удосужился взглянуть на них, его поразили бы мрачность лиц и настороженность. Но никто не посмотрел, никто ничего не заметил.

Замыкавший группу Брут почувствовал, как кто-то дернул его за тогу. Он повернулся и увидел слугу, раскрасневшегося и запыхавшегося.

— В чем дело? — спросил он, страшно радуясь задержке.

— Господин, госпожа Порция!

— Что с ней?

— Она умерла!

Мир не качнулся, не вздыбился, не завертелся. Брут в полном недоумении уставился на раба.

— Чепуха, — пробормотал он.

— Domine, она мертва, я клянусь, она мертва!

— Рассказывай по порядку, — спокойно велел Брут.

— Она была в ужасном состоянии. Бегала как сумасшедшая по дому, кричала, что Цезарь мертв.

— Разве Атилий Стилон не смотрел ее?

— Да, господин, но он рассердился и ушел, когда она отказалась выпить микстуру.

— И?

— Она упала навзничь… замертво. Эпафродит не смог найти в ней ни одного признака жизни. Ничего! Она мертва! Мертва! Пойдем домой, пожалуйста, пойдем домой, domine!

— Скажи Эпафродиту, что я приду, когда смогу, — сказал Брут, ставя ногу на первую ступень. — Она не мертва, уверяю тебя. Я знаю ее. Это обморок.

И он ступил на следующую ступень. Раб с открытым ртом уставился ему в спину.

Зал, способный вместить шестьсот человек, выглядел пустым, несмотря на некоторое число сенаторов-заднескамеечников, занявших свои места. Это все были книгочеи, пользовавшиеся каждой возможностью почитать. На курульное возвышение, освещенное лучше всего, никто из них, естественно, не претендовал, но свет шел от дверей и из верхних, забранных решетками окон, а потому любители тихого чтения равномерно распределились по правой и левой сторонам верхнего яруса. Очень хорошо, подумал Децим, шедший теперь позади всех. Он обернулся и увидел, что Брут все еще стоит на улице, — никак струсил?

Цезарь сидел, склонив голову над развернутым свитком, ничего не видя, не слыша. Вдруг он пошевелился, но не для того, чтобы посмотреть, кто вошел. Левой рукой он нащупал таблицу и придвинул к себе, а правой взял стиль и принялся быстро писать.

В десяти футах от возвышения группа сконфуженно остановилась. Казалось неправильным, что Цезарь не замечает своих убийц. Децим посмотрел на статую Помпея, в натуральную величину, но казавшуюся очень высокой благодаря четырехфутовому постаменту. Она стояла в конце курульного возвышения, довольно обширного, потому что на нем должны были помещаться от шестнадцати до двадцати человек. Децим нащупал свой кинжал — пальцы вдруг стали непослушными, — вынул его из ножен и прижал к боку. Он понял, что то же проделали и остальные, уголком глаза увидел появившегося в дверях Брута — и решился. В конце концов, чего ждать?

Но Луций Тиллий Цимбр с обнаженным кинжалом в руке уже поднимался по ступеням, на которых обычно сидели ликторы.

— Подожди, нетерпеливый болван, не сейчас! — не поднимая головы, раздраженно крикнул Цезарь.

Стальной стиль его продолжал покрывать воск мелкими буквами.

Зло поджав губы, Цимбр посмотрел на освободителей. «Вот, полюбуйтесь, каков наш диктатор!» — говорил его взгляд. Затем он подался вперед, чтобы сорвать тогу с левого плеча сидящего за столом человека. Но Гай Сервилий Каска опередил его и, подскочив сзади, всадил кинжал в склоненную шею. Удар только слегка задел ключицу и рассек кожу в верхней части груди. Цезарь молниеносно вскочил и инстинктивно нанес удар стилем. Острая сталь воткнулась в руку Каски. Остальные освободители, осмелев и вскинув кинжалы, бросились на него.

Цезарь отчаянно сопротивлялся, но ни разу не вскрикнул, не произнес ни слова. Свитки посыпались со стола, таблицы разлетелись по сторонам, со стуком упало кресло. Полилась кровь. Сенаторы верхнего яруса с ужасом наблюдали за бойней, но никто не двинулся, чтобы прийти на помощь. Медленно пятясь, Цезарь наткнулся на постамент, и тогда Кассий кинулся к нему, вонзил лезвие прямо в лицо и, повернув его, вырвал глаз. В каком-то диком экстазе освободители насели на Цезаря, нанося удары. Кровь била ручьем из всех ран. Внезапно Цезарь прекратил сопротивление, смирившись с неизбежным. Его уникальный ум направил слабеющую энергию на то, чтобы умереть, не уронив достоинства. Он поднял левую руку, закрывая лицо складкой тоги, а правой стиснул ткань над коленями, чтобы при падении она не задралась и никто не увидел его больные ноги. Никому из мерзавцев не удастся прочесть в последний момент его мысли. Ни один из них не сможет глумиться, вспоминая его наготу.

Цецилий Буколиан ударил его в спину, Цезенний Лентон — в плечо. Истекая кровью, Цезарь все еще стоял, все не падал. Предпоследний убийца был хладнокровнее всех. Децим Брут вложил всю свою силу в первый удар, глубоко всадив кинжал в левую половину груди Цезаря. Когда сталь дошла до сердца, Цезарь рухнул. Децим наклонился над ним и нанес второй удар — за Требония. А Брут, обливаясь потом, парализованный страхом, все завершил. Он опустился на колени и вонзил свой кинжал в гениталии, которые так обожала его мать. Лезвие с трудом прошло сквозь многочисленные складки тоги, потому что Брут не колол, а давил, поставив клинок вертикально. Потом металл с хрустом вошел в кость, Брут ощутил позыв к рвоте и с трудом поднялся, чувствуя жгучую боль в руке. Кто-то порезал его.

Дело сделано. Все двадцать два человека нанесли по удару, Децим Брут ударил дважды. Прикрывая лицо и ноги, Цезарь лежал у подножия статуи. Кремово-белая тога была рассечена на полоски, вокруг по белому мрамору расплывалась красная лужа. Казалось, в нем не осталось ни капли крови, так много ее разом вылилось из многочисленных ран. Кто-то отскочил, чтобы не запачкаться, но Децим не замечал ничего, пока внутри его башмаков не сделалось мокро. Он понял, в чем дело, и заскулил, как собака. Эта кровь жгла его.

Тяжело дыша, освободители смотрели друг на друга. Глаза у них были дикими. Брут пытался остановить кровь, текущую по руке. Вдруг, словно по молчаливой мгновенной договоренности, они повернулись и помчались к дверям. Децим тоже, охваченный общим порывом. Заднескамеечники, свидетели убийства, уже выбежали на улицу, крича, что Цезарь мертв. Паника стала всеобщей, когда в саду появились освободители в тогах, запачканных кровью, с крепко зажатыми в руках кинжалами.

Люди бежали кто куда, только не в курию. Сенаторы, ликторы и рабы — все убегали, крича: «Цезарь мертв, Цезарь мертв, Цезарь мертв!» Забыв о своих грандиозных планах, о громоподобных речах, освободители тоже бежали. Кто бы мог подумать, что реальность окажется так далека от мечты и что один вид мертвого Цезаря с ужасающей бесповоротностью положит конец всем их идеям, философствованиям и стремлениям? Только после того, как убийство было совершено, все, даже Децим Брут, по-настоящему поняли, что это значит. Титан пал, но мир в мгновение ока так изменился, что Республике никогда уже не подняться. Смерть Цезаря была освобождением, но высвободила она лишь хаос.

Инстинктивно они побежали искать укрытия в храме Юпитера Всеблагого Всесильного. Их ноги молотили воздух, как крылья мельниц на сильном ветру. Через Марсово поле и вверх по задней лестнице Капитолия к первому убежищу Ромула, и опять вверх, вверх по склону, по многочисленным ступеням к желанному храму. Там, внутри, задыхаясь от бега, с трясущимися коленями, двадцать два человека попадали на пол. Над ними высилась пятидесятифутовая статуя Великого бога, сияло золото, обрамляя слоновую кость, а ярко-красное терракотовое лицо улыбалось широкой бездумной улыбкой, но с крепко сомкнутыми губами.

Как только первый заднескамеечник выскочил из курии Помпея с криком, что Цезарь убит, Марк Антоний вскрикнул и тоже побежал к городу! Требоний, пораженный этой нелепой реакцией, бросился за ним, крича, чтобы он остановился, вернулся и созвал сенат. Но было поздно. Бежали все. Бежал Долабелла, бежали его ликторы, бежали сенаторы, бежали рабы, прижимая стулья к груди. Улепетывали и освободители. Единственное, что мог сделать Требоний, — это догнать Антония, и он кинулся к нему со всех ног.

А внутри курии царила абсолютная тишина. Не имея возможности наклониться, чтобы осмотреть то, что лежало у ног, Помпей смотрел в открытые двери. Его зрачки напоминали булавочные головки, как зрачки человека, вышедшего на яркий свет, потому что художник считал, что голубого в глазах изваяния должно быть больше. Цезарь лежал, чуть навалившись на правый бок, с лицом, закрытым тяжелой складкой тоги. Поток крови наконец иссяк, она тонкой струйкой лилась с возвышения. Иногда в курию залетала птичка и тщетно махала крылышками возле роз, украшавших кесонный потолок, пока свет опять не выманивал ее на свободу. Проходили часы, но никто, ни мужчины, ни женщины, не осмеливался войти внутрь. Цезарь и Помпей были недвижны.

Было уже далеко за полдень, когда управляющий Кальвина вошел в кабинет, где его почти оправившийся хозяин беседовал с Луцием Цезарем и Луцием Пизоном. Следом за управляющим вошел и египетский врач Хапд-эфане.

— Только не новый осмотр! — воскликнул Кальвин, чувствуя себя достаточно хорошо, чтобы капризничать.

— Нет, господин. Это я попросил Хапд-эфане побыть здесь… просто на всякий случай.

— На какой случай, Гектор?

— Весь город гудит. Прошел ужасный слух. — Гектор запнулся и выпалил: — Все говорят, что Цезарь убит.

— Юпитер! — крикнул Пизон, а Кальвин спрыгнул с кушетки.

— Где? Как? Говори, человек, говори! — приказал Луций Цезарь.

— Ляг, господин Кальвин, пожалуйста, ляг, — взмолился Хапд-эфане.

Гектор повернулся к Луцию Цезарю:

— Никто ничего толком не знает, господин. Известно лишь, что Цезарь мертв.

— Ложись, Кальвин, и никаких возражений. Мы с Пизоном все выясним, — сказал Луций Цезарь с порога.

— Потом вернитесь ко мне! — крикнул Кальвин.

— Этого не может быть, этого не может быть, — бормотал Луций Цезарь, скатываясь по лестнице Весталок.

Скачок — пять ступеней, скачок — пять ступеней. Пизон не отставал.

Они ворвались в приемную великого понтифика. Квинтилия и Корнелия Мерула метались по комнате, Кальпурния, как неживая, сидела на скамье, ее поддерживала Юния. Когда мужчины вошли, женщины бросились к ним.

— Где он? — с порога спросил Луций Цезарь.

— Никто не знает, главный авгур, — ответила старшая весталка Квинтилия, толстая, рыхлая женщина. — Мы знаем только то, о чем говорят на Форуме.

— Он приходил домой после заседания? Из курии Помпея?

— Нет, не приходил.

— Кто-нибудь из магистратов был здесь?

— Нет, здесь никого не было.

— Пизон, останься на всякий случай, — приказал Луций Цезарь. — Я пойду в курию Помпея, посмотрю, есть ли там кто-нибудь.

— Возьми с собой ликторов! — крикнул Пизон.

— Нет, Трога и его сыновей будет достаточно.

Луций понесся к Велабру вместе с Гаем Юлием Трогом и тремя его сыновьями. Он то бежал со всех ног, то переходил на трусцу, то сбивался на шаг и опять бежал. Всюду толклись группы людей, одни плакали, другие в отчаянии ломали руки, но никто ничего не знал, кроме того, что Цезарь мертв, что его убили. Цирк Фламиния, театр, колоннада. У Луция закололо в боку, он остановился передохнуть. Никого, но много свидетельств, что сад покидали в спешке, толпой.

— Оставайся здесь, — коротко бросил он Трогу и пошел по ступеням к курии.

Прежде всего он узнал запах, знакомый любому солдату. Запах свернувшейся крови. Кресло из слоновой кости расколото, куски разлетелись по всему мраморному красно-белому полу. Складной стол валяется у возвышения, справа. Значит, они напали на Цезаря слева. Всюду свитки, а тело лежит почти под стеной, абсолютно недвижное. Наклонившись над ним, Луций понял, что Цезарь мертв и что прошло уже несколько часов после смерти. Он осторожно потянул с головы складку тоги и ахнул, у него сдавило горло. Левая сторона лица представляла собой кровавое месиво, блестела белая кость, вместо глаза зияла дыра. О Цезарь!

— Трог! — крикнул Луций.

Трог вбежал и зарыдал как ребенок.

— Нет времени плакать! Пошли двоих сыновей на Овощной рынок, чтобы они привезли ручную тележку. Иди! Плакать будешь потом.

Послышался топот двух пар крепких ног. Вошел Трог с третьим сыном, но Луций прогнал их.

— Подождите снаружи, — сказал он и без сил опустился на край возвышения, откуда он мог видеть своего родственника, недвижного, в луже крови.

Если так много крови, значит смертельная его рана была одной из последних.

«О Гай, кто мог думать, что все кончится так? Что же мы теперь будем делать? Как же без тебя сможет существовать этот мир? Легче было бы потерять наших богов».

Хлынули слезы. Он плакал, вспоминая прошедшие годы, радостные дни, свое чувство гордости за этого яркого, бесподобного человека. Теперь его нет. Рядом с Цезарем все другие были ничем. Конечно, поэтому они его и убили.

Но когда пришел Трог и сказал, что привезли тележку, Луций Цезарь поднялся с сухими глазами.

— Везите ее сюда, — велел он.

Появилась некрашеная старая деревянная тележка на двух колесах. Дно плоское, узкое, но достаточно длинное, чтобы вместить тело. Ручки тоже длинные — так удобнее толкать тележку перед собой. Луций машинально выгреб из нее остатки земли и ботвы, проследил, чтобы обезображенное лицо оставалось закрытым.

— Осторожно берите его, ребята.

Окоченение еще не наступило. Теперь Цезарь лежал на спине, и рука его упорно сваливалась с борта тележки, не желая укладываться вдоль. Луций снял с себя тогу с пурпурной каймой и накрыл ею Цезаря, подбив края. Пусть рука свешивается. Она скажет всем, какой груз везет старая ручная тележка.

— Повезем его домой.

Требоний сломя голову бежал за Антонием, криками уговаривая того успокоиться и помочь справиться с ситуацией, созвать сенат. Но Антоний несся как ветер, несмотря на свою массу. С группой ликторов он пересек людный Форум и помчался дальше.

Сердитый и обескураженный, Требоний оставил попытки догнать его. Стараясь собраться с мыслями, он велел рабу, несшему за ним стул, возвратиться в курию Помпея и выяснить, что там к чему, а потом явиться в дом Цицерона. После этого он поднялся на Палатин.

Цицерона дома не оказалось, но ему сказали, что хозяин скоро будет. Требоний сел в атрии, взял у управляющего предложенное вино, долил туда воды и стал ждать. Пришел его раб и сказал, что курия Помпея пуста и что освободители укрылись в храме Юпитера Всеблагого Всесильного.

Ничего не понимающий Требоний сидел, обхватив голову руками, и старался понять, в чем же крылась ошибка. Почему члены клуба побежали искать убежища, вместо того чтобы пойти на ростру и громогласно объявить о содеянном?

— Дорогой Требоний, что случилось? — раздался вдруг голос Цицерона.

Его встревожил вид Гая Требония. Цицерон навещал жену Квинта, Помпонию, играл роль консультанта по внутрисемейным вопросам и ничего пока не знал.

— Пройдем к тебе, — сказал Требоний, вставая. — Веди меня в кабинет.

— Ну? — спросил Цицерон, закрывая за собой дверь.

— Четыре часа назад группа сенаторов убила Цезаря в курии Помпея, — спокойно сказал Требоний. — Меня с ними не было, но я был их предводителем.

Стареющее морщинистое лицо засияло, как александрийский Фарос. Цицерон радостно вскрикнул и разразился бешеными аплодисментами, потом исступленно схватил Требония за руку:

— Требоний! Ах, какая замечательная, замечательная новость! Где они? На ростре? Или все еще в курии Помпея?

Требоний раздраженно вырвал руку.

— Ха! Я надеялся на это! — зло огрызнулся он. — Нет, они не в курии Помпея! Нет, они не на ростре! Сначала этот олух Антоний запаниковал и удрал. В Карины, я думаю, потому что на Форуме не остановился! Хотя именно он должен был возглавить кампанию по восхвалению тех, кто избавил Рим от тирана, а не бежать домой со всех ног.

— Антоний тоже принимал в этом участие? — не веря своим ушам, еле слышно произнес Цицерон.

Вспомнив, с кем он говорит, Требоний попытался исправить оплошность.

— Нет-нет, конечно нет! Но я знал, что он не в восторге от Цезаря, поэтому думал, что смогу уговорить его уладить это дело, после того как убийство произойдет. Однако я не сумел догнать его и пришел к тебе. Я все равно собирался с тобой переговорить — в надежде, что ты нас поддержишь.

— С радостью, с радостью!

— Теперь уже поздно! — в отчаянии крикнул Требоний. — Ты знаешь, что они сделали? Они запаниковали! Запаниковали! Такие люди, как Децим Брут и Тиллий Цимбр, ударились в панику! Моя доблестная команда тираноубийц выскочила из курии Помпея и понеслась к храму Юпитера Всеблагого Всесильного, где затаилась, как свора трусливых собак, позволив четыремстам заднескамеечникам разбежаться в разные стороны с воплями: «Цезарь убит, Цезарь мертв!» После этого они, наверное, попрятались по домам и заперлись на все замки и засовы. А простой люд Рима гудит, и нет ни одного магистрата, способного выйти на Форум.

— Децим Брут? Нет, он никогда не запаниковал бы! — прошептал Цицерон.

— Я говорю тебе, что он струсил, как и все они! Кассий, Гальба, Стай Мурк, Базил, Квинт Лигарий — все! Двадцать два человека на Капитолии сидят в своем же дерьме и молят Юпитера о спасении! Все было ни к чему, Цицерон, — сердито добавил Требоний. — Я думал, что самым трудным будет заставить их сделать это. Я даже не представлял, что может выйти потом! Дикая паника! Весь план развалился, и восстановить наше положение уже нельзя. Они убили, да, но они не удержали позиций. О-о-о! — простонал Требоний. — Дураки, дураки!

Цицерон выпрямился, похлопал Требония по плечу:

— Может быть, еще не поздно. Я сейчас же пойду на Капитолий, а тебе советую собрать нескольких гладиаторов из команды Децима Брута. Они сейчас в Риме, чтобы участвовать в погребальных играх в честь какого-то его предка… по крайней мере, так он сказал мне на днях. Но, принимая во внимание готовившуюся акцию, он наверняка вызвал их для охраны. — Цицерон протянул руку Требонию. — Пойдем, дорогой мой, держись веселее! Иди и найди какую-нибудь защиту, а я приведу героев на ростру.

Он снова издал радостный вопль, восторгаясь случившимся:

— Цезарь мертв! О, какой дар на алтарь свободы! Их нужно не просто восхвалять, а превозносить до небес!

День клонился к вечеру, когда в храм Юпитера Всеблагого Всесильного вошел Цицерон в сопровождении Тирона, своего вольноотпущенника и любимца.

— Поздравляю! — прогремел он. — Коллеги сенаторы, какой подвиг! Какая победа Республики!

Громкий голос заставил всех всполошиться. Освободители пронзительно закричали и бросились по углам. Привыкнув к темноте помещения, Цицерон с изумлением пересчитал их. Марк Брут? О боги! Им удалось уговорить и его! И как они все перепуганы! Убийство Цезаря совершенно лишило их человеческих черт. Даже Кассия, даже Децима Брута, даже Минуция Базила, настоящего бандита.

И он принялся выводить их из этого состояния, пока не понял, что они не слышат его. Не могут взять ничего в толк, не говоря уже о том, чтобы выйти из храма и произносить какие-то речи. Наконец он послал Тирона купить вина и, когда тот вернулся, самолично наполнил им грубые глиняные кубки, которые дал торговец. Они жадно выпили, но продолжали молчать.

Вошел Требоний и тоже попытался взбодрить их.

— Гладиаторы около храма, — коротко сообщил он и презрительно фыркнул. — Как я и боялся, Антоний побежал домой и заперся там. То же самое сделали Долабелла и все члены сената, которые поняли, что произошло. — Он в гневе повернулся к освободителям. — Почему вы трясетесь? Почему вы не на ростре? Люди слетаются к ней, как мухи на труп, но нет никого, кто мог бы сказать им, что случилось.

— Он выглядел так ужасно! — раскачиваясь, простонал с пола Брут. — Человек, полный жизни, вдруг сделался мертвым! Ужасно, ужасно!

— Хватит, — оборвал его Цицерон. Он рывком поднял Брута на ноги и пошел туда, где сидел Кассий, опустив голову между колен. — Кассий, вставай. Мы трое пойдем сейчас на ростру, и не пытайтесь возражать. Кто-то должен поговорить с народом, а поскольку нет ни Антония, ни Долабеллы, придется взять слово вам. Ваши лица худо-бедно знакомы многим. Пошли! Ну же, пошли!

Взяв Кассия и Брута за руки, Цицерон вытащил их из храма и повел вниз по Капитолию, потом силой заставил подняться на ростру. Народу на Форуме было не очень-то много. Никто не кричал. Все в молчаливом недоумении бесцельно бродили туда-сюда. Посмотрев на людей, Брут несколько пришел в себя. Цицерон прав, надо что-то сказать. С колпаком свободы на темных кудрях, в одной тунике, без тоги, он подошел к краю ростры.

— Сограждане, римляне, — негромко сказал он, — это правда, что Цезарь мертв. Для людей, любящих свободу, было невыносимо терпеть и дальше его диктат. Поэтому некоторые из нас, включая меня, решили освободить Рим от тирании.

Он поднял окровавленную руку с кинжалом. Самодельная повязка сбилась на сторону, открыв красную рану. Раздался стон, но быстро разросшаяся толпа не двинулась, не возроптала.

— Нельзя было позволить Цезарю отнять землю у людей, которые владели ею на протяжении сотен лет, и поселить на ней отслуживших свое ветеранов, — так же негромко продолжал Брут. — Мы, освободители, убившие Цезаря, диктатора, царя Рима, понимаем, что римские солдаты должны иметь землю, чтобы жить на ней после ухода со службы, и мы любим солдат Рима, как любил их Цезарь, но мы любим и римских землевладельцев; так как же, я спрашиваю, мы должны были поступить? Цезарь не считался ни с кем, кроме себя, и поэтому его было необходимо убрать. Рим — это не только ветераны, хотя мы, освободившие Рим от Цезаря, очень любим и их…

Он говорил, говорил — и все бессвязно. Все о ветеранах и о земле, а это очень мало значило для горожан. Ни слова по существу, то есть о том, почему и как умер Цезарь. Никто не мог взять в толк, кто такие эти освободители, кого они освободили и от чего. Цицерон слушал с тяжелым сердцем. Он не мог говорить, пока Брут не закончит, но чем дольше тот лепетал, тем меньше ему хотелось что-либо говорить. В его мозгу стучала одна мысль: «Это будет словесное самоубийство». Эта арена не для него, ему необходим резонанс хорошего зала, ему нужно видеть умные лица, а не тупую безликую массу, не понимающую, что ей говорят.

Брут внезапно умолк, словно в нем кончился завод. Толпа не шевелилась и молчала.

И вдруг эту тишину разорвал крик, раздавшийся со стороны Велабра, потом закричали еще, еще, ближе, ближе — из тени, отбрасываемой базиликой Юлия, с южной стороны Капитолия. Еще крик, еще. Стоя на ростре, Брут увидел, что по широкому проходу в толпе движется, приближаясь, небольшая тележка, которую толкают перед собой два очень рослых молодых человека галльской наружности. На тележке лежало что-то, покрытое тогой с пурпурной каймой, с одной стороны свисала, болтаясь, белая как мел рука. За первыми двумя галлами шли еще двое, последним шел Луций Цезарь в тунике.

Брут закричал, это был крик ужаса, душевной боли. И прежде чем Цицерон сумел удержать его, он сбежал с ростры, следом за ним кинулся Кассий, и они оба помчались назад, вверх по Капитолию, к храму. Не зная, что еще можно сделать, Цицерон побежал вслед за ними.

— Он на Форуме! Он мертв! Он мертв! Он мертв! Он мертв! Я видел его! — крикнул Брут, вбежав в целлу.

Он упал на пол и зарыдал как сумасшедший. Кассий заполз в свой угол и тоже заплакал. Через миг стонали и плакали все.

— С меня хватит, — сказал Цицерон Требонию, который выглядел очень усталым. — Пойду достану им какой-нибудь еды и приличного вина. Ты, Требоний, останься. Рано или поздно они должны прийти в себя, но не прежде, чем наступит утро, я думаю. Тут холодно, я пришлю также и одеяла.

На пороге он повернул голову и печально посмотрел на Требония:

— Ты слышишь, что делается внизу? Там тоже рыдают, а не ликуют. Похоже, Форум предпочел бы Цезаря, а не свободу.

Сначала Цезаря отнесли в ванную комнату. Хапд-эфане, возвратившийся от Кальвина, старался действовать спокойно, памятуя о том, что он врач. Он совлек с тела порезанную тогу, потом тунику. Набедренную повязку под таким двойным облачением обычно никто не носил. Пока Трог стягивал с мертвых ног высокие красные башмаки альбанских царей, Хапд-эфане смывал кровь. Луций Цезарь стоял рядом с ним. Цезарь был красивым мужчиной, с великолепной фигурой даже в свои пятьдесят пять лет. Кожа его, там где ее не касалось солнце, всегда была белой, но сейчас она сделалась белее, чем мел. Потому что вся кровь вытекла из тела.

— Двадцать три раны, — сказал Хапд-эфане. — Но если бы кто-нибудь пришел ему на помощь, он остался бы жив. Его убил тот, кто ударил сюда. — Он показал на самый умелый удар. Не очень большая рана, но как раз над областью сердца. — Мне не надо вскрывать его грудную клетку, чтобы знать, что лезвие прошло сквозь сердце. Двое из его убийц хотели выразить что-то очень личное. — Он показал на лицо и на гениталии. — Они знали его намного лучше, чем другие. Их оскорбляли его мужская сила и красота.

— Ты сумеешь привести тело в такой вид, чтобы можно было его показать? — спросил Луций, стараясь понять, кто эти двое.

Кто ненавидел Цезаря до такой степени? И кто вообще пришел его убивать?

— Я обучен мумификации, господин Луций. И я знаю, что это не обязательно у народа, который кремирует своих умерших, — сказал Хапд-эфане.

Он помолчал, его черные, чуть раскосые глаза смотрели на Луция с болью.

— Фараон… она знает?

— О Юпитер! Наверное, нет, — ответил Луций и вздохнул. — Да, Хапд-эфане, я сейчас же пойду к ней. Цезарь хотел бы этого.

— Бедные его женщины, — произнес Хапд-эфане и продолжил свое занятие.

Итак, Луций Цезарь, облачившись в одну из тог своего родича, отправился с двумя сыновьями Трога к Клеопатре. Он не стал брать лодку, а по Эмилиеву мосту вышел на пустынную Аврелиеву дорогу, не сожалея, что это довольно большой крюк. «Гай, Гай, Гай… Ты устал, ты так устал. Я видел, как усталость постепенно накапливалась в тебе и все сгущалась вокруг, словно плотный туман, с тех пор как они вынудили тебя перейти Рубикон. Ты этого никогда не хотел. Ты хотел лишь того, что полагалось тебе по праву. Люди, которые отказывали тебе в этом, были маленькими, незначительными, мелочными, лишенными даже капли здравого смысла. Ими управляли эмоции, а не разум. Вот почему они никогда не могли понять тебя и принять. Человек с твоей независимостью одним своим существованием обличал их несусветную глупость. О, как мне будет тебя не хватать!»

Каким-то образом Клеопатра уже узнала. Она встретила его, одетая в черное.

— Цезарь мертв, — ровным голосом сказала она, вскинув голову.

Ее удивительные глаза были совершенно сухими.

— Слухи дошли и сюда?

— Нет. Пу’эм-ре увидел это, просеивая песок. После того как Амон-Ра повернулся и стал смотреть на запад, а Осирис упал и разбился на куски.

— Легкое землетрясение? В городе я ничего подобного не заметил, — сказал Луций.

— Боги двигают землю, когда уходят, Луций. Мое тело плачет, но не моя душа, потому что он не умер. Он ушел на запад, откуда и пришел. Цезарь пребудет богом даже здесь, в Риме. Пу’эм-ре прочел это на песке. Он увидел там Форум и храм бога Юлия. Его убили, да?

— Да. Карлики, которые не могли вынести, что их затмевают.

— Они думали, что он хочет стать царем. Но они его совсем не знали. Ужасное деяние, Луций. Они убили его, и мир отныне пойдет по другому пути. Одно дело — убить человека, и совсем другое — убить земного бога. Они заплатят за свое преступление, но все народы мира заплатят еще больше. Они пошли против воли Амона-Ра, который есть и Юпитер Всеблагой Всесильный, и Зевс. Они взяли на себя функции бога.

— Что ты скажешь своему сыну?

— Правду. Он — фараон. Как только мы вернемся в Египет, я свергну своего брата-шакала и посажу рядом Цезариона. Настанет день — и он унаследует достояние Цезаря.

— Но он не может быть наследником Цезаря, — мягко заметил Луций.

Желтые глаза расширились, во взгляде мелькнуло презрение.

— О, наследник Цезаря должен быть римлянином, я знаю это. Но Цезарион — кровный сын Цезаря, и он унаследует все качества Цезаря.

— Я не могу остаться, — сказал Луций, — но умоляю тебя как можно скорее вернуться в Египет. Люди, убившие Цезаря, могут захотеть новой крови.

— Да, я уеду. Что меня теперь держит? — Ее глаза заблестели, но ни одна слеза не упала. — Я не успела с ним попрощаться.

— Никто не успел. Если тебе что-то будет нужно, пошли ко мне.

Она проводила его на улицу, в холодную ночь, в сопровождении слуг с факелами, пылающими и запасными. Эти факелы были пропитаны чистым асфальтом, добытым в Иудее. Но такой факел горит недолго. Как и жизнь человека. Только боги живут вечно, но люди подчас забывают о них.

«Как она спокойна! — думал Луций. — Вероятно, властители отличаются от обычных людей. Цезарь был прирожденным властителем. Власть дает не диадема, а дух». На Эмилиевом мосту он встретил самого давнего друга Цезаря по Субуре — всадника Гая Матия, чья семья занимала вторую половину нижнего этажа инсулы Аврелии.

Они обнялись и заплакали.

— Ты знаешь, кто это сделал, Матий? — спросил Луций, вытирая слезы.

Тот обнял его за плечи, и они пошли вместе.

— Я слышал несколько имен, поэтому Пизон попросил меня встретить тебя. Это Марк Брут, Гай Кассий и два личных легата Цезаря, его сослуживцы по Галльской войне — Децим Брут и Гай Требоний. Тьфу! — Матий плюнул. — Они всем обязаны ему — и так его отблагодарили.

— Зависть — худший из всех пороков, Матий.

— Идея принадлежала Требонию, — продолжал Матий, — хотя сам он в убийстве не участвовал. Его задачей было задержать Антония, чтобы тот не вошел в курию, пока Цезаря не убьют. Внутри не было ликторов. Они все продумали и преуспели в главном, но потом все пошло не по их плану. Убийцы запаниковали и ринулись к храму Юпитера Всеблагого Всесильного. Теперь они там.

Луция бросило в холод.

— Принимал ли Антоний участие в заговоре?

— Кто говорит — да, кто говорит — нет, но Луций Пизон так не думает, и Филипп тоже. Нет реальной причины подозревать его, Луций, раз Требоний остался на улице, чтобы его задержать. — Матий всхлипнул, захлюпал, последовал новый поток слез. — Ох, Луций, что же нам теперь делать? Если Цезарь, при всей его гениальности, не смог найти выхода, тогда остальным нечего и пытаться. Мы погибли. Как жить без него?

У Сервилии был сложный день. Тертулла чувствовала себя плохо, и местная тускуланская повитуха отсоветовала ей ехать в город. Там грязно и воздух нездоровый, да и дорога тряская, не ровен час случится выкидыш! Поэтому Сервилия пустилась в путь одна и приехала в Рим, когда уже стемнело. Она так быстро прошла мимо слуги, стоявшего у дверей, что тот не успел ничего ей сказать. Да она и не стала бы его слушать. Короткие крепкие ножки вынесли ее на колоннаду. С мужской половины неслись пьяные вопли. Ах, философы, ах, паразиты! Они, без сомнения, опять напились. Будь ее воля, они ночевали бы на мусорной куче под Земляным валом у известковых ям. Или, что еще лучше, висели бы на трех крестах среди розовых клумб перистиля.

Ее служанка бежала за ней, стараясь не отставать. Сервилия вошла в свои комнаты, скинула на пол накидку. Чувствуя, что ее мочевой пузырь вот-вот лопнет, она сначала хотела пройти в уборную, потом пожала плечами и вышла в коридор, ведущий к столовой и кабинету Брута. Везде горели лампы. Эпафродит, ломая руки, вышел ей навстречу.

— Не говори мне ничего! — гаркнула она, будучи в очень плохом настроении. — Что эта девка опять натворила?

— Этим утром мы решили, что она умерла, domina, и мы послали за хозяином в курию Помпея. Но он оказался прав. Он сказал, что у нее просто глубокий обморок, и это действительно было так.

— Значит, он весь день просидел у ее постели, а не находился, как должно, в сенате?

— В том-то и дело, что нет, госпожа! Он сказал слуге, что у нее просто обморок, и домой не пошел! — Эпафродит зарыдал. — О-о-о, а теперь он не может вернуться!

— Что за чушь? Почему это не может?

— Он хочет сказать, — крикнула вбежавшая Порция, — что Цезарь мертв и что мой Брут — мой Брут! — убил его!

Ужас парализовал Сервилию. Она стояла, чувствуя, как что-то теплое течет по ногам. Моча. Но она онемела и не могла ни двинуться, ни вздохнуть. Застыла с открытым ртом и выпученными глазами.

— Цезарь мертв, мой отец отомщен! Твой любовник мертв, потому что твой сын убил его! И это я заставила его! Я!

Способность двигаться неожиданно вернулась. Сервилия подскочила к Порции и с размаху ударила ее кулаком. Порция растянулась на полу во весь свой рост, а Сервилия обеими руками вцепилась ей в волосы и потащила к луже мочи. Она тыкала ее лицом в эту лужу, пока Порция не закашлялась и не очнулась.

— Meretrix mascula! Femina mentula! Грязная, сумасшедшая, низкорожденная verpa!

Порция поднялась на ноги и набросилась на Сервилию, пустив в ход зубы и ногти. Две женщины дрались с переменным успехом, яростно, молча. Эпафродит звал на помощь. Женщин смогли растащить только шестеро слуг.

— Заприте ее в ее комнате! — задыхаясь, велела Сервилия, очень довольная, что сумела взять верх.

Вот она, Порция, вся в крови, поцарапанная и избитая!

— Идите! Делайте, что вам сказано! — рявкнула она. — Делайте, иначе я всех вас распну!

Трое философов высунулись из дверей, но никто не осмелился подойти, никто не протестовал, когда стонущую, кричащую Порцию дотащили до ее комнаты и заперли там.

— Что смотрите? — крикнула хозяйка дома троим философам. — Хотите висеть на крестах, насосавшиеся дешевого пойла пиявки?

Они спрятались в свои комнаты, но Эпафродит остался на месте. Когда Сервилия в таком состоянии, лучше быть при ней.

— Дит, то, что она тут наговорила, — это правда?

— Боюсь, что да, госпожа. Хозяин с другими укрывается в храме Юпитера Всеблагого Всесильного.

— С другими?

— Их там несколько человек. Гай Кассий тоже среди заговорщиков.

Она покачнулась, схватилась за Дита:

— Помоги мне дойти до комнаты, и пусть кто-нибудь вымоет здесь. Сообщай мне все новости, Дит.

— Да, domina. А… госпожа Порция?

— Останется там, где находится. Не давать ни еды, ни питья. Пусть сгниет!

Прогнав служанку, Сервилия захлопнула дверь и упала на кушетку, мотая из стороны в сторону головой. «Цезарь? Мертв? Нет, этого не может быть! Но это случилось. Катон, Катон, Катон, чтоб ты за это вечно катал камни в аиде! Это ты виноват, больше никто. Это ты привел сюда эту шлюху, это ты вложил в голову Брута идею жениться на ней, это ты и тот mentula, твой отец, разрушили мою жизнь! Цезарь, Цезарь! Как я любила тебя! Я всегда буду любить тебя, я не смогу избавиться от этого чувства».

Она затихла, ресницы веером опустились на мертвенно-бледные щеки. Пришли сладкие мысли. Она стала придумывать, какими способами убьет Порцию. О, какой это будет день! Потом резко открыла глаза. Взгляд стал яростным и тяжелым. Нет. В первую очередь надо решить намного более важный вопрос — как выручить Брута, чтобы эта катастрофа не погребла его бесповоротно, чтобы род Сервилия Цепиона и род Юния Брута вышел из нее, не потеряв ни состояния, ни репутации. Цезарь мертв, но крах семейства его не вернет.

— Уже два часа, как стемнело, — сказал Антоний. — Теперь, пожалуй, можно.

— Можно что? — спросила Фульвия. Взгляд ее фиолетово-синих глаз потемнел. — Марк, что ты задумал?

— Пойду в Государственный дом.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что он действительно мертв.

— Конечно, он мертв! Если бы это было не так, кто-нибудь тебя известил бы. Останься дома, пожалуйста! Не оставляй меня одну!

— С тобой ничего не случится.

И он ушел, накинув на плечи зимний плащ.

Карины, один из самых богатых кварталов Рима, ответвляясь от Эсквилинского холма, почти примыкали к Форуму. А от квартала публичных домов их отделяли несколько храмов и дубовая роща. Идти было недалеко. Лампы отбрасывали колеблющийся свет на Священную дорогу, очень людную в этот поздний час, ибо все шли к центру Рима в ожидании хоть каких-нибудь новостей. Закрыв лицо плащом, Антоний пробился сквозь толпу, двигавшуюся к Нижнему форуму, и продолжил путь. Пространство вокруг Государственного дома было заполнено. Он опять пробился сквозь толчею и на глазах у всех, чего совсем не хотел, постучал в дверь. В ту, что вела в покои великого понтифика, являвшиеся резиденцией Цезаря. Никто его не остановил. Многие безутешно плакали. Все это были простые римляне. Ни одного сенатора. Ни одного.

Узнав Антония, Трог открыл дверь настолько, чтобы он смог протиснуться внутрь, и быстро закрыл ее. За Трогом стоял Луций Пизон, его смуглое лицо было мрачным.

— Он здесь? — спросил Антоний, бросив плащ Трогу.

— Да, в храме. Пойдем, — ответил Пизон.

— А Кальпурния?

— Моя дочь в постели. Этот странный египтянин дал ей снотворное.

Храм располагался между двумя половинами Государственного дома. Это было огромное помещение без статуй, ибо оно принадлежало numina, лишенным облика, безличным божествам, чей культ на несколько столетий предвосхитил проникновение греческих религиозных представлений и служил основной составляющей религии Рима. Эти незримые силы управляли разными аспектами жизни. Им, например, были подвластны кладовые, зернохранилища, колодцы и перекрестки. Зал был залит ярким светом, идущим от множества канделябров. Большие двойные бронзовые двери распахнуты в обе стороны: одни — на колоннаду, обегающую перистиль, другие — в мистическую обитель царей с двумя миндальными деревцами и тремя мозаичными дорожками, ведущими к дальним дверям. Вдоль каждой из стен этого помещения располагались восковые маски старших весталок со времен первой весталки Эмилии, встроенные в миниатюрные подобия храмов, каждый на дорогом пьедестале.

Цезарь сидел на черных похоронных носилках в центре зала и словно бы спал. Только Хапд-эфане знал, что верхняя часть левой стороны его лица тщательно вылеплена из нанесенного на кисею воска. Глаза и рот закрыты. Потрясенный и испуганный Антоний медленно подошел к носилкам и заглянул в лицо спящему. Великий понтифик был в своем облачении. Тога с туникой в алую и пурпурную полосы, на голове дубовый венок. Не было, правда, кольца с печаткой, которое он обычно носил. Длинные тонкие пальцы сложены на коленях, ногти подстрижены и отполированы.

Внезапно Антоний понял, что больше не может этого выносить. Он повернулся, вышел из храма и направился в кабинет Цезаря. Пизон шел за ним.

— Здесь есть какие-нибудь деньги? — спросил Антоний.

Пизон удивился.

— Почем я знаю? — резко ответил он.

— Кальпурния знает. Разбуди ее.

— Что?

— Разбуди Кальпурнию! Она знает, где он держит деньги.

Говоря это, Антоний открыл ящик письменного стола и стал шарить в нем.

— Антоний, прекрати!

— Я наследник Цезаря, все равно все это будет моим. Какая разница, сейчас или позже я возьму отсюда немного? Меня преследуют кредиторы, я должен найти хоть какие-то деньги, чтобы завтра же заткнуть им рты.

В гневе Пизон был ужасен. Лицо его от природы имело зверское выражение, а оскал обнажил ломаные и гнилые клыки. Он схватил Антония за руку, выдернул ее из ящика и задвинул его.

— Я сказал, прекрати! И я не собираюсь будить мою бедную дочь!

— Говорю же тебе, я его наследник!

— А я — душеприказчик! И ты не будешь здесь шарить и ничего не возьмешь, пока я не увижу завещание! — объявил Пизон.

— Хорошо, это можно организовать.

Антоний быстро вернулся в храм, где Квинтилия, старшая весталка, бодрствовала возле тела главного жреца Рима.

— Ты! — рявкнул Антоний, грубо сдернув ее со стула. — Принеси завещание Цезаря!

— Но…

— Я сказал, принеси мне завещание Цезаря, и сейчас же!

— Не смей беспокоить сон Цезаря! — прорычал Пизон.

— На это нужно время, — пролепетала испуганная Квинтилия.

— Тогда не трать его понапрасну! Найди завещание и принеси в кабинет. Шевелись, толстая, глупая свинья!

— Антоний! — рявкнул Пизон.

— Он мертв. Ему все равно! — Антоний махнул рукой в сторону Цезаря. — Где его печатка?

— У меня, — просипел Пизон.

Его душил гнев, не давая кричать.

— Отдай мне ее! Я его наследник!

— Нет, пока я не буду в этом уверен.

— У него должны быть ценные бумаги, купчие и все такое, — пробормотал Антоний, роясь в бюро.

— Есть, но не здесь, алчный и глупый осел! Все у банкиров. Он ведь не Брут, чтобы заводить в доме комнаты-хранилища.

Опередив Антония, Пизон сел за стол.

— Молю богов, — холодно сказал он, — чтобы смерть твоя была медленной и ужасной.

Появилась Квинтилия со свитком в руке. Антоний двинулся к ней, но она ловко обогнула его и с удивительным проворством передала свиток Пизону. Пизон взял свиток и поднес его к лампе, проверяя, цела ли печать.

— Спасибо, Квинтилия, — сказал он. — Пожалуйста, попроси Корнелию и Юнию прийти сюда в качестве свидетельниц. Этот неблагодарный настаивает, чтобы завещание Цезаря было вскрыто сейчас.

Три весталки, с головы до ног в белом, встали возле стола. На головах семь накрытых вуалью витых шерстяных валиков. Пизон сломал печать и развернул документ.

Он и так умел бегло читать, а тут ему еще помогло обыкновение Цезаря ставить точку над первой буквой каждого слова. Прикрывая рукой текст от пары горящих нетерпением глаз, Пизон быстро просмотрел его. Не говоря ничего, он запрокинул голову и захохотал.

— Что? Что?!

— Ты никакой не наследник Цезаря, дорогой мой Антоний! На самом деле ты тут даже не упомянут! — еле выговорил Пизон, суетясь в поисках носового платка, чтобы вытереть слезы. — Молодец, Цезарь! Ай, молодец!

— Я не верю тебе! Дай сюда!

— Антоний, здесь три весталки, — предупредил Пизон, передавая Антонию свиток. — Не пытайся порвать завещание.

Ухвативший документ дрожащими пальцами Антоний практически ничего не смог в нем прочесть. В глаза сразу бросилось ненавистное имя.

— Гай Октавий? Этот жеманный, чопорный маленький педик? Или это розыгрыш, или Цезарь был не в своем уме. Конечно розыгрыш! Я… я буду протестовать!

— Пожалуйста, попытайся, — сказал Пизон, выхватывая у него завещание.

Он улыбнулся весталкам, тоже весьма довольным тем, что возмездие не заставило себя ждать.

— Это неопровержимо, Антоний, и ты это знаешь. Семь восьмых Гаю Октавию, одну восьмую поделить между… хм… Квинтом Педием, Луцием Пинарием, Децимом Брутом… это не выйдет, он один из убийц… и моей дочерью Кальпурнией.

Пизон откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Антоний стремглав кинулся к выходу, но Пизон предпочел этого не заметить. Он, улыбаясь, подсчитывал: «У Цезаря должно быть по меньшей мере пятьдесят тысяч талантов. Одна восьмая — это шесть тысяч двести пятьдесят талантов. Если вычеркнуть Децима Брута, который лишается наследства в результате совершенного преступления, это дает моей Кальпурнии свыше двух тысяч талантов. Ну, ну, ну! Он и ее не забыл, как порядочный муж. Я, разумеется, к этим деньгам не притронусь… без ее согласия, во всяком случае».

Он открыл глаза и обнаружил, что остался один. Весталки ушли, чтобы принять участие в ночном бдении. Положив завещание в складку тоги, он поднялся. Две тысячи талантов! Это делает Кальпурнию богатой наследницей. Как только ее официальный траур закончится (десять месяцев пробегут незаметно), он сможет выдать ее замуж за какого-нибудь достойного человека. Достаточно влиятельного, чтобы помочь его младшему сыну. Рутилия будет очень довольна!

Интересно, однако, что Цезарь не обеспечил будущее своего возможного отпрыска от Кальпурнии. Это значит, либо он знал, что ребенка не будет, либо считал, что если он будет, то не от него. Он слишком много времени проводил за рекой с Клеопатрой. А Гай Октавий теперь — первый в Риме богач.

Лепид услышал об убийстве Цезаря в городе Вейи, неподалеку от Рима, чуть севернее его. На рассвете он уже был у Антония. Серый от потрясения и усталости, он выпил кубок вина и посмотрел на хозяина дома.

— Ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую.

— А я чувствую себя хуже, чем выгляжу.

— Не ожидал, что смерть Цезаря так сильно подействует на тебя, Антоний. Если подумать обо всех деньгах, которые ты унаследуешь, то…

При этих словах Антоний дико захохотал и забегал по комнате, хлопая себя по бедрам и топая огромными ножищами.

— Я не наследник Цезаря! — завопил он.

Лепид разинув рот уставился на него:

— Ты шутишь!

— Не шучу!

— Да кому же их еще оставлять?

— Подумай о самом невероятном.

Лепид чуть было не подавился.

— Гай Октавий? — прошептал он.

— Гай Cunnus Октавий. Все это отойдет девочке в тоге мужчины.

— Юпитер!

Антоний тяжело опустился в кресло.

— А я был так уверен, — пробормотал он.

— Но Гай Октавий? Здесь нет никакого смысла, Антоний! Сколько ему? Восемнадцать или девятнадцать?

— Восемнадцать. Он сидит по ту сторону Адриатики, в Аполлонии. Интересно, говорил ли ему Цезарь об этом? В Испании они очень сдружились. Я не прочел завещание до конца, но, без сомнения, он его усыновляет.

— Много важней, — сказал Лепид, подаваясь вперед, — что теперь будет. Разве ты не должен поговорить с Долабеллой? Он старший консул.

— Еще поглядим, — мрачно сказал Антоний. — Ты привел с собой войска?

— Да, две тысячи человек. Они на Марсовом поле.

— Тогда первое, что надо сделать, — это занять Форум.

— Я согласен, — сказал Лепид.

В этот момент вошел Долабелла.

— Мир, мир! — крикнул он, подняв руки вверх и как бы отгораживаясь ладонями от Антония. — Я пришел сказать, что, по-моему, ты должен быть старшим консулом. Теперь, когда Цезарь мертв. Это все меняет, Антоний. Если мы не выступим единым фронтом, одни боги знают, что может произойти.

— Это первая хорошая новость, которую я сегодня услышал!

— Решайся, ты же наследник Цезаря!

— Quin taces! — рявкнул Антоний, наливаясь гневом.

— Он не наследник Цезаря, — объяснил Лепид. — Наследник — Гай Октавий. Ты его знаешь, внучатый племянник. Красивый гомик.

— Юпитер! — воскликнул Долабелла. — И что же ты будешь делать?

— Разберусь с кровопийцами, выжав денежки у сената. Теперь, когда Цезарь мертв, его список тех, кто имеет доступ к казне, автоматически становится недействительным. Ты, Долабелла, согласен, я надеюсь?

— Определенно, — весело хохотнул Долабелла. — У меня тоже есть долги.

— А как же я? — недовольно спросил Лепид.

— Для начала будешь великим понтификом, — пообещал Антоний.

— О, Юнилле это понравится! Я смогу продать дом.

— А как мы поступим с убийцами? Известно, сколько их было? — спросил Долабелла.

— Двадцать три, если считать Требония, — ответил Антоний.

— Требония? Но ведь он…

— Он остался на улице, чтобы задержать меня, а значит, и тебя, Долабелла. Ликторов внутри не было. Они превратили старика в решето. А почему ты об этом не знаешь? Вот Лепид приехал из Вейи, а знает.

— Потому что я заперся в своем доме!

— И я тоже, но мне все известно!

— Перестаньте! — крикнул Лепид. — Зная Цицерона, я полагаю, он уже побывал здесь. Я прав?

— Прав. Вот кто счастлив по-настоящему! Он хочет амнистии, — сказал Антоний.

— Нет, тысячу раз нет! — крикнул Долабелла. — Я не дам им уйти от наказания, ведь Цезарь убит!

— Успокойся, Публий, — сказал Лепид. — Пошевели мозгами! Если мы не уладим все это тихо-мирно, определенно начнется еще одна гражданская война. А это — последнее, чего все хотят. К тому же нам надо срочно решить вопрос с похоронами Цезаря, для чего следует созвать сенат, чтобы провести эти похороны за государственный счет. Ты видел толпы на Форуме? Они пока не ярятся, но число людей все растет. — Он встал. — Я лучше пойду на Марсово поле и подготовлю своих ребят. Когда соберется сенат? Где?

— Завтра на рассвете, в храме богини Теллус. Там безопасно, — сказал Антоний.

— Я — великий понтифик! — радостно воскликнул Лепид. — Странно, правда? — спросил он с порога. — Когда мы заговорили у меня о том, кто какую смерть предпочел бы, Цезарь ответил: «Внезапную». Я рад, что его желание исполнилось. Вы можете вообразить его дряхлеющим?

— Он сам закололся бы, — сказал Долабелла угрюмо и сморгнул слезы. — Мне будет его не хватать.

— Цицерон сообщил мне, что убийцы — кстати, они называют себя освободителями — сейчас не в себе, — сказал Антоний. — Поэтому надо бы обходиться с ними помягче. Нажмем на них — они могут и рассердиться. Особенно такие бравые парни, как Децим Брут. Он способен поднять войска. Поласковей, поласковей, Долабелла.

— Лишь на какое-то время, — отрезал Долабелла, готовясь уйти. — Но когда у меня появится хоть малейший шанс, Антоний, они заплатят!

Цицерон был доволен всем, кроме убогих речей освободителей. Дважды в тот день он убеждал Брута сказать что-нибудь: первый раз на ростре, второй раз на ступенях храма — и слышал унылые, бессмысленные, глупые речи! Когда Брут не ходил кругами вокруг чужих земель, отданных ветеранам, которых он очень любил, он бубнил о том, что освободители не нарушили своих клятв охранять Цезаря, потому что клятвы были уже недействительны. О Брут, Брут! У Цицерона язык чесался выступить самому, прервать дурака, но инстинкт самосохранения брал верх и заставлял молчать. Сказать по правде, он был также зол, что ему не доверились раньше. Если бы он знал обо всем, то не было бы паники и большинство обитателей Палатина не запиралось бы в своих домах, боясь переворота и репрессий.

Он много времени провел в разговорах с Антонием, Долабеллой и Лепидом, осторожно убеждая их, что убийство диктатора Цезаря не самое ужасное злодеяние.

Когда сенат утром второго дня после смерти Цезаря собрался в храме Теллус в Каринах, освободители не пришли. Они все еще прятались в храме Юпитера Всеблагого Всесильного, по-прежнему отказываясь выходить. Остальные сенаторы были там почти все, кроме Луция Цезаря, Кальвина и Филиппа. Тиберий Клавдий Нерон открыл заседание просьбой воздать особые почести освободителям за то, что они избавили Рим от тирана. Это вызвало гнев у верхних ярусов.

— Сядь, Нерон, никто не просил тебя высказывать свое мнение, — рявкнул Антоний.

И начал очень разумную, умело построенную речь, которая дала отцам, внесенным в списки, понять, в какую сторону теперь задует ветер с курульного возвышения. Убийство произошло, сделанного не воротишь. Да, поступок, конечно, неправильный, но, без сомнения, люди, убившие Цезаря, руководствовались благими намерениями, и они, разумеется, патриоты. Но самое важное — вдалбливал он в головы сенаторов — не оставить Рим без правительства. Оно должно продолжать действовать во главе со старшим консулом Марком Антонием. Когда некоторые в недоумении посмотрели на Долабеллу, тот просто кивнул в знак согласия.

— Вот чего я хочу и на чем настаиваю, — решительно сказал Антоний. — Очень важно также, чтобы сенат подтвердил действенность всех законов и указов Цезаря, включая те, которые он хотел провести, но не успел.

Многие прекрасно поняли тайный смысл его слов. Когда Антонию нужно будет что-нибудь провернуть, он сделает вид, что это была воля Цезаря. О, как Цицерон хотел ему возразить! Но не мог, он должен был посвятить свою речь защите освободителей, каковым за благие намерения и благородные помыслы следовало простить излишнее усердие при убийстве. Главное — добиться амнистии! А в конце можно упомянуть и о проектах Цезаря, не проведенных им в жизнь. Поскольку Цезарь по разным причинам не сумел или не счел нужным обсудить их на заседаниях, значит тут не о чем и говорить.

Собрание выработало резолюцию: правительство должно продолжить свою деятельность под руководством Марка Антония, Публия Корнелия Долабеллы и преторов. Приняли также senatus consultum: освободителей считать патриотами и никаким гонениям не подвергать.

Из храма Теллус старшие магистраты вместе с Авлом Гирцием, Цицероном и тридцатью другими сенаторами пошли в храм Юпитера Всеблагого Всесильного. Там Антоний сообщил грязным, небритым освободителям, что сенат амнистировал их, что они теперь в безопасности и никакие кары им не грозят. О, какое облегчение! Затем все, кто был в храме, поднялись на ростру и публично пожали друг другу руки под угрюмыми взглядами огромной толпы, молчаливой и, похоже, пассивной. Никто не был ни против, ни за.

— Чтобы скрепить наш союз, — сказал Антоний, покидая ростру, — я предлагаю каждому из нас пригласить к себе на обед одного из освободителей. Кассий, ты согласен быть моим гостем сегодня?

Лепид пригласил Брута, Авл Гирций — Децима Брута, Цицерон — Требония, и так далее, пока всех патриотов не разобрали.

— Я не могу поверить этому! — кричал Кассий Бруту, поднимаясь по лестнице Весталок. — Мы свободны и идем домой!

— Да, — машинально ответил Брут.

Он в этот момент как раз вспомнил, что Порция, возможно, мертва. Вспомнил впервые с тех пор, как вошел в курию Помпея, прогнав от себя раба. Нет, конечно, она жива. Если бы она умерла, Цицерон ему сообщил бы.

Сервилия встретила его возле дверей. Она стояла, как Клитемнестра, убившая Агамемнона. Только топора при ней не было. Клитемнестра! Вот кто его мать.

— Я заперла твою жену, — приветствовала она его.

— Мама, ты не имеешь права! Это мой дом, — проблеял он.

— Это мой дом, Брут, и будет моим, пока я не умру. А твоя жена — чудовище, и она здесь чужая, хотя закон дозволяет ей жить при тебе. Она заставила тебя убить Цезаря.

— Я освободил Рим от тирана, — сказал он, страстно желая хотя бы на этот раз взять над ней верх. Желай, Брут, желай, ибо этому не бывать никогда. — Сенат объявил амнистию освободителям, поэтому я все еще городской претор. И у меня не отняли ни состояния, ни поместий.

Она засмеялась:

— Не говори мне, что ты в это веришь!

— Это факт, мама.

— Убийство Цезаря — вот факт, сын мой. А сенаторские декреты не стоят бумаги, на которой их пишут.

Ум Децима Брута пребывал в таком смятении, что он беспокоился за свой рассудок. Он все еще паниковал! Конечно, одно это указывало, что его мыслительные процессы дают сбой. Паника! Он, Децим Брут, паникует? Он, ветеран многих сражений, не страшившийся самых пиковых ситуаций, глянул на тело Цезаря и испугался. Он, Децим Брут, убежал.

Теперь он собирался обедать у другого ветерана Галльской войны, Авла Гирция, хорошо владевшего и пером, и мечом, и, несомненно, являвшегося самым преданным сторонником Цезаря. «В следующем году Гирций стал бы консулом с Вибием Пансой, а может, и станет, если указ Цезаря останется в силе. Но Гирций — крестьянин, он никто. А я — потомок Юниев Брутов и Семпрониев Тудитанов. Верность — да. Но прежде всего самому себе. Ну и Риму, конечно. Это бесспорно. Я убил Цезаря, потому что он разрушал Рим. Рим моих предков. Никто из нас не хотел видеть, как гибнет Рим. Децим, не лги! Ты сходишь с ума! Ты убил Цезаря, потому что рядом с ним ты был никем. Потому что ты понял: единственный способ заставить людей не забыть твое имя — это убить того, кто всех затмевает. Истина в этом. Радуйся, твое имя теперь появится во всех исторических трудах».

Трудно было встретить взгляд серо-сине-зеленых глаз Гирция. Взгляд очень спокойный, но твердый. Твердость преобладала. Однако Гирций приветливо протянул руку и повел Децима в свой очень милый дом, купленный, как и дом Децима, на долю в галльских трофеях. Они обедали одни — большое облегчение для Децима, который до ужаса боялся присутствия кого-то еще.

Наконец последнее блюдо — и слуги ушли. Остались вино и вода. Гирций повернулся на своем конце ложа, чтобы удобнее было смотреть на гостя.

— Ну и в ситуацию ты вляпался, — сказал он, наполняя чаши неразбавленным вином.

— Зачем ты так, Авл? Освободителям объявлена полная амнистия, все пойдет по-старому.

— Боюсь, уже нет. Настоящая диспозиция вещей такова, что прежний порядок не вернется. Все будет по-новому.

От удивления Децим дернулся, окропив пол вином.

— Я тебя не понимаю.

— Пойдем со мной. Я тебе покажу.

Гирций спустил ноги с ложа, сунул в шлепанцы.

Ничего не понимая, Децим побрел за ним. Они пересекли атрий и вышли на лоджию, откуда был хорошо виден Нижний форум. Солнце еще не зашло, внизу, насколько хватало глаз, разливалось людское море. Люди просто стояли, молча и почти не двигаясь.

— Ну и что? — спросил Децим.

— Там очень много женщин, но посмотри на мужчин. Посмотри на них внимательно! Что ты видишь?

— Что это мужчины, — ответил Децим, удивляясь все больше.

— Децим, неужели прошло так много времени? Посмотри же на них! Половина мужчин в толпе — старые ветераны, старые соратники Цезаря! Старые по срокам выслуги, но молодые по возрасту. Двадцать пять, тридцать, тридцать пять лет, не старше. Старые, но молодые. По всей Италии разнесся слух, что Цезарь мертв, убит, и они идут в Рим на его похороны. Тысячи ветеранов. Сенат даже еще не назначил дату, а посмотри, сколько их там. К тому времени как Цезаря сожгут, солдаты Лепида растворятся, как капля в этом людском море. — Гирций вздрогнул и повернулся. — Холодно. Пойдем в дом.

Вернувшись на ложе, Децим приложился к чаше, потом спокойно поднял глаза:

— Ты хочешь моей крови, Авл?

— Для меня потеря Цезаря — большое горе, — ответил Гирций. — Он был моим другом и благодетелем. Но сделанного не вернешь. Мир не закрутится в другом направлении. Тем, кто остался, следует держаться друг за друга, иначе начнутся новые гражданские распри, а этого Рим не перенесет. Мы, — продолжал Гирций, вздохнув, — образованны, богаты, имеем привилегии и стараемся их удержать. Поэтому, Децим, вас должны беспокоить не такие, как я или Панса, хотя мы и любили Цезаря, а те, что внизу. Я не хочу твоей крови, а вот ветераны — не знаю. Они могут захотеть вашей крови, и если они захотят, то те, в чьих руках власть, вынуждены будут им подыграть. Как только ветераны начнут требовать вашей крови, к ним присоединится и Марк Антоний.

Децима прошиб холодный пот.

— Ты преувеличиваешь!

— Ничуть. Ты служил у Цезаря. Ты знаешь, как солдаты любили его. Это была истинная любовь, чистая и бесхитростная. Она проявлялась во всем, даже в мятежах. Как только Цезаря похоронят, они станут опасны. И Антоний тоже сделается опасным. Если не он, то кто-нибудь еще, обладающий властью. Долабелла. Скользкий угорь Лепид. Или кто-то, кого мы пока не видим, потому что он скрывается за кулисами.

Еще вина, но лучше не стало.

— Я останусь в Риме, — пробормотал еле слышно Децим.

— Сомневаюсь, что это разумно. Сенат отменит амнистию, потому что народ и ветераны будут настаивать на этом. Простые люди очень любили его — он был с ними на равной ноге. Поднявшись высоко, он никогда о них не забывал, всегда находил для них теплое слово, всегда останавливался и выслушивал жалобы. Децим, скажи мне, что значит для жителя или для жительницы Субуры абстрактное понятие «политическая свобода»? Их голоса даже не считают на выборах центурий или в комициях. А Цезарь жил там, он свой среди них. Никто из нас никогда не был своим среди них и никогда не будет.

— Покинув Рим, я признаю свою вину.

— Это так.

— Антоний силен. И не желает нам зла.

— Децим, не доверяй Марку Антонию!

— Уверен, что на него можно положиться, — возразил Децим, зная то, чего не знал Гирций: Марк Антоний — соучастник убийства Цезаря, у него тоже рыльце в пушку.

— Может, он и хочет защитить тебя. Но народ и ветераны ему не позволят. Кроме того, Антоний жаждет власти. Такой же, какая была сосредоточена в руках Цезаря, а любого, кто стремится к этому, может постигнуть та же судьба. Это убийство создало прецедент. Антоний станет бояться, что он будет следующей жертвой. — Гирций прочистил горло. — Я не знаю, что он предпримет, но, поверь мне, освободителям это на пользу не пойдет.

— Ты намекаешь на то, — медленно проговорил Децим, — что освободителям нужно найти достойный, законный предлог убраться из Рима. Для меня это просто. Я немедленно могу отправиться в свою провинцию.

— Уезжай. Но учти: тебе не удастся долго удерживать за собой Италийскую Галлию.

— Чепуха! Сенат внес предложение поддержать все постановления Цезаря, а Цезарь отдал Италийскую Галлию мне.

— Поверь, Децим, ты будешь управлять этой провинцией ровно столько, сколько позволят Антоний и Долабелла.

Придя домой, Децим Брут написал Бруту и Кассию. В письме он пересказал то, что говорил ему Гирций, и, снова впав в панику, объявил, что покидает Рим и даже Италию. Его ждет провинция, и он укроется в ней.

По мере того как он писал, письмо становилось все более сумбурным. Он выдвинул идею бегства всех освободителей на Кипр или в самые отдаленные районы испанской Кантабрии. Что им остается делать, как не бежать? У них нет такого военачальника, как Помпей Магн, нет влияния ни на легионы, ни на иноземных правителей. Рано или поздно их объявят врагами народа, что будет стоить им либо голов, либо, в лучшем случае, гражданства с вечной ссылкой без средств. Пускай, кто может, попробует повлиять на Антония, пусть уверит его, что ни один освободитель не помышляет убить вслед за Цезарем консулов и что никаких планов захвата власти у них тоже нет.

Письмо заканчивалось просьбой о встрече только втроем и с глазу на глаз. В пятом часу ночи, а где — решайте сами.

Они встретились в доме Кассия, говорили шепотом, за закрытыми ставнями, на случай если к окну подберется какой-нибудь чересчур любопытный слуга. Брут и Кассий были поражены, до какой степени страх овладел их сообщником, они даже подумали, что он сам не знает, что говорит. Вероятно, предположил Кассий, Гирций по каким-то своим причинам просто решил припугнуть их, заставить бежать. Бегство означает признание вины. Поэтому нет, Брут и Кассий не уедут из Рима, и они отказываются обналичивать свои ценные бумаги.

— Поступайте как знаете, — сказал Децим, поднимаясь. — Уезжайте или оставайтесь, мне теперь все равно. Я, как только соберусь, уеду в свою провинцию, в Италийскую Галлию. Если я там закреплюсь, Антоний и Долабелла решат оставить меня в покое. Хотя я думаю, что сумею обезопасить себя и сам, тайком набрав небольшое войско из тамошних ветеранов. Просто на всякий случай.

— О, это ужасно! — крикнул Брут Кассию, когда одержимый страхом Децим ушел. — Моя мать желает мне зла, Порция не сказала и двух разумных слов. Кассий, удача покинула нас!

— Децим не прав, — уверенно возразил Кассий. — Я обедал у Антония, поэтому могу уверить тебя, что оснований для беспокойства у нас с тобой нет. Кстати, поразительно, что и Антоний хотел смерти Цезаря, — зубы его блеснули в улыбке, — хотя даже не знал содержания его завещания.

— Ты пойдешь на завтрашнее заседание сената? — спросил Брут.

— Конечно. Мы все должны… нет, фактически мы обязаны быть там. И не волнуйся, Децим там тоже будет, поверь.

Луций Пизон созвал сенат, чтобы обсудить вопрос похорон. Неуверенно войдя в грязное помещение храма Теллус, освободители не ощутили открытой враждебности, хотя заднескамеечники старались не подходить к ним, кроме тех случаев, когда нельзя было этого избежать. Похороны Цезаря решили провести через два дня, в двадцатый день марта.

— Хорошо, — сказал Пизон и посмотрел на Лепида. — Марк Лепид, в городе спокойно?

— Город спокоен, Луций Пизон.

— Тогда, может быть, Пизон, ты публично прочтешь завещание Цезаря? — спросил Долабелла. — Я думаю, в нем указано, кому и что достается.

— Пойдемте на ростру, — сказал Пизон.

Сенаторы, как один, поднялись и пошли к ростре, с трудом проталкиваясь сквозь толпу. Съежившийся, объятый страхом, дрожащий Децим отметил, что Гирций был прав. Множество ветеранов, и сегодня их больше, чем вчера. Тут же толклись и завсегдатаи Форума, люди, которые знали всех представителей первого класса в лицо. Когда за Антонием и Долабеллой на ростру поднялись оба Брута и Кассий, эти люди шепотом стали называть их имена менее осведомленным соседям. Поднялся ропот, но Долабелла, Лепид и Антоний принялись столь демонстративно выказывать этим троим знаки дружеского расположения, что ропот утих.

Луций Кальпурний Пизон полностью прочитал завещание, в котором Гай Октавий не только объявлялся наследником, но и было сказано, что Цезарь официально усыновляет его и что отныне он будет известен как Гай Юлий Цезарь. Шепот удивления пролетел по толпе. Кто таков этот Гай Октавий? Завсегдатаи Форума могли бы многое порассказать о родне этого юноши, но его самого никто не видел в глаза. Когда в числе второстепенных наследников упомянули Децима Брута, снова поднялся ропот, но Пизон быстро перешел к самому интересному. Триста сестерциев оставляется каждому римскому гражданину, а сад Цезаря по ту сторону Тибра переходит в общественное пользование. Новость была встречена настороженным молчанием. Никто не крикнул, никто ничего не бросил в воздух, никто не зааплодировал. После того как Пизон закончил чтение и объявил дату похорон, сенаторы быстро покинули ростру. Каждый ушел в сопровождении шести солдат Лепида.

Все выглядело так, словно весь мир ждал похорон Цезаря, словно ни один мужчина, ни одна женщина в Риме не были еще готовы сделать выводы, пока не закончится церемония, подводящая в его жизни черту. Даже когда Антоний на другой день объявил сенату в храме Юпитера Статора, что он навсегда исключает из законодательства должность диктатора, только Долабелла отреагировал с энтузиазмом. Апатия, везде апатия! А толпы росли и росли. С наступлением темноты весь Форум и улицы, прилегающие к нему, были залиты светом ламп и костров. Обеспокоенные жители окружающих инсул не спали всю ночь, боясь пожара.

Они с облегчением вздохнули только тогда, когда забрезжил рассвет дня погребения.

Специальный алтарь возвели напротив Государственного дома и небольшого храма Весты. Эта точная, но меньших размеров копия храма Венеры Прародительницы с форума Юлия была сделана из дерева, покрашенного под мрамор. Над ним помещалась платформа, к которой вели деревянные же ступени. Ее опоры выглядели как колонны.

После продолжительных консультаций с сенатом Луций Цезарь и Луций Пизон, ответственные за проведение похорон, решили, что ростра не очень удачное место для публичной демонстрации тела и для произнесения надгробного слова. Центр Форума все-таки более подходящая площадка. Оттуда траурная процессия может, не рассекая толпу, повернуть прямо на Этрусскую улицу, чтобы через Велабр выйти к цирку Фламиния, войти туда и обойти его кругом. Пятьдесят тысяч мест в нем дадут гражданам Рима хорошую возможность проститься с самым достойным из его сыновей. А потом колонна двинется к Марсову полю, где состоится кремация. Несколько сотен носилок с ароматическими веществами, купленными на средства государства, будут брошены в погребальный костер.

Процессия начала свое шествие от центра. У Государственного дома к ней должны были примкнуть похоронные дроги. Две тысячи легионеров Лепида оттесняли от Священной дороги толпу.

Пятьдесят позолоченных черных колесниц, запряженных парами черных коней, везли актеров в масках предков Цезаря, начиная от Венеры, Марса, Энея, Юла и Ромула и вплоть до его дядьев Гая Мария и Луция Корнелия Суллы. Колесницы спустились с Велии и встали тройным полукругом перед алтарем. Добрая сотня носилок, нагруженных ладаном, мирром, нардом и другими редкими благовониями, отделяла их с западной стороны от толпы. За носилками в качестве дополнительного барьера плечом к плечу стояли солдаты. Одетые в черное профессиональные плакальщицы били себя в грудь, рвали волосы, испускали жуткие вопли и пели погребальные песни.

Толпа собралась гигантская, впервые со времен Сатурнина. Когда Цезарь на погребальных дрогах появился в дверях Государственного дома, раздался стон, потом общий вздох, подобный трепету мириад листьев. Луций Цезарь, Луций Пизон, Антоний, Долабелла, Кальвин и Лепид несли его, каждый в черной тунике и черной тоге. Пропустив носилки, массы сомкнулись. Солдаты, спинами упиравшиеся в носилки с благовониями, стали тревожно переглядываться, чувствуя, как те закачались и затрещали, когда толпа насела на них. Их беспокойство передалось коням, что, в свою очередь, внушило тревогу актерам.

Цезарь сидел прямо на черных подушках, одетый как великий понтифик. На голове corona civica, лицо спокойное, глаза закрыты. Он проплывал над толпой, как могущественный властелин, ибо все шестеро носильщиков были людьми рослыми и держались с великим достоинством, присущим только аристократам самого высокого ранга, каковыми они и были.

Носилки осторожно подняли по ступеням, сохраняя их в горизонтальном положении. Цезарь даже не шелохнулся. Теперь, с платформы, он был хорошо виден всем.

Марк Антоний подошел к краю платформы, посмотрел на океан лиц, отметив присутствие многих евреев с их длинными пейсами и бородами, иноземцев всех видов и ветеранов, к чьим черным тогам были прикреплены ветки лавра. Римляне, всегда носившие на публике белые тоги, просто терялись сейчас среди них, и толпа была черной. Как и подобает случаю, подумал Антоний, готовясь произнести надгробную речь, лучшую в своей жизни, перед самой большой аудиторией со времен Сатурнина.

Но эта речь так и не была произнесена. Как только Антоний сказал, что смерть Цезаря будет оплакивать весь Рим, из тысяч глоток вырвался душераздирающий крик. Толпа зашевелилась, ее пронизали конвульсии. Стоявшие впереди вцепились в носилки с благовониями, кони в колесницах попятились, актеры смертельно перепугались. Внезапно в воздух взлетели куски дерева, коры, смолы, и все это падало на платформу. Миг — и алтарь был завален. Все носильщики, включая Антония, слетели вниз по ступеням с платформы и побежали к Государственному дому.

Кто-то кинул факел, и взметнулся столб пламени. Цезарь горел на Форуме, как и его дочь. По желанию народа, а не по декрету сената.

После дней затяжного молчания толпа кричала, требуя крови:

— Убить их! Убить их! Убить их!

Но взрыва не было. Требуя крови заговорщиков, люди стояли, глядя, как погребальная платформа, погребальные носилки и погребальный алтарь превращаются в стену огня. Никто не двигался, пока пламя не замерло и весь Рим не наполнился одурманивающим, восхитительным запахом благовоний. И только тогда гнев прорвался и обратился в жажду насилия. Не обращая внимания на легионеров Лепида, массы ринулись во все стороны в поисках жертв. Освободители! Где освободители? Смерть освободителям! Многие бросились на Палатин, но двери домов вдоль узких улочек были заперты, и никто не знал, за какой из них прячется убийца. Один завсегдатай Форума, обезумев от горя, увидел стремглав бегущего к себе Гая Гельвия Цинну, сенатора-поэта, и принял его за другого Цинну, Луция Корнелия, который когда-то приходился Цезарю шурином и, по слухам, был одним из заговорщиков. Ни в чем не виновного Гельвия Цинну буквально разорвали в клочья.

С наступлением ночи, не найдя больше подходящей жертвы, плачущие толпы разошлись.

Римский Форум остался пуст под покровами ароматного дыма.

Утром служащие похоронной конторы собрали прах Цезаря, все мельчайшие фрагменты обуглившихся костей, какие только сумели найти, и положили в золотую урну, инкрустированную драгоценными камнями.

На рассвете нового дня все увидели, что почерневшие плиты площади там, где стояли алтарь и платформа, покрыты букетиками ранних весенних цветов, деревянными куколками и шерстяными шариками. Вскоре из этих букетиков, куколок и шариков образовалась горка высотой в фут. Цветы несли женщины, куколки — римские граждане, а шарики приносили рабы. Эти приношения помимо специального религиозного значения демонстрировали, насколько велика любовь к Цезарю у разных слоев горожан. Из пяти классов римского общества только первый класс не испытывал к нему любви. А неимущие, не входившие даже в самый низший из классов, любили его больше всех. Рабы вообще не считались людьми — отсюда одни только шарики. Но их было ничуть не меньше, чем куколок.

Кто может сказать, почему одних людей любят, а других — нет? Для рассерженного Марка Антония это была тайна, которую он и не надеялся разгадать. Впрочем, если бы он спросил Гирция, Гирций сказал бы, что любой человек, хотя бы раз видевший Цезаря, запоминал его навсегда. Что тот обладал некой особенно мощной притягательной силой, которой нет названия, но которой обладал каждый легендарный герой.

Раздраженный Антоний приказал убрать цветы, куклы и шарики, но совершенно напрасно: после уборки их появилось в два раза больше. Сбитый с толку, Антоний вынужден был сдаться и закрыть глаза на вереницы людей, стекавшихся к месту сожжения Цезаря, чтобы помолиться и возложить свои дары.

Через три дня после похорон рассвет осветил великолепный мраморный алтарь, возникший на месте сожжения Цезаря, а цветы, куклы и шарики покрывали весь Форум до ростры.

Через восемь дней после похорон за алтарем словно сама собой воздвиглась двадцатифутовая колонна из чистого белого проконнесского мрамора. Все работы велись по ночам. А солдаты Лепида закрывали на это глаза. Так они протестовали против случившегося. Они тоже любили Цезаря. Цезаря, которому поклонялся, как богу, почти весь Рим.

Луций Цезарь не видел всего этого. Ощущая боль во всем теле, он с трудом забрался в паланкин, покинул Рим и отправился на свою неаполитанскую виллу. Но по пути навестил Клеопатру.

Дворец почти опустел. Остались холодный полированный камень и деревянные обрешетки. Баржи уже везли вещи в Остию.

— Ты болен, Луций? — с тревогой спросила она.

— У меня болит душа, Клеопатра. Я не могу находиться в городе, который позволяет двум убийцам рядиться в тоги с пурпурной каймой и оставаться преторами.

— Брут и Кассий? Но знаешь, мне кажется, они еще не нашли в себе мужества приступить к своим преторским обязанностям.

— Они не посмеют, пока ветераны не уйдут из Рима. Ты слышала, что убили бедного Гельвия Цинну? Пизон безутешен.

— Вместо другого Цинны, да. А тот, другой Цинна и вправду убийца?

— Другой Цинна? Нет. Он просто отблагодарил Цезаря за то, что тот вызвал его из ссылки. Публично снял с себя знаки преторских полномочий лишь потому, что именно Цезарь облек его ими. Но прославиться сумел.

— Это конец всему, да? — спросила она.

— Или конец, или начало.

— А Цезарь усыновил Гая Октавия. — Она вздрогнула. — Это блестящий шаг, Луций. Гай Октавий очень опасен.

Луций засмеялся:

— Восемнадцатилетний мальчик? Я так не думаю.

— Он был опасен и в восемь лет. Как будет опасен и в восемьдесят.

Она выглядит потухшей, но не надломленной, подумал Луций. Она прошла жестокую школу. Она выживет.

— Где Цезарион? — спросил он.

— Уехал со своей нянькой и Хапд-эфане. Политически недальновидно переправлять за море двух Птолемеев на одном корабле или даже в сопровождении одного флота. Мы едем двумя партиями. Я выжду два рыночных интервала. Хармиона и Ирада остались со мной, и Сервилия навещает. О Луций, как она страдает! И все винит Порцию за то, что Брут принял участие в этом. Может быть, и справедливо. Но смерть Цезаря подкосила ее. Она любила его больше, чем кто-либо на свете.

— Больше, чем любила его ты?

— Почему любила? Нет, для меня все останется в настоящем. Но ее любовь отличается от моей. У меня есть страна, о которой я должна заботиться, и кровный сын Цезаря.

— Ты снова выйдешь замуж?

— Я должна буду, Луций. Я фараон, я обязана иметь детей, чтобы Нил разливался и моему народу не грозил голод.

Итак, Луций Юлий Цезарь отправился в Неаполь, чувствуя горечь утраты острее, чем вначале. «Матий прав. Если Цезарь, при всей своей гениальности, не нашел выхода из сложившейся ситуации, то кто еще сможет дерзнуть? Восемнадцатилетний мальчишка? Никогда. Волки первого класса разорвут Гая Октавия еще свирепее, чем неимущие — Гельвия Цинну. Мы, первый класс, худшие враги самим себе».

IX

Наследник Цезаря

Апрель — декабрь 44 г. до Р. Х

1

Легаты, военные трибуны и префекты всех рангов, даже контуберналы, если они были из влиятельных семей или сумели каким-то образом отличиться, не подвергались ограничениям или наказаниям, которые накладывались на рядовых солдат и центурионов. Например, они имели право покидать военную службу в любое время.

Таким образом, прибыв в Аполлонию в начале марта, Гай Октавий, Марк Агриппа и Квинт Сальвидиен не обязаны были жить в огромных палаточных лагерях, которые длинной цепью уходили на север от Аполлонии вплоть до Диррахия. Пятнадцать легионов, набранных Цезарем для новой кампании, занимались своими обыденными делами, не обращая никакого внимания на аристократов, которым потом предстояло взять на себя командование в боях, иногда чисто номинальное. Помимо боев, эти две касты редко где соприкасались.

У Октавия и Агриппы не возникло трудностей с размещением. Они пошли в дом, предназначенный для Цезаря, и поселились в небольшой, довольно неудобной комнате. Бедный Сальвидиен, будучи на восемь лет старше приятелей, но не зная своих обязанностей и даже своего ранга, поскольку Цезарь этого еще не определил, сообщил о своем прибытии Публию Вентидию, ответственному за размещение командного состава. Тот отвел ему комнату в доме, арендованном для младших военных трибунов, то есть офицеров перспективных, но по возрасту еще не имевших права выставлять свою кандидатуру на должность выборного военного трибуна. Трудность состояла в том, что в комнате уже находился жилец, тоже младший военный трибун Гай Меценат. Этот Гай пошел к Вентидию и заявил, что не хочет делить свою комнату с кем бы то ни было, а особенно с выходцем из Пицена.

Пятидесятилетний Вентидий тоже являлся выходцем из Пицена, и в свое время ему пришлось перенести гораздо больше унижений, чем Сальвидиену. Еще совсем юнцом он как пленник принимал участие в триумфальном параде отца Помпея Великого, отмечавшего свои победы над италийцами в Союзнической войне. Дальнейшая жизнь сироты также не была сладкой, и только брак с богатой вдовой из плодородной области Розея дал ему шанс подняться. Поскольку Розея славилась лучшими в мире мулами, он занялся их разведением. Выращивал армейских мулов и продавал командующим, таким как Помпей Великий. Отсюда и его презрительное прозвище «погонщик мулов». Без образования и знатных предков он все же мечтал стать командиром. Знал за собой такие способности. Но мечтания казались несбыточными, пока Цезарь не перешел Рубикон. К тому времени он уже хорошо знал Вентидия. Вентидий встал на сторону Цезаря и принялся ждать. К сожалению, Цезарь предпочел поручить ему хозяйственную часть. Как человек педантичный и добросовестный, Вентидий хорошо справлялся с работой, будь это размещение младших военных трибунов, распределение провианта либо обеспечение легионов техникой или вооружением. Но в душе он все-таки надеялся стать полководцем. И был уже совсем близок к заветной цели. Цезарь обещал ему преторство в следующем году, а преторы были командующими, а не снабженцами.

Вполне понятно, почему Вентидий не повел и бровью, когда богатый, привилегированный Гай Меценат пришел жаловаться, что жалкий мужлан из Пицена вселяется в его комнату.

— Ответ прост, Меценат, — сказал он. — Сделай то же, что делают в подобных случаях остальные. Арендуй дом за свой счет.

— Ты думаешь, я не сделал бы этого, если было бы что арендовать? — рассердился Меценат. — Мои слуги живут в сарае!

— Какая жалость, — жестко ответил Вентидий.

Реакция Мецената на такое отсутствие понимания была типичной для богатого, привилегированного молодого человека. Не впустить Сальвидиена он не мог, но и стеснять себя не захотел.

— В результате я занимаю пятую часть комнаты, достаточно большой для двух обычных трибунов, — пожаловался Сальвидиен Октавию и Агриппе.

— Я удивляюсь, что ты не задвинул его на его половину и не посоветовал ему проглотить это, — сказал Агриппа.

— Если я это сделаю, он обратится в высший офицерский совет и обвинит меня в нарушении порядка, а я не хочу заслужить репутацию скандалиста. Вы не видели этого Мецената. Пижон с большими связями, — сказал Сальвидиен.

— Меценат, — задумчиво произнес Октавий. — Необычное имя. Должно быть, он из этрусков. Интересно было бы посмотреть на него.

— Замечательная идея, — оживился Агриппа. — Пойдем.

— Нет, — возразил Октавий. — Я лучше сделаю это один. А вы пока можете устроить пикник или прогуляться.

Итак, Гай Октавий вошел в комнату в одном из зданий для младших военных трибунов. Гай Меценат, который что-то писал, недовольно поднял голову.

Четыре пятых пространства было занято его мебелью. Хорошая кровать с перьевым матрацем, переносной шкафчик с отделениями для свитков и бумаг, ореховый рабочий стол с весьма неплохой инкрустацией, такое же кресло, ложе и низкий обеденный стол, консольный столик для вина, воды и закусок, походная кровать для личного слуги и дюжина больших деревянных, обитых железом сундуков.

Владелец всего этого добра, Меценат был явно человеком не военного типа: маленького роста, толстый, с обыкновенным лицом, одет в тунику из дорогой узорчатой шерсти, на ногах фетровые шлепанцы. Темные, искусно постриженные волосы, темные глаза, влажные красные губы, постоянно надутые.

— Приветствую, — сказал Октавий, садясь на сундук.

Одного взгляда было достаточно, чтобы Гай Меценат понял, что перед ним равный. Он встал, приветливо улыбаясь:

— Приветствую. Я — Гай Меценат.

— А я — Гай Октавий.

— Из консулярской семьи Октавиев?

— Семья та же, да, но другая ветвь. Мой отец умер претором, когда мне было четыре года.

— Вина? — предложил Меценат.

— Благодарю, нет. Я не пью вина.

— Извини, я не могу предложить тебе кресло, я вынужден был его вынести, чтобы освободить место для одного пиценского мужлана.

— Ты имеешь в виду Квинта Сальвидиена?

— Да, его. Тьфу! — Меценат состроил презрительную гримасу. — Денег нет, слуга только один. Он даже не сможет внести свою долю за приличный совместный стол.

— Цезарь очень ценит его, — как бы вскользь заметил Октавий.

— Это пиценское ничтожество? Чепуха!

— Внешность бывает обманчива. Сальвидиен командовал кавалерийской атакой при Мунде и завоевал девять золотых фалер. Когда мы двинемся в поход, Цезарь возьмет его в свой штат.

«Как здорово владеть информацией», — подумал Октавий, кладя ногу на ногу и обхватывая руками колено.

— Ты уже участвовал в сражениях? — вежливо поинтересовался он.

Меценат покраснел.

— В Сирии я был контуберналом у Марка Бибула, — ответил он.

— О, ты республиканец!

— Нет. Просто Бибул был другом моего отца. Мы решили, — холодно добавил Меценат, — не принимать участия в гражданской войне, поэтому я возвратился из Сирии домой в Арретий. Но теперь, когда Рим стал спокойнее, я намерен сделать карьеру. Мой отец посчитал… э-э… политически правильным, если я поначалу наберусь военного опыта в войне с иноземцами. Поэтому я здесь, в армии, — беззаботно закончил он.

— Но ты неудачно начал, — сказал Октавий.

— Неудачно?

— Цезарь — не Бибул. В его армии знатность и богатство не высоко ценятся. Даже старшие легаты, например его племянник Квинт Педий, не живут в такой роскоши, какой ты себя окружил. Готов поспорить, что у тебя здесь имеется и конюшня. Но поскольку Цезарь ходит пешком, пешком ходят и все остальные, включая его приближенных. Один конь для сражения — это обязательно, но два или больше вызовут осуждение, как и большая повозка с личными вещами.

Взгляд влажных глаз, устремленных на этого необычного юношу, выразил крайнюю степень смущения. Меценат покраснел.

— Но я — Меценат из Арретия! А происхождение обязывает подчеркивать статус!

— Но не в армии Цезаря. Подумай о его происхождении.

— Да кто ты такой, чтобы меня поучать?

— Друг, — ответил Октавий. — Который хочет, чтобы ты правильно начал службу. Если Вентидий решил, что ты и Сальвидиен должны делить одну комнату, тебе придется делить ее с ним многие месяцы. Единственная причина, почему Сальвидиен не вышиб из тебя дух, заключается в том, что ему до начала кампании не хочется прослыть скандалистом. Подумай об этом, Меценат. После пары сражений мнение Цезаря о Сальвидиене возрастет многократно. А когда это случится, он с удовольствием сведет с тобой счеты. Может, за твоей мирной внешностью и скрывается воинственный лев, но я в этом сомневаюсь.

— Что ты знаешь? Ты же еще мальчишка!

— Это так, но я знаю, каков Цезарь как военачальник и как человек. Видишь ли, я был с ним в Испании.

— Как контубернал?

— Именно. Но что еще важнее, как человек, знающий свое место. Однако мне хочется, чтобы в нашем маленьком уголке царил мир, а это значит, что тебе и Сальвидиену придется поладить. Мы хорошо относимся к Сальвидиену. А ты — избалованный сноб, — добродушно заметил Октавий, — но почему-то ты мне понравился. — Он махнул рукой в сторону сотен свитков. — Как я вижу, ты литератор, не воин. Я бы посоветовал тебе обратиться к Цезарю, когда он прибудет, и попросить, чтобы он сделал тебя одним из своих личных секретарей. Гая Требатия у него теперь нет, поэтому у тебя появляется шанс состояться как литератору. С помощью Цезаря, разумеется.

— Кто ты? — глухо спросил Меценат.

— Друг, — с улыбкой повторил Октавий и встал. — Подумай о том, что я сказал. Это хороший совет. Не позволяй твоему богатству и образованию восстановить тебя против таких, как Сальвидиен. Риму нужны разные люди, и Рим только выиграет, если мы будем терпимы к причудам и нравам друг друга. Отошли обратно в Арретий все, кроме рукописей и книг, отдай Сальвидиену половину комнаты и не живи в армии Цезаря как сибарит. Он, конечно, не столь строг, как Гай Марий, но все-таки строг.

Кивок — и он ушел.

Когда к Меценату вернулась способность дышать, он посмотрел сквозь слезы на свою мебель. Несколько капель упали с ресниц на удобную и большую кровать. Но Гай Меценат не был дураком. Он сразу почувствовал, что этот красивый парень обладает над людьми странной властью. Без высокомерия, без надменности, без холодности. Ни малейшего намека на флирт, хотя он отлично все разглядел. Понял, что Гай Меценат любит не только женщин, но и мужчин. По каким-то неуловимым приметам он безошибочно определил, что главная причина, по которой Меценат так не рад обществу Сальвидиена, состоит в необходимости время от времени уединяться, и отнюдь не всегда из склонности к литературным трудам. Что ж, в этой кампании придется ограничиться женщинами — и только.

И когда несколько часов спустя Сальвидиен вернулся, комнату уже освободили от мебели, а Гай Меценат сидел за простым складным столом, и его широкая задница покоилась на складном стуле.

Он протянул руку с ухоженными ногтями:

— Мои извинения, дорогой Квинт Сальвидиен. Если двоим суждено много месяцев делить кров, то им лучше ладить друг с другом. Я люблю удобства, но я не дурак. Если буду мешать тебе, скажи.

— Извинения приняты, — сказал Сальвидиен, который тоже кое-что смыслил в человеческом поведении. — Октавий приходил сюда?

— Кто он? — спросил Меценат.

— Племянник Цезаря. Он тебе приказал?

— О нет, — сказал Меценат. — Это не его стиль.

Тот факт, что Цезарь не прибыл в Аполлонию к концу марта, все объяснили экваториальными штормами. Все сошлись на том, что он застрял в Брундизии.

В Апрельские календы Вентидий послал за Гаем Октавием.

— Это привез тебе специальный курьер, — с осуждением произнес он.

Согласно представлениям Вентидия простым контуберналам не полагалось получать почту таким образом.

Октавий взял свиток с печатью Филиппа, и в нем шевельнулось тревожное чувство, не имевшее отношения ни к его матери, ни к сестре. С побелевшим лицом он без разрешения опустился в кресло, стоящее возле стола, и так беспомощно посмотрел на «погонщика мулов», что Вентидий решил промолчать.

— Извини, ноги что-то не держат, — сказал Октавий, облизывая пересохшие губы. — Можно я распечатаю его здесь?

— Валяй. Наверное, там ничего серьезного, — угрюмо сказал Вентидий.

— Нет, это плохие вести о Цезаре.

Октавий сломал печать, развернул один лист и с трудом вгляделся в него. Закончив читать, он, не поднимая головы, бросил бумагу на стол.

— Цезарь мертв, его убили.

«Он знал это, еще не открыв письма», — подумал Вентидий, хватая бумагу. Шевеля губами и не веря глазам, он прочитал письмо и, оцепенев от ужаса, уставился на Октавия.

— Но почему именно тебе присылают такое важное сообщение? И как ты узнал, о чем пойдет речь? Ты ясновидящий?

— Раньше такого никогда не было, Публий Вентидий. Я сам не понимаю, как я узнал.

— О Юпитер! Что теперь с нами будет? И почему это не сообщили мне или Рабирию Постуму?

На его глазах появились слезы. Он закрыл лицо руками, заплакал.

Октавий поднялся. В его дыхании вдруг появился присвист.

— Я должен возвратиться в Италию. Мой отчим ждет меня в Брундизии. Мне очень неловко, что первым об этом известили меня, но, может быть, официальные извещения еще не рассылались. Или задержались в дороге.

— Цезарь мертв! — глухо произнес Вентидий. — Цезарь мертв! Мир рухнул.

Октавий вышел из здания и двинулся к причалу. Идти было недалеко, но шел он с трудом. Такого с ним уже много месяцев не случалось. «Успокойся, Октавий, астма сейчас тебе не нужна! Цезарь мертв, и мир рушится. Я должен знать все, и как можно скорее, я не могу слечь здесь, в Аполлонии».

— Сегодня я уезжаю в Брундизий, — спустя час сказал он Агриппе, Сальвидиену и Меценату. — Цезаря убили. Кто хочет ехать со мной, может ехать. Я нанял достаточно большую лодку. Поход в Сирию отменяется.

— Я поеду с тобой, — сразу сказал Агриппа и, кликнув слугу, ушел паковать свой единственный дорожный сундук.

— Мы с Меценатом не можем сейчас уехать, — сказал Сальвидиен. — У нас будет работа, если армию решат распустить. Может быть, мы встретимся в Риме.

Сальвидиен и Меценат смотрели на Октавия словно на незнакомого человека. Вокруг рта синева, в груди свист, но сам он был абсолютно спокоен.

— У меня нет времени повидаться с Эпидием и другими моими учителями, — сказал он, протягивая толстый кошелек. — Вот, Меценат, передай это Эпидию и скажи ему, чтобы он всех и все привез в Рим.

— Приближается шторм, — с тревогой сказал Меценат.

— Штормы никогда не останавливали Цезаря. Почему они должны остановить меня?

— Ты нездоров, — смело заметил Меценат, — вот почему.

— На море или в Аполлонии — все равно я буду нездоров, но болезнь не остановила бы Цезаря, и она не остановит меня.

Он ушел проверить, как пакуют его сундук, оставив Сальвидиена и Мецената в недоумении смотреть друг на друга.

— Он слишком спокоен, — сказал Меценат.

— Может быть, — задумчиво заметил Сальвидиен, — в нем больше от дяди, чем кажется на первый взгляд.

— О, это я понял, как только увидел его. Но нервы Октавия как туго натянутые канаты, которые держат его, не давая упасть. Цезарю это не было свойственно, если судить по историческим книгам. Ужасно думать, Квинт, что теперь все сведения о нем мы будем черпать лишь в этих трудах.

— Тебе нехорошо, — сказал Агриппа, когда они шли к причалу.

Поднимался ветер.

— Это запретная тема. У меня есть ты, и этого достаточно.

— Кто посмел убить Цезаря?

— Наследники Бибула, Катона и boni, я думаю. Они не избегнут наказания. — Его голос стал тихим, почти неслышным. — Клянусь Индигетом, Теллус и Либером, что я потребую возмездия!

Открытая лодка вышла в неспокойное море — и Агриппе пришлось нянчиться с Октавием, ибо Скилак, его личный слуга, слег от морской болезни раньше, чем хозяин. Судьба Скилака Агриппу не волновала, в отличие от судьбы Октавия. Приступы тошноты перемежались приступами астмы, лицо Октавия становилось серо-багровым, и Агриппе казалось, что он вот-вот умрет. Но у них не было выбора, оставалось идти на запад, в Италию. Ветер и волны гнали их к ней. Октавий не был беспокойным или требовательным пациентом. Он просто лежал на дне лодки, на доске, отделявшей его от застоявшейся, хлюпающей под ней воды. Самое большее, что Агриппа мог сделать, — это придерживать голову друга в повернутом набок положении, чтобы тот не задохнулся, втянув в себя рвотную массу — практически чистую и прозрачную слизь.

Агриппа почему-то чувствовал, что этот болезненный паренек, которого он старше всего на несколько месяцев, вовсе не собирается умирать или кануть в безвестность даже теперь, когда его всемогущего родича и покровителя уже нет и некому проталкивать его наверх. Придет день, и возмужавший Октавий приобретет в Риме власть гораздо большую, чем та, которой обладали старшие члены его семьи. «Он станет видным сенатором, и ему понадобятся воины, такие как Сальвидиен и я. Ему также понадобятся ученые помощники, такие как, например, Меценат, и нам следует быть возле него, что бы ни случилось. Все те годы, что должны пробежать от сегодняшнего дня и до того времени, когда Гай Октавий поднимется на ноги. Меценат слишком знатен, чтобы войти в чью-либо клиентуру, но, как только Октавий поправится, я спрошу у него, нельзя ли мне стать его первым клиентом, и дам совет сделать Сальвидиена вторым».

Когда Октавий попытался сесть, Агриппа взял друга на руки и перенес туда, куда указал слабый жест. Там ему легче дышалось, а сагум защищал его от дождя и от пены. «По крайней мере, — думал Агриппа, — плавание будет недолгим. Мы доберемся до Италии скорее, чем думаем; и как только окажемся на твердой земле, его астма пройдет. Ну, не астма, так морская болезнь непременно уймется. Астма? Что за редкостная хвороба? Кто-нибудь прежде хоть что-нибудь слышал о ней?»

Но высадка на твердую землю принесла разочарование. Шторм отнес их в Бари, на шестьдесят миль севернее Брундизия.

Развязав кошелек Октавия — своих денег у него не было, — Агриппа заплатил владельцу лодки и перенес друга на берег. Скилак семенил за ним, поддерживаемый слугой Агриппы Формионом.

— Найми две двуколки, и мы сразу же отправимся в Брундизий, — сказал Октавий. Сойдя на берег, он стал выглядеть гораздо лучше.

— Завтра, — твердо сказал Агриппа.

— День только начался. Сегодня, Агриппа, и никаких возражений.

Во время путешествия по незнакомой Минуциевой дороге астма чуть отпустила, хотя оба мула, запряженные в его повозку, линяли. Но Октавий отказывался останавливаться где-либо дольше, чем требовалось для смены мулов. В результате они уже к ночи прибыли в дом Авла Плавтия.

— Филипп не смог приехать, ему нельзя оставить Рим, — объяснил Плавтий, показывая Агриппе, куда положить Октавия, — но он прислал срочной почтой письмо, и Атия тоже.

Октавий полулежал на подушках на удобной кушетке. Дышать становилось все легче и легче. Он протянул руку Агриппе.

— Видишь? — спросил он, улыбаясь, как Цезарь. — Я знал, что с Марком Агриппой мне бояться нечего. Спасибо тебе.

— Когда вы ели последний раз? — спросил Плавтий.

— В Аполлонии, — ответил голодный Агриппа.

— Где письма? — требовательно спросил Октавий, больше жаждавший новостей, чем еды.

— Дайте их ему, чтобы он успокоился, — взмолился Агриппа, хорошо изучивший нрав своего будущего патрона. — Он сможет одновременно и есть, и читать.

Письмо Филиппа было длиннее, чем депеша, посланная им в Аполлонию. В нем перечислялись имена всех заговорщиков и сообщалось, что Цезарь назвал Гая Октавия своим наследником и усыновил его в своем завещании.

Не могу понять, почему Антоний так терпим к этим мерзавцам, не говоря уже о том, что это кажется скрытым одобрением их акции с его стороны. Он объявил общую амнистию. И хотя Брут и Кассий еще не возобновили своей преторской деятельности, поговаривают, что это не за горами. Сам же я думаю, что они бы давно вернулись к работе, если бы не человек, вот уже три дня регулярно появляющийся на месте сожжения Цезаря. Он называет себя Гаем Аматием и настаивает на том, что приходится внуком Гаю Марию. Мужлан мужланом, однако талант оратора налицо.

Сначала он объявил толпе (она продолжает собираться на Форуме каждый день), что освободители — преступники и должны быть убиты. Его гнев направлен на Брута, Кассия и Децима Брута больше, чем на других, хотя я лично считаю, что зачинщик всему — Гай Требоний. Он не участвовал в убийстве лично, но руководил всеми. В первый раз Аматию удалось подогреть толпу так, что она, как и в день похорон, начала требовать крови. Его второе появление было еще эффектнее, толпа стала закипать.

Но вчерашнее, третье появление Аматия превзошло два других. Он объявил Марка Антония соучастником преступления! Сказал, что тот заранее заключил с освободителями соглашение (странно, Антоний употребил это слово и сам). Антоний публично хлопал освободителей по плечам и хвалил их. Они расхаживают по городу совершенно свободно, как птицы. Но они убили Цезаря. Антоний, Брут и Кассий — одна шайка. Неужели народ не видит этого и многого другого? Короче, римская чернь теперь вне себя.

Я уезжаю на свою виллу в Неаполь, где встречу тебя. По слухам, некоторые освободители решили покинуть Италию. Гай Аматий их сильно перепугал. Цимбр, Стай Мурк, Требоний и Децим Брут спешно уехали в свои провинции.

Сенат собирался, чтобы обсудить дела провинций. Брут и Кассий появились, в надежде услышать, в какую из них каждый поедет на будущий год. Однако Антоний упомянул только о Македонии, которую он избрал для себя, и о Сирии как о провинции Долабеллы. Ни слова о запланированной Цезарем войне против парфян. Антоний лишь настоял на том, чтобы шесть отборных легионов, стоящих лагерем в Западной Македонии, перешли в его ведение. Зачем? Для войны с Буребистой и даками? Этого он не сказал. Думаю, он просто обеспечивает свою безопасность на случай новой гражданской войны. Относительно девяти других легионов никаких решений принято не было. В Италию их, по крайней мере, не отозвали.

Сенат при пособничестве и подстрекательстве Цицерона, который, как только не стало диктатора, занял там свое место, сейчас решает, что делать с законами Цезаря. Это трагедия. Бессмыслица. Почтенные отцы похожи на ребенка, который кромсает почти сшитое матерью платье, чтобы скроить из него рукава для тоги.

Прежде чем закончить письмо, я должен упомянуть еще об одной вещи — о твоем наследстве, Октавий. Умоляю тебя, откажись от него! Приди к соглашению с наследниками одной восьмой части, раздели имущество более справедливо и отвергни усыновление. Принять наследство — значит укоротить свою жизнь. Затесавшись между Антонием, освободителями и Долабеллой, ты не протянешь и года. Тебе восемнадцать, они тебя сокрушат. Антоний в ярости, его даже не упомянули в завещании, и все это по вине какого-то мальчишки. Я не утверждаю, что он участвовал в заговоре против Цезаря, ибо тому нет доказательств, но я уверен, что у него нет ни совести, ни морали. Увидев тебя, я ожидаю услышать, что Цезарю ты не наследник. Я хочу, чтобы ты встретил старость, Октавий.

Октавий положил письмо, продолжая жадно жевать куриную ножку. Спасибо всем богам, астма наконец-то проходит. Он чувствовал себя удивительно бодрым, способным справиться с любыми проблемами.

— Я — наследник Цезаря, — объявил он Плавтию и Агриппе.

Евший с таким аппетитом, словно это была последняя трапеза в его жизни, Агриппа замер, глаза его под выпуклым лбом с густыми бровями засияли. Плавтий, который, очевидно, уже знал обо всем, был угрюм.

— Наследник Цезаря. Что это значит? — спросил Агриппа.

— Это значит, — ответил Плавтий, — что Гай Октавий наследует все деньги и имущество Цезаря, что он будет безумно богат. Но Марк Антоний ожидал, что наследником будет он, и это ему не понравилось.

— Цезарь усыновил меня. Я больше не Гай Октавий. Я — Гай Юлий Цезарь-сын. — Произнося это, Октавий как будто раздался в плечах, глаза лучились энергией, он улыбался. — Плавтий не сказал, что, как сын Цезаря, я наследую также его огромное политическое влияние и его клиентуру. А это по крайней мере четверть Италии и почти вся Италийская Галлия, потому что к Цезарю перешла и вся клиентура Помпея Магна. Теперь все эти люди станут моими клиентами — законными сторонниками, давшими клятву исполнять мои приказания.

— Вот почему твой отчим не хочет, чтобы ты принял это ужасное наследство! — воскликнул Плавтий.

— Но ты примешь? — усмехнулся Агриппа.

— Конечно приму. Цезарь верил в меня, Агриппа! Передавая мне свое имя, Цезарь хотел сказать, что считает меня достаточно состоятельным, чтобы продолжить его дело и поставить на ноги Рим. Он знал, что я не смогу наследовать его палудамент, но для него это значило меньше, чем судьба Рима.

— Это же смертный приговор, — простонал Плавтий.

— Имя Цезаря никогда не умрет, я позабочусь об этом.

— Не надо, Октавий! — взмолился Плавтий. — Пожалуйста, не надо!

— Цезарь верил в меня, — повторил Октавий. — Как я предам это доверие? На моем месте разве он отказался бы? Нет! И я тоже не откажусь.

Наследник Цезаря сломал печать на письме матери, взглянул на него и бросил в жаровню.

— Глупая, — вздохнул он. — Но она и всегда была глупой.

— Я думаю, она тоже умоляет тебя не принимать наследство? — спросил Агриппа, вновь возвращаясь к еде.

— Она говорит, что ей нужен живой сын. Ха! Я не намерен умирать, Агриппа, как бы сильно Антоний этого ни хотел. Хотя зачем это ему, понятия не имею. Не важно, как будет поделено имущество, раз он не наследник. Может быть, — продолжал Октавий, — мы неправильно судим о нем. Может быть, его главное желание — вовсе не деньги Цезаря, а его влияние и клиентура.

— Если ты не намерен умирать, тогда ешь, — сказал Агриппа. — Давай, Цезарь, ешь! Ты не крепкая, жилистая старая птица, как твой тезка, и в желудке у тебя вообще ничего пока нет. Ешь!

— Не называй его Цезарем! — взвизгнул Плавтий. — Будучи усыновленным, он становится Гаем Октавианом, но не Цезарем, нет.

— А я буду называть его Цезарем, — упрямо ответил Агриппа.

— А я никогда, никогда не забуду, что первым человеком, который назвал меня Цезарем, был Марк Агриппа, — сказал наследник, ласково глядя на друга. — Ты ведь будешь мне верен? До конца?

Агриппа принял протянутую ему руку:

— Буду, о Цезарь!

— Тогда ты возвысишься вместе со мной. Клянусь тебе. Ты станешь могущественным и знаменитым. Сможешь выбирать среди всех дочерей Рима.

— Вы еще очень молоды, чтобы понимать, на что вы идете! — в отчаянии ломая руки, проговорил Плавтий.

— Не так уж и молоды, — сказал Агриппа. — Я думаю, Цезарь знал, чего хочет. Он сделал свой выбор не зря.

Поскольку Агриппа был прав, Октавиан[3] принялся есть, стараясь не думать об удивительной перемене в своем положении. В данный момент его должна беспокоить лишь астма. Цезарь помог ему, сведя его с Хапд-эфане, а тот обрисовал эту хворь во всей ее неприглядности. Раньше ни один врач не откровенничал с ним. Теперь, чтобы выжить, ему придется следовать всем наставлениям Хапд-эфане. Исключить из рациона мед и клубнику, сдерживать эмоции, направляя их в позитивное русло. Пыль, цветочная пыльца, соломенная труха, шерсть животных, сильные запахи всегда будут провоцировать приступы. С этим ничего не поделаешь. Единственный выход — стараться избегать этого, что возможно далеко не всегда. И хорошим моряком ему не бывать — из-за морской болезни. Он должен избавиться и от страха, что тоже непросто, ведь мать не переставая внедряла в него этот страх. «Наследник Цезаря не должен знать страха, ибо сам Цезарь не ведал его. Как я могу наследовать имя Цезаря и его безмерное dignitas, если буду стоять на публике с синим лицом, издавая свист, как меха в кузне? Но я преодолею свои страхи и свой недуг, ибо я должен. Хапд-эфане сказал, что надо делать зарядку. Плюс правильное питание и спокойствие. Но как наследнику Цезаря успокоить себя?»

Очень уставший, он лег спать сразу после поздней трапезы и спал крепко, без сновидений, а проснулся за два часа до рассвета, весьма довольный, что просторный дом Плавтия позволил ему и Агриппе поселиться отдельно. Чувствовал он себя лучше, дышал легко. Уловив звук, похожий на барабанную дробь, подошел к окну. Лил дождь. Взглянув на небо, Октавиан увидел рваные тучи, гонимые сильным стремительным ветром. Сегодня на улицах никого не будет, и еще долго не распогодится. Сегодня на улицах никого не будет, никогошеньки, никого…

Эта праздная мысль бесцельно плавала в его голове, пока не столкнулась с другой, гораздо более важной и почему-то не принятой во внимание. Судя по осведомленности Плавтия, все жители Брундизия уже знают, что он наследник Цезаря, и вся Италия наверняка тоже. Известие о смерти Цезаря разлетелось повсюду, как искры пожара, — разумеется, вместе с новостью, что наследником Цезаря стал его восемнадцатилетний племянник. Это значит, что, куда бы он с этой поры ни пошел, все обязаны подчиняться ему, особенно когда он скажет, кто теперь Гай Юлий Цезарь. Но он ведь теперь и впрямь Гай Юлий Цезарь! Больше он никогда не назовет себя прежним именем, никогда. Разве что будет прибавлять к новому имени «сын». Что же касается Октавиана, вот лучший способ отличать друзей от врагов. Любой назвавший его Октавианом как бы распишется в том, что отказывается признать его новый статус.

Он стоял у окна, глядя, как струи дождя выгибаются от ветра, словно толстые прутья. Его лицо мало что выражало, даже глаза. Но внутри черепной коробки, столь же большой, как у Цезаря и у Цицерона, работал мозг, и мысли отнюдь не были хаотичными. Марку Антонию очень нужны деньги, но от Цезаря он ничего не получил бы. Содержимое казны, наверное, в безопасности, однако в хранилищах Гая Оппия, главного банкира Брундизия и одного из самых верных сторонников Цезаря, лежит огромная сумма денег на войну с парфянами. Вероятно, около тридцати тысяч талантов серебра, судя по тому, что сказал Цезарь. Надо взять их с собой и не отсылать обратно в сенат, иначе потом ничего не получишь. Тридцать тысяч талантов — это семьсот пятьдесят миллионов сестерциев.

«Сколько талантов можно погрузить в одну из огромных повозок, которые я видел в Испании, если запрячь в нее десять волов? Здешние повозки тоже должны принадлежать Цезарю, лучшие — от смазки до прочных, обитых галльским железом колес. Сколько поместится в такую повозку? Триста, четыреста, пятьсот талантов? Такие вещи Цезарь знал, а я не знаю. И с какой скоростью движется повозка, нагруженная до отказа?

Сначала я должен взять из хранилища деньги. Как? Без смущения. Войти и потребовать. В конце концов, я Гай Юлий Цезарь! Я сделаю это. Но даже если предположить, что мне удастся взять деньги, где их спрятать? Ну, это легко. В моих поместьях в Сульмоне, владениях моего деда, отошедших к нему в качестве трофеев после Союзнической войны. Доходы там приносит лишь лес, отправляемый через Анкону за границу. Прикроем серебро слоем досок. Я сделаю это. Я должен!»

С лампой в руке он пошел в комнату Агриппы. Подобно всем воинам, Агриппа спал как убитый, но даже шепот мог его разбудить.

— Вставай, ты мне нужен.

Агриппа натянул тунику, пробежал гребнем по волосам, наклонился, чтобы зашнуровать башмаки, и состроил гримасу при звуке дождя.

— Сколько талантов может выдержать большая армейская повозка и сколько волов нужно, чтобы везти ее? — спросил Октавиан.

— Повозка Цезаря? Сто талантов, десять волов. Но многое зависит от того, как распределить груз. Чем он мельче и однороднее, тем больше можно грузить. Дороги и земля тоже имеют значение. Если бы я знал, что ты задумал, Цезарь, я мог бы сказать точнее.

— В Брундизии есть повозки и волы?

— Должны быть. Багаж все прибывает.

— Конечно! — Октавиан хлопнул себя по бедрам, досадуя на свою глупость. — Цезарь лично переправлял деньги из Рима, и транспорт его еще здесь, поскольку ему необходимо было переправить их дальше. Поэтому и волы, и повозки должны найтись. Отыщи их, Агриппа.

— Я могу спросить, сколько и зачем?

— Я заберу военные деньги Цезаря, прежде чем Антоний наложит на них лапу. Это деньги Рима, а он их присвоит и пустит на уплату долгов, чтобы делать новые. Когда найдешь повозки с волами, приведи их в Брундизий и отпусти возниц. Мы потом наймем других. Поставь первую повозку у дома Оппия, рядом с банком. Я организую погрузку. Говори всем, что ты — квестор Цезаря.

Агриппа ушел, надев сагум. Октавиан отправился завтракать с Авлом Плавтием.

— Марк Агриппа ушел, — сообщил он, притворяясь больным.

— В такую погоду? — удивился Плавтий и фыркнул. — Не сомневаюсь, ищет бордель. Я надеюсь, ты будешь разумней.

— Словно астмы мне недостаточно, Авл Плавтий, у меня еще жутко разболелась голова. Я должен полежать в абсолютной тишине, если можно. Прошу прощения, что в такой ужасный день не смогу составить тебе компанию.

— Ничего, я устроюсь в кабинете и что-нибудь почитаю. Я и жену-то с детьми отправил в поместья, чтобы иметь возможность всласть почитать. Если так дальше пойдет, мне по начитанности уступит даже сам Луций Пизон. Да ты, я смотрю, ничего не ешь! — воскликнул Плавтий. — Ну ладно, ступай, Октавий.

Молодой человек шагнул в дождь. Жилые комнаты дома Плавтия окнами выходили в тупик, куда не доносился шум главных улиц. Если Плавтий погрузится в книгу, он ничего не услышит. «Фортуна мне помогает, — подумал Октавиан. — Погода самая подходящая, и, выходит, удача любит меня, она пребудет со мной и дальше. Брундизий привычен к длинным обозам и переброске армий».

Две когорты солдат стояли лагерем в поле, за городской чертой. Их составляли ветераны, еще не зачисленные в регулярные легионы. Те, что припозднились с повторной записью в армию или прибыли издалека, не успев своевременно попасть в Капую. Военный трибун, отвечающий за них, ушел, предоставив солдат себе, а в такую погоду, как эта, оставалось только играть в кости, в бабки, в разного рода настольные игры или просто болтать. С тех пор как десятый и двенадцатый взбунтовались, вино из армейского рациона было исключено. Но эти люди в основном принадлежали к старому тринадцатому легиону и вернулись на службу только потому, что любили Цезаря и очень хотели принять участие в долгосрочной кампании против парфян. Его ужасная смерть явилась для них сильным ударом, они не знали, что теперь с ними будет.

Незнакомый с обустройством воинских лагерей, человек небольшого роста, в плаще с капюшоном, вынужден был спросить у часовых, где живет примипил, и пошел вдоль рядов деревянных хижин. Дойдя до хижины размером поболее остальных, он постучал в дверь. Раздававшиеся внутри голоса смолкли. Дверь открылась. Перед Октавианом стоял высокий плотный мужчина в красной утепленной тунике. Еще одиннадцать человек сидели вокруг стола в точно таких же туниках, это означало, что здесь собрались все центурионы обеих когорт.

— Ужасная погода, — сказал открывший дверь. — Я — Марк Копоний. Чем могу служить?

Октавиан молча снял сагум. Он был в аккуратной кожаной кирасе и птеригах, с копной светлых, чуть увлажненных волос. Было в нем что-то, что заставило центурионов отреагировать на его появление. Сами не зная почему, они дружно встали.

— Я — наследник Цезаря, и мое имя — Гай Юлий Цезарь, — сказал Октавиан.

Большие серые глаза смотрели по-доброму, улыбка на тонких губах была им почему-то знакома. Вдруг все ахнули и вытянулись.

— Юпитер! Как ты похож на него! — прошептал Копоний.

— Уменьшенная версия, — печально сказал Октавиан. — Но я надеюсь, что эта версия станет со временем больше.

— О, это ужасно, ужасно! — со слезами на глазах сказал другой центурион. — Что мы без него будем делать?

— Выполнять свой долг по отношению к Риму, — сухо ответил Октавиан. — И я здесь, чтобы просить вас выполнить этот долг.

— Мы выполним всё, молодой Цезарь, всё, — сказал Копоний.

— Мне нужно как можно скорее вывезти из Брундизия деньги, которые Цезарь привез сюда для финансирования парфянской войны. В Сирию мы не пойдем, это, надеюсь, вам ясно. Но пока консулы еще не решили, как поступить с легионами в Македонии, а также с вами, моя задача от имени Рима — забрать эти деньги. Мой квестор, Марк Агриппа, ищет повозки и мулов, но мне нужны грузчики, а гражданским лицам я не доверяю. Ваши люди помогут мне погрузить деньги?

— С радостью, молодой Цезарь, с радостью! Нет ничего хуже, когда идет дождь и парням нечем заняться.

— Вы очень добры, — сказал Октавиан с улыбкой, так напоминавшей им улыбку Цезаря. — Я сейчас в Брундизии единственное должностное лицо, но мне не хочется, чтобы вы думали, что у меня есть полномочия на эту акцию, — их у меня нет. Поэтому я просто прошу, а не приказываю вам помочь мне.

— Если Цезарь сделал тебя своим наследником, молодой Цезарь, если он дал тебе свое имя, тебе не нужно нас просить, — сказал Марк Копоний.

Тысяча людей под рукой — это не шутка. Повозки нагружали одновременно по нескольку штук. А было их всего шестьдесят. Цезарь придумал хитрый способ перевозки воинских средств — в монетах, не в слитках. Каждый талант, составлявший шесть тысяч двести пятьдесят денариев, был упакован в холщовый мешок с двумя ручками, чтобы его могли нести два солдата. Грузили быстро; пока лил дождь и все жители Брундизия сидели дома — даже эта обычно многолюдная улица была пуста. Нагруженные повозки одна за другой ехали к складу лесоматериалов. Там мешки прикрывали пилеными досками, чтобы все выглядело так, словно везут обычный лес.

— Очень хорошо мы придумали, — бодро сказал Копонию Октавиан, — потому что и на военный эскорт у меня нет полномочий. Мой адъютант нанимает возниц, но мы не скажем им, что везем, поэтому они придут сюда только после того, как вы уйдете. — Он показал на ручную тележку, в которой лежали несколько небольших, но туго набитых холщовых мешков. — Это для тебя и твоих людей, Копоний. В знак благодарности за помощь. Если решите потратить малую толику на вино, ведите себя прилично. Если Цезарь сможет помочь вам каким-то образом в будущем, обращайтесь.

Итак, солдаты свезли ручную тележку в свой лагерь и там узнали, что наследник Цезаря подарил по двести пятьдесят денариев каждому рядовому легионеру, по тысяче каждому центуриону и две тысячи Марку Копонию. Единицей счета являлся сестерций, но денарии было проще чеканить. По четыре сестерция в одной монете. Очень удобно и возить, и считать.

— Ты поверил во все это, Копоний? — весело спросил один центурион.

— За кого ты меня принимаешь, апулийская деревенщина? Я не знаю, что задумал молодой Цезарь, но он определенно сын своего отца. Никаких сомнений. И что бы он ни задумал, меня это не касается. Мы — ветераны Цезаря. И все, что делает молодой Цезарь, — правильно.

Он дотронулся указательным пальцем правой руки до кончика носа и подмигнул:

— А во-вторых, молчание — вот золотое слово, ребята. Если кто спросит, мы ничего не знаем, потому что кто же выходит на улицу в такой дождь.

Все одиннадцать голов согласно кивнули.

Итак, шестьдесят повозок выехали под проливным дождем на пустынную Минуциеву дорогу. Не доезжая до Бари, они свернули и поехали по твердой каменистой почве к Ларину. Марк Агриппа, одетый в гражданское платье, сопровождал драгоценные доски. Возницы шагали рядом с волами, а не посиживали поверх груза с вожжами в руках. Им за это хорошо заплатили, но не так много, чтобы вызвать у них любопытство. Они были рады получить работенку в такое слякотное время года. Брундизий — самый загруженный порт в Италии. Груз и армии прибывают и убывают.

Сам Октавиан покинул Брундизий спустя рыночный интервал и по Минуциевой дороге направился к Бари. Он еле нагнал повозки, двигавшиеся к Ларину с удивительной быстротой, особенно если учесть, что после Бари они ехали по бездорожью. Это Агриппа велел возчикам не останавливаться и ночами, когда светила луна.

— А что, сейчас земля ровная. Вот когда начнутся горы, будет труднее, — сказал он.

— Тогда поезжай вдоль берега, не забирая вглубь, пока не увидишь набитую колею в десяти милях севернее дороги к Сульмону. Там безопасно, но по другим дорогам не езди. Я поеду вперед, в свои земли, прослежу, чтобы на пути не было болтливых селян, и найду надежное укрытие для телег.

К счастью, болтливые селяне попадались весьма нечасто, ибо поместье располагалось в лесистой местности. Обнаружив, что Квинт Ноний, управляющий его отца, по-прежнему ведет дела и приглядывает за комфортабельной виллой, куда Атия летней порой возила подышать горным воздухом своего болезненного сынка, Октавиан решил, что повозки лучше всего спрятать на старой вырубке, в нескольких милях от этой виллы. Ноний сказал, что заготовка леса теперь проводится в другом месте и что люди туда не заглядывают, опасаясь расплодившихся волков и медведей.

Октавиан с удивлением понял, что даже здесь все уже знают, что Цезарь убит и что Гай Октавий его наследник. Этот факт очень порадовал Нония, который любил спокойного больного мальчика и его беспокойную мать. Но почти никто из местных жителей не знал, чьей собственностью являются близлежащие лесные угодья, и они прозывались «лесом Папия» — по имени первого их владельца.

— Повозки принадлежат Цезарю, но люди, которые не имеют на них права, будут везде их искать. Поэтому никто не должен знать, что они здесь, в лесу Папия, — объяснил Нонию Октавиан. — Время от времени я буду присылать за одной-двумя повозками Марка Агриппу. Когда он прибудет, ты познакомишься с ним. Располагай волами как хочешь, но всегда имей под рукой двадцать мулов. К счастью, волы тащат бревна в Анкону, так что увеличение их числа никого тут не удивит. Это важно, Ноний, действительно важно. От молчания, твоего и твоих близких, зависит сейчас моя жизнь.

— Не беспокойся, маленький Гай, — сказал старый слуга. — Я за всем присмотрю.

Зная, что Ноний всегда держит слово, Октавиан вернулся на перекресток Минуциевой и Аппиевой дорог. Он поехал по Аппиевой дороге, направляясь в Неаполь, куда прибыл в конце апреля и где нашел Филиппа и свою мать в состоянии крайней тревоги.

— Где ты был? — воскликнула Атия, прижимая сына к груди и орошая слезами его тунику.

— Лежал с астмой в какой-то захудалой гостинице на Минуциевой дороге, — объяснил Октавиан, с еле скрываемым раздражением высвобождаясь из материнских объятий. — Нет-нет, отпусти меня, теперь со мной все хорошо. Филипп, расскажи мне, что у вас происходит. Я не получал никаких известий после того, как в Брундизии прочел твое письмо.

Филипп провел пасынка в кабинет. Цветущий красавец в эти два месяца сильно сдал, постарел. Смерть Цезаря очень подействовала на него, хотя, как и Луций Пизон, Сервий Сульпиций и несколько других консуляров, он пытался придерживаться золотой середины, обеспечивавшей ему выживание при любых политических обстоятельствах.

— Как поживает так называемый внук Гая Мария, Аматий? — спросил Октавиан.

— Его нет в живых, — поморщился Филипп. — На четвертый день Антоний и центурия солдат Лепида пришли на Форум послушать его. Аматий указал на Антония и крикнул: «Вот стоит настоящий убийца!» Солдаты арестовали Аматия и увели в Туллианскую тюрьму. — Филипп пожал плечами. — Аматий так нигде больше и не показался, и толпа в конце концов разошлась по домам. Антоний сразу созвал заседание сената в храме Кастора, где Долабелла спросил его, что случилось с Аматием. Антоний ответил, что казнил его. Долабелла возмутился: римского гражданина надо было судить. Но Антоний сказал, что Аматий не был римлянином, он был беглым греческим рабом по имени Иерофил. И тему закрыли.

— Теперь видно, что за правительство сейчас в Риме, — задумчиво заметил Октавиан. — Конечно, глупо обвинять дражайшего Марка Антония в чем бы то ни было.

— Я тоже так думаю, — согласился мрачный Филипп. — Кассий пытался снова поднять вопрос о провинциях после преторства, но ему велели заткнуться. Они с Брутом попробовали несколько раз появиться на Форуме в качестве преторов, но прекратили попытки. Даже после казни Аматия толпа не хотела их видеть, хотя амнистия еще действует. А Марк Лепид теперь новый великий понтифик.

— Они провели выборы? — удивился Октавиан.

— Нет. Его назначили другие понтифики.

— Но это же незаконно.

— Октавий, мы тут больше не знаем, что законно, что нет.

— Мое имя не Октавий. Меня зовут Цезарь.

— Это еще как сказать.

Филипп встал, прошел к столу и вынул из ящика небольшую вещицу.

— Вот, это твое… надеюсь, только на время.

Октавиан взял вещицу и с благоговейным ужасом стал вертеть ее в дрожащих пальцах. Кольцо с печаткой исключительной красоты. Аметист редкостного царского пурпура в розово-золотой оправе. На нем изящное углубление в виде сфинкса и гравировка «ЦЕЗАРЬ» в зеркальном отображении вокруг человеческой головы мифического существа. Он надел кольцо на безымянный палец. Оно пришлось впору. «Странно. У Цезаря были длинные тонкие пальцы, а мои пальцы короче и толще. Любопытное ощущение. Словно сила и сущность Цезаря вливаются в мое тело».

— Это знак! Оно словно делалось для меня.

— Оно было сделано для Цезаря… Клеопатрой, я думаю.

— Но я и есть Цезарь.

— Да подожди ты с этим, Октавий! — резко воскликнул Филипп. — Плебейский трибун — убийца Гай Каска и плебейский эдил Критоний сняли статуи Цезаря с постаментов и пьедесталов на Форуме и отослали в Велабр, чтобы их там разбили. Толпа разузнала о том, ринулась к скульптору и спасла статуи. Даже те две, по которым успели пройтись молотком. Потом чернь подожгла мастерскую и двор, огонь пошел к Этрусской улице. Стена пламени! Половина Велабра сгорела. А толпе было все равно. Уцелевшие статуи возвратили на место. Две поврежденные передали другому скульптору для реставрации. А чернь стала требовать, чтобы консулы показали ей Аматия. Это, разумеется, было невозможно. И вспыхнул ужасный, худший на моей памяти бунт. Несколько сотен горожан и пятьдесят солдат Лепида погибли, прежде чем толпу удалось разогнать. Сотню мятежников арестовали, их поделили на граждан и прочих. Граждан скинули с Тарпейской скалы, а неграждан выпороли и обезглавили.

— Значит, требовать справедливости — это измена, — сказал, вздыхая, Октавиан. — Наш Антоний показывает свое истинное лицо.

— Ох, Октавий, он же настоящее животное! Вряд ли он хоть на миг задумывается о справедливости. Вспомни, что он сотворил на Форуме, когда Долабелла поднял свои банды. Ответ Антония на уличные беспорядки один — бойня, резня. Потому что резня — его истинная натура.

— Я думаю, он метит в новые Цезари.

— А я так не думаю. Он отменил должность диктатора.

— Если «Рекс» только слово, значит и «диктатор» лишь слово. Насколько я понимаю, никто не смеет теперь восхвалять Цезаря, даже толпа?

Филипп вдруг засмеялся:

— Так считают Антоний и Долабелла! Но ничто не может остановить простой люд. Долабелла велел убрать с места сожжения Цезаря и алтарь, и колонну, когда узнал, что очень многие открыто называют Цезаря божественным Юлием. Вообрази себе это, Октавий! Чернь принялась поклоняться Цезарю, словно богу, прежде, чем остыли камни, на которых он горел!

— Божественный Юлий, — повторил Октавиан, улыбаясь.

— Это пройдет, — сказал Филипп.

Ему не понравилась эта улыбка.

— Возможно, возможно, но почему ты не хочешь вникнуть в то, что происходит, Филипп? Народ стал видеть в Цезаре бога! Не знать, не правительство, а народ. А правительство, наоборот, делает все, чтобы запретить ему это. Но простой люд так любил Цезаря, что не может думать о нем как о мертвом. Поэтому он воскрешает его как бога, которому можно молиться, к которому можно обратиться за утешением. Разве это не ясно? Простые римляне говорят Антонию, Долабелле и освободителям — фу, что за мерзкое слово! — а также всем, кто стоит наверху, что с Цезарем никто из них никогда не расстанется.

— Не забивай себе этим голову, Октавий.

— Мое имя Цезарь.

— Но я никогда не назову тебя так!

— Придет день — и у тебя не будет выбора. Расскажи мне, что еще происходит в Риме.

— За что купил, за то и продам. Антоний помолвил свою дочь от Антонии Гибриды со старшим сыном Лепида. Поскольку обоим помолвленным еще далеко до брачного возраста, я подозреваю, что помолвка продлится лишь до тех пор, пока их отцы держатся друг за друга. Лепид поехал управлять Ближней Испанией и Нарбонской Галлией около двух рыночных интервалов назад. Секст Помпей теперь имеет шесть легионов, так что консулы решили, что Лепиду надо удерживать свои провинции, пока это возможно. У Поллиона в Дальней Испании пока все тихо, если верить слухам.

— А как эта сладкая парочка, Брут и Кассий?

— Оба покинули Рим. Брут передал полномочия претора Гаю Антонию на время… э-э… его выздоровления после сильного эмоционального стресса. Кассий может, по крайней мере, сделать вид, что, объезжая Италию, он продолжает выполнять обязанности претора по делам иноземцев. Брут взял Порцию и Сервилию с собой. Я слышал, что эти две женщины немилосердно колотят друг друга. В ход идут зубы, ноги, ногти. Кассий же объявил, что ему нужно быть поближе к своей беременной женушке, но не успел он уехать из Рима, как Тертулла вернулась из Антия в город, так что кто знает, что там на деле происходит в этой семье?

Октавиан метнул на отчима взволнованный взгляд.

— Значит, в Риме назревают неприятности и консулы не могут с этим справиться?

Филипп вздохнул:

— Да, мой мальчик. Хотя они лучше ладят друг с другом, чем мы полагали.

— А что решено с легионами?

— Их постепенно возвращают из Македонии, кроме шести самых лучших, которых Антоний придерживает для своих будущих наместнических нужд. Ветераны все еще ждут земельных наделов в Кампании, и недовольство растет, потому что, как только Цезарь скончался…

— Погиб от рук убийц, — поправил Октавиан.

— …скончался, земельная комиссия тут же прекратила работу и свернула дела. Антоний вынужден был поехать в Кампанию, чтобы возобновить процесс. Он все еще там. Долабелла сейчас главный в Риме.

— А алтарь Цезаря? Колонна Цезаря?

— Я говорил тебе, их уже нет. Где твои мысли, Октавий?

— Мое имя Цезарь.

— Услышав все это, ты еще веришь, что выживешь, если примешь наследство?

— О да. Со мной знаменитое везение Цезаря, — сказал Октавиан, загадочно улыбаясь.

Тот, на чьей печатке красуется сфинкс, просто обязан быть загадкой для прочих.

Он направился в свою старую комнату, но оказалось, что ему теперь отвели целые покои в несколько комнат. Даже если Филипп и хотел отговорить своего пасынка от поспешных шагов, этот архинейтрал был достаточно умен, чтобы понимать, что наследника Цезаря сунуть в занюханную клетушку нельзя.

Его мысли были последовательны, хотя и фантастичны. Очень многое из того, что наговорил тут Филипп, указывало ему, как вести себя в будущем. Но все это бледнело перед словосочетанием «божественный Юлий». Новый бог, прославляемый народом Рима. Несмотря на ожесточенное сопротивление Антония и Долабеллы, оплаченное ценой многих жизней, народ Рима не откажется от решения поклоняться ему. Божественный Юлий. Для Октавиана — сигнал, заставлявший его идти дальше. Быть Гаем Юлием Цезарем-сыном — это великолепно. Но быть сыном бога — воистину чудесный удел!

«Но это все в будущем. Во-первых, везде и всюду во мне должны видеть сына Цезаря. Центурион Копоний сказал, что я очень похож на него. Я знаю, что это не так. Но Копоний смотрел на меня глазами сердца. Крутой нравом, стареющий человек, которому он служил и, может быть, которого никогда близко не видел, был золотоволосый, светлоглазый, красивый и властный. Мне нужно убедить всех людей, включая и римских легионеров, что Цезарь в юности был похож на меня. Я не могу стричься коротко, потому что уши у меня определенно не те, но форма черепа точно такая же. Я могу выучиться улыбаться, как он, ходить, как он, взмахивать рукой точно так же, как он это делал, излучать дружелюбие, каким бы высоким ни было мое происхождение. Ихор Марса и Венеры течет и в моих венах.

Но Цезарь был очень рослым, а я понимаю, что мне таким не быть. Может, еще пара дюймов мне светит. Но этого все равно недостаточно, чтобы встать с ним вровень. Поэтому я буду носить специальную обувь на толстой подошве, с закрытым носком. На расстоянии, с какого солдаты обычно глядят на своих командиров, я буду смотреться как Цезарь. Ну, не столь уж высоким, но футов шесть наберу. И прослежу, чтобы окружали меня люди пониже. А если мое сословие начнет смеяться, то пусть. Я буду есть то, что способствует росту костей. Как Хапд-эфане говорил, это мясо, сыр, яйца. И я начну делать упражнения, буду растягиваться. В высоких башмаках трудно ходить, но они придадут мне атлетическую поступь, ведь для того, чтобы их носить, потребуется недюжинная сноровка. Я подобью плечи моей туники, кирасу. Это очень удачно, что Цезарь не был таким громадиной, как Антоний. Мне только надо его сымитировать, как делают это актеры.

Антоний, естественно, попытается мне помешать. Процесс принятия lex curiata не будет быстрым и легким. Но закон ничего не значит, если я стану вести себя как наследник Цезаря, почти как сам Цезарь. И деньги трудно будет получить, потому что Антоний станет всячески этому препятствовать. У меня есть капитал, но мне может понадобиться еще больше. Хорошо, что я забрал те деньги! Интересно, когда этот мужлан Антоний вспомнит, что они существуют, когда пошлет за ними? Старый Плавтий пребывает в счастливом неведении, а если управляющий Оппия начнет говорить, что наследник Цезаря взял их, я буду все отрицать, я скажу, что какой-то хитрец сумел выдать себя за меня. В конце концов, изъятие денег произошло на другой день после моего приезда из Македонии. Как бы я мог развернуться столь молниеносно? Это полная ерунда! Ведь подобную дерзость никак нельзя приписать восемнадцатилетнему молокососу. Ха-ха-ха, даже смешно! Я — астматик, и у меня голова болела в то утро.

Да, я буду выстраивать свою линию поведения и слушаться только себя. Агриппе я могу доверять, я уже доверял ему свою жизнь. Сальвидиену и Меценату я тоже верю, но не настолько. Однако они будут мне хорошей поддержкой, когда я пойду по рискованному пути в своих башмаках на высокой подошве. Прежде всего, всемерно подчеркивать схожесть с Цезарем. Это самое важное. И ждать, когда Фортуна подкинет мне еще что-нибудь. А она непременно подкинет».

Филипп переехал на свою виллу в Кумах, где к нему хлынул бесконечный поток посетителей. Все хотели увидеть наследника Цезаря.

Луций Корнелий Бальб-старший пришел первым, в полной уверенности, что тот молодой человек, которого он ранее знал, не способен справиться с грузом, взваленным на него Цезарем. А ушел, составив противоположное мнение. «Парень явно умен, как финикийский банкир, и необыкновенно походит на Цезаря, несмотря на очевидную разницу в чертах лица и фигуре. Его светлые брови столь же подвижны, рот столь же иронично изогнут, мимика, жесты тоже от Цезаря, как и весь его облик. А голос, прежде высокий, как помнил Бальб, стал теперь низким. Нет, этот не откажется от наследства» — вот какой был сделан вывод.

— Я поражен, — сказал Бальб Бальбу-младшему, своему племяннику и деловому партнеру. — У него свой стиль, да, но в нем чувствуется стальной стержень. Это от Цезаря, несомненно. Я собираюсь его поддержать.

Затем пришли Гай Вибий Панса и Авл Гирций, консулы будущего года, если Антоний и Долабелла не вздумают вдруг похерить рекомендации Цезаря. Помня об этом, они беспокоились. Каждый встречался с Октавианом: Гирций в Нарбоне, Панса в Плаценции. Ни один из них в те времена ничего примечательного в нем не нашел, а теперь изумление их не имело границ. Походил ли он тогда на Цезаря? Трудно припомнить, но сейчас определенно походил. Живой Цезарь всех затмевал, вот в чем все дело, а контубернал, понятно, держался в тени. Кончилось тем, что Октавиан очень понравился Гирцию, а Панса, вспоминая Плаценцию, ничего не решил, убежденный, что Антоний порвет этого мальчика в клочья. Но никакого страха в Октавиане не заметил ни тот ни другой. И ни один из них не подумал, что это бесстрашие зиждется на незнании. В нем ощущалась решимость довести начатое до конца, и он оценивал свои шансы с совсем не юношеским самообладанием.

Вилла Цицерона, где остановились Панса и Гирций, стояла рядом с виллой Филиппа. Октавиан не сделал ошибки и не стал ждать, когда Цицерон придет к нему. Он сам пошел к Цицерону. Цицерон смотрел равнодушно, хотя улыбка юного гостя — о, так похожая на улыбку Цезаря! — резанула по сердцу. Улыбка Цезаря была неотразимой, и ей противиться он никогда не умел. Но когда так улыбается безобидный и привлекательный мальчик, вполне возможно смотреть на него с холодком.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Марк Цицерон? — озабоченно спросил Октавиан.

— Мне то лучше, то хуже, Гай Октавий.

Цицерон вздохнул, не в состоянии справиться со своим предательским языком. Кто рожден, чтобы говорить, будет говорить даже со столбом. А наследник Цезаря столбом отнюдь не был.

— Ты застал меня в пору потрясений. Как в личной жизни, так и в жизни отечества. Мой брат Квинт только что развелся с Помпонией, с которой прожил долгие годы.

— О боги! Она сестра Тита Аттика?

— Да.

— Неприятно? — сочувственно спросил Октавиан.

— Ужасно. Он не может вернуть ей приданое.

— Прими мои соболезнования по поводу смерти Туллии.

Карие глаза увлажнились. Цицерон сморгнул.

— Спасибо. Я тронут. — Голос его дрогнул. — Сейчас мне кажется, что это было очень давно.

— Слишком много событий.

— Действительно. — Цицерон настороженно глянул на гостя. — Прими и ты мои соболезнования по поводу смерти Цезаря.

— Благодарю.

— Ты знаешь, я так и не смог заставить себя полюбить его.

— Это вполне понятно, — мягко ответил Октавиан.

— Я не могу горевать по поводу его смерти, она была слишком желанна.

— Конечно.

Когда Октавиан ушел после вежливо непродолжительного визита, Цицерон решил, что юноша очарователен. Совсем не такой, каким он его себе представлял. Взгляд красивых серых глаз был ласковым, а не холодным и высокомерным. Да, очень приятный, благопристойно скромный молодой человек.

И в течение последующих нескольких визитов к соседу Октавиана ждал самый теплый прием. Ему позволяли присесть, чтобы он мог благоговейно внимать пространным разглагольствованиям великого адвоката.

— Похоже, — похвастался Цицерон вновь прибывшему Лентулу Спинтеру-младшему, — что этот парень ко мне потянулся. Когда мы вернемся в Рим, я возьму его под крыло. Я… э-э… намекнул ему на такую возможность, и он пришел в полный восторг. Нет-нет, он, конечно, не Цезарь! Единственная их схожесть в улыбке, хотя все болтают, что он просто вылитый дед. Ну что ж, не все же настолько проницательны, как я. Что скажешь, Спинтер?

— Скажу то, что все говорят. Похоже, он примет наследство.

— О да, без сомнения, примет. Но это нимало не беспокоит меня. Да и с чего бы мне беспокоиться? — спросил Цицерон, разглядывая засахаренную фигу. — Не все ли равно, кто унаследует состояние Цезаря? — Он помахал фигой. — Эта проблема не стоит и фиги. Имеет значение лишь то, к кому перейдет огромная армия его клиентов. Ты что, и впрямь думаешь, что они будут хранить верность восемнадцатилетнему несмышленышу, сырому, как мясо свежезаколотого животного, зеленому, как весенняя травка, и наивному, как апулийские пастухи? Я не говорю, что у молодого Октавия нет потенциала, но даже мне понадобилось несколько лет на возмужание, а ведь меня еще в детстве считали настоящим чудом…

Настоящее чудо получило приглашение отобедать на вилле Филиппа вместе с Бальбом-старшим, Гирцием и Пансой.

— Я надеюсь, что вы четверо поможете Атии и мне убедить Гая Октавия отказаться от наследства, — сказал за обедом Филипп.

Октавиан промолчал, хотя ему очень хотелось поправить отчима. Его зовут Цезарь, но еще не пришло его время. И он продолжал скромно возлежать на lectus imus, предназначенном для самых младших, молча ел рыбу, мясо, яйца и сыр, терпеливо ожидая, когда к нему обратятся. Конечно, к нему обратились. К наследнику Цезаря не обратиться нельзя.

— Ты определенно не должен принимать наследство, — сказал Бальб. — Это слишком рискованно.

— Я согласен, — кивнул Панса.

— И я тоже, — добавил Гирций.

— Послушай этих уважаемых людей, маленький Гай, — попросила Атия. Она единственная сидела на стуле. — Пожалуйста, послушай.

— Чепуха, Атия, — хихикнул Цицерон. — Мы можем говорить что угодно, но Гай Октавий не передумает. Ты ведь намерен принять наследство, правильно?

— Правильно, — спокойно подтвердил Октавиан.

Атия встала и ушла со слезами на глазах.

— Антоний жаждет прибрать к рукам огромную клиентуру Цезаря, — прошепелявил Бальб. — Она перешла бы к нему автоматически, если бы его назвали наследником, но молодой Октавий… э-э… все усложнил. Хотя Антоний должен бы принести жертву Фортуне в благодарность за то, что Цезарь не сделал своим наследником Децима Брута.

— Это правда, — подтвердил Панса. — К тому времени, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы противостоять Антонию, мой дорогой Октавий, он уже покатится под гору, так сказать.

— Собственно, я удивлен, что Антоний еще не поздравил своего юного родича, — заметил Цицерон, запустив руку в гору устриц, которых еще утром ласкали теплые воды Байи.

— Он занят распределением солдатских наделов, — объяснил Гирций. — Наш Антоний слишком нетерпелив, он не умеет ждать. Он решил издать закон, обязывающий строптивых землевладельцев выделять участки ветеранам. С небольшой финансовой компенсацией или вовсе без таковой.

— Цезарь так не поступал, — хмуро заметил Панса.

— О, что там Цезарь! — отмахнулся Цицерон. — Мир изменился, Панса, и Цезаря в нем уже нет, хвала всем богам! Думается, бóльшую часть серебра из казны Цезарь взял на войну с парфянами, а золото Антоний тронуть не может. Это не те деньги, которые дозволяется тратить на компенсации в соответствии с указами Цезаря. Следовательно, меры Антония должны быть драконовскими, в этом вся суть.

— А почему Антоний не возьмет серебро Цезаря? — спросил Октавиан.

Бальб хихикнул:

— Он, вероятно, не помнит о нем.

— Тогда кто-то должен напомнить ему, — сказал Октавиан.

— Трибуны вскоре прибудут из провинций, — заметил Гирций. — Я знаю, Цезарь планировал поручить им покупку земли. Не забывайте, он наложил огромные штрафы на республиканские города. Очередной взнос уже, вероятно, в Брундизии.

— Не забивай себе голову тем, где Антоний отыщет деньги, — назидательно проговорил Цицерон. — Займись лучше риторикой, юный Октавий. Вот прямой путь к консульству.

Октавиан улыбнулся ему, продолжая есть.

— По крайней мере, мы шестеро можем утешиться тем, что никто из нас не имеет земли между Теаном и рекой Волтурн, — сказал Гирций, не раз поражавший присутствующих удивительной осведомленностью по многим вопросам и провидческим даром. — Думаю, Антоний отбирает земли именно там. Но только латифундии, не виноградники. Земля, однако, меньше всего его занимает. В Июньские календы он намерен просить сенат заменить ему Македонию на Галлии — Италийскую и Дальнюю, за исключением Нарбонской, поскольку Лепид продолжит управлять ею в следующем году. Кажется, Поллион в Дальней Испании тоже останется на второй срок, а Планку и Дециму Бруту этого не позволят. — Видя, что все с ужасом уставились на него, Гирций решил сообщить худшее: — Он также будет просить сенат сохранить за ним те шесть боевых легионов, что находятся сейчас в Македонии, с незамедлительной их переброской в Италию.

— Это значит, что Антоний не доверяет ни Бруту, ни Кассию, — медленно проговорил Филипп. — Они как преторы издали эдикты, провозглашая, что, устранив Цезаря, оказали Риму и Италии огромную услугу, и прося италийские общины их поддержать. Но на месте Антония я больше боялся бы Децима Брута в Италийской Галлии.

— Антоний боится всего, — сказал Панса.

— О боги! — бледнея, вскричал Цицерон. — Это же полный идиотизм! Не могу поручиться за Децима Брута, но я твердо знаю, что ни Брут, ни Кассий не мыслят ни о каком мятеже. Ни против сегодняшнего сената, ни против народа Рима! Я ведь и сам вернулся в сенат, продемонстрировав всем, что поддерживаю нынешнее правительство! Брут и Кассий — патриоты до мозга костей! Они никогда, никогда не поднимут восстания!

— Я согласен, — неожиданно сказал Октавиан.

— Тогда что же будет с кампанией Ватиния против Буребисты и даков? — спросил Филипп.

— О, это умерло вместе с Цезарем, — цинично отрезал Бальб.

— Тогда лучшие легионы по праву должен иметь Долабелла. Для Сирии. Фактически они нужны сейчас там, — сказал Панса.

— Однако Антоний хочет иметь эти легионы здесь, на италийской земле, — сказал Гирций.

— Для чего? — испуганно спросил Цицерон, посерев и покрывшись потом.

— Чтобы защититься от любого, кто попытается скинуть его с пьедестала, — ответил Гирций. — Ты, наверное, прав, Филипп, неприятности могут назреть в Италийской Галлии. Там, где сидит Децим Брут. Ему остается только набрать несколько легионов.

— Неужели мы никогда не избавимся от угрозы гражданской войны? — воскликнул Цицерон.

— Мы избавились от нее, перед тем как убили Цезаря, — сухо сказал Октавиан. — Это бесспорно. А теперь, когда Цезарь мертв, лидерство постоянно меняется.

Цицерон нахмурился. Мальчик ясно сказал — убили.

— По крайней мере, — продолжал Октавиан, — иноземная царица с ее сыном уехали, как я слышал.

— И распрекрасно! — гневно выкрикнул Цицерон. — Это она внушала Цезарю промонархистские идеи! Она, вероятно, и опаивала его. Он постоянно пил какое-то зелье, которое готовил ему хитрый египетский врач.

— Но чего она не могла сделать, — возразил Октавиан, — так это заставить простой люд поклоняться Цезарю, словно богу. Народ сам так решил.

Присутствующие почувствовали себя неловко.

— Долабелла поспособствовал этому, — сказал Гирций, — когда убрал алтарь и колонну. — Он засмеялся. — Потом подстраховался! Не разбил их, а сохранил. Правда-правда!

— Есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь, Авл Гирций? — спросил, смеясь, Октавиан.

— Я писатель, Октавиан, а у писателей природная тяга слушать все — от сплетен до пророчеств. Это консулы все время думают только о состоянии дел. — Затем он выложил еще одну сенсационную новость: — Я также слышал, что Антоний проводит закон о полном гражданстве для всей Сицилии.

— Значит, он получил огромную взятку! — проворчал Цицерон. — О, мне начинает все больше и больше не нравиться этот… этот монстр!

— Я не могу поручиться за сицилийскую взятку, — усмехнулся Гирций, — но знаю наверняка, что царь Дейотар предлагал консулам куш, чтобы вернуть Галатии прежние размеры. Такие, какими они были до Цезаря. Но те еще не сказали ни да, ни нет.

— Дать Сицилии полное гражданство — значит заполучить в клиенты весь остров, — медленно проговорил Октавиан. — Поскольку я еще молод, я не имею понятия, что задумал Антоний, но я понимаю, что он делает себе очень хороший подарок — голоса нашей ближайшей зерновой провинции.

Вошел слуга Октавиана Скилак. Поклонившись обедающим, он приблизился к своему хозяину:

— Цезарь, твоя мать очень просит тебя прийти к ней.

— Цезарь? — выпрямившись на ложе, переспросил Бальб, когда Октавиан ушел.

— Все слуги зовут его Цезарем, — проворчал Филипп. — Атия и я охрипли, протестуя, но он настаивает на этом. Разве вы не заметили? Он слушает, он кивает, он ласково улыбается, а потом делает по-своему.

— Я весьма рад, Филипп, — сказал Цицерон, недовольный столь нелестной характеристикой, — что у парня такой наставник, как ты. Признаюсь, услышав, что Октавий скоропалительно вернулся в Италию, я сразу подумал: вот для кого-то удобный случай совершить государственный переворот. Однако теперь, познакомившись с ним, я вообще перестал об этом думать. Он приятен, он скромен, но он не дурак. И не позволит сделать себя орудием в чужих целях.

— Я больше боюсь, — мрачно сказал Филипп, — как бы Гай Октавий не принялся делать других орудиями в своих целях.

2

После того как Децим Брут, Гай Требоний, Тиллий Цимбр и Стай Мурк убыли в свои провинции, внимание Рима сосредоточилось на двух старших преторах, Бруте и Кассии. Несколько робких появлений на Форуме, чтобы разнюхать, нельзя ли вернуться к своим обязанностям, сказали им, что лучше пока никуда не соваться. Сенат предоставил каждому из них для охраны по пятьдесят ликторов без фасций, которые только привлекали внимание к любому их перемещению.

— Уезжайте из Рима, пока страсти не улягутся, — посоветовала Сервилия. — Если ваши лица не будут мелькать перед глазами, народ их забудет. — Она фыркнула. — Через два года вы сможете выдвинуть свои кандидатуры на консульских выборах, и никто не вспомнит, что Цезарь убит именно вами.

— Это было не убийство, это была необходимость! — крикнула Порция.

— А ты заткнись, — спокойно оборвала невестку Сервилия.

Она могла себе позволить быть снисходительной, ибо уверенно выигрывала в этой войне. Порция сама уступала ей победу, свихиваясь все сильнее и сильнее.

— Уехать из Рима — значит признать себя виновными, — сказал Кассий. — Мы должны выстоять.

Брута раздирали противоречия. Он соглашался с Кассием, но в глубине души жаждал удалиться от матери, чье настроение не улучшилось после того, как она дала отставку Понтию Аквиле.

— Я подумаю, — сказал он.

«Подумать» значило поговорить с Марком Антонием, который держался так, словно любая оппозиция ему нипочем. В результате сенат, полный креатур Цезаря, повернулся к Антонию, как к новой путеводной звезде. Успокаивало и то, что Антоний действительно всеми силами защищал освободителей. Он явно был на их стороне.

— Что ты думаешь обо всем этом, Антоний? — спросил Брут, устремив на него взгляд печальных больших карих глаз. — В наши намерения не входит бороться с тобой, вернее, со справедливым республиканским правительством. Лично я позитивно оцениваю упразднение должности диктатора. Но если ты думаешь, что правительству наше отсутствие поможет, тогда я уговорю Кассия покинуть Рим.

— Кассий в любом случае должен уехать, — нахмурился Антоний. — Прошла уже треть срока его преторства по делам иноземцев, а он еще не решил ни одного вопроса за пределами Рима.

— Да, я понимаю, — согласился Брут, — но ведь со мной дело другое. Как городской претор, я не могу уехать из Рима более чем на десять дней кряду.

— Мы найдем способ обойти это, — успокоил его Антоний. — Мой брат Гай выполняет твои обязанности с Мартовских ид. Это нетрудно, поскольку ты, по его словам, издал отличные эдикты. Он может продолжить вести дела за тебя.

— И как долго? — спросил Брут, чувствуя, что его подхватывает течение, которому невозможно сопротивляться.

— Строго между нами?

— Да.

— По крайней мере еще месяца на четыре.

— Но, — воскликнул пораженный Брут, — ведь это значит, что Аполлоновы игры в квинтилии пройдут без меня!

— Не в квинтилии, — мягко поправил Антоний. — Теперь этот месяц в честь Юлия зовется июлем.

— Ты хочешь сказать, что это название останется в силе?

Блеснули мелкие зубы Антония.

— Конечно.

— А Гай Антоний согласится провести Аполлоновы игры от моего имени? Естественно, я профинансирую их.

— Конечно, конечно.

— И он поставит пьесу, которую я укажу? У меня есть идеи.

— Конечно, дружище.

Брут решился:

— Тогда, может быть, ты попросишь сенат освободить меня от моих обязанностей на неопределенный срок?

— Завтра же утром. И правда, так лучше, — сказал Антоний, провожая Брута до двери. — Пусть народ без вас погорюет по Цезарю. Своим присутствием вы только напоминаете всем о потере.

— Я все думал, сколько еще Брут продержится, — сказал Антоний Долабелле в тот же день, но позднее. — Число освободителей в Риме стремительно тает.

— За исключением Децима Брута и Гая Требония, они все — ничтожества, — презрительно заявил Долабелла.

— Я согласен с тобой. Но Требоний, удравший в провинцию Азия, уже не проблема, а вот Децим меня беспокоит. Он способнее и знатнее остальных, и мы не должны забывать, что по указу Цезаря он должен через год стать консулом вместе с Планком. — Антоний нахмурился. — Он очень опасен. И как один из наследников Цезаря может заполучить какую-то часть его клиентов. Особенно в Италийской Галлии, там их хоть отбавляй.

— Cacat! И правда! — вскричал Долабелла.

— Цезарь обеспечил полное гражданство тем, кто живет по ту сторону Пада, а когда Помпей Магн перестал быть патроном, заграбастал клиентов, живущих и по эту сторону Пада. Ты готов спорить, что Децим не уговорит их примкнуть к нему?

— Нет, — серьезно ответил Долабелла. — Я не поставлю на это и сестерция. Юпитер! Я думал, что в Италийской Галлии нет легионов, а ведь она напичкана ветеранами Цезаря! И лучшие из них те, кому уже выделена земля, и те, у кого есть семья. Италийская Галлия всегда поставляла Цезарю самых надежных солдат.

— Именно. Более того, я слышал, что солдаты, решившие под орлами Цезаря громить парфян, возвращаются. Мои отборные легионы еще не затронуты этой волной, но другие девять уже теряют когорты, которые пробираются в Италийскую Галлию. И не через Брундизий, заметь. Они идут через Иллирию.

— Ты хочешь сказать, что Децим набирает войско?

— Если честно, не знаю. Однако не следует спускать глаз с Италийской Галлии.

Брут уехал из Рима в девятый день апреля, но не один. Порция и Сервилия настояли на том, чтобы он взял их с собой. После очень тяжелой ночи, проведенной в главной гостинице Бовилл (четырнадцать миль по Аппиевой дороге от Сервиевой стены), Брут решил, что с него довольно.

— Я отказываюсь терпеть все это дальше, — сказал он Сервилии. — Завтра прими решение. Или я нанимаю повозку — и ты едешь к Тертулле в Антий, или я велю вознице доставить тебя в Рим. Порция едет со мной, а ты — нет.

Сервилия криво улыбнулась.

— Я поеду в Антий и подожду, пока ты не признаешь, что без меня ничего не можешь решить верно, — сказала она. — Без меня, Брут, ты — полный олух. Посмотри, во что ты превратился с тех пор, как прислушался к дочке Катона, вместо того чтобы посоветоваться со своей матерью.

Итак, Сервилия вернулась к Тертулле в Антий, а Брут, прихватив Порцию, поехал от Бовилл к своей вилле на окраине небольшого латинского городка Ланувий. Откуда, если посмотреть в сторону гор, была прекрасно видна великолепная вилла Цезаря, покоящаяся на массивных столбах.

— Я думаю, избрав своим наследником восемнадцатилетнего юношу, Цезарь поступил очень умно, — заметил Брут Порции за обедом.

— Умно? А мне кажется, глупо, — ответила Порция. — Антоний сделает из Гая Октавия фарш.

— В том-то и дело, что Антонию это не нужно, — терпеливо возразил Брут. — Как бы я ни презирал Цезаря, он допустил одну-единственную ошибку, отпустив своих ликторов, а в остальном… Порция, Порция, постарайся понять! Цезарь выбрал столь молодого и неоперившегося птенца, чтобы никто, даже те, что страшатся собственной тени, не разглядел в нем соперника. С другой стороны, этот юноша обладает всеми деньгами и имуществом Цезаря, но, вероятно, еще лет двадцать ни для кого не будет представлять опасности. У него впереди достаточно времени, чтобы окрепнуть и возмужать. Вместо того чтобы выбрать самое высокое дерево в лесу, Цезарь посадил семя на будущее. Его состояние будет питать это семя, обережет росток и позволит ему развиваться, никого не провоцируя, ни у кого не вызывая желания подступиться к нему с топором. Этим самым он говорит Риму, что со временем появится другой Цезарь. — Он вздрогнул. — Парень должен иметь много общего с ним и обладать множеством качеств, которые Цезарь в нем разглядел и которыми восхитился. Итак, через двадцать лет появится другой Цезарь. Из лесной чащи. Да, очень умно.

— Говорят, Гай Октавий — женоподобная неженка, — сказала Порция, целуя мужа в нахмуренный лоб.

— Я очень сомневаюсь в этом, моя дорогая. Я знаю Цезаря лучше, чем моего зачитанного Гомера.

— И ты собираешься покорно снести эту ссылку? — строго спросила она, вновь забираясь на свою излюбленную лошадку.

— Нет, — спокойно ответил Брут. — Я послал Кассию письмо, что намерен составить заявление от нашего имени, адресованное всем италийским сообществам и городам. В нем будет сказано, что мы действовали в их интересах и просим поддержки. Я не хочу, чтобы Антоний думал, что мы беззащитны, раз нам пришлось покинуть Рим.

— Хорошо! — сказала довольная Порция.

Не всем городам и селам Италии Цезарь был так уж любезен. В каких-то районах его нововведения привели к потере общинных земель, в других вообще не любили римлян, не доверяя им. Поэтому заявление двух освободителей было хорошо принято в некоторых местах, им даже пообещали поставлять рекрутов, если они поднимут оружие против Рима и против всего, за что ратовал Рим.

Такое состояние дел тревожило Антония, особенно после того, как он сам уехал из Рима в Кампанию, чтобы решить там вопросы с нарезкой земельных участков для ветеранов. Самниты этого плодородного региона принялись поговаривать о новой всеиталийской войне под руководством Кассия и Брута. Антоний послал Бруту письмо, в котором резко порицал то, что он и Кассий сознательно или несознательно способствуют мятежу, и грозил им судом за измену. В ответ Брут и Кассий сделали еще одно публичное заявление, умоляя строптивые районы Италии не набирать рекрутов и все оставить как есть.

Помимо антиримски настроенных самнитов, имелись еще и гнезда ярых республиканцев, смотревших на Брута и Кассия как на спасителей, что тоже шло этой паре во вред. В одном из таких гнезд обосновался друг Помпея Великого, praefectus fabrum и банкир Гай Флавий Гемицилл, который обратился к Аттику и предложил этому хитроумному плутократу возглавить группу финансистов, согласных одалживать освободителям деньги на цели, которые Гемицилл не назвал. Аттик вежливо отказался.

— Что я делаю лично для Сервилии с Брутом — это одно, — ответил он Гемициллу, — но публичное выступление — совершенно другое.

И Аттик рассказал консулам о заигрываниях Гемицилла.

— Вот и решение вопроса, — сказал Антоний Долабелле и Авлу Гирцию. — Я не еду наместником в Македонию в следующем году, а остаюсь здесь, в Италии, с моими шестью легионами.

Гирций удивленно посмотрел на него.

— Возьмешь себе Италийскую Галлию? — спросил он.

— Именно. В Июньские календы я попрошу у сената Италийскую Галлию, а также Дальнюю, кроме Нарбонской. Шесть отборных легионов, вставших лагерем вокруг Капуи, отпугнут Брута и Кассия и заставят Децима Брута дважды подумать, прежде чем что-либо предпринять. Более того, я написал Поллиону, Лепиду и Планку и попросил их передать мне свои легионы, если Децим попытается что-то затеять. Не сомневайтесь, никто из них не поддержит его.

Гирций улыбнулся, но промолчал. Они выждут, посмотрят и поддержат того, кто сильнее.

— А как насчет Иллирии и Ватиния? — громко спросил он.

— Ватиний на моей стороне, — уверенно ответил Антоний.

— А Гортензий в Македонии? У него давние связи с освободителями, — заметил Долабелла.

— А что может сделать Гортензий? Он еще более легковесен, чем наш друг и великий понтифик Лепид, — презрительно ответил Антоний. — Восстаний не будет. Вы можете представить, что Брут идет на Рим вместе с Кассием? Или Децим? Нет сейчас человека, который отважился бы пойти на Рим. Кроме меня то есть, а мне это не нужно. Ведь так?

Для Цицерона мир после смерти Цезаря еще более обезумел. Он не мог понять почему. То, что освободителям не удалось захватить власть, он объяснял тем, что они не посвятили в свои планы его. У Марка Цицерона, при всей его мудрости, его опыте, его знаниях, никто не спросил совета.

Даже его брат Квинт, избавившись от Помпонии, но не будучи в состоянии вернуть ей приданое, утаил от него свое решение жениться на привлекательной молодой Аквилии, наследнице очень хорошего состояния. Таким способом он не только смог выплатить долг своей прежней жене, но и зажить без особой печали. Это совершенно вывело из себя его сына. Квинт-младший побежал к дяде Марку за утешением, но по глупости сболтнул тому, что все еще любит Цезаря и всегда будет его любить, а также убьет любого освободителя, появившегося в поле его зрения. И Цицерон опять впал в гнев, послав Квинта-младшего паковать вещи. Не зная, куда податься, молодой человек примкнул к Марку Антонию — еще большее оскорбление.

После этого все, что мог сделать Цицерон, — это писать письмо за письмом. Аттику в Рим, Кассию в придорожные города и Бруту в Ланувий. Он все спрашивал их, почему народ не может понять, что Антоний — еще больший тиран, чем Цезарь? Его законы — это отвратительные пародии на нормальное законотворчество.

«Как бы там ни было, Брут, — писал он в одном из писем, — ты должен вернуться в Рим, чтобы занять свое место в сенате еще до Июньских календ, поскольку, если тебя там не окажется, это будет концом твоей публичной карьеры, а позже последуют еще большие катастрофы».

Но от одной катастрофы он был в восторге. По слухам, Клеопатра, ее брат Птолемей и ее сын Цезарион потерпели кораблекрушение по пути домой. Все они утонули.

— А ты слышал, что вытворяет Сервилия? — спросил он Бальба, принимая его на недавно приобретенной им вилле Помпея (Цицерон продолжал скупать виллы), и театрально изобразил ужас.

— Нет, а что? — скривив рот, спросил Бальб.

— Она фактически живет с Понтием Аквилой в его поместье! Говорят, у них даже общая спальня!

— О боги! Я слышал, что она порвала с ним, как только узнала о его причастности к акции освободителей, — спокойно ответил Бальб.

— Да, она порвала, но потом Брут прогнал ее, и она, видно, решила таким способом насолить ему с Порцией. Женщине шестьдесят, а ее любовник моложе сынка!

— Намного хуже отсутствие перспективы мира в Италии, — сказал Бальб. — Я в отчаянии, Цицерон.

— Не только ты! Правда, ни Брут, ни Кассий не намерены затевать новую гражданскую междоусобицу.

— Антоний другого мнения.

Плечи Цицерона опустились, он вздохнул и вдруг стал выглядеть древним старцем.

— Да, все идет к войне, — печально признал он. — Децим Брут — главная угроза, конечно. Ну почему, почему никто из них не приходит ко мне за советом?

— Кого ты имеешь в виду?

— Освободителей, разве не ясно? У них хватило мужества на убийство, но политически они действуют, как слепые щенки. Как маленькие детишки, убившие тряпочную куклу.

— Единственный, кто мог бы помочь, — это Гирций.

Цицерон просиял:

— Тогда давай пойдем с тобой к Гирцию.

3

Октавиан приехал в Рим в Майские ноны, сопровождаемый только слугами. Его мать и отчим отказались принять участие в этой безумной затее. В четвертом часу дня он прошел через Капенские ворота и направился к Римскому форуму, одетый в белую тогу и тунику с узкой пурпурной каймой всадника по открытому правому плечу. Благодаря многочасовой практике хождения в башмаках на толстой подошве он производил нужное впечатление, заставляя людей с восхищением провожать его взглядом, ибо высокий молодой человек с гордой осанкой держался просто и естественно. Гордо поднятую голову венчала копна волнистых светлых волос, на тонких губах играла улыбка. Он шел по Священной дороге, излучая неподдельное дружелюбие, которым всегда так славился Цезарь.

— Это наследник Цезаря! — шептал один из его слуг зевакам.

— Наследник Цезаря прибыл в Рим! — шептал другой.

День был чудесным, небо — безоблачным, но все портила влажность. Из-за нее небосвод потерял две трети обычной голубизны. Вокруг солнца, на некотором расстоянии, сиял ореол, люди показывали на него пальцами и дивились, что́ это за знак. Кольца вокруг полной луны нередко видели все, но вокруг солнца? Небывалое дело! Исключительный, исключительный знак!

Оказалось нетрудно найти место, где горел Цезарь. Оно все еще было покрыто цветами, куколками и шариками. Октавиан свернул со Священной улицы и встал у стены. Там, пока собиралась толпа, он накрыл голову складкой тоги и стал молча молиться.

Под ближайшим храмом Кастора и Поллукса располагались конторы коллегии плебейских трибунов. Луций Антоний, плебейский трибун, распахнул тяжелую дверь как раз тогда, когда Октавиан снимал с лица плотную ткань импровизированного покрова.

Самый молодой из троих Антониев считался и самым умным из них, но у него имелись свои недостатки, мешавшие ему добиться столь же высокого общественного положения, какого добился его старший брат. Он был полноват, лысоват, смешлив и язвителен, что неоднократно являлось причиной его стычек с Марком.

Он остановился понаблюдать за окончившим молиться юнцом, подавляя желание расхохотаться. Что за вид! Так это и есть внучок Цезаря, его знаменитый наследник? Никто из Антониев не входил в окружение Луция Цезаря, и Луций Антоний не припоминал, чтобы он когда-либо видел Гая Октавия, но это был, без сомнения, тот самый Октавий, и никто другой. К тому же Луций знал, что его брат Гай, исполнявший обязанности городского претора, получил письмо от Октавия, в котором тот уведомлял, что прибудет в Рим в Майские ноны, и просил разрешить ему произнести что-то там с ростры.

«Да, это он, наследничек Цезаря. Надо же, какой смешной! Эти башмаки! Кого он пытается обмануть? И куда смотрит его парикмахер? У него волосы длиннее, чем у Брута. Самый настоящий фендрик, — посмотрите, как тщательно он укладывает складки своей тоги. И это твой выбор, Цезарь? Ты предпочел этого гомика моему брату? С головой у тебя явно было не все в порядке, когда ты писал свое завещание, дорогой родич».

— Ave, — сказал он, подходя к Октавиану с протянутой для пожатия рукой.

— Луций Антоний? — спросил Октавиан с улыбкой Цезаря, сбивающей с толку.

Он выдержал костедробильное рукопожатие, и ни один мускул не дрогнул на юном лице.

— Конечно Луций Антоний, Октавий, — радостно сказал Луций. — Мы родственники. Ты виделся с дядюшкой Луцием?

— Да. Я посетил его в Неаполе несколько рыночных интервалов назад. Он прихворнул, но был рад меня видеть.

Октавиан помолчал, потом спросил:

— Твой брат Гай сейчас на месте?

— Не сегодня. Он сделал себе выходной.

— Это плохо, — сказал молодой человек, продолжая улыбаться толпе, испускавшей ахи и охи. — Я в письме просил его разрешить мне выступить с ростры, но он не ответил.

— Все нормально. Я могу дать тебе разрешение, — сказал Луций.

Карие глазки его блеснули. Ему понравилась дерзость маленького позера. Типичная реакция для Антониев. Но он ничего не увидел в светлых глазах, больших, окаймленных умопомрачительными ресницами. Наследник Цезаря хорошо скрывал свои мысли.

— Ты можешь не отставать от меня на этих ходулях? — спросил Луций, указывая на башмаки Октавиана.

— Конечно, — ответил Октавиан, без напряжения шагая рядом. — Моя правая нога короче левой. Поэтому такие подошвы.

Луций громко расхохотался:

— Важно, чтобы твоя третья нога была что надо!

— Понятия не имею, что надо она или нет, — холодно ответил Октавиан. — Я пока еще девственник.

Луций от удивления остановился.

— О таких вещах не говорят, — сказал он.

— Я и не говорю, но также не вижу, почему это должно быть секретом.

— Намекаешь, что не прочь закинуть на кого-нибудь ногу, а? Буду счастлив свести тебя в нужное место.

— Нет уж, благодарю. Я очень брезглив и разборчив… я только это имею в виду.

— Тогда ты не Цезарь. Он валил на спину всех.

— Правильно. В этом отношении я не Цезарь.

— Ты хочешь, чтобы люди смеялись, выслушивая от тебя подобные признания, Октавий?

— Нет, но мне все равно. Пусть смеются. Рано или поздно они будут смеяться над другими вещами. А может, и плакать.

— Хорошо сказано! Очень хорошо! — засмеялся Луций. — Ты бьешь меня моим же оружием!

— Только время это покажет, Луций Антоний.

— Взбирайся наверх, хромоножка, и становись между двух ростральных колонн.

Октавиан подчинился, взошел на ростру и повернулся к своей первой аудитории. Толпа собралась порядочная. «Как жаль, — подумал он, — что ростра так неудачно поставлена и солнце бьет мне в лицо. Я бы предпочел, чтобы оно светило мне в спину, тогда мою голову окружил бы сияющий ореол».

— Я — Гай Юлий Цезарь-сын! — объявил он толпе удивительно громким и далеко слышным голосом. — Да, теперь меня зовут именно так! Я — наследник Цезаря, официально усыновленный им по завещанию. — Он поднял руку и указал на солнце, стоявшее чуть ли не над его головой. — Цезарь послал этот знак для меня, для своего сына!

И тут же, не делая паузы, долженствующей подчеркнуть важность сказанного, он перешел к обсуждению пунктов завещания Цезаря, касающихся простых римлян. С большим тщанием растолковал, что значит в них каждая фраза, а после заверил, что, как только документ утвердят, щедрые дары Цезаря незамедлительно попадут в нужные руки.

Толпа ему аплодирует, отметил нехотя Луций Антоний. Никто из завсегдатаев Форума не обращает внимания на его правый башмак с толстой подошвой. (Левый башмак скрывала тога, ниспадающая почти до земли.) Никто не смеется над ним. Все очарованы его красотой, его осанкой, великолепными волосами, его поразительным сходством с всеобщим кумиром — от улыбки до жестов, до всем знакомой мимики. Должно быть, слух о его выступлении разнесся молниеносно. Публика прибывает, все сторонники Цезаря. Евреи, иноземцы, неимущая чернь.

Однако не только внешность помогала Гаю Октавию. Он действительно говорил очень хорошо, с явными задатками прекрасного оратора. Когда он закончил, рукоплескания превратились в овацию. Как только она стихла, он сошел с ростры и без страха направился прямо в толпу, чуть выставив вперед правую руку, с той же улыбкой на тонких губах. Женщины, теряя голову, трогали его тогу. «Если он и впрямь девственник (а мне теперь кажется, что он издевается надо мной), ему ничего не стоит изменить это с любой красавицей из толпы, — думал Луций Антоний. — Хитрый маленький mentula очень умело меня провел».

— Теперь к Филиппу? — спросил он Октавиана, направлявшегося к лестнице Весталок, взбегающей на Палатин.

— Нет, в свой дом.

— В дом отца?

Светлые брови взметнулись — идеальная имитация Цезаря.

— Мой отец жил в Государственном доме, другого жилища у него не было. Я просто купил себе дом.

— Не дворец?

— Мои запросы очень скромны, Луций Антоний. Роскошь нравится мне только в римских храмах. Я также люблю простую пищу, не пью вина и не имею пороков. Vale, — сказал Октавиан и стал легко подниматься по лестнице.

Грудь его сжималась, испытание закончилось, и он с ним справился хорошо. А теперь астма заставит его заплатить за успех.

Луций Антоний не пошел за ним. Он стоял, хмурясь.

— Хитрый маленький лис очень умело заморочил мне голову, — сказал позднее Луций Фульвии.

Та снова ждала ребенка и очень скучала по Антонию, поэтому была раздражительной.

— Ты не должен был разрешать ему говорить, — сказала она. Лицо мрачное, тут и там морщинки. — Иногда, Луций, ты становишься идиотом. Если ты точно передал его слова, значит, указывая на кольцо вокруг солнца, он сказал, что Цезарь — бог, а он — божественный отпрыск.

— Ты и вправду так думаешь? А мне показалось, что это хитрый словесный прием, — сказал, хихикая, Луций. — Тебя там не было, Фульвия, а я был. Он прирожденный актер, вот и все.

— Таким был и Сулла. И зачем ему говорить тебе, что он девственник? Юноши такого не говорят, они скорее умрут, чем признаются в этом.

— Подозреваю, на самом деле ему хотелось убедить меня, что он не гомосексуалист. Он так смазлив, что любой мужчина подумает обратное, но у него, по его словам, нет пороков, а потребности очень скромные. Однако он хороший оратор и произвел на меня впечатление.

— Мне он кажется опасным, Луций.

— Опасным? Фульвия, ему восемнадцать!

— Его восемнадцать больше походят на восемьдесят. Его цель — привлечь на свою сторону клиентов Цезаря и его сторонников, а не знатных римлян. — Она поднялась. — Я напишу Марку. Думаю, его следует поставить в известность.

Когда Антоний через два рыночных интервала после письма Фульвии получил послание от плебейского эдила Критония, из которого узнал, что наследник Цезаря пытался выставить на играх в честь Цереры золотое курульное кресло и золотой венок, украшенный драгоценностями, он решил, что пора возвращаться в Рим. Маленькой шавке не повезло. Задумка не удалась. Критоний, ответственный за эти игры, запретил демонстрацию. Тогда молодой Октавий потребовал, чтобы на шествии была показана диадема, которую Цезарь однажды отринул! Критоний вновь ему отказал. Но Октавий не сдался, не испугался. Более того, писал Критоний, он настаивает, чтобы его звали Цезарем! Ходит по Риму, разговаривает с простыми людьми. Не отзывается на имя Октавий и даже Октавиан!

В двадцать первый день мая, сопровождаемый охраной в несколько сотен ветеранов, Антоний въехал в Рим на загнанной лошади. У него болел крестец, настроение было отвратительным. Во-первых, из-за ужасной поездки, а во-вторых, он сердился, что его оторвали от очень важных дел. Неизвестно, на что решатся освободители, если он не удержит ветеранов на своей стороне!

И еще одна вещь выводила его из себя. Он послал в Брундизий надежных людей за налогами, собранными с провинций, и за деньгами, взятыми Цезарем из казны на войну. Налоги привезли в Теан, на его базу, — большое облегчение, ибо теперь он мог продолжить закупку земель для оттрубивших свое ветеранов и пустить какую-то сумму на уплату собственных неотложных долгов. Преследуя личные цели, Антоний ничуть не стеснялся запускать лапу в римский кошель. Как консул, он просто послал Марку Куспию уведомление, что будет должен казне двадцать миллионов сестерциев, вот и все. Но деньги Цезаря в Теан не пришли, потому что в Брундизии их уже не было. Удивленный служащий банка сказал легату Антония, бывшему центуриону Кафону, что от имени Цезаря его наследник забрал весь вклад. Зная, что он не может вернуться в Кампанию с этим неприятным известием, Кафон перерыл в поисках весь Брундизий и все окрестности, даже прошелся по селам, но ничего не узнал. В тот день, когда деньги исчезли, шел проливной дождь. Горожане попрятались по домам, а ветераны двух неизвестно чего ожидающих возле порта когорт заявили, что они еще в здравом уме и не стали бы болтаться по улицам в такое ненастье. Деньги вроде бы погрузили на шесть десятков подвод, но обоза не видел никто. Авл Плавтий, когда его спросили, весьма удивился и был готов прозакладывать головы всего своего семейства, что Гай Октавий не имеет ничего общего с воровством. Банк, правда, располагается рядом с его домом, но юноша только-только прибыл из Македонии, бледный, уставший, измученный хворью. И Кафон вернулся в Теан, отправив группу своих людей наводить справки, не видел ли кто тяжело груженный обоз, двигавшийся, например, на север, к Бари, или на запад, к Таренту, или на юг, к Гидрунту. Другая группа направилась на побережье разузнавать, не выходили ли после шторма в море какие-нибудь каботажные суда.

К тому времени как Антоний прибыл в Рим, все эти поиски ни к чему не привели. Нигде не видели повозок, никакие корабли в море не выходили. Деньги словно бы испарились, пропали.

Поскольку было уже слишком поздно, чтобы вызывать к себе Гая Октавия, Антоний пропарил свой больной крестец в минеральной бане, потом принял ванну вместе с изголодавшейся Фульвией, посмотрел на спящего Антилла, плотно поел, обильно запил обед вином, лег в постель и уснул.

Долабелла, как ему сообщили утром, на несколько дней уехал из города. Авл Гирций появился, когда Антоний завтракал, и тоже был в плохом настроении.

— Антоний, зачем ты привел в Рим вооруженных солдат? — недовольно спросил он. — В городе спокойно, а у тебя нет диктаторских привилегий. Пошли слухи, что ты хочешь арестовать освободителей, оставшихся тут. Они уже приходили ко мне! И пишут теперь Бруту и Кассию, что ты затеваешь войну!

— Я не чувствую себя в безопасности без охраны, — проворчал Антоний.

— Ты боишься? Кого? — удивился Гирций.

— Гая Октавия! Змеи, таящиеся в траве, невелики, но бывают опасны.

Гирций плюхнулся в кресло.

— Гая Октавия? — Не в силах сдержаться, он рассмеялся. — Да брось ты, Антоний! Вот уж действительно нашел кого опасаться!

— Этот маленький cunnus украл в Брундизии деньги Цезаря, которые тот брал для войны.

— Gerrae! — воскликнул Гирций и засмеялся громче.

Появился слуга.

— Domine, пришел Гай Октавий.

— Вот и спросим его, — хмуро сказал Антоний, ничуть не успокоенный реакцией Гирция.

Гирций! К сожалению, нельзя было враждовать с этим самым преданным и самым влиятельным сторонником Цезаря в Риме. Он имел огромный вес в сенате и в следующем году должен был стать консулом.

Башмаки на толстой подошве явились для них обоих сюрпризом. Они совсем не сочетались с образом змеи, притаившейся в травке. Этот спокойный юноша в тоге со странными притязаниями — и угроза? Стоило ли брать эскорт в несколько сотен вооруженных солдат? Гирций бросил на Антония выразительный насмешливый взгляд, откинулся на спинку кресла и приготовился наблюдать за битвой титанов.

Антоний не потрудился ни встать, ни протянуть руку.

— Октавий.

— Цезарь, — спокойно поправил его Октавиан.

— Ты не Цезарь! — рявкнул Антоний.

— Я — Цезарь.

— Я запрещаю тебе называть себя так!

— Это мое имя по закону об усыновлении, Марк Антоний.

— Нет, пока не примут lex curiata о твоем усыновлении, а я сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет. Я старший консул, и я не стану спешить с созывом лиц, обладающим правом узаконить твое новое положение. Фактически, Гай Октавий, если я на что-то еще способен, ты никогда этого не дождешься!

— Легче, легче, Антоний, — мягко заметил Гирций.

— Ну уж нет! Эй, вонючий маленький педик, кем ты себя возомнил? Кому ты осмеливаешься дерзить? Бросать вызов?

Антоний орал. Октавиан стоял спокойно, широко открыв глаза и словно не видя обидчика. В позе, в лице ни страха, ни напряжения. Левая рука придерживает складки тоги, правая вольно опущена. Кожа абсолютно сухая.

— Я — Цезарь, — повторил он. — И, как Цезарь, хочу получить ту часть состояния Цезаря, которая должна быть передана народу Рима.

— Завещание не утверждено, и ты ничего не получишь, — фыркнул Антоний. — Заплати народу из тех денег, что Цезарь брал на войну.

— Прошу прощения? — удивился Октавиан.

— Ты украл эти деньги в Брундизии, из хранилища Оппия.

Гирций выпрямился в кресле, глаза его блеснули.

— Прошу прощения? — повторил Октавиан.

— Ты украл деньги, взятые Цезарем на военные нужды!

— Уверяю тебя, я их не брал.

— Управляющий Оппия опознает тебя.

— Он не может меня опознать, потому что мы с ним не виделись.

— Ты отрицаешь, что пришел к управляющему Оппия, назвался наследником Цезаря и потребовал тридцать тысяч талантов?

Октавиан весело улыбнулся:

— Edepol! Какой умный вор! Ручаюсь, что он не представил никаких документов, подтверждающих его полномочия, потому что даже у меня таковых не имелось. Вероятно, управляющий Оппия сам все украл. Боги, боги, какой конфуз! О Марк Антоний, я очень надеюсь, что ты все же найдешь эти деньги!

— Октавий, я могу подвергнуть пыткам твоих рабов.

— Со мной в Брундизии был только один раб. Это облегчит твою задачу… если ты и вправду решишься меня обвинить. Когда, кстати, произошло это ужасное преступление? — холодно спросил Октавиан.

— В тот день, когда был сильный дождь.

— О, это отводит от меня обвинения! Мой раб в тот день лежал без движения, измотанный морской болезнью, а у меня в довершение к приступу астмы просто раскалывалась голова. Отдай то, что принадлежит мне по праву, и зови меня Цезарем.

— Я никогда не назову тебя так!

— Должен предупредить тебя, Марк Антоний, поскольку ты старший консул, что после Аполлоновых игр я намерен устроить игры в честь Цезаря, и обязательно в том же июле. С этим сообщением, собственно, я к тебе и пришел.

— Я запрещаю проводить эти игры.

— Ты не можешь этого сделать! — возмутился Гирций. — Я, как друг Цезаря, готов вложить в это чествование свои деньги, и, надеюсь, ты поступишь так же, Антоний! Мальчик прав, он наследник Цезаря и должен почтить его память.

— Уйди с глаз моих, Октавий! — рявкнул Антоний.

— Меня зовут Цезарь, — уходя, поправил Октавиан.

— Ты был ужасно груб, — упрекнул Гирций. — Орал, бесновался. Ты даже не предложил ему сесть.

— Я с удовольствием предложил бы ему сесть на кол.

— И ты не можешь отказать ему в lex curiata.

— Он получит свой lex curiata только после того, как вернет деньги Цезаря, взятые им из казны.

Гирций опять рассмеялся:

— Вздор, вздор, вздор! Такие деньги совсем непросто украсть. Нужно потратить несколько рыночных интервалов, чтобы все спланировать, организовать и исполнить, Антоний. Ты ведь слышал Октавиана. Он всего за день до преступления прибыл из Македонии и был очень плох.

— Октавиана? — хмуро переспросил Антоний.

— Да, Октавиана. Нравится тебе или нет, его зовут теперь Гай Юлий Цезарь Октавиан. Конечно, я не буду звать его Цезарем, но Октавианом почему же не звать? «Октавиан» значит «кем-то усыновленный». В данном случае Цезарем, — пояснил Гирций. — Он удивительно хладнокровен и умен, признай это.

Гирций вышел в перистиль дворца Антония в Каринах. Там находился эскорт старшего консула. Среди ветеранов стоял и Октавиан, улыбающийся, как Цезарь, жестикулирующий, как Цезарь, и, кажется, столь же остроумный, как Цезарь, потому что все хохотали, пока он говорил низким проникновенным голосом, очень похожим на голос Цезаря, хотя слов разобрать было нельзя. Но интонация ошеломляла, и тем больше, чем дольше Гирций вслушивался в нее.

Прежде чем Гирций успел подойти к группе, Октавиан ушел, очень знакомо махнув всем рукой.

— Каков паренек! — вздохнув, сказал один ветеран, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Ты видел, Авл Гирций? — спросил другой, тоже с повлажневшими глазами. — Копия Цезаря, только юного, а?!

Что за игру он затеял? Гирций был удивлен. Сердце его вдруг упало. Ведь ни один из этих людей уже не будет годен к службе, когда Октавиан войдет в силу. На что же он рассчитывает? Хочет заполучить их сыновей? Неужели он способен строить столь долгосрочные планы?

Потеря денег, взятых Цезарем на войну с парфянами, очень повлияла на планы Марка Антония, планы, которыми он не был готов делиться с такими людьми, как Гирций. Земельный вопрос не являлся непреодолимой проблемой. Землю всегда можно было законно изъять из личного владения и объявить государственной. Даже самые влиятельные всадники восемнадцати старших центурий, которых (наряду с многими сенаторами) это чувствительно бы ущемило, после смерти Цезаря вели себя тихо, и их жалобы были не очень слышны. И вовсе не собственные долги внушали ему тревогу.

Удручало Антония то, что с тех пор, как Цезарь перешел Рубикон, в армии появились новые веяния. Теперь каждый солдат каждого легиона за участие в мало-мальски серьезном сражении ожидал получить большой куш. Но на этом все не кончалось. Когда Вентидий набирал в Кампании два новых легиона, каждый рекрут потребовал тысячу сестерциев наличными просто за то, что записался в войска. Государству теперь предстояли неизбежные траты не только на вооружение армии. По крайней мере, десять миллионов сестерциев необходимо было заплатить немедленно. А ведь шесть отборных легионов все еще маялись в Македонии, но их представители находились в Теане и недвусмысленно намекали на появившиеся проблемы. С отменой парфянской кампании стоило ли продолжать службу? Будут ли трофеи, отнятые у даков, равноценны трофеям, которые можно было бы отбить у парфян? Как мог Антоний сказать им, что и дакийских трофеев не будет, ибо они вернутся в Италию, чтобы укрепить его власть? Прежде чем сообщить эту новость, он должен найти хорошие деньги и прямо в Брундизии заплатить по десять тысяч сестерциев каждому из возвращенных солдат. Не считая дополнительных премий центурионам, что составит триста миллионов сестерциев. А где их взять?

Налоги с провинций были призваны покрывать обычные огромные расходы правительства. Стоимость армии — это другое. И сохранить лояльность легионеров, не уплатив им вовремя премий наличными, не мог, кроме Цезаря, ни один человек. Антоний в Кампании хорошо это понял.

— А как насчет неприкосновенного запаса в храме Опы? — спросила Фульвия (с ней единственной он делился всем).

— Там ничего нет, — мрачно ответил Антоний. — Там поработали все, от Цинны с Карбоном до Суллы.

— Клодий говорил, что все займы вернули. Если бы ему не удалось провести свой закон об аннексии Кипра, чтобы оплатить дармовое зерно, он взял бы деньги именно там. В конце концов, в этом храме хранятся богатства Рима, поэтому Опа вполне законно могла обеспечить город бесплатным зерном. Но его закон прошел, и Опу грабить не стали.

Антоний бросился к ней, крепко поцеловал.

— Ах ты моя воплощенная Опа, что бы я делал без тебя?

Храм Опы на Капитолии вовсе не был таким уж древним. Хотя Опа была нуменом, божеством безликим и бестелесным, и почиталась с тех пор, как зародился Рим. Но ее первый храм сгорел, а этот построил Цецилий Метелл сто пятьдесят лет назад. Он не был большим, однако Цецилии Метеллы всегда поддерживали его в хорошем состоянии. В целле не стояло никакой статуи, и подношения Опе там тоже не делались. Ее алтарь находился в Регии, более важном храме для государственной римской религии. Как и все святилища Капитолия, храм Опы покоился на внушительном подиуме с подвалами, находящимися под защитой безликого божества. Это считалось достаточной гарантией сохранности помещенных в них богатств, включая монеты и слитки.

Дождавшись темноты, в сопровождении своих приспешников Марк Антоний с натугой открыл тяжелую дверь, и свет его лампы заиграл на штабелях тусклых серебряных слитков. Антоний смотрел затаив дыхание. Деньги Опе вернули с процентами! А он их заполучил.

Но выносить богатство он стал при дневном свете, не сразу, а частями, и носили не далеко — по Капитолию через «убежище» в подвалы храма Юноны Монеты, где чеканились деньги. Там день и ночь эти слитки превращались в серебряные денарии. Теперь Антоний мог и в дальнейшем платить легионам и даже избавиться от долгов. Опа поставила ему двадцать восемь тысяч талантов серебра — семьсот миллионов сестерциев в пересчете на деньги.

К Июньским календам проблемы были улажены. Оставалось лишь попросить сенат узаконить смену провинций. А после этого его брат Луций убедит плебейское собрание отобрать у Децима Брута Италийскую Галлию.

Даже письмо от Брута и Кассия не испортило ему настроения.

Мы с удовольствием посетили бы заседание сената в Июньские календы, Марк Антоний, но ты должен гарантировать нашу неприкосновенность. Ведь хотя мы оба — старшие преторы, ни ты, ни другие магистраты не сообщают нам, что происходит в Риме, и нам это не нравится. Мы очень ценим твою заботу о нашем благополучии и еще раз благодарим за поддержку после Мартовских ид. Однако до нас дошла информация, что город все еще наводнен ветеранами и что они намерены снова вернуть на место сожжения Цезаря алтарь и колонну, которые консул Долабелла совершенно, на наш взгляд, справедливо и своевременно приказал убрать.

Наш вопрос: будем ли мы в безопасности, если вернемся в Рим? Пожалуйста, дай нам гарантии, что амнистия все еще в силе и что Рим будет нам рад.

Чувствовавший себя намного лучше после благополучного разрешения финансовых затруднений, Антоний ответил на эту почти раболепную просьбу, не разводя особенных сантиментов.

Я не могу дать вам гарантий, Марк Брут и Гай Кассий. В городе и вправду полно ветеранов. Они развлекаются тут в ожидании своих земельных наделов и думают, не записаться ли опять в легионы, ибо в Кампании мной открыт новый набор. Что же касается их поклонения Цезарю, то уверяю, что потворствовать этому я не собираюсь.

Ехать вам в Рим или не ехать, решайте сами.

«Вот! Это даст им понять, какое место они занимают в моих планах! А еще скажет им, что, если они решатся воспользоваться недовольством самнитов, по соседству будут стоять легионы, готовые подавить любое восстание. Да, клянусь Опой, отлично!»

Его настроение немного испортилось только в Июньские календы, когда он вошел в курию Гостилия. Сенаторов было так мало, что кворума не набралось. Если бы явились Брут, Кассий и Цицерон, все бы сошлось, но они не явились.

— Хорошо, — сказал он Долабелле сквозь зубы, — я буду действовать по-другому. Луций! — позвал он брата, уходившего под руку с Гаем Антонием. — Созови-ка плебейское собрание через два дня!

Для плебейского собрания, тоже не очень-то посещаемого, кворум значения не имел. Если от каждой трибы присутствовал хоть один человек, собрание можно было проводить. Пришли двести с лишним человек из тридцати пяти триб, достаточно для принятия срочных решений. Антоний был в ярости, поэтому никто из собравшихся не захотел спорить с Луцием Антонием, именитым плебейским трибуном, и никто из его коллег не стал накладывать вето. Очень быстро плебс отдал Марку Антонию Италийскую Галлию, а также Дальнюю Галлию без Нарбонской на пять лет с неограниченными полномочиями. Затем отдали Долабелле Сирию, тоже на пять лет и тоже с неограниченными полномочиями. Этот lex Antonia de permutatione provinciarum немедленно вошел в силу, а значит, у Децима Брута провинции больше не было.

Но работа на этом не закончилась. Длинные уши сделки Антония с легионами стали видны, когда Луций Антоний внес еще одно предложение, касавшееся присяжных. Теперь таковыми могли становиться экс-центурионы высокого ранга, не имевшие равных со всадниками доходов. Сенат послушно проголосовал за это. Самый младший из трех Антониев сразу предложил новый законопроект — о распределении общественных земель ветеранам комиссией из семи человек в составе Марка Антония, самого Луция, Долабеллы и четырех ставленников Антония, включая освободителя Цезенния Лентона, усердно лизавшего старшему консулу зад.

Если Гирцию шепнули, что царь Дейотар дал-таки взятку Антонию, он понял, что это не пустой слух, как только у Каппадокии отняли Малую Армению и присоединили ее к Галатии.

Вот так начиная с Июньских календ два консула уверенно продемонстрировали свой стиль правления. Коррупция и самообслуживание. Пошла оживленная торговля освобождениями от налогов и привилегиями. Все, кого Цезарь навсегда лишил гражданства, полученного от Фаберия за мзду, могли теперь выкупить это право. И продолжалась чеканка монет из серебряных слитков Опы.

— Для чего нужна власть, если не использовать ее в своих целях? — периодически спрашивал Антоний у Долабеллы.

Пятого июня сенаторы сошлись опять. На этот раз кворум набрался. К удивлению Луция Пизона, Филиппа и еще нескольких сенаторов переднего ряда, пришел и старший Публий Сервилий Ватия Исаврийский. Самый преданный друг и союзник Суллы, он так давно удалился от политической жизни, что многие напрочь забыли о нем. Римский дом Ватии-старшего занимал теперь его сын, большой друг Цезаря, — сейчас он как раз возвращался из провинции Азия, — а сам Ватия-старший размышлял о красотах природы, об искусстве и литературе на своей вилле в Кумах.

После чтения молитв и толкования знаков Ватия поднялся, намереваясь взять слово. Как самый старший и уважаемый среди консуляров, он имел это право.

— Потом, — коротко бросил Антоний, к всеобщему изумлению.

Долабелла повернул голову, свирепо взглянул на коллегу:

— В июне фасции у меня, Марк Антоний, я провожу это собрание! Публий Ватия-старший, для нас честь приветствовать твое возвращение в сенат. Пожалуйста, говори.

— Благодарю тебя, Публий Долабелла, — сказал Ватия-старший тонким, но хорошо слышным голосом. — Когда ты думаешь поднять вопрос о провинциях для преторов?

— Не сегодня, — снова опередил Долабеллу Антоний.

— Не спеши, Марк Антоний. Может, нам все-таки следует обсудить этот вопрос, — холодно произнес Долабелла, решивший не уступать.

— Я сказал, не сегодня! Этот вопрос отложен, — огрызнулся Антоний.

— Тогда я прошу в виде исключения рассмотреть положение только двух преторов, — сказал Ватия-старший. — Гая Кассия Лонгина и Марка Юния Брута. Хотя я не могу смириться с тем, что это именно они стояли во главе заговора против Цезаря, однако их подвешенное состояние меня беспокоит. Оставаясь в Италии, они подвергают свои жизни немалой опасности. Поэтому я предлагаю определить их будущее сейчас, независимо от того, сколько придется ждать другим преторам. Еще я предлагаю, чтобы Марку Бруту отдали Македонию, поскольку Марк Антоний от нее отказался, а Гаю Кассию — Киликию вместе с Кипром, Критом и Киренаикой.

Ватия-старший замолчал, но не сел. Наступила неловкая тишина, прерываемая ворчанием с верхних ярусов, где сидели назначенцы Цезаря, которые не питали любви к его убийцам.

Поднялся сердитый Гай Антоний.

— Почтенные консулы! — дерзко выкрикнул он. — Я согласен с консуляром лишь в том, что пора нам увидеть задницы Гая Кассия и Марка Брута! Оставаясь в Италии, они представляют угрозу для правительства Рима. Поскольку сенат не отменил амнистию, их нельзя судить за измену, но давать им провинции несправедливо. Ведь даже достойным и ни в чем не замешанным людям, таким, например, как я, велят подождать! И я предлагаю назначить их квесторами! Поручить закупать для Италии с Римом зерно. Брут может поехать в Малую Азию, Кассий — на Сицилию. По их заслугам положение квесторов для них в самый раз!

Последовали дебаты, которые показали Ватии-старшему, насколько непопулярно его предложение. Если ему нужно было дополнительное тому подтверждение, он получил его, когда сенат поручил Бруту и Кассию заниматься закупкой зерна в Малой Азии и на Сицилии. Затем, чтобы унизить старика еще больше, Антоний и его приспешники стали прохаживаться на его счет, подшучивать, насмехаться над его древностью и старомодными взглядами. Как только собрание закончилось, Ватия-старший вернулся на свою виллу в Кампании.

Там, попросив слуг наполнить ванну, Публий Сервилий Ватия Исаврийский-старший со вздохом облегчения погрузился в воду, вскрыл ланцетом вены на обоих запястьях и постепенно перешел в теплые, бесконечно желанные объятия смерти.

— Ох, как мне вынести такое возвращение к родному порогу? — сказал Ватия-младший Авлу Гирцию. — Цезарь убит, отец покончил с собой.

Он не выдержал и разрыдался.

— А Рим в когтях Марка Антония, — добавил Авл Гирций. — Ах, если бы я видел выход, Ватия! Но я его не вижу. Никто не может противостоять Антонию, а он способен на все, от грубого беззакония до массовой резни без суда. И легионы на его стороне.

— Он покупает легионы, — сказала Юния, очень довольная, что муж вернулся домой. — Я готова убить моего братца Брута за то, что он привел все это в действие. Но это Порция дергала его за веревочки.

Ватия вытер слезы, высморкался.

— А тебе, Гирций, разрешит ли Антоний с его ручным сенатом стать консулом в следующем году? — спросил он.

— Он обещает. Я стараюсь не мелькать у него перед глазами. Лучше оставаться в тени. Панса такого же мнения. Поэтому мы нечастые гости на заседаниях.

— Значит, нет ни одного влиятельного человека, способного его урезонить?

— Ни одного. Антоний распоясался.

4

Такого же мнения были деловые люди и политики Рима и Италии в ту ужасную весну и в то ужасное лето после Мартовских ид.

Брут и Кассий колесили по побережью Кампании с Порцией, словно прикованной к мужу. Какое-то время они торчали на одной вилле с Сервилией и Тертуллой, все пятеро постоянно ругались. Пришли вести от комиссии по заготовке зерна, которые смертельно их оскорбили. Как смеет Антоний поручать им работу, больше подходящую для простых квесторов?

Цицерон, посетивший их, увидел, что Сервилия по-прежнему убеждена в своем влиянии на сенат и способности переменить это решение. Кассий пребывал в воинственном настроении, Брут был совершенно подавлен, Порция вечно ворчала, изводя Брута, а Тертулла из-за потери ребенка изводила себя.

Он ушел, потрясенный. Это крах, катастрофа. Они не видят выхода, не знают, что делать. Они живут одним днем, ожидая, что вот-вот над ними сверкнет топор или на них обрушится еще какая-то кара. «Вся Италия идет ко дну, потому что ею правят злобные дети, а мы не знаем, как защищаться от их произвола. Мы стали игрушкой в руках профессиональных солдат и жестокого человека, который купил их». Неужели именно этого хотели освободители, когда замышляли уничтожить тирана? Нет, конечно же нет. Но они не способны были предвидеть, что станется после убийства. Они искренне верили, что, как только Цезарь умрет, все тут же выправится и пойдет как по маслу. Им и в голову не приходило, что они сами должны встать за штурвал корабля. Не сделав этого, они позволили кораблю наскочить на скалы. В итоге — кораблекрушение. Рим обречен.

Два июльских празднества — сначала Аполлоновы игры, потом игры, посвященные Цезарю-победителю, — отвлекли от забот и порадовали простой люд, который стекался в Рим отовсюду, даже из Бруттия — самого нижнего кончика италийского «сапога», и Италийской Галлии — верха его «голенища». Середина лета, сушь и жара. Население Рима почти удвоилось.

Брут, несмотря на свое отсутствие, принял участие в организации Аполлоновых игр. Он сделал ставку на постановку трагедии «Терей» латинского драматурга Акция. Хотя простая публика предпочитала гонки на колесницах, которые открывали и закрывали семидневные игры, а между ними набивалась в большие театры, где восторгалась ателланами и музыкальными фарсами Теренция и Плавта, Брут все-таки был убежден, что успех или неуспех «Терея» покажет ему, как относятся римляне и италийцы к освободителям и их деянию. Пьеса была о тираноубийстве и о причинах, его вызвавших, с круто заверченной этической проблематикой. И разумеется, простой люд смотреть ее не пошел. Брут, мало знавший народные нравы, этого предвидеть не мог. Зато трагедию посмотрели такие образованные люди, как Варрон и Луций Пизон, и пьеса была принята на ура. Бруту об этом незамедлительно сообщили, после чего он несколько дней ходил очень довольный, преисполненный уверенности, что реабилитация состоялась, что народ одобрил убийство Цезаря и что скоро освободители будут возведены в ранг героев. А правда крылась в том, что режиссура «Терея» была блестящей, игра актеров — великолепной, да и сама пьеса так редко ставилась, что явилась приятным разнообразием для элиты, измученной драматизмом реальных событий.

Октавиан, организатор ludi Victoriae Caesaris, не стал придумывать никаких ухищрений, чтобы следить за настроением народа. Но сама Фортуна благоволила к нему. Его празднество длилось одиннадцать дней и отличалось по структуре от других игр, которые в теплое время года проводились регулярно. Первые семь дней были посвящены живым картинам и сценам. В день открытия игр в Большом цирке воспроизвели осаду Алезии — несколько тысяч актеров участвовали в «сражениях». Интересный спектакль, полный неожиданной новизны, ибо срежиссировал его Меценат, вдруг обнаруживший в себе редкостный дар к постановке массовых зрелищ.

Наследнику Цезаря, оплатившему игры, была оказана честь дать сигнал к открытию, и Октавиан, стоявший в ложе, казался огромной толпе воплощением кумира, столь рано покинувшего этот мир. К большому неудовольствию Антония, самодовольного и самонадеянного юнца приветствовали в течение четверти часа. Хотя Октавиану было очень приятно, он хорошо сознавал, что Рим воздает почести не ему. Рим рукоплескал Цезарю. Он также знал, что Антонию не нравилось именно это.

Затем, приблизительно за час до заката, когда Верцингеториг сел у ног Цезаря, в северной части неба над Капитолием появилась огромная комета. Сначала никто ее не заметил, потом несколько пальцев указали на stella crinita, и вдруг все двести тысяч зрителей, собравшихся в цирке, вскочили с мест и как один закричали:

— Цезарь! Это звезда Цезаря! Цезарь — бог!

Потом день за днем живые картины и сцены демонстрировались на других, вынесенных за городские пределы аренах, но каждый вечер комета возникала примерно за час до заката и сияла почти до утра, наполняя призрачным сиянием весь город. Ее голова была размером с луну, а раздвоенный мерцающий хвост занимал еще большую площадь. И во время охоты на диких зверей, скачек, гонок и других великолепных спектаклей, разыгранных в Большом цирке в последние четыре дня игр, длинноволосая звезда, олицетворявшая Цезаря, продолжала сиять над Римом. Как только игры закончились, она исчезла.

Октавиан реагировал быстро. Наутро после явления небесного знака лбы статуй Цезаря по всему городу украсили золотые звезды.

Благодаря этой звезде Октавиан выиграл больше, чем потерял в результате подрывной деятельности Антония. Тот запретил показ золотого кресла и венка Цезаря во время шествия и не позволил включить его статую из слоновой кости в процессию римских богов. А на второй день игр он произнес в театре Помпея проникновенную речь, в которой усердно превозносил освободителей, намеренно умаляя заслуги того, кто пал от их рук. Но сверхъестественная светящаяся комета свела на нет все его усилия.

Всем, кто делился с ним своими мыслями и задавал вопросы, Октавиан говорил одно: звезда послана, чтобы указать на божественную природу Цезаря. Иначе зачем бы ей появляться в первый же день игр в его честь и исчезать, как только игры закончились? Другого объяснения нет. Это бесспорно. Даже Антоний не мог ничего возразить против такого безупречного толкования, а Долабелла изгрыз все ногти, благодаря свою интуицию, которая не позволила ему уничтожить алтарь и колонну, хотя на прежнее место он их не вернул.

В душе Октавиан смотрел на звезду Цезаря по-другому. Естественно, она придавала и ему, как наследнику Цезаря, некий божественный блеск. Если Цезарь — бог, тогда он — сын бога. Он читал это во множестве глаз, когда специально ходил по Риму, забираясь в далеко не самые фешенебельные его районы. Будучи выходцем с Палатина, он все же быстро сообразил, что исключительность не вызывает приязни. Наоборот, она может лишь отпугнуть. И у него хватило ума не разыгрывать драм и не разражаться напыщенными тирадами, глядя на ужасы римских трущоб. Нет, он ходил и разговаривал со встречными, объясняя всем, что ему хочется узнать побольше о Цезаре, о нынешнем своем отце: «Пожалуйста, расскажите мне о нем что-нибудь. И вы! И вы тоже!» Это весьма импонировало ветеранам, наводнившим Рим во время игр. Он действительно узнал о Цезаре многое, а эти люди тянулись к нему, считали его незаносчивым и отзывчивым, ведь он выслушивал все, что они торопились ему рассказать. Что важнее, Октавиан также узнал, что грубое обращение Антония с ним на публике было замечено и осуждено.

Октавиан становился неуязвимым, ибо он сразу же понял, что на самом деле означала звезда. Это было послание ему от Цезаря, знак, что ему предназначено править миром. Желание править миром, казалось, всегда жило в нем, но оно было настолько нечетким, настолько несбыточным, что он относил его к области грез. А Цезарь с первого взгляда увидел в нем властелина. И возложил на него задание исцелить Рим, расширить его границы и упрочить власть. Его стараниями, под его эгидой. «Он не ошибся. Я именно тот человек. Я буду правителем мира. У меня есть время, чтобы быть терпеливым, чтобы учиться, чтобы исправить ошибки, которые я, конечно же, сделаю, чтобы разделаться с оппозицией, взять верх надо всеми, от освободителей до Mарка Антония. Цезарь сделал меня наследником не только имущества или денег. Он передоверил мне своих клиентов, своих сторонников, свою власть, свое предназначение, свое божественное начало. И я клянусь Индигетом, Теллус и Либером, что не разочарую его. Я буду достойным сыном. Более того, я буду Цезарем».

В конце восьмого дня игр, вернувшихся в Большой цирк, делегация центурионов остановила Антония, когда он уходил домой после того, как сделал все возможное, чтобы дать понять толпе, как он презирает наследника Цезаря.

— Это должно прекратиться, Марк Антоний, — сказал Марк Копоний, старший центурион тех двух когорт, что помогли Октавиану вывезти деньги из Брундизия.

Теперь эти две когорты должны были влиться в состав четвертого легиона.

— Что должно прекратиться? — огрызнулся Антоний.

— Такое обращение с юным Цезарем. Это неправильно.

— Ты напрашиваешься на военный суд, центурион?

— Нет, конечно же. Я только говорю, что в небе светит большая волосатая звезда. Звезда Цезаря, который ушел от нас, чтобы поселиться среди богов. Так он указывает нам на своего сына, молодого Цезаря, благодарит его за великолепные игры, и мы это понимаем. Это не я недоволен, Марк Антоний. Недовольны мы все. Со мной здесь пятьдесят человек, все центурионы или бывшие центурионы из армии старика. Некоторые снова завербовались, как я. У некоторых есть земля, которую Цезарь дал им. Демобилизовав меня, Цезарь и мне дал участок. Мы видим, что ты относишься к парню так, словно он — грязь под ногами. Но он не грязь. Он — Цезарь. И мы говорим, что это должно прекратиться. Тебе следует относиться к нему с уважением.

Антоний стоял, чувствуя неловкость оттого, что тога лишала его, как воина, половины внушительности, и его уродливо-притягательное лицо отражало бурю эмоций. Делегация деликатно делала вид, что не замечает его смятения. Он мог сорваться, но разум возобладал. Не стоит оскорблять людей, в которых нуждаешься больше, чем они в тебе, это ясно. Все дело в том, что он привык считать себя наследником Цезаря и верил, что ветераны Цезаря думают так же. Ошибка. Перед ним дети. Храбрые, сильные, очень опытные бойцы, но дети. Которые хотят, чтобы их обожаемый Марк Антоний свернулся калачиком у ног смазливого гомика в башмаках на толстой подошве лишь потому, что этот смазливый гомик усыновлен Цезарем по завещанию. Они не видят того, что видит Антоний. Они видят симпатичного паренька и убеждают друг друга, что он выглядит точно так, как выглядел в юности Цезарь.

«Я не знал восемнадцатилетнего Цезаря, но, может, он и впрямь выглядел как этот сладенький гомик. Может, и он был сладеньким гомиком, если верить той истории с царем Никомедом. Но я отказываюсь думать, что Гай Октавий — будущий Цезарь! Никого возраст не меняет столь сильно! У Октавия нет надменности Цезаря, нет стиля Цезаря, нет его гениальности. Он добивается сходства обманом, сладкоречием, жестами и улыбками. Он сам говорит, что не может командовать армией. Он пустышка. Но эти идиоты хотят, чтобы я был ласков с ним из-за этой проклятой кометы».

— И как же, по-вашему, я должен к нему относиться? — спросил он, стараясь подавить гнев.

— Ну, для начала, мы думаем, стоит публично продемонстрировать, что вы друзья, — сказал Копоний.

— В таком случае все заинтересованные лица должны прийти на Капитолий, к подножию храма Юпитера Всеблагого Всесильного, во втором часу дня, когда закончатся игры, — сказал Антоний со всей любезностью, на какую был способен. — Пойдем, Фульвия, — обратился он к жене, в страхе спрятавшейся за его спину.

— Лучше бы тебе быть поосторожнее с этим червяком. Он опасен, — сказала она, тяжело поднимаясь по ступеням лестницы Кака.

Большой срок беременности уже давал о себе знать.

Антоний помогал ей, поддерживая сзади. Это была одна из его немногочисленных положительных черт. Другой муж кликнул бы слугу, но Антоний не видел ничего унизительного в том, чтобы помочь бедняжке собственноручно.

— Я ошибся, думая, что мне не нужна охрана во время игр. Ликторы бесполезны. — Это было сказано громко, но потом он перешел на шепот: — Я думал, легионы останутся на моей стороне. Они ведь принадлежат мне.

— Прежде всего они принадлежат Цезарю, — пропыхтела Фульвия.

Итак, на следующий день после окончания игр в честь Цезаря-победителя тысячи ветеранов собрались на Капитолии. Они стояли везде, откуда можно было видеть ступени, ведущие к храму Юпитера Всеблагого Всесильного. Вызывающе нарядившись в доспехи, Марк Антоний пришел первым, потому что хотел пройти сквозь толпу, поболтать с кем-нибудь, перекинуться шуткой. Октавиан пришел в тоге, в обычной обуви. Улыбаясь улыбкой Цезаря, он быстро протиснулся сквозь ряды и встал перед Антонием.

«Ну и хитрец! — подумал Антоний, подавляя в себе желание превратить это смазливое личико в кашу. — Сегодня он хочет, чтобы все видели, какой он маленький, безобидный и неопасный. Чтобы я рядом с ним выглядел плохо воспитанным скандалистом, громилой».

— Гай Юлий Цезарь Октавиан, — заговорил он, всем своим существом противясь необходимости произносить ненавистное имя. — Эти добрые люди обратили мое внимание на то, что я… э-э… не всегда отношусь к тебе с надлежащим вниманием, за что я искренне прошу меня извинить. Это делалось ненамеренно, у меня очень много забот. Ты прощаешь меня?

— С радостью, Марк Антоний! — воскликнул Октавиан, улыбаясь шире, чем всегда, и протягивая ему руку.

Антоний пожал эту руку так, словно она была из стекла. Налитыми кровью глазами отыскал в толпе Копония и других ветеранов, чтобы понять, как они воспринимают это тошнотворное представление. «Хорошо, но недостаточно», — говорили их лица. Подавив отвращение, Антоний взял Октавиана за плечи, привлек к себе и смачно расцеловал в обе щеки. Теперь достаточно. Послышались вздохи удовлетворения, и вся толпа зааплодировала.

— Я это делаю только для того, чтобы доставить им удовольствие, — прошептал Антоний в правое ухо Октавиана.

— Я тоже, — прошептал в ответ Октавиан.

Оба вместе покинули Капитолий.

Проходя сквозь толпу, Антоний обнимал Октавиана за плечи, оказавшиеся настолько ниже его собственных, что этот червяк на его фоне выглядел невинным, прекрасным ребенком.

— Ах, как славно! — проговорил Копоний, не стесняясь слез.

Большие серые глаза встретились с глазами Антония, и в их прозрачной глубине мелькнула тень совсем другой, никому не знакомой улыбки.

Секстилий тоже принес Антонию потрясение, столь же внезапное и неприятное. Брут и Кассий разослали по городам и сообществам Италии еще одно преторское обращение, которое по содержанию сильно отличалось от писем, разосланных ими в апреле. Хорошей прозой, очень понравившейся Цицерону, в нем сообщалось, что поскольку они покинули Рим для того, чтобы разобраться, что следует предпринять в целях лучшей организации дел в государстве, то им кажется совершенно излишним принимать на себя обязанности квесторов, например, по закупке зерна. Подобные поручения, говорили они, огромное оскорбление для людей, уже управлявших провинциями и весьма неплохо с этим справившихся. Кассий в свои тридцать с небольшим не только сумел сплотить Сирию, но и победил огромное парфянское войско. А Брута Цезарь лично послал наместником в Италийскую Галлию с полномочиями проконсула, хотя он в то время даже не побывал в преторах. Более того, до них дошел слух, что Марк Антоний обвиняет их в насаждении мятежных идей среди солдат македонских легионов, возвращающихся в Италию. Это ложное обвинение, и они настаивают, чтобы Антоний взял назад свои клеветнические слова. Они всегда действовали в интересах мира и свободы, никогда и никого не пытаясь призвать к гражданской войне.

Ответ Антония был коротким и грозным.

Кем вы себя возомнили, рассылая свои писульки во все города, от Брундизия и Калабрии до Умбрии и Этрурии? Я издал консульский указ, который разошлют в те же города, оповещающий народ Италии о том, что вы действуете в собственных интересах, а ваше заявление не имеет силы преторского эдикта. Указ также разъясняет всем честным италийцам, что, если последуют еще такие же незаконные заявления, подписанные вашими именами, к ним надо относиться как к изменническим выступлениям умышляющих против народа врагов.

Это для публики. А от себя я добавлю. Вы уже ведете себя как предатели, вы не имеете права чего-либо требовать ни от сената, ни от народа Рима. Вместо стенаний по поводу ваших назначений вы должны ползать у ног отцов, внесенных в списки, благодаря их за то, что вам дали хоть какие-то официальные должности.

В конце концов, вы намеренно убили человека, который на законном основании стоял во главе Римского государства. Вы что, действительно ожидали, что вас наградят золотыми курульными креслами и золотыми венками за его смерть? Пора бы вам повзрослеть, вы, глупые, избалованные переростки!

И как вы смеете болтать повсюду о том, что я якобы пытался подкупить свои македонские легионы? Это ли не подстрекательство к мятежу? Зачем бы иначе распускать такие слухи, скажите? Заткнитесь и сидите тихо, иначе попадете в еще большие неприятности, чем сейчас.

Четвертого секстилия он получил письмо от Брута и Кассия, адресованное ему лично. Он ожидал пространных извинений, но их там не было. Вместо этого Брут и Кассий упрямо твердили, что они законные преторы и могут на законном основании делать любые заявления и что их нельзя ни в чем обвинить, ибо они всегда действуют в интересах мира, согласия и свободы. Угроз Антония они не боятся. Разве их поведение не доказывает, что свободу они ценят выше дружбы со старшим консулом Рима?

Заканчивалось письмо парфянской стрелой: «Напоминаем тебе, что суть не в продолжительности жизни Цезаря, а в краткости его правления».

Что случилось с его удачливостью, удивлялся Антоний, чувствуя, что события оборачиваются против него. Октавиан публично загнал его в угол, показав, что легионы вовсе не так верны ему, как он думал. А эти два претора намекают, что в их силах покончить с его карьерой, как они покончили с карьерой Цезаря. По крайней мере, так он понял их дерзость, кусая губы и пылая от гнева. Краткость правления? Он может справиться с Децимом Брутом в Италийской Галлии, но не сможет вести войну на два фронта — с Децимом на дальнем севере и с Брутом и Кассием на юге, в самнитской Италии, всегда готовой пойти на Рим.

Октавиан мог бы сказать ему, почему удача его покинула, но, конечно, Антонию и в голову не пришло поинтересоваться мнением самого гнусного из своих врагов. Везение изменило ему в тот миг, когда он впервые нагрубил этому мальчишке, вызвав тем самым недовольство Цезаря-бога.

Антоний решил уступить Бруту и Кассию, чтобы отделаться от них и сосредоточиться на Дециме Бруте. На следующий день после получения письма он созвал сенат и заставил сенаторов дать каждому по провинции: Бруту — Крит, Кассию — Киренаику. В этих провинциях не было ни одного легиона. Они хотели провинции? Ну что же, они их получили. До свидания, Кассий; до свидания, Брут.

5

Цицерон был в отчаянии и с каждым днем становился все мрачнее, несмотря на то что ему и Аттику наконец удалось выселить римскую бедноту из колонии Цезаря в Бутроте. Они обратились к Долабелле, который после долгого разговора с Цицероном с радостью принял от Аттика огромную взятку, сохраняя тем самым его империю кожи, сала и удобрений в Эпире. Аттику нужны были хорошие новости, ибо его жена с наступлением летней жары тяжело заболела. Маленькая Аттика плакала, потому что ее не пускали к маме. Та осталась в Риме, а дочку и ее служанок Аттик отослал на свою виллу в Помпеях.

У Цицерона вновь возникли большие финансовые проблемы, в основном из-за молодого Марка, все еще путешествующего и постоянно в письмах просившего поддержать его материально. Никто из Квинтов не разговаривал с Цицероном, а его короткий брак с Публией не принес того дохода, на какой он рассчитывал. Благодаря ее противному братцу и матери, разумеется. Агент Клеопатры в Риме, египтянин Аммоний, отказывался платить по векселю своей царицы. И это после того, как Цицерон, преодолев немалые трудности, наконец получил копии всех своих речей и трудов на лучшей бумаге, прекрасно переписанные, с иллюстрациями на полях! Это стоило ему состояния, а в векселе Клеопатры ясно указывалось, что она обязуется возместить все расходы. Но у Аммония были резоны для отказа платить. Смерть Цезаря заставила царицу уехать до того, как собрание сочинений Цицерона увидело свет. «Вот оно, это собрание, пошли его ей!» Аммоний поднял в удивлении брови. Теперь, когда царица уже в Египте (слухи о кораблекрушении не подтвердились), он уверен, у нее есть более важные дела, чем разбирать тысячи страниц латинского пустословия. И вот Цицерон сидит с великолепным изданием своих работ, но никто не выказывает желания купить его!

И он решил покинуть Италию, поехать в Грецию, увидеться с Марком, а потом насладиться прелестями афинского образа жизни. Его любимый вольноотпущенник Тирон вплотную занялся этим вопросом, но откуда взять деньги? Теренция все мрачнела и копила сестерции, а когда он к ней обращался, отвечала, что на крайний случай у него имеются десять потрясающих вилл от Этрурии до Кампании и все напичканы самыми редкостными произведениями искусства. Так что, если ему нужны наличные, пусть продаст несколько вилл и статуй. И пусть не надеется, что она ни с того ни с сего начнет оплачивать его причуды!

Встречи с Брутом тоже, казалось, не вели ни к чему. Брут, правда, и сам подумывал о поездке в Грецию, решительно отказываясь заниматься заготовкой зерна! Затем этот глупец отплыл с Порцией к небольшому острову Низида, находившемуся неподалеку от побережья Кампании. А Кассий все же решил заняться сицилийским зерном и набирал флот. Приближался сбор урожая.

Наконец Долабелла, довольный расторопностью, с какой Аттик ввернул ему взятку, согласился разрешить Цицерону покинуть Италию. Стыдно, что консуляр его положения должен кого-то о чем-то просить! Но таков был указ Цезаря, и консулы не отменили его. Проглотив унижение, Цицерон продал виллу в Этрурии, на которой ни разу не побывал. Теперь у него были и деньги, и дозволение отбыть за границу.

Его отъезд ускорило изменение названия месяца квинтилия на июль. Когда получать письма, помеченные июлем, стало совсем уж невыносимо, Цицерон нанял корабль и отплыл из Путеол, где стоял зерновой флот Кассия. Но и тут ему не повезло. Корабль его достиг Вибоны, соседствовавшей с Бруттием, и там был остановлен напором сильного встречного ветра. Расценив это как знак, что ему не суждено пока что оставить Италию, Цицерон сошел на берег в вонючей рыбацкой деревне Левкоптера. Как всегда, что-то непонятное не давало ему покинуть италийское побережье. Его корни слишком глубоко вросли в землю отечества. Они не пускали его.

В поисках пристанища усталый Цицерон оказался у ворот старого поместья Катона в Лукании, ожидая найти дом пустым. Земля перешла к одному из трех бывших центурионов Цезаря, награжденных дубовыми венками и ставших сенаторами. Центурион этот не захотел владеть поместьем, слишком удаленным от родной Умбрии, и продал его анонимному покупателю. Был семнадцатый день секстилия, когда паланкин Цицерона внесли в ворота. Он подумал, что ужасное лето, похоже, кончается, и вдруг увидел, что многочисленные лампы в саду зажжены. Кто-то был в доме! Компания! И ужин!

Гостя встретил Марк Брут. Со слезами на глазах Цицерон крепко обнял его. Брут, очевидно, что-то читал, так как держал в руке свиток. Он был крайне удивлен столь бурным проявлением чувств, пока Цицерон не рассказал о своей одиссее. Порция была с мужем, но ужинать не пришла. Большое облегчение для Цицерона. Малютка Порция умела лишь раздражать.

— Ты, наверное, не знаешь, что сенат дал нам с Кассием по провинции, — сказал Брут. — Мне — Крит, Кассию — Киренаику. Новость пришла как раз в тот момент, когда Кассий собирался плыть за зерном, и он передал флот префекту. Сейчас он в Неаполе с Сервилией и Тертуллой.

— Ты рад? — спросил согревшийся и довольный Цицерон.

— Не сказал бы, но это хоть что-то. — Брут вздохнул. — Мы с Кассием в последнее время не очень-то ладим. Он высмеял мое истолкование реакции зрителей на постановку «Терея», а сам говорит только о молодом Октавиане, который изрядно потрепал Антонию нервы во время игр в честь Цезаря. А еще эта stella crinita, появившаяся над Капитолием. Теперь Цезаря называют богом, а Октавиан поощряет это.

— Последний раз, когда я видел молодого Октавиана, меня поразили произошедшие в нем перемены, — добавил Цицерон, устраиваясь поудобнее на ложе. Как чудесно наслаждаться едой и обществом одного из немногих воистину цивилизованных римлян! — Очень энергичный, очень остроумный и очень уверенный в себе юноша. Но Филипп этому совсем не рад, говорит, что тот делается спесивым.

— Кассий считает его опасным, — сказал Брут. — Он пытался продемонстрировать золотое кресло и венок Цезаря на своих играх, а когда Антоний запретил ему это, стал спорить с ним, со старшим консулом, словно равный. Ничего не боясь, высказываясь открыто и прямо.

— Октавиан долго не протянет, не сможет. — Цицерон слегка откашлялся. — А как дела у освободителей?

— Несмотря на то что нам дали провинции, перспективы безрадостные, — ответил Брут. — Ватия Исаврийский, вернувшись из Азии, убит известиями о смерти Цезаря и самоубийстве отца. Октавиан настаивает на том, чтобы освободители были наказаны. Долабеллу все считают врагом, хотя он злейший враг лишь себе.

— Тогда я утром же еду в Рим, — сказал Цицерон.

Верный своему слову, он с рассветом готов был отправиться в путь. К сожалению, Порция тоже захотела с ним попрощаться. Цицерон очень хорошо знал, что она презирает его, считает хвастуном, позером, ненадежным во всех отношениях человеком. А сам он считал ее мужеподобной уродиной, которая, как и все женщины, не имеет своего мнения, а лишь повторяет суждения мужчин, в ее случае — отцовские.

Вилла Катона не была претенциозной, но в ней имелись действительно великолепные фрески. Пока Цицерон и Брут стояли в атрии, лучи восходящего солнца упали на стену, на которой была изображена сцена прощания Гектора с Андромахой перед сражением с Ахиллом. Художник изобразил тот момент, когда Гектор передает ей их сына Астианакта. Но вместо того, чтобы смотреть на ребенка, она с жалостью смотрит на мужа.

— Замечательно! — воскликнул Цицерон, восхищаясь живописью.

— Да? — спросил Брут, глядя на фреску как на что-то новое для себя.

Цицерон процитировал:

Добрая! сердце себе не круши неумеренной скорбью.

Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу;

Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный

Муж ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится.

Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами;

Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним

Дело свое исправлять; а война — мужей озаботит

Всех — наиболе ж меня, — в Илионе священном рожденных[4].

Брут засмеялся:

— Полно, Цицерон, не думаешь же ты, что я то же самое могу сказать дочке Катона? Порция не уступит мужчине ни в храбрости, ни в высоких стремлениях.

Лицо Порции осветилось, она повернулась к Бруту, взяла его руку и поднесла к своей щеке. Он смутился присутствием Цицерона, но руки не отнял.

С сумасшедшим блеском в глазах Порция произнесла:

— Нет у меня ни отца, ни матери нежной. Брут, ты все мне теперь — и отец, и любезная матерь… ты и супруг мой прекрасный.

Брут высвободил руку и отошел от Порции, и лицо его скривилось в улыбке, больше похожей на гримасу.

— Ты видишь, насколько она эрудированна? Она не довольствуется парафразом, она выхватывает из Гомера цитаты, и всегда к месту.

Хохотнув, Цицерон послал Андромахе воздушный поцелуй.

— Вы просто созданы друг для друга. Прощайте же, два моих славных эпитоматора! Желаю нам троим встретиться в лучшие времена.

Они не стали ждать на пороге, пока он усядется в паланкин.

В конце секстилия Брут нанял корабль от Тарента до греческих Патр. А свою Порцию оставил с Сервилией.

Марк Антоний послал прибывшему в Рим Цицерону записку с повелением явиться в сенат на собрание, которое в первый день каждого нового месяца было обязательным для всех. Когда тот не пришел, взбешенный Антоний уехал в Тибур по какому-то неотложному делу.

Узнав, что Антоний уехал из города, Цицерон на другой же день появился в сенате. На заседании решались обычные для только начавшегося сентября вопросы. И на этом заседании нерешительный, хвастливый консуляр Марк Туллий Цицерон вдруг нашел в себе смелость осуществить дело всей своей жизни, начав блистательную серию речей, направленную против Марка Антония.

Никто этого не ожидал. Все были поражены, многие перепугались до смерти. Самая мягкая и самая искусно составленная речь из всей будущей серии стала и самой впечатляющей, ибо она прозвучала как гром среди ясного неба.

Начал он довольно традиционно, расценив действия Антония после Мартовских ид как умеренные и ведущие к примирению: он не тронул утвержденных Цезарем новшеств, не стал возвращать сосланных, ликвидировал навсегда должность диктатора и сумел удержать в узде простой люд. Но начиная с мая Антоний стал меняться, а к Июньским календам это уже был совсем другой человек. Больше ничего не проводится через сенат, все делается через трибутные комиции, а иногда игнорируется и воля народа. Избранные на следующий год консулы Гирций и Панса не смеют появиться в сенате, освободители фактически изгнаны из Рима, а солдат-ветеранов подзуживают требовать новых премий и привилегий. Далее Цицерон с неодобрением отозвался о неумеренных почестях, оказываемых памяти Цезаря, и поблагодарил Луция Пизона за его речь в календы секстилия, сожалея о том, что Пизон не нашел поддержки своему предложению сделать Италийскую Галлию частью Италии. Оратор смирился с утверждением некоторых нововведений Цезаря, однако осудил ратификацию многообещающих, но пустопорожних законопроектов. Перечисляя законы Цезаря, которые Антоний нарушил, Цицерон ненавязчиво обратил внимание слушателей на тот факт, что нарушались хорошие законы, а поддерживались плохие. В заключительной части речи он посоветовал и Антонию, и Долабелле добиваться настоящей популярности у своих сограждан, вместо того чтобы давить на них и запугивать.

Затем слово взял Ватия Исаврийский и говорил о том же, только не так хорошо. Неудивительно: вернулся старый мастер, равных которому нет. Что важно, сенат осмелился аплодировать.

В результате, когда Антоний вернулся из Тибура, он столкнулся с новыми настроениями как в сенате, так и на Форуме, где завсегдатаи увлеченно обсуждали блестящее, своевременное, долгожданное и очень смелое выступление Цицерона.

Сильно раздраженный, Антоний потребовал, чтобы девятнадцатого сентября Цицерон явился в сенат и выслушал его ответную речь. Но в гневе Антония явно чувствовался страх с нотками истерии, которых раньше никто не замечал. Ибо Антоний хорошо понимал, что если два столь уважаемых консуляра, как Цицерон и Ватия Исаврийский, осмелились открыто выступить против него, значит власть его подходит к концу. Заключение подтвердилось в середине месяца, когда он воздвиг на Форуме новую статую Цезаря, со звездой на лбу и с надписью, что тот вовсе не бог. Плебейский трибун Тиберий Каннутий выступил с предложением убрать эту надпись. И Антоний вдруг осознал, что даже у мышей появились клыки.

Если он и винил кого-то в столь резком ухудшении своего положения, то Октавиана, а не Цицерона. Этот слащавый, притворно застенчивый, смазливый сопляк бил его на всех фронтах. Начиная с того дня, когда центурионы вынудили его публично извиниться перед мальчишкой, Антоний все более убеждался, что имеет дело не с ряженым гомиком, а с настоящей коброй.

В девятнадцатый день сентября на заседании сената он разразился громовой отповедью Цицерону, Ватии, Тиберию Каннутию и всем, кто вдруг вздумал открыто критиковать его. Он не упомянул Октавиана, чтобы не выставлять себя дураком, а перешел к освободителям и впервые высказал им порицание за убийство великого римлянина, за неконституционные действия, за откровенное преступление. Это не прошло незамеченным. Баланс резко качнулся не в пользу освободителей, раз уж сам Марк Антоний нашел необходимым выступить против них.

За это Антоний винил не себя, а только Октавиана. Наследник Цезаря открыто говорил всем, кто был готов его слушать, что, пока освободители не наказаны, тень Цезаря будет гневаться. Разве stella crinita не засвидетельствовала со всей непреложностью, что Цезарь — бог? Римский бог! Обладающий огромной властью и непреходящим значением для Рима, любимого им! Октавиан вел эту агитацию не только среди простонародья. То же самое он внушал и представителям высших сословий. Как Антоний и Долабелла собираются поступить с так называемыми освободителями? Разве можно мириться с открытым предательством и даже его восхвалять? Месяцы прошли с Мартовских ид, говорил Октавиан всем и каждому, но ничего не видно, кроме пассивности, потворствующей преступникам. Освободители разгуливают где им вздумается, а ведь они убили бога, которому до сих пор не приносятся официальные жертвы и который все еще не отмщен.

В конце первого октябрьского рыночного интервала страх толкнул Антония провести чистку среди ветеранов охраны. Он арестовал некоторых из них и обвинил в покушении на свою жизнь. И даже имел неосторожность утверждать, что Октавиан заплатил им за это. Возмущенный Октавиан поднялся на ростру и перед подозрительно большой аудиторией в очень хорошей речи доказал свою непричастность, обвинив Антония в клевете. Ему поверили. Антоний быстро все понял, отыграл назад и отпустил арестованных, не посмев их казнить. Этой казнью он непоправимо навредил бы себе в глазах и солдат, и всего народа. На другой день после выступления Октавиана новые делегаты от легионов и ветеранов пришли к нему и сказали, что не потерпят, если по его вине с золотой головы дорогого мальчика упадет хотя бы один волос. Каким-то непостижимым образом наследник Цезаря стал талисманом для армии. Причем священным, как орлы.

— Я не могу поверить! — кричал он Фульвии и метался по комнате, как пойманный зверь. — Он же ребенок! Как он этого добивается? Ведь я клянусь, что у него нет Улисса, который нашептывал бы ему, что делать!

— Филипп? — подсказала она.

Антоний фыркнул:

— Только не он! Он слишком заботится о своей шкуре. В этом роду все были такие. Нет никого, Фульвия, никого! Ловкость, коварство — вот его суть! Не понимаю, как Цезарь сумел разглядеть в нем все это!

— Ты сам себя загоняешь в угол, любовь моя, — убежденно сказала Фульвия. — Если ты останешься в Риме, кончится тем, что ты убьешь всех, от Цицерона до Октавиана, и это будет твоим падением. Лучшее, что ты можешь сделать, — поехать в Италийскую Галлию воевать против Децима Брута. Пара побед над одним из главарей освободителей — и ты восстановишь свое положение. Жизненно важно, чтобы ты сохранил влияние на армию, поэтому направь свою энергию только на это. Смирись с тем фактом, что по природе ты не политик. Это Октавиан политик. Вырви у него когти, покинув Рим и сенат.

За шесть дней до Октябрьских ид Марк Антоний и располневшая Фульвия покинули Рим и направились в Брундизий, где должны были высадиться четыре из шести отборных македонских легионов.

Антоний, кажется, получил casus belli. Децим Брут проигнорировал директивы сената и плебейского собрания, утверждая, что он — законный наместник Италийской Галлии, и продолжая вербовку солдат. До отъезда в Брундизий, еще будучи в Риме, Антоний послал Дециму Бруту короткий приказ оставить провинцию, поскольку Антоний идет его заменить. Если Децим не подчинится, casus belli обретет силу факта. А Антоний был уверен, что Децим не подчинится. Если он подчинится, его карьере придет конец, а его самого будут судить за измену.

Не давая себя обхитрить, Октавиан тоже покинул Рим на следующий день после отъезда Антония и направился в Кампанию. Там находились несколько переправленных из Македонии легионов, а также несколько тысяч ветеранов и молодцов призывного возраста, привлеченных туда слухами, что Вентидий проводит новый набор.

С собой Октавиан взял Мецената, Сальвидиена и Агриппу, недавно возвратившегося из короткого путешествия с двумя повозками, набитыми досками. Банкир Гай Рабирий Постум тоже поехал с ним на пару с самым выдающимся гражданином Велитр, неким Марком Миндием Марцеллом, очень богатым родственником Октавиана.

Они начали с Казилина и Калатии, двух небольших городков Северной Кампании, притулившихся к Латинской дороге. Каждый рекрут, завербованный ими, будь то ветеран или новобранец, тут же получал две тысячи сестерциев и обещание десятикратно большего куша, если они при любых обстоятельствах сохранят верность наследнику Цезаря. В течение четырех дней Октавиан получил пять тысяч солдат, готовых идти с ним куда угодно. Что за чудо эти военные деньги!

— Я не уверен, — сказал он Агриппе, — что нам нужна целая армия. У меня нет ни опыта, ни таланта, чтобы воевать с Марком Антонием. Я только хочу, чтобы остальным легионам казалось, будто мне нужен всего лишь один легион, для защиты от Антония. Пусть Меценат и его агенты распустят слух, что наследник Цезаря не хочет сражаться. Он просто хочет жить.

Антонию не так везло, как Октавиану. Когда он предложил людям четырех только что сошедших на берег легионов бонус по четыреста сестерциев на нос, они рассмеялись и сказали, что молодой Цезарь дает гораздо больше. Ужасное потрясение для Антония. Он понятия не имел, что две когорты Марка Копония, все еще стоявшие под Брундизием, успели побрататься с вновь прибывшими солдатами и сообщить им последние слухи.

— Маленький mentula! — в ярости крикнул он Фульвии. — Стоит мне отвернуться — и он покупает моих солдат! И много платит им, знаешь ли! Откуда у него деньги? А я могу сказать тебе откуда. Он украл парфянские деньги.

— Необязательно, — задумчиво возразила Фульвия. — Твой курьер говорит, что с ним Рабирий Постум, а это значит, что у него есть доступ к деньгам Цезаря даже при неузаконенном завещании.

— Я знаю, как справиться с мятежом, — прорычал Антоний. — И я не буду столь мягким, как Цезарь!

— Марк, не делай ничего сгоряча! — умоляла она.

Антоний проигнорировал это. Он построил легион Марса, отобрал каждого десятого и из них казнил каждого пятого за неподчинение. Гораздо меньше, чем дозволялось армейскими уложениями на случай бунта, но двадцать пять легионеров умерли ни за что ни про что. Легион Марса и три других легиона притихли, но Марка Антония возненавидели все.

Когда из Македонии прибыл еще один легион, Антоний послал легион Марса и два других легиона по Адриатическому побережью в сторону Италийской Галлии. А сам с оставшимися двумя легионами, один из которых был «Жаворонок», прежний пятый легион Цезаря, пошел по Аппиевой дороге к Кампании, надеясь поймать Октавиана, подкупавшего консульские войска.

Но среди солдат этих двух легионов гуляли слухи о молодом Цезаре, о его смелости и поразительной щедрости. Легионеры лучше были осведомлены о его действиях, чем Марк Антоний, они знали, что никаких консульских войск он не подкупал. Он удовольствовался единственным новонабранным легионом, чтобы обезопасить себя. Расправа Антония с легионом Марса только упрочила их симпатии к Октавиану. На Аппиевой дороге снова возникли неприятности. И снова Антоний справился с ними по-своему — казнил несчастных, на каких указал слепой счет, а не зачинщиков беспорядков. Однако мрачные взгляды, сопровождавшие его, когда он ехал вдоль своего войска, дали ему понять, что входить в Кампанию неблагоразумно. Поэтому он повернул обратно и пошел вдоль берега Адриатического моря.

Это кошмар, думал Цицерон. Так много случилось в течение октября и ноября, что у него голова шла кругом. Октавиан невероятен! В его ли возрасте, без мало-мальского опыта, затевать поход против Марка Антония? Рим полнился слухами о близящейся войне, об Антонии, идущем на Рим с двумя легионами, об Октавиане и его слабеньком войске численностью в один легион, бесцельно слонявшемся по Кампании. Неужели Октавиан действительно хочет сразиться с Антонием именно там? Или он все же вернется в Рим? Цицерон надеялся, что мальчик вернется. Это было бы очень умно. Почему Цицерон так много знал? Потому что состоял с этим мальчиком в переписке.

— О Брут, где ты? — сожалел Цицерон. — Какую золотую возможность ты упускаешь!

Через раба мятежного Цецилия Басса, все еще пребывавшего в Апамее, пришло известие о волнениях в Сирии. Раб путешествовал с управляющим Брута, Скаптием. Он рассказал все Сервилии, та пошла к Долабелле. В Сирии теперь шесть легионов, сказала она «домашнему» консулу Рима. Все сконцентрированы вокруг Апамеи. И все они недовольны, как и четыре легиона, находящиеся в египетской Александрии. А что удивительно, все эти легионы ожидают прибытия Кассия как нового правителя Сирии. Если верить рабу Басса, сказала Сервилия, все десять легионов очень хотят, чтобы наместником стал именно Кассий.

Долабелла запаниковал. В один день он собрался и кинулся в Сирию, оставив Рим на городского претора Гая Антония и даже не подумав написать записку Антонию или сказать сенату, что уезжает. Долабелла предположил, что Кассий тайком заигрывает с сирийскими и александрийскими легионами, поэтому для него было жизненно важно прибыть в свою провинцию прежде Кассия. Сервилия отговаривала, твердила, что он ошибается, что Кассий вовсе не собирается узурпировать Сирию, но Долабелла не слушал ее. Он послал своего легата Авла Аллиена на отдельном корабле в Александрию с приказом переправить четыре тамошних легиона в Сирию, а сам скоренько переплыл из Анконы в Западную Македонию. Сезон был не мореходным, поэтому дальше было разумнее двигаться по суше.

Цицерон, как и Сервилия, знал, что Кассий на Сирию вовсе не зарится, но, когда наступил ноябрь, его стала беспокоить Кампания. Из писем Октавиана следовало, что он планирует идти к Риму: «О Цицерон, прошу тебя, не уезжай никуда. Ты мне нужен в сенате, я хочу сместить Антония, действуя по закону через сенат. Пожалуйста, проследи, чтобы, как только я подойду к Сервиевой стене, сенат собрался. Мне надо выступить с обращением!»

— Его юность очень меня смущает, и я фактически не знаю, чем он располагает, — поделился с Сервилией Цицерон, до такой степени обеспокоенный, что даже не озаботился поиском лучшей кандидатуры для откровений. — Брут не мог выбрать худшего момента для отъезда в Грецию. Он должен быть здесь, чтобы защитить и себя, и прочих освободителей. Фактически, если бы он находился тут, мы оба, возможно, сумели бы настроить сенат и плебс против Антония с Октавианом и восстановить нашу дорогую Республику.

Сервилия бросила на него циничный взгляд. Ее настроение было не лучшим, потому что эта свинья Порция вернулась в дом еще более сумасшедшей.

— Дорогой мой, — устало сказала она, — Брут не принадлежит ни себе, ни Риму. Он принадлежит Катону, хотя тот уже два года как мертв. У него нет ни ума, ни харизмы Цезаря. Он — бык, бросающийся на преграды вслепую. А что касается Октавиана, то он и вовсе ничто. Хитрый юнец, но, говорю тебе, он не стоит ремня от башмака Цезаря. Он больше похож на молодого Помпея Магна с забитой фантазиями головой.

— Молодой Помпей Магн, — сухо возразил Цицерон, — заставил Суллу сделать его вторым командующим и в конце концов стал Первым Человеком в Риме. Если подумать, то Цезарь поздно поднялся. Он не сделал ничего примечательного, пока не уехал в Длинноволосую Галлию.

— Цезарь, — резко оборвала его Сервилия, — был законопослушен! Он получал все in suo anno и на законном основании. Если он действовал не по закону, то лишь потому, что иначе его карьере пришел бы конец, а с этим он смириться не мог.

— Ну-ну, не будем спорить о мертвом, Сервилия. Поговорим о его наследнике, он слишком живой, и для меня он загадка. Я подозреваю, что для всех он загадка, даже для Филиппа.

— Этот загадочный мальчик сбивает в Кампании солдат в когорты, — сказала Сервилия.

— Вместе со своими помощниками, такими же детьми. Я спрашиваю тебя, кто слышал о Гае Меценате или Марке Агриппе? — хихикнул Цицерон. — Во многих отношениях эта тройка напоминает мне сборище абсолютных невежд. Октавиан твердо верит, что сенат соберется, если он подойдет к Риму, хотя я все время твержу ему в письмах, что в Риме нет ни одного консула, а без председателя никого невозможно созвать.

— Признаюсь, мне очень хочется увидеть наследника Цезаря.

— Кстати, ты слышала… да ты должна была слышать, раз твоя дочь замужем за новым великим понтификом… что бедная Кальпурния приобрела небольшой дом у Квиринала и живет там с вдовой Катона?

— Естественно, — ответила Сервилия, пригладив все еще красивой рукой волосы, представлявшие собой удивительное сочетание иссиня-черных и снежно-белых полос. — Цезарь оставил ей хорошее состояние, а Пизон не убедил снова выйти замуж. Поэтому он умыл руки… вернее, это сделала его жена. А что касается Марции — это еще одна верная вдова образца Корнелии, матери Гракхов.

— А тебе в наследство досталась Порция.

— Ненадолго, — загадочно прозвучало в ответ.

Когда Октавиан узнал, что Антоний передумал соваться в Кампанию и послал первые три легиона вдоль Адриатики к Дециму Бруту, он решил пойти на Рим. Хотя все, от отчима Филиппа до Цицерона, считали его беспомощным дурачком, не понимавшим реального положения вещей, Октавиан очень хорошо сознавал, насколько рискованна эта затея. Решение было принято без всяких иллюзий, исход плавал в тумане, но в результате долгих размышлений он пришел к выводу, что бездействие много хуже. Если он застрянет в Кампании, пока Марк Антоний уходит на север, легионы и Рим сделают вывод, что наследник Цезаря горазд только говорить. Его кумиром был Цезарь, а Цезарь отваживался на все. Последнее, чего хотел Октавиан, — это сражения, ибо хорошо знал, что у него нет ни войска, ни таланта победить такого опытного воина. Однако его марш на Рим скажет Антонию, что он не намерен выходить из игры и что он — сила, с которой надо считаться.

Не встретив войск на своем пути, он прошел по Латинской дороге, затем по окружной дороге вдоль Сервиевой стены добрался до Марсова поля, разбил там лагерь, поместил туда пять тысяч своих солдат, а две когорты повел в Рим и мирно занял Форум.

Там его встретил плебейский трибун Тиберий Каннутий, который приветствовал нового патриция от имени плебса и пригласил его на ростру — сказать что-нибудь небольшой толпе.

— А где же сенаторы? — спросил Октавиан.

— Разбежались, Цезарь, — презрительно ответил Каннутий. — Все до последнего, включая консуляров и старших магистратов.

— Значит, я не смогу потребовать законного смещения Антония.

— Они слишком боятся его.

Велев Меценату с его агентами собрать приличную аудиторию, Октавиан пошел домой, переоделся в тогу, обул башмаки на высокой подошве и возвратился на Форум, где уже собралось около тысячи завсегдатаев. Он поднялся на ростру и произнес речь, явившуюся для всех приятным сюрпризом. Прочувствованная, четкая, хорошо выстроенная, с необходимой жестикуляцией и риторическими приемами, она услаждала слух и разум. Он начал с восхваления Цезаря. Все, что тот делал, делалось к вящей славе Рима. Всегда и везде.

— Ибо что есть величайший человек Рима, если он не заботится о его славе? Цезарь вплоть до своей смерти оставался самым преданным его слугой. Умножая его богатства, расширяя его территории, он являлся живым воплощением Рима и Римского государства!

После того как истеричные выкрики одобрения смолкли, Октавиан заговорил об освободителях и потребовал справедливости для Цезаря, убитого ничтожной кучкой людишек, озабоченных только собственными привилегиями и охотой за высшими должностями. Для них слава Рима — ничто. Выказав себя неплохим, под стать Цицерону, актером, он разобрался с ними поочередно, выставив каждого в самом невыгодном свете. Начал с Брута, перетрусившего при Фарсале, резко осудил черную неблагодарность Децима Брута и Гая Требония, которые всем были обязаны Цезарю, с брезгливой миной изобразил, как Минуций Базил пытает рабов, потом рассказал, в какой ужас привела его голова Гнея Помпея, отрубленная Цезеннием Лентоном. Ни один из двадцати трех убийц не избежал безжалостного осмеяния, ни один не укрылся от разящих ударов острой как бритва сатиры.

А потом Октавиан спросил толпу: почему Марк Антоний, родственник Цезаря, так сочувствует освободителям, почему он к ним так терпим? Сам Октавиан, не будучи еще сыном Цезаря, не раз видел, как Марк Антоний шушукается с Гаем Требонием и Децимом Брутом в Нарбоне, где те вынашивали свой подлый и отвратительный план. Разве не Марк Антоний остановился поболтать все с тем же Гаем Требонием возле курии Помпея, когда заговорщики прошли внутрь, чтобы вонзить свои кинжалы в беззащитную жертву? Разве не Антоний убил сотни безоружных римлян на Форуме? Разве не Антоний бездоказательно обвинил сына Цезаря в покушении на его жизнь? Разве не Антоний сбрасывал римлян с Тарпейской скалы без суда? Разве не Антоний запятнал свою должность, продавая все и вся, от римского гражданства до освобождения от налогов?

— Но я уже утомил вас, — в заключение сказал он. — Мне осталось только сказать, что я — тоже Цезарь! И что я тоже намерен добиться всего того, чем обладал он! Мой глубоко почитаемый и любимый отец, который теперь сделался богом! Если вы не верите мне, посмотрите на то место, где он был сожжен, и вы увидите, что даже Публий Долабелла признал его божественность, возвратив на Форум алтарь и колонну, воздвигнутые в его память! Вспомните о небесной звезде, сказавшей вам все! Цезарь — божественный Юлий, а я — его сын! Я — сын бога, и я буду стараться жить в соответствии с тем, что воплощает в себе его имя!

Сделав глубокий вдох, он сошел с ростры и проследовал к алтарю и колонне, где накрыл голову складкой тоги и застыл, вознося молитву отцу.

Выступление запомнилось всем. Солдаты, которых он привел в город, рассказывали о нем своим сотоварищам.

Это было в десятый день ноября. А через два дня пришло известие, что Марк Антоний быстро приближается к Риму по Валериевой дороге с «Жаворонком», который бодро одолел марш и встал лагерем возле Тибура, неподалеку от Рима. Услышав, что у Антония только один легион, люди Октавиана стали надеяться на сражение.

Но сражения не последовало. Октавиан пошел на Марсово поле и объяснил, что он отказывается сражаться со своими согражданами, после чего снял лагерь и повел людей на север по Кассиевой дороге, в Арретий, где всем заправляла семья Гая Мецената. Там он остановился и стал выжидать, что предпримет Антоний.

Первой мыслью Антония было созвать сенат с намерением объявить Октавиана hostis — официальным врагом народа, лишенным гражданства и права на суд. Такого изгоя мог безнаказанно убить любой, кто увидит. Но заседание не состоялось. Ужасное известие заставило Антония немедленно покинуть город. Легион Марса объявил, что принимает сторону Октавиана, свернул с Адриатической дороги и направился к Риму, думая, что Октавиан еще там.

Действуя стремительно, даже не взяв с собой солдат, Антоний встретил легион Марса у Альбы Фуценции, но оказался не в том положении, чтобы карать бунтовщиков. Будучи неплохим оратором, он попытался вразумить перебежчиков, отговорить их от губительного для них же поступка. Напрасно. Легионеры в лицо назвали его жестоким и жадным и ясно сказали, что командовать ими теперь будет только Октавиан. Когда Антоний предложил по две тысячи сестерциев каждому, они отказались взять деньги. Тогда он объявил их недостойными носить звание римского легионера и, расстроенный, возвратился в Рим. А легион Марса отправился к Октавиану в Арретий. Единственное, что Марк Антоний уяснил из этой истории, — это то, что солдаты обеих сторон договорились не драться друг с другом, если он попытается навязать бой. Змееныш, теперь открыто называвший себя божественным сыном, мог преспокойно сидеть в Арретии, не опасаясь, что на него нападут.

Возвратившись в Рим, Антоний снова пошел против закона. Он созвал сенат на вечернее заседание в капитолийском храме Юпитера Всеблагого Всесильного. Сенаторам нельзя было заседать после захода солнца, но они все-таки собрались. Антоний, запретивший приходить на собрания троим плебейским трибунам — Тиберию Каннутию, Луцию Кассию и Дециму Карфулену, осуществил свое желание, предложив объявить Октавиана hostis. Но прежде чем началось голосование, пришло еще одно ужасающее известие. Теперь и четвертый легион тоже встал на сторону Октавиана, а с ним и его квестор Луций Эгнатулей. Дельце не выгорело во второй раз, и в довершение всего Тиберий Каннутий прислал записку, что в случае объявления Октавиана изменником он с большим удовольствием наложит вето на этот законопроект, когда плебс получит его для ратификации.

Итак, пока четвертый легион шел к Октавиану в Арретий, сенат занялся обсуждением второстепенных вопросов. Антоний расхвалил Лепида за соглашение с Секстом Помпеем в Ближней Испании, затем отнял у Брута провинцию Крит и у Кассия провинцию Киренаика. Собственную провинцию Македонию (теперь без большей части легионов) он отдал своему брату Гаю Антонию.

Хуже всего было то, что Антоний лишился советчицы. Пока он находился на заседании сената, у Фульвии начались роды, и впервые очень тяжелые. В конце концов второй сын Антония появился на свет, но Фульвия заболела. Антоний решил назвать мальчика Юлом, что было пощечиной Октавиану, поскольку подчеркивало кровное, а не какое-то шапочное родство Антониев с Юлиями. Юлл (или Юл) был сыном Энея, основателем Альбы Лонги и прародителем Юлиев.

Все друзья Антония попрятались кто куда, оставив его с братьями, без помощи и совета. События так осложнились и так нервировали, а он не умел справиться с ними, особенно теперь, когда пес Долабелла, убежав в Сирию, бросил свой пост. Наконец Антоний счел, что единственный выход — это идти в Италийскую Галлию и выгнать из нее Децима Брута, который на его приказ покинуть провинцию ответил отказом. Фульвия всегда стояла за это, а она обычно оказывалась права. Октавиан подождет, главное — справиться с мятежником. Антонию вдруг пришло в голову, что, сокрушив Децима, он унаследует его легионы. Они перейдут к нему, а не к наследнику Цезаря. И тогда придет пора решительных действий!

У него в нужный момент не хватило ни мудрости, ни терпения правильно повести себя, когда на сцене появился Октавиан. Надо было приветить его, узнать поближе. Вместо этого Антоний отказывался видеться с ним, а ведь в двадцать третий день сентября мальчишке исполнилось девятнадцать. И теперь у Антония имелся противник с совершенно неизвестными ему качествами, так что даже догадки было не на чем строить. Лучшее, что он мог сделать до отъезда в Италийскую Галлию, — это выпустить несколько эдиктов, объявлявших армию Октавиана личной и потому предательской, причем больше походящей на орды Спартака, чем на отряды Катилины. Целью Антония было уязвить побольнее солдат Октавиана, выставить их как сброд и беглых рабов. Эдикты также содержали прозрачные намеки на гомосексуализм Октавиана, обжорство его отчима, непристойное поведение его матери и сестры, а также на отсутствие мужской силы у его кровного отца. Рим читал все это и хохотал, не веря ни слову, но Антоний этого не застал. Он шел на север.

Раз уж Антоний отсутствовал, Цицерон приступил ко второй атаке. Впрочем, Рим не услышал его, потому что он так и не произнес эту речь, а просто опубликовал. Но она отметала все выпады против Октавиана и вываливала перед охочими до развлечений читателями горы грязи о старшем консуле и его близких друзьях. Не забыты были и знаменитые гладиаторы, такие как Мустела и Тирон, и вольноотпущенники Формион и Гнафон, и актриса-проститутка Киферида, и актер Гиппий, и известный мим Сергий, и не менее известный игрок Лициний Дентикул. Но помимо цветочков имелись и ягодки. Цицерон сделал очень серьезный намек на то, что Антоний входил в заговор против Цезаря, отсюда и его нежелание преследовать кого-либо в этой связи. Он также обвинил Антония в краже военных денег Цезаря и семисот миллионов сестерциев из храма Опы, заявив, что все эти средства пошли на уплату его личных долгов. После этого он подробно остановился на завещаниях людей, которые по каким-то неясным причинам оставляли Антонию все, что имели, и отплатил ему за то, что тот назвал Октавиана гомосексуалистом, рассказав во всех подробностях о его многолетней связи с Гаем Курионом, позднее одним из мужей его теперешней жены. Он также заострил внимание на его пьяных выходках, на паланкинах любовниц, на колесницах со львами, описал, как его рвало на ростре и в других публичных местах. Рим получил потрясающее удовольствие.

В отсутствие Антония (тот окружил Мутину, город, в котором засел Децим Брут) и Октавиана, который укрылся в Арретии, Рим принадлежал Цицерону, продолжившему свой обличительный поход со все возрастающей смелостью и жестокостью. Однако в его речах стали появляться и нотки восхищения Октавианом. Если бы тот не пошел на Рим, Антоний убил бы всех оставшихся консуляров и объявил себя полновластным правителем, поэтому Рим перед Октавианом в огромном долгу. Как и во всех полемических творениях Цицерона, написанных или произнесенных, факты чуть подтасовывались в угоду поставленным целям, а истина была весьма гибкой.

Сторонники Катона и освободителей в сенате увяли. Отцы, внесенные в списки, разделились на две новые фракции — Антония и Октавиана, несмотря на тот факт, что один являлся действующим старшим консулом, а другой даже не был младшим сенатором. Стало очень трудно тем, кто соблюдал нейтралитет, и это незамедлительно ощутили Луций Пизон и Филипп. Естественно, основное внимание Рима было сосредоточено на Италийской Галлии, но там наступала зима, как обычно суровая. Поэтому все военные действия до весны замедлялись.

К концу декабря три легиона Октавиана удобно устроились в лагере под Арретием, и он получил возможность вернуться в Рим. Семья встретила его с осторожной радостью. Филипп, упорно отказывавшийся поддержать Октавиана публично, дома был не столь нетерпим и целые часы проводил со своим неуправляемым пасынком, внушая ему, что он должен быть осмотрительным, не провоцировать Антония и не настаивать на том, чтобы его звали Цезарем или — о ужас! — его божественным сыном.

Зато муж Октавии, Марцелл-младший, пришел к выводу, что молодой Октавиан является главной политической силой в стране, что он очень скоро добьется высокого статуса, и потому усердно старался сдружиться с ним. Два племянника Цезаря, Квинт Педий и Луций Пинарий, открыто заявили, что они на его стороне. Имелись и другие родичи, потому что отец Октавиана еще до женитьбы на Атии имел дочь, тоже Октавию. Эта Октавия вышла замуж за некоего Секста Аппулея и родила ему двух сыновей, теперь уже взрослых, — Секста-младшего и Марка. Аппулеи тоже начали увиваться вокруг девятнадцатилетнего юноши, который на глазах делался главой рода.

Луций Корнелий Бальб-старший и Гай Рабирий Постум, бывшие банкиры Цезаря, были первыми финансистами, поддержавшими Октавиана, но к концу года их примеру последовали и остальные крупные денежные мешки — Бальб-младший, Гай Оппий (убежденный, что военные деньги Цезаря украл именно Октавиан) и старинный друг Цезаря плутократ Гай Матий, а также родственник его кровного отца Марк Миндий Марцелл. Даже осторожный Тит Аттик отнесся к наследнику Цезаря очень серьезно, посоветовав своим коллегам держаться с ним повежливее.

— Первое, что я должен сделать, — сказал Октавиан Агриппе, Меценату и Сальвидиену, — это стать членом сената. Иначе я вынужден действовать лишь как частное лицо.

— А это возможно? — с сомнением спросил Агриппа.

У него было хорошее настроение, потому что ему, как и Сальвидиену, дали ответственный военный пост и он обнаружил, что ни в чем не уступает Сальвидиену, хотя тот был гораздо старше. Солдаты четвертого и Марсова легионов полюбили своего нового командира.

— Очень даже возможно, — ответил Меценат. — Мы будем действовать через Тиберия Каннутия, а когда срок его пребывания в плебейских трибунах закончится, приобретем еще парочку. И еще, Цезарь, ты должен поближе сойтись с новыми консулами, ведь вскоре они вступят в должность. Гирций и Панса — не люди Антония. Как только тот потеряет свои полномочия, они станут смелее. Сенат поддержал их назначение и отнял Македонию у Гая Антония. Все складывается очень удачно.

— Прекрасно. — Октавиан улыбнулся улыбкой Цезаря. — Посмотрим, что нам принесет новый год. Со мной удача Цезаря, и я не собираюсь сдаваться. Единственное направление, по которому я пойду дальше, — это вверх, вверх и вверх.

6

Когда Брут в конце секстилия прибыл в Афины, его наконец окружили тем почетом, которого он не дождался от соотечественников. Греки всегда поддерживали тираноборчество, и они тоже считали, что Цезарь — тиран. А Брут его уничтожил. К своему немалому удивлению, он увидел, что уже заказаны статуи его и Кассия для установки на агоре, рядом со статуями Аристогитона и Гармодия, греческих освободителей.

С ним были философы. Стратон из Эпира, Статилл и латинский академик Публий Волумний, который мало писал, но много ел. Все четверо с энтузиазмом и удовольствием влились в культурную жизнь Афин, проводили время в возвышенных беседах и внимали таким знаменитостям, как философы Теомнест и Кратипп.

Все это очень озадачивало Афины. Тираноборец, а ведет себя как обыкновенный римлянин с интеллектуальными притязаниями, ходит в театры, библиотеки, на какие-то лекции. Ведь все думали, что Брут приехал поднять Восток против Рима. А вместо этого — ничего!

Через месяц в Афины приехал Кассий, и приятели перебрались в более просторный дом. Из огромного состояния Брута в Риме и Италии едва ли что-то осталось. Он все привез с собой на Восток, а Скаптий выказал себя управляющим не хуже Матиния и рьяно стремился доказать это патрону. Таким образом, денег было много, и три философа жили великолепно. Для Статилла, измученного стоицизмом Катона, это был рай.

— Сначала ты должен посмотреть на наши статуи на агоре, — оживленно сказал Брут, почти выталкивая Кассия из дома. — Я поражен! Такая замечательная работа, Кассий! Я выгляжу словно бог! Нет-нет, я не страдаю манией Цезаря, но могу сказать тебе, что хорошая греческая скульптура намного превосходит все, что могут сделать в мастерских Велабра.

Когда Кассий увидел статуи, он расхохотался и не успокоился до тех пор, пока от них не ушел. Обе статуи были в натуральную величину и совершенно обнаженные. Долговязый, неспортивный, с покатыми плечами Брут выглядел как кулачный боец Праксителя с сильно развитой мускулатурой, внушительным пенисом и пухлой, длинной мошонкой. Неудивительно, что он в восторге! Что же касается статуи самого Кассия, возможно, он и одарен столь же щедро, как изображен, но стоять вот так, возбуждая своим голым задом гомиков, просто смешно… ужасно, ужасно смешно. Брут очень обиделся и отправился домой, не проронив ни слова.

Всего один день, проведенный с Брутом, сказал Кассию, что его шурин счастлив вести жизнь богатого римлянина в культурной столице мира, в то время как сам Кассий стремился к более важным целям. Идею подала Сервилия, сообщив ему, что Сирия видит в нем своего правителя. Что ж, он поедет туда.

— Если ты не растерял здравомыслия, — сказал он Бруту, — отправляйся наместником в Македонию. И постарайся прибыть раньше, чем Антоний выведет оттуда все войска. Удержишь оставшиеся легионы — будешь в безопасности. Напиши Квинту Гортензию в Фессалонику, спроси, как там и что.

Но прежде чем Брут на это решился, Гортензий написал ему сам. По его мнению, Марк Брут может смело ехать в Македонию. Антоний и Долабелла не консулы, а просто бандиты. По настоянию Кассия Брут ответил Гортензию «да». Да, он приедет в Фессалонику, прихватив с собой пару молодых и способных людей, которые станут его легатами. Это сын Цицерона Марк, младший сын Бибула Луций и кое-кто еще.

За один рыночный интервал Кассий успел нанять корабль и по Эгейскому морю от острова к острову доплыл до провинции Азия, оставив терзаемого сомнениями Брута. Тот все выбирал между Македонией и Афинами. С одной стороны, его призывал гражданский долг, с другой — манила привольная и спокойная жизнь. Поэтому он не спешил на север, особенно после того, как услышал, что Долабелла скорым маршем идет через Македонию в Сирию.

И конечно, до отъезда следовало написать письма. То, что Сервилия и Порция вместе, его очень беспокоило. Он написал Сервилии и предупредил ее, что с этого времени с ним будет трудно сноситься, но, так или иначе, Скаптий станет время от времени ее навещать. С письмом к Порции было труднее. В конце концов он попросил жену попытаться поладить со свекровью и уверил, что любит ее и скучает по ней.

Таким образом, Брут прибыл в столицу Македонии Фессалонику только в конце ноября. Гортензий радостно встретил его, пообещал, что провинция тоже радостно его встретит. Но Брут все находил отговорки. Правильно ли будет занять место Гортензия до нового года? В новый год полномочия Гортензия закончатся, но если Брут сменит его преждевременно, сенат может решить послать армию против узурпатора. Четыре отборных легиона Антония убыли за море, но два, сказал Гортензий, кажется, все еще остаются в Диррахии. Хорошо, но Брут по-прежнему мешкал, и пятый отборный легион тоже убыл.

Единственной интересной новостью из Рима был поход Октавиана на город, что сильно озадачило Брута. Кто же он, этот очень молодой человек? Как он надеется справиться с таким хряком, как Марк Антоний? Неужели все Цезари сделаны из одного теста? Наконец он решил, что Октавиан — ничто и к новому году его уже не будет.

Ничего не знавший Публий Ватиний, наместник Иллирии, сидел в Салоне с двумя легионами и ждал приказа Марка Антония занимать земли вдоль реки Данубий. В самом конце ноября он получил от него письмо с повелением идти на юг и помочь Гаю Антонию укрепиться в Западной Македонии. Не зная о растущей непопулярности старшего консула Рима, Ватиний сделал, как ему велели. Никто не сказал ему, что Брут намерен отнять Македонию, а Кассий едет в Сирию, чтобы отобрать ее у Долабеллы.

Итак, Ватиний пошел на юг и в конце декабря занял Диррахий. Продвигался он медленно. Зима была ранней, суровой и очень снежной. На месте он обнаружил, что все стоявшие там легионы ушли, кроме двух: одного отборного и одного — так себе. Но Диррахий все равно оставался удобной базой. И Ватиний осел там в ожидании Гая Антония — законного наместника Македонии, как он считал.

Брут все ждал известий из Рима. В середине декабря Скаптий привез новости. Октавиан ушел в Арретий, и назревала странная ситуация. Два легиона Антония поддержали Октавиана, но солдаты обеих сторон отказываются биться друг с другом: солдаты Октавиана — с солдатами Антония, а солдаты Антония — с солдатами Октавиана. Наследника Цезаря, сказал Скаптий, теперь почти все называют Цезарем, а он и вправду очень походит на Цезаря. Две попытки Антония объявить Октавиана hostis провалились. И Антоний ушел в Италийскую Галлию, чтобы окружить Мутину, где спрятался Децим Брут. Замечательно!

Что было важнее, Брут узнал, что сенат лишил его Крита, а Кассия — Киренаики. Их еще не объявили врагами народа, но Македонию отдали Гаю Антонию, а Ватинию приказано ему помочь.

По словам Сервилии и Ватии Исаврийского, у Антония были грандиозные планы. Получив на пять лет imperium maius, он сокрушит Децима Брута, потом будет пять лет нависать над Италией с шестью лучшими римскими легионами, обеспечив свою безопасность кордонами с запада (Планк, Лепид, Поллион) и с востока (Ватиний, Гай Антоний). Он хотел править Римом, да, но понял, что из-за появления Октавиана воплощение этого желания откладывается по крайней мере лет на пять.

Наконец Брут решился. Он оставил Гортензия в Фессалонике и пошел на запад по Эгнатиевой дороге с одним легионом Гортензия и несколькими когортами ветеранов Помпея Великого, засидевшихся на землях вокруг столицы. Молодой Марк Цицерон, Луций Бибул и три философа сопровождали его.

Погода была ужасной, двигались очень медленно. Брут все еще пребывал в гористой Кандавии, когда кончился год, в который не стало Цезаря.

В ноябре Кассий прибыл в провинцию Азия, в Смирну. Он нашел там Гая Требония, благополучно устроившегося в кресле наместника. С ним был еще один заговорщик, Кассий Пармский, служивший легатом.

— У меня нет секретов, — сказал им Кассий. — Я намерен побить Долабеллу и отнять у него Сирию.

— Молодец! — одобрил его Требоний. — А деньги у тебя есть?

— Ни сестерция, — признался Кассий.

— Тогда я могу для начала отсыпать малую толику в твой военный сундук, — сказал Требоний. — Более того, я дам тебе галеры и двух хороших легатов, Секстилия Руфа и Патиска. Оба отличные флотоводцы.

— Я тоже неплохой моряк, — сказал Кассий Пармский. — Если захочешь, я пойду с тобой.

— Ты действительно можешь отдать мне троих способных людей? — спросил Кассий Требония.

— Конечно. Провинция Азия — ничто, если в ней нет мира. Они будут рады размяться.

— У меня не столь хорошие новости, Требоний. Долабелла идет в Сирию по суше, ты обязательно встретишься с ним.

Требоний пожал плечами:

— Пусть идет. В моей провинции у него нет полномочий.

— Поскольку я тороплюсь, то буду очень благодарен, если ты соберешь мне галеры, — сказал Кассий.

Все было готово к концу ноября. Кассий отплыл с тремя флотоводцами, надеясь пополнить свой флот по пути. С ним были двоюродный брат, один из многочисленных Луциев Кассиев, и центурион по имени Фабий. Никаких философов. Гай Кассий их не терпел!

На Родосе ему не повезло. Верные своему нейтралитету родосцы отказали Кассию в кораблях и в деньгах, объяснив, что они не хотят принимать участия в междоусобной войне римлян.

— Придет день, — вежливо сказал он этнарху и хозяину гавани, — и я заставлю вас заплатить за ваш отказ. Гай Кассий — сильный враг, и Гай Кассий не забывает оскорблений.

В Тарсе все повторилось, и прозвучала та же угроза. После Кассий поплыл на север Сирии, но догадался оставить флот на якоре, чтобы тот мог встретить флот Долабеллы.

Цецилий Басс занимал Апамею, а заговорщик Луций Стай Мурк — Антиохию с шестью беспокойными, недовольными легионами. Завидев Кассия, Мурк с радостью передал ему бразды правления, потом построил своих солдат и объявил, что теперь ими командует наместник Гай Кассий, чего они, собственно, и хотели.

У меня такое чувство, словно я вернулся домой, — писал он в письме Сервилии, своему любимому корреспонденту. — Сирии принадлежит мое сердце.

Все это являлось прологом к гражданской войне, если той суждено было разгореться в результате путаницы с провинциями и наместниками. Многое зависело от того, как справятся с ситуацией в Риме. Пока что ни Брут, ни Кассий, ни даже Децим Брут не представляли реальной угрозы для государственной власти. Два хороших консула и сильный сенат могли бы навести порядок, ведь на деле никто и не бросал вызов правительству.

Но обладали ли Гай Вибий Панса и Авл Гирций достаточным влиянием, чтобы держать под контролем сенат, или Марка Антония, или его восточных и западных военных союзников, или Брута, или Кассия, или наследника Цезаря?

Когда этот ужасный, отмеченный кошмаром Мартовских ид год закончился, никто не мог сказать, каков будет новый.

X

Армии всюду

Январь — секстилий (август) 43 г. до Р. Х

1

Ровно через двадцать лет после своего памятного консульства, во время которого (как говорилось всем, кто был готов слушать) он спас свою страну, Марк Туллий Цицерон вновь оказался в центре событий. Страх за свое благополучие в течение этих двадцати лет удерживал его от предприятий подобного рода, и лишь однажды он отчаянно попытался спасти погибающую Республику, почти отговорив Помпея Великого от гражданской войны, но вмешался Катон. Однако теперь, когда Марк Антоний ушел на север, Цицерон не видел в Риме никого, кто мог бы ему помешать. Наконец-то золотой язык добьется большего, чем военная мощь и грубая сила!

Хотя он ненавидел Цезаря и постоянно пытался принизить его, в глубине души он всегда знал, что Цезарь — феникс, способный возрождаться из пепла. Словно по иронии судьбы, он получил тому подтверждение, когда после сожжения тела Цезаря в небесах появилась звезда, чтобы сказать всему римскому миру, что Цезарь никогда не уйдет. Но против Антония действовать было легче. Грубый, нетерпеливый, жестокий, импульсивный и безрассудный Антоний давал множество поводов для нападок. И захваченный силой собственного красноречия Цицерон принялся крушить врага, твердо зная, что ему уже не подняться.

Голова великого оратора была полна грез. Ему виделась обновленная Римская республика, восстановленная под началом людей, уважающих ее институты и чтящих принципы mos maiorum. Оставалось лишь убедить сенат и народ, что освободители — это подлинные герои, что Марк Брут, Децим Брут и Гай Кассий, которых Антоний теперь выставлял злейшими врагами Рима, действовали правильно. А Антоний не прав. И если в это упрощенное уравнение Цицерон не вставил Октавиана, то у него имелась уважительная причина. Октавиан был девятнадцатилетним юношей, второстепенной фигурой на шахматной доске, обманкой, несущей в самой себе семена своего разрушения.

Когда Гай Вибий Панса и Авл Гирций в первый день нового года получили консульские полномочия, положение Марка Антония сделалось шатким. Консулом он уже не был, лишь консуляром, и, какой бы властью ни обладал, он вполне мог ее лишиться. Подобно своим предшественникам, Антоний не позаботился получить полномочия наместника от сената. Он обратился к плебсу. А решение плебса можно было оспорить, ибо плебейское собрание представляло не весь народ Рима. Патриции на них не ходят, их мнение не учли. К тому же, в отличие от других комиций и сената, плебс не был обязан начинать свои собрания с религиозных ритуалов. Молитвы не читались, знаки не истолковывались. Вроде бы мелочь, ведь и Помпей Великий, и Марк Красс, и Цезарь тоже получали провинции и полномочия от плебса, но тем не менее Цицерон не преминул привести и этот аргумент.

Между вторым днем сентября и первым днем нового года он четыре раза выступал против Антония, и с большим успехом. Сенат, полный креатур Антония, начинал колебаться, ибо поведение Антония затрудняло его защиту. Хотя и не имелось неопровержимых доказательств, что Антоний принимал участие в заговоре освободителей, однако подобного предположения, казавшегося вполне логичным, было достаточно, чтобы покончить с его карьерой. А грубое обращение Антония с наследником Цезаря завело его сторонников в тупик, потому что большинство из них были назначены Цезарем. Антоний ведь пришел к власти именно как наследник Цезаря, хотя и не названный в завещании. Будучи достаточно зрелым и влиятельным, он привлек к себе множество клиентов Цезаря, упрочив свое положение. Но теперь настоящий наследник Цезаря переманивал их на свою сторону. Октавиан не мог еще сказать, что большинство сенаторов уже пожалели о своей связи с Антонием, но к тому шло, ибо Цицерон деятельно обрабатывал их, правда преследуя собственные цели. Как только сенаторы отойдут от Антония, он повернет их не к Октавиану, а к освободителям. Надо лишь представить все так, словно сам Октавиан предпочитает освободителей Марку Антонию, и здесь Цицерону было на руку, что молодой Октавиан не сенатор и поэтому не может, конечно, понять, что его используют.

В начале нового года великий юрист принялся за выполнение своего плана. Против Антония уже поднялась огромная волна недовольства, которой тот не мог противостоять ввиду своего отсутствия. Теперь и он, и Октавиан были в каком-то роде лишь куклами в руках искусного кукловода.

Цицерон имел могущественного союзника в лице Ватии Исаврийского, который винил Антония в самоубийстве отца и безоговорочно верил, что тот был одним из заговорщиков. Влияние Ватии было огромно, в том числе и на заднескамеечников. Ибо он, как и Гней Домиций Кальвин, являлся самым стойким сторонником Цезаря среди аристократов.

Во второй день января Цицерон принялся за Антония так, что сенат подтвердил наместнические полномочия Децима Брута, проголосовал за снятие Антония с этой должности и даже, кажется, был согласен объявить его hostis. После выступлений Цицерона и Ватии сенаторы взволновались. Каждый хотел сохранить ту небольшую власть, какую имел, а оказаться на стороне проигравших значило эту власть потерять.

Созрели ли они? Готовы ли? Наступил ли момент объявить Антония официальным врагом сената и народа Рима? Дебаты вроде бы закончились, и, даже глядя на лица сотен заднескамеечников, легко можно было догадаться, как они проголосуют. Антоний был обречен.

Но Цицерон и Ватия Исаврийский не учли, что консулы имеют право просить кого-либо выступить перед голосованием. Старший консул Гай Вибий Панса вел собрание как обладатель фасций на первый месяц года. Он был женат на дочери Квинта Фуфия Калена, преданного сторонника Антония, а это обязывало его сделать все возможное, чтобы защитить друга своего тестя.

— Я прошу Квинта Фуфия Калена высказать свое мнение! — послышался голос Пансы.

Вот. Он сделал, что мог. Теперь пусть крутится Кален.

— Я предлагаю, — сказал ловкий Кален, — до голосования по предложению Марка Цицерона послать делегацию к Марку Антонию с приказом отступить от Мутины и подчиниться воле сената и народа Рима.

— Правильно, правильно! — крикнул Луций Пизон, всегда придерживавшийся нейтралитета.

Заднескамеечники зашевелились, заулыбались: вот выход!

— Это сумасшествие — посылать делегацию к человеку, которого сенат объявил вне закона еще двенадцать дней назад! — рявкнул Цицерон.

— Это не так, Марк Цицерон, — возразил Кален. — В сенате только обсуждалась такая возможность, но это не оформлено официально. Если бы закон был принят, к чему тогда твое предложение?

— Мелочные придирки! — огрызнулся Цицерон. — Разве сенат в тот день не одобрил действия командующих и солдат, выступивших против Марка Антония? Другими словами, людей Децима Брута? Самого Децима Брута? Да, сенат одобрил их действия!

И он завел свою обычную песню: Марк Антоний проводил необоснованные законы, привел вооруженных солдат на Форум, подделывал декреты, проматывал общественные деньги, торговал гражданством и царствами, освобождал за мзду от налогов, дискредитировал суд, ввел бандитов в храм Согласия, казнил центурионов и солдат под Брундизием и угрожал убить каждого, кто посмеет сопротивляться ему.

— Послать делегацию к такому человеку — значит только отложить неминуемую войну и ослабить позиции Рима! Я предлагаю ввести военное положение! Прекратить все судебные разбирательства! Одеть штатских в доспехи! Объявить по всей Италии тотальный военный набор! Возложить на консулов все заботы о благополучии государства, введя senatus consultum ultimum!

Цицерон помолчал, чтобы переждать шум, вызванный столь страстной речью. От возбуждения его била дрожь, и он даже не замечал того, что сам сейчас провоцирует Рим на еще одну внутреннюю войну. О, вот это жизнь! Словно вновь вернулись времена его консульства, когда он с тем же упоением и с тем же напором обличал Катилину!

— Я также предлагаю, — продолжил он, когда его голос стал слышен, — объявить благодарность Дециму Бруту за его терпение и Марку Лепиду за заключение мира с Секстом Помпеем. Фактически, я думаю, на ростре надо бы поставить золотую статую Марку Лепиду, ибо нам не нужна еще одна гражданская война.

Никто не понял, серьезно он это сказал или нет, но пришедший в себя Панса, проигнорировав золотую статую Марка Лепида, очень тактично отвел предложения Цицерона.

— Есть ли другие темы, которые сенат должен рассмотреть?

Немедленно поднялся Ватия и начал пространную речь, восхваляя Октавиана. Когда солнце село, речь прервали. Сенат соберется завтра, сказал Панса, и будет собираться столько раз, сколько понадобится, чтобы решить все вопросы.

На следующее утро Ватия возобновил свой панегирик.

— Я признаю, — сказал он, — что Гай Юлий Цезарь Октавиан очень молод, но нельзя отмахнуться от некоторых обстоятельств. Во-первых, он наследник Цезаря; во-вторых, он продемонстрировал редкую для его лет зрелость; в-третьих, на его сторону встала бо́льшая часть ветеранов Цезаря. Я предлагаю незамедлительно ввести его в сенат и разрешить ему баллотироваться в консулы на десять лет раньше положенного срока. Поскольку он патриций, положенный возраст — тридцать девять лет. Это значит, что он сможет баллотироваться в свои двадцать девять. Почему я рекомендую такие экстраординарные меры? Потому что, почтенные отцы, нам понадобятся все ветераны Цезаря, которые еще не примкнули к Марку Антонию. У Цезаря Октавиана два легиона ветеранов и еще один смешанный легион. Поэтому я также прошу дать Цезарю Октавиану армию, полномочия пропретора и сделать его третьим командующим вооруженными силами Рима против Марка Антония.

Это было все равно что вбросить кошку в круг голубей! Заднескамеечники, опять вознамерившиеся поддерживать Марка Антония, сыграли отбой. Самое большее, что они могут сделать, — это отказаться объявить его hostis. Дебаты продолжались до четвертого января. В конце концов Октавиана ввели в сенат и сделали третьим командующим. Ему также выделили деньги на раздачу солдатам обещанных премий. Управление всеми провинциями оставили в рамках, обозначенных Цезарем. Это значило, что Децим Брут сидит в Италийской Галлии официально и его армия имеет государственный статус.

В тот день обстановка в курии Гостилия еще больше накалилась из-за появления двух женщин — Фульвии и Юлии Антонии. Жена Антония и его мать были с головы до пят одеты в черное, как и два его маленьких сына. Уже научившийся ходить Антилл держался за руку бабушки, младший, Юл, сидел на руках у матери. Все четверо громко плакали; но когда Цицерон потребовал закрыть двери, Панса не разрешил. Он видел, что этот спектакль нужным образом влияет на заднескамеечников, а ему не хотелось, чтобы Антония объявили hostis, он в душе ратовал за переговоры.

Послами выбрали Луция Пизона, Луция Филиппа и Сервия Сульпиция Руфа, троих влиятельных консуляров. Цицерон боролся зубами и ногтями, настаивая на голосовании. Но плебейский трибун Сальвий наложил вето на его предложение, и сенат вернулся к вопросу о делегации. Марк Антоний все еще был римским гражданином, хотя действовал вопреки воле сената и народа Рима.

Устав от заседаний, сенаторы очень быстро решили этот вопрос. Пизону, Филиппу и Сервию Сульпицию поручили увидеться с Антонием в Мутине и сказать ему, что сенат требует, чтобы он ушел из Италийской Галлии, не приближался со своей армией к Риму ближе чем на двести миль и подчинялся воле правительства. Передав это Антонию, делегаты должны увидеть Децима Брута и заверить, что его наместничество законно и санкционировано сенатом.

— Возвращаясь ко всей этой каше, — мрачно сказал Луций Пизон Луцию Цезарю, снова присутствовавшему на заседаниях, — я, честно, не понимаю, как она заварилась. Антоний действует глупо и вызывающе, да, но скажи мне, что же он сделал такого особенного, чего не делали до него?

— Вини Цицерона, — сказал Луций Цезарь. — Чувства людские всегда берут верх над здравым смыслом, и никто не умеет так их подогреть, как наш друг Цицерон. Читать его речи — одно, а слушать — совершенно другое. Он — феномен.

— Ты, конечно, среди воздержавшихся.

— Иначе мне просто нельзя. Я, Пизон, оказался между племянником-волком и родичем, для которого нет названия во всем животном царстве. Октавиан — это совершенно новое существо.

Зная наперед, что случится, Октавиан пошел из Арретия к Фламиниевой дороге и добрался до Сполетия, когда комиссия сената нагнала его. Пропреторские полномочия были переданы девятнадцатилетнему сенатору в присутствии всех его трех легионов. Впереди него встали шесть ликторов в алых туниках, с топориками в фасциях. Двое из них, Фабий и Корнелий, служили Цезарю с тех пор, как тот стал претором, и до момента, когда он их отпустил.

— Неплохо, а? — спросил довольный Октавиан Агриппу, Сальвидиена и Мецената.

Агриппа гордо усмехнулся, Сальвидиен сразу предложил несколько стратегических планов, а Меценат спросил:

— Как тебе это удалось, Цезарь?

— С Ватией Исаврийским, ты хочешь сказать?

— Да, именно это я и имел в виду.

— Я попросил у него руки его старшей дочери, как только она достигнет брачного возраста, — откровенно ответил Октавиан. — К счастью, этого не произойдет еще несколько лет, а за несколько лет многое может случиться.

— Ты не хочешь жениться на Сервилии Ватии?

— Я не хочу ни на ком жениться, Меценат, пока не влюблюсь, хотя может получиться и по-другому.

— Будет сражение с Антонием? — спросил Сальвидиен.

— Искренне надеюсь, что этого не произойдет! — улыбнулся Октавиан. — Тем более пока я здесь самый старший из магистратов. Подождем консула. Гирция, думаю. Буду счастлив увидеться с ним.

Авл Гирций начал свое младшее консульство совсем больным. Он с трудом выдержал церемонию инаугурации и вернулся в постель — долечиваться от воспаления легких.

Когда сенат назначил его командующим тремя легионами, которые он должен был вести на помощь молодому сенатору, состояние Гирция не позволяло ему участвовать в боевых действиях, что не остановило этого очень надежного и неэгоистичного человека. Он закутался в пледы, в меха, взял паланкин и пустился в длинное путешествие на север по Фламиниевой дороге — прямо в зубы лютой зимы. Как и Октавиан, он не хотел сражаться с Антонием, но был готов к любому повороту событий.

Он и Октавиан соединили силы на Эмилиевой дороге уже в Италийской Галлии, к юго-востоку от большого города Бонония. Там они встали лагерем между Клатерной и Форумом Корнелия, к великому удовольствию этих двух городков, уверенных в хорошей наживе.

— Здесь мы останемся и будем стоять, пока погода не улучшится, — стуча зубами от холода, сказал Гирций Октавиану.

Октавиан посмотрел на него с сочувствием. В его планы совсем не входило дать консулу умереть. Командовать в одиночку было последним, чего он хотел. Поэтому он с радостью согласился с решением и стал ухаживать за Гирцием, вооруженный знаниями о болезнях легких, почерпнутыми у Хапд-эфане.

Мобилизация в Италии проходила с размахом. Едва ли в сенате кто-нибудь понимал ту крайнюю степень враждебности, какую питали к Антонию множество италийских сообществ, страдавших от его алчности гораздо больше, чем Рим. Фирм Пиценский обещал деньги, марруцины из Самния на северном берегу Адриатики грозили лишить собственности тех, кто откажется записаться в солдаты, а сотни богатых италийских всадников помогали вооружать новонабранные войска. Короче, недовольство Антонием за пределами Рима во много раз превосходило недовольство, назревшее внутри.

Обрадованный Цицерон воспользовался случаем снова произнести обличающую Антония речь в конце января, когда сенат собрался, чтобы заняться незначительными вопросами. Все уже знали о помолвке Октавиана и старшей дочери Ватии. Головы кивали, губы довольно кривились. Старый добрый обычай заключать политические союзы через брак все еще процветал. Отрадно было сознавать, что хоть что-то осталось от прежнего жизненного уклада, так все изменилось вокруг.

Делегация еще не вернулась, а уже всем стало известно, что встреча с Антонием ни к чему не привела, хотя никто не знал, что сказал Антоний. Это не помешало Цицерону обличить того в седьмой раз. Теперь он яростно атаковал Фуфия Калена и других сторонников Антония, изобретавших причины, по которым он, вероятно, не смог согласиться с сенатом.

— Его необходимо объявить hostis! — орал Цицерон.

Луций Цезарь протестовал:

— Такое решение нельзя принимать сгоряча. Объявить человека hostis — значит лишить его гражданства и разрешить любому встречному его убить. Я согласен, что Марк Антоний был плохим консулом, что он совершил много вещей, принижающих и даже позорящих Рим, но — hostis? Я уверен, что inimicus — вполне достаточное для него наказание.

— Естественно, уверен! Ведь ты дядя Антония, — ответил Цицерон. — Но я не позволю неблагодарному сохранить гражданство!

Спор разразился и на другой день. Цицерон отказывался сдаться. Только hostis.

В этот момент возвратились двое из троих делегатов. Сервий Сульпиций Руф простудился и умер.

— Марк Антоний отказался выполнить волю сената, — сказал Луций Пизон, постаревший, уставший, — и выдвинул несколько условий. Он говорит, что отдаст Италийскую Галлию Дециму Бруту, если сможет сохранить за собой Дальнюю Галлию на четыре года, до того времени, когда Марк Брут и Гай Кассий станут консулами.

Цицерон онемел. Марк Антоний украл у него козырь. Он дал понять сенату, что меняет позицию и признает правоту освободителей и их право иметь все, чем оделил их Цезарь! Но это был его, Цицерона, план! Теперь противостоять Антонию значило противостоять освободителям.

Но интерпретация Цицерона не была единственной. Сенат усмотрел в намерениях Антония повтор плана Цезаря перед фатальным броском через Рубикон. Сенат возмутился, проигнорировав ссылки Антония на Брута и Кассия. Ибо ситуация повторялась. Принять требования Антония значило признать, что сенат не может контролировать своих магистратов. А поэтому сенат объявил, что страна находится в состоянии гражданской войны, и велел консулам Пансе и Гирцию дать Антонию бой, проведя senatus consultum ultimum. Однако почтенные отцы отказались объявить Антония hostis. Его объявили inimicus. Победа для Луция Цезаря, хотя и пиррова. Все консульские законы Антония были отменены. Это означало, что его брат Гай Антоний, претор, больше не правил Македонией, что захват серебра в храме Опы приравнивался к грабежу, что земельные участки для ветеранов выделялись неправильно и т. д. и т. п.

Как раз перед Февральскими идами пришло письмо от Марка Брута, извещавшее сенат, что Квинт Гортензий подтвердил его полномочия как наместника Македонии и что Гай Антоний теперь заперт в Аполлонии как пленник Брута. Все легионы, стоящие в Македонии, писал Брут, приветствовали его как наместника и своего командира.

Ужасные новости! Страшные! Или — нет? Сенат растерялся, не зная, что делать. Цицерон выступил за официальное назначение Марка Брута правителем Македонии и спросил сторонников Антония, почему они так рьяно выступают против двух Брутов, Децима и Марка?

— Потому что они убийцы! — крикнул Фуфий Кален.

— Они патриоты, — возразил Цицерон. — Патриоты.

В Февральские иды сенат сделал Брута наместником Македонии, дал ему проконсульские полномочия и отдал в его ведение Крит, Грецию и Иллирию. Цицерон был на седьмом небе. Теперь у него оставалось только два дела. Первое — увидеть Антония побитым на поле боя. Второе — отнять Сирию у Долабеллы и передать ее в управление Кассию.

Первая годовщина со дня убийства Цезаря была ознаменована новым ужасом. В Мартовские иды Рим узнал о зверствах, совершенных Публием Корнелием Долабеллой. По пути в Сирию Долабелла методично грабил города провинции Азия. Подойдя к Смирне, где находилась резиденция наместника, он тайно ночью вошел в город, взял Требония в плен и потребовал сообщить ему, где находятся деньги провинции. Требоний отказался назвать адрес хранилища, он молчал и тогда, когда Долабелла стал его пытать. Даже дикая боль не развязала ему язык. Потеряв терпение, Долабелла убил Требония, отрезал ему голову и прибил ее к постаменту статуи Цезаря на агоре. Таким образом, Требоний стал первым из заговорщиков, расставшимся с жизнью.

Новость потрясла Антония. Кто теперь защитит его, когда его коллега ведет себя как дикарь? Когда Панса созвал сенат на срочное заседание, у Фуфия Калена не осталось выбора, и он проголосовал вместе со всеми. Долабеллу лишили полномочий и объявили hostis. Все его имущество было конфисковано, но от продажи не выручили почти ничего. Долабелле никогда не удавалось вылезти из долгов.

И тут разразился новый спор. Сирия теперь осталась без наместника. Луций Цезарь предложил поручить Ватии Исаврийскому повести армию на восток и разобраться с Долабеллой. Это вызвало раздражение у старшего консула Пансы.

— Авл Гирций и я уже получили восточные назначения, — сказал он сенату. — Гирций в будущем году поедет править провинцией Азия и Киликией, я — Сирией. А в этом году нашим армиям предстоит сразиться с Марком Антонием. Одновременно воевать и в Италийской Галлии, и в Сирии мы не можем. Поэтому я рекомендую этот год посвятить кампании в Италийской Галлии, а будущий — войне с Долабеллой.

Сторонники Антония сочли это предложение подходящим. Пусть идут на Антония, ведь Антония побить нельзя. Предложение Пансы задержит войска Рима в Италии до конца года, а к тому времени Антоний побьет Гирция, Пансу, Октавиана и накинет на их легионы узду. Тогда он сам пойдет в Сирию.

У Цицерона было другое мнение. Отдайте Сирию Гаю Кассию! Незамедлительно, прямо сейчас! Но поскольку никто не знал, где находится Кассий, это предложение всех озадачило. Или Цицерон знает что-то, чего не знает сенат?

— Не отдавайте Сирию такому слизняку, как Ватия Исаврийский, не прячьте ее в чулан, чтобы сохранить для Пансы на будущий год! — вопил Цицерон, отбросив всякую сдержанность. — В Сирию надо ехать сейчас, и послать туда надо молодого, энергичного человека в расцвете сил. Того, кто хорошо знает Сирию и даже имел дело с парфянами. А это — Гай Кассий Лонгин! Лучший и единственный кандидат на пост наместника Сирии! И еще следует дать ему власть проводить реквизиции в Вифинии, Понте, провинции Азия и Киликии с неограниченными полномочиями на пять лет. Для наших консулов Пансы и Гирция и в Италийской Галлии довольно работы!

Конечно, он не мог оставить в покое Антония.

— Не забывайте и о Марке Антонии! — выкрикнул Цицерон. — Вот кто настоящий предатель. Предложив Цезарю диадему в день Луперкалий, он показал всему миру, что настоящий убийца Цезаря — он!

Взглянув на лица слушающих, он понял, что еще недостаточно убедил их насчет Кассия.

— Я считаю, что и Долабелла, и Антоний в равной степени жестокосердые люди! Отдайте Сирию Гаю Кассию!

Но Панса, будучи категорически против, не поставил его предложение на голосование. Он провел свое предложение, в результате которого ему и Гирцию поручили командование в войне против Долабеллы, как только закончится война в Италийской Галлии. Правда, его обязали как можно скорее закончить войну, чтобы уже в этом, а не в следующем году он мог отправиться отвоевывать Сирию. Поэтому Панса передал управление Римом преторам и, взяв с собой еще несколько легионов, скорым маршем двинулся в Италийскую Галлию.

Через день после отъезда Пансы в сенат пришли письма от наместника Дальней Галлии Луция Мунация Планка и от наместника Ближней Испании и Нарбонской Галлии Марка Эмилия Лепида. Эти люди намекали, что было бы весьма желательно склонить сенат к соглашению с Марком Антонием, таким же лояльным римлянином, как и они. Мысль была ясна: сенат должен помнить о двух больших армиях по ту сторону Альп, равно как и о том, что этими армиями командуют сторонники Марка Антония.

«Шантаж!» — мысленно вскричал Цицерон и сам написал Планку и Лепиду, хотя у него не было на то полномочий. Но после одиннадцати обличающих Марка Антония выступлений он находился в состоянии экзальтации и не мог снизить планку, поэтому тон письма был опрометчиво высокомерным: «Не суйтесь в дела, о которых вы понятия не имеете, находясь слишком далеко от Рима! Занимайтесь своими провинциями!» Не будучи отпрыском знатного рода, Планк воспринял отповедь Цицерона с невозмутимым спокойствием, но Лепид отреагировал так, словно его ткнули в зад стрекалом. Как смеет этот выскочка, этот никто делать выговор аристократу!

2

С наступлением марта погода в Италийской Галлии немного улучшилась. Гирций и Октавиан снялись с лагеря и передвинулись ближе к Мутине, заставив Антония, который сидел в Бононии, уйти из нее и укрепиться под Мутиной.

Когда пришло известие, что Панса идет к ним с тремя легионами рекрутов, Гирций и Октавиан решили его подождать, прежде чем навязать Антонию бой. Но Антоний также прознал о приближении Пансы и ударил по нему, прежде чем тот дошел до своих. Сражение произошло у Галльского Форума, в нескольких милях от Мутины. Антоний взял верх. Панса был тяжело ранен, но сумел послать сообщение Гирцию и Октавиану, что на него напали. Позднее в официальных донесениях в Рим говорилось, что Гирций приказал Октавиану защищать лагерь, а сам пошел на помощь Пансе. Но на деле Октавиана свалила с ног астма.

Каким командующим был Антоний, ясно продемонстрировал Галльский Форум. Побив Пансу, он не попытался собрать армию и где-то укрыться. Вместо этого он дал волю своим людям, они разграбили обоз Пансы и рассеялись во всех направлениях. Появившись неожиданно, Гирций застал его врасплох, и Антоний получил такую взбучку, что потерял бо́льшую часть своей армии и сам едва спасся. Вся честь досталась Авлу Гирцию, любимому сподвижнику и командиру Цезаря.

Несколько дней спустя, в двадцать первый день апреля, Гирций и Октавиан подманили Антония и навязали ему второе сражение. После сокрушительного поражения ему оставалось только свернуть окружавшие Мутину осадные лагеря и бежать на восток по Эмилиевой дороге. Командовал Гирций. Октавиан в сражении следовал его плану, но все-таки разделил свою часть армии пополам. Во главе одной половины он поставил Сальвидиена, во главе другой — Агриппу. Не забывая об отсутствии у себя полководческого таланта, он все же не желал ставить во главе своих легионов более опытных легатов, которые по рождению и по старшинству могли бы претендовать на все победные лавры.

Они победили, и еще один заговорщик — Луций Понтий Аквила, сражавшийся на стороне Марка Антония, — был убит, но Фортуна не была полностью на стороне победителей. Наблюдая за сражением с возвышения, Авл Гирций получил удар копьем и умер на месте. На следующий день умер от ран Панса. Октавиан остался единственным командующим.

Впрочем, оставался еще Децим Брут, сидевший в освобожденной от осады Мутине и очень недовольный тем, что ему не удалось сразиться с Антонием самому.

— Единственный легион, который Антонию удалось сохранить без потерь, — это «Жаворонок», — сказал Октавиан Дециму Бруту при встрече. — Но к нему примкнули еще несколько разрозненных когорт из остатков его разбитой армии, и он очень быстро идет на запад.

Неприятная встреча для Октавиана. Он стоял лицом к лицу с убийцей Цезаря, но, как официальный, назначенный сенатом командующий, был обязан сотрудничать с ним. Что ж, тогда строгость, сдержанность, холод.

— Ты будешь преследовать Антония? — спросил он.

— Только после того, как пойму обстановку, — ответил Децим, испытывая столь же сильную антипатию к Октавиану. — Ты многого добился с тех пор, как был у Цезаря контуберналом! Наследник Цезаря, сенатор, полномочия пропретора — вот это да!

— Почему ты его убил? — спросил Октавиан.

— Цезаря?

— А чья еще смерть может интересовать меня?

Децим прикрыл глаза, откинул назад светловолосую голову и мечтательно заговорил:

— Я убил его, потому что все, что имел я или любой другой римский аристократ, давалось нам из милости по его воле. Он имел царскую власть, если не титул. И считал себя единственным человеком, способным править Римом.

— Он был прав, Децим.

— Он был не прав.

— Рим стал мировой империей. Это предполагает новую форму правления. Ежегодные выборы магистратов больше не эффективны. Мало даже пятилетних полномочий на управление провинциями, что было идеей Помпея Магна, да и Цезаря поначалу. Но Цезарь понял, что надо делать, задолго до того, как был убит.

— Хочешь стать следующим Цезарем? — насмешливо спросил Децим.

— А я и есть следующий Цезарь.

— Только по имени. Отделаться от Антония не так-то легко.

— Я знаю. Но рано или поздно я от него отделаюсь, — ответил Октавиан.

— Всегда найдется какой-нибудь другой Антоний.

— Ну нет. В отличие от Цезаря я не буду милостив с теми, кто против меня, Децим. Я имею в виду тебя и других убийц.

— Ты самоуверенный юнец, который напрашивается на порку, Октавиан.

— Нет. Я — Цезарь. И сын бога.

— О да, как же, stella crinita. Но Цезарь теперь, когда он бог, менее опасен, чем когда был живым человеком.

— Правильно. Но его божественность дает мне огромные преимущества. И я ими воспользуюсь.

Децим рассмеялся:

— Надеюсь прожить достаточно, чтобы увидеть, как Антоний задаст тебе порку!

— Ты этого не увидишь, — ответил Октавиан.

Хотя Децим Брут приглашал вполне искренне, Октавиан отказался переехать в его наместническую резиденцию. Он остался в своем лагере, чтобы провести похороны Пансы и Гирция и послать их прах в Рим.

Через два дня Децим пришел к нему, озабоченный.

— Я слышал, что Публий Вентидий ведет три легиона к Антонию. Их набрали в Пицене, — сообщил он.

— Это интересно, — спокойно заметил Октавиан. — Ну и что, по-твоему, мне следует предпринять?

— Конечно, остановить Вентидия, — решительно ответил Децим.

— Это дело не мое, а твое. У тебя полномочия проконсула. Ты — наместник, назначенный сенатом.

— Ты забыл, Октавиан, что мой империй не позволяет мне входить в Италию? А это необходимо, ибо Вентидий идет через Этрурию к Тусканскому побережью. Кроме того, — откровенно продолжил Децим, — мои легионы еще сырые и не устоят против пиценцев. Это все ветераны Помпея Магна, которых тот поселил на своих землях. А твои люди тоже сплошь ветераны, к тому же у тебя есть еще рекруты Гирция и Пансы. Поэтому остановить Вентидия должен именно ты.

Октавиан усиленно думал. «Он знает, что командир из меня никакой, он хочет, чтобы мне задали трепку. Ну что ж, думаю, Сальвидиен мог бы взять командование на себя. Но надо ли это мне? Нет, не надо. Я не могу сняться с места. Если я сделаю это, сенат увидит во мне еще одного молодого Помпея Магна, самоуверенного и чрезмерно амбициозного. Один неверный шаг — и у меня отнимут не только армию, но и жизнь. Что же мне делать? Как сказать Дециму „нет“?»

— Я отказываюсь выступить против Публия Вентидия, — спокойно сказал он.

— Почему? — воскликнул пораженный Децим.

— Потому что этот совет дал мне убийца отца.

— Ты, наверное, шутишь! В этой борьбе мы с тобой на одной стороне!

— Я никогда не буду на одной стороне с убийцами моего отца.

— Но Вентидия необходимо остановить в Этрурии! Если он соединится с Антонием, все начнется сначала!

— В таком случае пусть будет так, — сказал Октавиан.

Вздохнув с облегчением, он смотрел, как Децим уходит, глубоко возмущенный. Зато у него теперь есть идеальный повод остаться на месте. Убийцам не доверяют, и армия это поймет.

Он не доверял и сенату. Слишком многие там ждали случая объявить наследника Цезаря врагом народа. И вторжение этого наследника в пределы Италии даст им такой шанс. «Как только я войду в Италию с армией, — думал Октавиан, — это расценят как мой второй марш на Рим».

Спустя один рыночный интервал он получил подтверждение, что интуиция его не подводит. От сената пришло сообщение, в котором победа при Мутине объявлялась замечательным ратным подвигом. Но триумф за эту победу предоставлялся Дециму Бруту, который не дрался! Дециму вменялось взять на себя верховное командование в войне против Антония, ему отдавали все легионы, включая принадлежавшие Октавиану, заслужившему лишь овацию — унизительный малый триумф. Фасции погибших консулов надлежало вернуть в храм Венеры Либитины до выборов новых консулов, но о дате выборов ничего не было сказано. Октавиан понял, что никаких выборов вообще не планируется. Чтобы еще больше унизить Октавиана, сенат отменил выплату премий всем его солдатам и сформировал комитет, призванный, выслушав представителей легионов, решить, кому что-то дать, кому нет. Ни Октавиан, ни Децим в состав комитета не входили.

— Ну и ну! — сказал он Агриппе. — Зато теперь мы знаем, каково наше истинное положение!

— Что ты намерен делать, Цезарь?

— Nihil. Ничего. Сидеть на месте. Ждать. Я вот думаю, — добавил он, — почему бы тебе и кому-то еще тихо и спокойно не проинформировать представителей легионов, что сенат произвольно присвоил себе право решать, какую сумму получат мои солдаты? И подчеркнуть, что сенаторские комиссии скупы.

У легионов Гирция был отдельный лагерь, а три легиона Пансы стояли вместе с тремя легионами Октавиана. В конце апреля Децим прибрал к рукам людей Гирция и потребовал, чтобы Октавиан передал ему свои подразделения вместе с войском Пансы. Октавиан вежливо, но твердо ему отказал. Сенат дал ему большие полномочия, лишить которых не может простое письмо.

Придя в ярость, Децим приказал шести легионам перейти к нему, но их представители заявили, что они верят молодому Цезарю и предпочитают быть с ним. Молодой Цезарь платит приличные премии. Кроме того, почему они должны перейти к человеку, который убил их старика? Они останутся с молодым Цезарем и не хотят иметь ничего общего с убийцей.

Таким образом, Децим вынужден был идти на запад, преследуя Антония, только с более или менее надежной частью своего рыхлого войска и тремя легионами Гирция из италийских рекрутов, слегка понюхавших крови. Ничего лучшего у него не было. Все опытные солдаты остались с Октавианом!

Тот вернулся в Бононию и там осел, в надежде, что Децим себя погубит. Пусть Октавиан и не полководец, но в политике и в борьбе за власть он кое-что понимал. Если Децим не будет разбит, тогда Октавиану не выкарабкаться, слишком многое в ситуации против него. Антоний, соединившись с Вентидием, без труда привлечет на свою сторону Планка и Лепида, и в этом случае Децим запросто может счесть за лучшее войти с ним в соглашение. После чего вся эта свора накинется на Октавиана и уничтожит его, порвет на куски. Можно было лишь надеяться, что гордость и близорукость не позволят Дециму понять, что отказ присоединиться к Антонию означает его конец.

Как только Марк Эмилий Лепид получил дерзкое письмо Цицерона с советом ни во что не соваться и заниматься делами своей провинции, он со всеми легионами подошел к западному берегу реки Родан, границы Нарбонской Галлии. Что бы ни происходило в Риме и в Италийской Галлии, он хотел занять позицию, которая позволяла бы ему продемонстрировать выскочкам вроде Цицерона, что и наместники провинций могут влиять на ход гражданской войны. В конце концов, это сенат Цицерона объявил Марка Антония врагом, а не сенат Лепида.

Луций Мунаций Планк в Дальней Галлии еще не решил, чей сенат он будет поддерживать, но внезапно вспыхнувшая гражданская война дала ему повод собрать все свои десять легионов и двинуть их к тому же Родану. Подойдя к Аравсиону, он остановился, и его разведчики доложили, что Лепид с шестью легионами стоит милях в сорока от него.

Лепид послал Планку дружеское письмо, в котором фактически предлагал присоединиться к нему.

Хотя осторожный Планк и знал, что Антоний потерпел поражение под Мутиной, ему ничего не было известно ни о Вентидии, идущем к нему на помощь, ни об отказе Октавиана сотрудничать с Децимом Брутом. Проигнорировав дружеское предложение, он отошел на север и стал ждать.

Тем временем Антоний, достигнув Дертоны, пошел от нее по дороге Эмилия Скавра к берегу Тусканского моря и возле Генуи встретил Вентидия с тремя пиценскими легионами. Они обманули Децима Брута, направив его по Домициевой дороге в Дальнюю Галлию, а сами двинулись вдоль берега. Хитрость сработала. Децим пересек Плаценцию и перевалил через Альпы, оказавшись намного севернее Антония и Вентидия.

А те пошли по прибрежной дороге и остановились в Форуме Юлия, одной из новых колоний Цезаря, где тот селил отслуживших свое ветеранов. Лепид, покинув реку Родан, разбил временный лагерь на берегу местной речушки. Находясь в непосредственном соседстве друг с другом, обе армии стали брататься — не без помощи двух легатов Антония. Десятый легион Лепида был набран из солдат, которых когда-то в Кампании Антоний подстрекал к мятежу. Они симпатизировали ему, и Антоний чувствовал себя в Форуме Юлия очень вольготно. Лепид смирился с неизбежным, и две армии слились в одну.

Приближалась вторая половина мая, и даже в Форуме Юлия появились слухи, что Гай Кассий начал отвоевывать Сирию. Интересно, но не так уж важно. Перемещения Планка с огромной армией вверх по Родану были гораздо важнее.

Планк вел свои легионы к Антонию, в Форум Юлия, но, когда разведчики сообщили, что Лепид уже там, он вдруг запаниковал и ушел на север — к Куларону, откуда послал письмо Дециму Бруту, все еще находившемуся на Домициевой дороге. Получив эту весточку, Децим кинулся к Планку и в начале июня пришел в Куларон.

Там они решили соединить свои армии и встать на сторону правящего сената, сената Цицерона. В конце концов, Дециму вернули его полномочия, а Планка никто не лишал законного наместничества. И когда Планк услышал, что сенат объявил врагом и Лепида, он не преминул поздравить себя с правильным выбором, довольный, что интуиция его не подвела.

Проблема заключалась в том, что Децим сильно переменился, растеряв всю боевитость, отличавшую его в годы Галльской войны. Он не хотел и слышать об уходе из Куларона. В армии много зеленых рекрутов, не стоит пока обострять конфронтацию. Четырнадцати легионов для драки с Антонием мало!

Итак, все заняли выжидательную позицию, все сомневались в успехе, если дело дойдет до масштабных боев. Это не было идеологическим противостоянием, когда солдаты обеих сторон всем сердцем верят, что правда за ними, так что опасность внезапного нападения не грозила ни тем ни другим.

Однако в начале секстилия баланс сил изменился в пользу Антония. Изменил его Поллион. Он с двумя легионами прибыл из Дальней Испании, чтобы соединиться с Антонием и Лепидом. Поллион ухмылялся: почему бы и нет? Что ему делать в Дальней Испании, когда сенат Цицерона отдал Наше море на откуп Сексту Помпею, — ужасная глупость!

— Воистину, — сказал он, грустно качая головой, — они идут от плохого к худшему. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, понимает, что Рим теперь будет вынужден платить бешеные деньги за перевозку зерна. Для историка моего ранга это неинтересно. Нет, Антоний, с тобой у меня появится гораздо больше материала. — Он восторженно огляделся по сторонам. — Ты умеешь выбирать места для своих лагерей! Рыбалка, купание… Приморские Альпы намного лучше Кордубы!

Если Поллиону жизнь улыбалась, то у бедного Планка дела обстояли вовсе не так хорошо. Во-первых, его изводило вечное нытье Децима Брута. Во-вторых, тот, пребывая в апатии, отказывался сноситься с сенатом, и ему приходилось писать в Рим самому, объясняя, почему он и Децим не пошли против Антония и Лепида, тоже объявленного inimicus. Своей главной мишенью ему пришлось сделать Октавиана, которого Планк винил в том, что он не остановил Вентидия и отказался отдать все войско.

Как только прибыл Поллион, оба inimici послали Планку приглашение присоединиться к ним. Предоставив Децима Брута его судьбе, Планк с облегчением принял приглашение и направился к Форуму Юлия, где так прекрасно жилось. Но, спускаясь по восточным склонам долины Родана, он не обратил внимания на то, что кругом неестественно сухо и что посевы на этой плодородной земле не пошли еще в колос.

Ужасная депрессия, в которую Децим Брут погрузился после гибели Цезаря, вновь охватила его. После ухода Планка он в отчаянии воздел руки к небу, отказываясь от своих полномочий и от обязанности выполнять воинский долг. Оставив недоумевающие легионы в Кулароне, Децим с небольшой группой друзей отправился в Македонию — искать пристанища у Марка Брута. Не самый плохой замысел для человека, бегло говорившего на многих галльских наречиях и не предвидевшего особых проблем в пути. Стояла середина лета, все альпийские перевалы были открыты, и чем дальше на восток они забирались, тем ниже делались горы и тем легче становилось двигаться.

Все шло хорошо, пока они не вступили на земли бреннов, обитавших у одноименного перевала, за которым начиналась Италийская Галлия. Эти бренны взяли путников в плен и привели к своему вождю Камилу. Полагая, что Цезарь-завоеватель ненавистен всем галлам, и желая произвести хорошее впечатление на дикарей, один из спутников Децима сообщил вождю, что среди его пленников находится тот самый Децим Брут, который убил великого Цезаря. Но загвоздка была в том, что Цезарь наряду с Верцингеторигом уже стал у галлов героем преданий как величайший военачальник.

Камил, осведомленный, что происходит, послал известие в Форум Юлия. Взят в плен Децим Брут. Как великий Марк Антоний желает с ним поступить?

«Убей его», — был короткий ответ, сопровождаемый толстым, туго набитым золотыми монетами кошельком.

Бренны убили Децима Брута и послали Антонию его голову как доказательство, что они честно отработали свои деньги.

3

В последний день июня сенат объявил Марка Эмилия Лепида inimicus, за то что он примкнул к Антонию, и конфисковал его имущество. Но тот факт, что он был великим понтификом, вызвал некоторое смущение, поскольку верховный жрец Рима не мог быть лишен своего поста и жалованья, которое тот ежегодно получал из казны. Статус hostis решал эту проблему, inimicus — нет. И хотя Брут в письмах из Македонии сокрушался по поводу несчастной доли своей сестры Юниллы, на деле она продолжала жить в Государственном доме и могла по своему желанию пользоваться любой виллой между Антием и Суррентом. Никто не лишил Юниллу драгоценностей, одежды и слуг. А Ватия Исаврийский, женатый на ее старшей сестре, не провел никаких мер, которые повлияли бы на ее благосостояние. Брут просто умело использовал ситуацию, в надежде, что некоторые ослы поверят ему и заплачут.

Число освободителей, оставшихся в Риме, уменьшалось. Любитель пытать рабов Луций Минуций Базил узнал, что́ они испытывали при этом, когда все его рабы восстали и замучили до смерти своего господина. Его смерть не явилась потерей ни для кого из освободителей, от братьев Цецилиев до братьев Каска, которые продолжали посещать сенат, но сами не знали, сколько это продлится. Цезарь Октавиан уже подбирался к ним посредством своих агентов, которые, казалось, наводнили Рим и все расспрашивали народ, почему освободители не казнены.

Антоний, Лепид, Вентидий, Планк, Поллион и их двадцать три легиона почему-то беспокоили римлян значительно меньше, чем Октавиан. Форум Юлия, казалось, был гораздо дальше от них, чем Бонония, которая стояла на перекрестке Эмилиевой и Анниевой дорог — двух путей к Риму. Даже Брут в Македонии считал, что Октавиан намного опаснее, чем Марк Антоний.

Предмет же всех этих опасений спокойно сидел в Бононии, помалкивая и ничего не предпринимая. В результате он стал настоящей загадкой. Никто не мог сказать с уверенностью, о чем думает и что замышляет Цезарь Октавиан. Прошел слух, что он хочет консульства (все еще вакантного), но когда обращались за разъяснениями к его отчиму Филиппу и его шурину Марцеллу-младшему, по их лицам ничего нельзя было понять.

Теперь Рим уже знал, что Долабелла мертв, а Сирию забрал Кассий. Но как и Форум Юлия, Сирия была далеко, а Октавиан был в Бононии, рядом.

Затем, к ужасу Цицерона (хотя он тайно обдумывал и такой вариант), появился другой слух. Октавиан хочет стать консулом, да, но младшим при старшем консуле Цицероне. Молодой человек, сидящий у ног мудрого, уважаемого старца и внимающий его речам. Романтично. Прелестно. Но, даже несколько обалдевший от своих многочисленных нападок на Марка Антония, Цицерон сохранил достаточно здравого смысла, чтобы сознавать, что эта воображаемая картина — абсолютный обман. Октавиану нельзя доверять ни на йоту.

К концу июля четыреста центурионов и убеленных сединами ветеранов прибыли в Рим просить позволения обратиться к сенату с мандатом от их подразделений и требованиями: для себя — обещанных премий, для Гая Юлия Цезаря-сына — консульства. Едва рассмотрев оба пункта, сенат решительно ответил «нет».

В последний день месяца, переименованного в честь его отца, Октавиан перешел Рубикон с восемью легионами, отобрал из них два легиона и с ними двинулся дальше. Сенат запаниковал и послал делегатов просить Октавиана остановиться. Ему разрешат баллотироваться в консулы in absentia, без личного присутствия, поэтому нет необходимости продолжать марш!

А тем временем два легиона ветеранов из провинции Африка прибыли в Остию. Сенат тут же использовал ситуацию и поместил их в крепость на Яникуле, откуда открывался вид на сады Цезаря и пустой дворец Клеопатры. Всадники первого класса и верхний слой второго класса вооружились, молодежь поднялась на Сервиеву стену.

Все эти меры были не более чем хватанием за соломинку. Люди, которые хотя бы номинально должны были контролировать ситуацию, не имели понятия, что делать, а другие, статусом ниже второго класса, продолжали спокойно заниматься своими делами. Ссоры великих всегда пахнут кровью. Простой люд страдал лишь тогда, когда сам бунтовал. А бунтовать не хотели не только низшие классы, но и те, что повыше. Бесплатное зерно было роздано, торговля шла хорошо. Работы всем хватало. В следующем месяце должны состояться Римские игры, и никто в здравом уме не совался на Римский форум, где обычно «верхушка» проливала кровь.

А «верхушка» продолжала хвататься за соломинку. И когда прошел слух, что два лучших легиона Октавиана — четвертый и Марса — решили покинуть его, чтобы помочь городу, раздался огромный вздох облегчения. Но он перешел в вопль отчаяния, когда слух оказался ложным.

В семнадцатый день секстилия наследник Цезаря, не встретив сопротивления, вошел в Рим. Войска, сидящие на Яникуле, перешли на сторону вошедших в город солдат, встреченных радостными криками и цветами. Единственная пролитая кровь принадлежала городскому претору Марку Цецилию Корнуту, который закололся сам, когда Октавиан появился на Форуме. Простой люд исступленно его приветствовал, но сенаторов нигде не было видно. Мгновенно все взвесивший Октавиан возвратился на Марсово поле, дав понять, что примет там любого, кто захочет его повидать.

На следующий день сенат капитулировал, униженно интересуясь, будет ли Цезарь Октавиан баллотироваться на должность консула. Выборы незамедлительно проведут. В качестве второго кандидата сенаторы робко предложили племянника Цезаря, Квинта Педия. Октавиан милостиво согласился и был избран старшим консулом, а Квинт Педий стал младшим.

Девятнадцатого секстилия, за месяц до своего двадцатилетия, Октавиан на Капитолии принес в жертву белого быка и был торжественно введен в должность. Двенадцать грифов кружили в небе — зловещий, ужасающий знак, какого не бывало со времен Ромула. Но ни матери, ни сестры рядом не было, ибо на церемонии присутствовали только мужчины, а сам Октавиан был счастлив видеть страх в глазах своего вечно колеблющегося отчима и остальных сенаторов. Что при этом думал тоже пришедший в замешательство Квинт Педий, его молодой родич не знал — и не интересовался.

Этот Цезарь ступил на мировую сцену и не собирался преждевременно ее покидать.

XI

Триумвират

Секстилий (август) — декабрь 43 г. до Р. Х

1

Марку Випсанию Агриппе выпала роль самого преданного сторонника Октавиана, роль, которую он исполнял с радостью. Двигали им вовсе не зависть или амбиции. Искренняя любовь, восхищение и желание защитить — вот что он чувствовал. Другие могли проклинать Октавиана, ненавидеть его, высмеивать, но Агриппа один понимал, кем на деле был этот юноша, и неровности собственного характера никак не влияли на его отношение к подопечному. Если интеллект Цезаря возносил его к небесам, то ум Октавиана, решил Агриппа, дает ему возможность опускаться в подземный мир. Ни один человеческий недостаток не ускользал от него, никакая слабость не игнорировалась, ни одно случайное замечание не оставалось необдуманным. Он обладал инстинктами рептилии — умел замирать, когда другие метались, увязая в ошибках. А движения его были либо столь быстрыми, что за ними не успевал глаз, либо столь медленными, что они казались почти иллюзорными.

Агриппа считал своим долгом охранять сына Цезаря, чтобы тот выжил и совершил все, что было предначертано его великой судьбой. Высочайшей наградой для Агриппы были дружба и доверие. Он не предпринимал ничего, чтобы поссорить его с такими верными товарищами, как Сальвидиен и Меценат или же Тит Статилий Тавр, который подбирался к нему все ближе. В этом не было необходимости, потому что Октавиан сам держал их на расстоянии, не открывая им сокровенных мыслей, которые он поверял только Агриппе.

— Первое, что я должен сделать, — сказал он, — это ввести в сенат тебя, Мецената, Сальвидиена, Луция Корнифиция и Тавра. Сейчас не время для квесторских выборов, поэтому вас сделают сенаторами специальным указом. Филипп может внести предложение. Затем мы организуем суд над убийцами. Ты обвинишь Кассия, Луций Корнифиций — Марка Брута. По убийце на каждого из моих друзей. Естественно, я ожидаю, что все присяжные скажут CONDEMNO. Если кто-нибудь скажет ABSOLVO, я хочу знать его имя. На будущее, как ты понимаешь. Всегда полезно знать того, кто имеет смелость отстаивать свои убеждения. — Он засмеялся. — Или свои права.

— Ты сам внесешь это предложение? — спросил Агриппа.

— О нет, это было бы неумно. Квинт Педий сделает это.

— Похоже, — сказал Агриппа, хмуря брови, — тебе нужно провернуть все побыстрее. Тогда, пожалуй, мне стоит съездить в известное место и привезти еще досок.

— На данный момент никаких досок, Агриппа. Сенат согласился заплатить каждому легионеру моего первого легиона премию в двадцать тысяч сестерциев, поэтому деньги придут из казны.

— Я думал, казна пуста, Цезарь.

— Не совсем пуста, но и не полна. Я не хочу опустошать ее до конца. По традиции золото остается нетронутым, вот и пускай остается. Однако доклады плебейских эдилов вызывают тревогу, — сказал Октавиан, обнаруживая, что он уже вплотную занимается своими обязанностями. Этот консул хотел знать обо всем. — В прошлом году урожай был плохим, а в этом он еще хуже. Не только в наших зерновых провинциях, но повсюду, от западного океана и до восточного. Нил не разлился, Евфрат и Тигр спокойны, нигде не было весенних дождей. Колоссальная засуха. Поэтому моя астма обострилась.

— Но не так сильно, как раньше, — заметил Агриппа. — Вероятно, с возрастом она вообще пройдет.

— Надеюсь. Я не хочу появиться в сенате с посиневшим лицом и со свистом в легких. Но я должен там появиться. Впрочем, сильные приступы стали вроде пореже.

— Я принесу жертву Салюс, богине здоровья и благополучия.

— Я это делаю каждый день.

— А как с урожаем? — вернулся к прежней теме Агриппа.

Он понял намек: ему тоже следует ежедневно приносить жертву Салюс.

— Кажется, его не будет совсем. Никакого. Имеющееся зерно взлетит в цене. Поэтому Квинт Педий должен будет принять некоторые чрезвычайные меры и провести закон, запрещающий продажу зерна частным торговцам, если оно необходимо государству. Вот почему я берегу казенные деньги. В мою стратегию не входит ухудшение условий для коммерции, но зерно — это особая статья. Несмотря на переселение неимущих в колонии, проведенное по инициативе отца, на бесплатное зерно выпущено сто пятьдесят тысяч талонов, и мы должны обеспечить каждый из них. Цицерон и Марк Брут не согласятся со мной, но мне важнее мнение неимущих: они поставляют Риму солдат.

— Почему бы не выплатить премии досками, Цезарь?

— Потому что это вопрос принципа, — ответил Октавиан тоном, не допускающим возражений. — Или я правлю сенатом, или сенат управляет мной. Если бы там имелись мудрые люди, я был бы счастлив выслушать их, но сегодняшний сенат — это лишь фракции и глупые споры.

— Ты хочешь упразднить сенат? — спросил пораженный Агриппа.

Октавиан был шокирован ничуть не меньше.

— Нет, никогда! Я только должен перевоспитать его, Агриппа, но это не сделаешь в один день и даже в одно консульство. Сенат должен предлагать разумные законы и не соваться в дела магистратов, которым принадлежит исполнительная власть.

— В таком случае как мы поступим с досками?

— Пусть остаются там, где лежат. Обстановка будет ухудшаться, прежде чем выправится, и мне нужно иметь денежный резерв на случай кризисов более серьезных, чем засуха и Марк Антоний. Завтра в это время я стану сыном Цезаря согласно lex curiata, а это значит, что все его состояние перейдет ко мне. За вычетом его дара римлянам. Эти деньги я немедленно уплачу. Но больше не трону ни сестерция из того, что он мне оставил, будь то доски или иной капитал. В данный момент Рим у меня в руках, но ты думаешь, я не понимаю, что это не надолго? А подобные Антонию моты просто бедствие для римской казны. — Он с удовольствием потянулся, улыбаясь улыбкой Цезаря для одного лишь Агриппы. — Хотел бы я заполучить Государственный дом под контору. Мой дом слишком мал.

Агриппа усмехнулся:

— Купи дом побольше, Цезарь. Или проведи выборы, стань великим понтификом.

— Нет, пусть им остается Лепид. Я присмотрел дом, но не столь большой, как Государственный. В отличие от отца, у меня нет желания шлепнуть по римской заводи так, чтобы от нее остались лишь брызги. Он любил эффекты. Ему доставляло удовольствие производить фурор. У меня этого нет.

— Но ты должен уплатить легионам больше трехсот миллионов, — возразил Агриппа, которому не давали покоя невероятные размеры премий. — Это двенадцать тысяч талантов серебра. Не понимаю, как ты это сделаешь, не используя доски.

— Я не все заплачу, — невозмутимо ответил Октавиан. — Только половину. Остальное я буду им должен.

— Тогда они переметнутся!

— Я поговорю с ними и объясню, что постепенные выплаты гарантируют верный доход, особенно с десятью процентами прибыли. Да не волнуйся ты так, Агриппа, я знаю, что делаю. Я уговорю их.

«Этот уговорит, — с благоговением подумал Агриппа. — Нет, каким плутократом он стал бы! Аттику стоит поостеречься, чтобы не лишиться лавров».

Через два дня Филипп устроил семейный обед в честь новых консулов, дрожа от страха при мысли о необходимости сообщить им, что его младший сын Квинт делает попытки сойтись с Гаем Кассием в Сирии. Филипп хотел жить, получая удовольствие от вкусной еды, книг, красивой и культурной жены! А вместо этого, как в наказание, вынужден прогибаться перед юнцом, помешанным на стремлении к власти, самонадеянным и очень упрямым. Он вдруг припомнил, что так всегда говорила Аврелия, отзываясь о своем сыне: «Мой Цезарь очень упрямый». И этот — просто копия. А какой был очаровательный, безобидный, спокойный, болезненный мальчик! Сам Филипп теперь был болен. Длинное путешествие трех делегатов в Италийскую Галлию в самом разгаре зимы не только убило Сервия Сульпиция, но угрожало убить и Пизона, и даже его самого. У Пизона воспаление легких, у Филиппа гниют пальцы ног. Обморожение обернулось чем-то таким неприятным, что доктора качали головой, а хирурги рекомендовали ампутацию. Филипп с ужасом отверг их совет. Поэтому он встретил гостей в просторных тапочках, а носки набил душистыми травами, заглушавшими дурной запах, исходящий от почерневших пальцев.

Мужчин было больше, чем женщин, потому что трое были холостяками: старший сын Филиппа Луций, упорно отвергавший всех девушек, которых отец подбирал для него, Октавиан и Агриппа, приглашенный по настоянию Октавиана. Когда Филипп увидел этого незнакомца, у него перехватило дыхание. Какой красавец, и красота его чисто мужская. Рост как у Цезаря, плечи Антония, военная выправка! Да этот малый просто несокрушим. «О Октавиан, — мысленно воскликнул Филипп, — берегись! Этот все отберет у тебя в свое время!» Но к концу трапезы его мнение изменилось. Этот Агриппа безраздельно принадлежал его пасынку. Нет-нет, речь не шла о чем-то непристойном. Они ни разу не дотронулись друг до друга и не обменивались ласкающими или томными взглядами, даже когда шли в столовую. То, что этот прирожденный лидер разглядел в Октавиане, совершенно лишило его собственных амбиций. «Мой пасынок создает из ровесников свою фракцию, и даже с большим тщанием, чем некогда его кумир. Цезарь всегда держал дистанцию между соратниками и собой, не признавая уз мужской дружбы. Конечно, этому способствовала старая сплетня о царе Никомеде, но если бы у Цезаря был Агриппа, никто не убил бы его. Мой пасынок совсем другой. Ему наплевать на сплетни. Они отскакивают от него, как камни от гиппопотама».

Октавиану обед доставлял удовольствие, потому что на нем присутствовала его сестра. Из всех земных женщин, включая мать, Октавия была ближе всего его сердцу. Как она расцвела! Она теперь затмевает и Атию, несмотря на неправильный нос и чересчур высокие скулы. Все эти мелочи компенсировали ее глаза, самые замечательные на свете, широко поставленные и широко распахнутые, цвета аквамарина, настолько открытые, насколько непроницаемы его собственные. В них светятся главные ее качества — сострадание и приязнь, и люди их видят. Стоит ей появиться в портике Маргаритария, как все окружающие начинают ее опекать, чувствуя к ней большую симпатию. «У моего отца была дочь Юлия. Ее любили простые люди. А у меня есть Октавия. Всю свою жизнь я буду оберегать ее, как самый главный свой талисман». Три женщины пребывали в приподнятом настроении. Атия — потому что ее дорогой мальчик оказался таким одаренным, чего она прежде в нем не замечала. После почти двадцати лет изнурительного беспокойства о сыне, которого она считала слишком слабым, изумленная Атия вдруг поняла, что ее маленький Гай обрел силу, с которой нельзя не считаться. Несмотря на проблемы с дыханием, он, наверное, переживет всех, кто тут есть, даже здоровяка и красавца Агриппу.

Октавия радовалась встрече с братом и тому, что ее чувство к нему было взаимным. Она родилась на три года раньше, чем он, с прекрасным здоровьем. Гай, как прелестная кукла, всюду ходил за сестрой, глядя на нее с восторгом и задавая бесчисленные вопросы. Она часто прятала мальчика у себя, когда опека матери становилась невыносимой, и всегда видела в нем то, что Рим и семья начинали прозревать только сейчас: силу, решительность, блеск, неискоренимое чувство своей избранности. По ее мнению, все эти качества Гай унаследовал от Юлиев, а хитрость, бережливость, практичность получил от отца, типичного представителя безупречного латинского рода. «Как он спокоен! Мой брат будет править миром».

Валерия Мессала радовалась, потому что ее жизнь внезапно круто переменилась. Сестра авгура Мессалы Руфа, она была женой Квинта Педия уже тридцать лет, родила ему двух сыновей и дочь. Старший сын совсем взрослый, младший — в возрасте контубернала, дочери шестнадцать лет. Вся красота Валерии заключалась в копне рыжих волос, ну и в глазах цвета болотной зелени. Ее брак с Квинтом Педием был частью сети политических связей Цезаря. Патрицианка из более знатной семьи, чем кампанские Педии, хотя и не сравнимой с Юлиями, она сразу же поняла, что они с Квинтом очень подходят друг другу. Если что и беспокоило Валерию Мессалу, так это абсолютная преданность ее мужа Цезарю, который, впрочем, не продвигал его наверх так быстро, как ей хотелось бы. Однако, когда он стал младшим консулом, все ее чаяния сбылись. У сыновей теперь консулы в роду и по отцовской, и по материнской линии, а дочери, Педии Мессалине, уготована великолепная партия.

Не обращая внимания на занятых беседой мужчин, женщины болтали о детях. Октавия в прошлом году родила девочку, Клавдию Марцеллу, и снова была беременна. На этот раз она надеялась родить сына.

Ее муж, Гай Клавдий Марцелл-младший, оказался в необычном положении для человека, чья семья яростно нападала на Цезаря. Он сумел реабилитироваться и сохранить свое огромное состояние, женившись на Октавии, которую к тому же страстно любил. Ничего удивительного, ведь ее невозможно не любить. Но кто бы мог подумать, что маленький брат его жены будет старшим консулом в девятнадцать лет? И куда это все приведет? Каким-то образом, думал он, к головокружительным высотам. Октавиана окутывала аура успеха, хотя и не такая яркая, как у его двоюродного деда.

— Вы думаете, — спросил Марцелл-младший Октавиана и Педия, — что пора выдвинуть обвинение против освободителей?

Он поймал гневный взгляд Октавиана и поспешил исправиться:

— Конечно, я имею в виду убийц. Но почти все в Риме называют их освободителями… безусловно, неискренне, иронично. Однако, продолжая начатое, Цезарь Октавиан, ты должен бы прежде решить вопрос с Марком Антонием и западными наместниками. Вот чем можно занять сейчас суды, давно бездействующие.

— Как я слышал, — сказал Филипп, приходя на помощь Марцеллу, — Ватиний в Иллирии не собирается сражаться с Марком Брутом. Он возвращается домой. Это укрепляет позиции Брута. Потом, есть еще Кассий в Сирии, вторая угроза спокойствию. Зачем судить убийц и осложнять ситуацию? Если Брута и Кассия объявят виновными, то, поставленные вне закона, они не смогут вернуться домой. Это вызовет у них желание развязать войну, а Риму еще одна война не нужна. Достаточно войны с Антонием и западными наместниками.

Квинт Педий слушал, но в разговор не вмешивался. К своему несчастью, он и так постоянно впутывался в дела Юлиев, что было ему ненавистно. Характером в отца, сельского землевладельца, он всего лишь хотел спокойно жить в своих просторных поместьях. Ну зачем ему консульство? Он посмотрел на свою жену, такую оживленную, радостную, и вздохнул с кривой усмешкой. Патриции всегда остаются патрициями. Валерии нравится быть женой консула, наконец-то у нее появилось право отмечать в своем доме праздник Bona Dea.

— Убийц надо судить, — сказал Октавиан. — Плохо то, что их не осудили на другой же день после преступления. Если бы это было сделано, нынешняя ситуация никогда не возникла бы. Цицерон и его сенат ответственны за легализацию положения Брута и Кассия, но это Антоний и его сенат их не обвинили.

— О чем я и говорю, — сказал Марцелл-младший. — Если их не обвинили сразу же после убийства и даже объявили амнистию… что скажет народ?

— Мне все равно, что он скажет. Главное, и сенат, и народ должны понять, что даже группе аристократов не дозволено безнаказанно убивать собратьев по классу, пусть и из патриотических чувств. Убийство есть убийство. Если у убийц имелись резоны считать, что мой отец хотел стать царем Рима, тогда они должны были обвинить его по закону, — сказал Октавиан.

— А как они могли это сделать? — спросил Марцелл. — Цезарь получил пожизненное диктаторство, он был неподсуден, он стоял над законом.

— Значит, им надо было лишить его полномочий, которые достались ему в результате голосования, в конце-то концов. Но никто даже не попытался этому воспротивиться. Убийцы сами голосовали за пожизненное диктаторство.

— Они боялись его, — сказал Педий.

Он тоже боялся.

— Чепуха! Чего это они боялись? Когда это мой отец убивал римских граждан не на поле брани? Его политикой было милосердие… ошибка, но тем не менее это так. Педий, он ведь простил большинство своих убийц, некоторых даже дважды!

— И все равно они боялись его, — повторил Марцелл.

Молодое, гладкое, красивое лицо окаменело, приняло холодное зловещее выражение.

— У них больше причин бояться меня! Я не успокоюсь, пока не умрет последний убийца, пока его имущество не будет конфисковано, а его жена и дети не пойдут побираться.

Остальные примолкли. Филипп попытался сгладить неловкость.

— Все меньше и меньше становится тех, кого надо судить, — сказал он. — Гай Требоний, Аквила, Децим Брут, Базил…

— Но почему надо судить Секста Помпея? — прервал его Марцелл. — Он Цезаря не убивал и теперь официально является римским проконсулом на море.

— Срок его проконсульских полномочий истекает, и ты прекрасно знаешь о том. А у меня есть десяток свидетелей, которые покажут, что его корабли два рыночных интервала назад захватили африканский зерновой флот. Это уже предательство. Кроме того, он сын Помпея Магна, — спокойно сказал Октавиан. — Я уничтожу всех врагов Цезаря.

И все вдруг окончательно поняли, что под Цезарем он имеет в виду себя.

Суды над освободителями проходили в течение первого месяца консульства Гая Юлия Цезаря Октавиана и Квинта Педия. Двадцать три отдельных слушания (мертвых тоже судили) каким-то чудом уложились в один рыночный интервал. Присяжные единогласно осудили каждого освободителя, объявив его nefas. Имущество каждого было конфисковано государством. Те освободители, что все еще находились в Риме (как, например, плебейский трибун Гай Сервилий Каска), бежали. Их не торопились ловить. Сервилия и Тертулла вдруг оказались на улице, но ненадолго. Их личные деньги находились у Аттика, который купил Сервилии новый дом на Палатине, получив незаслуженную репутацию спасителя двух женщин.

Когда Секста Помпея обвинили в измене, один из двадцати трех присяжных положил табличку с буквой «А» (ABSOLVO), а остальные послушно показали «С» (CONDEMNO).

— Почему ты это сделал? — спросил у него Агриппа.

— Потому что Секст Помпей не изменник, — ответил тот.

Октавиан запомнил его имя, с удовольствием узнав, что строптивый всадник богат. Он подождет, резерв тоже нужен.

Деньги, завещанные Цезарем, народ получил, парки и сады Цезаря были открыты для всех. Римляне разного положения любили прогуливаться и устраивать пикники в местах, где буйство зелени было укрощено человеческими руками. Октавиан с удовольствием сдавал внаем дворец Клеопатры амбициозным патрициям, желавшим с размахом угостить своих клиентов. Их имена тоже заносились в список лиц, представляющих интерес.

Он провел выборы и обеспечил двум своим друзьям, Марку Агриппе и Луцию Корнифицию, должности плебейских трибунов, ибо с побегом братьев Каска в коллегии образовались вакансии. Публий Тиций, амбициозный плебейский трибун, спас Октавиана, когда претор по делам иноземцев Квинт Галлий попытался его убить. Галлия лишили должности, оцепеневший от ужаса сенат приговорил преступника к смерти без суда, а простым людям разрешили разграбить его дом. Первый класс взволновался. Многие задавались вопросом: лучше ли Октавиан, чем Антоний?

Верный своему слову, новый старший консул взял из казны достаточно денег, чтобы заплатить по десять тысяч каждому легионеру первых трех его легионов. Их представители легко согласились не требовать незамедлительной выплаты второй половины обещанного с тем, что им будут идти проценты. Даже с премиями центурионам сумма выплат не превысила четырех тысяч талантов, но он взял у государства шесть тысяч (все, на что решился, учитывая растущие цены на хлеб) и распределил остаток между тремя легионами, примкнувшими к нему несколько позже. Армию Октавиана наводнили его агенты, негласно нанятые рядовые, по одному на центурию, или по шесть десятков на легион. Им вменялось в обязанность при каждом удобном случае заводить речь о щедрости Цезаря, о его умении держать слово, а также сообщать о смутьянах. Кроме того, они должны были убеждать товарищей, что на военную службу следует смотреть как на долгосрочную карьеру, которая через пятнадцать или двадцать лет сделает их зажиточными людьми. Вознаграждения — хорошо, но гарантированный и постоянно растущий доход еще лучше. Легионерам с подачи Октавиана внушалось: будь верен Риму и Цезарю — и Рим и Цезарь позаботятся о тебе, даже если никаких войн не будет. А гарнизонная служба несложная и позволяет обзаводиться семьей. Это ли не привлекательные перспективы! Таким образом мало-помалу Октавиан начал внушать рядовым солдатам идею формирования профессиональной регулярной армии.

Двадцать третьего сентября, в день своего двадцатилетия, Октавиан поднял одиннадцать легионов и пошел на север, чтобы решить проблему с Марком Антонием и западными наместниками.

С собой он взял плебейского трибуна Луция Корнифиция — необычный поступок. Как он объяснил, в интересах солдат, которые сплошь плебеи. В Риме Октавиан оставил Педия с двумя другими плебейскими трибунами — Агриппой и Тицием, чтобы те помогали младшему консулу проводить законы через плебейское собрание. Его незаметный помощник Гай Меценат тоже остался в Риме, чтобы исподволь, потихоньку вербовать надежных людей из простонародья.

Агриппе не хотелось расставаться с Октавианом.

— Без меня у тебя будут неприятности, — сказал он.

— Я справлюсь, Агриппа. Ты нужен в Риме, чтобы набраться опыта в гражданских делах и освоить законотворчество. Поверь, в этой кампании мне ничто не угрожает.

— Но ты берешь с собой плебейского трибуна, — возразил Агриппа.

— Он не столь известный мой сторонник, — ответил Октавиан.

Поход был спокойным и завершился в Бононии, где Октавиан встал лагерем и послал в Мутину за шестью легионами рекрутов, которых Децим Брут так презирал, что не взял с собой, когда пошел на Антония. Сальвидиену было поручено немилосердно тренировать новобранцев, пока остальная армия выжидала, когда Марк Антоний обнаружит ее.

У Октавиана не было намерения драться. Он придумал план, который, по его мнению, имел большой шанс на успех, если его аргументы прозвучат достаточно убедительно. Он хорошо сознавал, что должен попробовать объединить распавшиеся на фракции военные силы страны. Если это у него не получится, Рим достанется Кассию и Бруту, контролирующим все провинции к востоку от Адриатики. С этой ситуацией надо покончить, а без объединения это невозможно.

В начале октября Марк Антоний вывел семнадцать легионов из лагеря в Форуме Юлия, оставив шесть с Луцием Варием Котилой охранять западные территории. После мирного лета люди хорошо отдохнули, были в прекрасной физической форме и жаждали поразмяться. Например, сразиться с кем-нибудь, а с кем — все равно. С ним шли и три наместника — Планк, Лепид, Поллион. Но плана у Антония не было. Он знал, что Брут и Кассий главенствуют на Востоке, и понимал, что их надо будет прижать. Мысленно он объединял с этой парочкой Октавиана — как еще одного несносного и надоедливого соперника. Ему не хотелось терять своих надежных людей в битве против этого желторотика, но он не видел альтернативы. Когда Октавиан будет разбит, Антоний, разумеется, заберет его солдат, но будут ли они ему верны? Скорей всего, нет, думал он. Если легион Марса и «Жаворонок» оставили Марка Антония ради ребенка, который напоминает им Цезаря, что они подумают о пресловутом Марке Антонии, когда их маленький Цезарь падет от его руки?

Он двинулся по Домициевой дороге и у Окела вошел в Италийскую Галлию. Настроение у него было плохое. Не улучшилось оно и после чтения серии речей Цицерона, направленных против него. Октавиана он презирал, но Цицерона просто возненавидел. Если бы не Цицерон, положение Антония было бы прочным, никто бы и не подумал объявить его врагом народа, а Октавиан не представлял бы проблемы. Это Цицерон поощряет наследника Цезаря. Это Цицерон настроил сенат так, что даже Фуфий Кален не посмел ничего сказать в его защиту. Конфискация его имущества ничего не дала, потому что, хотя он и заплатил свои долги, у него не было денег, о которых стоило бы говорить. Как сенаторы ни хотели, они не посмели тронуть Фульвию или его дворец в Каринах. Она была внучкой Гая Семпрония Гракха, да и Аттик служил ей надежной защитой.

Фульвия. Он скучал по ней, скучал по своим детям. Письма Фульвии, полные новостей и толково составленные, информировали его обо всех событиях в Риме. Она замечательно отзывалась об Аттике, но ее ненависть к Цицерону превосходила бы его собственную, если бы это было возможно.

Когда Антоний дошел до Мутины, в двадцати милях от лагеря Октавиана, в окрестностях Бононии, его встретил третий плебейский трибун, Луций Корнифиций, очень способный дипломат. Даже у Марка Антония хватило ума понять, что он ничего не выиграет, убив избранника плебса. Они были неприкосновенны, когда действовали от лица своих избирателей, на чем настаивал Корнифиций, несмотря на тот факт, что пославший его человек был патрицием.

— Консул Цезарь, — сказал Корнифиций, которому шел двадцать первый год, — хочет встретиться с Марком Антонием и Марком Лепидом.

— Чтобы вести переговоры или сдаться? — усмехнулся Антоний.

— Переговоры, определенно переговоры. Я принес оливковую ветвь, а не перевернутый штандарт.

Планк и Лепид были против встречи с Октавианом, а Поллион считал это отличной идеей. Подумав, Антоний согласился с последним.

— Скажи Октавиану, что я рассмотрю его предложение, — сказал он.

В течение следующих нескольких дней Луций Корнифиций курсировал между лагерями, но в конце концов стороны пришли к соглашению, что Антоний, Лепид и Октавиан встретятся неподалеку от Бононии, на острове посреди быстрой, сильной реки Лавин. Именно Корнифиций предложил это место встречи во время своего последнего появления.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился Антоний, тщательно обдумав предложение. — При условии, что Октавиан передвинет свой лагерь к реке со стороны Бононии, а я передвину мой лагерь к берегу со стороны Мутины. Если что-то пойдет не так, мы тут же сможем сразиться.

— Позволь Поллиону и мне пойти с тобой и Лепидом, — попросил Планк, сознававший, что любой исход переговоров повлияет на его будущее. — Я должен быть в курсе дела, Антоний.

Гай Асиний Поллион с усмешкой смотрел на Планка. Бедный Планк! Великолепный писатель, эрудит, но слепец, неспособный ни видеть, что творится вокруг, ни трезво оценивать ситуацию. Какое значение имеют такие люди, как Планк или Поллион? И какое значение имеет глупый Лепид? Это поединок между Антонием и Октавианом. Сорокалетний против двадцатилетнего. Известный против неизвестного. Лепид — это просто кусок, который надо кинуть Церберу, чтобы самим не быть съеденными и пройти в Гадес. Все-таки здорово быть свидетелем великих событий, если ты историк! Сначала Рубикон, теперь Лавин. Две реки, и Поллион — там и там.

Остров был небольшой, заросший травой, с несколькими высокими тополями, отбрасывающими длинные тени. Росли там и ивы, но солдаты вырубили их, чтобы наблюдатели с обеих сторон могли видеть, как проходят переговоры. Три курульных кресла поставили достаточно далеко от мыска, где находились слуги с секретарями, чтобы в нужный момент предложить закуски или стремглав прибежать, когда потребуется что-нибудь записать.

Антония и Лепида переправили со своего берега в лодке. Они были в доспехах. Октавиан уже ожидал их в тоге с пурпурной каймой и в бардовых сенаторских кальцеях с консульскими пряжками в виде полумесяца, а не в своих специальных башмаках на толстой подошве. Аудитория была огромной. Обе армии выстроились по берегам реки, пристально наблюдая, как три фигурки сидят, стоят, ходят, жестикулируют, поворачиваются друг к другу или, наоборот, отворачиваются к стремительному потоку.

Они приветствовали друг друга. Октавиан — почтительно, Лепид — любезно, Антоний — резко.

— Давайте перейдем к делу, — сказал Антоний и сел.

— Как ты думаешь, в чем заключается наша задача, Марк Антоний? — спросил Октавиан.

Он выждал, когда Лепид сядет, и только тогда сел сам.

— Помочь тебе выползти из той ямы, которую ты выкопал для себя, — ответил Антоний. — Ты же знаешь, что проиграешь, если дело дойдет до сражения.

— У нас по семнадцать легионов, и у меня, я думаю, столько же ветеранов, — спокойно сказал Октавиан, вскинув светлые брови. — Однако у тебя преимущество — более опытные командиры.

— Другими словами, ты хочешь вылезти из этой ямы.

— Нет, я думаю не о себе. В моем возрасте, Антоний, я могу позволить себе испытать короткое унижение, которое не омрачит моих перспектив. Нет, я думаю о них. — Октавиан указал на солдат. — Я просил вас о переговорах, чтобы понять, сможем ли мы найти способ сберечь их жизни. Твои люди или мои, Антоний, никакой разницы нет. Они все римские граждане и все должны жить, растить сыновей и дочерей для Рима с Италией — единого целого, как считал мой отец. Зачем им проливать кровь ради того, чтобы решить, кто из нас вожак стаи?

Трудный вопрос. Антоний смущенно переменил позу и, испытывая неловкость, ответил:

— Потому что твой Рим — это не мой Рим.

— Рим есть Рим. Никто из нас не является его собственником. Мы оба его слуги, мы не можем быть его хозяевами. Все, что ты делаешь, все, что я делаю, должно быть направлено к его вящей славе, увеличивать его мощь. Это также относится к Бруту и Кассию. Если ты, я и Марк Лепид должны соревноваться в чем-нибудь, так это в умножении славы Рима. Сами мы смертны, умрем ли мы здесь, на поле сражения, или позже, в мире друг с другом. А Рим вечен. И мы принадлежим Риму.

Антоний усмехнулся:

— Вот что я тебе скажу, Октавиан. Говорить ты умеешь, но, к сожалению, не умеешь командовать войском.

— Если переговоры — мой конек, тогда сейчас я на своем месте, — сказал Октавиан с улыбкой Цезаря. — Правда, Антоний, я не хочу кровопролития. Я только хочу опять увидеть всех нас, сторонников Цезаря, под одним знаменем. Убийцы не оказали нам услугу, лишив нас предводителя. После его смерти наше единство распалось. Немалую долю вины в этом я возлагаю на Цицерона, врага Цезаря и всех его сторонников. Если мы сейчас прольем кровь, то предадим Цезаря и предадим Рим. Настоящие враги Рима не здесь, не в Италийской Галлии. Они на Востоке. Убийца Марк Брут держит всю Македонию, Иллирию, Грецию, Крит, а через своих приближенных — Вифинию, Понт и провинцию Азия. Убийца Гай Кассий держит Киликию, Кипр, Киренаику, Сирию — может быть, даже и Египет теперь.

— Я согласен с тобой в отношении Брута и Кассия, — сказал Антоний, явно расслабляясь. — Продолжай, Октавиан.

— Марк Антоний, Марк Лепид, я только прошу о союзе. О воссоединении всех сторонников Цезаря. Если мы сможем выяснить, в чем наши мнения не совпадают, и объединиться, тогда мы сумеем справиться и с настоящими нашими врагами — Брутом и Кассием, выставив силу, равную их общей силе. Иначе Брут с Кассием победят и Рима больше не будет. Ибо Брут и Кассий отдадут провинции публиканам и так зажмут их жителей, что те предпочтут дикарей или парфян римской власти.

Лепид молча слушал Октавиана, Антоний вставлял иногда замечания. Почему-то в устах этого юноши все звучало весьма разумно, логично, что очень удивляло Лепида, ведь ничего нового или экстраординарного он не говорил.

— Я не боюсь драться, я просто не хочу драться, — повторил Октавиан. — Мы должны сохранить все наши силы для борьбы с настоящими противниками.

— И ударить по ним так, чтобы у них не было шанса повторить то, что случилось после Фарсала, — сказал оживленно Антоний. — Рим устал от борьбы с республиканцами. Фарнак, потом Африка, потом Испания.

Начало было положено, хотя потребовался весь день, чтобы достичь согласия по многим вопросам, ведь принятое решение должно было понравиться не только им, но и солдатам, и жителям Рима. Октавиан хорошо понимал, что Антоний до того устал соперничать с недосягаемым Цезарем, что уже дошел до точки и готов разделить власть с двадцатилетним нахалом, чьей заслугой является только подаренное ему Цезарем имя. Собственно, сознавал это и сам Антоний. Лучшим выходом было прекратить на время борьбу за окончательное верховенство. Что Октавиан мог сделать на реке Лавин — это создать у Антония впечатление, что ему это верховенство уступят. До того времени, пока возмужание одного и старение другого не нарушат этого баланса. «Ладно, — думал каждый из них, — это устраивает нас обоих, пока с Брутом и Кассием не будет покончено. А там поглядим. Проблемы решают поочередно, не скопом».

— Конечно, мои легионы не согласятся, если все будет выглядеть так, будто ты победил, — сказал Антоний на другой день, когда обсуждение возобновилось.

— Мои тоже, если создастся впечатление, что я проиграл, — парировал Октавиан.

— И мои легионы, и Планка, и Поллиона, — сказал Лепид.

— Планку и Поллиону хватит консульства в ближайшем будущем, — отрезал Антоний. — Достаточно нас троих.

Бо́льшую часть ночи он провел в раздумьях. Он был далеко не дурак, главные его проблемы коренились в импульсивности, гедонизме и отсутствии интереса к политическому решению споров.

— А почему бы нам не разделить власть над Римом между нами тремя? — спросил он.

— Это звучит интересно, — сказал Октавиан. — Продолжай.

— Хм… Ну… Никто из нас не должен быть выше, чем консулы, но вместе мы должны иметь большую, чем они, власть. Знаете, словно мы… хм… втроем делим диктаторство.

— Ты отменил диктаторство, — тихо напомнил Октавиан.

— Правильно, и не жалею об этом! — огрызнулся Антоний. — Я только хочу сказать, что Римом не могут управлять сменяющиеся каждый год консулы, пока мы не покончим с освободителями. Но один диктатор слишком оскорбителен для всех, кто ратует за демократию. Если мы трое будем делить диктаторский пост, тогда мы сможем и контролировать друг друга, и управлять Римом разумно, в чем он очень нуждается в данный момент.

— Триумвират, — сказал Октавиан. — Три человека. Triumviri rei publicae constituendae. Три человека объединяются, чтобы навести порядок в Республике. Да, в этом есть смысл. Это успокоит сенат и очень понравится плебсу. Весь Рим знает, что мы приготовились к драке. Представляете, как великолепно это будет выглядеть, когда мы трое вернемся в Рим лучшими друзьями и все узнают, что наши солдаты живы и здоровы! Мы всем покажем, что римляне могут решать разногласия, не прибегая к мечу, что благополучие римского народа для нас превыше личных амбиций.

Они посмотрели друг на друга с огромным удовлетворением. Да, это замечательно! Новая эра.

— Это также покажет народу, — добавил Антоний, — что мы — законное правительство Рима. Когда мы пойдем на Брута и Кассия, гражданская война уже не вызовет неудовольствия. Это была хорошая идея — обвинить освободителей в измене, Октавиан. Мы можем заявить, что боремся не против равных нам римлян, а против людей, которые отреклись от отечества.

— Мы сделаем больше, Антоний. Мы разошлем агентов по всей Италии, чтобы подпитывать в народе возмущение убийством их любимого Цезаря. И когда экономическое положение ухудшится, мы обвиним Брута и Кассия, которые присвоили доходы Рима.

— Экономическое положение ухудшится? — испуганно переспросил Лепид.

— Оно уже ухудшается, — решительно ответил Октавиан. — Ты наместник, Лепид. Ты должен был заметить, что посевы в твоих провинциях в этом году не взошли.

— Я не появлялся в своих провинциях с начала лета, — смутился Лепид.

— А я обратил внимание, что стало очень дорого кормить легионы, — сказал Антоний. — Засуха?

— Везде, включая Восток. Значит, у Брута и Кассия тоже.

— Ты хочешь сказать, что у нас закончатся деньги, — проворчал Антоний, зло посмотрев на Октавиана. — Ты украл военные деньги Цезаря, значит ты сможешь профинансировать нашу кампанию.

— Я не крал этих денег, Антоний. Я потратил все свое наследство на содержание моих легионов, когда прибыл в Италию, и был вынужден взять еще денег в казне, чтобы частично выплатить премии. Я все еще должен моим людям и долго буду им должен. Я не имею понятия, кто взял деньги, но не вини в этом меня.

— Тогда это Оппий.

— Вряд ли можно быть в этом уверенным. Скорее, тут хорошо нагрел руки какой-нибудь хитрый самнит. Но не это сейчас важно, Антоний. Необходимо, чтобы у римлян было вдоволь хлеба и зрелищ, а это стоит очень дорого. К тому же нам нужны легионы для войны. Как думаешь, сколько нам их понадобится?

— Не менее сорока. Двадцать пойдут с нами, еще двадцать останутся в гарнизонах. На западе, в Африке, по ходу марша. Плюс десять — пятнадцать тысяч кавалеристов.

— Считая нестроевых солдат и не говоря уже о лошадях, это свыше четверти миллиона ртов. — Большие серые глаза остановились и словно остекленели. — Задумайтесь о количестве зерна, нута, чечевицы, бекона, масла. Миллион с четвертью модиев пшеницы в месяц… по пятнадцать сестерциев за модий… это… это семьсот пятьдесят талантов в месяц только за зерно. Другие продукты удвоят эту сумму, а может быть, и утроят… при этакой засухе.

— Каким фантастическим снабженцем ты был бы, Октавиан! — заметил Антоний с усмешкой в глазах.

— Шути, если хочешь, но я говорю, что нам это не по карману. Рим и Италию надо кормить. Ответьте мне — как?

— Я знаю способ, — нарочито небрежно сказал Антоний.

— Я весь внимание, — сказал Октавиан.

— Давно бы так!

— Ты закончил с шутками?

— Да, потому что остальное серьезно. Мы введем проскрипции.

Последнее слово упало в полнейшую тишину, нарушаемую только слабым плеском реки, шорохом тополиных золотых листьев, ожидающих зимних ветров, чтобы устлать собой землю, дальним гомоном тысяч солдат и ржанием лошадей.

— Мы введем проскрипции, — эхом откликнулся Октавиан.

Бледный, трясущийся Лепид чуть не потерял сознание.

— Антоний, мы не посмеем! — выкрикнул он.

Рыжевато-карие глаза свирепо уставились на него.

— Успокойся, Лепид, не будь дураком еще большим, чем тебя сделали папаша с мамашей! Как по-другому во время засухи мы можем добыть денег для государства и армии? Да и без засухи тоже?

Октавиан погрузился в раздумье.

— Мой отец, — сказал он наконец, — был знаменит своим милосердием, но именно оно и погубило его. Большинство заговорщиков в свое время получили от него прощение. Если бы он их убил, где были бы Кассий и Брут? Определенно не там, где сейчас, причиняя нам беспокойство. Рим имел бы все восточные деньги и мог бы спокойно посылать транспорты через Эвксинское море в Киммерию в тех случаях, когда зерна больше негде купить. Я согласен с тобой, Марк Антоний. Мы введем проскрипции, как это делал Сулла. Награда в один талант для доносчика. Для раба еще и свобода. Но мы не сделаем ошибки, не будем документировать наши выплаты. Зачем давать какому-нибудь честолюбивому плебейскому трибуну шанс пойти по следу наших осведомителей? Проскрипции Суллы дали казне шестнадцать тысяч талантов. Вот наша цель.

— Мой дорогой Октавиан, ты постоянно меня удивляешь. Я думал, что мне придется тебя уговаривать, — улыбнулся Антоний.

— Прежде всего я здравомыслящий человек, — улыбнулся Октавиан. — Проскрипции — единственный выход. А еще они дадут нам возможность отделаться от врагов, как от реальных, так и от потенциальных. Тех, что симпатизируют республиканцам или убийцам.

— Я не могу согласиться! — простонал Лепид. — Мой брат Павел — ярый республиканец!

— Значит, мы внесем в списки твоего брата Павла, — сказал Антоний. — У меня тоже есть несколько родичей, которых придется внести в эти списки. Некоторые — родня и Октавиану. Например, Луций Цезарь, мой дядя. Он очень богат, но мне он не помогал.

— И мне, — кивнул Октавиан. Он нахмурился. — Однако я предлагаю не делать слишком уж одиозных шагов. Ни Павел, ни Луций не представляют для нас опасности. Мы лишь конфискуем их имущество. А пожертвуем самыми дальними из наших родственников.

— Решено! — воскликнул довольный Антоний. — Но Оппий умрет. Он украл деньги Цезаря. Я теперь знаю.

— Мы не тронем ни одного банкира, ни одного богатейшего плутократа, — безапелляционно заявил Октавиан.

— Что? Но у них же огромные деньги! — возразил Антоний.

— Именно, Антоний. В том-то и суть. Пожалуйста, подумай. Проскрипции — это кратковременная мера, направленная на то, чтобы пополнить казну, они не могут длиться вечно. Последнее, чего мы хотим, — это лишить Рим финансовых гениев. Они всегда ему будут нужны. Если ты считаешь, что какой-нибудь грек-вольноотпущенник вроде Хрисогона Суллы заменит Оппия или Аттика, значит у тебя с головой не в порядке. Посмотри на вольноотпущенника Помпея Магна, Деметрия, купающегося в деньгах. Он состоятелен, но не стоит ремня на башмаке Аттика, если сравнить их коммерческую деятельность. Поэтому мы внесем в списки Деметрия, а Аттика — никогда. Мы не тронем ни Аттика, ни Секста Перквитиния, ни Бальбов, ни Оппия, ни Рабирия Постума. Первые двое просто нейтральны и делают деньги, но остальные держали сторону Цезаря еще в те времена, когда он не представлял реальной политической силы. Какими бы огромными ни были их состояния, они наши люди. Их деньги постоянно прокручиваются, обогащая в первую очередь Рим. Мы можем внести в списки Флавия Гемицилла и, например, Фабия — оба прислужники Брута. Но финансовые столпы Рима должны быть неприкосновенны.

— Он прав, Антоний, — еле слышно проговорил Лепид.

Антоний слушал. Теперь он думал, губы его шевелились, светлые брови хмурились. Наконец он произнес:

— Я понял, что ты имеешь в виду. — Он втянул голову в плечи и притворно затрясся. — Кроме того, если я трону Аттика, Фульвия меня убьет. Он поддерживает ее с тех пор, как меня объявили изгоем. Но Цицерона необходимо как следует проучить. То есть отрубить ему голову, ясно?

— Абсолютно, — ответил Октавиан. — Мы, разумеется, не упустим и богачей. Кое-кто богат просто сказочно. Их деньги быстро пополнят казну. Конечно, когда дело дойдет до продажи имущества, мы выручим меньше реальной его стоимости. Это показали аукционы Цезаря и Суллы. Но мы сможем задешево получить некоторые хорошие поместья. И поспособствовать в этом деле нашим друзьям. Лепиду, например, надо компенсировать потерю его вилл и земельных угодий, поэтому он не должен будет платить ни сестерция, пока ему не покажется, что справедливость восстановлена.

Лепид оправился от потрясения. Такой аспект проскрипций не приходил ему в голову.

— Земля для ветеранов, — сказал Антоний, ненавидевший эту неразрешимую проблему. — Я предлагаю конфисковать общественные земли городов и муниципий. Мы сможем объявить их врагами Цезаря или обвинить в поддержке Брута и Кассия, везде же читали приходящие от них письма. Венузия, дорогая старая Капуя, Беневент, несколько других самнитских гнезд. Кремона в Италийской Галлии… и я знаю, как помешать Бруттию снюхаться с Секстом Помпеем. Вокруг Вибоны и Регия мы организуем несколько солдатских колоний.

— Отлично! — воскликнул Октавиан. — Но я рекомендую не распускать все войско после того, как кампания против Брута и Кассия будет завершена. Мы должны сохранить несколько легионов как постоянную армию. Пусть люди заключат с нами контракт, скажем, лет на пятнадцать. Объявлять набор каждый раз, когда нужно войско, — возможно, это и римский способ, во всем соответствующий mos maiorum, но очень дорогостоящий. Когда солдат демобилизуют, они получают наделы. Некоторые записывались и демобилизовывались столько раз за последние двадцать лет, что накопили дюжину участков земли, которые они сдают в аренду или под пастбища. Постоянная армия может охранять провинции, ее можно будет при необходимости посылать на войну без канители, без лишних расходов на вербовку и новое снаряжение, без необходимости искать где-то землю…

Но это все было уже не для ушей Марка Антония, который пожал плечами и поскучнел. В отличие от Октавиана он не умел сосредотачиваться на деталях.

— Да-да, но время идет, а я хочу покончить с этим сегодня, а не через месяц. — Он напустил на себя задумчивый вид. — Конечно, мы должны иметь некоторые подтверждения нашего взаимного доверия. Лепид и я помолвили наших детей. Ты холост, Октавиан. Как насчет того, чтобы породниться со мной?

— Я помолвлен с Сервилией Ватией, — невыразительно произнес Октавиан.

— О, Ватия не обидится, если ты разорвешь помолвку! Старшей дочери моей Фульвии, Клавдии, восемнадцать лет. Подойдет? Потрясающие предки! Юлии, Гракхи, Клавдии, Фульвии. Учти, все это унаследуют твои дети. Ты не найдешь лучше родословной для них!

— Да, не найду, — с внезапной готовностью согласился Октавиан. — Считай меня помолвленным с Клавдией, если Ватия согласится.

— Не помолвленным, а женатым, — твердо сказал Антоний. — Лепид проведет церемонию, как только мы вернемся в Рим.

— Как пожелаешь.

— Ты должен будешь сложить с себя полномочия консула, — напомнил очень довольный Антоний.

— Да, разумеется, я сделаю это. Кого ты предлагаешь назначить суффектами до конца года?

— Гая Каррину старшим и Публия Вентидия младшим.

— Они — твои люди.

Проигнорировав это замечание, Антоний продолжил:

— Лепид станет консулом в следующем году, а Планк будет его младшим коллегой.

— Да, нам определенно надо иметь старшим консулом одного из нас на следующий год. А потом?

— Ватию делаем старшим, моего брата Луция младшим.

— Мне жаль, что Гая Антония уже нет.

Навернулись слезы. Антоний судорожно сглотнул.

— Я заставлю Брута заплатить за убийство моего брата! — гневно проговорил он.

В душе Октавиан думал, что Брут оказал всем большую услугу, избавив Рим от Гая Антония, этого жуткого олуха, но он принял сочувственный вид, а потом сменил тему.

— Ты подумал, как узаконить наш триумвират? — спросил он.

— Через плебейское собрание, это обычное дело. На пять лет суперконсульские полномочия — imperium maius — даже в самом Риме. Вместе с правом назначать консулов. В пределах Италии мы все трое должны иметь равную власть и править вместе, но за пределами Италии, я думаю, наше влияние следует разделить по провинциям. Я возьму Италийскую Галлию и Дальнюю Галлию. Лепид может взять Нарбонскую Галлию и обе Испании, потому что я собираюсь просить Поллиона поехать легатом в мои провинции. Пусть учится управлять на практике.

— Тогда мне остаются, — мягко и даже смиренно сказал Октавиан, — обе Африки, Сицилия, Сардиния и Корсика. Э-э-э… поставки зерна. Не самый удачный набор, если судить по тому, что я слышал. Наместник Африки Вет потихоньку воюет с наместником Новой Африки, а Секст Помпей использовал отданный ему сенатом флот для того, чтобы захватить наши продуктовые транспорты задолго до того, как Педий его осудил.

— Недоволен тем, что тебе досталось, Октавиан? — спросил Антоний.

— Скажем так, Антоний. Я не стану жаловаться, если у меня будут полные и равные с вами права в командовании, когда мы пойдем на Восток — решать вопрос с Брутом и Кассием.

— Нет, на это я не согласен.

— А у тебя нет выбора, Антоний. Мои легионы не согласятся на меньшее, а без них идти на Восток ты не сможешь.

Антоний вскочил с кресла и зашагал к воде, Лепид в испуге бросился следом.

— Успокойся, Антоний, — прошептал он ему. — Мы договариваемся на равных началах, по-твоему все быть не может. Он и так сделал большие уступки. И он прав в отношении своих легионов: они за тобой не пойдут.

Последовала длинная пауза. Антоний хмуро смотрел на воду, Лепид держал Антония за руку. Затем Антоний резко повернулся и возвратился на место.

— Ладно. У тебя будут равные с нами права в командовании, Октавиан.

— Хорошо. Значит, договорились, — доброжелательным тоном сказал Октавиан и протянул руку.

Из всех глоток на обоих берегах вырвался радостный крик. Триумвират стал реальностью.

На другой день лишь один пункт вызвал несогласие между ними. Возник вопрос, в каком порядке триумвиры войдут в Рим.

— Вместе, — сказал Лепид.

— Нет, в три дня, — возразил Антоний. — Я войду первым, Октавиан — вторым, а ты, Лепид, войдешь третьим.

— Первым войду я, — твердо сказал Октавиан.

— Нет, я, — сказал Антоний.

— Я войду первым, Марк Антоний, потому что я — старший консул, и пока нет ни одного закона, дающего тебе или Марку Лепиду какие-нибудь права. Вы все еще враги народа. Даже если бы вы не были ими, каждый из вас, пересекши померий, лишился бы полномочий и сделался бы частным лицом. Это бесспорно. Я должен войти первым, чтобы вернуть вам права.

Как бы ни выходил из себя Марк Антоний, у него не было выбора. Пришлось согласиться. Октавиан должен войти в Рим первым.

2

Большая часть Италийской Галлии представляла собой плоскую равнину с плодородной почвой, рассекаемую рекой Пад и ее многочисленными притоками. Если дождей долго не было, местные крестьяне имели возможность орошать земли искусственно, поэтому в регионе всегда хватало зерна, амбары ломились. Самым поразительным было то, что эта житница, соседствовавшая с Италией, не могла обеспечить Италию ни бобовыми, ни пшеницей. Апеннинский горный хребет пересекал верх «сапога» с востока на запад и смыкался с прибрежными Альпами в Лигурии, образуя барьер, исключающий перевозку зерна по суше. И по морю оттуда ничего нельзя было переправить — мешали сильные ветры, всегда дующие с севера, относя корабли к югу. По этим причинам триумвиры решили оставить свои легионы в Италийской Галлии и отправиться в Рим в сопровождении только некоторых отборных когорт.

— Как бы там ни было, — сказал Октавиан Поллиону, с которым делил двуколку, — поскольку кормить Рим и Италию теперь выпало мне, я начну посылать обозы за пшеницей из западной части провинции через Дертону по берегу Тусканского моря. Это не такой большой крюк, просто никто не пробовал так делать.

Поллион с восхищением посмотрел на своего спутника, вдруг осознав, что с тех пор, как они ушли из Бононии, этот молодой человек не перестает размышлять. Его ум, решил Поллион, точен, эффективен и всегда занят. Прежде всего логистикой, а потом уже логикой, ибо его интересуют самые обыкновенные вещи. Если дать ему мешок бобов и попросить их пересчитать, он сделает это — и не ошибется в счете, будь там этих бобов хоть миллион. Неудивительно, что Антоний презирает его! Пока Антоний мечтает о воинской славе, чтобы стать Первым Человеком в Риме, Октавиан прикидывает, как накормить людей. Пока Антоний сорит деньгами налево и направо, Октавиан ищет способы их сэкономить и получить результат, не переплатив. Октавиан не прожектер, он планирует все наперед. Поллион понадеялся, что ему удастся прожить достаточно долго, чтобы увидеть итоги трудов Октавиана.

И он стал втягивать спутника в разговоры, исподволь вынуждая его высказываться на разные темы, включая дальнейшую судьбу Рима.

— Какое твое самое большое желание, Октавиан? — как-то раз спросил он.

— Чтобы вся Римская империя жила в мире.

— И что бы ты сделал, чтобы достигнуть этого?

— Все, — просто ответил Октавиан. — Все, что угодно.

— Это похвальная цель, но вряд ли она достижима.

Серые глаза с искренним удивлением всмотрелись в янтарные.

— Почему?

— О, потому что война, вероятно, у римлян в крови. Войны и завоевания увеличивают доходы Рима — так думает большинство.

— Доходы Рима уже достаточны для его нужд. Война истощает казну.

— Римляне так не считают. Война набивает казну. Вспомни Цезаря и Помпея Магна, не говоря уже о Павле, Сципионах, Муммии, — с удовольствием перечислял Поллион.

— Те дни закончились, Поллион. Рим уже поглотил все сокровища мира. За единственным исключением.

— Сокровищ парфян?

— Нет! — презрительно отмахнулся Октавиан. — Такую войну мог планировать только Цезарь: огромные расстояния и огромная армия, вынужденная годами перебиваться на подножном корму, окруженная со всех сторон врагом и всякими ужасами. Я имею в виду сокровища Египта.

— И ты одобрил бы, если бы Рим забрал их?

— Я сам возьму их. Со временем, — уверенно сказал Октавиан. — Это осуществимая цель. По двум причинам.

— И каковы же они?

— Первая: римской армии не надо уходить далеко от Нашего моря. Вторая: помимо сокровищ в Египте есть зерно, которое понадобится нашему растущему населению.

— Многие говорят, что этих сокровищ не существует.

— Они существуют, — сказал Октавиан. — Цезарь их видел. Он в Испании рассказал мне о них. Я знаю, где они находятся и как их достать. Риму они понадобятся, потому что война истощит его.

— Ты хочешь сказать, гражданская война?

— Подумай, Поллион. За последние шестьдесят лет мы пережили больше гражданских войн, чем иноземных. Римляне шли против римлян, споря о том, что такое Республика, что такое свобода.

— Ты не хотел бы быть греком и воевать за идею?

— Нет, не хотел бы.

— Даже во имя мира?

— Нет, если это значит воевать против своих сограждан. Война, которую мы ведем против Брута и Кассия, должна стать последней гражданской войной.

— Секст Помпей может не согласиться с тобой. Без сомнения, он заигрывает с Брутом и Кассием, но их флирт не приведет к прочной связи. Он кончит тем, что развяжет собственную войну.

— Секст Помпей — пират, Поллион.

— Значит, ты не думаешь, что он соберет остатки сторонников освободителей после поражения Брута и Кассия?

— Нет. Он выбрал свою стихию. Это вода. И это значит, что он никогда не отважится на полномасштабную кампанию, — ответил Октавиан.

— Но есть другие поводы к гражданским войнам, — лукаво заметил Поллион. — Что, если триумвиры рассорятся?

— Я не Архимед, но я сдвину земной шар, чтобы этого избежать. Уверяю тебя, Поллион, я никогда не буду воевать против Антония.

«И почему, — спросил себя Поллион, — я верю этому? Ибо я верю».

Октавиан вошел в Рим в конце ноября, пешком и в тоге, в башмаках на высокой подошве, в сопровождении певцов и танцоров, воспевающих мир между триумвирами, и окруженный толпами ликующих римлян, которым он улыбался улыбкой Цезаря и махал рукой, как Цезарь. Он прошел прямо на ростру и там объявил о создании триумвирата в короткой, взволнованной речи, не оставив у слушателей сомнений, кто в этом примирении сыграл главную роль. Он — Цезарь Миротворец, а не Цезарь Разжигатель Войны.

Затем он пошел к сенаторам, ожидавшим его в курии Гостилия, и уже спокойнее и подробнее ознакомил их с произошедшим. Публию Тицию велели немедленно созвать плебейское собрание и отменить закон, объявлявший Антония и Лепида врагами. Квинт Педий внутренне возликовал, официально узнав, что его консульство скоро закончится, но Октавиан решил переговорить с ним с глазу на глаз.

— Тиций проведет через плебс законы об учреждении триумвирата, — сказал он Педию в его кабинете, — и узаконит другие необходимые меры.

— Какие другие необходимые меры? — устало переспросил Педий, которому не понравились суровые нотки в голосе своего молодого родственника.

— Рим — банкрот, поэтому мы вводим проскрипции.

Вздрогнув, Педий протянул руки, словно бы ограждаясь от незримой опасности.

— Я не соглашусь на проскрипции, — проговорил он тонким голосом. — Как консул, я выступлю против них.

— Как консул, ты выступишь за них, Квинт. Скажешь хоть слово против — и твое имя будет стоять первым в списке, который Тиций вывесит на ростре и на стене Регии. Успокойся, дружище, и хорошенько все взвесь, — мягко добавил Октавиан. — Неужели ты хочешь, чтобы Валерия Мессала осталась без мужа и без дома, а ее дети — без права наследования и без возможности занять свое место в общественной жизни? Это внучатые племянники Цезаря! Подумай о них. Квинт-младший скоро выставит свою кандидатуру на должность военного трибуна. А если тебя внесут в списки, мы должны будем указать и на Мессалу Руфа.

Октавиан встал.

— Хорошенько подумай, прежде чем дашь ответ, родич, я очень тебя прошу.

Квинт Педий хорошенько подумал в ту ночь. Дождавшись, когда все в доме уснут, он закололся.

Позванный на рассвете Октавиан быстро сообразил, что сказать Валерии Мессале, обезумевшей от горя, и ее брату авгуру.

— Я оповещу всех, что Квинт Педий умер во сне, не выдержав бремени консульских обязанностей и забот. У меня есть на то причины. Если вам дороги ваши жизни, жизни ваших детей и ваше имущество, говорите всем то же самое. Очень скоро вы все поймете.

Антоний вошел в город с большей помпой, чем Октавиан. Хоть так, раз уж пальму первенства у него украли. На нем были богато украшенные доспехи и плащ из леопардовых шкур, и такая же накидка украшала его нового государственного коня по кличке Милосердие. Сопровождаемый эскортом из германских конников, он был очень доволен приемом. Октавиан прав. Римский народ не хочет гражданской войны. Поэтому и Лепида на третий день тоже встречали с радостью.

К концу ноября Октавиан сложил с себя обязанности консула, после чего были назначены консулы-суффекты Гай Каррина и Публий Вентидий, два поседевших участника Италийской войны. Как только их утвердили, Публий Тиций пошел к плебсу. Сначала он с согласия всех триб узаконил триумвират, потом провел законы о врагах народа, которые практически совпадали с положениями Суллы, от наград за информацию до публично вывешиваемого списка приговоренных. Сто тридцать имен, и первым по просьбе Антония в скорбный список внесли Марка Туллия Цицерона. Большинство перечисленных были уже мертвы или бежали. Брут и Кассий тоже были в числе проскрибированных. Причина проскрипций — сочувствие освободителям.

Первый и второй классы, пойманные врасплох, запаниковали, чему способствовали арест и казнь плебейского трибуна Сальвия, сразу по окончании собрания. Головы жертв не выставляли, их просто бросали вместе с телами в известковые ямы некрополя на Эсквилинском поле. Октавиан убедил Антония, что к террору отнесутся терпимее, если не будет видимых напоминаний о нем. Единственное исключение сделают для головы Цицерона, если его, конечно, найдут.

Лепид внес в список своего брата Павла, Антоний — своего дядю Луция Цезаря и родственников Октавиана, хотя никто из них не был казнен. Но договоренности насчет тестя Поллиона и брата Планка, претора, не было, и обоих убили. Три других претора, внесенные в списки, тоже умерли, как и плебейский трибун Публий Аппулей, не столь удачливый, как Гай Каска, сумевший с братом бежать на восток. Старый легат Ватиния, стойкий Квинт Корнифиций, тоже был казнен.

Аттика и банкиров проинформировали, что им ничего не угрожает, поэтому наличные не исчезли из оборота, как это обычно бывало в смутные времена. Казна, в которой, кроме драгоценного золота и десяти тысяч талантов серебра, ничего не осталось, стала медленно наполняться. В нее стекались конфискованные накопления изменников, а также выручка от повсеместно проводимых аукционов. Быстро распродали имущество Луция Цезаря, нескольких Аппулеев, Павла Эмилия Лепида, двух братьев-убийц Цецилиев, почтенного консуляра Марка Теренция Варрона, известного богача Гая Луцилия Гирра и сотни других людей, признанных нелояльными к власти.

Но погибали не все. Квинт Фуфий Кален спрятал у себя старого Варрона и не позволил проскрипционной комиссии, работавшей, как и во времена Суллы, с бюрократической неспешностью, забрать его, пока не повидался с Антонием и не выговорил ему помилование. Луцилий Гирр убежал из страны со своими рабами и клиентами и пробился к морю, а город Калы в Северной Кампании закрыл ворота и отказался выдать брата Публия Ситтия. Был в списке и любимец Катона Марк Фавоний, но и ему удалось бежать из Италии, подобно другим. При условии, что деньги оставались на месте, триумвиры мало интересовались судьбами их владельцев.

Кроме судьбы одного человека, с которым Антоний твердо решил покончить. И военный трибун Гай Попиллий Ленат (очень известное имя) вскоре покинул Рим с группой солдат и центурионом Гереннием, имея приказ обыскать все виллы, принадлежащие Цицерону. Это бы ладно, однако и верный Цезарю Квинт Цицерон, и его сын были занесены во второй список. На них донес раб, который поклялся, что они хотят покинуть страну, чтобы присоединиться к освободителям. У Лената появились три мишени, но великий Марк Цицерон являлся наиболее важной из них. Поэтому его следовало найти первым.

Результат второго похода Октавиана на Рим так поразил Цицерона, что он пошел к новому старшему консулу и попросил разрешения не посещать заседаний сената.

— Я устал и болен, Октавиан, — объяснил он, — и мне очень хотелось бы уехать в свои поместья. В любой момент, когда соберусь. Это возможно?

— Конечно! — тепло сказал Октавиан. — Если я могу разрешить моему отчиму не посещать заседаний, то, конечно, могу разрешить это тебе и Луцию Пизону. Филипп и Пизон все еще не оправились от последствий того ужасного зимнего путешествия, как тебе известно.

— Я был против посылки той делегации.

— Да, ты был против. Жаль, что сенат проигнорировал твое мнение.

Глядя на этого красивого молодого человека, чья внешность ничуть не изменилась со времен его высадки в Брундизии, Цицерон вдруг понял, что единственная цель Октавиана, к которой он будет стремиться любой ценой, — это власть. Как Цицерон мог так заблуждаться, как он мог думать, что сумеет благотворно воздействовать на холодный, бесчувственный ледяной столп? В Цезаре хоть что-то кипело, он бывал даже вспыльчивым, а Октавиан лишь изображает движение чувств. Его сходство с Цезарем тщательно выверено, отрепетировано и, когда надо, пускается в ход.

С этого момента Цицерон оставил все свои надежды, даже надежду уговорить Брута вернуться домой. В своих последних письмах Брут стал злым, язвительным, что толку ему писать? Что толку давать оценки консульству Цезаря Октавиана и Квинта Педия, раз это ничего не изменит?

После беседы с новым старшим консулом Цицерон сразу пошел к Аттику.

— Я больше не приду к тебе, — сказал он. — И писать больше не буду. Правда, Тит, так лучше для нас обоих. Береги Пилию, маленькую Аттику и себя. Не делай ничего, что могло бы вызвать неприязнь у Октавиана! Когда он сделался консулом, Республика умерла навсегда. Ни Брут, ни Кассий, ни даже Марк Антоний не возьмут над ним верх. Наш старый милосердный хозяин посмеялся последним. Он знал точно, что делал, когда назначал Октавиана своим наследником. Октавиан завершит все им начатое, поверь.

Аттик смотрел на Цицерона сквозь слезы. Как он постарел! Кожа да кости. Взгляд этих чудесных карих глаз теперь напоминает взгляд зверя, затравленного волками. Ничего не осталось от той импозантности, которая на протяжении сорока лет приводила в благоговейный трепет юристов, сенаторов, публику, судей и чиновников. Когда его самый близкий, несносный и импульсивный друг начал серию атак на Марка Антония, Аттик стал надеяться, что он выздоравливает, что он становится прежним после многих разочарований, горестей и постоянного одиночества без дочери, без жены, без братской привязанности и поддержки. Но появился Октавиан, и возрождение не состоялось. Теперь Октавиан — тот, кого Цицерон боится больше всего.

— Мне будет не хватать нашей переписки, — ответил Аттик, не зная, что еще сказать. — Все твои письма я храню.

— Хорошо. Опубликуй их, когда сможешь, пожалуйста.

— О, я опубликую их, Марк. Я их непременно опубликую.

После этого Цицерон совсем ушел из общественной жизни, не выступил ни с одной речью, не написал ни одного письма. Узнав об образовании триумвирата в Бононии, он уехал из Рима, оставив верного Тирона наблюдать за происходящим и периодически сообщать ему обо всем.

Сначала он поехал в Тускул. Но старый сельский дом был полон воспоминаний. Туллия, Теренция, сын, так любящий развлечения. Воин. «Хвала всем богам, что молодой Марк теперь с Брутом! Молю их, чтобы Брут победил!»

Когда Тирон в срочной записке сообщил ему, что вывешены проскрипционные списки и что его имя стоит там первым, он собрал вещи и кружными путями потащился на свою виллу в Формиях. Этот город стоял возле моря. Паланкин — очень медленное средство передвижения, но что делать, если только в паланкине его не мутило. Цицерон хотел нанять в Кайете, ближайшем порту, корабль и уплыть на нем к Бруту. Или, может быть, к Сексту Помпею на Сицилию — он не знал, что решить.

Казалось, Фортуна помогала ему, ибо в гавани Кайеты стоял свободный корабль. И хозяин согласился взять его, оглашенного, на борт, несомненно зная о новом статусе пассажира, ведь проскрипционные списки были разосланы во все города.

— Но ты — Марк Цицерон, а это особый случай, — сказал хозяин. — Я не могу предать одного из величайших людей Рима.

Однако на дворе был декабрь, он только начался. Зима принесла шторма, дождь и снег. Корабль вышел в море, но его отнесло к берегу. И так раз за разом, хотя его хозяин упорно не желал сдаваться, уверяя, что уж до Сардинии-то они могут доплыть.

Ужасная депрессия навалилась на Цицерона, такая слабость, что он вдруг понял: нет, Марку Туллию Цицерону покинуть Италию не суждено. Слишком крепки незримые нити, связывающие его с ней.

— Направь корабль в Кайету и высади меня на берег, — сказал он.

И послал срочно слугу на свою виллу, которая находилась в миле от берега, в Формиях. Тот вернулся через три часа после рассвета с паланкином и носильщиками. Промокший и трясущийся Цицерон вскарабкался в свое укрытие, откинулся на подушки и стал ждать. Будь что будет. Шел седьмой день декабря.

«Я умру, но, по крайней мере, умру в стране, для спасения и процветания которой я так усердно и много трудился. Я урезонил дворового пса Катилину, но потом Цезарь своим выступлением свел мою победу на нет. Я не нарушил закона, казнив без суда врагов Рима! Даже Катон это признал. Но речь Цезаря подействовала как жернов на многих, и кое-кто после нее стал смотреть на меня с презрением. С тех пор моя жизнь стала тенью, фантомом, только борьба против Марка Антония привнесла в нее какую-то бодрость. Но я устал жить. Я больше не хочу выносить эту жизнь, ее жестокость, ее гримасы».

Гай Попиллий Ленат и его люди увидели паланкин, медленно поднимавшийся в гору, спешились и окружили его. Центурион Геренний вынул меч длиной в два фута, острый как бритва. Цицерон высунул голову из паланкина, чтобы посмотреть, что творится.

— Нет-нет! — крикнул он своим слугам. — Не пытайтесь меня защитить! Спокойно сдайтесь, чтобы спасти свои жизни. Пожалуйста, я прошу вас.

Геренний подошел к нему, поднял меч вверх, к затянутому тучами небу. Глядя на него, Цицерон заметил, что цвет клинка тоже серый, но более тусклый, более темный, чем небосвод. Он положил ладони на край паланкина, высунул плечи и вытянул шею как можно дальше.

— Руби сразу, — сказал он.

Меч опустился, и сильный, точный удар отделил голову Цицерона от тела. Хлынула кровь, тело напряглось, по нему пробежала короткая судорога. Голова упала в грязь, немного прокатилась и остановилась. Слуги причитали и плакали, но люди Попиллия Лената не обращали на них внимания. Геренний наклонился, ухватил голову за прядь волос, которую Цицерон отрастил на затылке, чтобы зачесывать ее наверх, скрывая лысину. Солдат протянул коробку, и голову бросили в нее.

Наблюдая за этим, Ленат не видел, что двое его людей принялись вытаскивать тело из паланкина, пока не услышал звон доставаемых из ножен мечей.

— Эй, что вы задумали? — крикнул он.

— Он был левшой или правшой? — спросил солдат.

— Я не знаю, — ответил Ленат.

— Тогда мы отрубим обе руки. Одной из них он писал про Марка Антония ужасные вещи.

Ленат подумал и кивнул:

— Валяйте. Положите их в коробку и едем.

Они отправились в Рим. Ехали без остановок, их лошади были в пене и задыхались, когда доскакали до дворца Антония в Каринах. Пораженный управляющий провел ночных посетителей в перистиль. С коробкой в руках Ленат прошел в атрий. Там ждали Антоний и Фульвия в ночных сорочках, еще не совсем проснувшиеся.

— Я думаю, ты хотел этого, — сказал Попиллий Ленат, протягивая Антонию коробку.

Антоний вынул голову и высоко поднял ее, смеясь.

— Наконец-то я достал тебя, мстительный старый хорек! — крикнул он.

Без всякого отвращения Фульвия вскинула руку.

— Дай ее мне, дай мне, дай мне! — визжала она, но Антоний, смеясь и дразня жену, держал голову так, чтобы она не могла до нее дотянуться.

— Мои люди принесли тебе еще кое-что, — сказал Ленат. — Загляни в коробку, Антоний.

Фульвии удалось завладеть головой. Антоний вынул обе руки и стал рассматривать их.

— Мы не знали, левша он был или правша, поэтому принесли тебе обе. На всякий случай. Как сказали мои люди, какой-то из них он писал о тебе ужасные вещи.

— Ты заработал еще один талант, — усмехнулся Антоний.

Он посмотрел на Фульвию, которая, положив голову на консольный столик, что-то искала среди свитков, бумаг, чернил, перьев и восковых табличек.

— Что ты делаешь? — спросил Антоний.

— Ага! — воскликнула она, беря в руки стальной стиль.

Глаза Цицерона были зажмурены, а рот, напротив, открыт. Фульвия сунула туда свои длинные гибкие пальцы, напряглась, торжествующе вскрикнула и дернула. Язык Цицерона, подцепленный острыми ноготками, вывалился наружу. Фульвия крепко ухватила его за кончик, еще раз поддернула и проткнула стальным стилем. Перечеркнувший мертвый рот стержень не давал языку убраться внутрь.

— Вот что я думаю о его болтовне, — сказала она, с удовлетворением любуясь результатом своих усилий.

— Заключи это в деревянную рамку и прибей к ростре, — приказал Антоний Ленату. — Голова в середине, по бокам руки.

Итак, утром проснувшийся Рим увидел на ростре руки и голову Цицерона.

Завсегдатаи Форума были в шоке. Еще в свои двадцать лет Цицерон шагал по этим каменным плитам, и с тех пор ему не было равных как оратору. Какие суды! Какие речи! Чудо, восторг!

— Но, — сказал один завсегдатай, утирая слезы, — дорогой Марк Цицерон, ты продолжаешь главенствовать на Форуме.

Оба Квинта Цицерона вскоре после этого тоже погибли, хотя их головы не были выставлены на обозрение. Насколько сильно горевала разведенная Помпония, по крайней мере по своему сыну, пораженный Рим вскоре узнал. Она похитила раба, который донес на них, и убила, заставляя того вырезáть куски из собственного тела, варить их, а потом съедать.

Варварство, с которым Антоний отомстил мертвому Цицерону, не понравилось Октавиану, но, поскольку дело было сделано, он промолчал. Ничего не сказал, ни публично, ни в личных беседах. Но Антония по возможности стал избегать. Впервые увидев Клавдию, он подумал, что, вероятно, сможет ее полюбить, ибо она была довольно симпатичной, смуглой (ему нравились смуглые женщины) и девственницей. Но высунутый язык Цицерона и рассказ Фульвии о том, с каким удовольствием она глумилась над мертвецом, подвигли его к иному решению: Клавдия никогда не родит от него.

— Она, — сказал он Меценату, — будет моей женой лишь номинально. Найди шесть крупных, сильных германских рабынь, и пусть они ни на минуту не оставляют ее. Я хочу, чтобы Клавдия сберегла свою девственность до того дня, когда я смогу вернуть ее Антонию и ее вульгарной матери-гарпии.

— Ты уверен? — спросил Меценат, хмурясь.

— Поверь мне, Гай, я скорее дотронусь до гниющей черной собаки, чем до любой из дочерей Фульвии.

Поскольку Филипп умер в самый день бракосочетания, свадьба была очень тихой. Атия и Октавия не могли прийти, и, как только церемония закончилась, Октавиан присоединился к матери и сестре, оставив жену под присмотром германских рабынь. Тяжелая утрата дала ему отличный повод проигнорировать первую брачную ночь.

Но с течением времени Клавдия поняла, что физической близости между ними не будет. Она считала отношение мужа — да еще с этой охраной! — необъяснимым. При первом знакомстве она нашла его красивым, ей понравилась его сдержанность. А теперь ей приходится жить под арестом, нетронутой и нежеланной.

— И что ты хочешь от меня? — спросила Фульвия, когда дочь обратилась к ней за помощью.

— Мама, забери меня домой!

— Я не могу этого сделать. Ты — залог мира между Антонием и твоим мужем.

— Но он не хочет меня! Он даже не говорит со мной!

— Такое иногда случается, когда брак заключен по расчету.

Фульвия встала, взяла дочь за подбородок, подняла ее голову:

— Со временем он образумится, девочка. Наберись терпения.

— Попроси Марка Антония заступиться за меня! — взмолилась Клавдия.

— Этого я делать не буду. Он слишком занят, чтобы беспокоить его по пустякам.

И Фульвия вернулась к заботам о своей нынешней семье. Клодий был уже очень давним воспоминанием в ее жизни.

Не зная больше никого, к кому можно обратиться, Клавдия вынуждена была примириться со своим положением, которое несколько улучшилось, после того как Октавиан купил на проскрипционном аукционе огромный старый особняк Квинта Гортензия. Его размеры позволяли выделить ей несколько комнат, что совершенно отдалило ее от Октавиана. Юности не свойственно долго горевать, она подружилась со своими германскими компаньонками, и жизнь ее стала вполне сносной для замужней девственницы.

Октавиан не спал один. Он взял любовницу. Не будучи сексуально озабоченным, самый молодой из триумвиров до женитьбы довольствовался мастурбацией. Но умный и проницательный Меценат занялся этой проблемой. Он решил, что пора Октавиану взрослеть. Пошел к Меркурию Стиху, знаменитому выводком сексуальных рабынь, и нашел среди них идеальную кандидатуру, молодую — двадцати лет — женщину из Киликии с малолетним сыном. Она была «игрушкой» главаря пиратов в Памфилии, а звали ее, как и греческую поэтессу, Сапфо. Красивая, темноволосая, черноглазая, с хорошей фигурой, приятная. По словам Меркурия, тихого нрава. Меценат увел ее от него и уложил в кровать Октавиана в первую же ночь пребывания того в старом особняке Гортензия. План сработал. В связи с рабыней ничего позорного не усматривалось, а у нее самой не было шансов прибрать к рукам такого разумника, как Октавиан. Ему нравилась ее покорность, он разрешал ей уделять время сыну, а секс позволил ему ощутить себя зрелым мужчиной.

Если бы не Сапфо, жизнь Октавиана в начале триумвирата была бы очень тяжкой. Постоянно контролировать Антония было трудно, иногда, как в случае с Цицероном, практически невозможно. Проскрипционные аукционы не давали необходимых средств, и Октавиану пришлось проверять по донесениям информаторов, у кого достаточно наличных денег, чтобы удостоиться обвинения в сочувствии освободителям. Но денег все равно не хватало. Не пострадавшим от проскрипций плутократам и банкирам намекнули, что пора бы им взять на себя бо́льшую часть закупок зерна, цена на которое продолжала неуклонно расти. А в начале декабря все классы, от первого до пятого, узнали, что каждый римлянин должен уплатить государству сумму, равную своему годовому доходу.

Но даже этого оказалось мало. В конце декабря плебейский трибун Луций Клодий, человек Антония, ввел lex Clodia, по которому все женщины, сами распоряжавшиеся своим состоянием, тоже обязывались уплатить государству налог, равный годовому доходу.

Это очень не понравилось Гортензии. Вдова Цепиона, сводного брата Катона, и мать единственной дочери Цепиона, вышедшей замуж за сына Агенобарба, она унаследовала от отца ораторские способности в гораздо большей степени, чем ее брат, попавший в проскрипционные списки только за то, что предложил Македонию Бруту. С вдовой Цицерона Теренцией и большой группой женщин, включавшей Марцию, Помпонию, Фабию (бывшую старшую весталку) и Кальпурнию, Гортензия поднялась на ростру. Там эти женщины встали — в кольчугах, в шлемах, со щитами, поставленными у ног, и с мечами в руках. Небывалое зрелище! К ростре стекся весь Форум, много мужчин, но больше женщин всех сословий. Пришли даже профессиональные проститутки, ярко накрашенные, в огненно-красных тогах и немыслимых париках.

— Я — римская гражданка! — крикнула Гортензия голосом, слышным даже в портике Маргаритария. — И еще я женщина! Женщина первого класса! А что это значит? Это значит, что я ложусь на брачное ложе девственницей, а потом становлюсь рабыней своего мужа! Который может казнить меня за нецеломудрие, но я не могу упрекнуть его за измены с женщинами… или даже с мужчинами, если мне не повезет! А если я овдовею, с моей стороны считается неприличным искать себе новую партию. Я не могу опять выйти замуж. И потому должна зависеть от милости моей семьи, просить, чтобы она приютила меня, ибо по закону lex Voconiа я не имею права унаследовать что-либо от родителей, а если мой муж захочет растратить мое приданое, мне очень трудно в этом ему помешать!

Бу-у-ум! Она ударила мечом по щиту. Толпа подпрыгнула от неожиданности.

— Вот удел женщин первого класса! Но что изменилось бы, если бы я была женщиной низшего класса или вообще не принадлежала бы ни к одному из них? Я все равно оставалась бы гражданкой Рима! Я все равно девственницей легла бы на брачное ложе, а потом все равно стала бы рабой своего мужа! Я все равно зависела бы от милости своей семьи, овдовев. Но по крайней мере, у меня была бы возможность выбрать себе профессию, что-то делать или продавать. Я могла бы сама зарабатывать себе на жизнь, как художница, краснодеревщица, знахарка или травница. Я могла бы торговать овощами с моего огорода или курами из моего птичника. Если бы я захотела, я могла бы продавать свое тело как проститутка. Я могла бы откладывать на старость!

Бу-у-ум! На этот раз все мечи на ростре ударили по щитам. Женская часть аудитории пришла в восторг, мужчины возмутились.

— Поэтому, как римская гражданка и женщина, я чувствую себя вправе выразить возмущение от имени всех гражданок Рима, которые имеют любой вид дохода и право им распоряжаться. Я стою здесь от имени женщин моего, первого класса, получающих доход с приданого или небольшого наследства. А также от имени всех женщин низших классов или вообще не принадлежащих ни к какому из них, которые получают доход от продажи яиц, овощей, картин, от занятия каким-либо ремеслом или проституцией. Ибо всех нас теперь обязывают отдать свой годовой доход, чтобы финансировать безумства римских мужчин! Когда я говорю «безумства», я имею в виду безумства.

Бум, бум, бум! На этот раз к ударам мечей о щиты присоединились топот множества женских ног и какофония цимбалов проституток. Все это длилось и длилось. Завсегдатаями Форума все больше и больше овладевал гнев, они ворчали и трясли кулаками.

Гортензия подняла вверх меч и покрутила им над головой.

— Голосуют ли гражданки Рима? — во весь голос крикнула она. — Выбираем ли мы магистратов? Голосуем ли мы за или против законов? Есть ли у нас возможность проголосовать против этого позорного lex Clodia, по которому мы должны отдать годовой доход в казну? Нет, у нас нет возможности проголосовать против этого безумия! Безумия, которое родилось в головах троицы самодовольных, привилегированных полоумных мужчин! Марка Антония, Цезаря Октавиана и Марка Лепида! Если Рим хочет брать с нас налог, тогда Рим должен разрешить нам голосовать за магистратов, голосовать за или против законов!

Снова вверх взметнулся меч, на этот раз к нему присоединились мечи остальных женщин, стоявших на ростре. Радостные вопли женщин из толпы перекрыли гневные выкрики завсегдатаев Форума.

— Интересно, как эти идиоты, которые правят Римом, будут собирать этот крайне несправедливый налог? Мужчин пяти классов регистрируют цензоры, их доходы записываются! Но нас, римских гражданок, нет ни в одном списке, ведь так? Так как же эти идиоты, которые правят Римом, будут определять наши доходы? Может быть, какой-нибудь глупый казначей подойдет к бедной старушке на рынке, продающей свои вышивки, или фитили для ламп, или яйца, и спросит ее, сколько она зарабатывает за год? Или, что еще хуже, произвольно решит, сколько она зарабатывает, и при этом окажется женоненавистником? Допустим ли мы, чтобы нас травили, запугивали, били дубинками? Допустим?

— Нет! — вырвалось из нескольких тысяч женских глоток. — Нет, нет!

Мужские глотки на этот раз не издали ни звука. До завсегдатаев Форума вдруг дошло, что их мало.

— Конечно нет! Все мы, стоящие на ростре, — вдовы. Среди нас вдова Цезаря, вдова Катона, вдова Цицерона! Разве Цезарь брал налоги с женщин? А Катон? А Цицерон? Нет, не брали! Цицерон, Катон и Цезарь понимали, что у женщины нет права голоса! Единственное право, которое дал нам закон, — это иметь немного собственных денег, освобожденных от всех налогов, а теперь lex Clodia собирается лишить нас и этого! Но мы отказываемся платить этот налог! Ни одного сестерция казна от нас не получит! Пока мы не получим других прав — права голосовать, права заседать в сенате, права быть избранными на государственные должности!

Голос ее утонул в громе аплодисментов.

— А как быть с Фульвией, женой триумвира Марка Антония? — прогремела Гортензия, заметив, что чуть ли не вся коллегия ликторов, энергично расталкивая толпу, пробирается к ростре. — Фульвия самая богатая женщина в Риме и распоряжается своими деньгами! Но будет ли она платить этот налог? Нет! Нет, она не будет! Почему? Потому что она дала Риму семерых детей! И добавлю: от троих самых достойных порицания негодяев, когда-либо взбиравшихся на ростру или на женщину! В то время как мы, которые чтим mos maiorum и остаемся вдовами, должны платить!

Гортензия подошла к краю ростры и поглядела на ликторов, приближающихся к первому ряду толпы.

— Не вздумайте даже пытаться арестовать нас! — рявкнула она. — Возвращайтесь к вашим хозяевам и передайте им от дочери Квинта Гортензия, что женщины Рима — sui iuris от самых высших до самых низших — не будут платить этот налог! Не будут платить! Убирайтесь, кыш, кыш!

— Кыш! Кыш! — подхватили внизу женские голоса.

— Я занесу эту свинью в списки! Я запишу их всех! — рычал Антоний, задыхаясь от ярости.

— Ты не сделаешь этого! — огрызнулся Лепид. — Ты ничего не сделаешь!

— И ничего не скажешь! — прикрикнул Октавиан.

На следующий день красный от стыда Луций Клодий созвал плебейское собрание, чтобы отозвать свой закон и внести новый, который обязывал всех sui iuris женщин в Риме, включая Фульвию, платить в казну одну тридцатую часть своего дохода. Принять его приняли, но в силу он не вошел.

XII

Восточная часть Адриатики

Январь — декабрь 43 г. до Р. Х

1

Третьего января, после тяжелого зимнего перехода через Кандавские горы, Брут и его небольшая армия подошли к Диррахию. Изгнанный из Салоны Марком Антонием наместник Иллирии Публий Ватиний занимал с одним легионом лагерь на холме Петра. Брут через один из многих фортов ввел свое войско в циркумвалационную линию, построенную пять лет назад, когда Цезарь и Помпей Великий вели там осадные действия друг против друга. Но в действиях Брута не было необходимости. Не прошло и четырех дней, как солдаты Ватиния открыли ворота своего лагеря и перешли к Бруту. Их командир Ватиний, сказали они, уже вернулся в Иллирию.

И под рукой Брута внезапно оказались три легиона и двести кавалеристов! Мало что смысливший в командовании, он был весьма удивлен. Однако он понимал, что пятнадцать тысяч солдат нужно кормить и вооружать. Поэтому он написал своему старому другу, банкиру Гаю Флавию Гемициллу, который служил еще у Помпея Великого: не послужит ли он снабженцем и у Марка Брута? Затем новоявленный военачальник решил пойти на юг к Аполлонии, где сидел законный наместник Македонии Гай Антоний.

И тут прямо с неба посыпались деньги! Сначала прибыл квестор провинции Азия, молодой Лентул Спинтер, который вез в казну дань, собранную с этой провинции. Не будучи поклонником Марка Антония, Спинтер тут же передал деньги Бруту и возвратился к своему начальнику Гаю Требонию, чтобы рассказать ему, что освободители не собираются сдаваться. Не успел Спинтер уехать, как квестор Сирии Гай Антистий Вет прибыл с данью от Сирии. Он тоже передал деньги Бруту и решил остаться — кто знает, что будет в Сирии? В Македонии гораздо лучше.

В середине января Аполлония сдалась без боя, ее легионы заявили, что предпочитают Брута противному Гаю Антонию. Хотя такие люди, как молодой Цицерон и Антистий Вет, требовали, чтобы Брут казнил этого менее всех одаренного и самого неудачного из троих братьев Антониев, Брут отказался. Вместо этого он позволил плененному Гаю Антонию беспрепятственно покидать его лагерь и вообще обходился с ним очень мягко.

В довершение всего Крит, первоначально отданный ему сенатом, и Киренаика, отданная Кассию, сообщили, что согласны действовать в интересах освободителей, если в ответ на это им пришлют хороших наместников. Брут с удовольствием удовлетворил эту просьбу.

Теперь у него было шесть легионов, шестьсот кавалеристов и не менее трех провинций — Македония, Крит и Киренаика. Не успел он привыкнуть к этому, как Греция, Эпир и прибрежная Фракия встали на его сторону. Поразительно!

Конечно, согласившись принять их под свое начало, Брут написал в Рим и сообщил сенату о фактическом положении дел. Результат был таков: в Февральские иды сенат официально утвердил его наместником всех вышеперечисленных территорий, потом добавил к ним Иллирию, провинцию Ватиния. Теперь Брут стал правителем почти половины римского Востока!

В этот момент пришло известие из провинции Азия. Долабелла захватил и обезглавил Гая Требония в Смирне — ужасно. Но что же в таком случае он сделал с галантным Лентулом Спинтером? Вскоре от Спинтера пришло письмо, в котором тот писал, что Долабелла напал на Эфес и пытался дознаться, где Требоний спрятал деньги провинции. Но Спинтер так искусно разыграл из себя дурачка, что обескураженный Долабелла просто приказал ему убраться с глаз, а сам пошел в Каппадокию.

Брута теперь очень беспокоило положение Кассия, о котором ничего не было слышно. Он написал ему во множество мест, предупреждая, что Долабелла направляется в Сирию, но не имел понятия, дойдут ли эти письма до адресата.

А тем временем Цицерон писал Бруту, умоляя его вернуться в Италию, — вздорная альтернатива, когда он держал под контролем весь римский путь на Восток (через Македонию и Фракию по Эгнатиевой дороге) и в случае нужды всегда мог прийти на помощь Кассию.

К этому времени вокруг Брута уже сформировалась верная ему небольшая группа знатных сторонников, куда входили сын Агенобарба, сын Цицерона, Луций Бибул, сын великого Лукулла от младшей сестры Сервилии и еще один перебежавший на сторону освободителей квестор, Марк Аппулей. Хотя никому из них не было тридцати, а кое-кому едва исполнилось двадцать, Брут всех их назначил легатами, распределил по легионам и считал, что ему очень повезло.

Худшим вдалеке от Италии была неизвестность. Он не мог понять, чем живет сейчас Рим. Брут поддерживал связь с десятком римских корреспондентов, но то, что писал один, противоречило тому, что писал другой. Прогнозы были самыми разными, порой взаимоисключающими, пустой слух зачастую преподносился как свершившийся факт. После гибели Пансы и Гирция в Италийской Галлии Брута уверили, что новым старшим консулом Рима будет Цицерон, а девятнадцатилетний Октавиан займет пост младшего консула. После чего пришло сообщение, что Цицерон уже консул! Время показало, что все это не имело отношения к реальности, но как на таком расстоянии разобраться, где правда, где ложь? Порция изводила его жалобами на Сервилию. Сервилия в нечастых коротких посланиях поздравляла его с сумасшедшей женой. Цицерон возмущался. Давным-давно, конечно, он был консулом, но сейчас нет и никогда им не будет. А молодого Октавиана превозносят не по заслугам. Так что, когда сенат приказал Бруту вернуться в Рим, Брут проигнорировал этот приказ. Кто говорит ему правду? Где она, эта правда?

Не оценив хорошего отношения с его стороны, Гай Антоний причинял ему неприятности. Стал ходить в тоге с пурпурной каймой и говорить солдатам о своем несправедливом пленении и о том, что его незаконно лишили статуса наместника. Когда Брут запретил Гаю Антонию носить тогу с пурпурной каймой, тот переоделся в простую белую тогу и продолжил свои разглагольствования. Брут в ответ приставил к нему охрану. До сих пор Гай Антоний не производил никакого впечатления на солдат, но Брут был слишком нерешительным командиром.

Когда большой брат Марк Антоний послал отборные войска в Македонию, чтобы вызволить Гая, они вдруг взяли и перешли на сторону Брута. Теперь у него стало семь легионов и тысяча всадников!

Почувствовав наконец уверенность, Брут решил, что пора ему отправиться на восток, чтобы спасти Кассия от Долабеллы. Вместо себя в Аполлонии он оставил македонский легион, который должен был нести гарнизонную службу. Брата Антония Брут передал под опеку Гая Клодия, одного из тех Клодиев, что составляли ядро и цвет Клавдиев — непредсказуемого патрицианского клана.

Выйдя из Аполлонии в Мартовские иды, Брут дошел до Геллеспонта в конце июня. Это свидетельствовало о том, что быстро перемещаться он не умел. Преодолев Геллеспонт, он направился в Никомедию, столицу Вифинии, где остановился в наместнической резиденции. Ее бывший обитатель, наместник Луций Тиллий Цимбр, тоже освободитель, счел за лучшее собрать свои вещи и удалиться на восток к Понту, а квестор Цимбра, освободитель Децим Туруллий, вообще исчез без следа. Никто не хочет гражданской войны, недовольно подумал Брут.

От Сервилии пришло письмо.

У меня для тебя плохие новости, хотя для меня они хороши. Порция умерла. Как я писала тебе раньше, она так и не оправилась после твоего отъезда. Думаю, ты знал об этом и не от меня.

Сначала она перестала следить за собой, потом отказалась принимать пищу. Она сдалась лишь тогда, когда я пообещала, что прикажу связать ее и стану кормить насильно, но ела, только чтобы не умереть, и от нее остались кожа да кости. А затем начала разговаривать сама с собой. Бродила по дому, бормоча что-то непонятное, какую-то чепуху.

Хотя я и приказала тщательно следить за ней, признаюсь, она меня обхитрила. Например, как можно было догадаться, зачем она просит жаровню? На третий день после Июльских ид погода стала прохладной, хотя и не очень. Но я подумала, что ей холодно от недостатка пищи. Она вся дрожала, зубы у нее стучали.

Через час после того, как жаровню принесли, служанка Сильвия нашла ее мертвой. Она ела раскаленные угли, один был зажат в руке. Очевидно, ей очень хотелось именно такой еды, что тут еще скажешь?

У меня ее прах, но я не знаю, что ты захочешь с ним сделать. Смешать ли его с прахом Катона, который наконец прибыл из Утики, или сохранить, чтобы смешать потом с твоим прахом? Или похоронить ее в отдельной могиле? Выбери, что желаешь, и оплати выбранный вариант.

Брут уронил письмо, словно оно жгло ему пальцы. Глаза его были широко открыты, но взгляд, казалось, был обращен внутрь. Он представлял, как Сервилия привязывает его жену к стулу, раскрывает ей рот и пихает туда угли.

«О да, матушка, это именно ты. Тебе пришло это на ум, когда ты пригрозила кормить мою бедную измученную девочку силой. Жестокость идеи могла тебя восхитить — ты самый жестокий человек из всех, кого я знаю. Ты что, считаешь меня полным олухом, мама? Никто, ни один человек, каким бы сумасшедшим он ни был, не может убить себя так. Телесные рефлексы воспротивятся этому. Ты привязала ее к стулу и стала „кормить“ углями. Ее агония не смутила тебя! О Порция, мой столб огня! Моя горячо любимая девочка, смысл моей жизни. Дочь Катона, такая храбрая, такая страстная, такая живая».

Он не плакал. Он даже не уничтожил письма. Вместо этого он вышел на балкон и невидящим взглядом стал смотреть через водную гладь на поросшую лесом гору. «Я проклинаю тебя. Да накинутся на тебя фурии, чтобы преследовать ежедневно и ежечасно! Да лишат они тебя покоя навсегда! Я рад, что твой любовник Аквила погиб в Мутине, хотя ты никогда не любила его. Помимо Цезаря главной страстью всей твоей жизни была ненависть к Катону, твоему брату, с которым ты росла. Но то, что ты убила Порцию, говорит мне, что ты больше не надеешься увидеть меня. Что ты считаешь мое дело безнадежным, а мои шансы на успех ничтожными. Ибо знаешь, что, если бы нам довелось вновь увидеться, я привязал бы тебя к стулу и накормил пылающими углями!»

Когда царь Дейотар прислал Бруту легион пехоты и уверил, что сделает все возможное, чтобы помочь освободителям, Брут написал (напрасно, как оказалось) во все города провинции Азия, вменив им предоставить ему войска, корабли и деньги. У Вифинии, например, он просил двести боевых кораблей и пятьдесят транспортов, но никто ему не ответил. И местные жители отказались сотрудничать. Квестор Цимбра Туруллий успел взять все, что провинция могла предложить, и ушел к Кассию.

Новости из Рима приходили тревожные. Марк Антоний и Лепид объявлены вне закона. Затем Гай Клодий, легат, которого Брут оставил управлять Аполлонией, написал, что он слышал, будто Марк Антоний затевает полномасштабное вторжение в Западную Македонию, чтобы вызволить своего брата. Клодий заперся с македонским легионом в Аполлонии и убил Гая Антония. Логика его была железной: когда Антоний узнает, что его брат мертв, он не пойдет войной на Македонию.

О Гай Клодий, зачем ты это сделал? Марк Антоний — inimicus. Он не в том положении, чтобы куда-то вторгаться, даже ради спасения брата!

Тем не менее, ужаснувшись тому, что́ может учинить Антоний, узнав, что его брат мертв, Брут оставил в Вифинии близ реки Граник несколько легионов, приказал остальным вернуться на запад, к Фессалонике, а сам помчался вперед — узнать, что происходит на македонском берегу Адриатики.

Ничего. Когда он в конце июля достиг Аполлонии, его македонский легион усердно рыскал повсюду, ища, где прячутся войска Антония. По слухам, они уже высадились.

— Но слухи не подтвердились, — сказал ему Гай Клодий.

— Клодий, тебе не следовало казнить Гая Антония!

— Конечно следовало, — возразил нераскаявшийся Гай Клодий. — По-моему, распрекрасно, что мир избавился от него. Кроме того, я ведь говорил тебе, что, если Марк узнает о смерти брата, он не станет освобождать труп. И я оказался прав.

Брут вскинул руки — кто может вразумить кого-то из Клодиев? Они всегда были сумасшедшими. И он снова отправился на восток в Фессалонику, где нашел свои легионы и Гая Флавия Гемицилла, приступившего к обязанностям снабженца.

А там и Кассий дал о себе знать. Он сообщил пораженному Бруту, что Сирия у него в руках, что Долабелла мертв, а он планирует вторжение в Египет, чтобы наказать царицу за то, что та ему не помогла. На это потребуется два месяца, писал Кассий, после чего он пойдет на парфян. Из Экбатаны необходимо изъять семь римских орлов, что были отобраны у Красса при Каррах.

— На некоторое время Кассий будет занят, — сказал Гемицилл, типичный представитель римской знати: педантичный, деятельный, разумный и хитрый. — Пока он занят, твоему войску было бы полезно принять боевое крещение в какой-нибудь небольшой кампании.

— Небольшой кампании? — осторожно переспросил Брут.

— Да, против фракийских бессов.

Оказалось, что Гемицилл подружился с фракийским царевичем Раскуполидом, чье племя подчинялось царю бессов Садалу. Бессы были основным народом, населявшим внутренние земли Фракии.

— Я хочу, — сказал Раскуполид, представленный Бруту, — независимости для моего племени и статус друга и союзника римского народа для себя. В ответ на это я помогу тебе в войне против бессов.

— Но они грозные воины, — возразил Брут.

— Да, действительно, Марк Брут. Однако у них есть свои слабости, и я их знаю. Используй меня как советника, и я обещаю тебе в течение месяца победу над бессами и большие трофеи, — сказал Раскуполид.

Как и другие прибрежные фракийцы, Раскуполид не выглядел дикарем. Никаких татуировок, ничего экзотического в одежде. Говорил он на классическом греческом и вел себя как цивилизованный человек.

— Ты — вождь своего племени, Раскуполид? — спросил Брут, чувствуя, что тот чего-то недоговаривает.

— Да, но у меня есть старший брат Раск, который считает, что он должен быть вождем, — признался Раскуполид.

— И где этот Раск?

— Ушел, Марк Брут. Он не представляет опасности.

Раскуполид тоже не представлял опасности. Брут повел свои легионы в самое сердце Фракии, каким считалась огромная территория между реками Данубий и Стримон и Эгейским морем. Эта низменность исправно родила пшеницу даже в разгар жуткой засухи, которой, казалось, не будет конца. Прокорм армий очень дорого стоил, но с зерном бессов, нагруженным на длинную вереницу повозок, Брута уже почти не пугала зима.

Кампания длилась весь секстилий, и в конце месяца Марк Юний Брут, абсолютно не военный человек, под началом Цезаря занимавшийся одними бумагами, одержал-таки победу. С небольшими потерями, но армия провозгласила его императором прямо на поле сражения, что обеспечило ему право на триумф. Царь Садал сдался, он пойдет в составе парада. Раскуполид стал бесспорным правителем Фракии, его уверили, что он получит статус друга и союзника Рима, как только сенат ответит на доклад Брута. Ни Раскуполиду, ни Бруту даже в голову не пришло поинтересоваться, что сталось с Раском, старшим братом Раскуполида, которому было отказано в праве стать вождем. А Раск, надежно спрятавшись в укромном месте, отнюдь не собирался им сообщать, что спит и видит себя царем Фракии.

В середине сентября Брут второй раз пересек Геллеспонт и забрал легионы, которые оставлял в лагере на берегу реки Граник.

Затем он услышал, что Октавиан и Квинт Педий стали консулами, и в отчаянии написал Кассию, умоляя его отказаться от всех кампаний против Египта или парфян. Он должен идти на север и соединить свои силы с силами Брута, потому что это чудовище Октавиан контролирует Рим. А это значит, что все теперь изменилось. Неразумному ребенку дали в руки самую большую и самую сложную в мире игрушку.

В Никомедии Брут узнал, что наместник-освободитель Луций Тиллий Цимбр вышел из Понта, чтобы соединиться с Кассием, но оставил Бруту флот в шестьдесят военных кораблей.

Брут направился в Пергам, где потребовал дань, но не изменил распоряжений Цезаря относительно Митридата Пергамского, которому было позволено сохранить свое маленькое «государство» при условии, что он сделает весомый вклад в военную казну Брута. Митридату ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

В ноябре Брут прибыл в Смирну, там осел и стал ждать Кассия. Все деньги, которые он взял у провинции Азия, давно ушли. Осталось только храмовое богатство в форме золотых и серебряных статуй, предметов искусства, посуды. Подавляя угрызения совести, Брут конфисковал все и везде, потом расплавил и начеканил монет. Если Цезарь мог отчеканить свой профиль на монетах при жизни, это же может сделать и Марк Брут. Таким образом, на монетах Брута появился его профиль с разными символами акции освободителей на другой стороне: колпак свободы, кинжал, слова AID MAR («Мартовские иды»).

Все больше и больше людей присоединялось к нему. Марк Валерий Мессала Корвин, сын Мессалы Нигера, прибыл в Смирну с Луцием Геллием Попликолой, когда-то близким другом Антония. Откуда-то вынырнули братья Каски и Тиберий Клавдий Нерон, самый нелюбимый, неумелый легат Цезаря, в сопровождении близкого родственника из рода Клавдиев, Марка Ливия Друза Нерона. И что важно, Секст Помпей, контролирующий море к западу от Греции, дал понять, что он не чинит препятствий освободителям.

Единственной проблемой в штате Брута был сын Лабиена, Квинт, который по жестокости мог превзойти отца. Брут не знал, как ему поступить с Квинтом Лабиеном, прежде чем тот уничтожит его. Ответ дал Гемицилл.

— Пошли его ко двору царя парфян в качестве посла, — сказал банкир. — Там он будет чувствовать себя как дома.

Брут так и сделал, и это было чревато далеко идущими последствия в будущем, правда тоже далеком.

Самой тревожной стала весть, что консулы в Риме судили всех освободителей и признали всех их nefas, лишив гражданства и собственности. Братья Каски принесли эту новость. Теперь отступать было нельзя, ибо надежды достигнуть соглашения с сенатом Октавиана растаяли.

2

К середине января у Кассия было шесть легионов и провинция Сирия, кроме Апамеи, где все еще скрывался мятежный Цецилий Басс. Но Басс открыл ворота Апамеи и предложил Кассию два сильных легиона. У Кассия стало восемь легионов. Как только каждый район в провинции узнал, что легендарный Гай Кассий вернулся, сопротивление на местах сошло на нет.

Антипатр быстро приехал из Иудеи, чтобы уверить Кассия, что евреи на его стороне. Его отослали обратно в Иерусалим с приказом достать денег и обеспечить порядок. Евреи всегда любили Цезаря, который симпатизировал им. Кассий евреев не любил, но хотел в полной мере использовать в своих целях этот беспокойный народ.

Когда Антипатр узнал, что Авл Аллиен, посланный в Александрию, чтобы получить четыре легиона для Долабеллы, идет с ними обратно, он немедленно отправил сообщение Кассию в Антиохию. Кассий пошел на юг, встретил Антипатра, и вместе они легко убедили Аллиена отдать четыре своих легиона. Теперь армия Кассия состояла из двенадцати опытных легионов и четырех тысяч всадников — лучшая в римском мире. Еще бы к ней флот, и его счастье было бы полным, но у него вообще не было кораблей. Или он так думал.

Без ведома Кассия молодой Лентул Спинтер сговорился с флотоводцами Патиском, Секстилием Руфом и освободителем Кассием Пармским, а потом на всех парусах двинулся к Сирии, чтобы захватить флот Долабеллы. Сам Долабелла в это время шел по суше через Каппадокию. Переправившись через реку Аман и войдя в Сирию, он еще не знал, что Спинтер, Патиск и другие напали на его флот и захватили большую часть кораблей, чтобы передать их Кассию.

Пришедший в ужас Долабелла обнаружил, что в Сирии все повернулись против него, даже Антиохия закрыла ворота и объявила, что она на стороне Кассия, настоящего наместника Сирии. Скрипя зубами, Долабелла отправился с предложением к старшинам портового города Лаодикея. Если Лаодикея окажет Долабелле помощь и даст убежище, он сделает этот город столицей Сирии, когда преподаст Кассию должный урок. Старшины незамедлительно согласились. Пока Долабелла укреплял Лаодикею, посланные им агенты пытались переманить к нему войска Кассия. Напрасный труд. Все солдаты были преданы Гаю Кассию, истинному герою. А кто таков Долабелла? Скандалист и пьяница, который пытал римского наместника и обезглавил его.

В апреле Кассий еще не знал об успехе Спинтера и других на море. Уверенный, что у Долабеллы скоро будут сотни боевых кораблей, Кассий послал доверенных лиц к царице Клеопатре с требованием отдать ему весь ее военный флот и все транспорты, которые нужны Кассию уже завтра. Клеопатра ответила отказом: в Египте засуха и чума, поэтому она не в том положении, чтобы кому-либо помогать. Впрочем, ее кипрский регент послал корабли, а также финикийские города Тир и Арад, но Кассию этого было мало, и он решил вторгнуться в Египет, чтобы показать любовнице Цезаря, что настоящий освободитель может и ей преподать хороший урок.

Долабелла, не сомневавшийся, что флот вскоре прибудет и что Марк Антоний пришлет из Италийской Галлии подкрепление, забаррикадировался в Лаодикее. Он не имел понятия, что Антоний теперь inimicus, а никакой не проконсул.

Лаодикея располагалась на конце напоминавшего луковицу мыса, соединенного с Сирией перешейком шириной в четыреста ярдов, что затрудняло осаду города. Легионы Долабеллы стояли лагерем внутри его стен, одна секция которых, пересекающая перешеек, была разрушена и снова возведена. К середине мая подошли несколько кораблей, их владельцы уверили Долабеллу, что основная армада движется следом.

Но на деле никто не знал, что́ предпринимает противоположная сторона, отчего, как ни странно, кампания в Сирии выглядела серией блестящих маневров, свидетельствовавших о большом воинском мастерстве командиров. Спинтер ушел в памфилийский город Перге, чтобы привезти Кассию деньги погибшего Требония, а его коллеги Патиск, Секстилий Руф и Кассий Пармский продолжали преследовать флот Долабеллы, пытаясь прогнать его в дальние дали. Об этом и ведать не ведали ни Долабелла, ни Кассий, уже подошедший с частью своей армии к Лаодикее. Он стал строить на перешейке внушительный бастион, подступавший к оборонительной стене Долабеллы. Возведя его, Кассий поднял наверх артиллерию и принялся без перерыва обстреливать неприятельский лагерь.

К этому времени Кассий наконец обнаружил, что все флоты у него под рукой. Кассий Пармский прибыл с флотилией квинквирем, разорвал цепь, перегораживающую вход в гавань Лаодикеи, вошел туда и утопил все стоявшие там на якоре корабли. Теперь блокада была полной. Снабжение Лаодикеи прекратилось.

Наступил голод, пришли болезни, но город держался до начала июля, потом дневная стража открыла ворота и впустила войско Кассия внутрь. Когда захватчики добрались до самой Лаодикеи, Публий Корнелий Долабелла уже покончил с собой.

Теперь Сирия принадлежала Кассию от границы Египта до реки Евфрат, за которой прятались парфяне, не понимавшие, что происходит, но знавшие, что везде вокруг войска Кассия, и потому не желавшие впутываться в его дела.

Поражаясь своей удаче, но уверенный, что она вполне заслужена им, Кассий написал обо всем в Рим и Бруту. Настроение у него было отличное, он чувствовал себя непобедимым. Он — лучше Цезаря. Да.

Теперь, однако, следовало найти деньги для продолжения предприятия, а это было нелегко сделать в провинции, обобранной сначала Метеллом Сципионом для Помпея Великого, а потом Цезарем — уже в наказание. Кассий использовал метод Цезаря, требуя от городов или округов те же суммы, что они платили Помпею, хотя отлично знал, что им не по силам столь непомерная дань. Убавив позже размеры поборов, он тут же прослыл милосердным, умеренным человеком.

Будучи верными Цезарю, евреи пострадали больше всех. Кассий потребовал от них семьсот талантов золота, каковых не было во всей Иудее. Красс украл золото Большого храма Иерусалима, и с тех пор ни один римлянин не дал евреям шанса хоть что-то накопить. Антипатр сделал все, что мог, разделив задачу поиска золота между своими сыновьями Фазаелем и Иродом и неким Малихом, тайным сторонником фракции, ставящей своей целью избавить Иудею от царя Гиркана и его идумейского приспешника Антипатра.

Из троих сборщиков Ирод поработал лучше всех. Он добыл сто талантов золота Кассию в Дамаске, показавшись наместнику покорным, приятным человеком. Кассий хорошо помнил его по дням своего прежнего наместничества в Сирии. Будучи совсем юным, Ирод производил впечатление и тогда, но теперь Кассий вторично был поражен, глядя, каким оборотистым и разумным стал некрасивый некогда паренек. Ему понравился этот хитрец-идумей, которому не было суждено стать еврейским царем, ибо мать его не являлась еврейкой. Жаль, подумал Кассий. Ирод выглядит ярым сторонником римского присутствия на Востоке. В роли царя он привил бы свою лояльность евреям. А почему бы и нет? Римская власть для Иудеи предпочтительнее перспективы рабства под пятой парфян.

Два других сборщика золота не были так удачливы. Антипатр, правда, постарался, чтобы вклад Фазаеля выглядел повесомее, но Малих собрал очень мало, потому что решил ничего не давать римлянам. Желая показать, насколько он строг с нерадивыми данниками, Кассий вызвал Малиха в Дамаск и приговорил его к смерти. Антипатр поторопился принести еще сто талантов, умоляя Кассия отменить приговор. Смягчившийся Кассий помиловал Малиха, которого Антипатр увез обратно в Иерусалим, не зная, что удел мученика был тому милее.

Некоторые общины, такие как Гомфы, Лаодикея, Эммаус и Фамна, были разграблены, их сровняли с землей, а людей послали на рынки рабов в Антиохию и Сидон.

Все это означало, что пришло время вплотную задуматься о вторжении в Египет. Не только затем, чтобы наказать его царицу, но еще и потому, что о Египте говорили как о самой богатой стране в мире, кроме, может быть, Парфянского царства. В Египте, решил Кассий, он найдет достаточно денег, чтобы править Римом. Брут? Брут не помеха, он может возглавить его бюрократию. Кассий больше не верил в дело республиканцев, он считал, что теперь оно мертвее, чем Цезарь. Риму нужен царь, и им станет он, Гай Кассий Лонгин.

Потом пришло письмо от Брута.

Ужасные новости, Кассий. Я велел курьеру скакать галопом, в надежде, что ты получишь это письмо прежде, чем отбудешь в Египет. Ибо теперь это не на руку нам.

Октавиан и Квинт Педий — консулы. Октавиан пошел на Рим, и город сдался ему без единого слова. Очень похоже, что между ними и Антонием, который заключил договор с наместниками западных провинций, начнется война. Антоний и Лепид поставлены вне закона. Суды Октавиана объявили освободителей nefas. Вся наша собственность конфискована, но Аттик уверяет меня, что он присматривает за Сервилией, Тертуллой и Юниллой. Ватия Исаврийский и Юния не общаются с ними. Децим Брут потерпел поражение в Италийской Галлии и бежал, никто не знает куда.

Это наш лучший шанс завоевать Рим. Ибо если Антоний и Октавиан уладят свои разногласия миром (вероятность чего, на мой взгляд, ничтожно мала), тогда мы проведем остаток жизни в изгнании. Поэтому я говорю: если ты еще не затеял похода в Египет, то и не затевай. Мы должны объединиться и пойти на Рим, чтобы и Рим, и Италия нам покорились. С Антонием еще можно договориться, но с Октавианом нет, нет и нет! Никогда! Наследник Цезаря очень упрям. Он декларирует, что все освободители должны умереть, лишенные имущества и гражданства.

Оставь для охраны Сирии несколько легионов, остальные веди поскорее ко мне. Я победил бессов, у меня много зерна и других продуктов, так что наша объединенная армия будет сыта. В Вифинии и Понте тоже есть зерно, которое будет принадлежать нам, а не Октавиану, чтобы Рим наконец понял, что к чему. Я слышал, что в Италии и на западе такая же засуха, как в Греции, Африке и Македонии. Мы должны действовать именно сейчас, Кассий, пока можем кормить наших людей. И пока у нас имеются средства на то, чтобы воевать.

Порция умерла. Моя мать утверждает, что это самоубийство. Я остался один.

Кассий немедленно ответил. Да, он пойдет в провинцию Азия. Вероятно, по суше, через Каппадокию и Галатию. Может быть, Брут намерен воевать с Октавианом, в надежде заключить сделку с Антонием?

Ответ пришел быстро: да, Брут надеется именно на это. «Выступай сразу, не мешкая, чтобы в декабре мы встретились в Смирне. Пошли как можно больше кораблей».

Кассий выбрал два лучших легиона, один оставил в Антиохии, другой в Дамаске, потом назначил своего самого преданного сторонника, бывшего центуриона по имени Фабий, временным наместником Сирии. Оставить править аристократов значило нажить в будущем неприятности. Кассий знал это по опыту. Такого же мнения придерживался и Цезарь.

Прежде чем покинуть окрестности Антиохии и отправиться на север, он узнал от Ирода, что неблагодарный Малих отравил своего благодетеля Антипатра в Иерусалиме и очень гордится этим поступком.

«Я посадил его в тюрьму, — писал Ирод. — Что мне делать?»

«Отомсти», — ответил Кассий.

Ирод так и сделал. Он привез фанатичного иудея Малиха в Тир — город, производивший пурпурную краску из особых моллюсков, город ненавистного бога Ваала, проклятый по представлениям верующих иудеев. Два солдата Кассия ткнули голого, босого Малиха в самую гущу вонючей массы гниющих моллюсков и стали очень медленно убивать его на глазах у Ирода. Тело оставили разлагаться среди раковин и отбросов.

Узнав, как Ирод отомстил Малиху, Кассий тихо засмеялся: «О Ирод, ты очень интересный человек!»

На перевале через Аманский хребет, считавшемся «воротами в Сирию», его поджидал Тиллий Цимбр, тоже освободитель, наместник Вифинии и Понта. Он присоединил к десяти легионам Кассия свой легион. Итак, одиннадцать легионов плюс три тысячи конников с тем количеством лошадей, какое, по подсчетам практичного Кассия, могла прокормить эта часть богатой пастбищами Галатии.

Цимбр и Кассий договорились идти очень медленно, чтобы выжать как можно больше денег из стран, которые они будут пересекать.

Тарс они обложили фантастическим штрафом в тысячу пятьсот талантов золота и настояли, чтобы его уплатили до их ухода. Пришедшие в ужас члены городского совета расплавили всю храмовую утварь и продали бедняков Тарса в рабство. Но даже это не приблизило их к означенной сумме, поэтому продажа в рабство продолжилась, затрагивая сословия побогаче. Когда им удалось собрать пятьсот талантов золота, Кассий и Цимбр сказали, что они удовлетворены, и через Киликийские ворота отправились в Каппадокию.

Кавалерию послали вперед — стребовать дань с Ариобарзана, который резко заявил, что у него ничего нет, кроме… тут он указал на позолоченные шляпки гвоздей в дверях и оконных ставнях. Старого царя убили на месте, а его дворец и храмы Евсевии Мазаки разграбили с минимальным эффектом. Дейотар, внесший в поход Кассия свою долю пехотой и конниками, стал свидетелем этого бессмысленного мародерства. Воистину, печально думал он, Кассия с Брутом интересуют лишь деньги. Ничего святого, один чистоган.

В начале декабря Кассий, Цимбр и римская армия вошли в провинцию Азия, перевалив через цепь диких и живописных Фригийских гор, и двинулись вдоль реки Герм к Эгейскому морю, на воссоединение с Брутом, которое должно было состояться после короткого марша по хорошей римской дороге. Все встречные путники выглядели нищими и затравленными, все окрестные храмы и строения казались заброшенными и нежилыми. На подобные мелочи не обращали внимания, чтобы ненароком не прийти к заключению, что даже Митридат Великий не сумел ввергнуть провинцию Азия в такой хаос, в какой вверг ее современный цивилизованный Рим.

3

Клеопатра прибыла в Александрию в июне, через три месяца после смерти Цезаря. Она нашла Цезариона живым и здоровым под охраной Митридата Пергамского. Поплакала на груди своего родича, искренне поблагодарила его за заботу о ее царстве и отослала домой, в Пергам, с тысячью талантов золота. Это золото очень пригодилось Митридату, когда Брут потребовал дань. Он заплатил нужную сумму, ничего не сказав о больших запасах золотых слитков, запертых в его секретных хранилищах.

В свои три года сын Клеопатры был высоким, золотоволосым, голубоглазым ребенком, с каждым днем все больше и больше походившим на Цезаря. Он умел читать и писать, пробовал обсуждать государственные дела, и вообще его влекли занятия, уготованные ему по праву рождения. Прекрасный повод сказать «прощай» Птолемею Четырнадцатому Филадельфу, сводному брату Клеопатры и мужу. Четырнадцатилетнего мальчика передали Аполлодору, тот приказал задушить его, а гражданам Александрии сказали, что их царь умер в результате семейной ссоры. Достаточно правдиво. Цезариона посадили на трон как Птолемея Пятнадцатого Цезаря Филопатора Филоматора. Последние два имени означали «любящий отца» и «любящий мать». Каэм, верховный жрец Птаха, короновал его, объявил фараоном, Воплощением Двух Владычиц, Сопричастным Осоке и Пчеле. Хапд-эфане стал его личным врачом.

Но Цезарион не мог жениться на Клеопатре. Инцест «отец — дочь» или «мать — сын» религия запрещала. О, если бы у нее была дочь, которой Цезарь так и не одарил ее! Тайна и явная воля богов, но почему? Почему, почему? Она, олицетворение Нила, не забеременела даже в течение тех последних месяцев, когда они с Цезарем ночи напролет предавались любви. Когда корабль отплыл из Остии, у Клеопатры началась менструация. Она упала на палубу, выла, визжала, рвала на себе волосы, царапала груди. У нее была задержка, она поверила, что понесла! И вот никакой сестры или брата Цезариону!

Время шло. Весть о египетском новом царе дошла до Киликии и вернулась обратно в виде письма от Арсинои. Несмотря на то что по велению Цезаря она должна была служить Артемиде в Эфесе до скончания своих дней, Арсиноя сбежала, как только услышала, что Цезарь мертв. И спряталась в храмовом городе Ольбе, где, по слухам, все еще правили потомки брата Аякса Тевкра, лучшего стрелка среди греков, осаждавших Трою, — это подтверждали некоторые исторические труды. Как только Клеопатра узнала, где находится Арсиноя, она прочла эти труды, надеясь найти подсказку, как можно подобраться к сестре. Клеопатра выяснила, что это очень красивое место с ущельями, стремительными реками, многоцветными зубчатыми вершинами. Народ, населявший его, вырубал себе жилье прямо в скалах, где было прохладно летом и тепло зимой. Изумительные кружева, которые плели эти люди, обеспечивали им постоянный доход. Прочитанное разочаровало Клеопатру. Выходило, что Арсиноя недосягаема, вот почему она не побоялась прислать сестре письмо.

В письме Арсиноя спрашивала, может ли она вернуться в Египет и занять положение царевны дома Птолемеев. Вовсе не для того, клялась она на бумаге, чтобы узурпировать трон! Необходимость в этом отпала. Сестра умоляла разрешить ей вернуться домой и выйти замуж за своего племянника Цезариона, чтобы снабдить Египет отпрысками царской крови менее чем через десять лет.

Клеопатра начертала в ответ одно слово: «НЕТ!»

Затем она издала указ, оповещавший всех ее подданных, что царевне Арсиное въезд в Египет строго-настрого запрещен. Если она появится, ее следует убить на месте, а голову прислать фараонам. Этот указ пришелся по нраву обитателям нильской долины, но не гражданам Александрии. Цезарь, конечно, многое для них сделал и многое переменил в их взглядах на государственность, однако жена Цезариона должна быть из рода Птолемеев. У его невесты должна быть хоть капля родной ему крови!

В Июльские иды жрецы сняли показания первого ниломера близ границы с Нубией, на острове Элефантина. Запечатанный пакет с результатами послали по реке в Мемфис, где Клеопатра с тяжелым сердцем вскрыла его. Она знала, что там. Нил не разольется, год гибели Цезаря будет отмечен гибельным подъемом воды. Предчувствие оправдалось. Нил поднимется на двенадцать футов, и это действительно гибельный уровень.

Цезарь убит, Нил не выйдет из берегов. Осирис возвратился на запад, в царство мертвых, распавшись на двадцать три части, и Исида напрасно их ищет. Хотя Клеопатра видела на далеком северном горизонте чудесную комету вскоре после смерти Цезаря, но не знала, что ее появление совпало с похоронными играми в его честь в Риме. Долгих два месяца она не получала о том известий, и смысл этого знака был ей неясен.

Но… дело должно продолжаться, а дело правителя — править. Однако у Клеопатры не лежало к этому сердце. Время все шло. Ее единственным утешением был Цезарион, к которому она привязывалась все больше и больше. Ей нужен новый муж, ей отчаянно нужны дети, но за кого она может выйти замуж? За кого-нибудь из Птолемеев или из Юлиев. Какое-то время она подумывала о своем киммерийском родиче Асандре, но отказалась, не сожалея. Никто, ни египтяне, ни александрийцы, не примет с радостью внука Митридата Великого как мужа внучки Митридата Великого. Слишком много митридатовой крови. Линия Птолемеев заканчивалась. Ах, если бы ее мужем стал кто-то из Юлиев! Но это совсем уж невозможная вещь! Они римляне, у них свои законы.

Все, что она могла сделать, — это послать агентов выманить Арсиною из Ольбы, и это наконец удалось после щедрого подарка. Сначала ее отвезли на Кипр, затем отправили обратно в Эфес к Артемиде, где Клеопатра приказала не сводить с нее глаз. Убить ее… нет, об этом теперь не могло быть и речи, но пока Арсиноя жива, найдутся и александрийцы, предпочитающие ее Клеопатре. Арсиноя могла выйти замуж за любого царя, а Клеопатра — нет. Сложная ситуация. Некоторые могли бы поинтересоваться, почему же тогда Клеопатра не хочет, чтобы Арсиноя и ее сын поженились? Ответ был прост. Как только Арсиноя станет женой фараона, ей будет очень легко расправиться со своей старшей сестрой. Яд, нож в темноте, королевская кобра или еще какой-нибудь ход. Как только у Цезариона появится жена, приемлемая для Египта и Александрии, его мать будет никому не нужна.

И все же никто в царской резиденции не ожидал, что голод будет настолько ужасным, ибо обычно в случаях недорода зерно закупали в других краях. Но в этом году засуха свирепствовала во всех странах вокруг Нашего моря, земля не дала урожая, поэтому негде было разжиться пшеницей, а паразитку Александрию следовало ежедневно кормить. В отчаянии Клеопатра послала корабли в Эвксинское море, ей удалось закупить немного пшеницы у Асандра в Киммерии, но кто-то добрый (не Арсиноя ли?) шепнул ему, что Клеопатра не сочла его достойным разделить с нею трон. Киммерия прекратила продажу зерна. Где же еще его взять? Где же? Где же? Корабли, посланные в Киренаику, где злаки произрастали при любых погодных условиях, возвратились пустые, с вестью, что Брут забрал там весь урожай, чтобы накормить свою гигантскую армию, а еще один убийца Цезаря, Кассий, потом отнял силой все то, что жители Киренаики оставили для себя.

В марте, когда все зернохранилища обыкновенно заполняются, на полях долины Нила после снятия чахлого урожая даже полевые мыши и крысы не нашли что подобрать. Ни тебе драгоценных маленьких россыпей пшеницы и ячменя, ни отброшенных в сторону и забытых бобовых стручков. Поэтому грызуны убежали с полей и наводнили деревни Верхнего Египта, располагавшиеся между Нубией и началом протоки, обтекающей Фаюмский оазис. Там стены любых строений, от самой жалкой лачуги до дома номарха, лепят из грязи. И во все эти жилища с земляными полами пришли грызуны с мириадами блох, которые соскакивали со своих костлявых анемичных хозяев и запрыгивали в кровати, матрасы, одежду, чтобы вдоволь насосаться человеческой крови.

Крестьяне Верхнего Египта заболели первыми. Лихорадка, жуткая головная боль, ломота в костях, спазмы в желудке. Кто-то умирал через три дня, сплевывая отвратительно пахнущую мокроту, кто-то не сплевывал, но зато у них развивались твердые, размером с кулак, бубоны в паху и под мышками, горячие и багровые. Многие умирали на стадии образования этих шишек, но некоторые доживали до момента, когда бубоны прорывались и из них целыми чашками вытекал гной. Это были счастливчики, они в большинстве своем поправлялись. Но никто, даже храмовые врачи, жрецы богини Сехмет, не мог сказать толком, каким образом передается эта страшная болезнь.

Люди Нубии и Верхнего Египта умирали тысячами, потом эпидемия стала медленно распространяться вниз по реке.

Небольшой урожай, который удалось собрать, оставался в кувшинах на речных причалах. Местные сборщики были больны, и их было слишком мало, чтобы погрузить урожай на баржи. Когда известие о чуме дошло до Александрии и Дельты Нила, никто не изъявил желания подняться по реке и взять груз.

Клеопатра не знала, что делать. В самой Александрии и вокруг нее жило три миллиона человек, и еще миллион населял Дельту Нила. Голодные орды, но на все золото египетских тайников нельзя было купить для них продовольствия за границей. Арабы Южной Сирии были оповещены, что тем, кто отважится отправиться вверх по Нилу и погрузить зерно на суда, будут выплачены огромные деньги, но слух об ужасной чуме остановил и арабов. Пустыня была их щитом против всего, что происходило в Египте. Сообщение между Южной Сирией и Египтом уменьшилось и совсем прекратилось, даже по морю. Клеопатра могла многие месяцы кормить миллионы александрийцев запасами зерна, оставшимися от прошлогоднего урожая; но если следующие разливы Нила будут гибельными, Александрия точно не выживет, даже если население Дельты каким-то чудом не вымрет.

Немного порадовало ее появление Авла Аллиена, легата Долабеллы, который прибыл за четырьмя римскими легионами, охранявшими Александрию. Ожидая встретить отпор, Аллиен весьма удивился, когда царица с радостью согласилась отдать их. «Да, да, возьми их! Возьми! Завтра же! Тридцать тысяч солдат не придется кормить!»

Она должна принять решение, хотя бы какое-то. Цезарь учил ее думать вперед, но сейчас она не была на это способна. Никому, а уж изнеженной властительнице и подавно, не дано угадать, как будет развиваться эпидемия. Каэм, правда, уверил ее, что жрецы остановят болезнь и она не распространится севернее Птолемаиды, где все речное и сухопутное движение стопорилось, — кроме, разумеется, медленного перемещения полевых грызунов. Понятно, Каэм сейчас слишком занят и не может увидеться со своим фараоном, а самой ей тоже не выбраться на юг, чтобы его повидать. А в итоге ей не с кем теперь посоветоваться, нет никого, кто мог бы ей что-нибудь подсказать.

Клеопатра так и не оправилась после смерти Цезаря, она не могла сосредоточиться и принять взвешенное решение. Исходя из предположения, что будущий разлив тоже не превысит гибельного уровня, она издала указ, по которому внутри города покупать зерно разрешалось только гражданам Александрии, а также жителям Дельты, однако лишь тем, что занимаются сельским хозяйством или производят бумагу, — царская монополия страдать не должна!

В Александрии насчитывался миллион евреев и метиков. Цезарь дал им римское гражданство, а Клеопатра, чтобы не отстать от него в щедрости, сделала их гражданами Александрии. Но когда Цезарь уехал, миллион городских греков возмутились. Раз уж евреи и метики стали гражданами, то почему забыты они? В результате привилегии, какими когда-то пользовались только триста тысяч македонцев, получили все жители Александрии, кроме египтян смешанного происхождения. Но при такой массе граждан зернохранилища должны были ежемесячно поставлять городу больше двух миллионов медимнов зерна, пшеницы или ячменя. Стало бы легче, если бы эта норма уменьшилась вполовину.

И Клеопатра взяла обратно свой дар, лишив гражданства евреев и метиков, но не затронув при этом греков. Все премудрости, которым учил ее Цезарь, вылетели у нее из головы. Вместо того чтобы раздавать бесплатное зерно беднякам, она резко ухудшила положение трети городского населения. Из благих, правда, побуждений, ради того, чтобы спасти тех, кто по происхождению (и по ее представлению) имел больше прав на жизнь. Против указа не возразил ни один царедворец. У автократии свои недостатки, авторитарный правитель окружает себя людьми, которые беспрекословно соглашаются с ним. Иное мнение мог бы высказать лишь равный Цезарю человек. Но таких в Александрии не было.

Для евреев и метиков указ стал громом с ясного неба. Правительница, ради которой они столько делали и которой вверили свои драгоценные жизни, обрекала их на голодную смерть. Даже распродав все, что имеют, они теперь не купят зерна, основы основ человеческого существования. Его будут продавать одним македонцам и грекам. А что остается им? Мясо? Но животные в засуху не плодятся. Фрукты? Овощи? Но рынки пусты, и даже близ озера Мареотида песчаная почва ничего не родит. Александрия — искусственный привой на древе Египта, она не может прокормиться сама. В Дельте Нила у людей есть хоть какие-то продукты, а в Александрии ничего нет.

Люди начали уезжать, особенно из районов Дельта и Эпсилон, но даже это было непросто. Как только слух о египетской чуме разнесся вокруг Нашего моря, из гавани Александрии и Пелузия мигом исчезли иностранные суда, а александрийские торговые корабли перестали пускать в чужеземные порты. В своем маленьком уголке мира Египет попал в карантин. Не по чьему-то указу — его оградил незримым кордоном древний страх и ужас народов перед чумой.

Бунты начались, когда александрийские македонцы и греки обнесли зернохранилища баррикадами и приставили огромное количество стражи к другим складам, где хранилась провизия. Районы Дельта и Эпсилон кипели, а царская резиденция стала походить на осажденную крепость.

В дополнение ко всем этим бедам Клеопатру беспокоила Сирия. Когда Кассий запросил у Египта военные корабли и транспорты, она вынуждена была ему отказать, потому что все еще надеялась раздобыть зерно в других странах. Тогда ей самой понадобились бы все суда, чтобы доставить его, включая и боевые галеры. Но кто же теперь разрешит ее транспортам войти в свои гавани и взять на борт груз?

В начале лета она узнала, что Кассий планирует вторжение. И почти сразу за тем пришло известие о промере, снятом с первого ниломера. Как она и ожидала, Нил не обещал выйти из берегов. Урожая опять не будет, даже если болезнь оставит достаточно крестьян, чтобы засеять поля. Каэм переслал ей цифры, свидетельствующие о том, что шестьдесят процентов населения Верхнего Египта погибло. Еще он сообщил, что, по его мнению, чума пересекла барьер, которым жрецы перегородили долину у Птолемаиды, правда теперь он надеется остановить болезнь ниже Мемфиса. Что делать, что делать?

В конце сентября обстановка постепенно стала улучшаться. Клеопатра с облегчением узнала, что Кассий и его армия ушли на север, в Анатолию. Вторжения не будет. Ничего не зная о письме Брута к другу, она предположила, что Кассий прослышал о чуме и решил не рисковать ни собой, ни людьми. Почти в то же время прибыло посольство от царя парфян с предложением продать Египту большое количество ячменя.

Она до того уже обезумела, что поначалу могла только лепетать о трудностях, с которыми будет сопряжена доставка зерна. Сирия недружелюбна, Пелузий и Александрия закрыты для всех иноземных судов. Ячмень придется везти на баржах. По Евфрату в Персидское море, затем вокруг Аравии в Красное море, потом опять вверх до самой верхней точки залива, но между ней и Египтом — Синай. А вдоль Нила гуляет чума, твердила она равнодушным посланникам, зерно нельзя будет выгрузить в Миос-Ормосе или других портах Красного моря, потому что никто не возьмется переправить его к реке. Лепет, лепет, лепет…

— Божественный фараон, — сказал глава посольства парфян, когда получил возможность вставить хоть слово, — все это вовсе не обязательно. В Сирии действует наместник по имени Фабий, его можно купить. Сделай это! Тогда мы пошлем ячмень сушей до Дельты Нила.

Большое количество золота перешло из рук в руки, но у Клеопатры его было много. Фабий милостиво принял свою долю, и ячмень благополучно прибыл по суше в Дельту.

Александрия какое-то время будет сыта.

Новости из Рима были скудны из-за карантина, но вскоре после отъезда парфянских посланцев (поехавших сообщить своему царю, что царица Египта — непроходимая дура) Клеопатра получила письмо от Аммония, ее представителя в Риме.

К своему ужасу, она узнала, что Рим балансирует на грани по крайней мере двух гражданских войн: между Октавианом и Марком Антонием и между освободителями и тем, кто возьмет верх в Риме, когда их армии достигнут Италии. Никто не знает, что будет, писал Аммоний, пока же наследник Цезаря прошел в старшие консулы, а все остальные его соперники объявлены вне закона.

Гай Октавиан! Нет, Цезарь Октавиан. Двадцатилетний молодой человек! И он — старший консул? Это что-то невероятное! Она хорошо его помнила. Симпатичный, чуть схожий с Цезарем юноша. Сероглазый, тихий, спокойный. И все же она почувствовала в нем скрытую мощь. Внучатый племянник Цезаря и родственник Цезариона.

Родственник Цезариона!

Путаясь в мыслях, Клеопатра подошла к столу, села, придвинула к себе бумагу и взяла тростниковое перо.

Прими мои поздравления, Цезарь, с избранием в старшие консулы Рима. Как замечательно знать, что кровь Цезаря продолжает жить в таком бесподобном человеке, как ты. Я хорошо тебя помню, ты ведь бывал у меня с твоими родителями. Твоя мать и твой отчим, надеюсь, здоровы? Как, должно быть, они гордятся тобой!

Какие полезные сведения могу я тебе сообщить? В Египте голод, но, кажется, голодает весь мир. Однако я только что заключила хорошую сделку, и парфяне согласны продать мне ячмень. В Верхнем Египте разразилась чума, но Исида щадит Нижний Египет и Александрию, откуда я пишу это письмо. Сегодня прекрасный солнечный день, и воздух наполнен сладкими ароматами. Я молюсь, чтобы осенний воздух Рима был таким же здоровым.

Конечно, ты слышал, что Гай Кассий покинул Сирию и идет в Анатолию, наверное, чтобы соединиться с таким же преступником Марком Брутом. Если тебе нужна помощь, чтобы покарать убийц, только скажи, и мы сделаем все.

Может быть, когда закончится твое консульство, ты выберешь своей провинцией Сирию. Иметь такого замечательного соседа мне было бы очень приятно. Рядом Египет, он стоит внимания. Несомненно, Цезарь рассказывал тебе о своем плавании по Нилу, о нашей природе и чудесах, какие можно увидеть только здесь. Пожалуйста, Цезарь, подумай о визите в Египет в ближайшем будущем! Все, что попросишь, будет твоим. Все удовольствия, выходящие за пределы самых смелых мечтаний. Я повторяю: все, что есть в Египте, — твое. Приходи и бери.

Письмо было послано в тот же день на самой дорогой и быстроходной триреме прямиком в Рим, на расходы царица не скупилась. К письму прилагалась маленькая коробка с огромной, идеально округлой розовой океанской жемчужиной.

«Дорогая Исида, — молилась она, касаясь лбом пола и склоняясь перед богиней, как самая ничтожная из подданных фараона. — Дорогая Исида, пошли ко мне этого нового Цезаря! Дай Египту надежду на возрождение, на новую жизнь! Пусть фараон опять понесет и кровь Цезаря заиграет в жилах сыновей его и дочерей! Укрепи мой трон! Защити мою династию! Пошли этого нового Цезаря ко мне и снабди меня всеми уловками и ухищрениями бесчисленных богинь, которые служили тебе и Амону-Ра, а также твердостью всех богов Египта».

Ответ мог прийти месяца через два, но его опередило письмо от Каэма, в котором он сообщал ей, что чума пришла в Мемфис и косит тысячами всех подряд. По какой-то непонятной причине она не трогает жрецов в храме Птаха. Болеют только врачи, жрецы Сехмет, но это, видимо, потому, что им приходится выходить к больным в город. Опасаясь принести заразу в храм Птаха, они обратно не возвращаются, а остаются с больными. Каэм, сильно опечаленный, предупреждал, что теперь болезнь распространится на Дельту Нила и Александрию. Царскую резиденцию следует изолировать от малейших контактов с кем-либо из горожан.

— Может быть, — задумчиво сказал Хапд-эфане, когда Клеопатра показала ему письмо Каэма, — это камень. Храм каменный и весь вымощен плитами. Что бы ни несло чуму, этому переносчику, возможно, не нравится там, где голо и не за что зацепиться. Если это так, тогда каменный дворец послужит тебе защитой. А почва сада будет опасной. Я должен собрать садовников и велеть им обложить цветочные клумбы горькой полынью.

Ответ Октавиана успел попасть в Александрию до чумы, в конце ноября.

Спасибо за добрые пожелания, царица Египта. Тебе, вероятно, приятно будет узнать, что мало кто из убийц Цезаря остался в живых. Я не успокоюсь, пока не умрет последний.

В новом году я, скорее всего, буду занят Брутом и Кассием.

Мой отчим Филипп медленно умирает. Думаем, он не протянет и месяца. У него гниют пальцы ног, и яд уже попал в кровь. Луций Пизон тоже умирает — от воспаления легких.

Пишу из Бононии (Италийская Галлия), где холодный осенний воздух обещает дожди и снег. Я здесь, чтобы встретить Марка Антония. Поскольку я не люблю путешествовать, то никогда не приеду в Египет из одной лишь любознательности. Благодарю за великодушное предложение, но я должен его отклонить.

Жемчужина великолепна. Я велю оправить ее в золото и повесить на шею Венеры Прародительницы в ее храме на форуме Цезаря.

«Встретить Марка Антония? Встретить?! Что он имеет в виду? И что это за ответ? Считай, что тебе дали пощечину, Клеопатра. Октавиану Египет не интересен, у него ледяное сердце.

Значит, наследник Цезаря отпадает. Он отверг меня. Мне очень нравится Луций Цезарь, но он никогда не вступит с женщиной Цезаря в любовную связь. В ком же еще течет кровь Юлиев? В Квинте Педии и в его двух сыновьях. В Луции Пинарии. И в трех братьях Антониях — Марке, Гае и Луции. Всего семь человек. Я соблазню любого, кто первым появится в моих краях, ибо я не могу ехать в Рим. Семь человек. Определенно, они не так холодны, как этот Октавиан. Я опять буду молиться Исиде, чтобы она послала мне кого-то из Юлиев, а через него — сестер и братьев для Цезариона».

Чума достигла Александрии в декабре и сократила население города на семьдесят процентов. Умерло равное число македонцев, греков, евреев, метиков и египтян смешанного происхождения. Те, что выжили, получили зерно. Клеопатра напрасно навлекла на свою голову гнев миллиона людей.

— Бог различий не делает, — сказал еврей Симеон.

XIII

Финансирование армии

Январь — секстилий (август) 42 г. до Р. Х

1

— Вы не можете думать о вторжении в Италию. Для этого вам понадобится еще очень много денег, — сказал Гемицилл Бруту и Кассию.

— Еще денег? — ахнул Брут. — Но больше неоткуда брать!

— Почему? — нахмурился Кассий. — То, что я выжал из Сирии, и то, что мы с Цимбром собрали попутно, должно составлять две тысячи талантов золота.

Он с неожиданной злостью повернулся к товарищу:

— Разве тебе ничего не удалось собрать, Брут?

— Почему не удалось? — возмущенно спросил Брут. — Моя доля в монетах. Около две трети серебром, треть золотом… всего… всего?

Он вопросительно посмотрел на Гемицилла.

— Двести миллионов сестерциев, — сказал тот.

— А вместе будет четыреста миллионов сестерциев, — сказал Кассий. — Этого хватит и для завоевания подземного царства.

— Ты забываешь, — терпеливо возразил Гемицилл, — что трофеев не будет. Это — существенный недостаток гражданской войны. Цезарь обычно дарил своим солдатам наличные вместо их доли в трофеях, но то, что он им отделял, ничто в сравнении с тем, на какой куш рассчитывают наши легионеры сегодня. Октавиан обещал каждому из своих солдат по двадцать тысяч сестерциев, по сто тысяч — центурионам высшего ранга и по сорок тысяч — младшим центурионам. Слухи разносятся. Люди ждут больших денег.

Брут встал и прошел к окну. Выглянул, увидел порт с сотнями боевых кораблей и другими судами.

Встреча с ним удивила Кассия. Куда девалась вечно печальная серая мышь? Этот Брут был гораздо энергичнее, у него появилась военная выправка. Успешные действия против бессов придали ему уверенности, а смерть Порции ожесточила его. Поддерживая переписку с Сервилией, Кассий тоже был поражен ее безразличием к ужасному самоубийству невестки, но, в отличие от Брута, он непреложно верил, что Порция покончила с собой. Сервилия, которой симпатизировал Кассий, не имела ничего общего с той Сервилией, какую знал Брут и какую боялся с самого раннего детства. Но Брут не сказал любимому зятю матери, что Порция была убита. А тем более — кем. Сам он не сомневался в своем заключении, но знал, что Кассий этому не поверит.

— Что случилось с Римом? — спросил Брут, разглядывая корабли. — Где его патриотизм? Где лояльность?

— Все это никуда не делось, — резко ответил Кассий. — Юпитер! Ты дурак, Брут! Что рядовые солдаты знают о воюющих фракциях? Чьим призывам к патриотизму они должны верить — твоим или триумвиров? Легионеры знают одно: их мечи, вынутые из ножен, обратятся против римлян. Своих, таких как они.

— Да, конечно, — согласился Брут, вздохнув. Он отвернулся от окна, сел и уставился на Гемицилла. — Тогда что же мы будем делать, Гай?

— Искать деньги, — просто ответил Гемицилл.

— Где?

— Начнем с Родоса, — сказал Кассий. — Я разговаривал с Лентулом Спинтером, он несколько раз пытался выпросить у родосцев деньги и корабли, но ни разу не получил ни того ни другого. Я тоже ничего от них не добился. Они говорят, что в договорах Родоса с Римом нет пункта об оказании помощи какой-либо стороне в гражданской войне.

— И еще, — добавил Гемицилл, — есть другая часть Малой Азии, у которой фактически никогда не брали денег. Это Ликия. Вся загвоздка в том, что туда очень трудно попасть. Наместники провинции Азия даже попыток таких не предпринимали.

— Родос и Ликия, — промолвил Брут. — Я думаю, небольшой военный нажим или даже прямая война скорее убедят их помочь нашему делу?

— В случае Родоса — определенно, — согласился Кассий. — Возможно, тогда, скажем, для Ксанфа, Патары и Миры будет достаточно простой просьбы, если они поймут, что за отказом последует неминуемое вторжение.

— Сколько нам нужно взять с Ликии? — спросил Брут Гемицилла.

— Двести миллионов сестерциев.

— Родос, — жестко сказал Кассий, — может дать в два раза больше, и у них еще останется.

— Ты полагаешь, что миллиарда нам хватит, чтобы пройтись по Италии? — спросил Брут.

— Я потом подсчитаю, когда буду точно знать, каковы наши силы, — сказал Гемицилл.

Несмотря на летнюю сушь, зимовка в Смирне протекала без трудностей. Снега не было, сильных ветров тоже, а широкая долина реки Герм дала возможность освободителям расположить свои лагеря цепью в шестьдесят миль длиной. Вскоре при каждом лагере образовалось поселение, снабжавшее солдат вином, проститутками и всем прочим. Мелкие хуторяне несли в эти временные поселки овощи, уток, гусей, цыплят, яйца, сладости, выпечку, сиропы всех видов, съедобных улиток, водившихся в этом краю, даже жирных лягушек с болот. Все это с удовольствием покупалось. Хотя оптовым продавцам окружающих городков соседство с армией, имевшей свой провиант, не сулило больших барышей, мало понимавшие в коммерции, но предприимчивые селяне, доведенные поборами до крайней бедности, вдруг увидели перспективы обогащения.

Для Брута и Кассия, живших в наместнической резиденции близ гавани Смирны, главным преимуществом такой зимней дислокации войск была возможность без особых задержек получать вести из Рима. Так, они с удивлением узнали об образовании триумвирата и поняли, что Октавиан счел освободителей большей угрозой, чем Марка Антония. Намерения триумвиров были ясны: Брута и Кассия следует уничтожить. Военные приготовления шли по всей Италии и Италийской Галлии, ни один из сорока с лишним легионов триумвиров не был распущен. Пролетел слух, что Лепид и Планк избраны консулами и останутся в Риме править, а Антоний с Октавианом решат проблему с освободителями. Назывался и месяц начала их кампании — май.

Но самой ужасной новостью было, что Цезарь официально объявлен богом и что культ божественного Юлия, как теперь стали его называть, будет распространен по всей Италии и Италийской Галлии, с храмами, жрецами, празднествами и т. п. Октавиан уже открыто называет себя его божественным сыном, и Марк Антоний не возражает. Один из триумвиров — сын бога, значит дело их правое! Курс Антония настолько переменился, что он даже встал рядом с Октавианом, чтобы заставить сенат дать клятву поддерживать все законы и указы божественного Юлия, а на Римском форуме, на месте сожжения тела Цезаря, решено было построить храм. Народ Рима выиграл борьбу за право боготворить своего кумира.

— Даже если мы побьем Антония и завоюем Рим, нам придется навсегда смириться с культом божественного Юлия, — с несчастным видом сказал Брут.

— Рим катится по наклонной, — хмуро ответил Кассий. — Вообрази, какой-то мужлан чуть было не изнасиловал девственную весталку!

Да, самые почитаемые жрицы Рима, отправляясь в город, теперь брали ликтора для охраны. За Корнелией Мерулой, которая шла навестить Фабию на Квиринал, погнались и стали приставать с нескромными предложениями. Но Кассий для усиления впечатления употребил более сильное слово, хотя Сервилия в письме ни о каком насилии не упоминала. Впрочем, как ни крути, а на протяжении всей истории Рима белое платье весталки служило надежной защитой, они свободно ходили по городу, ничего не боясь.

— Это — веха, — печально сказал Брут. — Старые ценности и запреты больше не уважают. Я даже не уверен, что хочу снова в Рим.

— Если брать в расчет планы Антония и Октавиана, ты там никогда не появишься, Брут. Я только знаю, что им придется здорово потрудиться, чтобы помешать моему появлению в Риме, — сказал Кассий.

Имея девятнадцать легионов, пять тысяч конников и семь сотен кораблей, Кассий стал вслух раздумывать, как получить шестьсот миллионов сестерциев от Родоса и от Ликии. Брут был рядом, но за несколько рыночных интервалов он научился не перечить приятелю. Кассий считал, что Бруту во Фракии повезло, и в вопросах, касающихся стратегии, все решительнее задвигал его на второй план.

— Я возьму Родос, — объявил он. — Это значит — война на воде, по крайней мере для начала. Ты войдешь в Ликию, это суша, хотя войска перебросим по морю. Я сомневаюсь, что от лошадей будет польза, поэтому предлагаю оставить лишь тысячу конников, а остальных отправить в Галатию на весну и лето. — Он усмехнулся. — Их содержание стоит дорого. Пусть Дейотар тряхнет мошной.

— Он был очень щедр и помогал нам, — робко проговорил Брут.

— Значит, он может быть еще щедрей и полезней! — отрезал Кассий.

— А почему я не могу идти по суше? — спросил Брут.

— Думаю, можешь, но зачем тебе это?

— Потому что ни один римлянин не любит плавать.

— Хорошо, поступай как хочешь, но учти: ползти со скоростью черепахи я тебе не позволю. Там будут горы.

— Я это понимаю, — упорствовал Брут.

— Десять легионов и пятьсот лошадей для разведки.

— Зато без обоза. Обоз не нужен в горах. Мне понадобятся вьючные мулы, значит марш продлится не долее шести рыночных интервалов. Интересно, хватит ли провизии в Ксанфе, чтобы прокормить меня, когда я там появлюсь? Думаю, Ксанф должен стать моей первой целью; как ты считаешь?

Кассий был удивлен. Кто бы мог подумать, что Брут способен так дельно мыслить?

— Да, Ксанф, — согласился он. — Однако тебе ничто не мешает отправить провизию морем. Ты не будешь зависеть от Ксанфа, когда получишь ее.

— Хорошая мысль, — улыбнулся Брут. — А ты как поступишь?

— Как я сказал, за мной море. Мне понадобятся четыре легиона. Они поплывут на транспортах и вынесут качку, нравится им это или нет, — ответил Кассий.

2

В марте Брут отправился с десятью легионами и пятью сотнями кавалеристов по хорошей римской дороге на юг. Через долину реки Меандр до Керама он не торопясь шел вдоль берега. Провизии было довольно, ибо в сельских зернохранилищах все еще оставалась пшеница прошлого небогатого урожая. А то, что крестьяне будут голодными, — пусть. Но он все-таки прислушался к голосу разума и их просьбам, оставляя им толику зерна на новый посев. «К сожалению, весенних дождей нет, — говорили фермеры, — это плохой знак. Поля придется орошать искусственно, таскать воду вручную из реки. Как мы сможем это делать, если ослабеем от голода?»

— Ешьте яйца и птицу, — говорил крестьянам Брут.

— Тогда не разрешай своим людям красть наших кур.

Сочтя это резонным, Брут запретил солдатам грабить курятники и воровать прочую живность. Легионеры вдруг обнаружили, что их командир более строг, чем кажется на вид.

Горы Солима — грозные горы. Восемь тысяч футов, все вверх начиная от самой воды. Это их неприступность не давала ни одному наместнику провинции Азия обложить данью Ликию, послать туда легатов с солдатами, ввести в силу указы. Уже давно этот край служил прибежищем для пиратов. Люди селились на берегах узких рек. Связь между поселениями осуществлялась по морю. Земля Сарпедона и Главка, воспетая в «Илиаде», начиналась за портовым городом Тельмесс, где кончалась хорошая римская дорога. И дальше не было даже козьей тропы.

Брут проложил собственную дорогу, попеременно посылая вперед группы солдат, которые с кирками, с лопатами рубили, копали и снова рубили. И снова копали до изнеможения, но копали опять, когда к ним приближались вооруженные розгами центурионы.

Было сухо, никаких оползней, никакой грязи, которая сильно замедлила бы продвижение вьючных животных. И никаких лагерей — это в прошлом. Каждую ночь люди укладывались прямо на каменную тропу шириной в десять футов, не обращая внимания ни на блестящую паутину мерцающих в небе звезд, ни на кружевные водопады горных речушек, ни на густо покрытые соснами кручи с глубокими расщелинами, ни на жемчужный туман, обволакивающий на рассвете темно-зеленые кроны деревьев. Они замечали только большие, блестящие, черные как ночь осколки, летящие из-под кирок, да и то лишь потому, что принимали их за какие-то редкие драгоценные камни. Как только им сказали, что это ни на что не годное особого вида стекло, они прокляли и это стекло, и эту ужасную дорожно-строительную работу, а заодно и все, что связано с ней.

Только Брут и его три философа имели возможность оценить красоты пейзажей, разворачивавшихся перед ними во всю свою ширь днем и приобретавших таинственность с наступлением темноты, когда в лесу вскрикивали какие-то существа, мелькали летучие мыши и силуэты ночных птиц вырисовывались на фоне серебристого небосвода, залитого лунным светом. Помимо любования видами каждый тратил досуг на излюбленные занятия. У Стратилла и Стратона Эпирского это была математика, у римлянина Волумния — дневник, а Брут писал письма мертвой Порции и мертвому Катону.

От Тельмесса до долины реки Ксанф было всего двадцать миль, но эти двадцать миль заняли пятнадцать дней. Путь в сто пятьдесят миль пройден был ими за такое же время. На этой реке стояли два самых больших города Ликии — Ксанф и Патара. Патара у моря, Ксанф в пятнадцати милях от устья.

Армия Брута сошла с построенной дороги в долину ближе к Патаре, чем к Ксанфу, который был первой мишенью Брута. К несчастью, какой-то пастух предупредил оба города, и их обитатели провели с пользой оставшиеся до прихода римлян дни. Они опустошили сельскую местность, эвакуировали ее население и закрыли ворота. Все зернохранилища, все источники питьевой воды находились внутри крепостных стен, которые — в частности, те, что окружали Ксанф, — были очень массивными и высокими, неприступными, как надеялись горожане.

Одним из старших легатов Брута был Авл Аллиен из Пицена, человек опытный, но незнатный; другим — Марк Ливий Друз Нерон, аристократ из рода Клавдиев, усыновленный кланом Ливиев. Его сестра Ливия была помолвлена с Тиберием Клавдием Нероном. Возраст пока еще не позволял ей выйти за этого непроходимого олуха, которого Цезарь презирал не таясь, а Цицерон хотел сделать зятем. С Аллиеном и Друзом Нероном Брут приступил к осаде города. Опустошенная земля раздражала его, потому что лишала солдатский котел овощей. Он не станет брать Ксанф измором, он возьмет его с ходу, ать-два!

Слывший выдающимся эрудитом, Брут на деле хорошо разбирался лишь в немногих вещах — философии, риторике и литературе определенного рода. География утомляла его, как и история, в которой не фигурировал Рим. Ну, таких титанов, как Фукидид, он, конечно, почитывал, но игнорировал Геродота и прочих, а потому о Ксанфе знал лишь то, что тот, по легенде, был основан царем Ликии Сарпедоном, которому горожане поклонялись как своему главному богу и в честь которого возвели большой храм. Но Ксанф был славен еще кое-чем, о чем Брут не ведал. Дважды его осаждали, сначала полководец персидского царя Кира Великого, мидянин по имени Гарпаг, затем Александр Великий. И когда город пал, все его жители покончили с собой. Вот и теперь предупрежденные пастухом жители Ксанфа успели собрать огромное количество топлива. С началом осады это топливо сложили в костры на всех свободных местах.

А римляне по отлаженной технологии принялись воздвигать земляные укрепления с башнями. На них втащили всевозможные артиллерийские механизмы. Баллисты и катапульты стали обстреливать город всеми снарядами, кроме горящих вязанок, ибо Брут больших разрушений чинить не хотел. Затем прибыли три тарана, их волокли по новой дороге. Огромные, хорошо проморенные дубовые бревна раскачивали на толстых веревках, привязанных к рамам. Каждый таран заканчивался большой бронзовой головой барана с изогнутыми рогами, презрительно улыбающимися губами и страшными полузакрытыми глазами.

Бесполезное дело. Трое ворот, перекрывающих доступ в Ксанф, представляли собой опускавшиеся сверху дубовые решетки из прочных балок, усиленных слоями очень толстых железных полос. Принимая удар, они только пружинили, и тараны отскакивали от них. Заметив это, Брут приказал бить таранами не по воротам, а по стенам, которые стали медленно разрушаться. Слишком медленно, чтобы надеяться их пробить.

Когда Аллиен и Друз Нерон решили, что нагнали на Ксанф достаточно страху, Брут отвел войска, словно бы устав от бесплодных попыток и решив посмотреть, что можно сделать с Патарой. Вооруженный факелами отряд в тысячу человек выскочил из Ксанфа с намерением поджечь римскую артиллерию и осадные башни. Тогда спрятавшийся неподалеку Брут напал на поджигателей. Они побежали, но в город не попали, потому что предусмотрительная стража опустила решетку ворот. Вся тысяча погибла.

На другой день, ближе к полудню, жители Ксанфа снова предприняли вылазку, но на этот раз они позаботились о том, чтобы ворота оставались открытыми. Метнув факелы, они побежали назад, однако механизмы решетки работали очень медленно. Римляне, преследующие их по пятам, ворвались в город. Стража обрубила веревки, и решетка упала. Легионеры, оказавшиеся под ней, погибли, но в город успели ворваться две тысячи римских солдат. Без паники они прошли к главной площади и, заняв храм Сарпедона, заперлись в нем.

Вид падающей решетки произвел сильное впечатление на осаждающих. Чувство братства у римских солдат очень развито, и мысль о товарищах, попавших в ловушку, привела их в ярость, которая превратилась в холодный, расчетливый гнев.

— Они найдут укрытие, — сказал Аллиен старшим центурионам. — Будем считать, что они в безопасности… по крайней мере, на какое-то время. За это время нам нужно придумать, как проникнуть внутрь.

— Только не через ворота, — сказал примипил Маллий. — Тараны бесполезны, и у нас нет ничего, способного резать железо.

— Но мы сделаем вид, что считаем возможным разбить их, — сказал Аллиен. — Ланий, начинай. — Он вскинул брови. — Есть какие-нибудь идеи?

— Можно применить лестницы с кошками. В городе не хватит людей, чтобы ждать нас на каждой пяди стены с горшками горячего масла, и у этих олухов нет осадных копий. Мы поищем слабые места, — сказал Судит.

— Так и сделаем. Что еще?

— Можно попытаться найти кого-нибудь из местных жителей и… хм… вежливо расспросить, нет ли других лазеек в город, — сказал pilus prior Каллум.

— Ты и расспросишь! — усмехнулся Аллиен.

Вскоре отряд Каллума вернулся с двумя жителями ближней деревни. «Вежливость» не понадобилась. Они были очень сердиты на горожан, потому что те сожгли их сады и огороды.

— Вон там, видишь? — сказал один, указывая.

Тыльная сторона Ксанфа примыкала к почти отвесному склону скалы, что делало город неприступным.

— Вижу, но не понимаю, — сказал Аллиен.

— Скала не такая крутая, как кажется. Мы можем показать вам с десяток троп, которые приведут вас к довольно широким выступам и карнизам. Я знаю, что оттуда попасть в город нельзя, но это — начало для умного и проворного человека. Там нет патрулей, хотя есть защита. — Садовник сплюнул. — Говнюки, они сожгли наши цветущие яблони, капусту, салат. У нас остались только лук и пастернак.

— Будь спокоен, друг, когда мы возьмем город, твоя деревня первой получит все, что там найдется, — сказал Каллум. — Я имею в виду провизию.

Он надвинул на лоб шлем с огромным алым гребнем из крашеного лошадиного волоса и похлопал по бедру дубинкой.

— Правильно, туда пойдут самые проворные. Макрон, Понтий, Кафон, ваши легионы самые молодые, а я не хочу, чтобы у кого-нибудь голова закружилась от высоты. Отправляйтесь!

К полудню авангард десанта был уже наверху. Крен скалы давал легионерам возможность увидеть, что внизу их ждет плотный палисад кольев шириной в несколько футов. Принесенные железные крюки вбили в камень, затем привязали к ним длинные веревки. Храбрецы спускались вниз и в ожидании зависали, а товарищи наверху начинали раскачивать их, как раскачивают детей на качелях. Когда размах «качелей» становился достаточным, десантник перелетал через грозный палисад и спрыгивал за ним на землю.

Весь вечер солдаты один за другим проникали с тыла в город и строились в плотный квадрат. Когда людей накопилось побольше, они разделились на два квадрата и стали пробиваться к тем двум воротам, что были наиболее удобными для вторжения войска. Достигнув их, легионеры принялись орудовать пилами, топорами, клиньями и кувалдами. Внутренняя поверхность решеток не имела железной защиты. Балки рубили, пилили, кололи сразу с трех сторон, пока не показывалось железо. Тогда в ход шли молоты и ломы. Легионеры вбивали ломы между наложенными друг на друга пластинами, потом наваливались и рвали их поочередно. Затея дала результат. Упала одна решетка, вторая. Римская армия, издав оглушительный победный клич, ворвалась в город.

Но у жителей Ксанфа был ответ и на это. Всюду запылали костры: на улицах, в световых колодцах каждой инсулы, в перистилях каждого дома. Мужчины убивали своих жен и детей, кидали их на штабеля дров, поджигали дерево и сами ложились рядом, закалывая себя теми же окровавленными ножами.

Весь Ксанф горел, ни один квадратный фут его не избежал огня. Солдаты, прятавшиеся в храме Сарпедона, унесли оттуда все ценное, другие тоже что-то забрали, но Брут в итоге получил меньше, чем затратил на эту осаду. Время, провиант, павшие — баланс не был сведен. Решив, что кампанию в Ликии нельзя начинать с неудачи, Брут стал ждать. И когда пламя погасло, приказал своим людям осмотреть каждый дюйм пожарища в поисках расплавленного золота и серебра.

С Патарой ему повезло больше. Она тоже сопротивлялась римлянам с их артиллерией и осадными башнями, но ее жители не имели обыкновения убивать себя в случае неудач. Город в конце концов сдался без тех мучений, какими чревата для жителей длительная осада. Он оказался очень богатым и предоставил в распоряжение завоевателя пятьдесят тысяч мужчин, женщин, детей, которых Брут весьма выгодно продал в рабство.

Рабы всегда были ходким товаром, этого требовало мироустройство. Ты или сам держишь рабов, или ходишь в рабах. Рабство не осуждалось никем и нигде, но имело градации в разных краях и у разных народов. Римский домашний раб получал жалованье, и его обычно освобождали после десяти — пятнадцати лет службы, в то время как раб, попавший в шахту или в каменоломню, там же и умирал приблизительно через год изнурительного труда. Но в остальном все было не так уж мрачно. Амбициозный грек, обладавший какой-либо профессией, мог, например, добровольно продать себя в рабство богатому римлянину, зная, что он будет жить хорошо и в итоге сделается римским гражданином. А огромный строптивый германец или какой-нибудь другой плененный дикарь шел прямиком в рудники. Самым большим рынком сбыта рабов было Парфянское царство, превосходившее по размеру все страны вокруг Нашего моря, вместе взятые, включая и земли галлов. Царь Ород дал понять, что возьмет всех рабов, каких Брут ему пожелает продать. Обитатели Ликии были образованными, эллинизированными людьми, сведущими во многих ремеслах и красивыми внешне. Их женщины и девочки шли нарасхват. Короче, Ород выложил Бруту круглую сумму через посредников, следовавших за римской армией на своих кораблях, словно стая падальщиков за большим хищным зверем.

Между Патарой и следующим пунктом его назначения, Мирой, лежало пятьдесят миль столь же великолепной, но труднопроходимой земли. О том, чтобы строить новую дорогу, не могло быть и речи. Брут теперь понял, почему Кассий хотел послать его морем, и сделал выводы. А потому взял в гавани Патары все корабли, включая транспорты, пришедшие из Милета с провизией, и поплыл к устью реки Андрак, где стояла Мира.

Плавание, экономившее ему силы и время, оказалось выгодным и в другом смысле. Побережье Ликии, как и берега Памфилии и Киликии Трахеи, издревле пользовалось дурной славой из-за пиратов, идеальным прибежищем для которых служили пещеры, пробитые горными потоками. Каждый раз, когда Брут видел подобное логово, он посылал на берег солдат, и те возвращались с большими трофеями. Этих трофеев набралось столько, что он решил отказаться от Миры, повернул флот обратно и поплыл на запад.

С тремястами миллионами сестерциев, большей частью отобранных у пиратов, Брут в июне вернулся с армией в долину реки Герм. На этот раз он с легатами остановился в прелестном городе Сарды, находившемся в сорока милях от берега и отличавшемся строгостью и умеренностью от легкомысленной и распущенной Смирны.

3

Береговая линия провинции Азия была не только изрезана, но и выдвигала в Эгейское море целую серию извилистых полуостровов, затруднявших плавание и перекрывавших подступы к берегу. Порой это были голые и нескончаемые каменистые гряды. Последним таким полуостровом на пути к Родосу был Херсонес Книдский — очень длинная узкая полоска земли, уходящая в море, с портом Книд на самом ее конце.

Кассий решил использовать Книд. Он перевел туда четыре легиона из долины реки Герм, а сам повел свой флот в Минд — на соседний полуостров, расположенный к западу от легендарного города Галикарнас. Флот Кассия представлял собой скопище самых больших тихоходных галер. Он знал, что родосцы, мастера морских битв, посчитают их легкой добычей. Но и его флотоводцы в свое время разгромили на море Долабеллу. Это были Патиск, Секстилий Руф и два освободителя — Кассий Пармский и Децим Туруллий. Командование сухопутной армией Кассия поделили Гай Фанний Цепион и Лентул Спинтер.

Конечно, родосцы прослышали обо всех этих действиях и послали невинного вида шлюпку посмотреть, что к чему. Когда ее команда сообщила о гигантских лоханках, которые привел Кассий, родосские моряки развеселились. Сами они воевали на аккуратных триремах или биремах, обычно беспалубных, с двумя скамьями для гребцов, выносными уключинами и очень грозными бронзовыми таранами. Ибо родосцы в морских боях никогда не опускались до вульгарного абордажа. Они или просто плавали вокруг неуклюжих неприятельских кораблей, провоцируя эти громадины на маневр и вынуждая их сталкиваться друг с другом, или таранили врага так, что проломленные борта не подлежали починке. Еще им нравилось на полном ходу и впритирку обрезать у противника весла.

— Если Кассий так глуп, что решится атаковать нас своими «слонами», — сказал Александр, старший магистрат Родоса на военное время, — его постигнет судьба Полиоркета или царя Митридата… Великого, так сказать, ха-ха-ха! Позорное поражение! Я согласен с древними карфагенянами. Ни один римлянин не устоит на море против истинных моряков.

— Да, но в конце концов римляне сокрушили Карфаген, — сказал Архелай Ритор, которого извлекли из идиллического сельского уединения лишь потому, что он когда-то учил на Форуме некоего юношу риторике, а звали этого юношу Кассий Лонгин.

— О да! — фыркнул Мнасей, командующий флотом Родоса в военное время. — Но только через сто пятьдесят лет и после трех войн! И потом, они сделали это на суше.

— Не совсем, — заупрямился Архелай. — Когда они изобрели сходни с крюками и могли идти толпой на абордаж, флот Карфагена перестал быть непобедимым.

Два бравых воина смотрели на старого педанта, уже жалея, что привезли его на совет.

— Пошлите к Гаю Кассию делегацию, — попросил Архелай.

И родосцы послали делегатов к Кассию в Минд. Скорее чтобы утихомирить Архелая, чем договариваться. Кассий высокомерно принял посланцев и объявил, что задаст Родосу трепку.

— Когда вернетесь к себе, — сказал он, — посоветуйте своим начальникам искать пути к переговорам о мире!

Они вернулись и сказали Александру и Мнасею, что Кассий очень уверен в себе. Может быть, лучше начать с ним переговоры? Александр и Мнасей засмеялись.

— Родос нельзя победить на море, — сказал Мнасей, презрительно скривив губы. — Я заметил, например, что корабли Кассия ежедневно проводят морские учения. Так почему бы нам не показать ему, чего мы стоим? Поймать его, так сказать, на горшке, в мечтах о том, что муштра превыше врожденных способностей.

— Да ты поэт, — сказал надоевший всем Архелай.

— Почему бы тебе самому не отправиться в Минд и не увидеться с Кассием? — спросил Александр.

— Хорошо, я поеду, — откликнулся Архелай.

Он взял шлюпку, отправился в Минд и повидался со своим давним учеником, но все его красноречие ни к чему не привело. Кассий равнодушно выслушал мэтра.

— Возвращайся и скажи своим дуракам, что их дни сочтены.

Вот все, чего добился Архелай.

— Кассий говорит, что ваши дни сочтены, — сказал он временным командующим и был отослан с позором обратно на свою деревенскую виллу.

Кассий точно знал, что делает, в отличие от заносчивых защитников Родоса. Морские учения (муштра) продолжались. Он сам следил за ними и строго наказывал тех, чей корабль не справлялся с маневром. Очень много времени занимали переходы от Минда к Книду и обратно, но он везде успевал, твердо уверенный, что сухопутную армию тоже лучше держать наготове и под личным контролем.

В начале апреля родосцы спустили на воду тридцать пять лучших судов и внезапно атаковали неповоротливые квинквиремы Кассия, занятые учениями. Поначалу казалось, что победа достанется им легко, но Кассий, стоя в своей шлюпке, посылал капитанам приказ за приказом и был абсолютно спокоен. И капитаны не ударились в панику, не бросились кто куда, наталкиваясь друг на друга и подставляя бока неприятелю. Внезапно родосцы поняли, что римские корабли заманивают их в свой круг, который неторопливо, но неуклонно сужался. И вдруг сузился так, что родосцы уже не могли ни повернуться, ни пойти на таран, ни осуществить, пусть даже без блеска, какой-либо хитрый маневр из тех, которыми они так кичились. Наступившая темнота позволила им вырваться из ловушки и устремиться домой, правда без пяти кораблей. Два из них римляне потопили, а три захватили.

Родос находился в восточном нижнем углу Эгейского моря. Идеальное расположение. Имевший восемьдесят миль в длину, ромбовидный, гористый и плодородный остров мог сам себя прокормить и вдобавок имел возможность контролировать морские пути на Кипр, в Киликию, в Сирию и вообще во все восточные пункты. Родосцы рачительно, по-хозяйски пользовались этим даром природы, выходили, никого не боясь, в море, верили в свое превосходство и полагали, что остров их хорошо защищен.

В Майские календы сухопутная армия Кассия погрузилась на сто транспортов. Еще Кассий взял с собой восемьдесят боевых галер, укомплектованных хорошо вышколенными экипажами. Он был готов к действиям на всех фронтах.

Завидев эту армаду, родосцы выставили против нее весь свой флот, но действовали с большой осторожностью, памятуя о тактике, которую Кассий использовал в Минде. Завязался бой, и, пока он шел, транспорты незаметно продвинулись дальше. С Фаннием Цепионом и Лентулом Спинтером во главе четыре легиона Кассия высадились чуть восточнее города Родос. Двадцать тысяч солдат, хорошо вооруженных, в кольчугах. Но не только солдат. Заскрипели лебедки, спуская за борт огромное количество артиллерийских и осадных устройств! Родосцы пришли в ужас. У них не было сухопутной армии, и они понятия не имели, как противостоять осаде.

Александр и совет Родоса послали отчаянное сообщение Кассию, что они капитулируют, а жители города бросились открывать ворота перед римской армией.

Единственной потерей с обеих сторон был солдат, который упал и сломал руку.

Таким образом, город Родос не был разрушен, и остров Родос тоже почти не пострадал.

Кассий поставил свой трибунал на агоре. С лавровым венком победителя на коротких каштановых волосах и в тоге с пурпурной каймой, он поднялся на полукруглый помост. С ним были двенадцать ликторов в алых туниках, с фасциями и торчащими из них топорами и два убеленных сединами примипила при всех наградах и в парадных доспехах из золотых пластин. Один нес церемониальное копье, древком которого по жесту Кассия он ударил в пол трибунала. Воцарилось молчание. Удар означал, что Родос стал военным пленником Рима.

Второй центурион громоподобным голосом зачитал список. Названы были пятьдесят имен, включая Мнасея и Александра. Их надлежало привести к трибуналу и казнить на месте. Затем центурион назвал еще двадцать пять имен — этих горожан приговорили к изгнанию с конфискацией всего имущества, как и у пятидесяти казненных. После этого импровизированный глашатай крикнул на плохом греческом, что остальным жителям Родоса надо принести на агору все драгоценности, все монеты, золото, серебро, бронзу, медь, олово. Все сокровища храмов, всю ценную мебель, все ткани. Кто добровольно и честно все это отдаст, того не тронут. Но того, кто попытается убежать или что-нибудь спрятать, предадут казни. Награды за информацию о таких нерадивцах будут выплачиваться как свободным людям, так и вольноотпущенникам и рабам.

Очень эффективный ход. Агора была просто завалена, трофеи все прибывали, а запыхавшиеся солдаты не успевали их уносить. Кассий милостиво разрешил Родосу сохранить самый почитаемый его символ — солнечную колесницу, но более ничего. Легаты входили во все дома, чтобы удостовериться, что в них не осталось ничего ценного, а сам Кассий вывел из города три легиона и обобрал всех селян быстрее и чище, чем птицы-падальщицы склевывают с костей плоть. Правда, Архелай Ритор не потерял ничего. По самой логичной из всех возможных причин: у него просто ничего не имелось.

Операция «Родос» принесла Кассию баснословную сумму — восемь тысяч талантов золота, или шестьсот миллионов сестерциев.

По возвращении в Минд Кассий издал указ. Всем городам и округам провинции Азия, включая общины, ранее освобожденные от налогов, вменялось незамедлительно уплатить десятилетнюю дань. Деньги доставить в Сарды.

Но сразу в Сарды он не отправился, ибо от перепуганного регента Кипра Серапиона пришло сообщение, что царица Клеопатра собрала для триумвиров очень большой флот. Военные корабли, торговые, некоторые даже заполнены драгоценным ячменем, купленным у парфян. «Ни голод, ни чума ей в данном случае не помешали», — писал Серапион, один из тех, кто мечтал посадить на трон Арсиною.

Кассий выделил из своего флота шестьдесят больших галер под командованием Луция Стая Мурка и приказал ему ждать египетские корабли у мыса Тенар на греческом Пелопоннесе. Очень способный Стай Мурк быстро справился с поручением, но ждал он напрасно. Наконец пришло известие, что флот Клеопатры попал в ужасный шторм недалеко от Катабатмоса. Он повернул назад и, сильно потрепанный, вернулся в Александрию.

В записке Кассию Стай Мурк сообщил, что вряд ли будет сейчас полезен в восточном секторе Нашего моря. Поэтому он с шестьюдесятью галерами пойдет в Адриатику и остановится невдалеке от Брундизия. Там у него появится шанс доставить много неприятностей триумвирам, если те попытаются переправить свои войска в Западную Македонию.

4

Сарды были столицей древнего царства Лидия, настолько богатого, что правивший там пятьсот лет назад Крез все еще слыл недосягаемым эталоном. Потом Лидию покорили персы, затем она перешла в руки пергамских Атталидов и, согласно завещанию последнего Аттала, отошла к Риму в те дни, когда бо́льшую часть территорий Рим получал именно по завещаниям правителей.

Брут с удовольствием выбрал город царя Креза центром сопротивления триумвирам. Отсюда две сплоченные армии, его и Кассия, отправятся в свой долгий поход на запад. Кассий, когда прибыл, выразил недовольство.

— Почему мы стоим не на море? — строго спросил он, как только снял с себя кожаную походную кирасу и птериги.

— Я сыт по горло видом кораблей и запахом рыбы! — огрызнулся застигнутый врасплох Брут.

— Значит, я должен преодолевать стомильное расстояние всякий раз, когда захочу проведать мой флот, просто в угоду твоему носу?

— Если тебе это не нравится, иди и живи при своем отвратительном флоте!

Не самое лучшее начало масштабных действий освободителей.

Но Гай Флавий Гемицилл был прекрасно настроен.

— Денег у нас достаточно, — объявил он после нескольких дней подсчетов, в которых участвовал огромный штат счетоводов.

— Лентул Спинтер должен прислать из Ликии еще что-то, — сказал Брут. — Он пишет, что Мира дала много ценного, прежде чем он ее сжег. Я не знаю, зачем он ее сжег. Жаль. Правда жаль. Приятное место.

Но Кассий все равно был сердит. Приятное место, неприятное место — какое это имеет значение?

— Спинтер действует намного эффективней, чем ты, — резко заметил он. — Тебе ведь ликийцы не предложили заплатить десятилетнюю дань.

— Как я мог требовать с них то, чего они никогда не платили? Мне даже в голову ничего подобного не пришло, — парировал Брут.

— А должно было. Пришло же это в голову Спинтеру.

— Спинтер — бесчувственный болван, — заносчиво ответил Брут.

«Что с ним случилось? — молча дивился Кассий. — Ведь он соображает в войне не больше весталки. И если он опять начнет ныть, оплакивая Цицерона, я его придушу! До смерти старика он слова доброго о нем не сказал, а теперь смерть Цицерона трагичней трагедий Софокла. Брут где-то витает, а я делаю всю работу!»

Но не только Брут раздражал Кассия. Кассий тоже — и в той же степени — раздражал Брута. Главным образом потому, что все время твердил об одном и том же — о своем несостоявшемся походе в Египет.

— Я вот-вот должен был выступить, — хмуро повторял он. — Меня ждал Египет. А вместо этого ты всучил мне Родос. В результате только восемь тысяч талантов золота, когда Египет дал бы тысячу тысяч талантов! Но нет. «Не ходи туда, Кассий! Иди на север, ко мне», — писал ты! Словно Антоний должен был вступить в Азию уже через рыночный интервал. И я поверил тебе!

— Я не говорил ничего подобного. Я сообщил лишь, что появился шанс пойти на Рим! И теперь, после Родоса с Ликией, у нас достаточно средств на это, — холодно возразил Брут.

И так продолжалось и продолжалось, никто не хотел уступать. Частично это объяснялось постоянной тревогой, частично разницей в характерах. Брут осторожен и бережлив, но не реалист. Кассий — отчаянный и взрывной, но прагматик. Они стали свояками, но с той поры виделись мало. Да и Сервилия с Тертуллой всегда были рядом, чтобы, чуть что, тут же потушить воспламеняющуюся смесь.

Сам того не зная, бедный Гемицилл то и дело подливал масла в огонь, периодически сообщая о том, на какие премии в данный момент рассчитывают солдаты (а их запросы все возрастали), и сокрушался, что должен сделать очередной пересчет.

В конце июля в Сардах появился Марк Фавоний с просьбой разрешить ему присоединиться к освободителям. Убежав от проскрипций, он укрылся в Афинах, где и оставался, не зная, что делать. Когда у него кончились деньги, ему стало ясно, что единственное, на что он способен, — это снова бороться за дело Катона, за Республику. Пусть его любимый Катон уже четыре года как мертв, а у него самого нет семьи, достойной упоминания, но сын и зять Катона воюют.

Брут был рад видеть Фавония, Кассий — не очень, но его присутствие заставило обоих освободителей сделать вид, что между ними нет разногласий. Пока Фавоний не застал их в разгар ужасной ссоры.

— Некоторые из твоих младших легатов ведут себя безобразно по отношению к жителям Сард, — сердился Брут. — Этому нет оправданий, Кассий, никаких оправданий! Кем они себя возомнили, грубо расталкивая мирных прохожих? По какому такому праву они вваливаются в таверны, глушат там дорогое вино и отказываются платить за него? Ты должен наказать их!

— И не подумаю, — ответил Кассий, скаля зубы. — Самоуверенным и неблагодарным аборигенам надо почаще показывать, кто есть кто.

— Когда мои легаты и офицеры так ведут себя, я их наказываю, и ты должен наказывать своих, — настаивал Брут.

— Засунь себе в задницу свои наказания! — взорвался Кассий.

Брут ахнул.

— Ты… ты типичный Кассий! Все Кассии ослы, но ты — больший из них!

Замерший на пороге Фавоний решил, что пора ему что-то сделать, чтобы прервать этот скандал, но, как только он сдвинулся с места, Кассий ударил Брута. Брут согнулся.

— Перестаньте, пожалуйста! Я прошу вас! Пожалуйста, о, пожалуйста, прекратите! — закудахтал Фавоний, нелепо размахивая руками.

А Кассий начал снова подступать к согнувшемуся пополам Бруту, причем с таким зверским видом, словно собирался прикончить его. Пытаясь помешать свершиться столь страшному злодеянию, Фавоний загородил Брута собой, намеренно или подсознательно, но в любом случае превосходно имитируя охваченную паникой курицу.

Или, по крайней мере, таким его увидел Кассий, и гнев его тут же угас. Он расхохотался, а пришедший в ужас Брут спрятался за стол.

— Вы переполошили весь дом! — крикнул Фавоний. — Как вы собираетесь командовать армиями, когда не можете контролировать себя?

— Ты абсолютно прав, Фавоний, — согласился Кассий, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Ты невыносим! — крикнул Кассию еще не успокоившийся Брут.

— Невыносим или нет, Брут, ты вынужден меня выносить. Как и я тебя. Но лично мне кажется, что ты — трус, всегда готовый повернуться к опасности задом! Неудивительно, что мне иной раз хочется что-нибудь туда сунуть. Я ведь мужчина.

В ответ Брут бросился вон из комнаты.

Фавоний беспомощно смотрел на Кассия.

— Выше голову, Фавоний, он переживет это, — сказал Кассий, смачно хлопнув его по спине.

— Хорошо бы, Кассий, иначе ваше предприятие завершится, еще не начавшись. Весь город судачит о ваших раздорах.

— К счастью, старина, в Сардах скоро появятся другие темы для сплетен. Слава всем богам, мы готовы к маршу.

Большой поход освободителей начался в третий день секстилия. Армия двинулась к Геллеспонту, флот отплыл к острову Самофракия. От Лентула Спинтера пришло известие, что он будет ждать в Абидосе. Фракийский царь Раскуполид сообщил, что он нашел идеальное место для огромного лагеря, — залив Мелан от него в дне пути.

Вовсе не Цезари, когда дело касалось проворства, Брут и Кассий задали своим легионам такой маршевый темп, что им понадобился целый месяц, чтобы покрыть расстояние в две сотни миль. Одна перевозка солдат через Геллеспонт заняла рыночный интервал. После чего они прошли по ущелью сквозь горы Херсонеса Фракийского и оказались в сказочно богатой, огромной долине реки Мелас, где разбили лагерь. Флотоводцы Кассия оставили свои флагманы, чтобы принять участие в совещании, устроенном двумя командующими в небольшом городке под названием Афродисиада. Он тоже стоял на реке Мелас.

И там Гемицилл сделал свой последний подсчет, ибо именно там было решено раздать премии и пехоте, и флоту.

Хотя ни один легион войска освободителей не был полностью укомплектован, в каждом на круг выходило по четыре с половиной тысячи человек. Помимо девяноста тысяч римских пехотинцев, распределенных по девятнадцати легионам, под началом Брута с Кассием находились десять тысяч иноземных пехотинцев, приверженных римским орлам. Кавалерией они были тоже обеспечены: восемь тысяч римских галлов и германцев, пять тысяч галатов от царя Дейотара, пять тысяч каппадокийцев от нового царя Каппадокии Ариарата и четыре тысячи конных лучников от небольших царств и сатрапий, прижатых к Евфрату. В общей сложности сто тысяч солдат и двадцать четыре тысячи конников. Плюс пятьсот боевых кораблей и шестьсот транспортов, стоявших на якоре вокруг Самофракии, а также флот Мурка в шестьдесят боевых кораблей и флот Гнея Агенобарба в восемьдесят боевых кораблей. Все это в Адриатике возле Брундизия, но Мурк и Агенобарб решили участвовать в совещании лично.

Во времена Цезаря хватало двадцати миллионов сестерциев, чтобы всем обеспечить один полный легион. В обеспечение входили одежда, личное оружие и остальное вооружение, в том числе артиллерия, мулы, повозки, упряжки волов, инструменты для технического персонала, а также запас древесины, железа, огнеупорный кирпич, формы для литья, цемент и другие материалы, могущие понадобиться легиону на марше или при осаде. Еще двенадцать миллионов требовалось, чтобы поддерживать легион в боевом состоянии в течение года при дешевом зерне. Это провизия, белье, жалованье и всяческие виды ремонта. Кавалерия обходилась дешевле, потому что большую часть конников присылали лояльные к Риму цари или старшие вожди. Они и оплачивали экипировку и содержание своих людей. Правда, Цезарь отменил эту практику, после того как отказался от ненадежных эдуев и предпочел им германскую кавалерию, содержание которой финансировал сам.

Бруту и Кассию пришлось потратиться на создание и вооружение половины своих легионов. Восемь тысяч римских кавалеристов и четыре тысячи конных лучников стоили тоже немало. Таким образом, деньги, которые у них были до кампании против Родоса и Ликии, уже ушли. Деньги, полученные от Родоса и Ликии, тоже грозили в скором времени разойтись на премии и все прочее. Хотя с тем, что Лентул Спинтер выжал из Ликии после Брута и что собрали с городов и районов Востока, у них набиралось около полутора миллиарда сестерциев, но…

Но, кроме легионеров и конников, надо было платить еще кое-кому. Например, нестроевым солдатам и флоту, включая гребцов, моряков, хозяев кораблей, разного рода специалистов, технический и береговой персонал. Пятьдесят тысяч одних моряков и двадцать тысяч нестроевых пехотинцев.

Правда, Секст Помпей не требовал платы за поддержку на западе, где он контролировал все морские пути, однако он получал с освободителей хорошие деньги за зерно — по десять сестерциев за модий (с триумвиров — пятнадцать). На месяц солдату надо было пять модиев. Продавая Риму пшеницу, которую он отбирал у его же зерновых транспортов, и продавая пшеницу освободителям, Секст Помпей очень быстро и сказочно богател.

— Я подсчитал, — сказал Гемицилл на военном совете в Афродисиаде, — что мы можем уплатить римским рядовым по шесть тысяч каждому, по пятьдесят тысяч примипилам и в среднем, с градацией рангов, по двадцать тысяч прочим центурионам. Получится шестьсот миллионов для рядовых, сто пятьдесят миллионов для центурионов, семьдесят два миллиона для конников и двести пятьдесят миллионов на флот. То есть в сумме один миллиард, и нам остается что-то около четырехсот миллионов про запас и на текущие расходы.

— Как это у тебя получилось шестьсот миллионов для рядовых? — хмуро спросил Брут, производя в уме подсчеты.

— Нестроевым надо заплатить каждому по тысяче, и еще десяти тысячам иноземных солдат. Армии нужна вода на марше и всякая другая подмога. Ты же не хочешь, чтобы нестроевые отказались от выполнения своих обязанностей, Марк Брут? Они тоже свободные римские граждане, не забывай. Римские легионы рабов не используют, — с досадой сказал Гемицилл. — Я все тщательно подсчитал и уверяю, что с учетом еще многих вещей, которые здесь не перечислены, мои цифры верны.

— Не придирайся, Брут, — устало сказал Кассий. — В конце концов, нас ждет награда. Рим.

— С пустой казной, — уныло напомнил Брут.

— Но если мы снова пройдемся по провинциям, она мигом наполнится, — сказал Гемицилл.

Он воровато оглянулся, чтобы лишний раз убедиться, что представителей Секста Помпея на совещании нет, и прокашлялся.

— Надеюсь, вы понимаете, что после разгрома Антония и Октавиана вам придется очистить море от Секста Помпея, который называет себя патриотом, но действует как настоящий пират. Дерет с патриотов втридорога за зерно, вот уж действительно патриот!

— Когда мы побьем Антония и Октавиана, к нам перейдут их военные деньги, — спокойно сказал Кассий.

— Какие военные деньги? — с печальным видом вопросил Брут. — Мы что, будем перетряхивать вещи легионеров в поисках этих денег? Наших легионеров, учти, поскольку они перейдут к нам.

— Именно об этом я собирался поговорить, — сказал неутомимый Гемицилл, снова прокашлявшись. — Я рекомендую, заплатив флоту и армии, занять у них эти деньги под десять процентов, как делал Цезарь. Тогда я смог бы пустить их в рост и кое-что заработать. Если деньги осядут у легионеров, мы останемся с тем, что у нас есть, а этого надолго не хватит.

— Кто может позволить себе заем под проценты в такой ужасной экономической ситуации? — мрачно спросил Брут.

— Во-первых, Дейотар. Во-вторых, Ариарат. Гиркан в Иудее. Десятки небольших сатрапий на Востоке. Несколько римских фирм, я знаю, ищут наличные. И если мы попросим пятнадцать процентов, кто будет знать о том, кроме нас? — хихикнул Гемицилл. — В конце концов, у нас не предвидится неприятностей с возвратом одолженных сумм. Как и со сбором процентов, когда главным кредитором является армия. Я также слышал, что у парфянского царя Орода проблемы с оборотом наличных. Он продал много ячменя Египту в прошлом году, хотя в его стране тоже голод. Я думаю, можно считать его перспективным заемщиком, а?

Брут очень обрадовался, услышав все это.

— Гемицилл, это же замечательно! Тогда мы поговорим с представителями легионов и экипажей. Посмотрим, что они скажут. — Он вздохнул. — Я бы никогда не поверил, что война стоит так дорого. Неудивительно, что командующие так любят трофеи.

После этого Кассий принялся определять диспозиции.

— Главной базой для флота будет остров Тасос, — горячо сказал он. — Это недалеко от Халкидик, там может стоять любое количество кораблей.

— Мои разведчики, — спокойно сказал Авл Аллиен, зная, что Кассий уважает его, а Брут — не очень, поскольку он выходец из Пицена, — сообщают, что Антоний идет на восток по Эгнатиевой дороге с несколькими легионами, но их слишком мало. Ему надо накопить силы, чтобы вступить с нами в бой.

— А это, — самодовольно добавил Гней Агенобарб, — произойдет очень нескоро. Мы с Мурком заперли в Брундизии остальные его войска.

Странно, подумал Кассий, что сын пошел по стопам отца. Луцию Агенобарбу тоже нравилось море.

— Это хорошо, — похвалил он, подмигнув. — А что касается расположения нашего флота возле Тасоса, то попомните мои слова: скоро флот триумвиров попытается перекрыть наши пути снабжения и отобрать провизию. Прошлогодняя засуха была жестокой, а в этом году зерна вообще нигде нет. Ни в Македонии, ни в Греции. Поэтому, я надеюсь, никаких сражений не будет. Если мы используем тактику Фабия, то уморим Антония голодом, а заодно и всех его приспешников.

XIV

Филиппы, или Все пополам

Июнь — декабрь 42 г. до Р. Х

1

У Марка Антония и Октавиана было сорок три легиона: двадцать восемь из них — в Италии, пятнадцать — во всех провинциях, контролируемых триумвирами, кроме Африки, которая была настолько далека и настолько поглощена местной войной, что в настоящий момент могла и подождать.

— Три легиона в Дальней Испании и два в Ближней, — сказал Антоний на военном совете в Июньские календы. — Два в Нарбонской Галлии, три в Дальней Галлии, три в Италийской Галлии и два в Иллирии. Это хороший кордон от германцев, от даков да и от Секста Помпея, который не прочь при удобном случае залезть в наши испанские кладовые. А также войско для Африки, в крайнем случае. — Он усмехнулся. — Провизия, конечно, главная нагрузка на казну со всеми нашими легионами и тремя миллионами жителей Италии, но ты должен справиться без нас, Лепид. Захватив Брута и Кассия, мы поправим финансовые дела.

Октавиан сидел, слушая, как Антоний подробно излагает планы, вполне удовлетворенный шестью месяцами тройного диктаторства. Проскрипции принесли в казну почти двадцать тысяч талантов серебра, Рим успокоился, стал зализывать раны. Неприятностей не предвиделось. Даже самые несговорчивые сенаторы замолчали. Потому что очень бойко прошла распродажа специальной темно-красной кожаной обуви людям, мечтающим о сенаторском статусе. И сенат быстро снова набрал тысячу членов. Как при Цезаре. А если кое-кто перебрался в Рим из провинции, то почему бы и нет?

— Как быть с Сицилией? — спросил Лепид.

Антоний кисло улыбнулся и вскинул брови, глядя на Октавиана:

— Сицилия — твоя провинция, Октавиан. Говори, на что мы можем там опереться?

— На здравый смысл, Марк Антоний, — спокойно ответил Октавиан.

Он никогда больше не требовал, чтобы Антоний называл его Цезарем. Знал, какова будет реакция. «Ладно, пусть. Октавиан так Октавиан. Подождем.»

— На здравый смысл? — удивился Фуфий Кален.

— Конечно. В настоящий момент мы должны разрешить Сексту Помпею считать Сицилию своим личным владением и покупать у него зерно с таким видом, словно он вправе им торговать. Рано или поздно огромные прибыли, которые он получает, вернутся в нашу казну. Когда дойдут руки, мы поступим с ним, как слон с мышью. Хлоп — и его уже нет! А тем временем я предлагаю побудить его вложить некоторую часть наворованного в италийские предприятия. Даже непосредственно в римские. Если это приведет его к мысли, что однажды он сможет возвратиться и получить прежний статус, нам следует эту надежду поддержать.

У Антония сверкнули глаза.

— Мне ненавистна сама мысль, что я должен платить ему! — раздраженно воскликнул он.

— Мне тоже, Антоний, мне тоже. Однако, поскольку государство не может взять зерно у Сицилии, мы должны кому-то платить за него. Все, чем государство когда-то там пользовалось, — это взимало свою десятину, но теперь мы и этого делать не в состоянии. Сейчас, когда урожаи плохие, он просит пятнадцать сестерциев за модий, и я согласен, что это непомерно много. — Блеснула нежная, очаровательная улыбка. Но Октавиан был серьезен. — Брут и Кассий тоже берут у него зерно. По десять сестерциев за модий. Со скидкой, но ни в коем случае не бесплатно. Секст Помпей, как и некоторые другие мне известные люди, будет продолжать наживаться.

— Мальчик прав, — сказал Лепид.

«Опять оскорбление! Мальчик! Ладно, ничтожество, мы и с тобой разберемся. Придет день, и вы все будете называть меня правильно. Если, конечно, я позволю вам остаться в живых».

Луций Децидий Сакса и Гай Норбан Флакк уже перевезли восемь из двадцати восьми легионов через Адриатику в Аполлонию и согласно приказу двинулись на восток по Эгнатиевой дороге до того места, которое было достаточно неприступным, чтобы там можно было остановиться и подождать остальных. С точки зрения Марка Антония, великолепный стратегический ход. Ведь Брут и Кассий пойдут на запад по той же дороге, и лучше бы не пустить их к Адриатике. Ну так хорошо закрепившиеся восемь легионов остановят любую армию, какой бы огромной она ни была.

Известия из провинции Азия были обрывочными и путаными. Кто-то утверждал, что освободители еще несколько месяцев никуда не двинутся, другие, наоборот, говорили, что вторжение вот-вот начнется. Брут и Кассий уже находятся в Сардах, их весенние кампании увенчались поразительными успехами, так зачем же им медлить? Время — деньги, особенно в случае войн.

— Нам надлежит перебросить через Адриатику еще двадцать легионов, — продолжал Антоний, — и это мы сделаем в два приема. У нас нет транспортов, чтобы перевезти сразу всех. Но все двадцать восемь легионов мне не нужны. Западной Македонии и Греции необходима помощь, поэтому мы возьмем с собой всю провизию, какая есть.

— Очень мало, — проворчал Публий Вентидий.

— Я поведу семь оставшихся у меня легионов прямо в Брундизий по Аппиевой дороге, — сказал Антоний, не обращая внимания на замечание. — Октавиан, ты поведешь свои тринадцать легионов по Попиллиевой дороге вдоль западного побережья Италии, постоянно взаимодействуя со всеми военными кораблями, которые мы сможем отправить с тобой. Мне не хочется, чтобы Секст Помпей терся возле Брундизия, пока мы перевозим войска, значит ты должен задержать его в Тусканском море. Я не думаю, что восточнее Сицилии его что-то интересует, но и не хочу внушать ему вредные мысли. Например, что ему будет легче восстановить свое положение в Риме освободителей, чем в Риме триумвиров.

— Кто поведет флот? — спросил Октавиан.

— Назначь ты.

— Тогда Сальвидиен.

— Хороший выбор, — одобрил Антоний.

И ухмыльнулся: «старики» — Кален, Вентидий, Каррина, Ватиний и Поллион — будут потрясены. Он пошел домой, к Фульвии, довольный ходом дел.

— Я не слышал ни одного возражения от сладкого мальчика, — сказал он, кладя голову ей на грудь и привольно раскидываясь на ложе.

Обед вдвоем. Пустячок, а приятно.

— Он что-то уж слишком уступчив, — пробормотала она, засовывая ему в рот креветку.

— Раньше и я так думал, но не теперь, дорогая. Мне с его стороны лет этак на двадцать обеспечен полнейший покой. Ох, он хитер, он себе на уме, несомненно. Но он не Цезарь, чтобы рискнуть всем при удобном случае. Октавиан — Помпей Магн, он решится атаковать только с большим перевесом.

— Значит, он терпелив, — задумчиво сказала она.

— Но определенно не в том положении, чтобы бросить мне вызов.

— Интересно, а думал ли он когда-нибудь, что это возможно? — спросила она, причмокивая. — О, устрицы великолепны! Попробуй.

— Когда пошел на Рим и сделался старшим консулом, ты хочешь сказать? — засмеялся Антоний и сунул в рот устрицу. — Ты права, очень вкусно! О да, он думал, что победил меня, наш сладенький мальчик.

— А я не уверена, — медленно проговорила Фульвия. — Октавиан идет своим необычным путем.

— Я определенно не в том положении, чтобы перечить Антонию, — сказал Октавиан.

Они с Агриппой тоже обедали, но сидя на жестких стульях по обе стороны небольшого стола с тарелкой хрустящих хлебцев, чашей с толикой масла и горкой обыкновенных вареных колбасок.

— А когда же ты намерен одернуть его? — спросил Агриппа.

Подбородок его блестел от жира. Бо́льшую часть дня он провел, играя в мяч со Статилием Тавром, и был голоден. Простая еда ему нравилась, но он не переставал удивляться, что и такой знатный аристократ, как его друг и покровитель, не балует себя деликатесами.

— Я не скажу ему «фу», пока не возвращусь в Рим с ним на равных. Мое главное препятствие — его честолюбие и жадность. Он попытается присвоить все триумфальные лавры, после того как мы побьем Брута и Кассия. О, мы их, бесспорно, побьем! Но когда мы встретимся на поле боя, вклад моих войск в победу должен быть таким же, как вклад Антония. И поведу их я, — сказал Октавиан, трудно, со свистом дыша.

Агриппа подавил вздох. Это ужасная погода так действовала на друга. Каждый порыв ветра поднимал в воздух песок и всякую мелкую труху. Цезарь все-таки болен — и будет болен, пока не пройдут дожди, пока пыль не уляжется и не выглянет травка. Но он знал также, что заострять внимание на болезни нельзя. Все, что он мог сделать, — это быть рядом.

— Я слышал сегодня, что объявился Гней Домиций Кальвин, — сказал Агриппа, счищая с колбаски хрустящую коричневую шкурку и откладывая ее в сторону, чтобы съесть после: он вырос в семье со скромным достатком, где ценили еду.

Октавиан выпрямился:

— Да? С кем он намерен объединиться, Агриппа?

— С Антонием.

— Жаль.

— Мне тоже.

Октавиан пожал плечами, сморщил нос:

— Что ж, они старые боевые товарищи.

— Кальвин будет командовать погрузкой в Брундизии. Все транспорты благополучно возвратились из Македонии, хотя очень скоро, наверное, вражеский флот попытается заблокировать нас.

Гней Домиций Агенобарб приплыл, чтобы перекрыть гавань Брундизия, когда Антоний со своими семью легионами покинул Капую. Позже, еще до прибытия Антония к месту погрузки, к Агенобарбу присоединился Стай Мурк. Флот триумвиров, сопровождавший Октавиана и его войско вдоль западного побережья Италии, был далеко, а около ста пятидесяти боевых галер неприятеля прятались совсем рядом. У Антония не было выбора, ему оставалось сидеть и ждать шанса вырваться из Брундизия. И лишь сильный юго-западный ветер давал ему этот шанс. Подгоняемый этим ветром, он мог надеяться уйти от преследования, если, конечно, Мурк и Агенобарб расположились южнее, там, где обычно стоят блокирующие корабли. Но сильного ветра не было.

Зная, что маршевый темп наследника Цезаря все будут сравнивать с темпом его божественного отца, Октавиан неустанно подгонял свои легионы и по Попиллиевой дороге спустился к Бруттию к середине июня. Флот Сальвидиена неотступно шел следом в миле от берега. Появились несколько трирем Секста Помпея, но Сальвидиен быстро справился с ними в серии мелких стычек между Вибоном и Регием. Для сухопутного войска марш был утомительным, и не столько физически, сколько морально, ибо этот путь был в три раза длиннее пути к Брундизию по Аппиевой дороге, повторяя изгибы «носка» италийского «сапога» вплоть до Тарента.

Затем, когда на той стороне Регийского пролива показалась Сицилия, пришло короткое письмо от Антония. Агенобарб и Мурк заблокировали его, и он не может перевезти в Македонию ни одного легионера и ни одного мула. Поэтому Октавиан должен забыть о Сексте Помпее и немедленно послать флот в Брундизий.

Единственной проблемой, мешающей выполнить этот приказ, был сам Секст Помпей, чьи корабли перекрыли южную часть пролива вскоре после того, как Октавиан послал Сальвидиену сигнал поторопиться в Брундизий. Окруженный вражескими кораблями, Сальвидиен не смог спешно перестроиться в боевой порядок, и быстроходные галеры Секста Помпея атаковали его суда. Поэтому на начальном этапе столкновения успех сопутствовал Сексту Помпею, но не в той мере, чтобы решить исход боя. Молодой сообразительный пиценец не растерялся и на море.

— Я справился бы лучше, — пробормотал Агриппа.

— Как? — нетерпеливо спросил Октавиан.

— Может быть, легче судить обо всем с бережка, но, Цезарь, я вижу, в чем Сальвидиен просчитался. Эскадра его либурнийцев застряла в задних рядах, а она должна быть впереди, потому что либурнийские корабли быстрее и поворотливее, чем корабли Секста Помпея, — пояснил Агриппа.

— Значит, в другой раз флот поведешь ты. Какая неудача! Квинт Сальвидиен, ну найди же решение! Нам нужен флот в Брундизии, а не на дне моря! — крикнул Октавиан, сжав кулаки.

«Он хочет, чтобы Сальвидиен не дрался, а улизнул», — подумал Агриппа.

Вдруг подул северо-западный ветер и погнал более тяжелые корабли Сальвидиена сквозь ряды кораблей Секста Помпея, позволив более легким кораблям следовать в их кильватере. Флот триумвиров ушел на юг с двумя продырявленными триремами и доплыл до Регия только с небольшими повреждениями у нескольких галер.

— Статилий, — крикнул Октавиан Статилию Тавру, — возьми шлюпку и плыви к Сальвидиену. Скажи ему, чтобы он как можно скорее взял курс на Брундизий, потом вернись. Легионерам придется поторопиться. Гелен! Где Гелен?

Это был его любимый вольноотпущенник, Гай Юлий Гелен.

— Я здесь, Цезарь.

— Садись и пиши: «Я — божественный сын Цезаря, Гай Юлий Цезарь, командую армией, которая, как тебе, конечно же, сообщили твои моряки, идет по Попиллиевой дороге в сопровождении флота, также подчиненного мне. Я с удовольствием окажу тебе честь, дав морское сражение, но, может быть, мы найдем возможность встретиться и поговорить? Только мы двое, ты и я? Предпочтительнее не на море. И не в месте, до которого мне пришлось бы добираться по морю. С этой запиской я посылаю тебе четырех заложников, в надежде, что ты согласишься повидаться со мной через один рыночный интервал в Кавлоне».

Заложниками назначили Гая Корнелия Галла, братьев Кокцеев и Гая Сосия. Корнелий Галл (не из патрициев Корнелиев, а из лигурийской Галлии), как хорошо всем было известно, входил в ближайшее окружение Октавиана, и Секст Помпей должен был по достоинству оценить это. Взяв записку, Галл и остальные сели во вторую шлюпку. Маленькое суденышко полетело по обманчиво спокойным водам, словно не подозревая о том, что где-то рядом прячутся Сцилла и Харибда, два беспощадных чудовища.

Теперь армия должна была за восемь дней дойти до Кавлона, расположенного на «подошве» италийского «сапога». Всего восемьдесят миль, но кто знает, какой будет дорога? Легионы обычно по ней не ходят. Цепь Апеннинских гор спускается тут в Сицилийское море, местность изрезанная, гористая, а потому все повозки с волами и всю артиллерию решено было отправить в Анкону для последующей морской переброски в Брундизий. Дальше пошли только люди и мулы.

Но марш оказался на удивление легким. Дорога была в хорошем состоянии, кроме одного небольшого оползня, и армия дошла до Кавлона за три дня. Октавиан послал ее дальше под командованием другого Галла, Луция Каниния. Сначала он думал доверить это Агриппе, но тот наотрез отказался оставить его под присмотром, как он выразился, «подхалимов и дураков».

— Кто знает, может быть, этот сын Помпея Магна и человек слова. Но я останусь с тобой. А кроме меня — Тавр и когорта Марсова легиона.

В условленный день Секст Помпей оказался в Кавлоне, едва забрезжил рассвет, так что организаторы этой встречи предположили, что он всю ночь стоял на якоре где-то поблизости. Его единственный корабль, аккуратная бирема, была быстроходнее любого из судов, разбросанных по акватории, служившей гаванью. На берег его доставила небольшая команда гребцов, которые вытащили лодку на гальку, а потом пошли искать, где можно перекусить.

Октавиан встретил его с улыбкой.

— Теперь я вижу, что слухи верны, — сказал Секст, пожимая протянутую ему руку.

— Слухи? — переспросил Октавиан, провожая гостя в дом дуумвира вместе с Агриппой.

— О том, что ты очень молод и очень хорош собой.

— Годы это исправят.

— Верно.

— А ты похож на статуи твоего отца, только более смуглый.

— Ты никогда с ним не виделся, Цезарь?

Признал! Октавиан, склонный симпатизировать Сексту, укрепился в своем решении еще больше.

— Я видел его лишь издали, когда был ребенком. Он не водил компанию с Филиппом и остальными эпикурейцами.

— Точно.

Они вошли в дом, где трясущийся от волнения дуумвир проводил их в приемную и удалился.

— Между нами не очень большая разница в возрасте, Цезарь, — сказал Секст, усаживаясь. — Мне двадцать пять. А тебе?

— В сентябре будет двадцать один.

Гелен прислуживал им, а бдительный Марк Агриппа стоял у порога. Меч в ножнах, лицо сосредоточенное.

— Должен ли Агриппа присутствовать? — спросил Секст, сразу отламывая кусок свежего хлеба.

— Нет, но он считает, что должен, — спокойно ответил Октавиан. — Он не болтлив. То, о чем мы договоримся, дальше этих стен не уйдет.

— Ах, нет ничего лучше свежего хлеба после четырех дней на море! — воскликнул Секст, с удовольствием хрустя корочкой. — Не любишь море, да?

— Ненавижу, — честно признался Октавиан, вздрогнув.

— Я знаю, многие чувствуют то же. А мне вот привольнее всего на воде.

— Немного подогретого вина?

— Да, но только немного, — осторожно сказал Секст.

— О, оно легкое и не затуманит твой ум, Секст Помпей. Что до меня, я люблю глотнуть натощак чего-нибудь согревающего, а подогретое вино намного приятнее уксуса, разведенного в кипятке, какой пил мой отец.

Так они беседовали, пока ели, без напряжения, без уловок. Закончив есть, Секст Помпей сунул руки между колен и посмотрел исподлобья на Октавиана:

— Так почему ты захотел встретиться со мной, Цезарь?

— Как видишь, я здесь, и могут пройти годы, прежде чем у меня появится другая возможность поговорить с тобой наедине, — спокойно ответил Октавиан. — Я со своей армией и флотом иду по этому маршруту, чтобы удержать тебя в Тусканском море. Естественно, мы хотим перебросить через Адриатику наши войска, чтобы успеть остановить освободителей раньше, чем они войдут в Македонию, а Марк Антоний считает, что ты скорее на стороне освободителей, чем на нашей. Таким образом, он не хочет, чтобы ты принюхивался к заднице Брундизия и к флоту наших врагов.

— Ты говоришь так, — усмехнулся Секст, — словно сам не уверен, что я поддерживаю освободителей.

— Я говорю откровенно, Секст Помпей, и надеюсь, что ты сделаешь то же. Да, я не склонен думать, что ты их человек. Мне кажется, ты сам по себе. Поэтому я решил, что два вполне независимых молодых человека должны потолковать сами, без патронажа старших, ужасно опытных ветеранов прошлых битв, как на Форуме, так и на поле боя. Надо ли нам, чтобы кто-то постоянно одергивал нас, напоминая о наших нежных годах и нашей наивности? — Октавиан широко улыбнулся. — Ведь у нас одна провинция. Только я курирую ее умозрительно, а ты — на деле.

— Хорошо сказано! Продолжай.

— Фракция освободителей огромна и состоит из влиятельнейших людей, — сказал Октавиан, глядя в глаза Сексту. — Столь знатных и столь известных, что даже такого человека, как Секст Помпей, можно и не разглядеть за множеством Юниев, Кассиев, патрициев Клавдиев и Корнелиев, Кальпурниев, Эмилиев, Домициев… продолжать?

— Нет, — сквозь зубы ответил Секст Помпей.

— Общеизвестно, что у тебя есть большой и опытный флот, который ты можешь предложить освободителям. И зерно. Но, по словам моих агентов, зерна у освободителей сейчас хватает. Они ограбили Фракию и всю Анатолию, но сохранили хорошие отношения с киммерийским царем Асандром. Поэтому, мне кажется, тебе лучше не примыкать к ним, в надежде, что они завладеют Римом. Им ты не нужен так, как нужен мне.

— Тебе, Цезарь. А как насчет Марка Антония и Марка Лепида?

— О, они старые, умудренные опытом ветераны войн и битв на Форуме. Пока Рим и Италия сыты, пока поступает зерно, им все равно, что я делаю. Или с кем я торгуюсь, Секст Помпей. Можно задать тебе вопрос?

— Давай.

— Чего ты хочешь?

— Сицилию, — ответил Секст. — Я хочу получить Сицилию. Мирным путем.

Октавиан медленно кивнул:

— Хорошая цель для моряка, контролирующего зерновые пути. И вполне достижимая.

— Я на полпути к ней, — сказал Секст. — Я контролирую побережья и заставил Помпея Вифинского… э-э-э… признать меня своим соправителем.

— Конечно, он ведь тоже Помпей, — спокойно заметил Октавиан.

Оливковая кожа покраснела.

— Но не из моего рода! — резко возразил Секст.

— Не из твоего. Его отец был квестором у Юния Юнка, когда сам Юнк был наместником провинции Азия, а мой отец присоединил Вифинию к Риму. Они заключили сделку. Юнк взял трофеи, Помпей взял когномен. Первый Помпей Вифинский тоже ничем не блистал.

— Цезарь, я правильно понял, что, если я приму командование сицилийским гарнизоном и прогоню второго Помпея Вифинского, ты сделаешь меня наместником Сицилии?

— Правильно, — ласково подтвердил Октавиан. — То есть при условии, что ты согласишься продавать зерно Риму триумвиров по десять сестерциев за модий. В конце концов, ты ведь устранишь посредников, когда станешь хозяином латифундий и транспорта. Мне кажется, что ты нацелен на это?

— О да. Урожай и зерновой флот будут принадлежать только мне.

— Ну тогда… твои расходы уменьшатся так, что ты выиграешь намного больше, продавая зерно по десять сестерциев за модий, чем выигрываешь сейчас, продавая его всем и каждому по пятнадцать.

— Это правда.

— Другой, очень важный вопрос. Ожидается ли в этом году урожай на Сицилии? — спросил Октавиан.

— Да. Не самый большой, но все-таки урожай.

— Теперь проблема Африки. Довольно болезненная. Если Секстию в Новой провинции удастся одержать верх над Корнифицием в Старой и африканское зерно снова потечет в Италию, ты, естественно, перехватишь его. В этом случае не согласишься ли ты продавать мне все, что окажется в твоих руках, по десять сестерциев за модий?

— Да, при условии, что я на Сицилии останусь один, а колонии ветеранов вокруг Вибона и Регия в Бруттии будут ликвидированы, — ответил Секст Помпей. — Вибону и Регию нужны свои земли.

Октавиан протянул руку:

— Согласен!

Секст Помпей пожал ее:

— Решено.

— Я сразу напишу Марку Лепиду и перенесу колонии ветеранов к рекам Брадан близ Метапонта и Ацирис близ Гераклеи, — сказал довольный Октавиан. — Рим совсем позабыл об этих землях, они так далеко. Но там живут греки, у них нет политических амбиций.

Два молодых человека расстались друзьями, но сознавая, насколько недолговечен их устный дружеский договор. Как только обстановка позволит, триумвиры (или освободители) прогонят Секста Помпея с Сицилии и постараются вытеснить с моря. Но сейчас сделка устраивала обоих. Одному Рим и Италия будут пока что платить за зерно по прежней цене, у другого зерна будет достаточно, чтобы италийцы и римляне не голодали. Лучший вариант в столь засушливый год, думал Октавиан. Его нисколько не волновала судьба Авла Помпея Вифинского, отец которого оскорбил его божественного отца. Что касается Африки, то Октавиан написал Публию Ситтию, сидевшему с семьей в своем нумидийском поместье, и попросил его, ради божественного Юлия, помочь Секстию, пообещав, что брата Ситтия вычеркнут из проскрипционного списка, а конфискованное имущество будет полностью ему возвращено. Город Калы мог открыть свои ворота.

Отпустив четверых заложников, Секст Помпей отплыл.

— Что ты о нем думаешь? — спросил Октавиан Агриппу.

— Что он достойный сын великого человека. С его падениями и успехами. Он ни с кем не будет делить власть, даже если посчитает кого-нибудь из триумвиров или убийц равным себе на море.

— Жаль, что мне не удалось сделать из него своего преданного сторонника.

— И не удастся! — решительно сказал Агриппа.

— Агенобарб исчез, а куда и насколько — не знаю, — сказал Кальвин Октавиану, когда тот прибыл в Брундизий. — Нас блокируют только шестьдесят кораблей Мурка. Они очень хорошие, и Мурк тоже хорош, но Сальвидиен дрейфует на значительном удалении от Брундизия, его не видно. У нас есть все резоны считать, что Мурк не знает о нем. И я думаю, Октавиан… Антоний тоже согласен… что мы должны нагрузить до отказа все транспорты, какие тут есть, и уплыть в Македонию.

— Решай сам, — сказал Октавиан.

Он понял, что сейчас не время упоминать о переговорах с Секстом. И ушел снова писать в Рим — Лепиду, чтобы удостовериться, что этот слизняк получил его письмо.

Порт Брундизий имел замечательную гавань со множеством ответвлений и почти бескрайним причалом. Всего за два дня стонущих, хныкающих солдат погрузили на четыреста транспортов, которыми располагали триумвиры. Каким-то чудом центурионам с руганью удалось затолкать на эти суда восемнадцать из двадцати легионов. Люди и мулы стояли вплотную, вследствие чего и так мало пригодные для плавания лохани осели настолько, что вряд ли смогли бы выдержать даже намек на шторм.

В отсутствие Агенобарба Стай Мурк решил спрятаться за островом в узкой гавани, чтобы атаковать любой появившийся в море корабль. В это время года он имел преимущество, ибо помочь триумвирам мог лишь западный ветер, а сейчас, в сезон Этесиев, Зефир не дул.

В календы секстилия транспорты двинулись в море, прижимаясь друг к другу настолько, насколько им позволял размах весел. К началу массового исхода подоспел и Сальвидиен. Гонимый свежим юго-западным ветром, он развернул свой флот дугой вокруг острова, запирая Мурка. Мурк мог бы вырваться, но не без боя, а он находился возле Брундизия вовсе не для того, чтобы драться. Он сидел там, чтобы топить транспортные суда. О Агенобарб, почему ты сбежал, как только услышал о предполагаемой второй египетской экспедиции?

Не имея возможности что-либо предпринять, Мурк был вынужден наблюдать, как транспорты покидают Брундизий. Они шли мимо весь день и почти всю ночь, путь им освещали костры, разведенные на высоких башнях. Антоний когда-то построил их в тактических целях, но тогда они ему не понадобились, зато неожиданно пригодились теперь. Западная Македония была в восьмидесяти милях. Половина кораблей направлялась в Аполлонию, половина в Диррахий, где, если повезет, их будут ждать конница, артиллерия и обоз, посланные туда из Анконы в начале года.

Если в Италии была засуха, то в Греции и Македонии вообще стояла великая сушь, даже на этом, обычно влажном побережье Эпира. Дождей, которые так преследовали других полководцев, от Павла до Цезаря, все не было, их и не ожидалось, а копыта кавалерийских лошадей, волов и запасных мулов везде, где шла армия, превращали любую былинку в труху, которую подхватывали пассатные ветры и несли через море к Италии.

Транспорт не успел выйти из гавани, как в груди Октавиана открылся такой свист, что его не могли заглушить даже плеск весел и корабельные скрипы. Обеспокоенный Агриппа решил, что это не морская болезнь. Море спокойное, а корабль так перегружен, что сидит в воде плотно, едва покачиваясь под напором северо-восточного ветра. Нет, это астма.

Молодые люди не захотели пользоваться привилегиями, когда корабль так забит, и устроились на небольшом пятачке палубы позади мачты, чтобы не мешать капитану. Вокруг них теснились люди. По настоянию Агриппы Октавиану поставили странного вида кровать с поднятым изголовьем и без матраца. Несколько одеял, чтобы не было слишком жестко лежать, бросили прямо на доски. Под испуганными взглядами легионеров, из которых он никого не знал (легион Марса остался в Брундизии), Агриппа усадил друга, чтобы тому стало легче дышать. Через час после выхода, уже в открытом море, Октавиан, пытаясь набрать в грудь достаточно воздуха, сжал руки Агриппы с такой силой, что чувствительность к ним вернулась лишь дня через два. Спазмы кашля сотрясали его, потом открылась рвота, и это, похоже, принесло ему облегчение, но лицо оставалось серовато-синим, глаза ввалились, дыхание было по-прежнему затруднено.

— Что это, Марк Агриппа? — спросил младший центурион.

«Они знают меня, значит знают и кто со мной».

— Жертвенный транс, приношение Марсу, — быстро нашелся Агриппа. — Он — сын бога Юлия, и он счел своим долгом взять на себя все ваши недомогания.

— Значит, поэтому у нас нет морской болезни? — спросил пораженно кто-то.

— Конечно, — соврал Агриппа.

— А если мы пообещаем принести за него жертву Марсу и божественному Юлию? — спросил еще кто-то.

— Это поможет, — серьезно ответил Агриппа. Он огляделся. — Я думаю, будет нелишним загородить его от ветра.

— Но ветра нет, — возразил младший центурион.

— В воздухе много грязи, — сказал Агриппа, снова импровизируя. Он вытащил из-под себя и Октавиана два одеяла. — Вот, возьмите их и держите развернутыми, защищая кровать от грязи. Вы ведь знаете, что обычно говорил божественный Юлий: грязь — враг солдата.

«Это не может повредить, — успокаивал себя Агриппа. — Важно, чтобы эти ребята не стали хуже думать о нем. Глупая хворь. Они должны в него верить, нельзя показывать им слабость. Если Хапд-эфане прав относительно грязного воздуха, тогда в этой кампании ему лучше не станет. Поэтому я должен втолковывать всем, что сын божественного Юлия страдает за них, чтобы поход был победоносным. Ибо божественный Юлий покровительствует не только народу Рима, но и армиям Рима».

К концу плавания, после мучительной ночи, Октавиану сделалось лучше. Он посмотрел на лица стоявших вокруг солдат и с улыбкой протянул руку младшему центуриону.

— Мы почти дошли, — со свистом проговорил он. — Мы в безопасности.

— Ты отвратил от нас напасти, Цезарь. Какой ты добрый, ты так печешься о нас!

Октавиан с удивлением взглянул на Агриппу. Заметив в его зеленых глазах предостережение, он снова улыбнулся.

— Я делаю все, что необходимо, для благополучия моих легионов, — сказал он. — Другие корабли целы?

— Все с нами, Цезарь, все целы, — ответил младший центурион.

Три дня спустя все легионы сошли на берег, потому что, по слухам, божественный сын Цезаря оградил их от неудач. А еще через какое-то время два триумвира поняли, что связь с Брундизием прервана.

— И вероятно, надолго, — сказал Антоний, посетив Октавиана в его резиденции на вершине Петры, где был разбит лагерь. — Я думаю, что флот Агенобарба вернулся и из Брундизия не сможет выскользнуть даже самая маленькая лодчонка. А значит, новости из Италии будут поступать через Анкону. — Он бросил Октавиану запечатанное письмо. — Это, кстати, пришло для тебя оттуда вместе с письмами от Кальвина и Лепида. Из них я понял, что ты договорился с Секстом Помпеем о поставках зерна. Очень умно! — Он раздраженно запыхтел. — Хуже всего то, что какой-то дурак-легат придержал в Брундизии легион Марса и еще десять когорт отменных солдат. Теперь у нас их не будет.

— Жаль, — сказал Октавиан, крепко сжимая письмо.

Он полулежал на кушетке, подпертый подушками, и выглядел очень больным. Дыхание по-прежнему вырывалось из груди со свистом, но на высоком плато, где стояла его резиденция, воздух был чище, что приносило некоторое облегчение. Он сильно похудел, черты лица заострились, вокруг глаз темнели круги.

— На легион Марса у меня были планы.

— Поскольку он поднял бунт и переметнулся к тебе, это меня не удивляет.

— С тех пор много воды утекло, Антоний. Мы оба теперь на одной стороне, — сказал Октавиан. — Я думаю, нам надо забыть о солдатах, которые остались в Брундизии, и пойти на восток по Эгнатиевой дороге.

— Конечно. Норбан и Сакса занимают два перевала через прибрежные горы возле Филипп. Кажется, Брут и Кассий выступили из Сард и идут к Геллеспонту, но какое-то время они пробудут в пути, прежде чем добредут до Норбана с Саксой. Мы будем там раньше. Или, по крайней мере, я. — Он пристально посмотрел на Октавиана. — Послушай, талисман армейской удачи, я бы посоветовал тебе остаться здесь. Ты слишком болен для перехода.

— Я пойду со своей армией, — отрезал Октавиан.

Антоний хлопнул себя по бедру, нахмурился.

— У нас восемнадцать легионов здесь и в Аполлонии. Пять менее опытных останутся охранять Западную Македонию. Три в Аполлонии, два здесь. Тебе будет кем командовать, Октавиан.

— Ты хочешь сказать, что охраной займутся мои легионы.

— Если твои самые неопытные, то да, — огрызнулся Антоний.

— Значит, тринадцать маршевых легионов составят восемь твоих и пять моих. Тогда четыре легиона Норбана, идущие впереди, будут моими, — сказал Октавиан. — У тебя большинство.

Антоний издал короткий лающий смешок:

— Это самая странная война из всех войн! Две армии против двух армий. Я слышал, что Брут и Кассий ладят не лучше нашего.

— При двух командирах с одинаковыми правами всегда так выходит, Антоний. Надо соблюдать паритет. Ни у кого не должно быть ощутимого перевеса. Когда ты планируешь выйти?

— Через рыночный интервал. А через шесть дней после меня выйдешь ты.

— Как у нас с провиантом? Сколько зерна?

— Хватит, но не для долгой войны, ибо ни в Греции, ни в Македонии мы ничего не достанем. И там и там шаром покати. Эти края ждет голод.

— Тогда, — задумчиво сказал Октавиан, — Бруту и Кассию надо вести с нами войну методом Фабия, так? Избегать решительного сражения и просто ждать, когда мы вконец оголодаем.

— Именно. Поэтому мы навяжем сражение, одержим верх и будем есть их запасы.

Короткий кивок — и Антоний ушел.

Октавиан перевернул письмо, оглядел воск. Печать Марцелла-младшего. Странно. Зачем бы зятю писать ему? Вдруг в голове мелькнуло: Октавия! Ведь ей пора рожать второго ребенка. Нет-нет, только бы не она! О Октавия!

Письмо было от Октавии.

Ты будешь счастлив узнать, дорогой брат, что я родила красивого, здорового мальчика. Роды были легкие, и я чувствую себя хорошо.

А теперь, мой маленький Гай, приготовься к другому. Муж говорит, что сообщить эту новость должна тебе я, прежде чем это сделает кто-нибудь, кто любит тебя меньше. Я знаю, маме самой следовало бы тебе написать, но она не напишет. Она сознает свой позор, хотя, возможно, это просто несчастье, и я все равно люблю ее, как и любила.

Мы оба знаем, что наш сводный брат Луций был влюблен в маму с тех самых пор, как она вышла замуж за Филиппа. Но она или решила не обращать на это внимания, или действительно не обращала. Конечно, ей не в чем себя упрекнуть за все годы брака с Филиппом. Но после его смерти в самые тяжелые для нее дни мы не поддержали ее, а Луций все время был рядом. Ты постоянно занимался делами, уезжал, приезжал, а я сидела с малышкой Марцеллой и снова ждала ребенка, поэтому… нет, признаю, это я виновата во всем. Я была недостаточно внимательна к ней. Вот почему случилось то, что случилось. Да, виновата лишь я.

Короче, мама беременна от Луция, и они поженились.

Октавиан выронил письмо, чувствуя ужасное онемение в челюстях, рот растянулся в гримасе омерзения, стыда, гнева, муки. «Племянница Цезаря чуть лучше шлюхи. Племянница Цезаря! Мать его божественного сына!

Читай до конца, Цезарь. Закончи чтение и поставь точку».

В свои сорок пять она ничего не замечала, дорогой брат, а когда заметила, скандала было уже не избежать. Естественно, Луций тут же предложил ей выйти за него. Они все равно планировали пожениться, когда траур закончится. Свадьба была вчера, прошла очень тихо. Наш дорогой Луций Цезарь отнесся к ним по-доброму, но, хотя его dignitas не пострадало в глазах его друзей, женщины не проявили подобного понимания. Те, что «правят Римом», если ты знаешь, что я имею в виду. Сплетни идут очень злые. И больше всего, говорит мой муж, из-за твоего высокого положения.

Мама и Луций уехали жить на виллу в Мизенах, в Рим они не вернутся. Я пишу тебе в надежде, что ты поймешь, как поняла недавно я, что такие вещи случаются и они не свидетельствуют о порочности. Как я могу не любить маму, ведь она всегда была прекрасной матерью и настоящей римской матроной.

Напишешь ли ты ей, маленький Гай, и скажешь ли, что любишь ее и понимаешь?

Вошедший позднее Агриппа увидел, что Октавиан полулежит на кушетке с мокрым от слез лицом и у него снова приступ астмы.

— Цезарь! Что случилось?

— Письмо от Октавии. Моя мать умерла.

2

В сентябре Брут и Кассий двинулись от залива Мелан на запад, не ожидая встречи с армиями триумвиров до самой Македонии. Скорее всего, те стоят где-то между Фессалоникой и Пеллой. Кассий уверял, что в такую ужасную засуху враг восточнее Фессалоники не пойдет, ибо, сделав это, он слишком растянет свои линии снабжения при полном господстве освободителей на воде.

Затем, сразу после того, как оба освободителя перешли близ Эна реку Гебр, появился царь Раскуполид на великолепном коне, в тирском пурпуре и в сопровождении знатных персон.

— Я пришел предупредить вас, — сказал он, — что римская армия из восьми легионов заняла перевалы восточнее Филипп. — Лицо его стало несчастным. — Мой брат Раск у них советником.

— Какой тут ближайший порт? — спросил Кассий, ничуть не расстраиваясь из-за того, чего нельзя исправить.

— Неаполь. Дорога от него соединяется с Эгнатиевой как раз между теми двумя перевалами.

— Неаполь далеко от острова Тасос?

— Нет, Гай Кассий.

— Я понял стратегию Антония, — сказал Кассий, немного подумав. — Он намерен не пускать нас в Македонию, для чего и послал свои легионы. Без сражения нам мимо них не пройти. Я не думаю, что он ищет драки, это не в его интересах, да и восьми легионов недостаточно, и он знает это. Кто командует этим авангардом?

— Некие Децидий Сакса и Гай Норбан. У них очень хорошие позиции, их трудно будет выбить оттуда, — сказал Раскуполид.

Флоту освободителей было приказано занять порт Неаполь и остров Тасос, чтобы обеспечить быструю переброску провизии для армии, когда она там появится.

— А появиться мы там должны, — сказал Кассий на военном совете своим легатам, флотоводцам и молчаливому Бруту, который опять впал в депрессию по неясной причине. — Мурк и Агенобарб закрыли Адриатику и заблокировали Брундизий. Значит, Патиск, Кассий Пармский и Туруллий будут отвечать за морские операции вокруг Неаполя. Есть ли опасность появления кораблей триумвиров?

— Абсолютно никакой, — заверил его Туруллий. — Их единственный флот дал им возможность вывезти бо́льшую часть армии из Брундизия, но потом Агенобарб возвратился и отогнал нахалов к Таренту. В Эгейском море они не появятся, так что их войску поддержки не будет.

— Это подтверждает мою гипотезу, что Антоний не поведет свою армию восточнее Фессалоники, — сказал Кассий.

— Почему ты так уверен, что триумвиры не хотят драки? — позднее спросил его Брут.

— По той же причине, по которой и мы не хотим, — ответил Кассий, стараясь говорить спокойно. — Это не в их интересах.

— Я не понимаю почему, Кассий.

— Поверь на слово. Иди спать, Брут. Завтра мы выступаем.

Много квадратных миль соленых болот и высокий горный хребет заставили Эгнатиеву дорогу отвернуть от побережья на десять миль к равнине, где протекала речушка Ганга, над которой на скалистом взгорье стоял старый город Филиппы. Горный массив Пангей обеспечил Филиппа, отца Александра Великого, средствами, чтобы вести войны, имевшие целью объединить Грецию и Македонию. Раньше Пангей был очень богат золотом, но его уже выбрали. Сам город Филиппы выжил благодаря расположенным ниже плодородным полям и обильным половодьям, но к тому времени, когда освободители и триумвиры (через два с половиной года после смерти Цезаря) встретились там, его население не насчитывало и тысячи душ.

Сакса поставил свои четыре легиона на Корпильском перевале с восточной стороны, а Норбан с другими четырьмя легионами занял Сапейское ущелье.

Брут, выехавший с Кассием, Раскуполидом и легатами осмотреть позиции противника, внезапно заметил, что с перевала, где расположился Сакса, моря не видно, зато Норбан вполне мог его озирать со своих двух наблюдательных вышек.

— Почему бы нам не попробовать хитростью согнать Саксу с перевала? — робко сказал Брут Кассию. — Если мы погрузим один из наших легионов на транспорты, а они демонстративно подтянутся к берегу, противник может решить, что половина нашей армии плывет в Неаполь, чтобы дальше двинуться по дороге и обойти его с фланга.

Кассий был поражен, что ничего не смысливший в войне Брут вдруг оказался таким смекалистым. Он изумленно воззрился на товарища:

— Ну, если кто-то из них командир класса Цезаря, это не сработает, они будут сидеть как сидели. Но если таковых там нет, это может перепугать их. Попробуем. Мои поздравления, Брут.

Когда огромный флот с солдатами на борту появился в поле зрения Норбана и поплыл в сторону Неаполя, Норбан в отчаянии послал сообщение Саксе, умоляя его спешно отступить. Сакса так и сделал.

Освободители прошли через перевал. Это означало, что у них теперь появилась прямая связь с Неаполем, но и только. Соединившись на Сапейском перевале, Сакса и Норбан укрепили свои позиции так, что сдвинуть их с места было невозможно.

— Они не Цезари, но тем не менее знают, что мы не можем высадить наши силы западнее — перед Амфиполисом. Все равно мы заперты, — сказал Кассий.

— А нельзя нам высадиться в самом Амфиполисе? — спросил Брут, осмелевший после своей последней блестящей идеи.

— Что? И попасть по своей воле в ножницы? Антоний тут же продвинется за Фессалонику, зная, что целых восемь легионов готовы ударить нам в тыл, — раздраженно ответил Кассий.

— О-о-о!

— Хм, если мне будет позволено сказать, Гай Кассий, вдоль высот над Сапейским ущельем проходит козья тропа, — произнес Раскуполид.

Никто не обратил внимания на это сообщение, и о нем не вспоминали три долгих дня. Оба командира забыли курс школьной истории, в котором, в частности, говорилось о Фермопилах, где неприступный лагерь спартанского царя Леонида был взят благодаря козьей тропе под названием Анопея. Брут первым вспомнил об этом, а затем и о том, что Катон Цензор повторил маневр в том же ущелье, обойдя защищавшихся с флангов.

— Это действительно козья тропа, — объяснил Раскуполид, — и чтобы войско прошло, ее надо расширить. Это можно сделать, но только работать следует очень тихо, а еще надо взять с собой воду. Поверьте мне, воды там не будет, пока тропа не дойдет до ручья.

— Сколько времени это займет? — спросил Кассий, не учитывая того факта, что фракийские аристократы ничего не смыслят в саперных работах.

— Три дня, — наобум сказал Раскуполид. — Я сам пойду с дорожной командой, чтобы доказать, что я не обманщик.

Кассий поручил это дело молодому Луцию Бибулу, который с отрядом опытных саперов тут же отправился в горы. Каждый взял с собой трехдневный запас воды. Работа была очень рискованной, потому что тропа шла прямо над Саксом и Норбаном, Луций Бибул не собирался идти на попятный: шанс отличиться выпадает нечасто. В конце третьего дня принесенная вода закончилась, но никакого ручья не нашли. На четвертый день томимые жаждой, взволнованные люди отказались трудиться. Пожалуй, на них можно было бы воздействовать уговорами, но молодой Луций Бибул слишком походил на своего покойного родителя и не собирался попусту тратить слова. Вместо этого он приказал продолжить работу под страхом порки, в ответ легионеры взбунтовались и стали бросать камни в несчастного Раскуполида. Только слабое журчание струящейся воды привело их в чувство. Они бросились к ручейку, потом закончили дорогу и возвратились в лагерь освободителей.

— Почему ты не послал кого-нибудь за водой? — спросил Кассий, поражаясь глупости Луция Бибула.

— Ты сказал, что будет ручей, — ответил он.

— Напомни мне в будущем, что тебе можно поручать только то, с чем в силах справиться твой слабый ум! — зло крикнул Кассий. — О боги, оградите меня от болванов-аристократов!

Поскольку ни Брут, ни Кассий не хотели сражения, их армия двинулась по новой высокогорной дороге, делая как можно больше шума. В результате Сакса и Норбан строем отошли к большому портовому городу Амфиполису (пятьдесят миль к западу от Филипп), отправлявшему во все стороны лес. Там, хорошо устроившись, но проклиная царевича Раска, который ничего не сказал им про козью тропу, они послали сообщение Марку Антонию, который быстро к ним приближался.

Таким образом, к концу сентября Брут и Кассий заняли оба перевала и принялись укрепляться в долине реки Ганга. В этом году половодий не ожидалось.

— Здесь, в Филиппах, хорошая позиция и все за нас, — сказал Кассий. — Мы контролируем Эгейское и Адриатическое моря, Сицилия и воды вокруг нее принадлежат нашему другу и союзнику Сексту Помпею, везде засуха, триумвирам негде добыть провизии. Мы останемся здесь на некоторое время, подождем, пока Антоний не поймет, что он проиграл, и не вернется в Италию. Тогда мы нападем. К тому времени его войска совершенно изголодаются, а вся Италия будет сыта по горло правлением триумвиров, и мы одержим бескровную победу.

Они продолжали возводить укрепления, но лагерей образовалось фактически два. Кассий занял гору с южной стороны Эгнатиевой дороги, открытый фланг его лагеря защищало соленое болото шириной в несколько миль, сбегавшее к морю. Брут засел на двугорбой горе с северной стороны главного пути на Восток. Его открытый фланг защищали утесы и непроходимые ущелья. Ворота, перекрывавшие Эгнатиеву дорогу, являлись общими для обоих, но за ними шли отдельные линии фортификаций, ограждавшие две обособленные территории, свободное сообщение между которыми было не предусмотрено вовсе.

Вершина горы Кассия располагалась примерно в миле от доминирующей вершины горы Брута. Между этими вершинами они построили сильно укрепленную стену. Эта стена шла не по прямой линии, а выгибалась назад в середине, там, где пересекала дорогу у главных ворот, что придавало ей форму лука. А от нее к востоку тянулись другие стены по обе стороны Эгнатиевой дороги и вплоть до подъема к Сапейскому ущелью.

— Наша армия слишком большая, чтобы ее помещать в один лагерь, — бодро объяснял Кассий легатам и Бруту. — Два отдельных лагеря означают, что если враг проникнет в один из них, то он не сможет попасть в другой. Это даст нам время объединиться. Боковая дорога в Неаполь облегчает подвоз продовольствия, а Патиск отвечает за снабжение. Итак, все сказано и все сделано, поэтому если нас атакуют, что очень сомнительно, то атака провалится, ибо к нам подступиться нельзя.

Никто из присутствующих не возразил. Все думали о полученных новостях. Марк Антоний, оказывается, уже дошел до Амфиполиса еще с восемью легионами и тысячью конников. Это бы ладно, но к Фессалонике следом за ним подтянулся Октавиан и тоже, не останавливаясь, проследовал дальше. Несмотря на недомогание, из-за которого его несут в паланкине.

Кассий отдал все самое лучшее Бруту. Лучшую кавалерию, лучшие легионы, укомплектованные закаленными ветеранами Цезаря, лучшую артиллерию. Он не знал, чем еще поднять дух своего вечно сомневающегося и робкого партнера, чересчур мелкотравчатого в сравнении с масштабами грандиозной затеи. Ибо Брут был именно таким, какое бы количество тактических идей его временами ни посещало. Сарды со всей убедительностью показали Кассию, что Брута больше интересуют абстракции, чем реалии воинской жизни. Это даже нельзя было назвать трусостью, и по большому счету Кассий не взялся бы утверждать, что война и сражения пугают Брута. Но он с необъяснимой небрежностью отмахивался от всех военных дел, даже от самых необходимых. Не склонялся над картами, не обходил своих людей, подбадривая их, а вместо этого дискутировал с философами или писал леденящие кровь письма покойной жене. А с плохим настроением тоже боролся по-своему: не пытался сделать что-нибудь стоящее, а пускался в рассуждения о страшной гибели Цицерона и о том, как он будет вершить над триумвирами суд, совершенно не сознавая, что ему это не по зубам, и слепо веруя в какую-то высшую справедливость. Такие плохие люди, как Октавиан и Антоний, победить, по его мнению, никак не могли. Восстановление прежней Республики и прав римских аристократов — слишком благородные цели, и они восторжествуют. Кассий, глядя на это, просто пожимал плечами и делал все возможное, чтобы защитить Брута от слабостей Брута. «Лучшее, что у нас есть, пусть будет твоим, Брут, бери!» И надо бы принести жертву Вейовису, древнему богу сомнений, чтобы избежать их.

Кассий очень старался для Брута, но Брут этого даже не замечал.

Антоний прибыл к реке Ганга в последний день сентября и возвел лагерь почти в миле от изогнутой стены, защищавшей позиции освободителей.

Он понимал всю трудность своего положения. У него нет топлива, а ночи очень холодные, обоз с провиантом отстает на несколько дней, а вода в колодцах, которые он вырыл, забраковав речную воду, оказалась такой же соленой и грязной. Но освободители что-то пьют. Значит, у них есть доступ к горным ключам! И он послал солдат обследовать гору Пангей, где тем удалось найти пресную воду. Теперь ее нужно как-то доставлять в лагерь, пока инженеры, используя солдатский труд, не построят временный акведук.

При всем при том Антоний продолжал делать то, что делал бы на его месте любой компетентный римский военачальник. Обносил свои позиции стенами, брустверами, башнями, траншеями, потом втащил наверх артиллерию. В отличие от Брута и Кассия он построил один общий лагерь для пехоты, своей и Октавиана, и с обеих сторон прилепил к нему два лагеря поменьше — для резерва и той части кавалерии, чьи лошади будут пить солоноватую воду. В том лагере, что был ближе к морю, он поместил два худших своих легиона и свой штаб, а в другом оставил достаточно места для двух легионов Октавиана. Два плюс два — четыре, — хороший резерв.

Изучив ландшафт, он решил, что если здесь и произойдет бой, то драться будет пехота, поэтому тайно, ночью, отослал обратно в Амфиполис всю кавалерию, кроме трех тысяч конников с самыми неприхотливыми и выносливыми лошадьми. Расположив ставку Октавиана напротив собственной, он совершенно не подумал о том, что болезнь Октавиана усугубится от близости животных. Он не обращал внимания на подобные мелочи. Но его очень злило, что легионы почему-то не стали хуже относиться к этому маленькому слабаку из-за его бабьей хвори. Неужели им действительно кажется, что он заступается за них перед Марсом?!

Октавиан, которого все еще несли в паланкине, прибыл со своими пятью легионами в начале октября, а через день пришел и обоз. Увидев, где Антоний поместил его, Октавиан в отчаянии взглянул на Агриппу, но, поскольку деваться было некуда, не стал возражать.

— Все равно не поймет, сам он слишком здоров. Мы поставим мою палатку за палисадом, в самом дальнем конце. Там задувает морской ветерок, болота ему не преграда. Надеюсь, он будет относить пыль в сторону.

— Это возможно, — согласился Агриппа.

Его поражало, что Цезарь смог одолеть такое огромное расстояние. Его воля действительно сильнее, чем у обыкновенного смертного. Он не сойдет с дистанции, он не даст себе умереть, он не позволит Антонию взять над ним верх.

— Если ветер переменится или пыли прибавится, Цезарь, — добавил он, — ты всегда сможешь незаметно пройти через задние маленькие ворота к болотам, там тебе будет полегче.

Под Филиппами каждая сторона имела по девятнадцать легионов пехоты, что составляло около ста тысяч солдат, но у освободителей было более двадцати тысяч кавалеристов, а Антоний свои тринадцать тысяч сократил до трех.

— Все изменилось со времен войны Цезаря в Галлии, — сказал он Октавиану за обедом. — Он считал большой удачей, если имел две тысячи лошадей и отряд наемников-сигамбров против половины всех галлов. Не помню, чтобы он когда-нибудь вводил в бой больше кавалерии, чем в пропорции один всадник к трем или четырем вражеским.

— А ты ведешь себя так, словно у тебя тысячи и тысячи кавалеристов, Антоний, но их у тебя нет, — сказал Октавиан, разжевывая сухой хлебец. — Зато у противников туча конников, как доложил мне Агриппа. Что это? Подражание Цезарю?

— Я не могу найти фураж, — ответил Антоний, вытирая подбородок, — и потому считаю, что имеющегося достаточно. Как у Цезаря, сражаться будет пехота.

— Ты думаешь, они будут драться?

— Драться они не хотят, это факт. Но они от этого не отвертятся, потому что мы не уйдем, пока не вынудим их принять бой.

Внезапное прибытие Антония потрясло Брута и Кассия, почему-то решивших, что тот будет болтаться в Амфиполисе, пока не поймет, что во Фракии ему ничто не светит. Но он вдруг появился и, казалось, был готов к бою.

— Он его не получит, — сказал Кассий, хмуро глядя на соленые болота.

На следующий день он начал работы на южном фланге, намереваясь продлить свои фортификации до середины болот, чтобы лишить триумвиров малейшего шанса себя обойти. В то же время у главных ворот поперек Эгнатиевой дороги стали копать траншеи, возводить дополнительные стены и палисады. Сначала Кассий думал, что река Ганга, протекавшая прямо под ним, обеспечит достаточную защиту, но в эту сухую, холодную и недождливую осень ее уровень падал с каждым днем. Солдаты могли не только перейти поток вброд, но и сражаться в нем, не замечая, что там плещется у них под ногами. Поэтому чем больше защитных сооружений, чем больше фортификаций, тем лучше.

— Почему они так суетятся? — спросил Брут у Кассия, показывая рукой в сторону лагеря триумвиров, пока они стояли на горе Кассия.

— Потому что они готовятся к генеральному сражению.

— О! — чуть не задохнулся Брут.

— Они его не дождутся, — уверил его Кассий.

— И поэтому ты протянул свою стену вглубь топей?

— Да, Брут.

— Интересно, что думают обо всем этом в Филиппах, когда смотрят на нас?

Кассий удивился:

— А разве имеет значение, что думают в Филиппах?

— Да нет, — вздохнул Брут. — Просто мне интересно.

Шел октябрь, чреватый лишь мелкими стычками между фуражирными отрядами. Каждый день триумвиры выходили из своего лагеря и стояли, ожидая сражения, и каждый день освободители игнорировали их.

Кассию казалось, что ежедневное бряцание оружием — единственное занятие триумвиров, но это было не так. Антоний решил обойти Кассия с болот и впряг в работу более трети армии. Нестроевых солдат с обозниками одели в доспехи и заставили изображать размахивающих оружием легионеров. А в это время настоящие легионеры неустанно трудились с большой охотой. Для них работа была сигналом, что сражение близится, а любой настоящий солдат всегда рвется в бой. Они пребывали в приподнятом настроении, так как знали, что военачальник у них хороший. Большинство его солдат после боя остаются в живых. Но великий Марк Антоний — это одно, а с ними был еще Цезарь, божественный сын, являвшийся их искупительной жертвой и любимым командиром.

Антоний стал гатить болото вдоль длинного фланга Кассия, планируя обойти его сзади и заблокировать дорогу в Неаполь, а после атаковать. Все десять дней, пока длились работы, он делал вид, что вызывает противника на бой, собирая своих людей, строя их в колонны, а затем бесконечно перестраивая порядки. Но треть его армии в это время усердно форсировала болота, прячась от Кассия за стеной тростника. Дорога у них получалась твердая, крепкая, а через совсем уж непроходимые бездонные топи они перебрасывали мосты на уложенных горизонтально бревнах. И все это — в абсолютной тишине. Продвигаясь вперед, солдаты Антония оборудовали дорогу боковыми площадками, готовыми превратиться в редуты с фортификационными башнями и брустверами.

Но Кассий ничего этого не видел и не слышал.

Двадцать третьего октября ему исполнилось сорок два. Брут, сопляк, на четыре с половиной месяца младше. Год этот должен был стать годом первого консульства Кассия, он мог бы сейчас править Римом, но вместо этого торчал под Филиппами, наблюдая за действиями хитрого и напористого врага. Настолько напористого, что в день рождения Кассия он решил больше не таиться и прямо с утра послал ударную колонну занять все подготовленные площадки с приказом пустить материалы, оставшиеся от дорожных работ, на постройку редутов.

Пораженный Кассий ринулся ему наперерез, пытаясь протянуть линию своих фортификаций вплоть до моря. Он бросил на это чуть ли не всех имевшихся под его началом солдат, безжалостно их подгоняя. Ни о чем другом он в тот миг думать не мог, даже о вероятности того, что вся эта суматоха является началом чего-то намного большего, чем сумасшедшее соревнование в инженерной ретивости двух враждебных сторон. Только остановившись и поразмыслив, он мог бы понять, что именно происходит, но он не остановился. Поэтому он и армию свою не привел в боевую готовность, и совсем позабыл о Бруте, которому не только не сообщил ничего, но и не дал ранее никаких указаний. Не получая известий от Кассия, Брут, услышав шум, решил сидеть тихо и ничего не предпринимать.

В полдень Антоний атаковал на два фронта, используя бо́льшую часть объединенной армии триумвиров. Только два самых неопытных легиона Октавиана остались в резерве — внутри небольшого лагеря. Антоний построил своих людей перед укреплениями неприятеля, потом половину их повернул на юг, чтобы ударить по солдатам, лихорадочно закреплявшимся на болотах, а другая половина насела на стену возле дороги, атакуя лагерь Кассия. В ход пошли лестницы, кошки. Начался штурм, знаменующий начало сражения. Наконец-то! Солдаты Антония ликовали.

Истина заключалась в том, что, даже когда Антоний атаковал, Кассий все еще не верил, что битва неизбежна. Почти ровесники, они были тем не менее очень разными и по характеру, и по воспитанию, ибо вращались в разных кругах — и в детском возрасте, и в юношеском, и в более зрелую пору. Антоний — драчун, демагог, испорченный мальчишка. Кассий — потомственный воин из старинного знатного плебейского рода, прямодушный, все делающий так, как должно. И когда они встретились под Филиппами, ни один из них попросту не мог знать, что творится в голове у другого. Поэтому Кассий не учел неодолимой склонности Антония к авантюрам, а предположил, что тот будет действовать так, как действовал бы он сам. А теперь, когда бой начался, было слишком поздно что-то предпринимать или надеяться на помощь Брута.

Солдаты Антония под градом снарядов набросились на вражескую болотную стену, разгромили переднюю линию обороны и, перевалив на ту сторону, оказались на сухой твердой земле. Они с ходу смяли внутреннюю защиту и отрезали от «материка» тех, кто все еще маялся на болотах. Это были хорошие легионеры, и оружие у них было с собой. Они попытались пробиться к сражающимся товарищам, но Антоний справился с ситуацией. Развернув несколько своих когорт, он погнал храбрецов обратно в болота. Там его ударные группы, используя в одночасье созданные редуты, сбили их, как овец в стадо, не позволяя двинуться с места. Только некоторым удалось вырваться из кольца, обогнуть гору и найти убежище в лагере Брута.

Добившись успеха на южном фланге, Антоний решил усилить натиск на лагерь Кассия у главных ворот, где его люди снесли часть стены и теперь пытались прорвать внутреннюю линию укреплений.

Тысячи солдат Брута смотрели на это со своей стены, проходящей вдоль Эгнатиевой дороги. В полном боевом снаряжении, ожидая сигнала трубы или прямой команды вступить с неприятелем в бой. Напрасно. Никто ничего им не приказывал, словно никто не видел, что Кассию нужна помощь. Наконец в два часа дня наблюдатели взяли дело в свои руки. Без приказа они вытащили из ножен мечи, спустились со своих бастионов и атаковали людей Антония, ломавших преграды, установленные на их пути. Они действовали весьма успешно, пока Антоний не ввел в бой часть ожидающих своего часа когорт и не отбросил нападающих к их лагерю, где солдаты триумвиров остановились, не рискуя атаковать неприятеля снизу.

Но у Брута служили солдаты Цезаря, опытные, закаленные, поседевшие во многих боях. Увидев, что дело не сладилось в одном месте, они отступили и атаковали в другом. И прорвались к ставке Октавиана. Это был небольшой лагерь, они легко взяли его. Два резервных сырых легиона, обозники и кавалеристы не оказали серьезного сопротивления. Их было меньше, чем атакующих. В итоге ветераны Цезаря, вставшие под начало Брута, убили их всех и пошли в основной лагерь триумвиров, где вообще никого не было. Тщательно обобрав неприятельские палатки, они развернулись и в шесть часов вечера отступили в свой лагерь.

Столкновение еще толком не началось, а в воздух уже взметнулось огромное облако пыли, настолько сухой была земля вне болот. Казалось, ни один в мире бой не проходил в таком плотном мареве, как это первое сражение при Филиппах. Хотя Октавиану пыль и принесла дополнительные мучения, но в результате она спасла его от позорного плена. Чувствуя, что астма усиливается, молодой триумвир с помощью Гелена добрался до малых ворот, прошел через них и удалился к болотам, где он мог видеть море и хоть с трудом, но дышать.

А для Кассия сплошное облако пыли ознаменовало полную потерю ориентации в происходящем, особенно после того, как Антоний разгромил его болотный фланг. Даже с вершины своей горы он ничего не видел. Все скрывала непроницаемая завеса. Лагерь Брута так близко, но его не видно. Кассий лишь знал, что противник прорывает оборону вдоль Эгнатиевой дороги и что лагерь, который он столь деятельно укреплял, обречен. Неужели и Брут пребывает в столь же пиковом положении? Где он? Что с его лагерем? Кассий мог лишь гадать, но точно не знал ничего.

— Я попытаюсь что-нибудь сделать, — сказал он Цимбру и Квинтилию Вару. — А вы уходите. Думаю, мы разгромлены. Думаю, но не знаю! Титиний, ты пойдешь со мной. Может быть, нам удастся увидеть что-то из самого городка.

Итак, в половине пятого дня Кассий и Луций Титиний оседлали коней и выехали из задних ворот на дорогу, которая вела вверх, в Филиппы. Через час, с наступлением сумерек, они вынырнули из облака пыли, проехали еще немного и посмотрели вниз. Но увидели в меркнущем свете только пыль, плотную, плоскую и безликую, походящую на равнину.

— Брут, наверное, тоже разгромлен, — грустно сказал Кассий. — Так много усилий, и все напрасно.

— Но мы еще ничего твердо не знаем, — стал успокаивать его Титиний.

Вдруг в коричневом тумане проступили очертания всадников, галопом поднимавшихся к ним по склону.

— Кавалерия триумвиров, — вглядываясь, сказал Кассий.

— Она может оказаться и нашей. Позволь, я спущусь и узнаю, — сказал Титиний.

— Нет, мне кажется, это германцы. Пожалуйста, не ходи!

— Кассий, у нас тоже есть германцы! Я иду к ним.

Ткнув коня в ребра, Титиний повернулся и стал спускаться навстречу конникам. Кассий, наблюдая сверху, увидел, как его друга окружают, хватают, — до него донеслись крики.

— Его взяли, — сказал он Пиндару, своему вольноотпущеннику, который нес его щит. Потом спешился и стал судорожно расстегивать кирасу. — Как свободный человек, Пиндар, ты мне ничего не должен, но у меня есть последняя просьба.

Кассий выдернул из ножен кинжал — тот самый кинжал, который так жестоко повернула в глазнице Цезаря его рука. Странно, но он мог думать сейчас только о том, с какой ненавистью тогда это проделал. Он протянул кинжал Пиндару.

— Ударь точно, — сказал он, обнажая левый бок.

Пиндар ударил точно. Кассий наклонился вперед и упал на землю. Пиндар, плача, посмотрел на него, сел на коня и помчался наверх, в город.

Но германская кавалерия принадлежала освободителям. Они ехали, чтобы сказать Кассию, что люди Брута вторглись на территорию триумвиров и одержали победу. Первое сражение при Филиппах было выиграно. Вместе с Титинием они поскакали наверх и нашли Кассия мертвым. Конь Кассия тыкался мордой в его лицо. Быстро спешившись, Титиний подбежал к нему, обнял и зарыдал:

— Кассий, Кассий, это были хорошие вести! Почему ты не подождал?

Не было смысла продолжать жить, если Кассий мертв. Титиний выхватил меч и упал на него.

Брут провел весь тот страшный день на вершине своей горы, напрасно пытаясь увидеть сражение. Он понятия не имел, что происходит. Не знал, что несколько его легионов взяли ситуацию в свои руки и одержали победу, не знал, чего от него хочет Кассий.

— Подождите, я думаю, — сказал он своим легатам, друзьям и всем тем, кто пришел, чтобы заставить его сделать хоть что-нибудь, не сидеть сложа руки.

Прибежал растрепанный, запыхавшийся Цимбр и сообщил ему о победе, о трофеях, которые его легионы с ликованием перетащили через реку Ганга.

— Но… но Кассий… не приказывал этого! — заикаясь, воскликнул Брут, в глазах его мелькнул испуг.

— Они все равно это сделали, и прекрасно! И для тебя прекрасно, страдалец! — огрызнулся, теряя терпение, Цимбр.

— Где Кассий? Где остальные?

— Кассий с Титинием поднялись к Филиппам посмотреть, можно ли что-нибудь различить в этой пыли. Квинтилий Вар, думая, что все потеряно, закололся. Об остальных я не знаю. Такой везде хаос!

Совсем стемнело, и медленно, очень медленно облако пыли стало оседать. Ни одна из сторон не имела возможности оценить результаты этого дня до утра. Поэтому уцелевшие освободители собрались поесть в бревенчатом доме Брута. Они помылись, переоделись в теплые туники.

— Кто сегодня погиб? — спросил Брут.

— Молодой Лукулл, — ответил Квинт Лигарий, заговорщик.

— Лентул Спинтер в бою на болотах, — сказал Пакувий Антистий Лабеон, заговорщик.

— И Квинтилий Вар, — добавил Цимбр, заговорщик.

Брут заплакал. Особенно ему было жаль невозмутимого, холоднокровного Спинтера, сына бездеятельного и менее достойного человека.

Послышался какой-то шум. В комнату ворвался молодой Катон с дикими глазами.

— Марк Брут! — крикнул он. — Там! На улице! Там!

Его тон заставил всех вскочить и кинуться к двери. У порога на грубых носилках лежали тела Гая Кассия Лонгина и Луция Титиния. Тоненько вскрикнув, Брут упал на колени и стал раскачиваться, закрыв лицо руками.

— Как? — спросил Цимбр.

— Их принесли германские конники, — ответил молодой Марк Катон, вытянувшись перед ним в соответствии с военным уставом, как заправский вояка. О, отец теперь не узнал бы его! — Кажется, Кассий подумал, что они люди Антония и хотят взять его в плен. Он и Титиний скакали к Филиппам. Заслышав сзади конников, Титиний спустился, чтобы их задержать. Но оказалось, что они — наши, однако, пока Титиния не было, Кассий убил себя. Он был мертв, когда все подъехали. И Титиний закололся на месте.

— А где же ты был, пока все это происходило? — ревел Марк Антоний, стоя среди руин, в которые был превращен его лагерь.

Опираясь на Гелена, ибо у молчащего Агриппы обе руки лежали на рукояти меча, Октавиан смотрел не мигая в маленькие разъяренные глазки:

— Я был на болотах, пытался дышать.

— Пока те cunni крали наши деньги!

— Уверен, — со свистом проговорил Октавиан, опустив длинные светлые ресницы, — что ты их вернешь, Марк Антоний.

— Ты прав, я их верну, ты, бесполезный, жалкий придурок! Маменькин сынок, ни на что не пригодный в бою! Я думал, что победил, а все это время какие-то изменники из лагеря Брута грабили мой лагерь! Мой лагерь! Они прикончили несколько тысяч наших солдат! Мы тоже убили восемь тысяч солдат Кассия, но какой был в этом смысл, когда за моей спиной перебили почти столько же наших прямо в лагере? И ты не мог организовать отпор!

— Я и не говорил, что могу организовать отпор, — спокойно возразил Октавиан. — Ты намечал диспозиции на сегодня, не я. Ты даже не потрудился сказать мне, что атакуешь, и не пригласил меня на совет.

— Почему ты не отступаешься и не возвращаешься восвояси, Октавиан?

— Потому что я такой же командующий в этой войне, Антоний, что бы ты ни думал об этом. Я потерял больше людей, чем ты, — это моя пехота погибла! — и больше денег, чем ты, сколько бы ты ни орал и ни бесновался. В будущем я советую тебе приглашать меня на военные советы и лучше охранять лагерь.

Сжав кулаки, Антоний харкнул, сплюнул Октавиану под ноги и ушел.

— Позволь мне убить его, пожалуйста, позволь, — взмолился Агриппа. — Я одолею его, Цезарь, я знаю, что одолею! Он стареет и очень много пьет. Позволь мне убить его! Я вызову его, это будет честная схватка!

— Нет, не сегодня, — сказал Октавиан, повернулся и пошел к своей разоренной палатке.

Нестроевые копали ямы при свете факелов, потому что надо было похоронить много лошадей. Мертвая лошадь означала, что всадник не может сражаться. Это знали все.

— Ты был в гуще драки, Агриппа, мне сказал об этом Тавр. Тебе нужен сон, а не поединок с таким гладиатором, как Антоний. Тавр сказал мне также, что ты удостоен девяти золотых фалер за то, что взобрался на стену противника первым. Речь шла и о corona vallaris, но, по словам Тавра, Антоний придрался к тому, что там было две стены и ты не сумел первенствовать на обеих. Но я все равно тобой очень горжусь! Возьмешь под начало четвертый, когда мы насядем на Брута.

Хотя Агриппа зарделся от похвалы, его больше восхищало поведение Цезаря, чем свои подвиги на каких-то там стенах. После оскорбительного и незаслуженного нагоняя, полученного от такого кабана, как Антоний, ему оставалось лишь почернеть лицом и умереть. А вместо этого рев Антония оказал благотворное влияние и, словно некое магическое лекарство, улучшил состояние Цезаря. Как он держался! Спокойно, ни один мускул не дрогнул. У него какая-то своя, особая храбрость. И Антоний ничего не добьется, пытаясь подорвать репутацию Цезаря среди легионов, сколько бы ни кривился, сколько бы ни высмеивал его за сегодняшнюю трусость. Легионеры знают, что Цезарь болен, и они будут думать, что это его болезнь помогла им сегодня одержать большую победу. Ибо это большая победа. Они потеряли самых худших солдат. А освободители лишились лучших. Нет, легионы никогда не поверят, что Цезарь трус. Это в Риме дружки Антония и «кабинетные» полководцы-сенаторы поверят его лживым россказням. Но там он не станет упоминать о болезни.

Лагерь Брута был переполнен. В нем укрылись около двадцати пяти тысяч солдат Кассия. Некоторые из них были ранены, большинство просто устали от работы на болотах, после которой пришлось еще драться. Брут выделил дополнительные продукты из запасов, заставил пекарей трудиться так, как трудились вчера эти парни, накормил всех свежим хлебом и чечевичным супом с беконом. Сейчас так холодно, а с топливом плохо, потому что деревья, свежесрубленные на склоне горы, слишком сырые, чтобы нормально гореть. Горячий суп и хлеб с маслом немного согреют солдат.

Когда Брут подумал о том, как войска отреагируют на смерть Кассия, им овладела паника. Он погрузил недвижные тела на телегу и тайно отослал их в Неаполь в сопровождении молодого Катона, которому поручил кремировать их и послать прах домой, а потом возвратиться. Как ужасно, как нереально видеть безжизненное лицо Кассия! Из всех знакомых лиц оно было самым живым. Сдружившиеся еще в школьные дни, они стали потом свояками. А убийство Цезаря накрепко связало их — к лучшему или к худшему. Теперь он один. Прах Кассия вернется домой, к Тертулле, которая так хотела детей, но так и не смогла выносить их. Похоже, это судьба всех женщин из рода Юлиев. А теперь для детей слишком поздно. Слишком поздно для нее, и слишком поздно для Марка Брута. Порция умерла, мать жива. Порция мертва, мать жива. Порция мертва, мать жива.

После того как увезли тело Кассия, странная сила вдруг влилась в Брута. Дело их двоих теперь полностью перешло в его руки. Он — единственный освободитель, оставшийся в живых и достойный упоминания в исторических книгах. Брут завернул в плащ свое худое сутулое тело и отправился успокаивать людей Кассия. Они очень переживали свое поражение, он это понял, переходя от одной группы к другой, чтобы подбодрить павших духом солдат. «Нет-нет, это не ваша вина, вы сражались храбро, упорно. Беспринципный Антоний тайно, предательски напал на вас, действуя подло и бесчестно». Конечно, всем хотелось знать, где Кассий, почему он сам не пришел к ним. Убежденный, что известие о его смерти полностью деморализует солдат, Брут солгал: Кассий ранен, понадобится несколько дней, чтобы он снова встал на ноги. Кажется, это сработало.

Перед рассветом он собрал всех своих легатов, трибунов и старших центурионов на совещание.

— Марк Цицерон, — обратился он к сыну Цицерона, — тебе поручается переговорить с моими центурионами и присоединить солдат Кассия к моим легионам. Легионы, не понесшие ощутимых потерь, следует сохранить в том же составе.

Молодой Цицерон кивнул. По воле судьбы он был сыном старшего Цицерона, хотя больше походил на Квинта, тогда как молодой Квинт был вылитым Цицероном-старшим — умным, начитанным, мечтательным. А Марк-младший — прирожденный солдат без интеллектуальных вывертов и иных причуд. Поручение, данное Брутом, было вполне по нему.

Но, успокоив людей Кассия, Брут почувствовал, что сила его покидает, уступая место прежнему унынию.

— Понадобится несколько дней, прежде чем мы сможем снова дать бой, — сказал Цимбр.

— Дать бой? — тупо переспросил Брут. — О нет, Луций Цимбр, мы больше не будем сражаться.

— Но мы должны! — воскликнул Луций Бибул, аристократ и болван.

Трибуны и центурионы с кислым видом переглянулись. Яснее ясного — всем хотелось драться.

— Мы будем сидеть здесь, — сказал Брут, выпрямляясь со всем достоинством, на какое был только способен. — Мы не будем… повторяю, мы не позволим навязать нам сражение!

На рассвете войско Антония было построено в боевой порядок. Возмущенный Цимбр тоже собрал армию освободителей, чтобы послать их в атаку. Бой, казалось, был неминуем, но Антоний отвел свои легионы. Его люди устали, лагерь было необходимо восстановить. Он только хотел показать Бруту, что не собирается уходить.

Через день Брут объявил общий сбор всей пехоты и обратился к ней с короткой речью, в результате которой его люди почувствовали себя обманутыми. Брут говорил, что не намерен драться. Ни сейчас, ни в будущем, никогда. В этом нет необходимости, к тому же первая обязанность командира — сохранить драгоценные жизни солдат. Марк Антоний откусил больше, чем может прожевать, потому что жевать он будет воздух. Нигде нет ни зерна, ни скота — ни в Греции, ни в Македонии, ни в Западной Фракии. Поэтому его ждет голод. Флот освободителей контролирует море, провизию Антонию с Октавианом не подвезут!

— Расслабьтесь и успокойтесь, у нас еды много. Хватит до следующего урожая, если понадобится, — в заключение сказал он. — Однако задолго до того Марк Антоний и Цезарь Октавиан умрут с голоду.

— Это очень плохо, Брут, — сквозь зубы процедил Цимбр. — Люди хотят драться! Они не хотят спокойно сидеть и пировать, пока враг голодает. Они хотят драться! Они солдаты, а не завсегдатаи Форума!

В ответ Брут заплатил всем командирам и солдатам наличными по пять тысяч сестерциев в благодарность за их храбрость и верность. Но армия восприняла это как взятку и потеряла последнее уважение, которое испытывала к Марку Бруту.

Он пытался подсластить пилюлю, обещая прибыльную короткую кампанию в Греции и Македонии, после того как триумвиры разбегутся в поисках соломы, насекомых, семян. «Подумайте о Лакедемоне, о македонской Фессалонике! Два богатейших города будут отданы вам».

— Армия не хочет грабить города, она хочет сражаться! — в ярости крикнул Квинт Лигарий. — Здесь и сейчас!

Но кто бы что ни говорил, Брут стоял на своем. Никаких сражений не будет.

К началу ноября положение армии триумвиров сделалось бедственным. Антоний послал фуражирные отряды в Фессалию и в долину македонской реки Аксий, значительно выше Фессалоники. Но отряды вернулись ни с чем. Только вылазка в земли бессов, к реке Стримон, дала зерно и бобы, и то лишь потому, что Раск, запамятовавший о козьей тропе у Сапейского перевала, чувствовал себя виноватым и предложил показать, куда надо идти. Вмешательство Раска не улучшило отношений между двумя триумвирами, ибо фракийский царевич отказался иметь дело с Антонием. Только с Цезарем! Причина простая: Октавиан обращался с ним почтительно, Антоний — нет. Легионеры Октавиана вернулись с провизией, однако ее могло хватить лишь на месяц, не дольше.

— Пора нам поговорить, Октавиан, — сказал Антоний.

— Тогда садись, — предложил Октавиан. — О чем пойдет речь?

— О стратегии. Ты никчемный командир, ты мальчишка, но политическими способностями одарен весьма щедро, а нам, может быть, сейчас как раз нужен именно политический подход к делу. У тебя есть какие-нибудь соображения?

— Несколько, — ответил Октавиан с непроницаемым лицом. — Во-первых, я думаю, мы должны обещать каждому из наших солдат премию в двадцать тысяч сестерциев.

— Ты шутишь! — ахнул, резко вскидываясь, Антоний. — Даже с учетом возможных потерь это составит восемьдесят тысяч талантов серебра, а таких денег нет нигде, кроме Египта.

— Абсолютно верно. Тем не менее, думаю, мы вполне можем пообещать. Обещания будет достаточно, дорогой мой Антоний. Наши люди не дураки, они знают, что у нас нет денег. Но если мы возьмем лагерь Брута и перекроем дорогу к Неаполю, неприятельская казна станет нашей. Солдаты достаточно умны, чтобы это понять. Лишний стимул навязать бой.

— Я тебя понял. Хорошо, я согласен. Что-нибудь еще?

— Мои агенты сообщают, что Брута терзают сомнения.

— Твои агенты?

— Человек делает то, что позволяют ему физические и умственные возможности, Антоний. Как ты не устаешь повторять, мои физические и умственные возможности не позволяют мне быть хорошим военачальником. Однако я похож на Улисса, поэтому, как и он, не гнушаюсь окольных путей и имею шпионов в нашем Илионе. В высшем командовании. Они сообщают мне обо всем.

Антоний уставился на него, открыв рот:

— Юпитер! А ты очень скрытный!

— Да, — с готовностью признал Октавиан. — По словам моих агентов, Брут весьма обеспокоен тем, что костяк его войска составляют солдаты, когда-то служившие под началом у Цезаря. Он не уверен в их благонадежности. Солдаты Кассия также его удручают. Они не уважают его.

— И сколько же тут твои агенты приврали? — серьезно поинтересовался Антоний.

Мелькнула улыбка — Цезаря, не мальчишки.

— Уверен, немного. Он уязвим, наш добрый Брут. Философ и плутократ — в одном лице. Войну он не жалует. Как философ — потому, что она отвратительна, как плутократ — потому, что она вредит коммерции.

— И что ты всем этим хочешь сказать?

— Брут колеблется. Я думаю, его можно заставить принять бой. — Октавиан со вздохом откинулся на спинку кресла. — А способы спровоцировать его людей на сражение, я полагаю, ты найдешь сам.

Антоний поднялся, хмуро посмотрел с высоты своего роста на золотоволосую голову:

— Еще один вопрос.

— Да? — спросил Октавиан, вскинув светящиеся глаза.

— В нашей армии у тебя тоже есть агенты?

Опять улыбка Цезаря.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, — зло проговорил Антоний, взявшись за полог шатра, — что ты очень коварен, Октавиан! Ты слишком крив, чтобы делить с кем-то ложе. Чего никто никогда не скажет о Цезаре. Он был прям, как стрела. Всегда. Я презираю тебя.

По мере того как ноябрь подходил к концу, проблема, стоявшая перед Брутом, становилась все неразрешимей. Куда бы он ни повернулся, все было против него, потому что все хотели лишь одного — боя. В довершение к этому каждый день Антоний выводил свою армию и строил в боевой порядок, после чего передние ряды ее начинали выть, скулить и визжать, как голодные псы, как суки во время течки, как щенки, которых пнули ногой. Потом они начинали выкрикивать оскорбления: «Трусы, бабы, бесхребетные слабаки, когда вы выйдете драться?» Эти крики проникали во все уголки лагеря Брута, и все, кто их слышал, скрипели зубами, ненавидя солдат триумвиров и ненавидя Брута за то, что тот не давал им проучить этих парней.

После десятого ноября Брут сдался. Не только сообщники-заговорщики, но и другие легаты с трибунами постоянно донимали его. К этому хору присоединились голоса центурионов и рядовых. Не зная, что предпринять, Брут закрыл дверь и засел в своем доме, обхватив голову руками. Азиатская кавалерия уходила прочь целыми гуртами, почти не таясь. Еще до сражения прокорм лошадей был проблемой, как и водопой, ведь вода находилась в горах и полуголодных животных к ней ежедневно гоняли. Как и Антоний, Кассий знал, что в этой кампании кавалерия не сыграет решающей роли, поэтому он стал понемногу отпускать эскадроны домой. Теперь этот тонкий ручеек превратился в поток. Но Брут в случае надобности все еще мог выставить около пяти тысяч всадников, однако он скорбно вздыхал, не понимая, что даже это количество непомерно велико. Он думал, что конников у него очень мало.

Наконец он вышел из дома. Поскольку считал, что должен иногда где-нибудь появляться. Шепот за спиной и громкие выкрики с бастионов показали ему, что ветераны Цезаря и впрямь не заслуживают особенного доверия, ибо каждый день с умилением взирают на золотые кудри наследника Цезаря, когда тот обходит передние линии своих войск, заговаривает с солдатами, улыбается, шутит. И Брут опять спрятался в своем доме и сидел там, обхватив голову руками.

На следующий день после ид Луций Тиллий Цимбр ворвался к нему без предупреждения и рывком сдернул изумленного Брута со стула.

— Хочешь ты или нет, Брут, ты будешь драться! — рявкнул Цимбр. Он был вне себя.

— Нет, это будет конец всему! Пусть все идет, как идет, ведь они голодают! — захныкал Брут.

— Отдай приказ готовиться к бою, Брут, иначе я смещу тебя с поста командующего и отдам приказ сам. Не думай, что я один так считаю. Меня поддерживают все освободители, все другие легаты, все трибуны, все центурионы и все солдаты. Решай, Брут, останешься ты командиром или передашь свои полномочия мне?

— Ладно, — тупо согласился Брут. — Отдай от моего имени приказ готовиться к бою. Но когда все закончится и нас побьют, вспомни, что я этого не хотел.

На рассвете армия освободителей вышла из лагеря Брута и выстроилась на своей стороне реки. Взволнованный, мятущийся Брут велел центурионам и трибунам неустанно следить, чтобы их люди не отрывались чересчур далеко от своего лагеря и всегда проверяли, свободны ли пути отступления. Трибуны и центурионы удивленно смотрели на своего командира, потом отворачивались, не обращая больше внимания на его слова. Что он делает, что пытается им внушить? Что сражение проиграно, не начавшись?

Не найдя у них понимания, Брут отправился к рядовым. Пока Антоний с Октавианом ходили по своим линиям, пожимая руки солдатам, улыбаясь, обмениваясь с ними шутками и уверяя, что Марс Непобедимый и божественный Юлий на их стороне, Брут сел на коня и поехал вдоль своего строя, упрекая солдат в неразумии: «Зачем вам этот бой? Если вас сегодня побьют, вы сами будете виноваты. Вы настояли на этом сражении, а не я, вы заставили меня вывести вас за ворота, несмотря на все мои возражения». Лицо скорбное, на глазах слезы, плечи опущены. К тому времени, когда он закончил объезд, многие ветераны уже удивлялись, каким ветром их вообще занесло в армию этого нытика и пораженца.

У них была возможность хорошенько поразмыслить над этим, ибо время шло, а горн не трубил. Близился полдень, а они все стояли, опираясь на свои щиты и копья, мысленно благодаря позднюю осень за небо, покрытое облаками, и прохладу. В полдень нестроевые обеих армий принесли всем еду. Солдаты поели и вновь оперлись на щиты и копья. Смех, да и только, спектакль! Плавт бы не выдумал фарса нелепей!

— Дай сражение или сними с себя палудамент, — сказал Цимбр в два часа дня.

— Еще час, Цимбр, только один час. Тогда будет самое время. Потому что скоро начнет темнеть, а в двухчасовом сражении много людей не погибнет и оно не станет решающим, — сказал Брут, убежденный, что ему в голову пришла еще одна из блестящих идей, какими он поражал даже Кассия.

Цимбр в изумлении смотрел на него:

— А как же Фарсал? Брут, ты же был там! Им хватило и часа.

— Да, но потерь было мало. Через час я дам сигнал к атаке, но не раньше, — упрямо сказал Брут.

В три часа прозвучал сигнал. Армия триумвиров издала боевой клич и атаковала. Армия освободителей радостно вскрикнула и бросилась в наступление. Опять дралась лишь пехота. Кавалерия по краям поля почти бездействовала, кружа на месте.

Две огромные армии сошлись в яростной схватке. Не было предварительных манипуляций с копьями или стрелами, люди жаждали наброситься друг на друга, чтобы вонзить короткий меч или кинжал в тело врага. С первой минуты началась жесткая рукопашная, ибо слишком долгое ожидание истомило солдат, а теперь наконец они обрели свободу. Резня была страшная, не пятилась ни одна сторона. Когда передние бойцы падали, вперед выдвигались стоявшие сзади, а потом мертвыми или тяжело раненными падали и они. Всюду щиты, голоса, хриплая ругань, лязг мечей. Выпад — удар. Выпад — удар.

Пять лучших легионов Октавиана бились на своем правом фланге с левофланговыми ветеранами Брута. Агриппа с четвертым — ближе к Эгнатиевой дороге. Поскольку именно их сотоварищи в прошлом бою не сумели защитить лагерь триумвиров от разграбления, у этих пяти легионов имелся к противнику особый счет. Прошел почти час, но он никому не дал перевеса. Затем пять легионов Октавиана уперлись, насели всей массой, и под этим натиском левое крыло Брута дрогнуло, надломилось.

— О! — восхищенно крикнул Гелену Октавиан. — Такое впечатление, что там пущен в ход какой-то огромный рычаг! Толкай, Агриппа, толкай! Выворачивай с корнем!

Очень медленно, почти неприметно солдаты Цезаря, служившие теперь у Брута, стали пятиться, а давление на них все усиливалось — до тех пор, пока в их рядах не образовался разрыв. Но и в этом случае паники не было, никто не пытался удрать. Просто задние ряды поняли, что передние маневрируют, и повторили маневр.

За час битвы общее напряжение возросло неимоверно. Внезапно левый фланг армии Брута запаниковал. Миг — и солдаты освободителей побежали. Легионеры Октавиана бежали за ними на расстоянии, равном длине их мечей, не обращая внимания на камни и дротики, дождем сыпавшиеся с вражеских бастионов. В этой суматохе легион Агриппы сделал рывок к Эгнатиевой дороге, потом бросился к главным воротам фортификаций противника и перекрыл спасающимся доступ в лагерь. Те, рассеявшись, кинулись к соленым болотам и к ущельям в горной гряде.

Второе сражение при Филиппах длилось немногим дольше Фарсала, но с очень большими потерями. Половина армии освободителей погибла, а о второй никто никогда больше не слышал на территориях вокруг Нашего моря. Позднее пойдут слухи, что многие выжившие поступили на службу к парфянскому царю. Но не для того, чтобы разделить судьбу десяти тысяч римских легионеров, захваченных после битвы у Карр, которые теперь охраняют границы Согдианы от степных орд массагетов. Нет, сын Лабиена, Квинт Лабиен, ставший приближенным царя Орода, якобы обласкал их и предложил помочь ему обучать парфянскую армию римскому способу ведения войн.

Брут и его личная свита наблюдали за ходом битвы с вершины горы. Сегодня все было хорошо видно, ибо почву устлали многочисленные тела убитых и придавили всю пыль. Когда стало ясно, что бой проигран, трибуны четырех старших легионов пришли к нему и спросили, что им делать.

— Спасайте свои жизни, — сказал Брут. — Попытайтесь пробиться к флоту в Неаполе или добраться до Тасоса.

— Мы должны сопровождать тебя, Марк Брут.

— Нет, я предпочитаю идти один. А теперь уходите, пожалуйста, уходите.

С ним остались Статилл, Стратон Эпирский и Публий Волумний, а также три его самых любимых вольноотпущенника, секретари Луцилий и Клейт и щитоносец Дардан. И еще кое-кто. Всего, включая рабов, человек двадцать.

— Все кончено, — сказал он, глядя, как люди четвертого легиона Агриппы карабкаются на стены. — Нам лучше поторопиться. У нас все упаковано, Луцилий?

— Да, Марк Брут. Могу я просить тебя об одолжении?

— Проси, чего хочешь.

— Дай мне твои доспехи и алый плащ. Мы с тобой одного роста, меня можно принять за тебя. Если я подъеду к их линиям и скажу, что я — Марк Юний Брут, это задержит преследователей, — сказал Луцилий.

Брут чуть подумал и кивнул:

— Хорошо, но на одном условии: ты сдашься Марку Антонию. Ни в коем случае не давай им отправить тебя к Октавиану. Антоний грубый мужлан, но у него есть чувство чести. Он ничего тебе не сделает, когда узнает, что его обманули. А вот Октавиан, я думаю, прикажет убить тебя на месте.

Они поменялись одеждой. Луцилий сел на государственного коня Брута и поехал вниз по склону к главным воротам, а Брут и его сопровождающие отправились к задним. Уже темнело. Люди Агриппы продолжали ломать стены. Поэтому никто не заметил, как они ушли и проскользнули в ближайшее ущелье, которое вывело их к другому ущелью, потом еще к одному и так далее, пока беглецы не выбрались на Эгнатиеву дорогу — восточнее от ее слияния с дорогой в Неаполь, которую Антоний захватил несколько дней назад, после первого сражения при Филиппах.

Быстро сгущавшаяся темнота застигла их у Корпильского перевала. Там Брут решил сойти с дороги и подняться по густо заросшему лесом склону на выступ, нависающий над ущельем.

— Антоний, конечно, пустит кавалерию в погоню за беглецами, — объяснил он. — Если мы тут, наверху, заночуем, то утром сможем увидеть, как нам лучше двигаться дальше.

— Поставив кого-нибудь сторожить, мы можем разжечь огонь, — сказал дрожавший от холода Волумний. — Облачность сейчас низкая, наш костер издали не увидят, а как только часовой заметит приближающиеся огни факелов, мы потушим его.

— Небо может и проясниться, — мрачно заметил Статилл.

Ветви сухостоя занялись быстро, но вскоре все поняли, что их мучает жажда. Никто не подумал взять с собой воду.

— Здесь недалеко должна протекать река Гарпас, — вставая, сказал Раскуполид. — Я возьму двух лошадей и привезу воду, если мы опорожним эти кувшины, пересыпав зерно в мешки.

Брут мало что понимал. Вокруг него были люди, они что-то делали, но он видел их как сквозь плотный туман, и кто-то, похоже, заткнул ему уши ватой.

«Это конец моего пути, конец моей жизни на этой ужасной, истерзанной, изможденной земле. Я по природе не солдат, этого в моей крови нет совсем. Я даже не знаю, как мыслит солдат. Если бы я знал, то мог бы лучше понять Кассия. Он всегда был таким целеустремленным, таким воинственным! Вот почему мама предпочитала его. Потому что она — самая воинственная из всех мне известных людей. Высокомерие выше, чем башни Илиона, она сильней Геркулеса, тверже алмаза. И очень живуча. Она пережила Катона, Цезаря, Силана, Порцию, Кассия. Переживет и меня. Она переживет всех, кроме, наверное, этого хитрого змея Октавиана. Это он заставил Антония преследовать освободителей. Если бы не Октавиан, мы все жили бы в Риме и становились бы консулами в положенный срок. Я стал бы консулом уже в этом году!

Октавиан хитер не по возрасту. Наследник Цезаря! Никто из нас не учел, сколько жребиев у Фортуны в запасе. Цезарь, Цезарь — вот кто все это начал, когда соблазнил мою мать, когда опозорил меня, отобрав Юлию и выдав ее замуж за старика. Цезарь все решал за других».

Вздрогнув, он вспомнил строку из «Медеи» Еврипида и громко крикнул:

— Виновника несчастий знают боги!

— Откуда это? — спросил Волумний, всегда старавшийся поначалу собирать информацию, а уж потом заносить ее в свой дневник.

Брут не ответил, и Волумний вынужден был, бубня цитату, блуждать в дебрях своей памяти, пока Стратон Эпирский не подсказал другу, откуда она. Но Волумний решил, что Брут таким образом клеймит Антония. Цезарь ему даже на ум не пришел.

Раскуполид вернулся с водой. Все, кроме Брута, стали жадно пить. После этого они поели.

Несколько позже вдалеке послышался шум, который заставил их затоптать огонь. Они сидели в напряжении, потом Волумний и Дардан ушли проверить, что это было. Ложная тревога, сказали они по возвращении.

Тут вскочил Статилл, весь дрожа, — его мучил холод. Обхватив себя руками, он сказал:

— Я не могу больше это выносить! Я возвращаюсь к Филиппам посмотреть, что там происходит. Если наш лагерь покинут, я зажгу большой сигнальный огонь. С этой высоты он будет хорошо вам виден. В конце концов, он даст знак охране на перевалах держаться настороже. Ведь триумвиры теперь могут обойти Неаполь с флангов. Что такое пять миль? Я доберусь за час. Если через час огонь загорится, значит люди Антония спят, вместо того чтобы вас искать.

И он ушел, а оставшиеся сели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не мерзнуть. Только Брут сидел один, погруженный в раздумья.

«Это конец моего пути, все было напрасно. Я был уверен, что Республика возродится, когда Цезарь умрет. Но она не возродилась. Его смерть только развязала руки худшим ее врагам. Струны моего сердца соединены с Республикой. Пришла моя смерть».

— Кто сегодня умер? — вдруг спросил он.

— Гемицилл, — ответил в темноту Раскуполид. — Молодой Марк Порций Катон. Он очень храбро дрался. Пакувий Лабеон убил себя сам, я считаю.

— Ливий Друз Нерон, — сказал Волумний.

Брут разрыдался. Остальные замерли, страстно желая оказаться где-нибудь в другом месте.

Как долго он плакал, Брут не знал. А когда слезы высохли, он вдруг почувствовал, что очнулся от нелепого жуткого сна и погружается в другой сон — волшебный, завораживающий и прекрасный. Он встал, прошел в центр поляны, потом посмотрел на небо. Облака уже рассеялись, и мириады звезд засияли над ним. Только Гомер знал слова, могущие описать то, что видели его глаза и что впитывал его ослепленный звездным сиянием ум.

Словно как на небе около месяца ясного сонмом

Кажутся звезды прекрасные, ежели воздух безветрен;

Все кругом открывается — холмы, высокие горы,

Долы; небесный эфир разверзается весь беспредельный;

Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится…[5]

Он прощается. Все это поняли, цепенея от горя. Их круглые глаза, давно привыкшие к чернильному мраку, настороженно следили за Брутом, который прошел к связкам личных вещей, взял свой меч, вытащил из ножен и протянул Волумнию.

— Убей меня, друг, — сказал он.

Рыдая, Волумний покачал головой и отошел назад.

Брут предлагал меч всем по очереди, и каждый отказывался взять его. Последним был Стратон Эпирский.

— А ты? — спросил Брут.

Все закончилось в одно мгновение. Стратон взял оружие — и… Никто не успел даже вздрогнуть. Казалось, протягивая к мечу руку, Стратон лишь продлил этот жест. Миг — и лезвие вошло до рукоятки под нижнее ребро Брута с левой стороны. Идеальный удар. Брут был мертв, прежде чем его колени коснулись покрытой листьями земли.

— Я еду домой, — сказал Раскуполид. — Кто со мной?

Оказалось, никто. Фракиец пожал плечами, нашел своего коня, сел на него и исчез.

Когда рана перестала кровоточить (крови вышло очень мало), на западе взметнулось пламя. Статилл зажег в лагере сигнальный огонь. Оставалось лишь выждать, когда погаснут звезды. Брут лежал очень мирно на колючем ковре. Глаза закрыты, во рту монета — золотой денарий с его собственным профилем.

Наконец щитоносец Дардан шевельнулся.

— Статилл не вернется, — сказал он. — Давайте отнесем Марка Брута к Марку Антонию. Он бы хотел, чтобы мы сделали так.

Когда забрезжил рассвет, они положили тело на коня Брута и направились снова к Филиппам.

Отряд кавалеристов, охраняющий лагерь, проводил их к палатке Марка Антония. Победитель сражения при Филиппах был уже на ногах. Крепость его здоровья не только соответствовала крепости вчерашнего возлияния, но и побивала его последствия по всем статьям.

— Положите его туда, — сказал он, указывая на кушетку.

Два германца отнесли маленький сверток к кушетке и с неуклюжей осторожностью принялись его расправлять, пока он не принял форму лежащего человека.

— Марсий, подай мой плащ, — сказал Антоний своему личному слуге.

Принесли палудамент. Антоний встряхнул его и накрыл им тело Брута, оставив обнаженным только лицо — бледное, без кровинки, в оспинах от прыщей. Длинные черные кудри обрамляли его, как шелковистые перья.

— У тебя есть деньги, чтобы добраться до дома? — спросил он Волумния.

— Да, Марк Антоний, но мы хотели бы взять с собой Луцилия и Статилла.

— Статилл мертв. Охранники приняли его за грабителя-мародера. Я сам видел труп. А что касается фальшивого Брута, то я решил взять его на службу. Сейчас трудно найти верных людей. — Антоний повернулся к слуге. — Марсий, это товарищи Брута, дай им провожатых в Неаполь.

Он остался с Брутом один на один. Безмолвные посиделки. Брут и Кассий мертвы. Аквила, Требоний, Децим Брут, Цимбр, Базил, Лигарий, Лабеон, братья Каски и еще кое-кто. Кто бы мог подумать, что все кончится именно так, ведь поначалу события текли довольно ровно. Рим жил себе и продолжал бы жить как раньше, неряшливо, несовершенно. Но нет, это не удовлетворяло Октавиана, архиманипулятора и архипройдоху. Новый кошмарный Цезарь выскочил ниоткуда, чтобы потребовать кровавого мщения для каждого из убийц.

Мысль воплотилась в реальность. Антоний поднял голову и увидел Октавиана, стоящего в треугольном проеме палаточной двери со своим спокойным и поразительно красивым сверстником за спиной. Глухой серый плащ, волосы блестят в пламени лампы, как куча рассыпавшихся золотых монет.

— Я услышал новость, — сказал Октавиан и встал рядом с кушеткой, глядя на Брута.

Он дотронулся пальцем до восковой щеки, словно оценивая, какова она на ощупь, потом отдернул руку и тщательно вытер полой серого плаща.

— Какой он маленький!

— Смерть всех нас делает маленькими, Октавиан.

— Но не Цезаря. Его смерть возвеличила.

— К сожалению, это правда.

— Чей это плащ? Его?

— Нет, мой.

Хрупкая фигура окаменела, большие серые глаза сузились и загорелись холодным пламенем.

— Ты оказываешь слишком много чести этому трусу, Антоний.

— Он римский аристократ, командующий римской армии. Сегодня я окажу ему еще большую честь на похоронах.

— Похоронах? Он не заслуживает похорон!

— Я здесь решаю, Октавиан. Его сожгут со всеми военными почестями.

— Ты ничего здесь не можешь решать! Он убийца Цезаря! — прошипел Октавиан. — Скорми его собакам, как Неоптолем поступил с Приамом!

— Можешь выть, скулить, скрипеть зубами, хныкать, мяукать — мне все равно, — сказал Антоний, оскаливая мелкие зубы. — Брут будет сожжен со всеми воинскими почестями, и я ожидаю, что твои легионы тоже придут его проводить!

Красивое лицо дрогнуло и вдруг обрело такое сходство с лицом Цезаря в гневе, что Антоний невольно попятился, пораженный.

— Мои легионы придут, если захотят. И если ты настаиваешь на почетных похоронах, пусть так и будет. Но только без головы. Голова — моя. Отдай ее мне! Сейчас же!

Антоний неожиданно увидел перед собой Цезаря, властного, сильного, с несгибаемой волей. Совершенно сбитый с толку, он вдруг понял, что не может ни выбраниться, ни рыкнуть.

— Ты сумасшедший, — проговорил он наконец.

— Брут убил моего отца. Брут возглавил убийц моего отца. Брут — мой приз, не твой. Я отправлю голову морем в Рим, где насажу ее на пику и прикреплю к основанию статуи божественного Юлия на Форуме, — сказал Октавиан. — Отдай мне ее.

— Может быть, хочешь получить и голову Кассия? Ты опоздал, ее здесь нет. Я могу предложить тебе несколько других голов. Их владельцы убиты вчера.

— Только голову Брута, — стальным голосом ответил Октавиан.

Не понимая, как он утратил преимущество, Антоний стал просить, потом умолять, потом увещевать, прибегнув к лучшим приемам риторики и даже к слезам. Он перебрал весь диапазон наиболее мягких способов убеждения, ибо если чему-то его эта совместная экспедиция и научила, так это тому, что Октавиана, слабака, болезненного дурачка, невозможно ни запугать, ни укротить, ни подавить. Убить тоже нельзя, поскольку рядом, как тень, стоит Агриппа. Кроме того, легионы этого не простят.

— Ну, если хочешь… забирай, — неохотно согласился он.

— Благодарю. Агриппа!

Все свершилось молниеносно. Агриппа выхватил меч, шагнул вперед, размахнулся, ударил. Сталь прошла до подушек, распоров их и выпустив облако перьев. Сверстник Октавиана намотал на пальцы черные кудри и поднял руку, держа голову на весу. Выражение его лица не изменилось.

— Она сгниет еще до Афин, не говоря уже о Риме, — с отвращением сказал Антоний, чувствуя тошноту.

— Я приказал мясникам приготовить кувшин с рассолом, — холодно сказал Октавиан, направляясь к выходу из палатки. — Мне все равно, если мозг вытечет, лишь бы лицо можно было узнать. Рим должен видеть, как сын Цезаря отомстил главному из его убийц.

Агриппа и голова исчезли, Октавиан задержался.

— Я знаю, кто убит, а кого взяли в плен? — спросил он.

— Только двоих. Квинта Гортензия и Марка Фавония. Остальные решили покончить с собой. И не трудно понять почему, — сказал Антоний, махнув рукой в сторону обезглавленного тела.

— Как ты намерен поступить с пленными?

— Гортензий отдал управление Македонией Бруту, поэтому он умрет на могиле моего брата Гая. Фавоний может поехать домой — он абсолютно безвреден.

— Я требую, чтобы Фавония казнили. И немедленно!

— Во имя богов, Октавиан, почему? Что он-то тебе сделал? — воскликнул Антоний, морщась и массируя себе виски.

— Он был лучшим другом Катона. Это достаточно веская причина, Антоний. Он умрет сегодня.

— Нет, он поедет домой.

— Не поедет, Антоний. Ибо я тебе нужен. Ты не можешь обойтись без меня. А я настаиваю на казни.

— Еще будут приказы?

— Кто убежал?

— Мессала Корвин. Гай Клодий, который убил моего брата. Сын Цицерона. И все флотоводцы, конечно.

— Значит, кое-кто из убийц еще жив.

— Ты не успокоишься, пока они все не умрут, да?

— Верно.

Октавиан ушел.

— Марсий! — рявкнул Антоний.

— Да, господин?

Антоний поддернул алый плащ и натянул на страшную шею, из которой что-то сочилось.

— Найди дежурного старшего трибуна, пусть начинает готовить погребальный костер. Сегодня мы сожжем Марка Брута со всеми воинскими почестями… и смотри, чтобы никто не прознал, что у него нет головы. Найди тыкву или что-нибудь, что сойдет за голову, и пришли ко мне десять германцев. Они прямо в палатке положат его на дроги, поместят тыкву там, где была голова, и надежно закрепят плащ. Понятно?

— Да, господин, — ответил мертвенно-бледный Марсий.

Пока германцы и трясущийся Марсий возились с телом, Антоний сидел, отвернувшись, и молчал. Только после того, как Брута унесли, он шевельнулся, сморгнув внезапные, необъяснимые слезы.

Армия будет сыта до самого дома, так как в обоих лагерях освободителей оказалось очень много провизии, а в Неаполе еще больше. Флотоводцы спешно отплыли, бросив все, как только услышали о результатах второго сражения под Филиппами. Хранилище, полное серебряных слитков в один талант, битком набитые амбары, коптильни с беконом, бочки засоленной свинины, мешки нута и чечевицы. Трофеи потянут по крайней мере на сто тысяч талантов в монетах и слитках, так что обещанные премии можно выплачивать. Двадцать пять тысяч солдат армии освободителей изъявили желание влиться в армию Октавиана. Никто не захотел пойти под начало к Антонию, хотя победу в обоих сражениях одержал Антоний, а не Октавиан.

«Успокойся, Марк Антоний! Не позволяй этой хладнокровной кобре вонзить в тебя свои зубы. Как ни крути, а он прав. Он мне нужен, я не могу обойтись без него. Я должен вернуть войско в Италию, где триумвирам придется начать все сначала. Новое соглашение, новая головная боль. Рим разболтался, и понадобится много усилий, чтобы призвать его к порядку. И мне доставит огромное удовольствие свалить всю черную работу на Октавиана. Пусть он ищет землю для ста тысяч ветеранов, пусть попытается прокормить три миллиона сограждан вместе с Секстом Помпеем, владеющим Сицилией и морями. Год назад я бы с полной уверенностью сказал, что ему это не удастся. А теперь я ни в чем не уверен. Агенты, подумать только! Набрал себе целую армию всяких змеенышей, которые проникают повсюду, нашептывают, наушничают, подглядывают, шпионят — короче, делают все для пропаганды его идей. Культ Цезаря — это только начало, дальше начнут — и уже начинают — поклоняться Октавиану. Нет, я не смогу жить в одном городе с ним. Я найду более подходящее место для жизни и более приятные вещи для времяпрепровождения, чем вечные и неблагодарные хлопоты: добыча хлеба, орды ветеранов, пустая казна».

— Голова упакована для отправки? — спросил Октавиан Агриппу, когда тот вошел в палатку.

— Идеально, Цезарь.

— Вели Корнелию Галлу отвезти ее в Амфиполис и нанять отдельный корабль. Я не хочу, чтобы она возвращалась в Италию с легионами.

— Да, Цезарь, — сказал Агриппа, поворачиваясь к выходу.

— Агриппа!

— Да, Цезарь?

— Ты замечательно дрался со своим четвертым. — Он улыбнулся. Дышал он легко, держался свободно. — Храбрый Диомед при Улиссе. Вот так бы всегда!

— Всегда так и будет, Цезарь.

«Сегодня я тоже одержал победу. Я осадил Антония, я побил его. Через год у него не будет выбора, кроме как называть меня Цезарем перед всем римским миром. Я возьму Запад, а Антонию отдам Восток, где он похоронит себя. Лепид может взять Африку и Государственный дом, он нам не угроза. Да, нам, ибо у меня крепкая маленькая группа сторонников. Агриппа, Статилий Тавр, Меценат, Сальвидиен, Луций Корнифиций, Тиций, Корнелий Галл, братья Кокцеи, Сосий. Ядро нарождающейся новой аристократии. Вот где просчитался отец. Он хотел сохранить старую аристократию, хотел украсить свою фракцию великими древними именами. Он стал устанавливать свою автократию в рамках прежней якобы демократической структуры. И не справился с этим. Но я стану поступать иначе. К величию я не стремлюсь. Мне не сравниться с отцом, шедшим по Форуму в одеянии великого понтифика, с дубовым венком на голове, окутанным аурой несокрушимости и могущества. Женщины, глядя на него, теряли рассудок, а мужчин терзала зависть. Они сильно проигрывали с ним рядом, ни в чем не могли ему соответствовать. И это несоответствие заставляло их ненавидеть его.

А вот я буду их paterfamilias — их добрым, отзывчивым, сердечным и всегда улыбающимся отцом. Я позволю им думать, что они правят сами, и буду контролировать каждое их слово, каждый поступок. Превращу кирпичи Рима в мрамор. Наполню храмы произведениями искусства, заново вымощу улицы, украшу площади, посажу деревья, построю общественные бани, накормлю неимущих и буду устраивать любые развлечения, какие они пожелают. Я буду воевать, но только когда это необходимо, укрепляя незыблемость римских позиций. Возьму золото Египта, чтобы оживить экономику Рима. Я очень молод, у меня есть время все это совершить. Но сначала надо найти способ устранить Марка Антония, не убивая его и не воюя с ним. Это вполне возможная вещь: ответ скрыт где-то в будущем, он только и ждет, когда ему появиться».

3

Не уговорив в Амфиполисе ни одного капитана отправиться за любое вознаграждение в Рим по зимнему морю, Корнелий Галл принес большой кувшин обратно — в лагерь под Филиппами. Армия все еще была там.

— Тогда, — сказал, вздохнув, Октавиан, — отправляйся в Диррахий. Там тоже есть корабли. Ступай, Галл. Я не хочу, чтобы кувшин путешествовал с армией. Солдаты суеверны.

Корнелий Галл с эскадроном германской кавалерии прибыл в Диррахий в конце года. Очень сложного года, памятного для всех. Там он нашел корабль. Его хозяин согласился пересечь Адриатику, но — до Анконы. Блокада с Брундизия, правда, уже была снята, однако флотоводцы-освободители еще бороздили моря — бесконтрольно, не зная, что делать. Бо́льшая часть позже решила присоединиться к Сексту Помпею.

У Галла не было приказа сопровождать кувшин. Он передал его капитану и вернулся к Октавиану. Но кто-то из моряков прознал, какой груз повезут, ибо кувшин привлек пристальное внимание экипажа. Целый корабль, нанятый за большие деньги только для того, чтобы переправить в Италию какую-то керамическую посудину? Немыслимо! Невероятно! Тут пошел шепоток, и к нему прислушивались: «Внутри голова Марка Юния Брута, убийцы божественного Юлия! О морские лары, защитите нас! Какой жуткий груз!»

В открытом море торговое судно захватил шторм, каких команда еще не знала. Голова! Это все голова! Когда прочный корпус получил большую пробоину, люди совершенно уверились, что мертвая голова решила убить и их. Гребцы и матросы отняли кувшин у капитана и выбросили его за борт. Как только груз исчез в волнах, шторм прекратился.

А кувшин с головой Марка Юния Брута уходил в глубину, как тяжелый камень, — все глубже и глубже, чтобы залечь навсегда на илистом дне Адриатического моря где-то между Диррахием и Анконой.

Послесловие автора

Повесть об уходе последнего великого республиканца Гая Юлия Цезаря «Падение титана, или Октябрьский конь» завершает серию книг о республиканском Риме.

Октавий (Октавиан) Август скорее принадлежит к империи, чем к Республике, так что, описав его детство и первые шаги на мировой арене, я нахожу уместным остановиться, хотя возможность вдохнуть жизнь в историю, сознательно не искажая ее, доставляла мне огромное удовольствие.

Если автор привержен исторической правде и не поддается искушению привить собственное, современное мировоззрение, свою этику, мораль и идеалы людям, жившим в далеком прошлом, роман — это отличный способ погрузиться в другую эпоху. Он позволяет писателю проникнуть в умы персонажей и двигаться по лабиринту их мыслей и эмоций. Роскошь, непозволительная для профессиональных историков, но дающая возможность связно изложить разрозненные и часто непонятные факты. Работая над этими шестью книгами, я брала за основу биографии очень известных исторических личностей и пыталась создать правдоподобных персонажей, со сложным внутренним миром, присущим реальным людям.

Я занялась тем периодом по трем причинам. Во-первых, другие писатели обычно не доводят повествование до конца, до смерти героя. Во-вторых, современная западная цивилизация многое унаследовала от Римской республики той эпохи: в области юриспруденции, управления и коммерции. И последнее, но не менее важное. Редко бывает, чтобы в один и тот же период на исторической сцене выступало так много одаренных людей. Марий, Сулла, Помпей Великий — Цезарь знал лично их всех, и все они так или иначе повлияли на становление его личности, подобно другим знаменитым деятелям, таким как Катон Утический и Цицерон. Но к концу этой книги все они уходят, включая Цезаря. Их наследником становится внучатый племянник Цезаря, Гай Октавий, в будущем император Цезарь, а потом Август. Если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь никогда!

А теперь о деталях.

Призрак Уильяма Шекспира всегда будет довлеть над нашим представлением о Бруте, Кассии, Марке Антонии и об убийстве Цезаря. Принеся извинения великому драматургу, я решила довериться более древним источникам, которые свидетельствуют, что Цезарь, умирая, ничего не говорил и что у Марка Антония не было шанса произнести пламенную надгробную речь — толпа не дала ему сделать это.

Читателя могут заинтриговать некоторые менее известные события и детали, относящиеся к этому наиболее изученному периоду. Например, марш Катона по суше в провинцию Африка и судьба головы Брута. А повествования о сражении при Филиппах до того запутанны, что в них трудно разобраться. Два наиболее авторитетных источника — Плутарх и Светоний — нуждаются в дополнениях десятков и десятков других, включая Аппиана, Кассия Диона и Цицерона (письма, речи, записки).

В одном я позволила себе не согласиться с мнением историков. Это касается предполагаемой трусости Октавиана во время кампании, закончившейся сражениями при Филиппах. Чем больше я углублялась в изучение ранних лет его карьеры, тем менее правдоподобной казалась мне эта версия. Множество других аспектов его поведения в этот период указывают, что в отсутствии смелости его упрекнуть нельзя. Он обладал поразительной стойкостью и энергично, с апломбом Суллы или Цезаря, предпринял два марша на Рим, и это в свои неполные двадцать. Между прочим, я вовсе не одинока во мнении, что парень украл военные деньги Цезаря.

Размышляя о так называемой трусости, я пришла к выводу, что может иметься физическая причина подобного поведения Октавиана. На эту мысль меня натолкнуло утверждение, что Октавиан «спрятался в болотах» во время первого сражения при Филиппах — сражения, которое, как известно, подняло такую массу пыли, что Кассий из своего лагеря не мог видеть лагерь Брута. Я считаю, что в этой пыли и кроется разгадка. Что, если Октавиан страдал астмой? Астма — опасная для жизни болезнь, которая с возрастом может пройти или усилиться, на ее течение влияют разные примеси в воздухе, от пыли до цветочной пыльцы и паров воды, ее усиливают и эмоциональные стрессы. Это все не противоречит тому, что нам известно о молодом Цезаре Августе. Вполне возможно, после того, как он укрепил свою власть, обрел счастье в личной жизни и с помощью золота Египта вновь поднял империю, приступы астмы стали меньше мучить его, а то и совсем прекратились. Он путешествовал, но заядлым путешественником, таким как Цезарь, отнюдь не являлся, да и отменным здоровьем похвастать, похоже, не мог. Если у Октавиана была астма, тогда все, что случилось с ним во время кампании в Македонии, становится логичным, включая бегство в соленые болота, где морской бриз и более чистый воздух принес облегчение. Я вовсе не хотела идеализировать Октавиана, просто пыталась найти разумное объяснение его поведения.

Что до «эпилепсии» Цезаря, то мне помог профессиональный опыт. В тот период, когда не было противосудорожных средств, Цезарь только огромным усилием воли мог бороться с длительными генерализованными приступами (единственный припадок, описанный в древних источниках, походит именно на такой приступ). В ряде случаев припадки могут происходить лишь эпизодически и вызываться разными физиологическими причинами, поскольку эпилепсия — это симптом, а не болезнь. Травма, частичное поражение головного мозга, воспаление головного мозга, тяжелая форма электролитного дисбаланса, острая гипогликемия. Поскольку древние источники иногда упоминают о безразличии Цезаря к еде, я решила объяснить его припадок гипогликемией (низким содержанием сахара в крови), которая сопутствует, например, панкреатиту.

Большое значение, придающееся высоким красным башмакам альбанских царей, которые Цезарь носил в последние два месяца жизни, навело меня на мысль «одарить» его варикозными венами. Римский башмак был низким и не поддерживал венозных стенок, в отличие от высокой обуви со шнуровкой. Я могу быть и права, и не права!

Здоровье и нездоровье — эти две категории человеческого состояния часто неправильно интерпретируются историками, чьи научные интересы далеки от медицины. Во времена, когда врачевание было не на столь высоком уровне, как сейчас, многие знаменитые исторические деятели страдали от распространенных недугов, таких как диабет, астма, варикоз, сердечные недомогания или печально известный геморрой, донимавший Наполеона. Часто встречался рак, воспаление легких в ряде случаев приводило к смертельному исходу, а эпидемии полиомиелита каждое лето вспыхивали на семи римских холмах. Описания мора в Египте очень напоминают симптомы «черной смерти», хотя это может быть и другая болезнь.

Есть несколько аспектов взаимоотношений Клеопатры с Цезарем и ее последующих отношений с Марком Антонием, которые игнорируются, хотя и совершенно напрасно.

Следует скептически отнестись к тому образу Клеопатры, который создал уже взрослый Октавиан (Август), преследуя политические цели. Он не посмел вести гражданскую войну с Антонием, поэтому нашел иноземного врага в ее лице. Мастер пропаганды, Октавиан наделил ее репутацией сексуально неразборчивой женщины и даже утверждал, что Цезарион — не сын Цезаря. Правда же состояла в том, что положение царицы обязывало Клеопатру блюсти свою девственность и, более того, как представительница рода Птолемеев, она никогда не опустилась бы до связи с простым смертным. Некоторые обстоятельства — гибельные разливы Нила и неизбежность брака с кем-то из Птолемеев — сделали Цезаря желательным кандидатом в мужья. Когда он высадился в Александрии, весь восточной сектор Средиземного моря уже видел в нем бога.

Но, привнеся новую струю божественной крови в свою династию, Клеопатра затем встретилась с проблемой усиления этой новой, Юлиевой линии. Первым способом достигнуть этого была бы родная сестра Цезариона, которая позже стала бы ему женой. Но поскольку дочери от Цезаря у Клеопатры не было, следовало найти другой источник. Матерью Марка Антония была Юлия, поэтому он отвечал требованиям Клеопатры. Нет сомнений, если бы Цезарион остался в живых, он женился бы на своей сводной сестре от Антония, Клеопатре Селене. Другим решением мог бы стать брак Цезариона со сводной сестрой Клеопатры Арсиноей. Альтернатива, с которой Клеопатра не могла согласиться из опасений за свою жизнь.

Таким образом, существовали веские династические причины, заставившие Клеопатру заключить союз с Марком Антонием и родить детей от него. Сделать так значило укрепить дом Птолемея Цезаря. Но конечно, Октавиан разрушил все надежды Клеопатры, убив Цезариона прежде, чем его маленькая сводная сестра достигла брачного возраста. Клеопатра Селена была воспитана Октавией, а потом вышла замуж за нумидийского царя Юбу Второго. Ее брата-близнеца Птолемея Гелиоса и их младшего брата Птолемея Филадельфа также воспитывала Октавия.

Глоссарий

Авгур — избираемый пожизненно жрец. Его обязанностью было не предсказывать будущее, а истолковывать определенные явления и знаки, чтобы узнать, одобряют ли боги то или иное начинание: собрание, военные действия, новый закон и другие государственные дела, включая выборы. Авгуры давали ответы, сверяясь со священными книгами, и не претендовали на обладание сверхъестественными способностями.

Агора — открытое пространство, обычно окруженное галереями, служившее местом собраний.

Академик — последователь учения Платона.

Аквилифер — лучший солдат римского легиона, несший серебряного орла, который ни при каких обстоятельствах не должен был попасть в руки врага. Особый статус аквилифера подчеркивался львиной или волчьей шкурой, накинутой на голову и плечи.

Александр Великий — третий царь Македонии, носивший это имя. Родился в 356 г. до н. э., в двадцать лет взошел на трон после смерти своего отца Филиппа II. Страшась персидского вторжения, он поклялся первым нанести удар такой силы, чтобы персы больше не помышляли о походах в Европу. В 334 г. до н. э. Александр повел армию через Геллеспонт. Начиная с этой даты его одиссея продлилась до смерти в Вавилоне в возрасте тридцати двух лет, за эти годы он дошел до реки Инд (в современном Пакистане), неизменно одерживая победы. Когда он хотел двинуться дальше, его армия взбунтовалась и принудила его повернуть назад. Его учителем в юности был Аристотель. Так как Александр не оставил законного наследника, империя распалась. Однако он дал начало эллинистическим царствам, поскольку его полководцы поделили между собой Малую Азию, Египет, Сирию, Мидию и Персию.

Амис — современный Самсун, турецкий город на Черном море.

Анатолия. — Приблизительно совпадает с современной Турцией.

Аполлония — город, являвшийся конечным пунктом Эгнатиевой дороги, на западном (Адриатическом) побережье Македонии. Аполлония располагалась неподалеку от устья современный Вьосы в Албании.

Апулия — историческая область на юго-востоке Италии, «шпора» итальянского сапога, где Апеннины выравниваются. Ее жители, апулийцы, считались бедными и отсталыми.

Арабы-скениты — племя арабских кочевников, обитавшее в пустынных землях к востоку от Евфрата, близ реки Билех. После того как армянский царь Тигран в 83 г. до н. э. завоевал Сирию, скенитам было даровано право взимать дань с караванов, проходивших по их территории. Это привело к конфликту с сирийскими греками, который в конце концов побудил скенитов встать на сторону парфян. Их царь Абгар заманил Марка Красса в ловушку при Каррах.

Аравия Феликс — Счастливая, или Плодородная Аравия. Часть Аравийского полуострова у южной оконечности Красного моря.

Арелат — современный Арль во Франции.

Армения Парва — Малая Армения. Лежала к западу от Армении, в верховьях Евфрата. Это была высокогорная и негостеприимная страна.

Арретий — современный Ареццо в Италии на реке Арно.

Асфальтовое, или Мертвое море (лат. palus Asphaltites). — В древности крупнейший источник асфальта, который поднимался на поверхность, так что его можно было черпать. Отложения пропитанного серой асфальта вокруг прибрежных болот были слишком твердыми, чтобы представлять коммерческую ценность. Асфальт высоко ценился, поскольку им обмазывали виноградные лозы от вредителей, а также использовали в медицине. Жители Набатеи обладали правом на добычу асфальта, которое ревностно оберегали.

Атропос — одна из трех богинь судьбы. Старшая из них, Клото, прядет нить. Средняя, Лахесис, ткет узор. Младшая, Атропос, перерезает нить своими ножницами. Каждая соответственно определяет начало, течение и конец человеческой жизни.

Ауксиларии — не имевшие римского гражданства солдаты вспомогательных войск. Кавалерия чаще всего состояла из ауксилариев.

Базилика — общественное здание в Риме, где заседали суды, заключались сделки, размещались лавки и конторы. Освещались базилики окнами второго яруса. Возводились на средства знатных государственных деятелей, обычно консуляров, и назывались в их честь.

Баллиста — во времена Республики артиллерийское орудие, предназначенное для метания камней и булыжников. Снаряд помещался в ложе на конце метательного рычага, оттянутого при помощи скрученного жгута. Когда жгут отпускали, рычаг взлетал вверх и ударялся в мощный упор, посылая снаряд на значительное расстояние. В умелых руках баллиста стреляла довольно точно.

Барий — современный город Бари на Адриатическом побережье Италии.

Белги — группа воинственных племен смешанного германо-кельтского происхождения, населявших северо-западную и прирейнскую часть Галлии. К ним относились нервии, которые сражались пешими, и треверы, выставлявшие конницу.

Бетис — ныне Гвадалквивир. Река в Дальней Испании. Согласно Страбону, долина реки Бетис была самой плодородной в мире.

Бирема — гребной военный корабль, хотя и оснащенный съемной мачтой и парусом, которые перед сражением обычно оставлялись на берегу. Некоторые биремы имели полный или частичный палубный настил, но большинство были беспалубными. Гребцы сидели за двумя рядами весел: весла верхнего ряда крепились в выносных уключинах, а весла нижнего ряда проводились через отверстия в борту, снабженные кожаными манжетами. Гребцов было около ста, один человек сидел за одним веслом. Это были длинные и узкие корабли (в соотношении приблизительно 7:1), достигавшие 30 м в длину. Главным оружием биремы являлся таран. Биремы не предназначались для перевозки войск, артиллерии или участия в крупномасштабных морских сражениях. Поскольку биремы строились из сосны или другой легкой древесины, управлять ими можно было только в хорошую погоду, и сражались они в штиль. Как и другие военные корабли, биремы не оставались в воде даже на ночь, их держали в специальных корабельных доках или вытаскивали на берег. В Древней Греции, равно как и в Риме, команда биремы состояла из профессиональных гребцов. Рабы на веслах появились только в христианскую эпоху.

Ближняя Испания (лат. Hispania Citerior) — римская провинция. Простиралась по прибрежным равнинам Средиземного моря и предгорьям от современной Картахены до Пиренеев и вглубь материка до Сеговии.

Бонония — современная Болонья на севере Италии.

Брундизий — современный Бриндизи на Адриатическом побережье Италии.

Бруттий — в древние времена город на «пальце» италийского «сапога».

Бурдигала — современный Бордо во Франции.

Бутрот — в современной Албании археологический заповедник Бутринт.

Бычий форум (лат. forum boarium) — мясной рынок.

Варвары — слово греческого происхождения, первоначально звукоподражание речи северных племен, уподоблявшейся собачьему лаю. Жителей Малой Азии или Средиземноморья никогда не называли варварами. Это слово относилось к нецивилизованным народам, обитавшим в степях и лесах и не имевшим достойной восхищения культуры.

Великий понтифик — верховный священнослужитель Римского государства. Этот пост был изобретен в эпоху Республики, чтобы ограничить власть прежнего верховного жреца, именовавшегося rex sacrorum (царь священнодействий), который был также царем Рима. Великий понтифик избирался (на всю жизнь), жил в Государственном доме. Регия, служившая «штаб-квартирой» великого понтифика на Римском форуме, имела статус храма.

Веста — римское божество-нумен, отождествлявшееся с домашним очагом.

Весталки — жреческая коллегия Весты, состоявшая из шести дев. Весталки отбирались в возрасте семи или восьми лет и служили богине тридцать лет. Непорочность весталок служила залогом процветания Рима. Потерявшая невинность весталка представала перед особым судом. Виновную опускали в подземную камеру и замуровывали. Весталки жили в Государственном доме. После завершения срока службы они могли выйти замуж, но поступали так лишь немногие.

Вибон — небольшой порт в Тирренском море к северу от Регия.

Военный трибун. — Ежегодно трибутные комиции избирали двадцать четыре военных трибуна для службы в консульских легионах. Поскольку их избирали всенародно, они являлись ординарными магистратами, хотя и не обладали империем. В тех случаях, когда консульских легионов не было, они распределялись между легионами, которые находились на войне. Были также невыборные военные трибуны, они представляли средний командный состав и исполняли множество различных функций.

Вольноотпущенник — получивший свободу раб, обязанный носить особый головной убор, так называемый колпак свободы. Хотя формально вольноотпущенник становился свободным (и римским гражданином, если таковым был его хозяин), между ним и бывшим хозяином устанавливались отношения клиента и патрона. Во времена Республики вольноотпущеннику едва ли удавалось полноценно реализовать свое право голоса, поскольку он, как правило, приписывался к одной из городских триб — Эсквилине или Субуране. Если он обладал деловой хваткой, что было не редкостью среди вольноотпущенников, то мог подняться по экономической лестнице.

Восемнадцать центурий. — Восемнадцать старших центурий первого класса состояли из людей, которые могли по праву рождения претендовать на высшие государственные посты и занимали самое высокое положение в деловых кругах. Каждая из восемнадцати центурий была ограничена численно и состояла из ста человек.

Всадники (лат. ordo equester) — римские граждане первого класса. В эпоху царей и ранней Республики это была конница в римской армии. В дальнейшем слово «всадник» стало обозначать экономический и социальный статус.

Гадес — 1) современный Кадис в Испании; 2) имя бога подземного царства мертвых и название этого царства.

Галатия — анклав галлов, осевших в Анатолии, на богатых пастбищах между Вифинией и рекой Галис. Древний город галлов, Анкира, — теперь Анкара, столица Турции.

Галис река — ныне Кызылырмак в Центральной Турции.

Галлия, Галлии — любые территории, населенные кельтскими племенами.

Гальбан — камедь, получаемая из сока сирийского растения бубон (bubon galbanum). Использовалась в древней медицине.

Гарум — рыбный соус, высоко ценимый в Древнем Риме. При одной мысли о способе его приготовления современным читателям сделалось бы дурно. Пах он омерзительно!

Гарумна река — ныне Гаронна во Франции.

Гектор — сын царя Трои Приама, предводитель троянцев в войне с Агамемноном и греками. Погиб в поединке с Ахиллом. Имя его жены — Андромаха, сына — Астианакт.

Геллеспонт — современные Дарданеллы, пролив между Эгейским и Мраморным морями, ворота в Черное море.

Герма — четырехгранный столб, традиционно украшавшийся скульптурным изображением эрегированного фаллоса.

Гладиатор — «солдат арены», профессиональный боец, демонстрировавший свое мастерство перед публикой. Гладиаторские бои во время погребальных игр в честь умершего были унаследованным от этрусков обычаем, популярным по всей Италии, включая Рим. Они устраивались на рыночных площадях или форумах, но не в цирках. Гладиаторами становились не только дезертировавшие из легионов солдаты, осужденные преступники и рабы, но и подписавшие контракт свободные люди. Гладиатор жил в гладиаторской школе в хороших условиях и вовсе не был узником. Поскольку гладиатор должен был приносить доход, хозяин, как правило, обращался с ним бережно. Гладиаторы погибали редко (имперские «палец вверх» и «палец вниз» — дело будущего). Республиканские гладиаторы являлись выгодным денежным вложением. Обыкновенно они выступали шесть лет и участвовали в тридцати поединках, некоторые из них были настоящими знаменитостями. После завершения карьеры они нередко становились наемными бандитами или вышибалами. Цезарь владел тысячей гладиаторов, которых нанимал по всей Италии, тренировались они в школах около Капуи и Равенны.

Гомер — легендарный слепой греческий поэт с Эгейского побережья Малой Азии, автор «Илиады» и «Одиссеи», двух самых любимых эпических поэм всей Античности.

Государственный конь — конь, принадлежавший сенату и народу Рима. Еще в царские времена в Риме возник обычай обеспечивать кавалерию боевыми конями, которые были очень дорогими. Этот обычай просуществовал до конца Республики. Но только всадники восемнадцати старших центурий получали коней за государственный счет. Обладание государственным конем служило подтверждением высокого статуса.

Гракхи (братья Гракхи). — Тиберий Семпроний Гракх и его младший брат Гай Семпроний Гракх — римские аристократы. Их мать была дочерью Сципиона Африканского, отец занимал должности консула и цензора. Оба брата доказали свою храбрость, служа под командованием Сципиона Эмилиана: Тиберий во время Третьей Пунической войны, а Гай в Нуманции. Тиберий, будучи на десять лет старше брата, стал в 133 г. до н. э. плебейским трибуном. На этом посту он стремился исправить несправедливость, допущенную сенатом по отношению к беднейшим слоям римского общества, но встретил серьезное противодействие. Когда стал подходить к концу срок трибуната, он совершил непростительный грех, вторично выставив свою кандидатуру. Во время стычки на Капитолии он был убит. На некоторое время волнения утихли, но в 123 г. до н. э. народным трибуном стал младший брат Тиберия Гай Гракх. Его реформы носили более масштабный характер и имели большее значение для бедняков. Но и оппозиция консервативно настроенных сенаторов стала гораздо жестче. Когда год его трибуната подошел к концу, Гай Гракх, следуя примеру брата, выдвинул свою кандидатуру на второй срок и сумел обеспечить себе победу. Затем в 121 г. до н. э. он баллотировался в третий раз. Потерпев поражение, Гай Гракх и его друг Марк Фульвий Флакк прибегли к насильственным действиям. В ответ сенат, отказавшись назначать диктатора, издал свой первый декрет о защите республики. Фульвий Флакк и двое его сыновей были убиты, а Гай Гракх, как считается, покончил с собой. На тот момент победа осталась за консервативными членами сената, но для самих римлян судьба Гракхов ознаменовала начало заката Республики. Единственным прямым потомком Гракхов была Фульвия, дочь единственного ребенка Гая Гракха, Семпронии. Примечательно, что Фульвия была замужем за тремя демагогами — Публием Клодием, Курионом и Марком Антонием.

Дагда, Дану — верховные бог и богиня в кельтской мифологии. Стихией Дагды была вода, стихией Дану — земля.

Дальняя Испания (лат. Hispania Ulterior) — юго-западная часть Иберийского полуострова, более плодородная и процветающая, чем Ближняя Испания. Там находились богатейшие месторождения золота, серебра и железа.

Данубий, или Данувий — ныне Дунай.

Двенадцать таблиц — почитаемый свод римских законов, составленный в середине V в. до н. э. Подлинные Двенадцать таблиц сгорели, когда Рим захватили галлы, но законы были вновь выбиты на бронзовых досках и легли в основу последующего римского законодательства. К концу Республики они представляли собой скорее историческую, нежели юридическую ценность.

Двуколка — двухколесная повозка, в которую запрягали от одного до четырех мулов. Обычно не была полностью закрытой; скорее всего, имела кожаный верх.

Демагог. — В Греции так назывались политики, обращавшиеся к народу. Римские демагоги, как правило, были плебейскими трибунами, однако их целью вовсе не было «освобождение угнетенных масс», да и слушатели их в большинстве своем не являлись представителями низших слоев общества. Обычно этот термин использовался в уничижительном смысле ультраконсервативными членами сената по отношению к сторонникам преобразований.

Денарий — римская монета наибольшего достоинства. Чеканился из чистого серебра (за исключением нескольких выпусков золотых монет) и был небольшого размера, около 2 см в диаметре. 6250 денариев составляли серебряный талант.

Дертона — современная Тортона на северо-западе Италии.

Диадема — знак власти монархов эллинистических государств. Головная повязка в виде белой ленты около 2,5 см шириной. Драгоценные короны в эллинистическом мире считались вызывающими. Чаще всего диадему повязывали посередине лба, делая узел на затылке и опуская по плечам концы.

Дивертикул — дорога, соединяющая основные дороги, расходившиеся от ворот Рима. Дивертикулы образовывали «кольцевую дорогу».

Диктатор — римский магистрат, назначаемый консулом по велению сената в случае правительственного кризиса. Чаще всего в военное время или при угрозе вторжения противника на римскую территорию. Поэтому изначально предполагалось, что диктатор решает военные вопросы. Диктатор носил также звание magister populi, начальник пехоты, и своим первым приказом назначал себе заместителя — magister equitum, то есть начальника конницы. В эпоху ранней Республики функции диктатора ограничивались командованием войском, таким образом хотя бы один консул освобождался для решения гражданских вопросов. Полномочия диктатора длились шесть месяцев — такова была продолжительность сезона военных кампаний. Назначение диктатора подтверждалось lex curiata. Перед диктатором шествовали двадцать четыре ликтора, с топориками в фасциях, даже в черте померия. Диктатор единственный из всех магистратов был освобожден от наказания за действия, совершенные им в период нахождения у власти, и не привлекался к ответственности после сложения полномочий. Со временем, когда враги молодой Республики были повержены, необходимость в назначении диктаторов отпала. Поскольку сенат неодобрительно относился к этому посту, кризисы стремились разрешать с помощью senatus consultum ultimum. Когда в 81 г. до н. э., после похода на Рим, Сулла стал диктатором, он наперекор традиции расширил свои права. Поскольку пост диктатора освобождал от ответственности перед законом, Сулла воспользовался этим для создания нового законодательства и пополнения казны. Он казнил своих врагов и не сложил с себя полномочия после шести месяцев правления. Многие полагали, что он никогда не сделает этого, но в 79 г. до н. э. он отказался от власти и удалился на покой. Когда после очередного похода на Рим диктатором стал Цезарь, он по примеру Суллы еще больше расширил свои полномочия.

Дионис — скорее греческий, нежели римский бог, чей культ, вероятно, пришел из Фракии, где он был кровавым и экстатическим. В более поздние времена ритуалы стали менее жестокими, но с обильными возлияниями.

Диррахий — ныне Дуррес в Албании.

Друидизм — религия кельтов, которой свойственны мистицизм и вера в одушевленность природы. Была совершенно чужда народам Средиземноморья, которые осуждали непонятные культы и человеческие жертвоприношения.

Дуумвир — один из двух ежегодно избиравшихся старших магистратов города или муниципия в латиноговорящих областях.

Душа (лат. animus). — В «Оксфордском словаре латинского языка» есть следующее определение: «Разум, противопоставляемый телу, разумное начало или дух, составляющие с телом единую личность». Скорее всего, древние римляне не верили в бессмертие души, которую считали животворящей силой.

Елисейские поля. — Римляне времен Республики не верили в личное бессмертие, однако они признавали существование загробного мира, где влачили жалкое существование лишенные сознания и индивидуальных черт тени. Елисейские поля служили местом обитания самых добродетельных теней, ибо там, испив крови, тень умершего могла вновь обрести человеческие чувства и желания.

Ибер река — ныне Эбро в Испании.

Игры (лат. ludi) — римские общественные празднества, история которых восходит к эпохе царей, однако во времена поздней Республики их количество увеличилось и все они стали более продолжительными. В древности игры главным образом состояли из колесничных бегов, постепенно к ним добавились травля зверей, атлетические состязания, пьесы и мимы, зрелищные процессии и парады. Самыми популярными были ludi Romani, которые устраивались в сентябре. Гладиаторские бои в программу игр не входили. Игры могли посещать свободные мужчины и женщины, вольноотпущенники и неграждане не допускались. В цирке женщинам дозволялось сидеть рядом с мужчинами, в театре — нет.

Илион — Троя.

Иллирия — дикий горный край на восточном побережье Адриатического моря, куда входили Истрия и Далматия.

Император — буквально: главнокомандующий римской армией. Однако постепенно этот титул стал присваиваться только полководцу, одержавшему великую победу. Если войска после битвы провозглашали командующего императором на поле боя, сенат давал разрешение на триумф.

Империй — полнота власти, которой наделялся курульный магистрат или промагистрат. Империй вручался особым постановлением куриатных комиций (lex curiata) сроком на один год, если не был специально продлен. Число ликторов варьировалось в соответствии с достоинством империя.

Инсула (букв. остров). — Такое название получило отдельно стоящее строение, как правило окруженное со всех сторон улицами или аллеями.

Исида — египетская богиня, которая почиталась во всем эллинистическом мире. В Риме ей поклонялись в основном многие тысячи греков-вольноотпущенников. Поскольку ритуалы в ее честь сопровождались бичеванием, большинство римлян относились к ее культу отрицательно.

Италийская Галлия — земли к северу от рек Арно и Рубикон и до полукруга Альпийского хребта, отделяющего Италию от остальной Европы. Ее более точное латинское название — Цизальпинская Галлия, «Галлия по эту сторону Альп».

Италия — полуостров к югу от рек Арно и Рубикон.

Итий — порт и деревня на берегу Дуврского пролива. До сих пор неизвестно, Кале это или Виссан.

Ихор — жидкость, текущая в венах богов. Не кровь.

Калабрия — в древние времена «каблук» италийского «сапога».

Календы — первая из трех ключевых дат месяца. Первый день месяца.

Калиги — обувь легионера, более закрытая, чем обыкновенные сандалии. Толстая кожаная подошва, подбитая металлическими гвоздями, защищала стопу от попадания гравия или песка. Открытая вентилируемая конструкция помогала сохранять ноги здоровыми. В холодную погоду легионеры надевали толстые носки и вкладывали в калиги стельки из кроличьих шкурок.

Кампания — сказочно богатая область на западе Италии с плодородными почвами вулканического происхождения. Находилась между Самнием и Тирренским морем, простиралась от Таррацины на севере до Неаполитанского залива на юге. Хорошо орошаемая, эта область превосходила размером и изобилием любой регион Италии. Кампанию колонизировали греки, затем она попала под власть самнитов и в конце концов стала владениями Рима. Из-за самнитского и греческого населения в регионе всегда были сильны мятежные настроения.

Капуя — один из самых больших городов внутренней части Кампании. Из-за нарушения союзнических обязательств по отношению к Риму Капуя понесла серьезные потери, большая часть ее земель была реквизирована, включая ager Falernus, где делались знаменитые фалернские вина. Ко времени Цезаря Капуя стала центром огромной военной индустрии, обслуживая окружавшие ее военные лагеря и гладиаторские школы.

Карры — ныне небольшая деревня Харран на юге Турции около сирийской границы. Место, где армия под командованием Марка Красса была разбита парфянами.

Карфаген — столица одноименного торгового государства, основанного финикийскими колонистами в Северной Африке (ныне Тунис). В пору расцвета, главным образом за счет господства на море, Карфаген представлял собой империю, куда входили Сицилия, Сардиния и вся Испания. Три войны с Римом, длившиеся сто пятьдесят лет, постепенно ослабили его мощь и в конце концов привели к полному разрушению. Самым знаменитым полководцем Карфагена был Ганнибал. Прилагательное «пунический» означает «относящиеся к Карфагену» (финикийский)

Катабатмос — необитаемый берег между Египтом и Киренаикой.

Катапульта — в республиканские времена артиллерийская машина, предназначенная для метания тяжелых деревянных стрел. По принципу действия катапульта схожа с арбалетом. Небольшие катапульты назывались скорпионами.

Квадрига — колесница, запряженная четверкой лошадей в ряд.

Квестор — самая нижняя ступень в сursus honorum (служебной лестнице, ведущей к консульству). Хотя списки сенаторов составлялись цензорами (эта практика широко применялась во времена Цезаря для быстрого пополнения сената), обыкновенно путь в сенат открывала должность квестора. Свою кандидатуру можно было выставить в двадцать девять лет, чтобы в тридцать занять место в сенате. Срок службы квестора составлял один год, день вступления в должность приходился на пятое декабря. Основные обязанности квестора относились к области финансов: он мог быть направлен в римское казначейство, в провинцию, в один из важных портовых городов в Италии или же отвечать за поставки зерна. Срок службы в провинции мог быть продлен, как проквесторство.

Квинквирема — распространенная форма древней боевой галеры, также называемая пентерой. Хотя она была слишком медленной, неуклюжей и с трудом маневрировала, у нее имелись преимущества: размер и вес. Как бирема и трирема, она была намного больше в длину, чем в ширину, и предназначалась исключительно для ведения боевых действий на море. Бытовало мнение, что у нее было пять рядов весел, но теперь почти все ученые сошлись на том, что галеры не имели больше трех рядов весел, а чаще всего были двухрядными. Квинквирема, вероятно, называлась так, потому что на ней веслом управляли пять человек. Верхний ряд весел всегда крепился в выносных уключинах; если на корабле было три ряда скамеек, тогда средний ряд весел пропускался в отверстия высоко над водой, а нижний ряд — почти на уровне воды, так что уключины приходилось снабжать кожаными манжетами. Квинквиремы имели палубы, где можно было разместить артиллерию. Команда состояла из 270 гребцов и около 30 моряков, кроме того, квинквирема вмещала 120 солдат. На квинквиремах служили профессиональные гребцы, рабская сила стала использоваться только в христианскую эпоху. Существовали корабли и бо́льших размеров, включая так называемые «шестнадцатые» (очевидно, по числу гребцов на весле), прославившиеся после нападения Митридата на Родос.

Квинтилий — современный июль. Во время диктатуры Юлия Цезаря месяц был переименован в его честь.

Квирин — один из древнейших латинских божеств-нуменов; вероятно, имел сабинское происхождение. Олицетворял идею римского гражданства и был покровителем собраний римских граждан. Его храм находился на Квиринале, где изначально было сабинское поселение.

Квириты (лат. ед. ч. quiris, мн. ч. quirites) — граждане. Обращение к римским гражданам, употреблявшееся на народных собраниях. Вероятно, «квиритами» назывались гражданские лица, не служившие в легионах. Основание для этого предположения дает обращение Гая Юлия Цезаря к своим мятежным солдатам, которых он назвал «квиритами».

Кенаб — современный Орлеан во Франции.

Кефалления — современная Кефалиния, крупный остров в Ионическом море западнее Греции.

Киммерия — территория Северного Причерноморья. В древние времена включала не только Крымский полуостров, но и бо́льшую часть территории вокруг него.

Классы. — Все римские граждане делились на пять классов в зависимости от дохода и величины имущества, определявшиеся цензорами. Многие римские граждане не принадлежали ни к одному из классов (см. capite censi). На выборах в центуриатных комициях огромное преимущество имели представители первого класса, к которому относились члены сената. См. также восемнадцать центурий.

Клиент, клиентела — свободный человек или вольноотпущенник (не обязательно гражданин Рима), который отдавал себя под покровительство патрона. Клиент должен был всегда действовать в интересах патрона и исполнять его поручения; патрон, в свою очередь, обязывался оказывать поддержку своему клиенту: способствовать получению какого-либо места или достижению определенного положения, оказывать финансовую помощь. Освобожденный раб автоматически переходил в разряд клиентов бывшего хозяина. Клиентами могли становиться целые поселения, города и даже царства, причем патроном не обязательно выступало Римское государство. Например, в числе клиентов Помпея Великого были цари и сатрапы.

Клиент-царь — иностранный монарх, признавший Римское государство или римского гражданина своим патроном.

Когномен — последняя часть мужского римского имени, отличавшая его носителя от сородичей с одинаковыми преноменами (первое имя) и номенами (имя, сопоставимое с нашей фамилией). В некоторых случаях человек мог иметь несколько когноменов — например, Гай Юлий Цезарь Страбон Вописк Сесквикул. Цезарь — «кудрявый», Страбон — «косоглазый», Вописк — «выживший из близнецов», Сесквикул — «полторы дырки в заднице». Из чего явствует, что когномен — это прозвище, часто саркастическое или указывающее на какой-либо физический недостаток.

Когорта — тактическая единица римского легиона. Когорта включала шесть центурий, легион обычно состоял из десяти когорт. Когда речь шла о перемещении римских войск, было принято исчислять их когортами; возможно, это указывает на то, что в древности войска не были организованы в легионы.

Комиции см. собрание.

Консул — высший магистрат в Риме, наделенный империем. Ежегодно в центуриатных комициях избирались два консула сроком на один год. Старшим консулом становился кандидат, первым набравший в центуриях необходимое число голосов. Каждого консула сопровождали двенадцать ликторов. В должность консулы вступали в первый день нового года (1 января). Старший консул получал фасции на январь, и это означало, что властью обладал он, в то время как младший консул только наблюдал. Полномочия каждый месяц переходили от одного к другому в течение года. Консулы избирались как из патрициев, так и из плебеев. На должность консула можно было претендовать начиная с сорока двух лет, после двенадцатилетней практики в сенате, куда вступали не раньше тридцати. Консульский империй действовал не только в Риме, но и по всему римскому миру, превосходя в провинциях империй наместника. В случае войны консул мог брать на себя командование любой армией.

Консул-суффект. — В тех случаях, когда избранный консул умирал в год службы, сенат мог назначить заместителя, или суффекта, не проводя выборы.

Консульт (сенатский консульт) — постановление сената, не являвшееся законом, а носившее рекомендательный характер. Консульт приобретал силу закона после рассмотрения и голосования в трибутных или центуриатных комициях. Причем собрание могло его и не утвердить. Тем не менее многие постановления не выносились на рассмотрение в комиции, но имели законную силу во всем Риме. Это относилось к консультам, касавшимся войн и внешнеполитических вопросов.

Консуляр — бывший консул.

Контубернал — младший офицерский чин в римской военной иерархии, исключая центурионов. Контуберналами становились юноши из знатных семей, получавшие в течение года опыт военной службы, с целью строить скорее политическую, нежели военную карьеру.

Кордуба — испанская Кордова.

Коркира — ныне Корфу, остров в Адриатическом море.

Корнелия, мать Гракхов — дочь Сципиона Африканского и Эмилии Павлы. Вышла замуж за выдающегося консуляра Тиберия Семпрония Гракха, который был намного старше ее, и родила ему двенадцать детей. Но сумела вырастить только троих: знаменитых Гракхов и дочь Семпронию, которая вышла замуж за Сципиона Эмилиана. Когда муж Корнелии умер, она объявила, что повторный брак — это позор для римской аристократки, и отказала всем женихам, включая царя Египта Птолемея Эвергета Фискона. Один сын ее был убит, другой покончил с собой, а дочь, по слухам, отравила своего мужа. Сама Корнелия дожила до глубокой старости и для последующих поколений римских аристократок стала примером стойкости и несгибаемого духа. Ее письма и записки высоко ценились. После смерти Корнелии на ее могиле всегда лежали цветы. Хотя ее культ не был утвержден официально, простые римлянки поклонялись ей как богине.

Косматая, или Длинноволосая Галлия (лат. Gallia Comata). — Рим уже долгое время владел Заальпийской Галлией в нижнем течении Родана (Роны), которая называлась Провинцией. Галлия за пределами Провинции именовалась Длинноволосой, или Косматой, это была обширная территория, населенная «нецивилизованными» кельтами и белгами. Они носили длинные, покрытые известью волосы, откуда и пошло название. Это были разобщенные племена, исповедовавшие друидизм и не желавшие торговать ни с какими народами Средиземноморья. После восьмилетней войны Цезарь подчинил Длинноволосую Галлию Риму. Эта область простиралась от Рена (Рейна) до Пиренеев и от Атлантики до Родана.

Курульное кресло — кресло из слоновой кости, предназначенное исключительно для высших, курульных, магистратов. Ножки курульного кресла перекрещивались в виде буквы «Х», подлокотники были низкие, спинка отсутствовала. Вероятно, оно было складным, чтобы его удобно было носить.

Лазерпиций — снадобье, которое получали из североафриканского растения под названием сильфий. Использовалось как средство, улучшающее пищеварение при переедании.

Лары — исконно римские божества, безличные силы (numina), охранявшие буквально все сферы жизни, от домашнего очага до перекрестков и межевых камней. Морские лары (lares permarini) защищали путешественников от опасностей, таившихся в открытом море и в морской пучине.

Латифундия — обширный участок общественных земель, переданный в одни руки, где велась сельскохозяйственная деятельность, как в крупном современном скотоводческом хозяйстве. Обычно такие земли служили пастбищами и не возделывались.

Лаций — родина римлян. Его северной границей была река Тибр, а южная начиналась от Таррацины. На востоке граница пролегала в горах Самния.

Легат — чин из высшего командного состава. Легатом мог быть только сенатор. Он был подотчетен лишь верховному командующему, часто обладал империем.

Легион — основная организационная единица римской армии, способная сражаться самостоятельно, полностью укомплектованная, вооруженная и оснащенная для ведения войны. Легион состоял из 4800 солдат, разделенных на десять когорт по шесть центурий в каждой, 1200 нестроевиков, а также оружейников и отряда артиллеристов.

Лемуры — духи умерших, обитающие в подземном мире.

Лигурия — горная область, простиравшаяся от Генуи до Заальпийской Галлии и вглубь материка до Приморских Альп. Бедный регион, славившийся шерстью, из которой делали непромокаемую верхнюю одежду.

Лугдун — современный Лион во Франции.

Лузитаны — кельтиберские племена Западной Испании.

Мавретания — область на северо-западе Африки (территория современного Марокко), простиравшаяся от реки Мулуха (Мулуя) в современном Алжире до Атлантического океана.

Магистраты — выборные должностные лица в Римской республике. Во времена Цезаря все магистраты были членами сената.

Македония. — Во времена Цезаря это была намного более обширная территория, чем сегодняшняя Македония. Она простиралась от города Лисс на побережье Адриатического моря до греческого Эпира. Самыми крупными портами были Диррахий и Аполлония. Гористая местность тянулась дальше на восток через Кандавские горы, где берут начало реки Марг (Морава), Аксьос (Вардар), Стримон (Струма) и Нестос (Места). Граница проходила по Стримону. На севере Македония граничила с Иллирией и Мёзией, на юге — с Грецией. Исконным населением Македонии были, вероятно, германо-кельтские племена. На протяжении веков коренные народы смешивались с дорийцами, фракийцами и иллирийцами. При Филиппе II Македония уже была единым государством, но лишь при его сыне Александре Великом Македонское государство укрепилось, претендуя на господство в регионе. После смерти Александра Македония в результате борьбы претендентов на трон и войн с Римом утратила былое могущество. Последний царь, Персей Македонский, был разбит Эмилием Павлом в 167 г. до н. э. Рим не желал брать Македонию под свое управление, однако попытки превратить ее в четыре самоуправляемых республики потерпели неудачу, и в 146 г. до н. э. Македония вошла в состав расширяющейся Римской империи в качестве очередной провинции. Вскоре после этого было закончено строительство Эгнатиевой дороги.

Малабарский берег. — Находился на юго-западной оконечности Деканского плоскогорья; туда ежегодно наведывался набатейский флот, приплывавший за специями, главным образом за перцем.

Марий, Гай — третий основатель Рима. «Новый человек» из Арпина, Марий родился около 157 г. до н. э. в зажиточной семье. Будучи молодым военным трибуном, он в Нуманции обратил на себя внимание Сципиона Эмилиана, который посоветовал ему попробовать сделать карьеру в Риме, несмотря на незнатное происхождение. При поддержке Цецилиев Метеллов (которые позже о том сожалели) Марий вошел в сенат, став плебейским трибуном. Однако низкое происхождение закрывало для него путь к старшим магистратурам. С помощью взятки Марию удалось стать претором в 115 г. до н. э., но консульство ему не давалось. В 110 г. до н. э. он женился на Юлии, тетке великого Цезаря, чье патрицианское происхождение и связи открыли ему путь к консульской должности. В качестве легата Метелла Нумидийского он отправился на войну с царем Югуртой в Северной Африке и использовал это, чтобы обеспечить себе консульство в 107 г. до н. э., к большому неудовольствию Метелла. Серия катастрофических поражений римлян истощила людские ресурсы, поэтому в течение следующих нескольких лет Марий стал набирать в армию неимущих. Рим столкнулся со страшной угрозой мигрировавших германских племен. Это позволило Марию шесть раз пройти в консулы, причем трижды in absentia. Разбив германцев, в 100 г. до н. э. Марий на несколько лет отошел от дел. Вернулся он, когда италийские союзники Рима подняли восстание и Рим снова потерпел несколько поражений. Убежденный, что предсказание о семи консульских сроках должно сбыться, Марий приложил к этому все усилия и в 86 г. до н. э. стал консулом в седьмой раз, с Цинной в роли младшего консула. Но пробыл он в этой должности всего несколько дней и умер в разгар массовых убийств своих врагов, которые повергли в ужас весь Рим. Его первый союзник и преданный легат Сулла сделался его главным врагом. Жизнь Мария описана в первых двух книгах: «Первый человек в Риме» и «Битва за Рим».

Массилия — современный Марсель во Франции.

Медимн — мера зерна и других сыпучих тел. 1 медимн равен 5 модиям, занимает объем около 40 литров, весит около 29 кг.

Мемфис — находится недалеко от современного Каира в Египте.

Мессапии — древнее племя, расселившееся на юго-востоке Италии.

Модий — мера сыпучих тел. Один модий зерна составлял 8 л и весил приблизительно 6 кг, или 13 римских фунтов. Государственное зерно распределялось из расчета пяти модиев на человека, что равнялось одному медимну.

Мормолика — мифологическое чудовище женского пола, которым пугали непослушных детей.

Муниципий — город с правом самоуправления, однако по римским представлениям не обладавший полной автономией. Муниципии могли быть как в Италии, так и в провинциях.

Мутина — современная Модена на севере Италии.

Начальник конницы (лат. magister equitum) — заместитель диктатора.

Наше море (лат. Mare nostrum) — Средиземное море.

Неимущие (лат. сapite censi, или proletarii). — Беднейшие римские граждане назывались сapite censi, сосчитанные по головам, поскольку во время переписи единственное, что они могли предъявить цензорам, были их головы. Такие люди не принадлежали ни к одному из пяти имущественных классов, хотя и входили в избирательные округа (чаще всего в одну из четырех городских триб). Гай Марий открыл для них возможность сделать карьеру в армии.

Номарх — должность управителя нома (административной единицы) в Египте.

Номен — фамильное, или родовое имя. Юлий, Клавдий.

Нумен (лат. numen, мн. ч. numina). — Так современные ученые называют лишенных обличья римских богов, если их действительно можно считать таковыми. Правильнее было бы именовать их божественными силами. В их ведении находились дождь и ветер, двери и межевые камни. С этими безликими и бесполыми божествами не было связано никакой мифологии. Постепенно, под влиянием греческой традиции, многие из этих загадочных сил обрели имя, пол, а в некоторых случаях и облик. Однако было бы неверно считать римскую религию лишь побочной ветвью греческой. Верования римлян были самым тесным образом связаны с государственностью. Если греки были привержены форме, то римляне привыкли иметь дело с силами и каналами этих сил, это были двусторонние отношения между людьми и миром, людьми и богами, выстроенные по принципу: ты мне — я тебе.

Нумидия — часть Северной Африки между современным Тунисом и рекой Мутул в Алжире.

Нундина — римская восьмидневная неделя (nundinum), между рыночными днями (nundinae).

Овощной рынок (лат. forum holitarium) — овощной рынок, расположенный частью внутри, частью вне Сервиевой стены, на берегах Тибра около цирка Фламиния.

Оппид — галльская крепость.

Оскский — язык, на котором говорили самниты, луканы, френтаны, апулы, бруттии и прочие народы южной части Апеннинского полуострова, достаточно сильно отличавшийся от латинского, чтобы римляне могли смеяться над его носителями.

Отцы, внесенные в списки (лат. patres conscripti) — во времена Цезаря уважительное обращение к сенаторам. Цари Рима называли своих советников «отцы». Когда списки членов сената начали пополняться цензорами, сенаторы стали именоваться «отцы, внесенные в списки». После того как членов сената стали избирать, титул утратил свое значение.

Пад — современная река По на севере Италии.

Паланкин — носилки в форме крытой кабинки с горизонтальными шестами вдоль каждой стороны, выступающими спереди и сзади. Для несения паланкина требовалось от четырех до восьми человек, иногда паланкины устанавливались между смирными мулами. Это было самое медленное средство передвижения, но самое удобное из всех, какие знал древний мир, поскольку повозки не имели рессор.

Паретоний — возможно, современный Мерса-Матрух на северо-западе Египта.

Парфянское царство. — Парфянское царство не следует путать с Парфией, небольшой областью к северо-востоку от Каспийского моря. Земли, находившиеся под властью парфянского царя, простирались от реки Евфрат в Сирии до Инда в современном Пакистане и представляли собой свободную военную конфедерацию многих народов. На севере границей служили горы и степи Центральной Азии, на юге — Индийский океан и Персидский залив. Во времена Цезаря царь Парфии был из династии Аршакидов, из племени парнов, поклонявшихся Ахура-Мазде. Он правил из столиц: Экбатаны (Хамадан) и Селевкии (Багдад). Хотя парны, будучи правящим классом, в большинстве своем говорили и писали на греческом, однако они давно отказались от притязаний на принадлежность к эллинистическому миру. Ни климат, ни местность Парфянского царства не были пригодны для пеших войск. Поэтому парфянская армия состояла из конницы. Знатные воины служили катафрактами (сражались в тяжелых доспехах), крестьяне — легковооруженными лучниками. Отсюда и пошло крылатое выражение «парфянская стрела».

Патриции, патрициат — исконная римская аристократия, существовавшая еще до римских царей. В царскую эпоху патриции были советниками царя, во времена ранней Республики они составляли сенат и занимали все государственные посты. И потом патриции сохранили за собой высокий статус, недостижимый даже для самых знатных плебеев. Однако с развитием Республики власть и богатства плебса неуклонно росли, а патриции начали терять привилегии и беднеть. Во времена Цезаря быть патрицием означало лишь иметь более выдающихся предков. Далеко не все патрицианские роды могли похвастаться одинаково древним происхождением. Например, Юлии или Фабии были гораздо древнее, чем Клавдии. Ко времени заката Республики следующие патрицианские семьи регулярно давали Риму сенаторов: Эмилии, Клавдии, Корнелии, Фабии (но только через усыновление), Юлии, Манлии, Пинарии, Постумии, Сергии, Сервилии, Сульпиции и Валерии.

Патрон см. клиент.

Перипатетик — последователь философии, основанной Аристотелем и развитой его учеником Теофрастом. Название произошло от привычки философов вести беседы, прогуливаясь.

Перистиль — двор или сад, окруженный с четырех сторон крытой колоннадой.

Пилум (лат. pilum) — метательное копье, отличавшееся от гасты. Стальной стержень заканчивался маленьким зазубренным наконечником и вставлялся в деревянное древко, длиной около метра, которое было удобно держать в руке. Гай Марий ослабил соединение древка и стального стержня; копье, вонзившись в щит противника, ломалось и становилось бесполезным для вражеских воинов. Но оружейники, состоявшие при римских легионах, могли быстро починить копья после битвы.

Пицен — область на восточном побережье Адриатического моря. На севере Пицен граничит с Умбрией, на юге — с Самнием. Римляне смотрели на пиценцев сверху вниз, как и на галлов.

Плаценция — современная Пьяченца на севере Италии.

Плебеи (плебс). — Все римские граждане, не относившиеся к патрицианскому сословию, являлись плебсом. В начале республиканской эпохи ни один плебей не мог быть жрецом, курульным магистратом и даже сенатором. Но по мере того, как в руках плебеев сосредотачивались власть и богатства, патрицианские институты один за другим сдавали свои позиции. Плебеи создали новую аристократию. Человека, получившего консульскую должность, именовали nobilis (знатный), его прямые потомки также считались нобилями.

Плебейский (народный) трибун — должность, появившаяся в эпоху ранней Республики, во времена противостояния плебеев и патрициев. Народные трибуны избирались на плебейском собрании и давали клятву защищать права и имущество плебса. С 450 г. до н. э. избирались десять народных трибунов сроком на один год, в должность они вступали в десятый день декабря. Поскольку плебейские трибуны избирались не всем римским народом (включавшим помимо плебеев также и патрициев), они не были магистратами в строгом смысле слова, то есть власть их зиждилась не на неписаной римской конституции, а на клятве плебеев защищать неприкосновенность своих избранников. Трибуны имели право наложить вето на любое постановление: как на решения девяти остальных народных трибунов, так и на действия других магистратов, включая консулов и цензоров; народный трибун мог отменить выборы, наложить вето на закон или плебисцит, отменить постановление сената и даже объявление войны и внешнеполитические решения. Только диктатор не подпадал под действие вето. Опираясь на созванное им плебейское собрание, народный трибун имел право вынести смертный приговор, если сталкивался с противодействием своей власти. По закону Атиния (lex Atinia), принятому ок. 149 г. до н. э., плебейские трибуны после избрания автоматически становились членами сената. Эта должность открывала путь в сенат тем людям, чьи кандидатуры не одобрили цензоры. Плебейские трибуны не обладали империем, и их полномочия распространялись лишь в черте города. Согласно традиции, народный трибун избирался единожды. Эта традиция не являлась законом, так Гай Гракх в 122 г. до н. э. был избран на второй срок. Поскольку реальная власть народных трибунов зиждилась на их праве вето, то часто вмешательство трибунов в государственные дела носило не столько конструктивный, сколько деструктивный характер. Эта должность привлекала людей с наклонностями демагогов и порой становилась удобным трамплином для амбициозных плебеев, стремившихся к консульству.

Плебисцит — закон, принимаемый плебейским собранием.

Померий — священная граница города Рима, отмеченная камнями (cippi). Согласно легенде, померий был установлен при царе Сервии Туллии и оставался неизменным до времен диктатуры Суллы, значительно раздвинувшего рубежи Римской державы. В религиозной традиции истинный Рим существовал лишь в пределах померия; остальная территория — просто римская земля.

Понт — обширное государство в северо-восточной Анатолии на берегу Черного моря. Его граница примерно совпадала с рекой Галис.

Понтифик — старший жрец, член коллегии понтификов. Во времена Цезаря это была выборная должность. Понтифики избирались пожизненно.

Претор — второй по важности пост в иерархии римских магистратов. С течением времени число преторов увеличивалось, поскольку они председательствовали в судах, которые должны были функционировать. Выборы преторов проходили в центуриатных комициях. В должность они вступали 1 января. Praetor urbanus (городской претор) отвечал за отправления правосудия в Риме и принимал решения о назначении судебных слушаний в одном из учрежденных Суллой постоянных судов или же сам выносил вердикт на месте. Praetor peregrinus (претор по делам иноземцев) разрешал конфликты и тяжбы между чужеземцами или между чужеземцами и римскими гражданами. В отличие от других преторов, он должен был отправлять правосудие по всей Италии. Он также разбирал судебные дела между жителями Рима, не имевшими гражданства.

Провинция (лат. provincia). — Изначально это слово означало должностные обязанности магистратов и промагистратов, наделенных империем, а затем и место действия империя.

Промагистрат, проконсул, пропретор, проквестор — лицо, наделенное империем этих магистратов, после того как истек срок пребывания в выборной должности. Промагистратура длилась год. Проконсулы и пропреторы обычно отправлялись управлять провинцией, хотя во время военных компаний могли служить и старшими легатами главнокомандующего. Промагистрат лишался империя, когда пересекал померий.

Пропонтида — ныне Мраморное море, находящееся между Эгейским и Черным морями.

Проскрипции — список лиц, объявленных вне закона. Люди, включенные в такой список, лишались имущества и жизни. Все происходило без суда. Проскрибированный не имел возможности доказать свою невиновность. Такой человек считался nefas. Сулла первым ввел проскрипции. После его диктатуры одно это слово повергало римских граждан первого класса в трепет. Эта практика с латинским названием впоследствии получила широкое распространение далеко за пределами Древнего Рима.

Публиканы — откупщики. Частные компании, заключавшие с казначейством контракт на сбор налогов в провинциях. Их договоры с государством подразумевали, что они имели право выжимать из провинций больше того, что было оговорено в контракте. Доходы публиканов могли быть огромными, ведь государство не интересовалось тем, сколько публиканы получили сверх установленной суммы.

Путеолы — современный Поццуоли — оживленный порт в Неаполитанской бухте, был знаменит производством стекла.

Раздача зерна — древний обычай. Известные римские политики субсидировали раздачу бесплатного зерна (пшеницы), чтобы привлекать на свою сторону низшие классы. Голосов это давало мало, зато они приобретали репутацию филантропов, что учитывалось выборщиками, когда дело касалось высоких постов. Филантропия ценилась высоко. В 58 г. до н. э. плебейский трибун Публий Клодий узаконил раздачу зерна: каждый римлянин ежемесячно получал пять модиев пшеницы, что позволяло семье ежедневно выпекать большой хлеб. Деньги на свою программу Клодий добыл после аннексии острова Кипр, принадлежавшего до этого египетским Птолемеям. Зерно получали практически все. Но Цезарь, сделавшись диктатором, сократил количество граждан, получавших пособие, с трехсот до ста пятидесяти тысяч, проверив, кто действительно нуждался в такой поддержке.

Район за Тибром (лат. Transtiberim) — современный Трастевере.

Регий — современный Реджо в Калабрии.

Регия — самый древний храм, находившийся на Римском форуме рядом с Государственным домом. Регия отличалась необычной планировкой и была ориентирована на север. Там находились алтари и святыни некоторых из самых древних божеств-нуменов: Весты, Опы Консивии, а также священные щиты и копья Марса. Регия служила «штаб-квартирой» великого понтифика и коллегии понтификов.

Редут — небольшое сомкнутое укрепление перед основной оборонительной стеной, обычно в форме квадрата, иногда многоугольника.

Республика — форма государственного правления в Риме, после изгнания в 510 г. до н. э. последнего царя Тарквиния Гордого. Имевшая видимость демократии из-за весомой роли выборов, по сути она оставалась тимократической, поскольку не все голосующие имели равные избирательные права. Действовали экономические ограничения, и городская беднота, составлявшая всего четыре из тридцати пяти римских триб, была фактически лишена права голоса. Поэтому огромный перевес был на стороне первого класса и членов тридцати одной сельской трибы.

Республиканцы — в данной книге группа противников Цезаря, сформировавшаяся после того, как он перешел Рубикон. Возглавляли республиканцев ультраконсерваторы, boni, они избрали своим предводителем Гнея Помпея Магна и развязали гражданскую войну, чтобы уничтожить Цезаря. Несмотря на сокрушительное поражение при Фарсале, они продолжали сопротивление в провинции Африка, пока окончательно не были разбиты в Дальней Испании. Их не следует путать с убийцами Цезаря, так называемыми освободителями, многие из которых (как Брут и Кассий) быстро отошли от республиканцев.

Римские дороги. — В книге упоминаются следующие дороги: Эмилиева дорога (построена в 187 г. до н. э.) соединяла Аримин на берегу Адриатического моря с Западной Галлией; дорога Эмилия Скавра (ок. 103 г. до н. э.) шла от Плаценции через Дертону и Геную, затем по берегу Тирренского моря до Пизы на Арне; Анниева дорога (153 г. до н. э.) соединяла Флоренцию на Арне с Вероной на севере Италийской Галлии, в Бононии пересекалась с Эмилиевой дорогой; Аппиева дорога (312–244 г. до н. э.) — длинная дорога между Римом и портами на Адриатическом море, Тарентом и Брундизием; Новая Аврелиева дорога (118 г. до н. э.) соединяла Пизу с Популонией на Тирренском побережье Этрурии; Старая Аврелиева дорога (241 г. до н. э.) соединяла Популонию с Римом, проходя по Тирренскому побережью Этрурии; Кассиева дорога (154 г. до н. э.) соединяла Рим с Арретием и Флоренцией на реке Арн, проходя через Этрурию; Домициева дорога (121 г. до н. э.) — длинная дорога в Дальнюю Испанию, шла от Плаценции в Италийской Галлии, пересекала Альпы и Пиренеи и заканчивалась в Кордубе; Эгнатиева дорога (ок. 130 г. до н. э.) соединяла Диррахий и Аполлонию в Западной Македонии с Геллеспонтом и Византием; Фламиниева дорога (220 г. до н. э.) шла от Рима через Апеннины к Фан-Фортуне на Адриатическом побережье; Юлиева дорога (105–103 г. до н. э.) — прибрежная дорога между Генуей и Массилией; Минуциева дорога (225 г. до н. э.) соединяла Беневент с Барием на Адриатическом море, затем шла вдоль берега до Брундизия; Попиллиева дорога (131 г. до н. э.) соединяла Капую с Регием на «пальце» Италийского «сапога» напротив Сицилийской Мессаны; Соляная дорога (дата строительства не установлена) — первая из протяженных римских дорог, шла через Апеннины от Рима до Адриатики; Валериева дорога (307 г. до н. э.) шла через Апеннины от Рима до Адриатики.

Римский орел — серебряное знамя в виде орла с расправленными крыльями. Гай Марий ввел такой штандарт в каждом легионе, чтобы у его неимущих солдат появился патриотический символ. Серебряный орел для легионеров был почитаемой святыней.

Римский форум — древний, самый первый форум Рима, расположенный у подножия Капитолийского холма. На Римском форуме находились главные административные здания. Политическое сердце Республики.

Родан — современная Рона.

Ростра — ораторская трибуна на нижнем Римском форуме. Само слово означает «тараны». Трибуна получила свое название из-за двух высоких колонн с прибитыми на них таранами вражеских кораблей. Изначально ростра была встроена в стену колодца комиций, новую, более высокую и внушительную ростру построил Цезарь, когда возвел на месте колодца комиций новое здание для заседаний сената.

Рубикон. — Границей между Италией и Италийской Галлией со стороны Адриатического моря была река Метавр, но, когда Сулла присоединил к Италии ager Gallicus, он передвинул границу севернее к Рубикону. Большинство современных ученых склоняются к мысли, что древний Рубикон — это короткая и ничем не примечательная речка, которая сегодня носит это название, или же река Пизателло. Я полагаю, что это должна быть длинная река, чей исток находится рядом с истоком Арна, который служил границей Италии с западной стороны полуострова. Но поскольку в окрестностях Равенны в Средние века велись интенсивные осушительные работы, мы не можем быть ни в чем полностью уверены. Все же я склоняюсь к версии, что это река Ронко, которая могла в древности впадать в Адриатическое море ниже, чем сейчас.

Сагум — плащ, представлявший собой круг с отверстием посередине. Из-за своей водонепроницаемости был важной частью экипировки легионера, также служил походным одеялом. Лучшие сагумы делались из немытой лигурийской шерсти.

Салона — современный Сплит в Далмации.

Салюс — римская богиня доброго здоровья.

Самний — самый непримиримый враг Рима на Италийском полуострове. Говоривший на оскском языке горный регион, начинавшийся за Лацием и простиравшийся до Адриатического моря, гранича с Апулией.

Сатрап — титул, даваемый персидскими царями своим провинциальным правителям. Александр Великий сохранил титул и использовал сложившуюся систему. Регион, управляемый сатрапом, назывался сатрапией.

Сенат. — Изначально сенат состоял из ста членов, но ко времени начала республиканской эпохи в него входили уже триста патрициев. Через несколько лет доступ туда получили и плебеи. Из-за древности этого правительственного органа юридическое определение его полномочий, прав и обязанностей было весьма размытым. Членство в сенате являлось пожизненным, что и определило олигархический характер сената. На протяжении всей своей истории сенаторы ожесточенно боролись за то, чтобы сохранить свое превосходство и исключительное положение. Назначение новых сенаторов было прерогативой цензоров, во времена Цезаря доступ в сенат также открывала должность квестора, хотя порой обстоятельства требовали пополнения сената иными способами. Сенаторы носили тунику с широкой полосой, закрытые башмаки из красно-коричневой кожи и кольцо. Заседания сената проводились в освященных помещениях. У сената было собственное здание — Гостилиева курия, но сенаторы могли собираться и в некоторых храмах. Порядок выступлений был строго регламентирован, хотя он с течением времени менялся. Скромные сенаторы-заднескамеечники, так называемые pedarii, не могли участвовать в дебатах, зато имели право голосовать. Если вопрос был не первостепенной важности, то голосовавшие просто подавали голос или поднимали руки, но более официальное голосование проводилось путем деления сената, это значило, что сенаторы покидали свои места и вставали справа или слева от курульного возвышения, после чего их пересчитывали. Первым в списке сенаторов был старший патриций, принцепс сената. Сенат всегда был скорее совещательным, нежели законодательным органом, его постановления, или консульты, должны были получить одобрение в разных комициях. Для того чтобы поставить на голосование важные вопросы, был необходим кворум. Однако мы до сих пор не знаем, сколько человек его составляли. Число сенаторов менялось: Сулла увеличил его с 300 до 600, а Цезарь до 1000. В некоторых областях государственной политики прерогатива традиционно принадлежала сенату: это касалось fiscus, государственной казны (поэтому казначейство отказывалось финансировать законы, принятые комициями без одобрения сената), внешнеполитических и военных вопросов.

Септа (лат. выгон для овец) — открытая площадка на Марсовом поле, где собирались центуриатные комиции. Поскольку созывались они обыкновенно для голосования, септа разделялась временными ограждениями.

Серапис — синкретическое македонско-египетское божество. Согласно легенде, Серапис явился во сне первому Птолемею и затем верховному жрецу Птаха Манефону. Серапис соединил в себе черты Зевса, Осириса и Аписа. Ему поклонялось эллинизированное население Александрии и Дельты, недолюбливавшее египетских «звериных богов».

Сервиева стена. — Стена, которую ныне видят туристы, не существовала в эпоху Республики. Возведение древней стены, ныне засыпанной землей, приписывалось царю Сервию Туллию. Но поскольку она не совпадала с померием, охватывая большую территорию, вероятно, она появилась после вторжения галлов в 390 г. до н. э. Укрепления были толстыми и высокими и постоянно ремонтировались, особенно в тот период, когда во времена Гая Мария городу угрожали германцы. У Цезаря возникли трудности, когда он захотел перенести стену во время строительства своего форума.

Серторий. — Квинт Серторий, родственник Гая Мария, родился около 120 г. до н. э. Один из лучших командующих Мария. В 86 г. до н. э. после смерти Мария выступил против Суллы. В 83 г. до н. э. стал наместником всей Испании, но был отозван указом Суллы и бежал в Мавретанию. Вернулся по просьбе любивших его лузитан. В Испании он откололся от Рима и учредил собственный «сенат» с происпанским уклоном, а также пытался привлечь к себе мятежных римлян. Одержал победы над несколькими римскими военачальниками, включая молодого Помпея Великого, которого унизил на поле сражения между 76 и 72 г. до н. э. В 72 г. до н. э. отчаявшийся Помпей объявил за его голову большую награду, и Серторий был убит римлянином Перперной. Считалось, что Серторию повинуются звери.

Сестерций. — Хотя денарий был более распространен, расчеты в Риме, как правило, производились в сестерциях. В письменных источниках сестерций обозначался аббревиатурой HS. Это была мелкая серебряная монета: в таланте содержалось 25 000 сестерциев.

Сильфий. — Этот небольшой североафриканский кустарник, который так и не удалось точно идентифицировать, был, вероятно, единственным растением, встречавшимся вдоль прибрежных дорог между Киренаикой и провинцией Африка. Из него получали лазерпиций, дорогостоящее снадобье, улучшающее пищеварение.

Смирна — современный Измир в Турции.

Собрание (лат. comitium, comitia) — собрание римских граждан для решения государственных, юридических и электоральных вопросов. Существовало три основных вида собраний (комиций) — центуриатные, всенародные (трибутные) и плебейские. Центуриатные комиции распределяли граждан, патрициев и плебеев, по классам, в соответствии с имущественным цензом. Они созывались для выборов консулов, преторов и (каждые пять лет) цензоров. Также собирались в исключительных случаях на судебные слушания по обвинениям в государственной измене (perduellio). Всенародное собрание, или трибутные комиции — собрание патрициев и плебеев, проводившееся по тридцати пяти трибам (округам), на которые делилось все население Рима. Такое собрание созывалось консулом или претором для принятия законов и выборов квесторов, курульных эдилов и военных трибунов. Оно имело право вершить суд. Как и центуриатным комициям, всенародному собранию предшествовали обязательные религиозные обряды: молитвы и ауспиции. Плебейское собрание (comitia plebis tributa, или consilium plebis) — собрание, в котором не дозволялось принимать участие патрициям. Единственный магистрат, имевший право созвать плебейское собрание, был плебейский трибун. Проходило без молитв и гаданий. Оно могло издавать законы, вершить суд, избирать плебейских эдилов и трибунов. Ни в одном римском собрании голосование не было прямым. В центуриатных комициях голос гражданина передавался центурии его класса. Центурия голосовала так, как проголосовало большинство ее членов. В трибутном и плебейском собраниях голос горожанина отдавался его трибе по тому же принципу. Иной система была только в судах, где в коллегии присяжных считался каждый голос.

Сол Индигет, Теллус, Либер Патер — три древних римских божества-нумена. Клятва их именами считалась страшной и нерушимой. Сол Индигет был связан с солнцем, Теллус — с землей, Либер Патер — с плодородием, ассоциировавшимся с виноградной лозой.

Спес — римская богиня надежды.

Стоик — приверженец философской системы, основанной Зеноном Китийским. Кратко ее можно сформулировать так: добродетель есть благо, и она противопоставляется слабости характера. Деньги, физические страдания, смерть и прочие бедствия, обрушивающиеся на человека, не имеют значения.

Стримон — современная река Струма в Болгарии, Стримон в Греции.

Субура — впадина между римскими холмами Виминалом и Эсквилином. В эпоху Республики был самый неблагополучный и неспокойный район Рима, бедный и разноязыкий. В Субуре находилась единственная в Риме синагога. Светоний утверждал, что Цезарь жил в Субуре, пока не был избран великим понтификом и не переехал в Государственный дом.

Сулла. — Луций Корнелий Сулла Феликс родился около 138 г. до н. э. Хотя Сулла происходил из старинного патрицианского рода, он жил в нищете и потому не мог стать сенатором. Согласно Плутарху, чтобы иметь возможность войти в сенат, он убил свою любовницу и мачеху. Его первой женой была Юлия, возможно близкая родственница жены Гая Мария, тетки великого Цезаря, ибо Сулла много лет был союзником Мария. Они вместе сражались в Нумидии, и Сулла лично взял в плен царя Югурту, хотя признал этот факт только в своих мемуарах. Он продолжал помогать Марию, когда тот добился консульства и победил германцев, и, вероятно, выполнял для него некую секретную работу. Когда сенат ополчился на Мария, это сказалось и на Сулле. Он не смог стать претором и получил эту должность только в 97 г. до н. э. Потом как пропретор он управлял Киликией и вместе с армией переправился через Евфрат, чтобы заключить договор с парфянами. Во время войны против италийских союзников Сулла блестяще показал себя на южном театре военных действий. Он стал консулом в 88 г. до н. э., когда Митридат Великий вторгся в провинцию Азия. Сулла хотел сам повести туда римское войско, но того же хотел и престарелый Марий. Сенат поручил командование Сулле, однако Сульпиций, плебейский трибун, воспротивился и настоял на передаче командования Марию. Тогда Сулла из Капуи пошел на Рим. Марий скрылся, а Сулла двинулся на восток — сражаться с Митридатом. После того как Марий умер, а Цинна взял Рим под контроль, Сулла быстро завершил войну и возвратился домой в 83 г. до н. э. Цинна объявил его вне закона, и Сулла пошел на Рим во второй раз. Он объявил себя диктатором, затем ввел проскрипции и оставался на этом посту достаточно долго, чтобы изменить римское законодательство и заткнуть рты плебейским трибунам, которых считал злейшими врагами Рима. В 79 г. до н. э. Сулла сложил с себя обязанности диктатора и предался порочным утехам. Умер он в 78 г. до н. э. Его жизнь подробно описана в первых трех книгах серии: «Первый человек в Риме», «Битва за Рим» и «Фавориты Фортуны».

Сурьма (stibium) — черный, растворяющийся в воде порошок, который использовали для подкрашивания бровей, ресниц, а также для подводки глаз.

Сципион Африканский. — Публий Корнелий Сципион Африканский родился в 236 г. до н. э., умер в конце 184 г. до н. э. Еще в молодости он отличился на военном поприще. В возрасте двадцати шести лет, будучи частным лицом, он был наделен народом Рима проконсульским империем и послан воевать с карфагенянами в Испании. С этой задачей он блестяще справился. За пять лет Сципион разбил все карфагенские армии и завоевал Риму две испанские провинции. Став консулом в 205 г. до н. э. (в возрасте тридцати одного года), он вторгся в Африку через Сицилию. В конце концов карфагеняне были разгромлены, а Сципион получил когномен Африканский. Он был избран цензором и назначен принцепсом сената. В 194 г. до н. э. вновь стал консулом. Блестящий военачальник и дальновидный политик, он возбудил вражду Катона Цензора, который безжалостно его преследовал, обвиняя в коррупции. После того как Катон Цензор разрушил карьеру его брата Луция Корнелия Азиатского, Сципион Африканский, как говорят, умер от горя. Возможно, истоки непримиримой вражды Катона к Цезарю лежат в семейной традиции; вновь фанатичный защитник добродетели сосредоточил всю свою энергию на преследовании одного из самых блестящих римских аристократов.

Сципион Эмилиан. — Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Нумантинский родился в 185 г. до н. э. Был сыном завоевателя Македонии Луция Эмилия Павла, который отдал его на усыновление Сципионам. Сделав исключительную военную карьеру во время Третьей Пунической войны, Сципион Эмилиан стал консулом в 147 г. до н. э., несмотря на то что был слишком молод для этой должности и имел ожесточенную оппозицию в сенате. Приняв командование в войне с Карфагеном, он взял город и сравнял его с землей. Неудачное цензорство последовало за вторым консульством в 134 г. до н. э., во время которого Сципион Эмилиан за восемь месяцев взял и разрушил испанский город Нуманцию, успешно отражавший атаки римских военачальников в течение пятидесяти лет. В это время из Рима пришло известие, что его зять Тиберий Гракх пошел против mos maiorum. Несмотря на то что Гракх был уже мертв, когда Сципион прибыл в Рим, ответственность за гибель плебейского трибуна легла на него. И когда в 129 г. до н. э. в возрасте сорока пяти лет он внезапно умер при загадочных обстоятельствах, поползли слухи, что его отравила жена, сестра Гракха. Интеллектуал и грекофил, он создал свой кружок, куда входили историк Полибий, философ Понетий, драматург Теренций. Он был верен друзьям и хладнокровно безжалостен к врагам.

Таврасия — современный Турин в Северной Италии.

Таран (лат. rostrum). — Тараны, которыми были снабжены боевые корабли, делались из дуба или бронзы и выступали ниже ватерлинии, чтобы делать пробоины во вражеских судах.

Тарпейская скала. — Точное расположение скалы по-прежнему вызывает споры. Но поскольку известно, что ее было видно с нижнего Римского форума, вероятно, речь идет об одном из утесов на вершине Капитолия. Ее высота составляла около 25 м. Это было традиционное место казни римских граждан, виновных в государственной измене или убийстве.

Тартар — не то же, что Гадес; для последователей Платона это место мучений нечестивых душ.

Тибур — ныне Тиволи в Италии.

Тингис — ныне Танжер в Марокко.

Тингитанская обезьяна — берберская обезьяна, или бесхвостый макак.

Тирский пурпур. — Из всех цветов в Древнем мире выше всего ценился пурпур. Самым редким и дорогим был краситель, который производился в финикийском городе Тире. Поскольку пурпур носили царственные особы, римляне недолюбливали его. Он был таким темным, что казался почти черным, хотя и отливал темно-красным.

Тога — одежда, которую разрешалось носить только римским гражданам. Дети обоих полов носили тогу с пурпурной каймой; когда детям исполнялось шестнадцать, девочки переставали носить тогу, а юноши меняли тогу на чисто-белую. Огненно-красную тогу носили профессиональные проститутки. Тога изготавливалась из тонкой шерсти и имела строго определенную форму. Тога для мужчины среднего роста должна была быть 5 м в ширину и 2,5 м в длину. Toga praetexta — тога с пурпурной каймой для курульных магистратов и свободнорожденных детей. Toga trabea — «пестрая» тога, которую носили авгуры и понтифики. По всей ее длине чередовались красные и пурпурные полосы. Toga virilis — белая тога взрослого мужчины, также называлась toga alba.

Толоза — ныне Тулуза во Франции.

Транспорт — в данной книге корабль, перевозивший войска. Такие суда были очень большими и в носовой части гораздо более широкими, чем боевые галеры. У них был один или два ряда весел. Неизвестно, были ли на них профессиональные гребцы, или же грести заставляли солдат. Если верно последнее, тогда это еще одна причина, почему римские солдаты ненавидели морские путешествия. Практичные римляне вряд ли стали бы брать на борт большое количество людей только для того, чтобы грести, но, если транспорты должны были вернуться в порт пустыми, вероятно, там было минимальное количество гребцов. Римских солдат всегда привлекали к работе, если они не сражались на поле боя.

Триба. — К началу республиканских времен население Рима делилось на трибы, или округа, уже не по этническому, а по политическому принципу. Всего насчитывалось тридцать пять триб. Тридцать одну из них составляло сельское население, четыре — городское. Даже рожденные в Риме и постоянно жившие в городе граждане первого и второго классов, как правило, относились к сельским трибам; а представители низших классов набивались в городские трибы. Вольноотпущенники также зачислялись в городские трибы, Субурану или Эсквилину. Каждый член трибы мог голосовать, но сам по себе этот голос не имел значения. Голоса подсчитывались, а затем вся триба выступала как один избиратель, независимо от количества членов. Это значило, что в трибутных комициях количество голосовавших внутри трибы не влияло на результат. Несмотря на то что в городской Субуране проголосовало 5000 человек, а в сельской Фабии только семьдесят пять, их голоса имели равный вес.

Трирема — как и бирема, самая распространенная и популярная из древних боевых галер. Хотя название предполагает наличие трех рядов весел, вероятно, их все же было только два, а отверстия для весел нижнего ряда располагались в шахматном порядке. Средняя трирема была около 40 м в длину и около 4 м в ширину (без выносных уключин). Поэтому соотношение 10:1 сохранялось. Весла были сравнительно короткими: около пяти метров в длину. На весле сидел один человек. Весла нижнего ряда входили в отверстия в корпусе близко к ватерлинии, поэтому они были снабжены кожаными манжетами, чтобы не пропускать воду. На веслах этого ряда сидели 108 гребцов, еще 62 человека сидели на веслах, крепившихся в выносных уключинах. Всего число гребцов на триреме достигало 170. Гребцам верхнего ряда было тяжелее всех из-за того, что их весла входили в воду под более острым углом. Трирема идеально подходила для того, чтобы таранить суда. Тараны со временем делались больше и тяжелее: двойные, окованные железом. Большинство трирем имели палубы и могли вместить примерно 50 воинов и артиллерию. Триремы, в основном строившиеся из сосны, были все же достаточно легкими, чтобы их вытаскивать на ночь на берег. Если этого не делалось, корабли быстро пропитывались водой. Боевой корабль, за которым хорошо следили и который держали в доке, служил как минимум двадцать лет.

Туллиан — единственная в Риме тюрьма, вернее, камера, где казнили заключенных. Находилась у подножия Цитадели на Капитолии.

Туника — основной предмет одежды жителей почти всего древнего Средиземноморья, которые с презрением относились к штанам, как к одежде варваров. Римская туника была довольно свободной, без вытачек и вшивных рукавов. Греческая туника имела вытачки, вшивные рукава и была приталенной. Древние портные уже освоили искусство кройки и шитья и умели делать одежду с длинными рукавами. Обычно туники изготавливались из шерсти и были серовато-желтого цвета, но сохранилось множество свидетельств, что туники бывали разных цветов и фасонов.

Укселлодун — галльская крепость, возможно, современный Пюи-д’Иссолю.

Фалера — круглый диск из золота или серебра, 75–100 мм в диаметре, украшенный гравировкой. Награда за проявленное мужество. Обычно воин получал комплект из девяти фалер (три ряда по три фалеры в каждом). Носили их на ремнях поверх кольчуги или кирасы.

Фанниева бумага — изобретение римлянина Фанния, который жил между 150 и 130 г. до н. э. Он подверг самый дешевый папирус специальной обработке, которая существенно повысила его качество. Благодаря своей дешевизне фанниева бумага была доступна всем грамотным людям.

Фарсал — небольшая долина у реки Энипей в Фессалии, недалеко от города Ларисса, где Помпей Великий встретился с Цезарем.

Фасции — связки из березовых прутьев, по традиции перетянутых крест-накрест красными кожаными ремешками. Изначально символ власти этрусских владык. Ликторы, шествуя перед курульными магистратами, несли фасции как знак их империя. Внутри померия, священных границ города, фасции состояли из одних лишь прутьев (вероятно, их было тридцать — по одному на каждую курию); за пределами померия в связку прутьев вставляли топор, символизировавший право курульного магистрата не только пороть, но и казнить.

Фессалия — Северная Греция между Домокосом и Темпейским ущельем.

Фессалоника — ныне Салоники в Греции.

Фламин — жрец, не являвшийся понтификом. Всего было три старших фламина, служивших Юпитеру Всеблагому Всесильному (flamen Dialis), Марсу (flamen Martialis) и Квирину (flamen Quirinalis). Ни у кого из них не было четко очерченного круга обязанностей, за исключением фламина Юпитера, на которого налагалось множество ограничений. Он не мог дотрагиваться до железа или другого металла, завязывать узлы, есть квасной хлеб, смотреть на мертвое тело, прикасаться к собаке, ездить на лошади. Должность, совсем не подходящая для Цезаря, который занимал ее с тринадцати до девятнадцати лет. Освободиться от нее Цезарю помог Сулла. Должности старших фламинов могли занимать только патриции.

Форум — площадь для народных собраний в римском городе.

Форум Юлия (в Риме) — 1) построенный Цезарем новый форум; 2) поселение, основанное Цезарем, современный Фрежу на Лазурном Берегу Франции.

Фракия — область, занимавшая часть Балканского полуострова между западным берегом Дарданелл и рекой Стримон. Фракия омывалась Эгейским и Эвксинским морями и простиралась на север до Сарматии (Румыния) и Дакии (Венгрия). Ее населяли союзные германо-кельто-иллирийские племена, включая бессов и дарданов.

Херсонес — др. — греч. мыс, полуостров.

Херсонес Кимврийский — ныне полуостров Ютландия.

Хлеба и зрелищ (лат. panem et circenses) — римская практика раздачи бедным зерна и организации развлечений, чтобы предотвратить народные бунты и недовольства.

Целла — помещение. Часто относится к внутренней части храма.

Цензор — магистрат самого высокого ранга. Хотя цензоры не обладали империем и не сопровождались ликторами, эта должность считалась очень почетной. На нее мог претендовать только бывший консул. Два цензора избирались в центуриатных комициях сроком на пять лет (так называемый люстр). Цензоры пересматривали списки сенаторов, проверяли принадлежность к тому или иному классу и трибе. Осуществляли перепись римских граждан по всему миру. В их ведении также находились государственные контракты и разного рода общественные работы. Обычно цензоры плохо ладили друг с другом и складывали полномочия задолго до истечения пятилетнего срока.

Центурион — командир в римской армии. Будет ошибкой приравнивать его к современному офицеру, получившему этот чин за выслугу лет. Центурионы занимали относительно привилегированное положение, вне зависимости от социального расслоения. Среди центурионов существовала столь сложная иерархия, что современные ученые не могут установить ни сколько было в ней ступеней, ни строгую их последовательность. Обычный центурион (centurio) командовал группой из восьмидесяти солдат и двадцати нестроевиков, называемой центурией. До нашего времени дошли названия двух старших рангов: pilos prior — старший центурион когорты и primus pilus (сокращенное Цезарем до primipilus) — старший центурион всего легиона. Центурион имел легко узнаваемые знаки отличия: поножи, чешуйчатые доспехи вместо кольчуги, поперечный гребень на шлеме, а также жезл из виноградной лозы. Он обладал многочисленными наградами.

Центурия — группа из ста человек. На десять центурий делился римский легион. Классы центуриатных комиций также состояли из центурий. Но с ростом населения, за исключением старших восемнадцати, их численность стала значительно превышать сто человек.

Церцина — современная Керкенна, остров у побережья Туниса.

Цирк — открытая арена овальной формы, предназначенная для состязаний на колесницах. Внутри имелись ярусы сидений, окружавшие беговые дорожки. Длинный узкий путь был разделен в центре барьером, называемым spina. Точки поворота колесниц обозначались коническими камнями на его концах.

Циркумвалация — осадная стена, полностью окружающая противника.

Эвксинское море — ныне Черное море.

Эдикт — программа деятельности магистрата при вступлении в должность с указанием принципов, которыми он будет руководствоваться. Издавался в помощь тем, кто обращался к должностному лицу за решением юридических или административных вопросов.

Эдил — римский магистрат. Всего было четыре эдила — два плебейских и два курульных. Должность плебейских эдилов была учреждена в 493 г. до н. э. Эдилы должны были помогать народным (плебейским) трибунам в выполнении их обязанностей — защите прав плебса. Их контора располагалась в храме Цереры. Плебейские эдилы избирались плебейским собранием сроком на один год, не имели права ни на курульное кресло, ни на ликторов. Должность курульных эдилов была создана в 367 г. до н. э., чтобы дать и патрициям возможность занимать этот пост. Курульные эдилы избирались всенародным собранием сроком на год и имели право на курульное кресло и двух ликторов. Все четверо эдилов были ответственны за состояние римских улиц, водопровода, канализации, общественных сооружений, лавок, систему мер и весов (их эталонный набор хранился в храме Кастора и Поллукса), проведение игр, раздачу зерна, а также за соблюдение нормативов при частном и общественном строительстве. Они имели право налагать штрафы на граждан и неграждан за различные нарушения и использовать эти деньги для организации игр.

Экбатана — современный Хамадан в Иране.

Эллинизм — греческое культурное влияние на Средиземноморский мир и дворы азиатских правителей, распространившееся после эпохи завоеваний Александра Македонского.

Эней — потомок царского рода дарданов, сын царя Анхиза и богини Венеры (Афродиты). Покинув горящую Трою с престарелым отцом на плечах и святыней города — палладием (изображением вооруженной богини Афины), Эней после множества приключений добрался до Лация и стал предком истинных римлян. Юл — сын Энея от латинской жены Лавинии — был первым царем Альбы-Лонги. К Юлу, а через него и к богине Венере, возводили свой род Юлии.

Эпикуреец — приверженец философской школы, основанной греческим философом Эпикуром. Для этического учения Эпикура характерен утонченный гедонизм, основанный на строгой воздержанности. Стремясь к блаженной и безмятежной жизни, человек должен избегать всего, что нарушает душевный покой.

Эпир — область Западной Греции. Отделенный высокими горами Центральной Греции, Эпир оказался на периферии греческой культуры. Во времена Цезаря население было крайне малочисленным, и область стала вотчиной римских землевладельцев, разводивших там крупный рогатый скот для получения шкур, жира и костных удобрений. Для овцеводства местность была непригодна.

Эпитома — краткое изложение обширного труда. Эпитоматоры стремились втиснуть как можно больше информации в минимальное количество слов, чтобы читатели могли приобрести энциклопедические познания, не тратя времени на чтение произведения целиком. Известным эпитоматором был Брут.

Этнарх — греческий титул правителя какой-либо области или города.

Этрурия — латинское название области, которую некогда занимало могущественное царство этрусков, включавшее широкие прибрежные равнины северо-западной части Апеннинского полуострова от Тибра на юге до Арно на севере. Современная Тоскана.

Эфир — верхний слой воздуха, пронизанный божественными энергиями, или же окружающая богов аура. Может также означать небо, особенно синее небо в ясный день.

Югер — древнеримская мера площади, равная 2518,2 кв. метра, что составляет приблизительно ¼ гектара.

Словарь латинских терминов

ABSOLVO — оправдательный приговор, выносившийся в суде коллегией присяжных.

Aedes — дом божества, в котором, в отличие от templum, во время освящения не проводились ауспиции.

Ager publicus — государственный (общественный) земельный фонд. Приобрел большую политическую значимость после того, как Гракхи и Гай Марий попытались захватить его с целью раздела между неимущими гражданами и бедными солдатами-ветеранами. Что встретило резкое противодействие сената.

Amo, amas, amat — я люблю, ты любишь, он (она, оно) любит.

Boni — буквально «хорошие люди». Словосочетание из комедии «Пленники» Плавта приобрело политическое звучание в выступлениях Гая Гракха. Во времена Цицерона и Цезаря так называли ультраконсерваторов.

Cacat! — Дерьмо!

Casus belli — повод к войне.

CONDEMNO — вердикт «виновен», выносившийся в суде коллегией присяжных.

Confarreatio — самый древний и строгий из трех видов бракосочетания. Сочетаться браком по этому обряду имели право только патриции, однако это не было обязательным. Сonfarreatio не пользовался популярностью по двум причинам: во-первых, женщина не имела никакой свободы и независимости; во-вторых, обряд не допускал развода — на труднейшую в религиозном и правовом отношении процедуру расторжения (diffarreatio) подобного брака решались только в самых безвыходных ситуациях.

Contio (мн. ч. contiones) — сходка, предшествовавшая комициям, на которой обсуждались законы.

Сorona civica — гражданский венок из дубовых листьев. Вручался воину, который спас жизнь товарища и в течение всей последующей битвы удерживал за собой позицию, где это произошло.

Сorona vallaris — осадный венок из золота. Вручался тому, кто первым перебрался через стену вражеского лагеря. Как ни странно, золотые награды вручались за менее значимые подвиги. Самые почетные венки делались из растений.

Cunnus (мн. ч. cunni) — оскорбительное латинское ругательство, означающее женские гениталии.

Cursus honorum — путь чести, карьера; очередность продвижения должностных лиц по службе от сенатора до консула. Посты квестора и претора входили в cursus honorum, а должности эдила и плебейского трибуна — нет.

Dignitas — почти непереводимое латинское понятие. В Римском мире dignitas — это личные качества, благодаря которым человек занимал то или иное общественное положение. Совокупность многих свойств: нравственность, репутация, право на уважение равных, оценка в исторических трудах. Вес и успехи, достигнутые благодаря собственным способностям и делам.

Domine, domina — мой господин, моя госпожа (звательный падеж).

Ecastor! — «Клянусь Кастором!», самое сильное выражение удивления, приличествовавшее женщинам.

Edepol! — «Клянусь Поллуксом!», самое сильное выражение удивление, допустимое правилами хорошего тона для мужчин в присутствии женщин. (Поллукс — менее почитаемый из двух божественных близнецов.)

Fellatio (и все однокоренные слова) — сосание пениса. Тот, чей пенис сосали, назывался irrumator. Fellator — мужчина, сосущий пенис. Fellatrix — женщина, сосущая пенис.

Femina mentula — латинское ругательство, обозначает женщину с пенисом. Смертельное оскорбление.

Feriae — праздничные дни, в которые приостанавливались все общественные дела.

Gens — римский род. Все, кто принадлежал к одному роду, носили одинаковое родовое имя — номен; например, Цезарь был из рода Юлиев (gens Julia).

Gerrae! — Полная ерунда, совершенная чушь!

Hostis — враг Римского государства. Человек, объявленный hostis, лишался гражданства, собственности и часто жизни, поскольку считался также nefas, святотатцем.

Imperium maius — достоинство империя, дававшее его обладателю власть, превосходящую консульскую.

In absentia — в отсутствие. В данной книге означает претендента, участвовавшего (или желавшего участвовать) в выборах на ту или иную должность, не пересекая померия, чтобы лично зарегистрировать свою кандидатуру.

Ineptes — дураки, идиоты.

Infra dignitatem — ниже достоинства.

Inimicus — недруг, противник.

In suo anno (букв. в свой год). — Выражение означало получение курульной должности именно в том возрасте, который был предписан законом и традицией.

Lectus — ложе. В столовой обычно стояли три ложа, lectus summus, lectus medius и lectus imus, образуя латинскую букву «U».

Lex (мн. ч. leges) — закон.

Lex Clodia — закон Клодия. В данной книге упоминается закон, проведенный Публием Клодием в 58 г. до н. э., чтобы регулировать религиозную деятельность консулов, других магистратов и собраний.

Lex curiata — закон, принимавшийся на специальном собрании тридцати курий и наделявший курульного магистрата империем. Таким же образом узаконивалось и усыновление.

Lex Genucia. — Принятый в 342 г. до н. э. закон устанавливал срок в десять лет до повторного занятия одной и той же должности.

Lex Voconia de mulierum hereditatibus — принятый в 169 г. до н. э. закон, ограничивающий права женщин в делах наследования по завещанию.

Lingua mundi — международный язык. В ту эпоху — греческий, позже латынь.

Locus consularis — самое почетное место во время трапезы. Находилось на правом конце центрального, хозяйского обеденного ложа.

Ludi — игры.

Mentula — грубое латинское ругательство, обозначающее пенис.

Meretrix mascula — мужеподобная проститутка.

Meum mel — ласковое обращение, букв. «мой мед».

Mos maiorum (лат. обычаи предков) — понятие, которое с трудом поддается определению. Установленный порядок вещей, традиции. Как было всегда и должно быть впредь. Это выражение главным образом относится к традициям управления и функционирования общественных институтов.

Murus gallicus — галльский способ кладки крепостных стен. Такая стена состояла из длинных толстых бревен, перемежающихся камнями. Разрушить ее с помощью тарана из-за большой толщины и прочности было почти невозможно.

Nefas — святотатство.

Opus incertum — вид стенной кладки в древнеримской архитектуре. Самый древний способ возведения стен. Внешняя стенка выкладывалась из небольших неровных камней, которые скреплялись строительным раствором. Между двумя рядами камней оставалась полость, заполнявшаяся раствором из пуццоланы (черного вулканического туфа) и извести с щебнем и мелкими камешками (caementa).

Paterfamilias — глава римской семьи.

Patratio. — Согласно доктору Джеймсу Адамсу, это слово относится скорее к достижению оргазма мужчиной, чем к собственно семяизвержению.

Pedarii см. сенат.

Perduellio — государственная измена. Суд над обвиняемыми в государственной измене производился исключительно центуриатными комициями.

Praefectus fabrum — «наблюдающий за обеспечением». Один из наиболее важных постов в римской армии, который занимало гражданское лицо (часто банкир), выдвинутое военачальником. Praefectus fabrum отвечал за все, от провианта и обмундирования до мулов и вооружения. Поскольку он заключал с предпринимателями и производителями все договоры, перед ним открывались огромные возможности для личного обогащения. Что не порицалось, если он укладывался в бюджет и обеспечивал приемлемое качество.

Praefectus urbi — смотритель города, назначаемый консулами, чтобы заменить городского претора в его трибунале в день Латинского празднования. В сущности, praefectus urbi должен был стоять на страже порядка в городе в отсутствие консулов и преторов. Получить эту должность было большой честью.

Privatus — частное лицо. В данной книге обозначает человека, который был членом сената, но не занимал никаких должностей.

Proletarii — беднейшие слои римских граждан, которые ничего не могли дать государству, кроме потомства — proles.

Quin taces! — Заткнись!

Res publica — букв. «общее дело». Римская власть, как законодательная, так и исполнительная.

Saltatrix tonsa — «бритая танцовщица». Мужчина-гомосексуалист, наряжавшийся в женские одежды и продававший свои сексуальные услуги.

Senatus consultum ultimum — декрет сената о защите республики. Начиная с 121 г. до н. э., когда Гай Гракх спровоцировал кризис, сенат мог издать специальное постановление, ставящее его выше остальных правительственных органов. Senatus consultum ultimum наделял сенат властью править по законам военного времени и позволял уклониться от необходимости назначать диктатора. Более краткое название приписывается Цицерону, который утомился произносить правильное и длинное: Senatus сonsultum de republica defendenda.

SPQR (Senatus Populusque Romanus) — сенат и народ Рима.

Stella crinita — комета.

Sui iuris — человек, который обладает полнотой гражданских прав и сам распоряжается своей жизнью. Так говорили о женщинах, распоряжавшихся своим состоянием.

Tacete! — Заткнитесь! (мн. ч.)

Tata — папа.

Tribunus aerarius — казначейский трибун. Вероятно, так цензоры классифицировали римских граждан, имевших годовой доход от трехсот до четырехсот тысяч сестерциев. Возможно, они были государственными служащими, имевшими доступ к казне, но точно мы этого не знаем.

Vale — прощай.

Verpa — грубое ругательство, означающее мужской половой орган в эрегированном состоянии; имеет гомосексуальные коннотации.

Vir militaris (военный человек) — человек, обыкновенно незнатного происхождения, связавший свою карьеру со службой в армии и сумевший, опираясь на свои военные заслуги, подняться до высших магистратур. Блестящий пример — Публий Вентидий. Военными людьми были Гай Марий и Квинт Серторий.

Примечания

1

Платон. Федон. Перевод С. Маркиша.

2

«Обернись, помни, что ты человек!» (лат.)

3

Во избежание путаницы мы не будем в дальнейшем называть Гая Октавия Цезарем. Традиционно он изначально известен в истории как Октавиан, что и намерен использовать автор. Латинский суффикс «-иан» в имени, шедшем последним, обозначал семью, к которой усыновленный принадлежал ранее. Таким образом, строго говоря, Гай Октавий стал Гаем Юлием Цезарем Октавианом, но он предпочитал называться короче и лишь на первых порах добавлял к своему новому имени «сын».

4

Гомер. Илиада. Песнь шестая. Перевод Н. Гнедича.

5

Гомер. Илиада. Песнь восьмая. Перевод Н. И. Гнедича.

Content

Колин Маккалоу
Падение титана, или Октябрьский конь

I Цезарь в Египте Октябрь 48 г. до Р. Х. — июнь 47 г. до Р. Х

1

2

3

4

5

II Поход десяти тысяч Катона Секстилий (август) 48 г. до Р. Х. — май 47 г. до Р. Х

1

2

3

III Обустройство Малой Азии Июнь — сентябрь 47 г. до Р. Х

1

2

IV Начальник конницы Конец сентября — конец декабря 47 г. до Р. Х

1

2

3

4

V Горечь победы Январь — квинтилий (июль) 46 г. до Р. Х

1

2

3

VI Тяжелые времена, неблагодарные обязанности Секстилий (август) — конец декабря 46 г. до Р. Х

1

2

VII Трещины появляются Добавочный 46 г. до Р. Х. — сентябрь 45 г. до Р. Х

1

2

3

4

5

6

7

VIII Падение титана Октябрь 45 г. — конец марта 44 г. до Р. Х

1

2

3

IX Наследник Цезаря Апрель — декабрь 44 г. до Р. Х

1

2

3

4

5

6

X Армии всюду Январь — секстилий (август) 43 г. до Р. Х

1

2

3

XI Триумвират Секстилий (август) — декабрь 43 г. до Р. Х

1

2

XII Восточная часть Адриатики Январь — декабрь 43 г. до Р. Х

1

2

3

XIII Финансирование армии Январь — секстилий (август) 42 г. до Р. Х

1

2

3

4

XIV Филиппы, или Все пополам Июнь — декабрь 42 г. до Р. Х

1

2

3

Послесловие автора

Глоссарий

Словарь латинских терминов

Примечания