Джо Р. Лансдейл

Пойма

Эта книга посвящается памяти моих любимых родителей — А. Б. (Бада) Лансдейла и О’Реты Лансдейл. Они пережили Великую депрессию и несколько экономических кризисов, безропотно терпели нелегкие времена, занимаясь тяжким трудом. Хотелось бы, чтобы было больше таких, как они

THE BOTTOMS © 2000 by Joe R. Lansdale

© Евгений Романин, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Пролог

Нынче новости распространяются быстро, не то что раньше. А в старину было совсем не так. Ни тебе радио, ни газет. Уж точно не у нас в Восточном Техасе. Всё было по-другому. Если случалось что в другом округе, так только там об этом чаще всего и знали.

Не то чтобы нам было не важно, что происходит в мире, но мы были избавлены от необходимости знать об ужасных событиях, которые лично нас не касались, — хоть где-нибудь в Билджуотере, в штате Орегон, хоть на другом конце нашего штата — на западе, в Эль-Пасо, или на севере, в богом забытом городке Амарилло.

Нынче для того, чтобы знать все кровавые подробности какого-нибудь убийства, многого не требуется: достаточно лишь того, чтобы оно было жутким или чтобы неделя была небогата на происшествия, — и вот о нём трубят из каждого утюга, даже если убили какого-нибудь бакалейщика в штате Мэн, до которого нам нет никакого дела.

Тогда, в тридцатые годы, кровопролитие могло случиться хоть в соседнем округе — а вы бы так о нём и не услышали, если только не были сами к нему причастны, потому что, как уже говорилось, новости тогда передавались медленнее, а органы правопорядка старались решать вопросы своими силами, не привлекая сторонних лиц.

С другой стороны, в некоторых случаях было бы лучше, если бы вести распространялись быстрее, да и вообще хоть как-нибудь. А впрочем, может, ничего бы от этого не поменялось.

Однако что было, того не переделаешь; сейчас мне за восемьдесят, я лежу в доме престарелых, в комнате, пропитанной запахом моего собственного разлагающегося тела; жду, чтобы мне принесли хоть чего-нибудь пожевать — толченого, мелко рубленного и безвкусного; в голень у меня вставлен железный штырь, а по ящику крутят какие-то теледебаты: одни придурки собачатся с другими придурками — и вот даже сейчас у меня сохраняются воспоминания почти семидесятилетней давности, и они свежи, словно случилось всё не далее как вчера.

А случилось-то всё, как сейчас помню, в тысячу девятьсот тридцать третьем и тридцать четвёртом.

Часть первая

1

Наверно, были в те годы и такие люди, у которых водились деньги, только вот мы в их число не входили. На дворе как-никак стояла Великая депрессия. Да и будь мы из тех, что с деньгами, купить-то на них было, по сути, нечего, кроме свиней, кур, овощей и кое-каких товаров повседневного спроса, а учитывая, что первые три пункта мы сами выращивали на ферме, бывало у нас и всё остальное, необходимое для жизни, — порой мы получали его в обмен.

Папа фермерствовал, а наши края были не так уж плохи для земледелия. Почти весь север и запад Техаса вместе с Оклахомой выдувало тогда ветрами, однако Восточный Техас покрывала пышная растительность, и почвы были богаты, и дождей вдоволь, так что росло всё быстро и особого ухода не требовало. Даже в засуху почва чаще всего сохраняла кое-какую влагу, и если урожай выдавался не таким обильным, как ожидалось, всё ещё могло наладиться. По сути, пока весь остальной штат изнывал от суши и пыли, на Восточный Техас, бывало, обрушивались жуткие ливни, а то и паводки. Так что если и теряли мы когда урожай, то чаще не из-за сухой погоды, а из-за чрезмерно влажной.

Также папа держал парикмахерскую и сам же работал там всю неделю, кроме воскресенья и понедельника, а ещё служил в нашей округе констеблем, потому что никто больше не пожелал занять эту должность. Одно время был он вдобавок и мировым судьёй, но в итоге решил, что для него одного это слишком, и передал судейское место Джим-Джеку Формозе; папа завсегда говорил, что Джим-Джек гораздо лучше справляется с регистрацией браков и констатацией смертей.

Жили мы в чаще леса у реки Сабин в трёхкомнатном белом домике — построил его папа ещё до нашего рождения. Электричества в домике не было, зато имелась дыра в крыше, дымная дровяная плита, ветхий амбар, застеклённая веранда за латаной-перелатаной ширмой да сортир, в который нередко заползали змеи.

Мы жгли керосиновые лампы, таскали воду из колодца, много охотились и рыбачили, чтобы наполнить чулан чем-нибудь съестным. Во владении у нас находилось акра четыре расчищенной от леса земли, а ещё двадцать пять акров поросли сосной и всевозможными твёрдыми породами деревьев. Песчаную почву четырёх расчищенных акров возделывали мы при помощи мула по прозвищу Салли Рыжая Спинка.

Был у нас и автомобиль, но пользовался им папа главным образом по должностным нуждам и для воскресных поездок в церковь. Всё остальное время мы ходили пешком, а я с сестрой ездили верхом на Салли Рыжей Спинке.

В лесу, который рос на нашей земле, и в том, что рос на сотни акров вокруг, было полно дичи и до чёрта клещей, зудней и прочих разных кровососов. В то время в Восточном Техасе ещё не все большие леса свели на древесину, и не было над нами тогда не в меру прогрессивного Департамента лесного хозяйства, который бы рассказывал нам, что без посторонней помощи лес не выживет. Мы как-то сами прикинули: уж если он жил веками без нас, то как-нибудь и дальше сам разберётся. К тому же тогда лес был по большей части ничейный, хотя, конечно, деревообработка уже в то время являлась крупной отраслью и становилась всё крупнее.

Однако по-прежнему стояли в лесу могучие деревья, и по-прежнему хватало в чаще и вдоль прохладных и тенистых речных берегов укромных местечек, куда никто ещё не ступал, помимо диких зверей.

Там водились в изобилии кабаны, белки, кролики, еноты, опоссумы, броненосцы, а также всевозможные птицы и многочисленные змеи. Порой можно было увидеть, как по реке косяком проплывают водяные щитомордники — их смертоносные головы торчали из брёвен, будто сучья. И горе тому несчастному, которому не повезло упасть в воду и потревожить их стаю; и храни господь безрассудное сердце того дурака, что верил, будто сможет невредимым проплыть под ними, потому что водяной щитомордник якобы не может укусить под водой. Не только может, но с удовольствием укусит.

Встречались в лесах и олени. Может, было их и поменьше, чем нынче, потому как в наши дни их разводят, словно на ферме, и собирают олений урожай во время трёхдневной пьяной стрельбы с охотничьей вышки, да из ружья помощнее. Этих оленей откармливают кукурузой и приучают к человеку, как домашних питомцев, а люди могут пострелять себе вволю да почувствовать азарт, будто побывали на настоящей охоте. Как ни крути, а всё же сложнее подстрелить оленя, дотащить тушу до багажника и водрузить голову на стену, чем сходить в магазин и купить такое же количество бифштекса. А ведь есть ещё такие, кто любит мазать лица звериной кровью и позировать на камеру, будто это делает их кем-то вроде бесстрашных воинов. Можно подумать, проклятый олень был вооружён и опасен.

Но что-то я увлёкся нравоучениями, надо бы вернуться к рассказу. Речь-то шла о том, как мы жили и что за дичь водилась в дебрях. Так вот, был ведь там ещё Человек-козёл. То есть наполовину человек, а наполовину козёл, и рыскал он обыкновенно в окрестностях моста, который назывался Шатучим. Вплоть до времени, о котором я вам рассказываю, я его никогда не видел, но пару раз ночной порой выслеживал в лесу опоссумов и вроде бы слышал, как он стонет и завывает там внизу, у канатного моста — мост этот опасно нависал над рекой и колебался от ветра при свете луны, а блики играли на металлических тросах, словно феи на качелях.

Верили, что этот Человек-козёл якобы похищает домашних животных и детей, и хоть сам я не знал ни одного ребёнка, которого бы он съел, иные фермеры заявляли, будто бы он таскает у них скотину, а среди знакомых мне ребят некоторые божились: утащил, мол, Человек-козёл у них двоюродных братьев, и с тех пор о них ни слуху ни духу.

Говорили, что за большую дорогу он не заходит, потому что по ней часто гоняют туда-сюда — на машине или же пешком — заезжие баптистские проповедники, из-за чего дорога вроде как и сама становится святым местом. За это дело прозвали мы её Пасторской дорогой.

Поговаривали также, что Человек-козёл не кажет носа из дебрей, которыми заросла вся пойма реки Сабин. Якобы возвышенностей не переносит. Мол, с его-то копытами — а на ногах у него, ясное дело, копыта — передвигаться ловчее всего по влажному и густому растительному месиву.

Папа говорил — никакого Человека-козла не существует. Это, мол, бабьи сказки, какие можно услышать по всему Югу. Говорил, будто то, что слышал я, — всего лишь звуки воды и голоса зверей и птиц, но, доложу я вам, от этих звуков по спине бежали мурашки, а больше всего напоминали они и в самом деле блеяние раненой козы. Мистер Сесиль Чеймберс, который работал вместе с папой в парикмахерской, сказал, что это, по всей видимости, был ягуар. Они временами попадаются в лесных дебрях, а их крики могут сойти за женский вопль — так сказал мистер Чеймберс.

Мы с сестрой, которую звали Том — ну, вообще-то Томасина, но все мы кликали её Томом, потому что так было проще запомнить и потому что она была настоящей пацанкой, — так вот, мы с самого утра и до темноты пропадали в этих дебрях. Для тогдашних детей в этом не было ничего необычного. Лес нам был всё равно что вторым домом.

Был у нас пёс по имени Тоби — помесь гончей, терьера и дворняги. Охотником этот шельмец был отменным. Только вот летом тысяча девятьсот тридцать третьего встал он как-то раз на дыбы под деревом, чтобы ловчее было облаивать выслеженную белку, а у дуба, под которым он встал, отвалилась сгнившая ветка и упала прямо на пса, да так крепко его огрела, что у Тоби взяли да отнялись задние лапы вместе с хвостом. Нёс я его домой на руках — пёс скулил, а мы с Том плакали.

Папа был в поле, пахал на Салли Рыжей Спинке и пытался подрыть плугом пень, который всё никак не выходило выкорчевать. То и дело пробовал он подрубить его топором у корневища да спалить на костре, но пень был упрям и не поддавался.

Увидев нас, папа прервал пахоту, сбросил с плеч поводья, оставил Салли Рыжую Спинку стоять в поле запряженной в плуг. Пошёл через поле нам навстречу, а мы поднесли ему Тоби, уложили перед ним на рыхлую свежевспаханную почву, и папа осмотрел собаку.

В отличие от большинства фермеров, папа почти никогда не носил комбинезона. Одевался всегда в защитного цвета штаны, рабочую рубашку, рабочие башмаки и коричневую фетровую шляпу. Если же хотел принарядиться, облачался в чистую белую рубашку и повязывал тонкий чёрный галстук, а остальной наряд составляли всё те же защитные штаны да рабочие башмаки — разве что шляпа тоже менялась на менее потрёпанную.

В тот день он снял пропитанную потом шляпу, присел на корточки и нахлобучил шляпу себе на колено. Волосы у папы были тёмно-каштановые, а в лучах солнца можно было заметить в них первые проблески седины. У него было слегка удлинённое лицо и светло-зелёные глаза — добрые, но глядящие, как казалось, прямо в душу и видящие тебя насквозь.

Папа так и сяк подёргал Тоби за лапы, попытался выпрямить ему спину, но на это пёс лишь жалобно взвыл.

Немного погодя, словно бы прикинув все за и против, папа велел нам с Том взять ружьё, отнести несчастного Тоби в лес и положить конец его мукам.

— Не хотелось мне вас о таком просить, — сказал папа. — Только хошь не хошь, а придётся.

— Будет сделано, — ответил я, но слова с трудом выползали из горла, словно бы им, как и Тоби, перешибло хребет.

По нынешним временам это жестоко, но тогда в наших краях небогато было ветеринаров, да и не хватило бы у нас денег, захоти мы отдать пса на лечение. К тому же всё, что сделал бы ветеринар, мы собирались сделать и сами.

Что ещё отличало тогдашнюю жизнь от теперешней — о том, что такое смерть, узнавать приходилось довольно рано. Этого было не избежать. Мы разводили и резали кур и свиней, охотились и рыбачили, так что постоянно сталкивались со смертью. В таком разе, думается, мы уважали жизнь сильнее, чем иные уважают её теперь, и обрекать собаку на бесплодные страдания было никак нельзя.

В деле, подобном случаю с Тоби, ожидалось, что ты исполнишь всё сам, а не станешь сваливать ответственность на других. Негласно, но чётко понималось, что Тоби — это наш пёс, а значит, мы за него и в ответе. И раз уж на то пошло, то это была моя прямая ответственность, потому что я был старше.

Подумал было я обратиться к маме — она собирала в курятнике снесённые с вечера яйца, — но ведь знал, что это ничего не даст. Мама всё равно будет того же мнения.

Мы с Том немного поплакали, а потом выкатили из амбара тачку и уложили на неё Тоби. У меня уже был свой собственный двадцать второй калибр для охоты на белок, но для такого дела пошёл я в дом и вместо него взял однозарядный дробовик шестнадцатого калибра, чтобы совсем уж уменьшить страдания. Дети по тем временам росли рядом с ружьями, с малых лет учились относиться к ним с почтением и обращаться с ними надлежащим образом. Ружьё было для нас столь же обычным предметом, как мотыга, плуг или маслобойка.

Ответственность или не ответственность, но всё-таки мне едва исполнилось двенадцать, а Том — так и вовсе девять. Мысль о том, что придётся вот так запросто выстрелить Тоби в затылок и смотреть, как осколки его черепа разлетаются во все стороны, меня нисколько не радовала. Я велел Том оставаться дома, но она отказалась. Заявила, что пойдёт со мной. Знала ведь, что мне нужен кто-то, чтобы помочь собраться с духом. Так что я не особенно старался её отговаривать.

Том прихватила с собой лопату — хоронить Тоби, — закинула её на плечо, и мы покатили старого пса по дороге; он поначалу поскуливал и тому подобное, но потом затих. Лежал себе смирно в тачке, а мы толкали ее по тропинке: спина у Тоби слегка выгнулась, а голову он поднял и всё принюхивался.

Вскоре он стал принюхиваться всё старательнее, и мы поняли — почуял белку. Тоби всегда по-особому оборачивался и смотрел на нас, когда чуял белку, а потом указывал головой в том направлении, куда хотел бежать, взлаивая своим густым собачьим басом. Папа говорил, так Тоби даёт нам знать, откуда исходит запах, прежде чем мы потеряем его из виду. Ну вот, именно так он и обернулся, и я знал, что́ мне, по идее, надо с ним сделать, но решил пока сохранить голову Тоби в целости.

Мы устремились туда, куда он рвался, и довольно скоро оказались на узкой тропке, усыпанной сосновой хвоей. Тоби надрывался как бешеный. Наконец мы подкатили тележку вплотную к дереву гикори.

На ветвях у вершины резвились две крупные жирные белки — будто бы дразнили нас. Я подстрелил обеих и швырнул в тачку к Тоби, и провалиться мне на этом самом месте, если он тут же не подал знака и не залаял снова.

Непросто было толкать тачку по комковатой земле, но мы всё же толкали, совсем позабыв о том, что должны сделать с Тоби.

К тому времени, как Тоби перестал нападать на беличий след, уже почти стемнело, а мы забрались глубоко в чащу с шестью белками — неслыханный успех! — и вконец умотались.

Хоть Тоби и стал калекой, а я не видал ещё, чтобы он охотился лучше. Похоже, Тоби знал, что его ждёт, и пытался оттянуть неизбежное, загоняя добычу.

Уселись мы под большим старым амбровым деревом, а Тоби оставили в тачке вместе с белками. Солнце садилось за деревья, будто крупная, мясистая перезрелая слива, вот-вот готовая лопнуть. Вокруг нас, точно смутные человеческие фигуры, отовсюду поднимались тени. Охотничьего же фонаря у нас не было. Только луна, а она ещё не взошла как следует.

— Гарри, — сказала Том. — Как будем с Тоби?

— А ему вроде уже и нисколько не больно, — ответил я. — Вон, целых шесть белок загнал.

— Ага, — кивнула Том, — но спина-то у него ещё переломана.

— Есть такое.

— Может, спрячем его где-нибудь тут в лесу, будем каждый день к нему приходить, кормить и поить.

— Не думаю. Так он останется на произвол судьбы. Тут его чёртовы клещи и прочие кровососы заживо сожрут. — Об этом я подумал, потому что по всему телу ощущал укусы и знал, что перед сном придётся некоторое время просидеть у лампы со щипцами — повыдергать их отовсюду, принять керосиновую ванну, затем ополоснуться водой. Летом мы с Том проделывали этот ритуал чуть ли не каждый вечер.

И правда, клещей было так много, такими гроздьями скапливались они на концах травинок, поджидая добычу, что травинки гнулись под их весом. В лесу кишмя кишела кусачая мошкара, особенно если подойти к реке, а голодным зудням не было счёта. А иной раз на закате в воздух поднимались такие комариные полчища, что, казалось, из поймы вырастает чёрная туча.

Чтобы уберечься от клещей, мы обвязывали вокруг лодыжек пропитанные керосином тряпки, только не сказать чтобы это особо работало, разве что сами эти тряпки паразиты действительно не трогали. Клещи пробирались на одежду, а там и под неё и к ночи уютно обустраивались в самых интимных уголках тела — упивались там кровью и оставляли красные волдыри.

— Темнеет, — сказала Том.

— Вижу.

Я посмотрел на Тоби. Он лежал в тачке, и в сумраке его было видно только частично. Пока я смотрел, пёс приподнял голову и пару раз ударил хвостом по деревянному днищу тележки.

— Вряд ли я на такое решусь, — говорю я. — По-моему, надо отвезти его назад, к папе, да показать, насколько ему лучше. Может, спина у него и переломана, но головой он двигает, а теперь ещё и хвостом, так что весь целиком пока что не умер. Не надо его убивать.

— А ну как папа не согласится?

— Может, и нет, но нельзя же просто взять его да пристрелить, даже не дать последнего шанса. Чёрт возьми, да ведь он шесть белок загнал! Вот мама-то порадуется! Отвезём его домой!

Мы встали и собрались идти. И вот тут-то поняли, что случилось. Мы заблудились. Так увлеклись всей этой погоней за белками, следуя указаниям Тоби, что забуровились в самую глушь и перестали понимать, где находимся. Нет, мы, конечно, не испугались, во всяком случае вот так вот сразу. Мы всю жизнь бродили по этим лесам, но сейчас стемнело, а непосредственно то место, куда мы попали, было нам незнакомо.

Луна взошла немного выше, и я смог определить стороны света.

— Вон туда нам надо, — объявил я. — Так или иначе выйдем или к дому, или к дороге.

Мы двинулись в путь, толкая тачку, спотыкаясь о корни, рытвины и упавшие ветки, при этом то тележка, то мы сами то и дело врезались в деревья. Было слышно, как природа вокруг нас живёт своей жизнью, и я вспомнил, что говорил Сесиль насчёт ягуаров, а ещё подумал про диких свиней: не встретится ли нам какой-нибудь кабан, ищущий жёлуди в земле? Вспомнился также ещё и вот какой рассказ Сесиля: на этот год, мол, выдалась вспышка бешенства, и многие звери подхватили эту заразу; от всех этих мыслей я так встревожился, что пощупал карман — остались ли там ещё патроны для дробовика. Патронов осталось ровно три штуки.

Чем дальше мы шли, тем больше рядом в зарослях что-то шевелилось, и немного погодя я понял: что бы там ни было, оно движется с нами вровень. Мы замедлялись — и оно замедлялось. Мы ускоряли шаг — и оно ускоряло шаг. И не так, как животное, и даже не как плетевидный полоз, который иногда увязывается за человеком. Это было что-то покрупнее полоза. Шло по нашему следу, как ягуар. Или как человек.

Мы шли дальше, а Тоби вскидывал голову и рычал; шерсть у него на холке встала дыбом.

Я оглянулся на Том, и лунного света, проникающего сквозь ветки, как раз хватило, чтобы различить её лицо и увидеть, как она перепугалась.

Хотел я что-нибудь сказать, прикрикнуть на существо, что таилось в кустах, но побоялся, что мой крик может его, наоборот, привлечь, и тогда оно на нас кинется.

Чуть раньше я в целях безопасности отстегнул у дробовика ствол, сложил в тачку и толкал его вместе с Тоби, лопатой и белками. Теперь я остановился, вынул дробовик, проверил, на месте ли патрон, защёлкнул затвор и положил большой палец на курок.

Тоби уже не на шутку расшумелся, от рычания перешёл на лай.

Я глянул на Том, она забрала у меня тачку и стала толкать. Было видно, что ей непросто управлять тележкой на такой рыхлой земле, но у меня не было другого выбора, кроме как вцепиться обеими руками в ружьё, а Тоби мы бросить не могли — слишком уж многое мы вместе с ним пережили.

Что бы это ни скрывалось там в кустах, некоторое время оно шло за нами, только еле слышно шуршали листья, по которым оно ступало, а потом стало тихо. Мы набрали скорость, и больше его было не слыхать. Не ощущалось также никакого чужого присутствия.

Я наконец набрался храбрости, снова отцепил ствол от дробовика, сложил в тачку и принялся толкать.

— Кто это был? — спросила Том.

— Не знаю, — говорю я.

— По звуку — кто-то большой.

— Это да.

— Человек-козёл?

— Папа говорит, нету никакого Человека-козла.

— Да, но ведь он же иногда ошибается, правда же?

— Да почти никогда, — отвечаю я.

Мы продвинулись ещё немного, нашли место, где речка сужалась, и перешли на другой берег, еле управившись с тачкой. Переходить реку нам было незачем, но это было удобное место для переправы, ну а я был напуган и хотел оторваться от неведомого существа.

Шли мы довольно долго и в конце концов набрели на какие-то колючие заросли: они переплетались между деревьев, кустов и лиан в неприступную шипастую стену. Стена эта состояла из дикого шиповника. Некоторые побеги были толстенные, что твой канат, шипы — совсем как крючковатые когти, а цветы под дуновением ночного ветерка пахли сильно и сладко, почти так же сладко, как пахнет при варке сорговый сироп.

Тянулся чапыжник сколько хватало глаз в обоих направлениях и обступал нас со всех сторон. Мы забрели в настоящий шипастый лабиринт — слишком обширный и густой, чтобы идти в обход, слишком высокий и когтистый, чтобы перелезать; вдобавок побеги шиповника сплелись с низко нависшими ветвями, образовав над нами колючий потолок.

Подумал было я про братца Кролика и терновый куст, но я-то, в отличие от братца Кролика, родился и вырос не под терновым кустом, и оказываться в нём мне совсем не хотелось бы.

Порылся в кармане, нашёл спичку — осталось ещё с того раза, когда мы с Том пробовали курить самокрутки из кукурузных рылец и виноградной лозы, — чиркнул о большой палец, помахал немного вокруг и увидел широкий проход, прорубленный в чапыжнике.

Согнулся, продвинул спичку слегка вперёд. Разглядел, что в стене чапыжника открывается что-то вроде лаза высотой и шириной около шести футов. Было не видно, как далеко он уходит, но ясно, что на порядочное расстояние.

Я затушил спичку, пока руку не обожгла, и говорю Том:

— Можем пойти назад, а можем — вот по этому лазу.

Том внимательно рассматривала чапыжник.

— Нет, назад я не хочу, там ведь это страшилище. И лезть в этот лаз тоже не хочу. Мы тут с тобой как крысы в трубе. Может, эта тварь знала, что загонит нас в такую вот ловушку, и вот теперь сидит и ждёт у другого конца, прямо как то чудовище, про которое нам папа читал. Ну которое ещё на одну половину человек, а на другую — корова.

— Полубык-получеловек, — поправил я. — Минотавр.

— Ага. Вот, может, оно там сидит и ждёт нас, Гарри!

Я уже, конечно, об этом подумал.

— По-моему, нам лучше выбрать лаз. Там оно не сможет напасть сбоку. Придётся либо спереди подходить, либо сзади.

— А других лазов там внутри быть не может?

Вот такую вероятность я не рассматривал. Там и правда в любом месте могли быть проделаны выходы. И если дальше лаз сужался, то этому человеку, зверю, Минотавру или кто он там такой, всего только и оставалось, что подойти да сцапать меня или Том.

— У меня ружьё, — говорю я. — Если сможешь толкать тачку, Тоби будет нас вроде как стеречь и даст нам знать, если вдруг кто подкрадётся. А если кто-нибудь на нас выскочит — раскрою` его надвое.

Я вытащил дробовик и подготовил к бою. Том приняла ручки тележки, протиснула её сквозь проход в чапыжнике, и мы углубились в лаз.

2

Дикие розы пахли душно, до одури. От запаха у меня закружилась голова. В темноте то и дело приходилось натыкаться на шипастые побеги. Они распороли мне старую рубашку, исцарапали руки и лицо. Было слышно, как позади себе под нос шёпотом матерится Том — значит, и ей доставалось от колючек.

Лаз в чапыжнике тянулся довольно далеко, а потом я услышал звук бегущей воды, туннель расширился, и мы вышли на берег бурной реки Сабин. Сквозь прорехи в листве наконец пробилась луна и залила всё вокруг ярким светом — словно молоком, которое свернулось, прокисло и пожелтело.

Похоже, мы оторвались от погони.

Я поглядел на луну, задумчиво окинул взглядом реку. Наконец заговорил:

— С пути-то мы, конечно, сбились. Но я понял, куда нам идти. Можно двинуть немного вдоль реки — нам вообще-то надо в другую сторону, но, кажись, отсюда до Шатучего моста недалеко. Переходим по нему реку, потом выбираемся на большую дорогу, и вот, глядишь, мы и дома.

— До Шатучего моста?

— Ну да.

— Как думаешь, мама с папой волнуются? — спросила Том.

— Ну а то, — сказал я. — Волнуются, зуб даю. Надеюсь, хоть белкам обрадуются.

— А с Тоби что делать?

— Там видно будет.

Дальше берег отлого опускался, и у самой кромки воды бежала тропинка.

— Смотри, нам главное Тоби дотащить, а уж потом довезти тачку. Давай ты её покатишь, а я возьмусь спереди и буду притормаживать, чтоб сверх меры не разгонялась.

Я осторожно взял Тоби на руки — тот тихонько взвыл, а Том во всю прыть толкнула тележку. Та накренилась, белки, дробовик и лопата вывалились за борт, шлёпнулись на землю и чуть было не улетели в воду.

— Том, дьявол тебя забери! — проворчал я.

— Ну извини, — ответила она. — Не удержала. А вот я маме нажалуюсь, что ты чертыхаешься!

— Настучишь — так я по шее тебе настучу. Да и потом, слышал я, ты и сама-то матюкаешься как сапожник.

Я передал Тоби сестре, нащупал под ногами твёрдую почву и принял собаку обратно.

Соскользнул по круче вниз и наткнулся на большущий дуб у самой воды. Здесь чапыжник разросся до берега, и его побеги оплетали дерево. Я протянул руку к стволу, чтобы удержать равновесие, — и тут же поспешно отдёрнул. Потому что рука нащупала не древесный ствол и даже не шиповник. Там было что-то мягкое.

Присмотрелся и вижу: среди колючек висит какой-то серый и бесформенный мешок. Луна в небе за рекой засияла ещё ярче и осветила лицо, вернее, то, что было когда-то лицом, а теперь больше напоминало праздничный фонарь из тыквы — круглое, раздутое, с тёмными провалами глазниц. С головы свешивался клок волос, будто обрывок чёрной овечьей шерсти, а распухшее и покорёженное тело было без одежды. Женское тело.

Игральные карты с голыми тётками мне уже видеть случалось — Джордж Стернинг показывал. У него вечно попадались какие-нибудь безделушки такого рода, потому как его отец работал бродячим торговцем и продавал не только нюхательный табак, но и вдобавок к нему так называемые мелкие розничные товары.

Только вот это было совсем не то же самое. Те картинки наполняли сердце волнением — непонятным, но в каком-то роде приятным и сладостным. Сейчас я тоже почувствовал волнение, но совсем другого рода, и сразу же смекнул, какого именно.

Груди у женщины были разрезаны, будто гнилые дыни, треснувшие на солнце. А приглядевшись, я понял, что и шиповник вовсе не шиповник, а отрез колючей проволоки, которая туго обвивает её вздутую посеревшую плоть.

— Охереть! — ахнул я.

— Опять ты ругаешься, — укорила Том.

Я приподнялся по склону, взял у сестры Тоби, уложил его на прибрежную рыхлую землю, ещё немного поразглядывал труп. Том соскользнула вниз и увидела то же, что и я.

— Это кто, Человек-козёл? — спросила она.

— Нет. Это женщина, мёртвая.

— Ой, да ведь она совсем голая!

— Ну да, голая. Не смотри на неё, Том.

— А куда ж я денусь-то?

— Надо бы нам добраться до дому и рассказать папе.

— Зажги спичку, Гарри. Давай более лучше рассмотрим.

Я обдумал эту мысль и в конце концов полез в карман:

— Одна всего осталась.

— Ну вот и давай.

Я чиркнул спичкой о большой палец и вытянул руку. Рука дрожала, вместе с ней трепетал огонёк. Я подошёл близко, насколько позволял трупный запах.

При свете спички зрелище стало ещё более жутким.

— По-моему, женщина эта цветная, — заключил я.

Спичка погасла. Я выправил тачку, вытряхнул набившуюся землю из ружейного ствола, потом сложил дробовик и белок обратно в кузов и усадил туда же Тоби. Лопату не нашёл — решил, что она сползла по склону в реку и утонула. Ох, и влетит мне за это…

— Надо двигаться дальше, — заявил я.

Том стояла на берегу как вкопанная и зачарованно глядела на труп. Просто глаз оторвать была не в силах.

— Ну, погнали уже!

Я потянул её за собой. Шли вдоль берега, я что было мочи налегал на тележку, а она вязла в мягкой грязи, и вот наконец я совсем выбился из сил. У Том нашлось немного бечёвки, я связал белок за лапы и приторочил к поясу.

— Ты, Том, бери дробовик, а я понесу Тоби.

Том взяла ружьё. Я взвалил на себя собаку. Мы направились к Шатучему мосту, где, по слухам, находилось логово Человека-козла.

Вообще-то мы с пацанами держались от Шатучего моста подальше — все, кроме Джорджа. Этот-то ничего не боялся. Впрочем, не от излишней отваги, а скорее по скудоумию.

Сам мост состоял из нескольких канатов, перетянутых меж буграми на обоих берегах Сабина. К канатам при помощи ржавых железных скоб и истлевших верёвок крепились длинные доски. Без понятия, кто и когда его построил. Может, в своё время мост был вполне неплохой. Сейчас же многих досок не хватало, иные растрескались и прогнили, ну а канаты были привязаны по обоим высоким берегам к заржавленным металлическим сваям, которые когда-то глубоко вкопали в землю. Там, где вода подмыла берег, сваи частично высовывались из болотистой почвы. Ещё немного поработают вода со временем, и мост весь как есть обрушится в реку.

Если дул ветер, мост шатало. При сильном ветре это было что-то. Я-то раньше переходил по нему реку всего только раз, днём и при полном безветрии — а уже тогда было весьма стрёмно. При каждом шаге мост качался и грозил тебя сбросить. Доски скрипели и стонали, будто от боли. От трухлявого дерева отламывались щепки и летели вниз, в воду. А там, внизу, был омут, и река бежала быстро, рокотала на камнях, низвергалась небольшим падуном и растекалась широким, глубоким и бурным плёсом.

Нынче же была ночь, мы стояли у края моста и думали о Человеке-козле, о теле, которое нашли, о Тоби, да о том, как безбожно мы припозднились и как тревожатся родители.

— Будем переходить, Гарри? — спросила Том.

— Ага, — ответил я. — Я первее пойду, а ты гляди, куда ступать буду. Какие доски подо мной не обломятся, тебя-то уж точно выдержат.

Мост, поскрипывая, покачивался на тросах над ревущими перекатами — самую малость, как высокая трава, в которой ползёт змея.

Переходить было довольно боязно, даже держась обеими руками за канаты, а уж с Тоби в охапке, да ещё ночью, да ещё с Том, которая силится тащить ружьё… В общем, ничего хорошего это не сулило.

Можно было, конечно, вернуться тем же путём, каким мы сюда пришли. Или попробовать спуститься вниз по течению по другой тропинке — там река мелела, и можно было перейти её вброд, вернуться на дорогу, а там и домой. Вот только река не мелела ещё довольно далеко, лес был дремучим, темень — непроглядной, Тоби — тяжёлым, а ещё ведь что-то там шло по нашему следу. Так что оставалось только идти по мосту.

Вдохнул я поглубже, ухватил Тоби покрепче и ступил на первую доску.

Как только я сделал шаг, мост с силой качнулся влево, а потом в другую сторону с ещё большей силой. У меня на руках был пёс, так что всё, что я мог — присесть и попытаться совладать с качкой. Мост болтало ещё достаточно долго. Я сделал второй шаг — ещё осторожнее. На этот раз качнуло слабее. Постарался придать шагам какое-то подобие размеренного ритма.

Окликнул Том:

— Ты, это, на середину доски наступай. Не так шибко мотаться будет.

— Я боюсь, Гарри.

— Да всё в поряде, — успокоил я. — Обойдётся.

Я ступил на новую доску, она затрещала, и я шагнул назад. От деревяшки отломился кусок и теперь падал вниз, в реку. С плеском ударился о бурую воду, блеснул в лунном свете, его закружило течением, понесло к падуну и утащило прочь.

Я остановился; душа ушла в пятки. Крепко обнял Тоби, перешагнул через дыру на следующую доску. Перешагнуть-то перешагнул, но мост закачался, а сзади вскрикнула Том.

Оглянулся и вижу: она выронила дробовик и вцепилась в трос. Дробовик пролетел несколько футов, но повис между двумя нижними канатами. Мост замотало совсем уж жёстко, меня швырнуло сначала к одному тросу, потом к другому. Я подумал: ну всё, теперь-то мне уж точно конец.

Когда качка улеглась, я опустился на доске на одно колено, развернулся и поглядел на Том:

— Видишь, делов-то!

— Ой, не пойду, страшно, — пискнула Том.

— Не пойдёшь, а придётся, а ещё ружьё достать надо.

Том долго не решалась, но наконец перегнулась через трос и вызволила дробовик. Отдышавшись, тронулись дальше. Тут-то мы и услыхали внизу какой-то шорох, а потом увидали существо.

Двигалось оно вдоль противоположного берега, под мостом, у самой воды. Как следует рассмотреть его было трудно — оно находилось в тени и луна его не освещала. У существа была здоровенная башка, на башке — что-то вроде рогов, а всё остальное — чернее, чем угольная шахта. Вот оно подалось вперёд, будто хотело приглядеться к нам получше, и тогда в лунном свете сверкнули белки глаз и мертвенно-белые зубы. Издало высокий и щемящий стон, как большущая древесная крыса, которую чем-то придавило насмерть. Раз, другой, а потом снова затихло.

— Господи, Гарри, — ойкнула Том. — Да ведь это Человек-козёл! Что же нам делать?

Я подумал, не вернуться ли нам назад. Так нас и существо будет разделять река, но тогда снова придётся продираться через дебри, да ещё несколько миль. А если оно где-нибудь переправится, то опять пойдёт по нашему следу, потому что это оно

гналось за нами в чапыжнике, уж в этом я не сомневался.

Если мы перейдём, то окажемся прямо над ним, на высоком берегу, а там уже не так далеко до Пасторской дороги. Туда-то Человек-козёл уже не сунется. Там кончаются его угодья. Они ограничиваются здешними лесами и побережьем Сабина.

— Надо идти, — сказал я. Ещё раз бросил взгляд на страшные глаза и белые зубы и устремился вперёд. Мост колыхался, но сейчас во мне было куда больше решимости. Двигался я весьма ловко, Том тоже не отставала.

Когда приблизились к другому берегу, я посмотрел вниз, но Человека-козла уже было не видать. То ли угол зрения поменялся, то ли он уже оттуда ушёл — не знаю. Я шёл к берегу и не мог избавиться от мысли: он сидит там и поджидает нас.

Но на берегу мы увидели только тропинку, которая убегала в лесную чащу. Луна озаряла путь, и на тропинке не было никого и ничего.

Мы двинулись по дорожке. Тоби был тяжёлым, и я старался его не сильно трясти, но у меня у самого дико тряслись поджилки, а потому получалось так себе. Пёс лишь тихонько поскуливал.

Когда мы порядочно углубились в лес, ветви деревьев нависли над тропинкой и скрыли её от лунного света — словно удерживали землю в своих сумрачных объятиях.

— По-моему, если уж оно собирается на нас напрыгнуть, — прикинул я, — то лучшего места и не придумаешь.

— Ну так давай туда не пойдём.

— Хочешь снова через мост?

— Ага, ещё чего!

— Тогда надо идти вперёд. Мы ведь не знаем, пойдёт ли оно следом.

— А рога-то у него на башке — видал, какие?

— Что-то было такое. Думаю, вот нам чего нужно: хотя бы пока не дойдём вон до того поворота, айда меняться. Ты неси Тоби, а я возьму дробовик.

— Мне дробовик нести больше нравится.

— Так-то оно так, но я-то когда с него стреляю, меня отдачей не сносит. А ещё патроны-то у меня.

Том немного поразмыслила.

— Лады, — наконец согласилась она.

Том положила дробовик на землю, а я передал ей Тоби. Подобрал ружьё, и мы двинулись дальше тенистыми извивами тропки.

Пока мы пробирались во мгле, никто на нас не набросился, но когда впереди забрезжил свет, в лесу послышался шорох. Что-то там шевелилось точно так же, как и в чапыжнике. Что-то снова шло за нами следом.

Выбрались мы на свет, и стало легче. Повода, правда, для этого не было. Просто вот отлегло, и всё тут. По сути-то луна ничего не меняла. Обернулся я через плечо, посмотрел в темноту, из которой мы только что вышли, и там, в густом сумраке посреди тропинки, увидел его.

Стоит там.

Зырит.

Том я об этом ничего не стал говорить. А сказал вот что:

— Теперь ты хватай дробовик, ну а я возьму Тоби. Хватай и дуй со всем добром в сторону дороги.

Похоже, меня выдал взгляд, да и Том была далеко не дура: оглянулась и сама назад, в темноту. Тоже увидела существо. Оно тут же нырнуло в заросли. Том повернулась, отдала мне Тоби, приняла дробовик и задала стрекача — ни дать ни взять обезьянка, которой кипятком ошпарили зад.

Я поспешил за ней, бедный Тоби трясся у меня в охапке, а по ногам шлёпали привязанные к поясу белки. Пёс скулил, завывал и повизгивал. Тропинка раздалась в стороны, луна загорелась ярче. Показалась красная глина дороги. Мы выскочили из леса и оглянулись.

Увидели смутные тени и лунные блики. Деревья и тропку.

За нами никто не шёл. Во всём лесу не было слышно ни шороха.

— Теперь всё хорошо? — спросила Том.

— По ходу, так. Говорят, дальше дороги он не суётся.

— А вдруг сунется?

— Да ну, не может быть… Не, это вряд ли.

— Думаешь, это он ту женщину убил?

— Похоже на то.

— А чего это она стала такая страшнючая?

— Мёртвое тело завсегда так пухнет. Будто не знаешь.

— А откудова у ней те порезы? Это он её рогами, да?

— Не знаю, Том.

Мы двинулись вдоль дороги, пару раз остановились отдышаться, разок подержали Тоби за хвост и за лапы, чтобы помочь ему сходить в туалет, и вот наконец глубокой ночью добрались до дома.

3

Не сказать, что наше возвращение было радостным. Небо затянуло облаками, лунный свет потускнел. Было слышно, как где-то в пойме стрекочут цикады и заливаются лягушки. Когда мы внесли Тоби на двор, из темноты донёсся папин голос, и тут же откуда-то вспорхнул и заметался чёрным комочком на фоне блёклого неба потревоженный сыч.

— Вот я надеру вам задницы-то, — пригрозил папа.

— Хорошо, пап, — сказал я.

Папа сидел на стуле под дубом, который рос во дворе. Под этим деревом мы обычно собирались, садились и вели беседы, а летом лущили горох. Папа курил трубку — эта привычка со временем и сведёт его в могилу. Было видно, как вспыхивает пламя: папа поджёг спичкой табачок и теперь раздувал огонь. Мне запах от трубки казался кислым и отдавал немного древесиной.

Мы подошли и встали под дубом у его стула.

— Мать-то по вам уже извелась, — сказал папа. — Ты ведь, Гарри, не маленький, соображаешь, что нельзя пропадать так надолго, да ещё и с сестрой. Ты вроде как следить за нею должен.

— Хорошо, пап.

— Я смотрю, Тоби всё ещё с вами.

— Да, пап. Ему, кажется, уже лучше.

— Ага, куда уж лучше, с переломанным-то хребтом.

— Он шесть белок загнал, — вступился я за Тоби. Вытащил карманный нож, перерезал бечёвку и показал добычу отцу. Он посмотрел на белок и уложил их рядом со стулом:

— Что ж, тогда другое дело.

— Вот видишь, пап.

— Тогда ладно, — сказал он. — Ты, Том, ступай в комнату, возьми лохань и набери воды. Греть не надо, и так тёплая. Чего на ночь глядя ещё с подогревом возиться. Обработайся керосином от клещей и так далее, потом — купаться и на боковую.

— Хорошо, пап. — сказала она. — Пап, а…

— Иди уже, Том.

Том глянула на меня, опустила дробовик на землю и убежала в дом.

Папа раскурил трубку:

— Так, говоришь, у тебя есть отговорка?

— Да, пап. Взялись белок гонять, ну и увлеклись, только это ещё не всё. Мы там труп видели у реки.

Папа подался вперёд:

— Что?

Я выложил ему всё подчистую. Про погоню, про чапыжник, про тело, про Человека-козла. Когда договорил, он какое-то время молчал, а потом сказал:

— Нет никакого Человека-козла, Гарри. Но очень может быть, тот, кого вы видели, и есть убийца. Этак и кого-нибудь из вас мог схватить, раз вы так задерживаетесь.

— Да, пап.

— Похоже, с утра пораньше надо будет сходить самому взглянуть. Как думаешь, найдёшь её снова?

— Да, пап, только я не хочу.

— Это-то понятно, но я без тебя не справлюсь.

Папа вынул трубку изо рта, постучал о подошву башмака, вытряхнул пепел и сунул трубку в карман.

— Теперь дуй домой, а там, как Том управится, тоже обери с себя паразитов да помойся. Явно ведь тебя всего облепили. Давай сюда ружьё, я уж сам позабочусь о Тоби.

Я хотел было что-то возразить, да не нашёл нужных слов. Папа встал, бережно взял Тоби на руки, а я вложил ему в пальцы дробовик.

— И надо же было с таким хорошим псом да случиться такому вот гнусному паскудству, — вздохнул папа.

Направился в сторону небольшого амбарчика, который стоял у нас за домом на краю поля.

— Пап, ты пойми, — сказал я. — Рука не поднялась. Это же Тоби.

— Да всё в порядке, сынок, — ответил папа и зашагал к амбарчику.

Когда я зашёл в дом, Том была на задней застеклённой террасе, которая называлась у нас спальной верандой. Места там было не то чтобы много, но летом — ничего, уютно. На цепях, привязанных к потолочным перекрытиям, болталась подвесная скамья, рядом лежали два соломенных тюфяка, а на стене обычно висела жестяная лохань, пока в ней не возникала нужда.

Ну так вот, сейчас Том сидела в этой самой лохани, а мама при свете фонаря — он висел прямо над ними на балке — усиленно и проворно тёрла ей спину.

Мама стояла на коленях; она была босиком, в старом зелёном платье, а перед помывкой засучила рукава. Я отодвинул ширму и вошёл, и она глянула на меня через плечо. Волосы цвета воронова крыла мама собрала в толстый пучок, но одна непослушная прядь выбилась на лоб до глаза. Мама отбросила её намыленной рукой и обернулась ко мне.

Я тогда этого ещё не понимал — ну всё-таки мать родная как-никак, — но каждый раз, когда на неё смотрел, чувствовал, что засматриваюсь. Что-то в ней было такое, что притягивало взгляд и не давало его просто так отвести. Вот только-только начинал я догадываться, в чём же тут дело. Мама была красива. Спустя годы узнал я: многие считали её первой красавицей во всём округе, и теперь, когда вижу её на немногочисленных фотоснимках (одни запечатлели её в лучшие годы, другие — когда ей было уже за шестьдесят) должен признать, что молва была очень даже недалека от истины.

— Ты ведь не маленький, соображаешь, что нельзя гулять допоздна. Тем более — пугать Том всякими страшилками про трупы.

— А я и не испугалась ни капельки, — заявила Том.

— Помолчи, Том, — одёрнула мама.

— Вот нисколечко!

— Цыц, тебе говорят.

— Это не страшилки, мам, — сказал я.

Рассказал ей коротко обо всём, что случилось. Когда окончил рассказ, она спросила:

— А где папа?

— Понёс Тоби в амбар. У Тоби спина переломана.

— Слышала. Жалко собачку.

Я всё прислушивался, не прозвучит ли выстрел, но прошло уже пятнадцать минут, а всё было так же тихо. Потом стало слышно, как папа выходит из-за амбара, и вскоре он шагнул из темноты на веранду, в свет фонаря. В руке — дробовик, в зубах — трубка.

— Решил, не стоит его убивать, — сказал папа. У меня аж прямо от сердца отлегло, и я переглянулся с сестрой: та вынырнула из-под маминой руки, пока мама натирала ей голову хозяйственным мылом. — А что, он и задними лапами слегка шевелит, и хвост уже подымает. Ты, Гарри, похоже, прав. Тоби лучше. К тому же делать то, что следовало бы сделать, мне хотелось не больше, чем тебе, сынок. А уж как станет ему хуже или так и не полегчает, что ж… Пока что вы с Том за него отвечаете. Кормите его, поите, ну и придётся уж вам как-нибудь помогать ему делать свои собачьи дела.

— Будет сделано, — ответил я. — Спасибо, пап.

— А местечко в амбаре я ему уже приспособил. — Папа сел на подвесную скамью и уложил дробовик на колени. — Так, говоришь, женщина та была цветная?

— Да, пап.

Он вздохнул:

— В таком разе будет труднее.

* * *

На следующее утро чуть свет я отвёл папу к Шатучему мосту. Снова по нему переходить я наотрез отказался. Место вниз по реке, где находилось тело, указал с нашего берега.

— Ничего, — сказал папа, — дальше я и сам справлюсь. Ступай-ка домой. А потом езжай в город да открой парикмахерскую. А то Сесиль там меня ждать замучается.

Домой я отправился по длинному пути — при свете дня чувствовал себя храбрецом, и никакой Человек-козёл был не страшен. Не я ли повстречался с ним и остался в живых?

Прошёл мимо развалюхи старого Моуза, но в гости заходить не стал. Сам Моуз в неизменной соломенной шляпе, которая уже начинала терять солому, выволок на берег свою лодчонку и сидел в ней. Он занимался делом — обстругивал палку. Я позвал:

— Мистер Моуз!

Он обернулся и махнул рукой.

Я был не в курсе, сколько лет Моузу, но знал, что он уже древний старик. Его тёмная кожа с медным отливом была вся в морщинах, точно вяленый изюм, а зубы почти все уже выпали. В глазах у Моуза краснели прожилки — из-за повышенного давления и сигаретного дыма. Курил он беспрерывно — в основном самокрутки из папиросной бумаги и кукурузных рылец. Сгорали они быстро, и как только поджигалась первая, нужно было сразу же начинать крутить вторую. Моуз не раз брал меня с собой на рыбалку, а папа рассказывал: когда он сам был мальчишкой, Моуз и его учил рыбачить.

Пошёл дальше берегом реки, разок остановился потыкать палкой дохлого опоссума, чтобы разогнать пирующих на нём муравьёв, а потом поспешил к нашему жилищу.

Заглянул в амбар проведать Тоби. Пёс ползал на брюхе, кое-как подрыгивал задними лапами. Я потрепал его по холке, отнёс в дом и дал Том задание кормить и поить собаку, затем взял ключ от парикмахерской, оседлал Салли Рыжую Спинку и на ней проехал пять миль до города.

Наш Марвел-Крик на деле городом-то не был, и сейчас-то одно название, а уж тогда насчитывалось там и вовсе только две улицы — Главная да Западная. Вдоль Западной улицы тянулся ряд домов. На Главной располагались: магазин, здание суда и окружной администрации, почтовое отделение, дом врача, парикмахерская, которую держал папа, аптека, где стоял сифон с первосортной газировкой, редакция местной газеты — вот, собственно, и всё. По всей Главной улице зияли рытвины, а к суду, докторскому дому, аптеке и магазину в небольшом объёме подавалось по проводам электричество.

Ещё одной достопримечательностью Марвел-Крика было стадо свиней, которое бродило на вольном выпасе по всему городку; принадлежали свиньи старому Криттендону.

До них по большей части никому не было дела, но как-то раз один крупный хряк увязался за миссис Оуэнс и гнал её вдоль Западной улицы до самого дома. Поскольку была эта дама, как говорится, в теле, то среди горожан — а в городе не особо-то жаловали миссис Оуэнс, потому как по происхождению она была из янки и не упускала случая напомнить, что в Гражданской войне победили северяне, — так вот, среди горожан это памятное событие получило гордое имя Состязания двух свиней.

Короче говоря, Джейсон — муж миссис Оуэнс, который носил бороду и всегда одевался как на парад, — выбежал на крыльцо и пристрелил-таки хряка из дробовика, но сначала обвалил ступеньки крыльца, сбил опорный столб и обрушил крышу дома на кабана и на себя. Кабан оклемался, а вот мистер Оуэнс — нет.

В городке горевали по мистеру Оуэнсу, старый Криттендон горевал по своему хряку, а миссис Оуэнс убралась на Север заодно с остальными янки, и по ней не горевал никто. Мистер Криттендон даже на недельку-другую озаботился и загнал хрюшек в свинарник, но вскоре они опять разбрелись, стали рыскать по городу, а пешеходы стали вновь на них покрикивать и швыряться камнями. Свиньи же выработали ответный приём и приучились отскакивать в сторону, едва заслышав, что в них со свистом летит пущенный кем-то снаряд.

Наша парикмахерская располагалась в маленьком белом однокомнатном зданьице в тени двух дубов. Там хватало места для двух парикмахерских кресел — точнее, одно было настоящее, а ещё одно соорудили из обычного стула, положив подушку на сиденье, а другую — прикрепив к спинке. Папа стриг волосы на настоящем кресле, а другим пользовался Сесиль.

Летом дверь открывалась, и от мух вас отделяла только сетка. Мухи очень любили скапливаться на этой единственной преграде. Папа предпочитал не закрывать входную дверь. Объяснялось это просто. Стояла жара, а в открытый проём задувал ветерок и приносил хоть немного прохлады. Впрочем, в это время года и сам ветер иногда был горячим. В такую пору привыкаешь шевелиться как можно меньше, не вылезать из тени и держаться у самой земли.

Когда я подъехал, Сесиль сидел на крыльце и читал еженедельную газету. Установленного времени для открытия парикмахерской не было, но папа обычно открывал её около девяти. Я, судя по всему, появился позже.

Сесиль поднял взгляд и спросил:

— А где твой папа?

Я привязал Салли к одному из дубов, отпер дверь и одновременно вкратце изложил Сесилю, что произошло и куда подевался отец.

Сесиль послушал, покивал, поцокал языком, а затем мы вошли внутрь.

Я любил запах парикмахерской. Там пахло спиртом, антисептиками и маслами для волос. Пузырьки с ними выстроились рядком на полке за креслом, и какого только цвета жидкости там не было! И красная, и жёлтая, и синяя — та, что одуряюще пахла кокосовым орехом. Когда в комнату заглядывало солнце, пузырьки сверкали и лучились — ни дать ни взять самоцветы из копей царя Соломона.

Вдоль стены у дверей стояла длинная лавка и столик, а на столике — стопка журналов с яркими обложками. Журналы были в основном детективные. Я читал их при любой возможности, а иной раз папа приносил самые потрёпанные домой.

Когда не было посетителей, почитывал журналы и Сесиль — сидя на лавке, да с самокруткой во рту он и сам напоминал какого-нибудь сыщика, сошедшего со страниц детектива. Крутого, бесстрашного и бесшабашного.

Был Сесиль мужчиной видным и, насколько я сам слышал от горожан и знал по папиным рассказам, пользовался успехом у дам. Была у него пышная, но ухоженная грива рыжеватых волос, открытое лицо и ясные глаза под слегка нависающими веками. Приехал он в Марвел-Крик не так давно, стал искать, где бы устроиться парикмахером. Папа подумал, что конкуренты ему не нужны, пригласил Сесиля к себе, поставил для него второе кресло и стал выплачивать долю с выручки.

В каком-то смысле папа об этом жалел. Не то чтобы Сесиль оказался плохим работником, да и

папе он не сказать чтобы не нравился. Дело в том, что Сесиль был слишком хорош. Папа выучился своему ремеслу сам, через пробы и ошибки, а Сесиль где-то натренировался и даже получил диплом или что-то в этом роде. Диплом этот папа разрешил ему приколоть на стенку возле зеркала.

Сесиль, что и говорить, умел стричь, и вскорости всё больше папиных клиентов хотело попасть именно к Сесилю. Всё больше мамочек приводили в парикмахерскую сыновей, сидели и ждали, а Сесиль стриг ребятам вихры и заговаривал мамочкам зубы, а то, бывало, пощипывал мальчиков за щёки, и это несказанно их веселило. Такой уж был у Сесиля нрав. В одну минуту умел он с кем угодно завести дружбу. Особенно с женщинами.

Что до мужчин, с ними любил он поболтать о рыбалке. При первой возможности прикреплял к крыше своего грузовичка вёсельную лодку и укатывал на реку. Любил на пару дней отдохнуть от работы и заночевать на природе. Возвращался же всегда с кучей рыбы, а иногда и с белками — их он охотно раздавал всем желающим. Самые здоровые неизменно доставались нам.

Папа в этом никогда не признавался, но было видно — его бесит, что Сесиль у всех нарасхват. Вдобавок ко всему, когда в парикмахерскую приходила мама, то при взгляде Сесиля терялась и краснела. А ещё смеялась, даже если он не говорил ничего такого уж смешного.

Пару раз Сесиль стриг и меня, когда папа был занят, и, сказать по правде, я слушал его, развесив уши. Сесиль любил поговорить и в красках описывал края, в которых бывал. А он обошёл все Соединённые Штаты, объехал весь белый свет. Дрался на Первой мировой и своими глазами видел самые жаркие сражения. Ну именно о войне рассказывал он не так уж много. Похоже, вспоминать о ней было больно.

Но если войну Сесиль преимущественно обходил стороной, то обо всём остальном его язык мёл, что твоё помело. Он всё подкалывал меня расспросами о девчонках, и порой его подколы переходили какую-то грань, и папа укоризненно зыркал на Сесиля. Я видел их отражения в зеркале за читальной лавкой — его повесили, чтобы клиент мог наблюдать за работой парикмахера. Тогда Сесиль подмигивал папе и менял тему разговора. Но всё же рано или поздно к ней возвращался и с неподдельным интересом расспрашивал меня о подружках, даже при том что никакой подружки у меня и не было. От этих расспросов я чувствовал, будто взрослею и принимаю участие в настоящих мужских разговорах.

Том в нём тоже души не чаяла и даже была в него по-своему, по-девчачьи, влюблена; иногда она приходила в парикмахерскую просто так, чтобы провести с ним время, ну а Сесиль, если бывал в настроении, говорил ей пару ласковых слов, а иной раз так и пятачком одаривал. Это был хороший знак. Это говорило: возможно, и мне перепадёт монетка.

Самым же удивительным в Сесиле было то, как он умел стричь. Можно подумать, ножницы были продолжением его руки. Стоило ему только крутануть легонько запястьем, а они уже будто сами порхали, мелькали и кромсали волосы. Сидишь у него в кресле, вокруг летают, блестя на солнце, остриженные космы, а шевелюра твоя из растрёпанной копны превращается в произведение искусства, словно глыба мрамора под резцом у скульптора. Не было случая, чтобы у Сесиля дрогнула рука, чтобы он вдруг уколол тебя кончиком ножниц — чего о папе не скажешь. Когда Сесиль растирал тебе голову пряным маслом, зачёсывал волосы на пробор, проходился по ним гребёнкой и разворачивал тебя к ближнему зеркалу за креслами — оттуда смотрел уже какой-то совершенно новый паренёк. Когда стрижка завершалась, казалось, что ты выглядишь старше, как-то мужественнее, что ли.

Когда меня стриг папа, расчёсывал мне вихры, наносил немного масла и поднимал с кресла (и никогда притом не разворачивал посмотреться в зеркало, как взрослых клиентов), я по-прежнему оставался ребёнком. Ну с причёской, подумаешь.

В тот день отец ещё не пришёл, поэтому я попросился постричься у Сесиля, и он согласился — прошёлся ножницами, а закончил взбитым вручную кремом для бритья и бритвой, добираясь до самых непокорных прядей вокруг ушей. Руками же намазал мне волосы маслом и всей кистью помассировал затылок. На жаре от прикосновений сделалось щекотно, тепло и стало клонить ко сну.

Едва только я слез с кресла, на фургончике, запряжённом мулами, подъехал старый Нейшен и ввёл в парикмахерскую двух своих уже взрослых сыновей. Мистер Итан Нейшен был крупный мужчина в комбинезоне, а из ушей и ноздрей у него росли пучками волосья. Сыновья были все в отца, рыжие и лопоухие. Все трое жевали табак, вероятно, с самого рождения, и те их зубы, какие не позеленели от плохой гигиены, побурели от жвачки. Они носили с собой жестянки и то и дело сплёвывали туда мокроту. Разговор они щедро пересыпали ругательствами, какие в те годы не часто можно было услышать в приличной компании.

Нейшены никогда не приходили стричься. Стриглись своими руками дома под горшок, ну и можете сами представить, как это выглядело. В парикмахерской же они рассаживались по стульям для ожидающих своей очереди и вычитывали из журналов, что могли осилить, покуда не уставали губы, а иной раз принимались жаловаться на тяжёлые времена.

Папа говорил, жизнь их тяжела главным образом потому, что они настолько лодыри, что, ежели на стул им нагадит птичка, так ведь не соскребут, пока сами в говно не усядутся. Заходил кто-нибудь постричься — они не двигались с места, чтобы уступить клиенту стул, при том что сами не нуждались в стрижке. Манеры-то у них, говаривал папа, не лучше, чем у козла. Как-то раз подслушал я, как он сказал Сесилю, думая, верно, будто никто не слышит: мол, если вынуть у всей семейки Нейшенов мозги, скатать в комок, прилепить к комариной жопке да пустить комара в полёт, то пойдёт дребезжание, как будто шарикоподшипник везут в товарном вагоне.

Сесиль, хотя и не водил дружбы с Нейшенами, тем не менее всегда был с ними вежлив, к тому же, как часто говорил папа, он любил потрепаться, даже если беседовал с самим дьяволом, а речь шла о том, на каком огне лучше поджаривать ему пятки.

Лишь только старый Нейшен опустился на стул, Сесиль сказал:

— Гарри говорит, тут произошло убийство.

Интересно, что же папа подумает о моём длинном языке? Папа и сам-то любил поговорить, но, как правило, о чём-нибудь дельном. Когда же вопрос его не касался, отец предпочитал молчать.

Раз слово уже было сказано, мне больше ничего не оставалось, как выложить всё. Ну почти всё. Отчего-то я ни словечком не обмолвился о Человеке-козле. Эту часть не стал я рассказывать даже Сесилю.

Когда я закончил, мистер Нейшен помолчал немного, а потом сказал:

— Ну что ж, одной черномазой шаболдой меньше, всему-то миру от этого ни жарко ни холодно. — И обернулся ко мне: — А папаша твой никак поглазеть на неё пошёл?

— Да, сэр, — говорю я.

— Э, он-то, по ходу, крепко на этот счёт опечалился. Вечно он беспокоится из-за всяких ниггеров. Забить бы ему на них, нехай себе черномазые и дальше режут друг друга, нам всем остальным оттого только легче.

До этого я никогда по-настоящему не думал о личных убеждениях отца, но внезапно оказалось, что они противоположны взглядам мистера Нейшена, а мистер Нейшен, хотя и любит околачиваться у нас в парикмахерской, на самом деле не шибко-то любит папу. Оттого что у папы другие взгляды, я почему-то обрадовался, прикинул разницу между ними обоими и понял тогда, что мои убеждения навечно будут спаяны с папиными, по меньшей мере касательно расового вопроса.

В это время появился доктор Тейлор. Он не был главным медиком в Марвел-Крике и работал на пару с доктором Стивенсоном — ворчливым старикашкой, который несколько раз наведывался к нам домой. Своей кислой миной и седыми волосами Стивенсон напоминал мне Скруджа из известной рождественской истории с привидениями.

Доктор Тейлор же был высок, светловолос и всё чему-то хитровато улыбался. Дамам он нравился ещё больше, чем Сесиль. Для всех у него находилось доброе слово, а уж детей он просто обожал. С Том всегда обращался, словно с принцессой. Как-то раз, заглянув к нам домой, чтобы проведать Том — она тогда слегла с простудой, — он принёс ей кулёчек с конфетами. Я это очень хорошо запомнил. Ни одной тогда со мной не поделилась! В следующий раз, повстречав доктора Тейлора, что-то я ему об этом сказал, а он рассмеялся:

— Ну а чего ты хотел? Женщины — они такие. Ничего уж тут не попишешь.

Подробно пояснять это своё замечание он не стал и не предоставил мне собственного кулёчка с конфетами в утешение, так что я обиделся, но лишь самую малость.

На шее доктор Тейлор носил французскую монету на цепочке. На монете имелась щербинка — след от пули. Монета эта лежала у него в кармане рубашки и однажды якобы спасла ему жизнь. Как-то вечером мама упомянула в разговоре о том, как доктору повезло, а папа сказал:

— Ну да, по-моему, он молотком по ней постучал разок-другой да и сочинил эту сказку про белого бычка. Было бы чего, чтобы дамам пыль в глаза пускать.

В любом случае я был рад, что он пришёл. Его появление разрядило обстановку, и они с Сесилем пустились болтать о том о сём, пока Сесиль обстригал доктору волосы.

Следующим появился преподобный Джонсон, проповедник-методист, и мистер Нейшен почуял, что стало тесно, втиснулся с сыновьями к себе в фургон и поехал вдоль по улице докучать кому-нибудь другому. Сесиль рассказал преподобному Джонсону об убийстве, а преподобный немного поохал и переменил тему.

Позже прибыл папа. Когда Сесиль спросил его о трупе, папа недовольно покосился на меня, и я понял — надо было держать язык за зубами.

Впрочем, ничего нового папа не добавил:

— Скажу только — ничего подобного мне раньше видать не доводилось, и очень жаль, что это попалось на глаза Гарри и Том.

— Я-то на войне насмотрелся всякого, на всю жизнь хватило, — ответил Сесиль. — Но то война, там другое. Мне тогда было пятнадцать. Прибавил себе годов, а сам уже тогда был здоровый как конь, так что никто меня не раскрыл. Можно было б переиграть — ни за что воевать не пошёл бы.

И не сказав более ни слова, Сесиль взял с полки гребешок, подошёл ко мне и принялся укладывать мне волосы.

4

Я ещё немного посидел в парикмахерской, но пришёл только один клиент, и никто больше не говорил ни о чём интересном. Новых журналов, которые я охотно бы почитал, тоже не было, так что после того, как я вымел обрезки волос, папа отсыпал мне мелочи и выпроводил на улицу.

Я зашёл в магазин, довольно долго глазел там на свёртки разноцветной ткани, на упряжь для мулов, на всякого рода галантерейные товары, скобяные изделия и прочее барахло. Решил наконец взять себе или газировки из бочонка со льдом, или карамельных палочек с мятным вкусом.

Остановил всё же свой выбор в итоге на карамельных палочках. На свои два цента смог купить четыре штуки. Владелец магазина, мистер Грун — лысый, розовощёкий и великодушный — подмигнул, дал мне шесть штук, обернул в бумагу и сложил в пакетик. Я отнёс их обратно в парикмахерскую, оставил там до своего возвращения, а потом, раз не надо было выметать обрезки и вообще чего-либо делать, отправился слоняться по городку.

Время от времени любил я заскакивать к мисс Мэгги. Почти все в городе знали её под таким именем. Не просто «Мэгги» или «тётушка Мэгги», как обращались тогда к цветным женщинам в возрасте, а именно «мисс Мэгги».

По слухам, было этой мисс Мэгги лет сто, не меньше. Каждый день трудилась она не покладая рук на небольшом кукурузном поле и получала с него скромный урожай, вспахивая землю на муле по кличке Мэтт. Уж насколько покладиста была наша Салли Рыжая Спинка, и та не тянула плуга по борозде так безропотно, как этот Мэтт. Мэгги говорила, что сложнее всего надеть на Мэтта ярмо. А уж дальше мул и сам делал всю работу. Почва на её делянке в пару акров была тощая, один песок, а ножки у мисс Мэгги были не толще древка от мотыги, да и вся она целиком не превышала размерами крупного ребёнка — поэтому в это верилось.

Кожа у неё была чёрная как ночь и морщинистая, как выветренная земля, а кучерявые волосы на голове с годами поредели. Одевалась мисс Мэгги в линялые хлопковые платья, перешитые из мешков из-под картошки или корма для скотины, на ногах носила мужские носки и дешёвые чёрные туфли, которые заказывала из каталога фирмы «Сирс и Робак» [1]. Выходя на улицу, надевала большую чёрную шляпу с плоскими полями и гладкой тульей. Поговаривали, шляпа досталась ей от мужа, который частенько её поколачивал, а потом удрал с какой-то женщиной родом из Тайлера.

Её участок принадлежал когда-то отцу старого Флаера. После Гражданской войны и отмены рабства мисс Мэгги осталась при его ферме служанкой. Позже он наградил её за верную службу — пожаловал земельный надел в двадцать пять акров. Пять акров она оставила себе под поле и домик с сараем, а всё остальное продала городским властям Марвел-Крика. Ходили слухи, что вырученные с продажи денежки закопала она во дворе в стеклянной банке. Нашлась было кучка горе-грабителей, которые залезали к ней во двор и рылись в земле, но стоило разок-другой пальнуть поверх голов из дробовика, и раскопки прекратились, а в народе заговорили, что деньги она растратила.

Мэтт жил в загоне рядом с домом. Загон состоял из четырёх столбов и натянутой между ними верёвки. В загоне находился хлев, а в хлеву для Мэтта всегда было вдоволь питьевой воды, зерна, кукурузной шелухи и всякого такого. Мэтт работал под честное слово и за верёвку не заходил. А зачем, ему и так всего хватало.

Ещё был свинарник, а в нём — месил толстый, по щиколотку, слой грязи и тыкался рылом в пустое поганое корыто махонький поросёнок.

От дома до ствола чёткового дерева (все, кого я знал, называли эту породу «чётким деревом») тянулась бельевая верёвка, на которой сушились простыни и та часть гардероба, которую женщины, как мне было известно, зовут «исподним», то бишь нижнее бельё.

Домишко мисс Мэгги представлял собой неказистую ветхую хибарку под видавшей виды рубероидной кровлей и с коротким и узким крылечком, под которым любили прятаться от полуденной жары куры и приблудные бродячие собаки. На крылечке стояло кресло-качалка из гнутого тростника. Дом слегка скособочился вправо. В нём была дверь и пыльная сетчатая ширма. Три своих оконца за латаными сетками, когда вставала нужда защититься от солнца или обеспечить тайну личной жизни, задёргивала мисс Мэгги жёлтой клеёнкой, а стёкла в самих оконцах изгадили мухи. Летом все три окна открывались, чтобы свежий воздух проникал через сетки — их было никак не убрать, иначе с мухами вовсе сладу бы не было. Когда держишь скот, особенно в такой близости от дома, эти твари становятся вдвое назойливее обычного.

Я подошёл к дверной ширме и разогнал мух, которые облепили её сверху донизу и грелись на солнце. Мисс Мэгги хлопотала у дровяной плиты — доставала из духовки лепёшки. Учуял я их ещё через ширму, и от вкусного запаха у меня потекли слюнки. Я позвал хозяйку по имени, она обернулась и по обыкновению пригласила меня входить; при этом я отметил: её косы ещё сильнее побелели с прошлой встречи.

— Эй, малыш! Заходь да сажайся.

Я повторно шуганул мух и вошёл в дом. Сел за столик на довольно-таки шаткий стул. Старушка положила несколько лепёшек на раздолбанное оловянное блюдо, налила соргового сиропу из разогретой над плитой банки и пригласила есть. Я принялся за еду.

Лепёшки были настолько мягкими, что таяли во рту, а сорговый сироп — его она, скорее всего, получила в обмен на кукурузу — был так хорош, что, кажется, лучшего сорго ни в жизнь не размалывали на движимой мулом дробилке и не уваривали до сладости человеческие руки.

Поев, я бросил взгляд на двуствольный дробовик — он висел на двух большущих гвоздях, вбитых в стену, а рядом висела чёрная шляпа. Мисс Мэгги села напротив, поела и сказала:

— Я тут думаю, зажарю себе солёновой свинины. Будешь?

— Да, мэм.

Она открыла духовку, вынула добрый кусок шпика. Он уже прокоптился и, видимо, сейчас только разогрелся, но старушка уложила немного сала на сковороду и подбросила в печку дров, чтобы то слегка поджарилось. Вскоре свинина была готова. Мы подкрепились шпиком и ещё закусили лепёшками. Потом она заговорила:

— Вижу, тебе так и распирает об чём-то мене рассказывать.

— Да вот не знаю — а вдруг нельзя?

— Ну раз не знаешь — так и не надо.

— Правда, прямо мне никто рассказывать не запрещал.

Старушка усмехнулась. У неё осталось два здоровых верхних зуба и четыре нижних, и один из них выглядел сильно не очень. И всё же, надо сказать, с лепёшками и свининой справлялись они отлично.

Я подумал: а какая разница, что именно я расскажу мисс Мэгги? Она же не пойдёт с этим к папе — поэтому расписал ей и про цветную женщину в пойме реки, и про то, как в лесу за нами с Том следило какое-то существо.

Я закончил, и она покачала головой:

— Ай, срам какой! И никому ведь до этого дела не будет. Ещё одна черномазая баба померла, подумаешь, беда-то какая.

— Папе будет до этого дело, — возразил я.

— Только ему, пожалуй, и будет, да и он, быстрее всего, ничего делать не станет. Его-то один, а их — о-го-го. Затоптают его, малыш. Лучшее всего, если на это наплевают и забывают.

— А вы разве не хотите, чтобы виноватого поймали?

— А это не будет. Тута уж будь уверенный. Мой народ — он ведь что солома, малыш. Ветерок подует — и нету человека, а всем наплевать. Чтобы закон забеспокоился — тут надо было какого-нибудь белого убивать.

— Это же неправильно, — возмутился я.

— Ты лучше об это говори потише, а то ребятки с Ку-клукс-клана придут к тебе в гости.

— Папа-то их дальше порога не пустит.

Она хмыкнула.

— Ну, положим, и не пустит, — некоторое время она внимательно меня разглядывала. — Ты всё-таки лучше держись подальше от леса, малыш. Человек, кто такой плохой штук сделал, — он и маленьких деток пожалеть не будет. Слушаешь, чего говорю?

— Зачем бы это кому-то творить такое, мисс Мэгги?

— Один только Бох знает, чего за этим стоит. Я так думаю, это всё Странник.

— Странник?

— Так уж называют такого человека, который делает с женщинами всякие нехорошие штуки. По крайнем мере так у меня папенька его называл.

— Это какой же это Странник?

Мисс Мэгги неторопливо поднялась со стула, подошла к шкафчику, взяла с полки зелёную консервную баночку и с ней вернулась к столу. Открыла жестянку, вынула щепотку табака и закинула за щёку.

Я понял — сейчас начнёт рассказывать. Так ведь завсегда у неё заведено — достать табачку, устроиться поудобнее. Она и раньше рассказывала мне всевозможные сказки: и про смоляное чучелко, и про большущую змею, которая водилась в пойме реки, покуда в тысячу девятьсот десятом её не убили. Якобы оказался это водяной щитомордник длиной аж в сорок пять футов, а как разрезали ему брюхо, то в желудке нашли ребёнка. Когда я пересказал это папе, он только фыркнул.

На улице между тем на солнце набежало облако, и свет за мутными окнами и дверной ширмой померк. Я наблюдал, как мухи на ширме медленно спускаются всё ниже, сползаются в кучку, в единый тёмный ком, словно тоже хотят послушать, что такого расскажет мисс Мэгги; мушиный рой, будто дождевая туча, отбрасывал тень на пол до самого стола.

Послышалось, как где-то вдалеке протарахтел фургон, затем промчалась машина. День был и так жаркий, а в хибарке из-за печки и тесноты стояла совсем уж лютая духота. Меня разморило и начинало понемногу клонить ко сну.

— Этот самый Странник, он из тех, с которым лучше никогда не знаться, малыш. Такие люди чего-то хочут сильно-сильно, за любую цену. Так сильно, что будут пойти на сделку.

— На какую такую сделку?

— А с дяволом.

— Ой-ой-ой! Да на такое никто ведь не отважится!

— Ещё как отважится. Вот один такой был цветной человек на имя Красавчик — давно, когда календарь показывал цифры один, девять и два нолики. Это был год, когда город Галвестон сдунуло большим-большим уркаганом. У меня была там сестра — как раз вот тогда утонула.

— Правда?

— Ага. Там потом всех мёртвых людей собрали и побросали в огонь, малыш. Я только то и знаю, что она должна была утонуть, и если её мертвую тогда нашли, то тоже вместе со всеми в огонь. А что поделать, покойников совсем много было. Цветной. Белый. Женщины, детки.

Рассказывала старушка занимательно, но не хотелось, чтобы она слишком уж отклонялась от истории про Странника и Красавчика. Я спросил:

— А с Красавчиком что?

— Красавчик-то? — переспросила она. — Что ж, Красавчик этот любил поиграть на скрипку, но получалось у его совсем нехорошо. Никак не мог заставлять свою скрипку, чтобы та заговорила. Хотел научиться как большой музыкант, но, кроме один-два песенки, какие играл для своих родичев, пока они терпели, ничего ему не получалось. И знаешь, что он сделал, а, Малёк?

— Нет, мэм.

— Он тогда достал себе бутылку виски, немного пил, совсем чуть-чуть, а потом ходил туда по маленькой водичке. Ну, знаешь, делал пи-пи.

— Прямо в виски?

— Всё, как я и говорю. Вот пока бутылка под самый край не наполнялась. Выпил и взад вернул, можно так сказать. Крышком закрывал, поболтал. И знаешь зачем?

— Нет.

— Потому как говорят, так Дедушка любит. Ему от человеческой водички более острее вкус делается.

— Дедушка?

— У Дедушки много разных имён есть. Сатана. Вездефуфел. Дявол. Тута штук такой, ты когда его вызываешь, так и не понять, с ним говоришь или с каким-то из его солдатов, но это и не важно совсем. Красавчик этот, видишь ли, пытался делаться Странник.

Мисс Мэгги прервалась, чтобы сплюнуть. Для этого дела стояла у неё на полочке у плиты большая треснутая чашка, и вот она потянулась за этой чашкой и сплюнула туда табачный сок. Утёрла губы тыльной стороной ладони и продолжала:

— Хочешь делать правильно — ну, то, что собирался делать Красавчик, — надо ходить внизу, в пойме, где лес совсем густой, и находить, чтобы там было перекрёсток.

— Так перекрёстки-то везде есть, мисс Мэгги.

— Ага. Но самое лучшое место, чтобы встречать дявола или кого-то из его солдатов, — это в самый густой лес глубоко в пойму, где одна тропинка другую крест-накрест делает. И вот там надо быть, когда оба-двое стрелки´ смотрят прямо вверх.

— Какие такие стрелки?

— Стрелки на часах, мальчик мой. Двенадцать полночь. Для этого надо иметь хорошие карманные часы, чтобы правильно показывали. Потому надо ведь успевать в правильное время. Надо вставать прямо на посередину, где дорога крест-накрест делает, и ещё обязательно чтобы был с собой виски, в который делал пи-пи.

— И Красавчик так и сделал?

— Говорят, сделал. Говорят, ходил он в пойме, взял с собой бутылку виски, куда делал пи-пи, и скрипку, и смычок, вставал на перекрёсток, и правда — когда проверял со спичкой свои карманные часы, кто-то ему вот так тук-тук по плечу.

Тогда он сразу поворотился, смотрит — а там дявол. У него большая-большая голова, совсем как тыква, чёрный костюм и блескучий чёрный штиблет, и вот он весь улыбается, кивает на бутылку с виски и говорит Красавчику: «Это для меня?» А Красавчик, он говорит: «Да, для тебя, если только ты дявол». А этот голова-тыква, он и говорит: «Я, можно так сказать, его главный бригадир, Фуфел».

— Фуфел?

Мисс Мэгги опять прервалась и сплюнула в чашку.

— Ага. Фуфел. Я-то всегда догадывалась, Фуфел — это, наверно, от «Вездефуфел». Ну, ты понял. ВездеФУФЕЛ.

— Да-да, мэм… А кто это — Вездефуфел?

— А это просто ещё одно имя для дявола, Малёк. Вот как «лукавый» или «нечистый». Это, наверно, на Севере так его зовут или ещё где. Но вот именно этот — кто он был, взаправду сам дявол или его какой-то слуга, тут сказать не могу. Только кто бы там не было, а он был во власти заключать сделку. Так вот, берёт он виски, хлебает один большой-большой глоток и говорит Красавчику: «Чего хочешь?» А Красавчик, он говорит: «Хочу, чтобы я играл на этой вот самой скрипке более лучше всем на белом свете». А Фуфел ему: хорошо, говорит, это можно, но надо, чтоб ты, Красавчик, поставляешь свой знак на нужном месте.

— Свой знак?

— Это уж так у них — нельзя, чтобы писать своё имя, надо, чтобы знак поставлять.

— Ой-ой.

— И вот Фуфел этот доставает у себя из плаща такую большую и длинную бумагу — такую бумагу господа-законники, который сами на дявола сильно похожи, называют «контакт».

— Контакт?

— Вот именно, Малёк. Контакт.

— А, контракт!

— Ну ладно, тогда, значит, так. Только ты мне не поправляй. Некультурно.

— Хорошо, мэм.

— Тогда этот Фуфел, он вырвает из руки у Красавчика смычок и резает со смычком этим ему кончик от пальца. Потом приказает Красавчику поставлять знак на нужном месте — приложить палец, чтобы немножко кров остался, и говорит: «Вот, держи свой смычок. За то, что я тебе давал, ты мене свою душу давал».

Ладно, говорит Красавчик, и давай прямо тут же играть, и чудеса — кажется, как будто это у него вообще другой смычок и вообще другая скрипка. То есть они-то всё то же самое, но и не то же. Понял, чего говорю?

Я совсем уже запутался, но ответил, что понял.

— Так вот, Красавчик этот, он прямо там давай играть, и получается самый-самый красивый звук, какой только слышать можно. А когда заканчивал последнюю ноту, смотрит — а Фуфел и этот его контакт… то есть контракт с кровяным знаком, их как не было никогда.

Теперь Красавчик стал совсем рад. Он самый лучший скрипач. Его женщины любят. Он на танцы ходит, а вокруг всё женщины, женщины. Он давает всем выпить за бесплатно, а ему куча народу говорит — ай, какой ты добрый, Красавчик-скрипач! Вот это у Красавчика жизнь так жизнь! И вот попадает как-то на большом празднике в городе Биг-Сэнди, он играет, люди танцевают, а потом он остановился передохнуть маленько, и подходит такой к нему паренёк, заикается весь, ну и спрашивает, не можно ли ему тоже, значит, чтобы спеть и сыграть. Одна-два песенки, понимаешь.

Красавчик видит — да ведь тут он может ещё больше выглядеть молодец. Разрешает — пусть себе поиграет парнишка. Думает, этот-то всё равно с ним не будет сравняться — ему ж дявол никак не помогал, так что если поиграет вот так же, позаикивается, то и звучать это будет, как будто курица початок от кукурузы клювает. А сам Красавчик через это будет ещё более лучше показаться, понял?

— Да, мэм.

— И вот Красавчик этот, он хочет, чтобы ему все совсем заднее место станут лизать, вот он выводит этого парнишку и говорит: ну, значит, тут один хочет одна-два песенки поиграть, попеть маленько. Сам он, говорит, его ещё не слышал, но надо же дать пареньку возможность. И вот этот робкий парень — он, оказывается, с городка под названием Гилмер — выходит, ударивает со смычком по струнам — и ну давай наяривать! И знаешь что, Малёк?

— Нет, мэм.

— А хорошо выходит! Играет на этой скрипке, как будто с ней в руках родился. И поёт. Поёт вообще здорово, потому когда поёт, больше не заикивается. И все люди тогда танцевают, начинают притопывать да прихлопывать, и после как сыграл одну песенку, этот парень, как я слышала, на имя Ормонд, он ещё одну играет, потом ещё одну, словно бы это какой-нибудь андел небесный держит смычок, и так вскорости про старого доброго Красавчика-то нашего все и забывали. И никому-то он уже не нужный стал.

— Ох он и разозлился, наверно!

— Ого-го-о-о, а как же! Вдруг ни с того ни с сего, прямо на посередине самого быстрого танца, Красавчик со своей скрипкой прыг и этому парню, Ормонду, прямо по темечке хрясь, а тот бах — упал. Он и давай его колотить. И колотил, пока скрипка на мелкий кусок не поломалась, а потом как давай Ормонда этого душить, душил, душил — совсем насмерть задушил.

Ну что? Все на Красавчика тут уставились, у него смерть на руках, а скрипка — а нету больше скрипки-то! На кусочка разлеталась вся. И вот он хвать скрипку у Ормонда этого и бегом бегёт через чёрный ход, пока люди сообразили, чего делать-то. Они — за ним. Только поздно. Красавчик пойму как своих пять пальцев знает, убёг, конечно. С тех пор и делался он Странник.

Потому как это было, что чёрный убивал чёрного, закон белых людей искать его не стал, а чёрные в этом разе ничего делать не могли, так вот. А Красавчик, он выбирался на другой стороне поймы и — давай себе.

— Что — давай?

— А странничать. Стал он, видишь ли, вроде как попрошайка. Ходит от одного дома к другому, пытается выпросить себе чего-то покушать и вообще, а люди слышат, что этот парень бродит по деревням со скрипкой, играет одну-два песенки за покормить, только играет совсем нехорошо. И люди, которые это слышат, они и не подумают, что это Красавчик, потому Красавчик — он ведь так хорошо играет, как свинья жрать умеет. А это всё-таки Красавчик.

— Как же это он так разучился играть?

— Дойдём об этом. Чего ты впереди забегаешь?

— Простите, мисс Мэгги.

— И вот где этот Странник со своей скрипкой приходит, тама и находят мёртвых женщинов. Видишь ли, у него теперь тоска на сердце — такая горькая, что дальше некогда. Хотел всё время, чтобы женщины его любят, а теперь никак это к ему не идёт, потому он больше их привлекать через свою игру на скрипке не может, вот и жгёт ему теперь внутрях-то. Никто это взаправду не знает. Но это точно так, потому как три года он по Восточному Техасу ходит, цветных женщинов и девочков убивает, а белый закон на это плевал вообще.

Но вот наконец попадается ему маленькая белая девочка, он её мучает и убивает. Сажается к нему на хвосте Ку-клукс-клан, потому как это ведь уже не просто черномазый убивал черномазого, понимаешь? А он-то делается всё больше и больше наглый, и вот убивает белую женщину возле кабаков в Глейдуотер, и тогда Клан его догоняет и резает в то место, куда никакой мужчина ни за чем не захочет, чтобы ему туда порезали, мазает его с дёгтем и валяет с перьями, повешает и жгёт на костре. Вот так вот и приходит Красавчику конец тут на этой земле, и это один немногий раз, когда Клан всем нам делал хорошо хоть немножко.

Ненадолго я призадумался над её словами. Наконец спросил:

— Почему же он всё-таки разучился на скрипке играть? Если уж дьявол дал ему такую силу, разве он её вот так запросто потеряет?

— Об этом я и сама думала. Вот как я поняла: голова-тыква ведь ему давает ту скрипку и говорит: будешь хорошо играть на этой вот скрипке — ну, вот именно так он и имел на виду. На этой вот скрипке. Когда он её разбивал и брал себе скрипку от покойника — а покойник-то учился играть через тяжёлый труд, а не через пи-пи в бутылку и поход на перекрёстке — вот он больше играть и не умеет. Понял?

Я понял. Но вопросы ещё оставались.

— Если вы не видели ни дьявола, ни его слугу, откуда знаете, что у него голова как тыква?

— Я-то узнала, какой он из себе, потому как знаю людей, даже мои родичи некоторые есть, которые дявола видели и знает, какой из себе он сам и его слуга. Они ведь совсем по-разному бывают. Бывает, не всегда у них голова как тыква. Бывает, у них рога. Бывает как банкир или кто-нибудь из большой полетики, но я только так это себе представляла, какой он был тогда в ту ночь-то. Я, конечно, рассказ приукрашаю маленько, но это совсем не значит, что всё вообще неправда.

— А эта женщина, которую мы с Том видели, — думаете, это с ней сделал кто-нибудь, кто дьяволу душу продал? Странник?

— Если не продаваешь дяволу свою душу, ты такой штук делать не будешь, малыш. Может, это и сам дявол был. Ему иногда нравится сам свою работу делать.

— А как же Человек-козёл?

— Э-э, малыш, думаю, Человек-козёл — это, верно, дявол и есть. Я же сказала, он может быть из себя любой, какой захочет, а козлиные рога и копыта — это разве не совсем как у дявола? Была бы я дявол, так я бы в пойме и бежала бы, потому как тама темно, мокро и всякое-разное много водится. Дай я тебе одно мудрое слово скажу. Держись-ка ты подальше ото всего, что на дявола похожее, потому как ты с ним поведёшься, а он тебе всю голову задурачит. Слышишь?

— Да, мэм.

— Ну, теперь бежи. А то мне ещё стираться надо.

— Хорошо, мэм. Спасибо за угощение.

— Да ни за что. Ты вот что, принеси водички с колодца и свинье моей дай — а то она, бедная, пить хочет. И заходи ещё в гости.

Я вышел и не стал плотно закрывать дверную ширму — не так, чтобы она хлопала на сквозняке, но так, чтобы распугать мух, которые на ней сидели.

Дошёл до колодца, опустил и вытащил бадью, перелил воду в ведро. Таскал ведро несколько раз, покуда не наполнил корыто в свинарнике.

Когда уходил, вспомнил, как мисс Мэгги однажды рассказывала, что мухи — это для дьявола всё равно что глаза и уши, и призадумался.

Оглянулся посмотреть на её домишко — а мухи-то снова расселись на ширме, а одна здоровая и жирная так и жужжит у меня вокруг взмыленной головы.

Хотел прихлопнуть, да увернулась и улетела.

5

В ту ночь я вернулся домой и уже лежал в постели; у противоположной стены в своей кроватке, которую папа крепко сколотил из необработанных досок, спала Том, а я припал ухом к стене и слушал. Стены у нас были тонкие. Когда опускалась тишина, а за стеной говорили мама с папой, слышно было каждое слово.

— Доктор Стивенсон, старый-то врач, на неё и смотреть не стал бы, — сказал папа. — Говорит, ещё чего доброго в народе прознают, что у него в кабинете побывала цветная, так никто к нему уж больше не обратится.

— Ужас какой. А что доктор Тейлор?

— Ну он-то, думаю, хотя бы в какой-то мере по-настоящему учился врачебному делу. Вроде бы у них и медицинские училища есть — в Арканзасе или в Оклахоме, откуда он там.

— Из Миссури, — подсказала мама.

— Короче говоря, вот он бы на неё поглядел. Рвался туда со всех сил, будто это для него, понимаешь ли, какое-то приключение. Но не хотелось, чтобы он потом Стивенсону под горячую руку попался за то, что окажет мне услугу. Это по нему со временем может крепко ударить, помешать как-то его продвижению по врачебной службе. Тейлор ведь метит на место Стивенсона, когда старик через год-два уйдёт на покой, а парень-то он вроде хороший. Поэтому-то и отвёз я тело в Перл-Крик — показать тамошнему врачу.

Перл-Крик был городок, где жили одни цветные.

— Так она лежала у нас в машине? В смысле, машину-то это внутри не испакостило?

— Ну так я ж ничего у ней не повредил. После того как Гарри показал, где она находится, я вернулся, поехал к дому Билли Голда. Они с братом пошли туда вместе со мной, помогли обернуть её брезентом, дотащить и засунуть в машину. Обернули-то мы её как следует. Ни единой дырочки. Отвёз её до Перл-Крика, а там уже её заморозили во льду в ледохранилище.

— Не хотелось бы иметь дело с этим льдом.

— Вообще тело-то само было в весьма дрянном состоянии. Мясо отвалилось местами. Брезент выкинуть пришлось.

— И это-то ехало у нас в машине? Боже правый!

— Я, когда домой ехал, всю вонь повыветривал.

— Господи боже мой!

— Доктор Тинн, негритянский-то врач — он был в отъезде. До завтра не вернётся. За городом, роды принимает. Сгоняю туда поутру, может чего и разузнаю. Сам-то не смыслю ни шиша в такого рода убийствах.

— Уверен, что это убийство?

— Ну ты подумай, дорогая моя. Вряд ли она сама себя этак-то разрезала да в довершение всего примоталась к дереву проволокой.

— Какой же ты, Джейкоб, раздражительный… Проволока? Её что, проволокой примотали?

— Связали парой мотков колючей проволоки и пучком лозы. Кому-то это явно доставило удовольствие. Взяли кусок дерева и закрепили его на проволоке — вроде как рычаг, обернули всё это вокруг дерева, завели петлю, ну и затянули, а деревяшку вертели, как рукоять. А потом, сдаётся мне, он с ней ещё и позабавился.

— Да ну, не может быть.

— Я в этих штуках тоже не особенно смыслю, но ведь не сама же она привязалась к дереву-то. А касательно людей, какие творят подобные штуки, — что ж, тут мне два соображения приходят на ум. Мужик один рассказывал мне как-то: был, дескать, в Лондоне один такой тип — Джек-потрошитель. Тот тоже женщин резал. Просто так, смеха ради. Кусочки мяса из них выковыривал. А с женскими частями с ихними — забавлялся.

— Так это, должно быть, байки.

— Да нет, всё правда. Так ведь его и не поймали-то. Погубил незнамо сколько, а его так и не нашли и даже не раскрыли, кто таков. А вот ещё Сесиль у нас в парикмахерской — а ты пойми, он ведь о чём угодно будет болтать да слушать собственную болтовню, лишь бы не сидеть в тишине — так он вот чего рассказывал: когда, мол, воевали они во Франции, служил с ними один парень, так тот по ночам рыскал по полю боя и высматривал, нет ли кого ещё живого — ну знаешь, кто ещё от ран не загнулся. Среди немцев-то. Ну вот он и творил с ихними телами всякое-разное. Как мужчина с женщиной. Только в другое место.

— В другое место, значит.

— Ну ты поняла. Туда.

— Вы и такое можете?

— Тут, как говорится, было бы желание, — вздохнул папа. — Парня-то этого из окопов было видать. Выйдет, значит, какой-то тип в мундире американской армии — ну и давай выделывать с ранеными всякие выкрутасы.

— Как же ему такое позволили?

— А поди найди такого же чокнутого. Кто ж вылезет на поле боя-то; ну а стрелять по своему они точно не стали бы. То ж война. Тогда ведь как думали: хотя бы кто-нибудь немцу отплатит, хоть таким образом. Сесиль вон говорит: на фронте мысли по-новому идут. На войне оно бывает. Как он понял, это просто способ был такой врагу отомстить. Часто видели по ночам этого парня, который творил это дело, значит: бродит среди мёртвых и умирающих, ищет, с кем бы позабавиться, и ещё Сесиль говорил, не обязательно они ему живые нужны были.

— Да врёт он, Джейкоб. Ей-богу, врёт.

— Сесиль говорит, проделает, значит, этот парень свои фокусы, а потом пропадает обратно в окопах. Были у каждого свои догадки, кто он такой, но точно никто того не знал. Видели только, в какую он одет униформу, а лица так и не разглядели ни разу. А если кто и разглядел — так тот помалкивал. Сесиль говорит, он и сам его как-то видел, только тот просто бродил по полю, как призрак. Тела рассматривал, да и всё. Удивительно, говорит, как это немцы по нему ни разу не шмальнули. И ещё говорит, никогда сам не встречал такого, кто бы видел, как этот парень, собственно, что-нибудь этакое делает. Видели только, как рыщет.

— Так Сесиль, выходит, ничего такого и не видел?

— Нет. Только сплетни всякие слышал.

— Значит, может, и это просто выдумки? Кто-то наплёл Сесилю баек, а он уже тебе их повторил.

— Может, Сесиль и сам всё сочинил. Но, положим, это правда. Вот ты подумай. Такому вот парню сходят с рук его проделки на фронте, а потом возвращается он домой…

— Но ведь он-то это делал с мужчинами.

— Так, может, только до них он и мог добраться. Может, он с тем же успехом, а то и с большей охотой, творил бы подобное с женщинами. Я-то по этим штукам ни разу не спец. Насколько знаю, нету и не было таких спецов, какие бы в них разбирались. Впрочем, кое-что мне приходит на ум. По тому, как именно проволока тело исколола, можно понять: когда он эту женщину связывал, та уже мёртвая была. Будь она живая, раны бы закровоточили, а по ним не скажешь, чтоб оттуда вытекло много крови. Может, конечно, это вода в реке поднялась и все потёки посмывала, только, сдаётся мне, она уже какое-то время была мертва, а он потом вернулся к ней пошалить. Всё равно как аллигатор заталкивает добычу в нору на речном берегу и возвращается, когда та малость долежится.

— Да никто бы не стал такое творить!

— Вот когда Джек Ньюман пристрелил своего шурина по пьяни на глазах у пятнадцати свидетелей, это было легко представить. А такое… Не знаю. Никогда ничего похожего раньше не видел. Есть у меня кой-какие мысли, но не больше того. Надеюсь, хоть этот доктор Тинн здесь чем-нибудь поможет.

После этого голоса стихли, а чуть позже мама сказала:

— …что-то я не в том настроении после этой твоей сказочки на ночь. Ты уж прости, милый.

— Да ничего, — шепнул папа. Потом стало совсем тихо. Я свернулся под одеялом; меня одолевало незнакомое чувство, которое не знал я толком, как и назвать. Страх. Возбуждение. Ощущение тайны. Я ведь даже не подозревал, что бывает на свете нечто такое, о чём говорили родители.

Тогда же я решил, что встану как можно раньше да попробую уломать папу взять меня с собой в Перл-Крик. Он ведь передо мной в долгу. Как-никак тело-то я нашёл.

Я лежал и погружался в сон, потом пошёл дождь — сначала тихонько, а там и припустил как следует. Его шум наконец меня усыпил.

* * *

— Нет. Тебе со мной нельзя.

— Ну пап…

— Никаких «ну», «но», «если» или «может быть». Со мной нельзя.

Только-только забрезжил рассвет, а я в эту ночь толком и глаз не сомкнул — боялся, что не проснусь вовремя и не успею попросить поехать вместе с папой. Но усталости не было ни в одном глазу. Я кипел бодростью и воодушевлением. Ни в коем случае нельзя было выдавать, что я слышал их разговор через стену. Я невинно поинтересовался у папы, какие у него планы на день, он ответил — поедет в Перл-Крик, я спросил — зачем ему в Перл-Крик, а он сказал — надо, мол, выяснить кой-чего у тамошнего доктора насчёт трупа женщины, который я нашёл. Тут-то я и спросил, можно ли мне тоже поехать.

— Буду там тише воды ниже травы, — пообещал я.

— Допустим, что и будешь, сынок. Но всё-таки, по-моему, не стоит тебе со мной ехать. Это взрослые дела.

Мы сидели за столом. Папа ел яичницу из двух яиц, которую пожарила мама. Обмакивал в желтки большую лепёшку. Мне мама приготовила то же самое и налила полный стакан простокваши. Бутылку с колпачком, в которой хранилась простокваша, мама опускала в колодец, чтобы держать её на холоде, и вытягивала по нашей просьбе.

Я спешно доел завтрак и допил простоквашу, опасаясь, как бы не проснулась Том — в те годы все мы были ранними пташками. Как только Том встанет и пронюхает, что я пытаюсь уломать папу на поездку, весь план накроется медным тазом, потому что Том тоже захочет поехать, а если папа не желает брать с собой меня, ей-то он уж точно откажет. Когда мы оба хотели одного и того же, папе было проще сказать «нет» нам обоим, чем кому-то одному разрешить, а другому отказать.

Он, конечно, уже сказал мне «нет», но я-то к тому времени усвоил, что «нет» не всегда означает «нет», по крайней мере, в первый раз. Когда папа отказал мне в третий, тут-то я понял: лучше пока заткнуться.

Наливая папе кофе, мама сказала:

— Послушай, Джейкоб, но ведь тело-то он уже видел. Отчего бы тебе не взять Гарри с собой? Не обязательно же ему снова смотреть на тело.

Не совсем то, на что я надеялся, но если удастся-таки уговорить папу, это будет хоть что-то. Кто знает, что из этого получится.

Папа вздохнул. Поглядел на маму — она улыбнулась. Тогда папа сказал:

— Ну не знаю. Ему по дому надо трудиться.

— А сегодня утром работы не так уж много. Могу и я за него всё сделать. Я да Том.

— Вот уж Том-то обрадуется, — хмыкнул папа.

— Ты ему просто разреши с тобой съездить, да и всё тут. Узнает, чем ты занимаешься, ну так и что в том такого?

Мама встала у папы за спиной и приобняла его за плечо. Посмотрела на меня и ободряюще подмигнула.

Папа на это больше ничего не сказал, молчала и мама, а я-то знал: когда папа готовится сделать решительный шаг, стоя на краю этакой мысленной канавы, лучше всего просто подождать. Значит, он ещё не совсем уверен в своём выборе и прикидывает в уме возможный расклад. Дальше одно из двух. Если дело примет оборот в нежелательную для меня сторону, то можно сколько угодно просить, умолять, канючить — толку не будет, едва только он окончательно определится с решением и сделает шаг, о поездке можно забыть. Тогда эту его мысленную канаву никак не перепрыгнешь.

Папа допил вторую кружку, попросил маму налить ему третью, чтобы взять в дорогу. Взглянул на меня, поджал губы и процедил:

— Можно. Но только не вздумай путаться под ногами. Едешь со мной туда, а потом обратно, не больше того, вот что заруби себе на носу.

— Хорошо, пап, — сказал я.

Мама намазала мне маслом здоровенную лепёшку, обернула её тряпочкой, которая применялась как подставка под чашку, налила ещё стакан простокваши и дала мне всё это в дорогу. Мы вышли к нашему «форду», папа завёл двигатель, и вот мы тронулись в путь.

Ездить на машине было увлекательно. Пользовались мы ею не каждый день. Экономили таким образом бензин и, по словам папы, берегли двигатель. К тому же не везде вообще можно было проехать на автомобиле. Приходилось топать пешком, скакать верхом на муле или трястись в фургоне. Но сегодня был особенный день. Не только потому, что дорога вела нас в Перл-Крик, но и потому, что я ехал с папой навстречу новым открытиям.

Когда мы выкатились со двора, солнце уже припекало вовсю; папа вёл машину и пытался при этом прихлёбывать кофе, а я между тем умял свою лепёшку с маслом и впервые почувствовал, что переступил ту самую черту, за которой уже нет ребёнка, а есть взрослый мужчина.

* * *

Было сыро, и пару раз мы чуть было не завязли в раскисшей дорожной грязи, но в итоге всё же благополучно добрались до Перл-Крика.

«Перл-Крик» значит «жемчужный ручей», и ручей с таким названием действительно протекал через город. Местами он был широким и быстрым, а русло выстилал белый песок и перламутровая галька, отчего ручей и получил своё имя. По берегам росли вековые деревья гикори, величественные дубы да криволапые плакучие ивы с корнями толщиною в руку — они торчали из земли, оплетали берег, извивались как сказочные змеи и давали приют змеям вполне всамделишным.

На одном из берегов этого ручья и помещался названный в честь него городишко. Чтобы добраться до него с нашего берега, надо было пересекать поток по узкому дощатому мостику: доски трещали под автомобильными покрышками, конскими копытами или фургонными колёсами, будто мостик вот-вот развалится на части.

В Перл-Крике жили сплошь цветные, кроме старого Папаши Трисома: с помощью своих сыновей управлял он местным лесопильным заводиком, который, правда, принадлежал кому-то другому, а заведовать почтовой конторой и хозяйственной лавкой ему помогала жена.

Папаша женился на негритянке, поэтому среди белых его презирали, зато приняли среди цветных. В былые годы как-то раз по дороге верхом в город подстерегли его ку-клукс-клановцы, сбросили с лошади, раздели догола, отхлестали кнутом, обкорнали волосы, обмазали дёгтем, обваляли в перьях, лошадь застрелили, а самого отвезли в город, привязав к перекладине между двух машин, и в таком виде вышвырнули на площади перед лавкой.

Ходили слухи, что Папашу, верно, не линчевали только потому, что в Клане состоит какой-то его родственник. Как бы то ни было, Клан решил: хватит с него кнута и дёгтя с перьями. Папаша вернулся к своей негритянке, а ребята в балахонах с тех пор оставили его в покое.

У Папаши были сыновья — почти настолько же светлокожие, как он сам. Поговаривали, была ещё и дочка, да уехала на Север, чтобы выдавать там себя за чистокровную белую. Остальные трое были хотя и не чёрные, но недостаточно белые, а может, и не старались за них сойти, и сплошь мальчишки: Джеймс, Джеремайя и Дрын. Двоих окрестили в честь библейских Иакова и Иеремии, а третьего по-настоящему звали Уильям, но все знали его под кличкой, полученной, по слухам, за выдающиеся размеры его прибора. Был Дрын придурковат и известен тем, что любил время от времени прилюдно обнажаться. В этом не крылось никакого дурного умысла, и раздевался он явно не затем, чтобы показать кому-то своё хозяйство. Ну вот просто нравилось парню теребить свой инструмент и не хватало мозгов сообразить, что это неприлично. По этой причине Дрыну разрешалось водиться почти исключительно с неграми. Боялись, что он примется за своё излюбленное занятие перед белыми, а тогда, даже при том что дурачок не вполне понимает, что можно, а чего нельзя, его и линчевать могут запросто.

Вся жизнь Перл-Крика основывалась на обработке дерева. Само поселение образовалось вокруг лесопилки, и для большинства жителей сама эта лесопилка да хозяйственная лавка составляли весь мир. На лесопилке платили жалованье, но выдавали его в основном в талонах, а обналичить их можно было только в лавке. Такое вот своеобразное долговое рабство.

Возник Перл-Крик на месте пойменного болота; землю расчистили от леса и сделали пригодной для строительства и жилья, однако она по-прежнему оставалась топкой и влажной и привлекала тучи комаров. Папа, бывало, говорил, будто бы водятся там такие здоровенные москиты, что могут поднять человека в воздух, утащить и сожрать с потрохами, а затем будут носить его ботинки.

В тот день мы не встретили по пути ни одной машины — тогда в наших краях их было не так уж много, зато нам попалось несколько наездников, какой-то мальчик, идущий пешком, и три повозки, запряжённые мулами.

Наш автомобиль полз по дороге, словно раскалённый на солнце чёрный жук, и, когда мы миновали хлипкий мостик и въехали в болотистые пределы Перл-Крика, одежда пристала к телу, лица раскраснелись, а во рту совсем пересохло.

Остановились мы перед лавкой. Это было длинное и обшарпанное бревенчатое строение под жестяной крышей и с навесами на заднем дворе. Мы вылезли из машины и направились к общественной водяной колонке. Только там во всём городке можно было достать проточную воду, если не считать ручья, куда завод сбрасывал опилки и бог весть что ещё. Также вдоль берега стояло несколько нужников, и хотя некоторые считали, что всю дрянь уносит течением и вода вполне пригодна для питья, папа всё же относился к этому настороженно и пить из ручья не велел.

Он предостерёг:

— Там, Гарри, полным-полно таких мелких тварей, какие зовутся микробами. У берега, на дне, во мху, на камнях и так далее, попадают в воду, а оттуда — прямо в тебя, а уж как попадут, так непременно хворь какую-нибудь подцепишь. Сам-то я ни разу микробов этих не видел. Но они там уж точно есть, только мелкие, куда как мельче личинки клеща.

Мысль, что микробов можно разглядеть только в микроскоп, похоже, не до конца укладывалась у папы в голове. Он мог, конечно, представить себе что-то крохотное, но чтобы настолько — вряд ли.

Папа накачал для меня воды. Я подставил голову под струйку, ополоснул волосы, лицо и руки до локтя. Потом мы поменялись. Наконец папа вынул из кармана гребешок, тщательно вычесал влагу из своих коротких чёрных волос, уложил их на пробор и передал гребешок мне. Я разок-другой прошёлся по волосам, вернул его папе, и мы вошли в лавку.

Папа сказал:

— Можно ещё захватить газировки.

Именно это я и хотел от него услышать.

Лавка была сердцем Перл-Крика — так было во многих поселениях, выросших вокруг лесопилок, особенно таких, где жили цветные. До Восточного Техаса различные нововведения всегда доходили с опозданием. Как помню, за пределами городов электричество появилось не раньше сороковых, да и то ещё не все города могли им тогда похвастаться. В Марвел-Крике, как упоминалось, имелось кой-какое электричество, но тогда оно ещё не распространилось повсеместно по городским и деревенским жилищам.

Управление по электрификации сельской местности протягивало провода от дома к дому, но дома цветных обходило стороной. К иным цветным провели ток через год или два после всех остальных, а кое-кто так и остался сидеть без света. Если в Восточный Техас все блага цивилизации попадали после того, как появлялись во всех прочих краях, то цветное население Восточного Техаса получало к ним доступ намного позже белого, да ещё, как правило, в ухудшенном виде. Линкольн-то, положим, давно уже подарил рабам свободу, но в то время жизнь чернокожих не больно-то отличалась от той, какая была до Гражданской войны.

Лавка у Папаши была что надо. Там продавалось почти всё, что душе угодно: начиная от съестных припасов и содовой воды и кончая мебелью, тканями для одежды и занавесок, гвоздями, свечами, мылом, маслом для волос, бензином и керосином. Я любил там бывать, разглядывать товары на полках и вдыхать их запахи.

Когда мы вошли, Папаша Трисом стоял за прилавком, попивал кока-колу и подкреплялся грубо отхваченным шматом болонской колбасы. Увидев папу, он заулыбался. При недостатке зубов и с полным ртом колбасы его улыбка не больно-то радовала глаз. Видал я рты и получше — хотя бы даже и с проглоченными рыболовными крючками.

Папа был знаком с Папашей всю жизнь, ещё до того, как тот женился на негритянке. Звали её Камилла. Это была крупная, дородная женщина, стирала бельё для семьи каких-то белых неподалёку от Перл-Крика. Ещё она трудилась повивальной бабкой, а как-то раз самолично отмутузила кулаками двух негров за то, что те подначивали Дрына скинуть штаны. Они-то уверяли, что всего лишь хотели взглянуть на баснословный причиндал, в честь которого парень получил свою кличку, но это не имело значения, Камилла их отговорками всё равно не прониклась.

Папаша меня немного пугал. Тощий будто пугало, а на голове копна седых волос — стоят торчком, точно иглы у дикобраза. Изредка надевал он вставную челюсть, но она лязгала, клацала и всё время съезжала вбок при разговоре, как будто стремилась поскорее выбраться из Папашиного рта. Поэтому старик по большей части ходил беззубым.

Кроме того, Папаша ещё и двигался престранно. Дёргался и корячился всем телом, точно к нему были привязаны невидимые нити, а кто-то тянул за них как попало сразу в две, а то и в три стороны. Теперь-то я полагаю, что он страдал каким-то нервным или мышечным недугом, но тогда поговаривали, будто это его трясёт от волнения.

Вокруг печки-буржуйки, сработанной из железной нефтяной бочки, стояло в беспорядке несколько плетёных стульев; папа купил нам по бутылке кока-колы, свернул крышки открывалкой, и мы расположились на этих стульях, выпили и чуток отдохнули. В это время года печь не топилась, но заслонка была открыта, и я заметил внутри золу, обрывки бумаги и арахисовые скорлупки — их набросали туда посетители. В лавке, даже нетопленой, стояла гнетущая жара, словно в духовке, потому что жестяная кровля собирала и удерживала тепло.

Но если не ёрзать, не вставать со стула и не спеша потягивать газировку, было вполне сносно.

Папаша подошёл ближе. Я вежливо поздоровался, а затем старался не смотреть на него, пока не допью кока-колу.

— Га-ажят, дам у важ в ледохванилижже мёвдвая девжёнга, гожбодин гонждебль, — как попало шлёпая губами, прошамкал Папаша.

— Так и есть, — кивнул папа. Я поразился: как это он понимает старого Трисома? — Об этом вообще-то не следовало бы знать всем и каждому, но, похоже, недооценил я силу народной молвы.

— А жево вы ад нажево говодга ожидави, — крякнул Папаша и отошёл обслужить толстую цветную женщину в платье, сшитом из кустарно окрашенной мешковины, и в картонной шляпке с яркими бумажными цветами на тулье.

Мы допили колу, папа прогулялся чуток по лавке, поразглядывал мебель, которой мы при всём желании не могли себе позволить, а потом спросил Папашу, нельзя ли прикупить немного бензина.

Папаша отвёл нас за лавку в сарай, ключом открыл бензоколонку, поработал ручкой и наполнил вместительную жестяную канистру. Папа залил бензин в бак и сказал вернуть канистру Папаше.

Когда я вышел из лавки, папа неподвижно сидел за рулём и грезил наяву. Тут-то я и осознал: всё это время он тянул кота за хвост — рассматривал товары в лавке, покупал бензин, хотя нам вроде было по-настоящему и не нужно, просто медлил, не желая приступать к тому, к чему вот-вот придётся приступить.

Папа вздохнул, завёл «форд», объехал изрытую колёсами грязную площадь, по краям которой тут и там лепились строения на сваях, или, как иногда говорили, на ножках. Построили их таким образом, конечно, затем, чтобы не затопило при паводке. По большей части это были жилые дома, за ними угадывались огороды или свиные загоны, но было там и здание конторы с надписью «ДРЕВЕСИНА ПЕРЛ-КРИКА», табличкой с фамилией юриста и вывеской «ЗУБНОЙ ВРАЧ». Рядом виднелась парикмахерская с красно-белым шестом перед входом.

Хотя на лесопилке трудилось множество рабочих — у многих было всего по три пальца, а у кого недоставало руки, — куча народу болталась без работы, толкалась на площади или сидела на скамейках или на ступеньках крыльца. Большинство кучковалось у парикмахерской для цветных, как стая ворон на заборе. Одеты были скромнее некуда: комбинезон, соломенная или фетровая шляпа да стоптанные и просящие каши рабочие ботинки.

Наблюдались и старухи — все, конечно, тоже чёрные, какие в платьях, а какие в комбинезонах и шляпах, как мужчины. Носились туда-сюда ребятишки — поскальзывались, падали, бултыхались в грязи и галдели, скатываясь по пологому склону к ручью.

Остановились мы у побеленного домика: с одной стороны от него располагался ухоженный цветник, а с другой — крохотный огородик, обнесённый мелкоячеистой проволочной сеткой. В огородике — около десятка помидорных кустиков, привязанных к колышкам, несколько стеблей кукурузы, пара грядок гороха и четыре крупных белых патиссона — обвалять бы их в муке да изжарить! Возле огорода копошились в пыли четыре курицы-бентамки во главе с петухом, а рядом лежала на боку и часто дышала от жары, словно только что пробежала кросс, собака палево-песочной масти.

Когда мы выбрались из машины, собака несколько раз вильнула хвостом, но быстро перестала, чтобы не выбиться из сил от натуги. Куры бросились врассыпную, а когда мы поднялись на крыльцо, снова собрались в том же самом месте и продолжили выклёвывать из грязи что-то незримое.

На голой вершине холма виднелась лесопилка, и было слышно, как идёт шлифовка древесины: мулы тянули пилы, а пилы разгрызали брёвна на доски. Опилки по склону холма сползали в ручей. Ближайшие к заводу были орехового цвета, которые постарше — потускнели и почернели от времени; они сыпались в воду, постепенно накапливались и уносились течением.

Папа снял шляпу, постучал в дверь, и та почти сразу же открылась. Оттуда выглянула пышная чернокожая дама в плотно облегающем синем платье.

— Я — констебль Коллинс. Меня ждёт ваш муж.

— И верно, сэр, ждёт. Заходите.

В доме пахло вкусно — варилась пёстрая фасоль. Комната была опрятно обставлена простенькой мебелью — отчасти фабричной, но в основном самодельно сработанной из сырого дерева да ящиков из-под яблок. На стене висела книжная полка. Столько книг в одном месте за раз я ещё не видал, да, пожалуй, до конца дней своих уже не увижу. Попадались кое-какие художественные произведения, но в основном труды по философии и психологии. Тогда я и слов-то таких не знал, но многие названия врезались в память, и спустя годы я понял, что это были за книжки такие.

Дощатый деревянный пол недавно выскребли от грязи, и теперь от него одуряюще пахло смазкой. На стене также висела картина. На картине в синей вазе на столе у окна стояли жёлтые цветы, а за окном среди туч сияла луна.

Дом выглядел намного изысканнее, чем наше жилище. Прикинул я, что врачебное дело, даже для чернокожего, — не такой уж плохой способ зарабатывать на хлеб.

— Вы уж извиняйте, я на минутку — погляжу, где он там, — сказала дама и скрылась за дверью.

Папа тоже рассматривал обстановку, я увидел, как что-то шевельнулось у него в горле, а лицо омрачила грусть, но тут вернулась дама:

— Доктор Тинн на заднем дворе. Вас ждёт, господин констебль. А это ваш мальчик?

Папа сказал — да.

— Ишь ты, какой очаровательный сорванец. Как делишки, малёк?

Точно так же называла меня мисс Мэгги.

— Хорошо, мэм.

— Ой, и воспитанный-то какой! Заходите ещё.

Она провела нас через заднюю дверь, потом мы спустились по лестнице. За домом обнаружилась аккуратная белая постройка, и мы вошли внутрь. Там была пустая комната с белыми стенами и большим письменным столом, а пахло как будто скипидаром. У стола стоял кленовый стул, а на стуле висел пиджак. У стен располагалось несколько шкафов для бумаг, ещё одна книжная полка — вдвое меньше, чем в доме, и ряд крепко сколоченных стульев. На стене я заметил картину — она походила на ту, что в доме. Картина изображала берег реки: чёрная земля и раскидистые деревья, а между деревьями длинная тонкая тень над рекой.

— Доктор Тинн! — позвала дама.

И вот дверь отворилась, и вышел оттуда крупный цветной мужчина, старше папы; он вытирал руки полотенцем. Мужчина был одет в строгие чёрные брюки и белую рубашку с чёрным галстуком.

— А, господин констебль, — произнёс мужчина. Однако руки не подал. Тогда нечасто можно было увидеть, чтобы цветной жал руку белому.

Папа протянул ладонь, доктор Тинн удивлённо перебросил полотенце через плечо, и они пожали друг другу руки.

— Думаю, знаете, зачем я здесь? — спросил папа.

— Знаю, — кивнул доктор Тинн.

Когда он подошёл ближе, я понял, какой доктор Тинн на самом деле огромный. Должно быть, под два метра, да ещё с широченными плечами. Доктор носил короткую стрижку и усики — тонкие, как лезвие опасной бритвы. Чтобы их разглядеть, нужно было тщательно присмотреться.

— Вижу, с супругой-то моей вы уже знакомы, — сказал доктор Тинн.

— Ну формально ещё нет, — ответил папа.

— Знакомьтесь, миссис Тинн, — произнёс доктор.

Миссис Тинн улыбнулась и вышла.

Папа с мамой называли друг друга по имени, но в те годы было вполне обычным делом, чтобы супруги обращались между собой с соблюдением всех формальностей, по крайней мере на людях. Однако я-то к такому не привык, и подобное обращение казалось мне диковатым.

— Тело вы уже осмотрели? — спросил папа.

— Нет. Вас дожидался. Подумал — заместо того, чтобы тащить её сюда, проще будет сходить в ледохранилище. Там всё и провести. Вот захвачу кое-какие нужные штуки, да и пойдём. И скажите мне, где нашли тело-то. Хотелось бы знать кой-какую подоплёку.

— Как скажете, — согласился папа.

Доктор Тинн задумался:

— А что с мальчиком?

— Пару часов пусть сам погуляет, — сказал папа.

У меня оборвалось сердце.

— Ну тогда ладно, — доктор Тинн снял пиждак со спинки стула. — Пошли.

6

Ледохранилище находилось в большом обветшалом на вид амбаре; когда-то был он выкрашен белой краской, но теперь она вся посерела и пооблупилась. Узкое крыльцо было сложено из свежей древесины — больше ничего нового в этом здании не имелось.

Я знал: внутри пол ледохранилища посыпают опилками. На них штабелями громоздят крупные ледяные глыбы. Ещё там есть стол — на нём от них отпиливают ледышки поменьше, а их потом взвешивают на пружинных весах и спускают по жёлобу в телегу или в кузов грузовика. А лёд такой холоднющий, что если потрогать его рукой, то обожжёшься, а ладонь к нему прилипнет.

А ещё там есть тело. То самое тело, которое я нашёл.

Когда мы подошли к ледохранилищу, у папы вырвалось:

— Вот те раз!

На крыльце, одетый в запылённый белый костюм с брызгами грязи на туфлях и штанинах, сидел и обмахивался соломенной шляпой доктор Стивенсон.

Возле него на крыльце стояла фляга с какой-то тёмной жидкостью — увидев папу, он приложился к горлышку и отставил флягу в сторонку. Рот у доктора Стивенсона как будто не хотел широко открываться, чтобы оттуда вдруг гвозди с заклёпками не повываливались. От его взгляда делалось неуютно — смотрел он так, будто подыскивал, куда бы вам нож всадить.

— А этот что тут забыл? — спросил папа у доктора Тинна.

— Вот уж не знаю, сэр, — ответил доктор Тинн.

— Нечего меня в сэры производить, — сказал папа. — Я же с тобой попросту, вот и ты со мной давай без всяких там сэров.

— Да, сэр… Хорошо, господин констебль.

В это время к ледохранилищу подошёл и доктор Тейлор. В руках он держал бутылку газировки и какие-то сладости из Папашиной лавки. Нарядился Тейлор на этот раз более чем элегантно — с чуть бо`льшим изыском, чем мы привыкли видеть. Штанины брюк, скроенных по последней моде, каким-то образом удалось ему уберечь от грязи, а вот туфлям пришлось похуже. Чистенькая белая сорочка на вид была такой шелковистой, точно пошили её не иначе как из ангельских крылышек. На шею доктор повязал тонкий чёрный галстук — тот поблёскивал, как влажная чешуя водяной змеи, — а мягкую чёрную фетровую шляпу лихо заломил набекрень, словно собрался скорее на танцы, а не на осмотр искалеченного трупа. Интересно, подумал я, а не забыл ли он надеть свою монетку на цепочке?

— Это вот — доктор Тейлор, — сказал папа доктору Тинну. — Он интерн, или как это у них там называется. Приехал со Стивенсоном, потому как тот подумывает уходить на покой, вот Тейлор и решил завести со всеми знакомство, чтобы прибрать себе рабочее место. Он немного франтоватый, ну а так парень-то свой, как мне кажется.

— Сомнительно, что он желает заводить знакомство с нашим-то братом, — протянул доктор Тинн.

— А ты, похоже, прав, — проговорил папа. — Давай тогда его куда-нибудь сплавим.

Папа обернулся ко мне, потрепал по макушке:

— Ну всё, Гарри, до встречи.

Удручённый, побрёл я по улице, потом оглянулся на ледохранилище, понаблюдал, как папа и доктор Тинн заходят туда вместе с доктором Стивенсоном.

Я запутался. Я ведь слышал, как папа говорил, будто старый доктор не захочет иметь дело с трупом, потому что женщина была цветная, но вот же он — выбрался из кабинета, снизошёл до поездки в негритянский городок, чтобы поглядеть на тело! А с ним и доктор Тейлор.

Так размышлял я обо всём об этом, но вдруг позади послышался скрип; я обернулся и вижу: в таратайке, крытой ивовым прутом и рубероидом, едет дряхлый безногий чернокожий старик, а везёт таратайку большой и откормленный белый боров, одетый в кожаную упряжь. Старик совсем лысый, и череп у него сморщенный, точно кожаный мешок, который скомкали, а затем попытались разгладить вручную. Складки на лице такие глубокие, хоть карандаш там прячь. Во рту ни единого зуба. В целом выглядел дедок гораздо старше мисс Мэгги. Да что там, она, по сути, ему во внучки годилась.

В руке у старика был зелёный ивовый прут — им он понукал борова по жирному заду. Боров похрюкивал, и таратайка довольно-таки бойко катилась. За тележкой со стариком шли двое мальчишек — мои ровесники, один цветной, а другой белый. Одёжка на них износилась даже сильнее моей. У темнокожего мальчишки штаны разошлись на колене, и не имелось никаких признаков, что кто-то пытался залатать дырку. У белого штаны на колене тоже разошлись, но на дыру нашили заплатку из мешковины, и эта заплатка, по всей видимости, много раз за свою жизнь подвергалась окраске: скорее всего, соком трав и ягод, брызгами дорожной грязи да глиной береговых круч.

Я заметил, что народ, который толокся вокруг, стекается к ледохранилищу и собирается перед ним, словно стая скворцов на ветке. Тогда я понял, что тело в хранилище — не такой уж большой секрет.

Дед осадил свиную упряжку рядом со мной. Посмотрел на меня слезящимися глазами, открыл беззубый рот и заговорил:

— Как делишки, бельчонок?

— Хорошо, сэр.

Сказать по правде, он меня пугал. Никогда я не видал настолько дряхлого старика, и уж точно не в подобном положении — чтоб без ног, да ещё в таратайке на свинячьем ходу.

Белый мальчишка, который шёл наравне с дедом, представился:

— А меня Ричард Дейл зовут. В пойме живу.

Думаю, этот Ричард Дейл был чуть старше меня. Скулы тонкие, губы пухлые и пунцовые, а такие носы, какой был у него, мы в те годы кликали римскими. Иные умники, бывало, острили: «Ну да. Ещё бы, торчит посреди лица, будто римская свеча».

Я сказал, что тоже живу в пойме, объяснил, где именно. Его часть поймы находилась на противоположной от нас стороне. Сама местность называлась Песчаной поймой: в отличие от наших краёв, богатых красной глиной и бурой почвой, там у них попадался всё больше белый песок.

Цветной мальчишка назвался Абрахамом. Выглядел он очень бодрым и деятельным, как будто нахлебался кофе и ждёт, что вот-вот случится что-нибудь значительное — например, налетит торнадо, грянет наводнение или свалится прямо под ноги сундук, набитый деньгами.

Были мы все примерно одногодками, все быстро начинали скучать и немного устали от общества взрослых — стоит ли говорить, что мы тотчас же закорешились?

Абрахам сказал:

— А у нас с Рики карты с голыми тётками есть!

— Только вот они не с собой, — поспешно добавил Ричард, чтобы я, чего доброго, не попросил выложить их для ознакомления.

— Ага, — разочарованно протянул Абрахам. — Они в штабике на дереве, а это отсюдова совсем не близко. А ещё у нас негробойки есть. Я вот в консервную банку с тридцати футов попаду, спорим?

«Негробойкой» называли самодельную рогатку из язычка ботинка и куска шинной резины на палке. Название это было совершенно обычным, и Абрахам произнёс его, не задумываясь, безо всякого стыда.

— Слышали мы, тама тело мёртвое привезли, — добавил Абрахам. — Женщину какую-то убили.

Я не выдержал:

— А ведь это я её нашёл.

— Ага, конечно, — усмехнулся Абрахам. — Фигушки. Так мы и поверили. Кому другому лапшу навешивай!

— А вот и правда! Там мой папа щас внутри. Он в наших краях констебль.

— Ну тут-то у него уже полномочий нету, — вмешался дед в таратайке на свинячьем ходу. Слышал старый, как оказалось, вполне себе прилично. Я подумал: а ведь, поди, слышал он и то, как мы разговаривали про те карты с голыми тётками, и смутился.

Ричард Дейл сказал:

— А это у нас дядюшка Фараон. Ноги ему отрезали — это после того, как разодрал их дикий кабан. А кабана-то звать Хрюндель Джесс. Только это не дикий кабан. Этот — очень даже домашний.

— Очень жаль, — обратился я к старику.

Он воззрился на меня, словно на какой-нибудь доселе не виданный диковинный овощ:

— Чего тебе жаль-то?

— Я про ваши ноги.

— А, это, — бросил он. — Да ну их. Не вчера ведь случилось. Я привычный.

— А тело-то ты где нашёл? — спросил Абрахам, и я выложил всем троим свою историю. Закончил так:

— Я-то думал, раз уж я её отыскал и уж всяко видел, папа позволит мне снова на неё поглядеть да послушать, чего доктор скажет, только вот папа не захотел.

— А у них вечно так, — сказал Ричард. — Взрослые думают, им всё знать надо, а нам ничего нельзя, даже одним глазком взглянуть — и то ни-ни. Эй, а пошли-ка поиграем, не хочешь?

— Не-а, — сказал я. — Я лучше тут подожду.

Ричард подмигнул:

— Да погнали играть, чего ты?

Абрахам заулыбался, и я задался вопросом: чем же это таким они собрались заниматься? Надеюсь, не курить виноградные листья или, того хуже, табак, потому как меня что от одного, что от другого всю жизнь с души воротило. Когда бы и что бы я ни пробовал, неизменно прихватывало живот.

Ричард прижался вплотную и заговорщицки произнёс:

— Мы с Абрахамом тута кое-что знаем такое, чего тебе точно захочется знать про это тело. Айда с нами.

Я поразмыслил над предложением, но только на секунду. Мальчишки попрощались с дядюшкой Фараоном, и я побежал с ними в сторону ручья. Меня провели вдоль берега и наверх, за ледохранилище, где росло большое чётковое дерево.

Ричард шептал:

— Мы с Абрахамом — мы в этих местах всё-превсё знаем. Вон тама, наверху в крыше, есть большущая дыра, прямо над приёмным цехом, где лёд выгружают. Над ней лист жести лежит, но можно его отодвинуть, и тогда гляди — не хочу. Если его не слишком далеко сдвигать, снизу ничё не заметят — тама как раз тень от дерева падает. Ни один лучик не пробьётся! А ещё, само собой, и трещины всякие в крыше. Блеснёт немного солнце то там, то сям — никто и ухом не поведёт!

— А что, если они в другой комнате будут? — спросил я.

— Ну будут в другой, и ладно тогда, — сказал Абрахам. — А ну как всё-таки в той?

Мы побежали к чётковому дереву — Ричард во главе, Абрахам — следом за ним, а я — последним. Дерево было высокое и раскидистое, некоторые ветви нависали над ледохранилищем. Мы вскарабкались на эти ветки, а оттуда — на крышу. Ричард пролез по крыше до дыры в кровельной дранке, которую укрывал жестяной лист. Оттащил его рукой. Из хранилища вырвался поток холодного воздуха и приятно обдал нам лица. Тучи над нами потемнели, как бы сгущая тени, чтобы помочь нашей задумке.

Мы оглянулись на толпу. Снизу на нас открывался отличный обзор. Кое-кто махал нам рукой. Я подумал: ох и влетит же мне потом от папы! Но игра всяко стоила свеч. Этим людям ни к чему сдавать меня отцу. Они ведь даже с ним незнакомы. И, как водится у цветных, скорее всего предпочтут не соваться, когда дело касается белых.

Поначалу не было видно ничего, но можно было разобрать звуки разговора. Я узнал голос доктора Стивенсона. Говорил он громко и явно находился под хмельком. Как раз когда я вдруг струхнул и подумывал уже было спускаться, Ричард взял меня за плечо и в поле зрения показались двое чернокожих — они внесли длинную и узкую цинковую ванну, набитую льдом, и, понятно, в ней же лежало мёртвое тело.

Труп прикрывал большой льняной мешок, но как только ванну установили на столе для резки льда, мешок сдёрнули, и я смог разглядеть всё хорошенько.

Глядя на мёртвую сверху, я почувствовал нечто странное. Это было то же самое тело, которое я нашёл той ночью. Но тогда со страху померещилось, будто росту в нём футов десять, не меньше. Теперь же оно оказалось маленьким, опухшим, беспомощным и — неожиданным образом — человеческим. В этом теле когда-то обитала живая душа, и само оно когда-то жило, ело, смеялось и мечтало. Ну а сейчас это всего лишь жалкая оболочка из бренной плоти — без души. Я то ли учуял, то ли вообразил, будто чую, как из ледохранилища вместе с волной прохлады поднимается тяжёлый дух разложения.

В этот миг для меня ещё кое-что изменилось. Я осознал, что человек на самом деле бывает смертен. Мама с папой тоже могут умереть. Я и сам могу умереть. И все мы когда-нибудь умрём. Во мне вдруг образовалась какая-то пустота: пошевелилась, подыскала себе местечко, улеглась и затихла, если не насовсем, то, по крайней мере, на время.

Голова женщины запрокинулась назад и частично погрузилась в кубики льда. Рот открылся, там не хватало зубов. Оставшиеся зубы поломались и выщербились, и я сразу же понял: их ей выбили. Разрезанные груди завалились за спину, а кровь смёрзлась и посерела.

Впервые в жизни видел я женское причинное место, но там, по сути, и смотреть-то было не на что. Всего лишь тёмный треугольный лоскуток. Колени у несчастной женщины слегка изогнулись, левое бедро опустилось, а правое задралось немного кверху. Руки вытянулись вдоль тела, а пальцы скрючились, как когти. Лица было толком и не разобрать. На нём не осталось живого места. Там, где тело истыкала проволока, виднелись проколы. По всему телу шли многочисленные порезы.

Доктор Стивенсон, потягивая из фляги, вразвалку подошёл к телу и склонился над ним:

— Так, ну и кто тут у нас — никак очередная дохлая черномазая!

Цветные, которые принесли оцинкованную ванну с трупом, опустили взгляд. Того, что стоял от него справа, доктор Стивенсон поддел локтем:

— Скажи ведь, парень?

Негр чуть приподнял подбородок и, не глядя доктору Стивенсону в глаза, пробормотал:

— Да, сэр, так и есть.

Мне стало стыдно, что этот цветной так много ему позволяет. Он ведь большой и сильный, захочет — может доктору Стивенсону одной левой голову оторвать. Только вот если оторвёт, то будет болтаться на суку ещё до вечера, а может, и вся его семья вместе с ним, да и любой другой чернокожий, который попадётся под руку Клану.

И Стивенсон об этом знал. Об этом знали все белые. Это знание придавало им наглости.

Краем глаза покосился я на Абрахама. Он переменился: теперь в его лице читался не ребячий восторг, а что-то такое, чего мне разгадать не удалось.

Вот уже папа подошёл посмотреть на тело и сказал доктору Стивенсону:

— Я-то думал, вы не станете осматривать мёртвую. Не захотите.

— В городе и правда не стал бы. Ни один белый за сотню миль не пожелает иметь со мной дела, если прознает, что у меня в кабинете лежала цветная. Приличная белая женщина уж точно не захочет, чтобы её осматривали в таком месте. Без обид, ребята, но цветным отдельно от белых жить надо. Об этом вон даже в Библии сказано. Чёрт возьми, да вы, ребята, радуйтесь, что вам не надо об этом заботиться. Счастливчики вы, вот оно что… Тейлор мне тут сказал, мол, нелишне будет взглянуть. Нелишне, дескать, будет приехать да помочь вам, ребята.

Доктор Тейлор смущённо улыбнулся; от света лампы у него на зубах блеснула капелька влаги.

Доктор Тинн не сдвинулся с места. Он стоял с опущенной головой немного сзади от папы и доктора Стивенсона и не знал, куда деть руки, хотя я примерно понимал, от какого желания они у него чешутся.

Доктор Тейлор встал у края стола, спокойно осмотрел тело, целиком окинув его взглядом.

Доктор Стивенсон бегло оглядел мёртвую, пощупал, пошевелил легонько и произнёс:

— Сдаётся мне, это её дикий кабан задрал.

— Ну да, а потом привязал её к дереву колючей проволокой? — вставил папа.

Доктор Стивенсон воззрился на папу, как на идиота:

— Имею в виду, до того, как её привязали к дереву.

— Так вы говорите, это её кабан убил?

— Говорю, могло быть и так. У них ведь клыки — что твои ножи. Уж я-то видел, как они раздирают мясо.

— Доктор Тинн, — сказал папа, — вы знаете эту женщину?

Доктор Тинн приблизился, тоже осмотрел убитую:

— Вряд ли. Я, впрочем, послал за преподобным Бэйлом. Он вроде как уже должен явиться.

— А это ещё зачем? — спросил доктор Стивенсон.

— Он в наших краях почти со всеми знаком, — объяснил доктор Тинн. — Я подумал, может, он её опознает.

— Чёрт возьми, как это вы одну цветную от другой отличите, никак я в толк не возьму, — усмехнулся доктор Стивенсон. — Ни в жизнь бы не подумал, что вы, ребята, способны уследить за своими жёнами. Хотя вы-то, верно, и не пытаетесь.

Стивенсон засмеялся, как будто все вокруг разделяли его веселье. Старый врач не понимал, что ведёт себя по-хамски. Он был столь глубоко убеждён, будто цветные и белые действительно отличаются по своей природе, что думал, будто это ясно всем и каждому.

Я увидел, как дрожат плечи у доктора Тинна. Доктор Тейлор слегка изменился в лице. Он ненадолго опустил взгляд, потом снова поднял и сосредоточился на трупе.

Доктор Стивенсон сказал:

— Теперь я осмотрел её получше и думаю, что это проделки ягуара.

— Ну да, ягуары — они ведь тоже любят людей колючкой к деревьям приматывать, как и кабаны, — возразил папа. Я заметил, как у доктора Тинна изменилось выражение лица. Папины слова ему явно понравились.

— Это-то я понимаю, — теперь тон доктора Стивенсона сделался резче. — Я к тому веду, что задрал её ягуар, а потом кто-то другой проходил мимо, какие-то чернокожие мальчишки — вот они-то и привязали её к дереву.

— Зачем это? — спросил папа.

— Да так, для потехи. А почему бы и нет? Ты ведь и сам был когда-то мальчишкой. Сделал хоть раз какую-нибудь глупость, а, констебль?

— Да кучу раз. Но чего-то подобного творить точно не стал бы, и не представляю, какой бы мальчишка стал бы.

— Может, белый и не стал бы. И послушай, Тинн, я ничего такого в виду не имею. Тебя-то я знаю. Ты-то парень нормальный. Только цветной — это вовсе не то же, что белый. Уж это тебе известно. Где-то в глубине души — так уж наверняка. Чёрт возьми, есть ведь такие вещи, от которых никакой цветной не удержится, и я считаю, неправильно держать на вас, цветных, зло за любую ерунду, какую бы вы ни совершили. Мальчишки-то ни о чём дурном и не помышляли. Просто поозоровать охота взяла. Ну, знаете, это как найти дохлую рыбу и таскать её за собой за хвост.

— Дохлая рыба — это вам не женщина, — сказал папа.

— Да, но не кажется ли тебе, что парочка цветных ребят отлично провела бы время, развлекаясь с голой негритянской девчонкой?

— Доктор, — сказал папа, — вы пьяны. Вам бы погулять где-нибудь, проветриться.

— Да всё со мной нормально.

Доктор Тейлор, который до этого молчал, проговорил:

— Доктор, похоже, вы и впрямь хлебнули лишку. Надо бы мне отвести вас домой.

— На черта? — ответил доктор Стивенсон. — И сам управлюсь!

Слыхал я о том, как его жена подала на развод и сбежала, а так как он всегда казался мне злобным как гадюка, то не сказать чтобы я её в чём-то винил.

— Вам бы передохнуть, — посоветовал доктор Тейлор.

— Мне и тут прекрасно отдыхается, да где хочу, там и буду!

Я заметил, как доктор Тейлор посмотрел на папу и покачал головой, как бы показывая, что извиняется.

— Не желаю вас тут видеть, — заявил папа. — Ступайте куда-нибудь да протрезвитесь.

— Чё сказал?!

— А я что, неясно выразился? Ступайте куда-нибудь да протрезвитесь.

— Значит, так ты со мной разговариваешь перед этими цветными ребятами?

— Эти люди уже много лет как не ребята. А разговариваю я только с вами, и точка.

— Это уж всяко за рамками твоих полномочий!

— Я разве сказал что-то про арест? Седлайте коня да скачите в жопеня!

— Я на машине.

— Это фигура речи такая, болван вы этакий!

— Болван? Ты меня болваном назвал?!

Папа обернулся и двинулся на доктора Стивенсона.

— Назвал. Я только что назвал тебя болваном. Прямо в лицо. Сейчас. Здесь. Будто мало того, что у нас тут женщину убили, и притом убил не какой-нибудь там долбаный ягуар. Будто этого мало? Нет, надо ещё сцепиться нам тут над её мёртвым телом! Убирайся, пока я тебе волшебного пенделя не прописал!

— Да я ещё никогда…

— Немедленно. Прочь. Тейлор, выставьте его за дверь.

Доктор Тейлор дотронулся до руки доктора Стивенсона, но тот её отдёрнул:

— И без собаки-поводыря обойдусь!

И, видимо пытаясь выказать дух противоречия, доктор Стивенсон молодецки отхлебнул виски из горла и, пошатываясь, направился к выходу. Прямо перед дверью обернулся и пригрозил:

— Я этого тебе не забуду, констебль!

— Что ж, я-то про тебя уже, считай, позабыл, а как только сгинешь за дверью, так совсем позабуду.

Доктор Стивенсон помедлил, потом объявил:

— Ну, в таком случае я вас покидаю. Посмотрим, что вам удастся выяснить у этого мальчишки. Поверить не могу — как это вообще степень доктора дали цветному? Для меня ты никакой не доктор, ниггер! Слышишь?

— Идите уже, — сказал доктор Тейлор.

— Оставь меня в покое, — огрызнулся доктор Стивенсон. И вышел за дверь.

Я взглянул на Ричарда, затем на Абрахама. Оба расплылись в улыбках. Мы опять прильнули к дыре.

— Вы уж за него простите, — вздохнул доктор Тейлор. — У него ведь жена сбежала. До сей поры так и не оправился.

— Он не из тех, кто может оправиться.

— Это я его уговорил приехать, — сказал доктор Тейлор. — Подумал, может, подсобит чем-нибудь. Ну и, кажется, мне самому было любопытно.

— Весьма признателен, — ответил папа. — Но вам бы лучше за ним приглядеть.

Его слова прозвучали как любезность, но папа явно хотел, чтобы доктор Тейлор тоже убрался из ледохранилища.

— Ладно, — кивнул доктор Тейлор и удалился.

Папа сказал:

— Доктор, не желаете ли осмотреть пациента и высказать своё мнение?

— А как же, — ответил доктор Тинн.

Поставил сумку на край стола, открыл. Сказал:

— Билли-Рэй, а зажги-ка мне фонарь.

Билли-Рэй, один из цветных, которые втащили тело, зажёг фонарь и поднёс его к столу, потому что в ледохранилище было довольно сумрачно. Кроме фонаря, туда проникал только свет сквозь трещины в кровле и пару-тройку щелей в стенной обшивке.

Фонарь залил помещение оранжевым сиянием. Доктор Тинн надел ручку фонаря на крюк, свисающий с потолочной балки над столом. Когда он это сделал, мы отползли от нашей дыры, повременили, а потом скользнули назад. Я всё боялся, что вот отбросим мы тень, посмотрят они наверх и увидят наши любопытные лица, но над нами нависала крона чёткового дерева, да и солнце скрылось в тучах, так что заметных изменений не было. По крайней мере таких, какие я сам бы заметил. Ну и, главное, любопытство пересилило осторожность.

Доктор Тинн натянул пару просторных резиновых перчаток и ощупал тело своими крупными пальцами. Снял перчатки, зажёг спичку, поднёс поближе ко рту убитой и заглянул внутрь. Погасил огонёк, опять надел перчатки, просунул палец ей в горло и немного там пошурудил. Вытащил на пальце какую-то мелкую штуковинку, мазнул ею по тряпочке, которую вынул из сумки. Залез пальцем в ноздри, поработал там, обнаруженное вытер той же тряпочкой, затем свернул её вдвое.

— Придётся резать ей живот — обследовать содержимое желудка.

— Содержимое желудка? — переспросил папа.

Доктор Тинн кивнул:

— Я, может, и не такой учёный, как доктор Стивенсон, но и у меня есть кой-какие догадки.

— Да ну, — бросил папа, — уж я-то прекрасно знаю, что доктор Стивенсон учился врачебному делу по книгам, а практиковался по первости на лошадях и коровах.

Доктор Тинн ухмыльнулся:

— Так же, как и я.

Папа ухмыльнулся в ответ:

— Продолжай, давай уже к делу.

— Картина будет не из приятных.

Папа кивнул, но теперь уже менее решительно:

— Знаю.

Доктор Тинн вынул из сумки какой-то инструмент — видимо, скальпель — и разрезал женщине туловище от грудной клетки вниз до пупка. Поначалу я подумал, что из меня вот-вот попросится наружу завтрак, но не отвернулся — уж больно меня заворожило это зрелище. Доктор Стивенсон был по-своему прав. Мальчишек очаровывал вид мёртвого тела, правда иным образом, чем он предполагал.

Разрез выглядел странно, потому что крови не было. Женщина давно уже была мертва и основательно промёрзла, но из трупа поднялась струйка газа и просочилась сквозь дыру в крыше. На миг мне поплохело, но потом отпустило.

Когда Тинн принялся перебирать внутренности, я зажмурился. Наконец он взрезал какой-то орган, залез туда рукой, добыл оттуда какие-то тёмные штуки и выложил их на стол.

На секунду я отвернулся, но увидел, что Ричард и Абрахам глядят не отрываясь. Не хотелось показаться в их глазах кисейной барышней, поэтому я опять посмотрел вниз.

Доктор попросил папу открыть входную дверь, чтобы стало ещё немного светлее. На крыльце толпился народ, и папе пришлось разогнать зевак. Те неохотно отступили. Поглядывали наверх, на нас, но никто не спалил нашу хату. Думаю, они были рады, что хоть кто-нибудь что-то увидит.

Доктор Тинн перешёл к работе над причинным местом покойницы, некоторое время резал там и брал образцы, а папа кружил по комнате с другими двумя мужчинами.

Так продолжалось какое-то время, и вот наконец врач остановился, перевернул тело на живот, осмотрел, перевернул обратно на спину и сказал:

— Билли-Рэй, подай-ка ты или Сайрус мне миску воды, немного мыла и полотенце.

И Билли-Рэй, и Сайрус — оба вышли. Доктор Тинн снял перчатки и положил их на стол:

— Ты только учти — это всего лишь моё личное мнение.

— Весьма признателен, — папа подошёл ближе и встал возле доктора. — Ты давай дальше.

— Никакой это был не дикий кабан и не ягуар.

— А я на них и не думал. Ягуары — они ведь обычно на человека не нападают. Всякое случается, но только как исключение.

— Ягуар. Дикий кабан. Да ни в жизнь они жертву так не уделают. Тут человек постарался.

— Так я и подозревал.

— Резали её настоящим острым ножом. Вот эти порезы нанесли, пока она ещё живая была. В основном. А какие-то — уже после. Глянь-ка на её руки, — доктор Тинн нагнулся, взял одну из рук, приподнял и перевернул, чтобы папе было видно. — Вон на них какие порезы — похоже, она пыталась дать этому парню отпор. Кое-где ещё следы царапин от ногтей. Значит, бо`льшую часть он проделал ещё до её смерти. Гляди, как она впивалась ногтями себе в ладони — видать, боль пыталась вытерпеть. Вот тут, на спине, у ней колотая рана, и ещё рубец в области почек. Все неглубокие, кроме колотой раны. Вот она-то довольно глубокая и неровная — изогнул, когда вытаскивал орудие. Сдаётся мне, она пыталась отбиваться, у него был нож, он нанёс ей порез, она вскинула руки, удар пришёлся по ним, она пустилась бежать, он вогнал нож ей в спину, потом нанёс рубленую рану или ещё чего-нибудь. Она упала, и судя по тому, как выглядит… ну, знаешь, у ней там, внизу… в общем, он её изнасиловал. Она вся изранена, так что тут у нас явно принуждение. А как управился, он её опять немного порезал, ещё живьём. У ней клитора нету.

— Чего нету? — не понял папа.

— Это там, внизу, где причинное место. Потрёшь там у живой женщины — возбудится.

— Да?

— Ну да, — кивнул доктор Тинн. — Махонькая такая шишечка, перекатывается под пальцем. Мужику такие вещи знать надо, ну да ты понял ведь, о чём я толкую.

Папа снова кивнул — как будто обдумывал некую великую тайну или некое общеизвестное знание, но такое, которое раньше почему-то от него скрывали. Я подшил это знание в папку и поставил на полку в своём мысленном шкафу для бумаг, хотя в то время не был уверен, что оно мне вообще когда-нибудь пригодится.

Папа спросил:

— Так он его вырезал? Ну, этот кли…

— Клитор. Да, вот именно так и сделал. И судя по тому, как выглядит рана, крови оттуда вытекло порядочно. Верно, она и тогда пока ещё живая была, хотя тут точно не скажешь. А кучу других порезов, рубцов и так далее он, по-моему, нанёс уже после, когда её удавил.

Доктор Тинн склонился над столом.

— Вот посмотри-ка на её горло. Видишь, какие синяки? Это он её руками душил. А когда прикончил, думаю, бросил её в реку.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, за точность не поручусь, но в лёгкие вода не зашла, так что она не утопла. Я об утоплениях мало что знаю. Вот было пять лет тому наводнение, так там двадцать пять душ утонуло. А уж я видел, что с ихними телами сделалось.

— Двадцать пять душ? — удивился папа. — Пять лет назад? Что-то я ничего похожего не помню.

— Так ведь белых-то среди них не было.

— Вот оно что, — сказал папа.

— Когда эту женщину бросили в воду, она уже померла. У ней и на лбу царапины всякого рода, и в уголке глаза обломок гальки засел. Галька речная. Если бросить тело в реку, ляжет оно, вернее всего, лицом вниз, его потащит течением и оцарапает о дно, вот на лбу это как раз видно. Немного воды обнаружилось во рту, в горле, в носу, но не в лёгких, так что, полагаю, она была уже мёртвая.

— Звучит разумно, — проговорил папа. — Но если он забросил её в реку, как это соотносится с тем, что нашлась она привязанной к дереву?

— Ну что ж, тут доктор Стивенсон может быть в какой-то степени прав. Кто-то выудил тело из реки и нанёс ещё несколько порезов. Груди ей разрезали уже точно после. Это можно сказать наверняка, потому что крови из них, по сути, совсем не вытекло. Так что резал он уже по трупу.

— Господи Иисусе!

— Потом примотал её колючей проволокой к дереву — именно так, как твой малец её и нашёл. Обернул вокруг неё пару побегов, да там и оставил. Не удивлюсь, если он несколько раз возвращался и забавлялся с её телом. Не найди её твой малец, мог бы и снова прийти. Да, думаю, и пришёл бы как пить дать.

— Ты уверен?

— Нет. Но как я и сказал, часть ран нанесена уже после смерти. Может, и за один заход, но в некоторых ранах нашлась куча мушиных яиц, а в каких-то — поменьше. В каких-то только начали развиваться личинки, когда мальчик её нашёл, а снял ты её до того, как они отъелись. Личинки — они ведь не жрут раны по очереди. Мухи слетаются на все раны и откладывают в них яйца поровну. В некоторых яиц не было — стало быть, время ещё не пришло.

Папа обдумал его слова.

— Похоже, так и есть. Выходит, Стивенсон мог и не соврать. Может быть, кто-то другой нашёл тело и учинил с ним все эти пакости. Я не имею в виду, что там был кто-то один.

— Ага, ну а ты-то сам как думаешь? Что тебе чутьё подсказывает, а, констебль? Тот, кто это начал, — он, вероятнее всего, и продолжил. Думаю, выкинул он её, будто какой-то мусор, бросил в реку, но потом решил, что этого недостаточно, вернулся, вытащил её на сушу и проделал всё остальное.

— Как же он узнал, где её искать? Её ведь могло смыть течением.

— Могло. Только, думаю, бросил он её в воду, но при этом привязал, как донный ярус. Вот погляди-ка. Видишь — вот, вокруг лодыжки? Вот здесь, отпечаталось. Похоже, он её убил, а потом обвязал веревкой и избавился от трупа. Может, прикрепил какой-нибудь груз. Так и узнал, где её искать. Ну и просто на всякий случай, вот тут на ягодице — это, похоже, черепаха подгрызла.

Из-за тучи вышло солнце, и его яркие лучи пробились сквозь листву чёткового дерева и окрасили всё вокруг нас в оттенки зелёного. Я заметил, что тени от наших голов падают прямо на женское тело на столе, и папа посмотрел вверх ровно тогда, когда мы отпрянули от дыры.

Дальше мы не смотрели. Просто сидели и вслушивались. Доктор Тинн сказал:

— Знаешь, о ней ведь тут никто не станет тревожиться.

Что ответил папа, я не расслышал. Доктор Тинн продолжал:

— Она цветная, а местным цветным лишних хлопот не надо. Если это был кто-то из наших, и мы выясним, кто именно, — что ж, сами об этом и позаботимся. Скажем белым, что это сделал цветной, — и дело с концом.

— Так, может быть, это сделал белый?

— Тогда цветным точно это всё ворошить не стоит.

— Можешь проследить, чтобы её похоронили по-людски, и дать мне знать, когда будут похороны?

— Отчего же, могу. Наше кладбище кого хошь примет.

— Это верно. Земля не привередничает.

— Да и черви — не особенно, — сказал доктор Тинн. — Да, вот ещё что, — он вынул из сумки длинный пинцет и поднял им что-то, лежащее у женщины между ног. — Как только начал я там обследовать, выпала оттуда вот эта штука. Её туда внутрь затолкали.

— Что это?

— На вид как бумага. Только вся в крови, отсырела, и сейчас уже бог весть, что это такое, но по виду — именно бумага.

— Он что, ей туда бумагу засунул?

— Скрутил кусочек и вставил, — ответил доктор Тинн.

— Это зачем?

Доктор покачал головой:

— Что-то это для него значило. Что именно — судить не берусь.

Мы услышали, как в ледохранилище вошёл кто-то новый и заговорил, и я понял: это приехал его преподобие. Преподобный поздоровался и воскликнул:

— Ага! Боже правый! Да это ведь Джельда-Мэй! Джельда-Мэй Сайкс! Она была проституткой, но время от времени заглядывала ко мне побеседовать. Всё желала исправиться и спасти свою грешную душу, да вот никак ей не удавалось. Работала по забегаловкам, что вниз по реке. Как я слышал, обслуживала равно чёрных и белых. А ещё приколдовывала.

— Приколдовывала? — переспросил папа.

— Занималась джуджу. Заговоры, заклинания и всё такое прочее.

— Но вы ведь в это не верите? — удивился папа. — Вы ведь служитель божий.

— Не все ее чары были злыми, — сказал священник. — Ах, бедняжка. Господь милосердный! Кто это её так искромсал-то?

— Что-то сделал тот же человек, который её и убил, — объяснил доктор, — а что-то сделал я в ходе обследования. Выяснял причину смерти.

— Негоже творить такие непотребства после того, как человек отдаст Богу душу. Господь милосердный, ужас-то какой! Негоже творить такое!

— Когда знаешь, на какого зверя охотишься, — вмешался папа, — как он живет да как убивает, так ты его скорее поймаешь.

— Боже, несчастная Джельда-Мэй, — сокрушался священник. — Но сейчас ей лучше. Она — в лучшем мире.

— Надеюсь, вы правы, — услышал я голос доктора Тинна. После этого мы с моими новыми приятелями скользнули к чётковому дереву и полезли вниз.

7

К тому времени, как мы соскочили на землю и вернулись на площадку перед ледохранилищем, толпа начала расходиться. Народ слонялся туда-сюда и недовольно роптал — ведь узнать так ничего и не удалось, а давешний старый негр, дядюшка Фараон, катил в своей таратайке на свинячьем ходу к хозяйственной лавке: «Трогай, Хрюндель Джесс!»

— Пойду его нагоню, — сказал Абрахам, когда увидел дядюшку Фараона. — Надо будет помочь ему там со всякой бакалеей.

— Я с ними, — сказал Ричард. — Здоровски, что мы познакомились, Гарри. — И они умчались.

Я почувствовал себя покинутым и очень виноватым. Папа ведь что мне велел? Папа велел мне сидеть и ждать. Я убеждал себя, что я и ждал, но понимал, что выкручиваюсь. Ждать-то я ждал, но залез на крышу ледохранилища и видел то, что не предназначалось для моих глаз, слышал то, что не предназначалось для моих ушей. Я не всегда поступал так, как мне велели, но в этот раз чувствовал, будто переступил какую-то черту, за которой мне уже не будет прощения.

Когда папа, доктор Тинн и преподобный Бэйл вышли на улицу, я старательно изображал невинность. Как священник вошёл в ледохранилище, я не видел, но это явно был он. Это оказался высокий, крайне сухощавый чернокожий с приплюснутым носом, а смотрел он так, будто ждал, когда же случится какая-никакая беда, чтобы завести речи о спасении души. Одет он был в чёрные брюки и туфли, а белая рубашка пожелтела под мышками от пота. На шее у преподобного висел тонкий чёрный галстук, который уже несколько поистрепался, а на голову он, выходя из здания, надел коричневую шляпу из мягкого фетра. С левой стороны шляпу украшало яркое красно-зелёное перо.

Но вот они спустились с крыльца, папа тоже натянул шляпу, взглянул на меня, и, хотя он ничего не сказал, доложу я вам, не по себе мне сделалось от этого взгляда. У крыльца папа что-то передал священнику, повернулся к доктору и протянул руку. Доктор Тинн, по-прежнему непривычный к такому обхождению, торопливо выставил ладонь, и они пожали руки.

— Благодарствую за помощь, — сказал папа. — Мы, может статься, ещё побеседуем.

— Это, констебль, было всего лишь частное мнение, — ответил доктор.

— Мне это мнение показалось весьма похожим на правду, — заверил папа.

— Спасибо на добром слове, констебль.

Они ещё немного поговорили с преподобным Бэйлом. Я увидел, как папа слазил в карман и сунул что-то пастору в руки, но что — различить не смог. Потом пожал ему ладонь, развернулся и позвал меня:

— Пойдём, сынок.

Мы прошли до дома доктора Тинна, который шёл следом за нами, сели в машину и подъехали к лавке. Там опять встретился дядюшка Фараон — старик сидел в своей таратайке под тенью полога из ивовых прутьев и льняной мешковины и попивал газировку. Его боров по кличке Хрюндель Джесс валялся тут же, в грязи, — как был, в полной упряжи. Голову он спрятал от солнца под крыльцо и, довольно похрюкивая, жевал чёрствую заплесневелую хлебную корку.

— Вот те на, теперь у вас уже свинья, — обратился папа к дядюшке Фараону.

— А, господин констебль, как живёте-можете?

Выходит, дядюшка Фараон и папа знакомы. У меня ёкнуло сердце. А вдруг он обмолвится о том, как мы с Абрахамом и Ричардом забрались на крышу ледохранилища?

— Ну как, жизнь-то вас не забижает, господин констебль?

— Да ничего, терпимо, — сказал папа. — А вас?

— Я бы и пожаловался, да что толку-то!

Папа и дядюшка Фараон обменялись усмешками, и папа приподнял шляпу, как будто хотел отмахнуться от дядюшки Фараона — в этот день он не был в шутливом расположении духа.

Мы вошли в лавку. Я спросил:

— Ты его знаешь?

— Разве не очевидно, сынок?

— Конечно, пап.

— Когда-то он был первым охотником во всей нашей пойме, покуда дикий кабан не оторвал ему ногу. Зверюгу эту кличут у нас Старым Бесом. Рыщет где-то в дебрях. Громадный такой старый секач. Никому ещё не удалось его убить. А видели многие — в основном где-то в этой части округа. В наших краях и дальше, вплоть до самого Мад-Крика.

Я чуть было не спросил, не могут ли тогда быть правдой слова доктора Стивенсона — насчёт того, что дикий кабан задрал нашу женщину, — да вовремя спохватился.

— И много же городов, которые кончаются на «крик», — вместо этого сказал я.

— Угу, — ответил папа.

В лавке Абрахам вместе с Ричардом закупали бакалею для дядюшки Фараона. Они поболтали немного с нами и ушли куда-то по своим делам.

Папа купил нам кусок болонской колбасы, коробку галет, немного незрелого сыра и пару бутылок колы. Мы уселись в холодке перед входом в лавку и наблюдали, как Джесс дремлет, спрятав рыло под крыльцо, а дядюшка Фараон с наслаждением посасывает газировку. Папа вытащил перочинный нож, нарезал мясо и сыр и выложил их на обёрточную бумагу. Мы стали есть, закусили галетами, запили содовой. Мимо прогрохотало несколько повозок со свежеспиленным лесом.

Некоторое время сидели мы в тишине, а потом папа заговорил:

— Послушай, сынок.

— Да, пап.

— Мне хотелось бы, чтобы ты поступал, как я тебя попрошу. Вот вырастешь — тогда сможешь поступать, как пожелаешь. Сможешь делать всё, что только дозволяется законом, земным да небесным, ну а пока ты ещё мал, то делай, как я попрошу.

Ага, всё-таки он меня видел.

— Хорошо, пап.

Мы ещё немного поели. Я спросил:

— Ты меня выпорешь?

— Нет. Ты уже вроде как перерос эти глупости, тебе не кажется?

— Думаю, да.

— Перерос, как есть перерос. Вот и давай ты будешь вести себя, как подобает тебе по годам, а я буду с тобой обращаться опять-таки по годам. Договорились?

— Да, пап.

— А это значит — слушать, чего я тебе говорю. Или что мама тебе говорит. Ты ведь соображаешь уже, что к чему. Мне не хотелось, чтобы ты всё это видел.

— Но я ведь и так уже её видел, пап.

— Знаю, сынок. Но то произошло по случайности. А сейчас это было совсем не твоего ума дело. Тут ведь всё в ином свете. Понимаешь, о чём толкую?

— Да, пап.

— Эту несчастную женщину тоже ведь кто-то когда-то любил, и нехорошо, чтобы на неё глазела куча народу, словно где-нибудь в цирке. То, что с ней происходит, теперь уж не в её власти, вот мы и будем как-то этим управлять. Всё, что мы сделали, — так это, только чтобы разузнать о ней то, что нужно было про неё знать. И вот ещё что, сынок: есть такие вещи, о которых лучше вообще не думать, если только можно без этого обойтись. Ты, может, сейчас себе такого даже не представляешь, только ты уж мне поверь, бывают такие штуки, знать о которых совсем не нужно, а не то они к тебе потом вернутся и ты им нисколько не обрадуешься. И вот, кстати. Я ведь заметил, что вы, ребята, сидите там наверху, едва только вы забрались на крышу. Двигаетесь-то вы ни разу не бесшумно. Просто чтоб ты знал, ребята эти — они славные ребята. Который поменьше — внук дядюшки Фараона.

— Абрахам.

— Вот-вот, Абрахам. А другой — сынишка мистера Дейла. Мистер Дейл — тоже славный малый, честный фермер. Ещё борется на ярмарках за деньги. Слыхал я, он и в этом хорош. А мальчика звать… дай-ка вспомню…

— Ричард.

— Вот-вот, Ричард. Они тебе станут хорошей компанией. Но скажу тебе и кое-что печальное. Абрахам, вот ещё пару лет пройдёт, перестанет играть с Ричардом. Даже общаться с ним перестанет.

— Почему, пап?

Папа бросил взгляд на дядюшку Фараона — как бы хотел удостовериться, что тот ничего не услышит.

— Потому что мир устроен вовсе не так, как надо бы. Ты уж об этом поразмысли, и, думаю, ответ к тебе сам придёт.

Ответ уже пришёл. Я спросил:

— Пап, а вы поняли, кто с цветной женщиной всё это сделал?

— Нет. На самом-то деле всё, что мы узнали, мне и так уже было известно, кроме разве того, насколько всё это было жутко. И вряд ли когда-нибудь доведётся узнать что-то ещё, чего я прямо сейчас не знаю.

— А доктор Стивенсон зачем приехал?

— Бог весть, но сдаётся мне, ему хотелось быть в курсе событий и не хотелось, чтобы это навредило как-то его карьере.

— Мне показалось, он мало что знает.

— Да вряд ли его это как-то тревожит. Ему и не хотелось оказывать врачебные услуги цветным, больше так, высказать, чего он думает. Случись чего, сам теперь пойду к доктору Тинну, а не к этому аптечному коновалу. Ты послушай, сынок. Белые, чёрные — никто не лучше и не хуже других. Все они — просто-напросто мужчины и женщины, и не важно, кто там какого цвета: везде есть кто похуже, а есть и кто получше. Только так и надо смотреть на этот вопрос. Уж на что я, сынок, и тёмный человек, а это-то и я понимаю.

— Пап, а вот мисс Мэгги говорит — это, наверно, сделал Человек-козёл.

— Она-то откуда знает, что вообще что-то случилось?

Я зарделся.

— Наверно, потому что я рассказал.

— Что ж, сдаётся мне, теперь это и так не ахти какой большой секрет, но, когда можешь, лучше держи об этом язык за зубами.

— Хорошо, пап. Так вот, она говорит, Человек-козёл — это, быть может, дьявол. Или какой-то из дьявольских прислужников. Например, Вездефуфел.

— Вельзевул, она хотела сказать. Только вот это не так. Говорил же тебе, нету никакого Человека-козла, выдумки это всё, — сказал папа. — Я всю жизнь слышал подобные басни, но сам ни разу ничего такого не видел. А насчёт того, что этот парень ходит в слугах у дьявола, — что ж, тут она, может, не так уж и не права. Только мне вот кажется, он из плоти и крови, как все нормальные люди.

— Тот, кто сделал это с цветной женщиной, папа?

— Мисс Сайкс, сынок. У ней имя было. Теперь-то мы его знаем.

— Да, пап. Тот, кто это сделал… Он всё ещё тут, рядом?

Папа придержал рукой болонскую колбасу и перочинным ножом отрезал себе ещё кусок.

— Не знаю, сынок… Сомневаюсь.

Вот именно тогда мне впервые подумалось, что папа, похоже, сказал неправду.

* * *

Ехать домой было жарче, чем утром, когда мы отправились в путь, и бо`льшая часть влаги высохла или, по крайней мере, запеклась грязевой коркой. Эта корка покрывала дорогу толстым слоем, и нам пришлось замедлить ход.

Не отъехали мы ещё и пары миль от Перл-Крика, как на дорогу из тени ореха-гикори выгреб чёрный «форд», весь изрытый вмятинами, — машина проехала прямо рядом с нами и обдала нас брызгами грязи.

Пассажирское сиденье занимал краснолицый человек в большой белой шляпе. Он помахал папе рукой в открытое окно и указал на обочину.

Папа притормозил:

— Всё в порядке, сынок. Это местная полиция. Я их знаю. Подожди меня здесь, слышишь?

Папа вылез из автомобиля, а я скользнул за руль. Папа зашёл за машину, а пассажир помятого «форда» с большой белой шляпой на голове тоже вышел наружу. Это был мощный и крепкий мужчина в серо-зелёном форменном костюме — рукава спущены и застёгнуты на все пуговицы, словно на дворе стояла лютая стужа. На рубашке я разглядел полицейский значок.

Водитель, парень с желтоватым лицом в шляпе песочного цвета с почти плоской тульей — из-за этого шляпа напоминала крышку от маслобойки, — сидел за рулём и жевал табак.

Человек в большой шляпе пожал папе руку. Я отлично слышал их разговор. Краснолицый сказал:

— Рад тебя видеть, Джейкоб. Слыхал, ты там у себя в округе констеблем заделался.

— Вот не ожидал, что ты мне так обрадуешься, Вудро, — ответил папа, — так что не притворяйся.

Человек хохотнул. Снял шляпу, вынул из кармана платок и отёр пот с её внутренней стороны. Волосы у него были огненно-рыжие, даже красные — ещё краснее, чем лицо.

— Это с тобой Ральф Пердью? — спросил папа.

Человек, которого папа назвал Вудро, на вопрос не ответил. Он сказал:

— Джейкоб, надо с тобой поговорить. У вас ведь какую-то черномазую там убили. Мы слыхали об этом.

— А кто, не слыхал?

— Ну, я-то, положим, мог бы долго ходить вокруг да около, только не буду. Мысль у меня простая. В этих краях уже не твой круг полномочий.

— Так если б я расследовал преступление и расследование привело бы меня сюда, ты бы мне подсобил, правда ведь, Вудро?

— Да брось, ты ведь знаешь. Но — черномазая? Послушай, Джейкоб, позволь, я дам тебе кой-какой совет…

— Это мы уже проходили.

— Ты уж его учти, ладно?

Папа не ответил.

— Вот, бывает, убьют ниггера, а бывает, белого, а бывает, что ниггера и белого или белого и ниггера.

— Убийство есть убийство.

— Давай по-другому скажу. Здешние черномазые не желают, чтобы в ихние дела совались посторонние. Ни ты. Ни я.

— Но мы ведь — закон.

— Да, но вот смотри: завалили где-то в дебрях черномазую — это одно дело. Не похоже, будто это хорошая черномазая. Да и вряд ли нас это должно хоть сколько-нибудь беспокоить. Одной меньше, вот и вся недолга. А порешил-то её, похоже, какой-нибудь из ейных хахалей. Не дала, а может, дала кому-то другому. Всегда ведь что-то такое случалось… Ты, Джейкоб, мыслишь, как истинный христианин, и это хорошо. Но ведь ниггеры и сами о себе позаботятся. Им нравится так, а нам нравится этак. Сунутся они в дела белых, тут уж мы сложа руки сидеть не станем. Белый ниггера завалит — тогда нам и отвечать. Ниггер белого завалит — тогда нам уж точно отвечать. Ну а тут…

— Труп есть труп, — возразил папа. — Разве это не наша ответственность?

— Некоторые вещи за долгое время сложились определённым образом, вот и не следует их менять.

— Я-то думал, янки надрали нам задницу, — сказал папа, — а Линкольн вроде как дал рабам свободу.

— Ну лично мне янки задницу не драли. Джейкоб, то, что тут случилось, по-моему, очевидно. Кто-то соскочил с поезда, вероятнее всего, какой-то черномазый побродяга, из тех, что цепляются на вагоны, и решил, что неплохо бы малость развлечься. Вот и спутался с этой черномазой женщиной, а денежек-то нету. Она, видимо, попыталась его зарезать. Ну а кончилось тем, что это он её успокоил, да и запрыгнул себе на следующий поезд. Доктор Стивенсон — он так это видит.

— Забавно, — усмехнулся папа. — А мне он сказал, что думает на ягуара. Или на дикого кабана. Или что ягуар всё сам сделал, а дикий кабан только придерживал. Точно не помню. А когда эти оба управились, то примотали её к дереву колючей проволокой.

— Джейкоб…

— С каких это пор доктор Стивенсон может посмотреть одним глазом на мёртвое тело и понять, что убийца — какой-то там побродяга? Может, побродяга ему записку оставил?

— Тьфу на тебя, Джейкоб! По всему округу каждая собака знает, что ты — негролюб, а не остережёшься, так, того и гляди, вырастишь новое поколение ниггерских угодников, а там ниггеры совсем уже на голову сядут да ножки свесят. Это у вас, у нас-то мы за своими ниггерами по-другому следим.

— Хочу тебе кое-что сказать, Вудро. Помнишь, как-то в юные годы ты свалился с баржи и чуть не утонул к чёртовой матери…

— Так, вот только в это ты меня носом не тыкай.

— Попал в водоворот, и тебя почти уже засосало? Но не засосало.

— Я тебя за это отблагодарил.

— Было такое. Ты и впрямь запомнил моё добро. Хотя люди мы с тобой и разные, я завсегда полагал: когда доходит до дела, ты мужик правильный. Но порой жалею, что не поплыл тогда дальше и не дал тебе уйти под воду. И если мне не показалось, и твои слова про новое поколение ниггерских угодников — это правда вроде как угроза моей семье, ох и сломаю тогда я тебе твою паршивую шею!

Вудро совсем побагровел и надел шляпу.

— Никакая это была не угроза. Но ты всё ж таки попомни мои слова.

— Да говори что хочешь, но попомни, что только что сказал я. Пропусти мои слова через себя, Вудро. А я поехал домой.

— Я ещё не закончил, Джейкоб.

— Закончил, закончил, — бросил папа.

Папа двинулся прочь, а Вудро окликнул:

— Мэй-Линн от меня привет передать не забудь!

Папа тотчас же замер. Я заметил, как у него на шее вздулись жилы, и подумал на миг, что вот сейчас он обернётся, но папа не обернулся. Пошёл себе дальше.

Я соскользнул с водительского сиденья и подождал, когда папа залезет в машину. Когда он уселся за руль, я спросил:

— Всё в порядке, пап?

— Всё чудесно, сынок. Просто чудесно.

Я оглянулся и увидел: помятая чёрная машина разворачивается и уезжает в другую сторону, а из окна свешивается рука человека по имени Вудро — со спущенным рукавом.

* * *

Когда мы приехали, папа высадил меня, развернул «форд» и укатил. Не сказал, куда поехал. Попросил только передать маме, чтобы та не волновалась.

Не вернулся он до самой темноты и весь вечер молчал. После ужина мама с папой сели за книги, она читала Библию, а он — сначала каталог семян, потом — «Альманах фермера». Но читал папа, похоже, машинально, не вникая в смысл. Я заметил, что он уже очень долго не переворачивает страницу. Один раз он оглянулся на маму, вздохнул и снова уткнулся в открытую книгу, точно хотел, чтобы бумага впитала его, будто краску.

Мы с сестрой играли в шашки, и, после того как я обыграл Том четыре раза подряд, она вспылила, перевернула доску и ушла на веранду. Там стояла парочка раскладушек, и порой, в самую жару, именно там мы с Том и спали.

Обычно-то я не сильно пёкся о том, как она себя чувствует, но, видимо, картина, на какую я насмотрелся в ледохранилище, меня смягчила. Я вышел на веранду. Том лежала на раскладушке, запрокинула руки за голову и смотрела в потолок.

— Это же всего лишь игра, — сказал я и осознал, что, наверно, стоило всё же разок ей поддаться.

— Да всё путём, — буркнула она.

Я присел на другую раскладушку. Мы сидели молча и слушали, как поют сверчки, а какие-то насекомые стукаются о сетку.

— А вот эта женщина, которую мы нашли, — вдруг спросила Том, — как думаешь, это Человек-козёл её так?

— Доктор Стивенсон сказал, что это какой-нибудь зверь. Доктор Тинн считает, что человек. А тамошний констебль думает, что это был побродяга.

— Откуда ты всё это знаешь? — удивилась она.

— Да подслушал ихний разговор.

— Побродяга это кто, чудище?

— Это дядька такой — прицепится к вагону и катается себе бесплатно.

— Так это человек, верно? А то ты сказал: зверь, человек или побродяга.

— Думаю, да.

— А мог это быть Человек-козёл?

— Папа говорит, что нет. Но если сложить вместе, что каждый говорит, — так у нас Человек-козёл и получится. Мисс Мэгги — та вон тоже думает, что это он.

На какое-то время Том призадумалась, потом сказала:

— Мисс Мэгги — она всё на свете знает. По-моему, яснее ясного, что это Человек-козёл. Мы же его видели, правда ведь?

— Видели.

— Я его по-взаправдашнему и не рассмотрела-то. Уж больно было темно. Но вид у него был жуткий, скажи ведь, Гарри?

Я согласился, что вид был действительно жуткий.

— Я вот иногда о нём думаю, — призналась Том.

— Понимаю, — я припомнил, что папа не велел мне говорить про тело, но, с другой стороны, разве Том его не видела?

Чёрт возьми, я превращаюсь в настоящее трепло.

Я рассказал Том, что я сделал, про то, как мы залезли на крышу ледохранилища и подглядывали в дырку. Рассказал, что́ нам удалось подслушать, правда, немного приукрасил повествование — выходило, будто это я подбил ребят забраться на чётковое дерево.

Ещё не стал говорить про то, как нас поймали за слежкой. Решил, что это испортит мой рассказ и выставит меня глупее, чем хотелось бы показаться.

Также я добавил:

— Никому ничего не говори, что я тебе рассказал такое, а то огребу по самое не балуйся.

Мы ещё немного побеседовали, строя догадки о Человеке-козле, и вскоре уже слышали, как он крадётся где-то за домом и, может быть, даже зовёт нас тихим голосом, подражая завыванию ветра. Я встал и запер дверную ширму на замок, но это не избавило нас от страха. В скором времени каждый раз, когда какая-нибудь букашка врезалась в ширму, я был уверен, что это к нам скребётся Человек-козёл.

Запугав самих себя до смерти, мы с великой охотой зашли в дом и улеглись по постелям.

* * *

Ну а ночью, когда я лежал в кровати, пришла ко мне Джельда-Мэй Сайкс, разрезанная сверху донизу. Не так, какой я её обнаружил, а так, как раскроил её доктор Тинн, от грудины до самого причинного места. В животе у неё зиял большущий пустой провал, и осталась там лишь одна длинная кишка, которую доктор Тинн не вытащил наружу. Она свешивалась из разреза на брюхе и волочилась по полу. Двигалась женщина медленно и встала наконец у моей постели, опустила глаза на меня. Мохнатый лобок и раскуроченное женское начало оказались аккурат возле моей головы. Глаза у меня открылись, я увидел её, но не мог пошевельнуться. Очень осторожно, очень неторопливо положила она ладонь мне на лоб, как бы проверяя температуру.

Я проснулся весь в поту и лежал, задыхаясь. Глянул, не разбудил ли я Том, но она безмятежно сопела в обе дырочки у окна, которое вело на веранду. Может, и струхнула, когда ложилась спать, но сейчас, похоже, была совершенно довольна. Даже окно приоткрыла, что было весьма нелишне при таком-то пекле.

Ветерок мягко и нежно покачивал занавески. Лизал тёмные волосы Том, и они легонько трепетали. Я был уверен, что чую запах речной воды и смерти. Осмотрелся: а вдруг Джельда-Мэй схоронилась в потёмках и ждёт, когда я опять успокоюсь, но в комнате не было видно ничего, кроме привычных силуэтов знакомых вещей.

Я сложил вдвое подушку, затолкал её под голову и глубоко вдохнул, стараясь не думать о Джельде-Мэй Сайкс. Пока я этим занимался, услышал, как за стеной беседуют мама с папой, — вернее, до меня доносилось всего лишь неясное бормотание.

Придвинулся к стене, прильнул ухом и постарался различить, о чём идёт речь. Говорили они тихо, и сперва не удавалось уловить смысл, но вскоре я приноровился и перекрыл шум ветра из окна: заткнул рукой одно ухо, а другим крепко прижался к стене.

— …эти все версии надо обдумать, кроме, пожалуй, ягуара: ни разу не слыхал, чтобы кого-нибудь задрал ягуар, — расслышал я папин голос. — Сам-то я верю, что такое бывало. Говорят, что они так не делают, но, по-моему, какой угодно зверь на такое способен при подходящих условиях. Хоть домашняя собака. Вот только у доктора Стивенсона для подобных подозрений оснований нету. Просто хочется ему, чтобы оно было так.

— Почему? — спросила мама.

— Он не желал, чтобы чернокожий врач проводил обследование и, может быть, узнал чего-нибудь, о чём сам он не в курсе. Всякий, у кого достанет на это ума, признает, что доктор Тинн — хороший доктор. Один из лучших, хоть белых, хоть чёрных. Вот и всё, как мне кажется. Ну и Стивенсон к тому же был пьян, и не думаю, что это как-то помогло ему вынести суждение. Видать, выпендривался перед этим своим интерном — Тейлором-то. Хотя вряд ли Тейлор впечатлился.

— А доктор Тинн что сказал?

— Сказал, что её изнасиловали и вырезали кусок мяса. Откуда именно — по-моему, очевидно. Предположил, что кто-то к ней вернулся уже после смерти — верно, убийца — ну и вроде как позабавился с телом.

— Ты же не это имеешь в виду?

— А что же ещё?

— Кто бы стал таким заниматься?

— Не знаю. Даже близко представить себе не могу.

— Доктор её знал?

— Нет, но вот тамошний чёрный пастор, преподобный Бэйл, — тот её знал. Звали эту женщину Джельда-Мэй Сайкс. Сказал, что была это местная проститутка и… ещё она занималась джуджу.

— Чем-чем?

— Чем-то навроде колдовства, в которое они там верят. Ворожила за деньги и тому подобное. Промышляла по всяким забегаловкам, что вдоль реки. Клиентов не выбирала — белый, чёрный, не важно.

— Что ж, выходит, так никто и не понял, кто же это сделал?

— А там это всем до лампочки, Мэй-Линн. Всем до единого. Цветные никаких высоких чувств к ней не питают, а белые стражи порядка сразу же дали мне понять, что это выходит за мои полномочия.

— Если выходит за полномочия, так, видимо, придётся оставить это дело в покое.

— Перл-Крик — и в самом деле не мой участок, но нашли-то её на моём. В тамошней полиции считают, что было так: какой-то побродяга спрыгнул с поезда, развлёкся с этой женщиной, утопил её в реке и удрал на следующем поезде. Может, они там и правы. Но, даже если и так, к дереву-то её кто привязал?

— Наверно, кто-нибудь другой, отчего бы и нет?

— Может, и да, но как-то больно уж тревожит меня мысль, что в мире так много жестокости. Уж я бы предпочёл, чтобы там оказался кто-то один, а не два, а если сказать по совести, так и вовсе чтобы никого не было. Но, как говорится, хотеть не вредно, да хотелка не выросла.

— Джейкоб! — возмутилась, но вроде бы не оскорбилась мама. Потом хихикнула: — Ну что за похабщина! Что же им так не нравится? Почему это они выступают против?

— Ты ведь не хуже меня знаешь, — сказал папа.

— Потому что цветная? Ну а им-то какая разница?

— А что, если это сделал белый?

— Тогда его должны наказать.

— Само собой. Но не все видят это таким образом. Некоторые считают так: цветная, работала проституткой… что ж, значит, получила по заслугам. Если это сделал цветной, тогда тут одной чернокожей меньше, о чём ещё беспокоиться, к чему трепыхаться? Если это был белый, тогда им хотелось бы оставить это дело в покое. Они ведь считают, что белому дозволяется развлекаться с чёрной, и не важно, что у него за развлечения, и уж точно никак платить он за это не должен.

— Ты когда Гарри высадил, ты куда поехал?

— В город, к Кэлу Филдсу.

Когда он это сказал, я почувствовал себя всё-таки ещё совсем желторотым младенцем. Из-за того что я забрался на крышу ледохранилища, отец, видать, и отправил меня домой пораньше — насколько же он был недоволен, раз проделал неблизкий путь до дома, только чтобы не брать меня в город?

— Это ведь газетный издатель, верно? — спросила мама. Говорила она про нашу еженедельную газету «Марвел-Крик гардиан». — Тот самый старый дед, который в жёны молоденькую взял, — продолжала она, — завёл себе, что называется, горячую штучку?

— Ага, — сказал папа. — Хороший мужик. Молодая жена, кстати говоря, от него сбежала — с каким-то заезжим торговым агентом. Кэлу, впрочем, это по барабану. У него теперь новая подружка. А рассказал он мне кое-что интересное. Говорит, это уже третье убийство в наших краях за восемнадцать месяцев. В газете он ни об одном из них не писал, главным образом потому, что это грязная тема, но ещё и потому, что убивали всегда цветных, а его читателям на то, что там у цветных, глубоко плевать.

— Откуда он о них знает?

— Он на довольно короткой ноге со здешними цветными общинами. Говорит, у него на новости нюх, даже если новость для его газеты не вполне подходит. Всякий раз, говорит, убивали проституток. Одно убийство случилось в Перл-Крике. Труп нашли на берегу реки в большой сливной трубе у лесопилки. Ноги у ней переломали, выдернули да привязали к голове, а всё тело изрезали. Как то, что я видел сегодня. Оказалось, никто эту женщину, в сущности, не знал. Откуда-то она вроде как приблудилась и работала в каком-то из тамошних бардаков.

— Бардаков?

— Это место, где работают проститутки, милая. Такой типа как дом… знаешь?

— Ой. Да я-то образованная. Не знала, что ты во всём этом тоже разбираешься.

— Ну я-то много чего выучил на своей службе констеблем. В общем, её нашли и похоронили какие-то добрые христиане — решили, что нельзя бросать тело без погребения, а через какое-то время никто уже особо о ней и не вспоминал. Та же самая старая басня. Сами цветные про убийство цветного не больно-то распространяются, разве что между собой. Они, когда могут, о себе заботятся сами, потому как белый закон тут точно выкладываться не станет. В тот раз не оказалось никого, кто знал бы женщину, ну и подозревать никого не стали. Подумали так же, как и про Джельду-Мэй Сайкс. Представили дело так, будто порешил её какой-то босяк, да и уехал на вагонной подножке.

— Ты же сказал — три.

— Другую в реке нашли. Подумали по первости, будто утопла. Кэл говорит, ходили слухи, что и её порезали во всяких местах, но за правду он не ручается. Может статься, никакой связи тут и нету.

— Когда же все эти убийства случились?

— Насколько я знаю, первую убили в прошлом январе. Про вторую без понятия. Даже не знаю, взаправду ли там что-то было. Могли же просто болтать о чём-то, что было много лет тому назад, а Кэл только выхватил краем уха. Или тот, кто ему пересказал, сам чего-нибудь недослышал. А то и вовсе наплёл с три короба. Трудно сказать, когда дело цветных касается.

— А мистер Филдс знал про эту Джельду-Мэй Сайкс?

— Да.

Некоторое время они молчали. Через наши тонкие стены до меня долетало стрекотание сверчков, а где-то в пойме громко квакала лягушка-бык.

— Ну а тело Джельды-Мэй, — спросила мама, — с ним-то что сталось? Кто-то забрал?

— Да никто. Я, милая, внёс небольшой задаток, чтобы её зарыли там, на кладбище для цветных. Знаю, денег у нас нету, но…

— Брось. Всё в порядке. Ты всё правильно сделал.

— Я сказал тамошнему пастору, что дам ему и побольше, как заимею.

— Это хорошо, Джейкоб. Это правда доброе дело.

— Вот, кстати, про ихнего констебля. Знаешь, кто там сейчас?

— Нет.

— Рыжий Вудро.

— Надо же. Не знала. А ты?

— Ну я-то знал.

— Что ж ты не говорил?

— Да всё как-то повода не было. Я об этом особенно и не думал вплоть до сегодня, когда его встретил. Мне и сейчас-то говорить не хотелось…

— Ой, я тебя умоляю!

— …да вот почуял — надо сказать. Не люблю замалчивать, если что-то меня раздражает. Он сказал тебе привет передать.

— Вот как.

— Я вообще сообщать-то не планировал. Не знаю, чего вдруг разболтался.

— Милый, ну перестань ты говорить глупости! Ты же знаешь, что ничего такого не было.

Их тон поменялся. Стал сухим, почти официальным. Я не мог сказать точно, что именно переменилось, но что-то переменилось, и с этим как-то связан Рыжий Вудро.

— Он хотел, чтобы я не впутывался.

— Так это же его участок, верно?

— Как я и говорил, убийство-то случилось у нас. К ним тело попало только потому, что мне понадобилась подмога доктора Тинна.

— Ну, может Рыжий просто… придирается.

— Про себя я бы это по-другому назвал, — проворчал папа.

— Да выкинь ты его из головы, Джейкоб.

— Хотелось бы.

— А как там его рукава? — спросила мама.

— По-прежнему не засучивает.

Голоса стихли. Я перевернулся на спину и поглядел на потолок. Закрыл глаза и опять увидел Джельду-Мэй Сайкс, искалеченную и раздувшуюся, привязанную колючей проволокой к тому самому дереву. Потом она исчезла, просто-напросто растворилась, остались лишь её тёмные глаза, но и они потом загорелись, и вот передо мной не Джельда-Мэй Сайкс, а белые зубы и чёрная рогатая морда Человека-козла.

Вдруг оказалось, что я стою в полумраке посреди тропинки и гляжу на него. Вот он двинулся ко мне.

Я бросаюсь бежать и слышу, как он бежит прямо за мной. Я тяжело дышу, а он дышит ещё тяжелее, но не похоже, что он устал. Он нетерпеливо глотает воздух, как бы предвкушая наслаждение.

Вот ко мне метнулись тени деревьев — хотят задержать, не пустить, но я вырываюсь. Человек-козёл уже хрипит мне в затылок и вот-вот цапнет меня за плечо, но тут я добегаю до Пасторской дороги, оборачиваюсь, и он пропадает. А я сижу в постели — сна ни в одном глазу — и таращусь в стену.

Долго ещё я снова не мог уснуть, а утром проснулся измождённым, как будто за мной целую ночь гнался сам дьявол собственной персоной.

8

Немного погодя для нас с Том всё вновь пошло своим чередом. Так уж устроено время. Особенно в детстве. Оно залечивает многие раны, а что не залечивает, о том забывается и вспоминается только в редкие моменты — у меня они то и дело случались, обычно поздно ночью, перед тем, как провалиться в сон.

Папа побродил немного по окрестностям в поисках убийцы, но не нашёл никого, только какие-то следы вдоль берега и приметы того, что кто-то там внизу рылся в земле. Я услышал, как он рассказывал маме: мол, когда спустился в пойму, почувствовал, будто кто-то за ним наблюдает, и догадался — верно, этот кто-то знает лес и реку не хуже любого зверя и не теряет папу из виду.

Только и всего. Ничего не наводило на мысль, что наследил там действительно Человек-козёл или любой другой предполагаемый убийца. Кто-нибудь мог рыбачить, охотиться или просто-напросто шататься без дела. У меня сложилось впечатление, что папино чувство слежки вряд ли говорит о чём-то значительном.

Со временем папа прекратил поиски. Не думаю, что ему стало всё равно или что это как-то связано с тем, что сказал Рыжий Вудро, — скорее дело в том, что ничего нового так и не нашлось, а стало быть, и делать тоже стало нечего.

Насущные труды взяли верх над какими бы то ни было расследованиями, а следователь из папы был в общем-то никакой. Папа ведь был простым захолустным констеблем, который в основном доставлял повестки в суд и, если кто-нибудь помирал, вместе с мировым судьёй приезжал засвидетельствовать факт смерти. А если умирал кто-то из цветных, то папа приезжал один, без мирового судьи.

Словом, за неимением настоящих зацепок и убийство, и Человек-козёл со временем канули в прошлое.

Я снова занялся тем, что меня интересовало раньше. Охотой, рыбалкой, чтением — книги давала мне на время миссис Канертон, своего рода местная библиотекарша, хотя занимала она эту должность ни разу не официально. Официально-то в Марвел-Крике библиотека появилась только несколько лет спустя. А миссис Канертон была просто добродушная вдовушка, у которой дома имелась целая куча всяких книг — их она давала попользоваться всем желающим и записывала каждого в особый журнал, чтобы точно вернули. Даже пускала к себе домой, и можно было посидеть и почитать прямо там. Почти всегда под рукой у неё находились печенья или лимонад, а ещё миссис Канертон никогда не прочь была выслушать, когда ей хотели что-нибудь рассказать или на что-то пожаловаться.

Я, как прежде, читал детективные журналы в парикмахерской и беседовал с папой и Сесилем, хотя, как правило, слушать Сесиля мне нравилось гораздо больше. Он определённо любил потрепать языком, к тому же ему была приятна моя компания. Особенно же тепло относился он к Том, вечно одаривал её грошиком или леденцом, позволял забираться к себе на колени и втирал всякую несусветицу то про диких индейцев, то про подземных жителей, то про какие-то планеты с синей луной, на которых люди живут на деревьях, а обезьяны плавают на лодках.

Слушать папу было вовсе не так занимательно, потому что все его разговоры рано или поздно сводились к жизненным наставлениям и чтениям морали обо всём на свете. Я чувствовал, что всё это уже десять раз слышал и он мог бы не сотрясать воздух попусту. Лучше всего было делать вид, будто слушаешь его с интересом, пока папа не выпустит пар.

Хотя убийство меня уже больше не занимало, как-то раз в домашней беседе зашла речь о нём и о той встрече с Рыжим Вудро. Не припомню, в чем именно было дело, но папа вскользь упомянул его имя, вроде как забросил крючок с наживкой, а мама сказала, что надо бы ему быть к Рыжему помягче; папа на это ничего не ответил, но ему явно пришлось не по вкусу, что она вступается за мистера Вудро. А мама явно пожалела, что вообще что-то сказала.

Папа взялся трудиться по дому, а в парикмахерскую наведывался только время от времени. Ключ он оставил Сесилю, да и вообще всё больше на него полагался.

В тот день он велел нам с Том идти в поле и запрячь Салли Рыжую Спинку в плуг. Вскоре папа подошёл и сам, повёл борозду, а нам приказал идти следом, высматривать стебли сорной травы, которые недостаточно проворотились, выдирать их из почвы и топтать ногами, чтобы корешки высохли на солнце.

Где-то около часа сокрушался он обо всей этой истории с Рыжим Вудро, но потом постепенно бросил хандрить и даже начал что-то насвистывать. Когда настало время обеда, послал меня домой принести чего-нибудь подкрепиться, потому что думал пахать и дальше.

Дома мама сложила в ведро немного кукурузного хлеба и несколько кусков жареной курицы, наполнила банку пёстрой фасолью и закрутила крышку. Впихнула в ведро также пару тарелок и ложек и отправила меня к колодцу — вытянуть оттуда простоквашу. Когда я вернулся, разлила простоквашу по двум банкам, закрутила железки, надела резиновые крышки. Я же ни с того ни с сего вдруг выдал:

— Папа не любит Рыжего Вудро, правда?

— Ой, не знаю, — сказала мама. — Когда-то они были лучшими друзьями.

Меня как будто громом поразило.

— Лучшими друзьями? Не может быть, правда, мама?

— Правда-правда.

— Как-то не были они похожи на лучших друзей, когда встретились тогда в Перл-Крике.

— Папа мне рассказывал об этом разговоре. Думаю, Рыжий решил, что папа суёт нос в его дела.

— А он что, правда суёт?

— Да не то чтобы, — мама вытерла руки и поставила обе банки с простоквашей в другое ведро. — Однажды Рыжий чуть не утонул, а папа спас его от смерти.

— Об этом они тоже говорили, — сказал я. — Папа вспоминал, как вытащил его из водоворота.

— Да. Я там тоже была. Мы тогда на барже катались. Вообще-то мне там быть не следовало. Не годилось девушкам таким заниматься. Купаться по ночам с парнями. Ох не следовало…

— Что же случилось?

— Да, по сути-то, ничего. Рыжий прыгнул в воду, угодил в водоворот, а папа твой прыгнул за ним и вытянул, правда чуть было сам не утоп. Пловец он тогда был отменный.

— Как же получилось, что они друг друга не любят?

— Тут, думаю, дело во мне.

— А что с тобой?

— Рыжий был моим ухажёром, ну а потом я встретила папу и за мной стал ухаживать он. Как раз тогда, на барже. Давно это было. Мы тогда были ещё совсем молодые.

— Так, значит, ему не понравилось, что тебе больше глянулся папа?

— Вроде того. Но меня из-за этого мучила совесть.

— Потому что с ним гулять не стала, да?

— Ой, боже упаси. Но он все уши мне прожужжал насчёт того, что я разбила ему сердце, дескать, это его ожесточило. Про то, что ему больше не нравятся женщины. Не желает, дескать, иметь теперь с ними дела. Я не к тому, что он голубой или что-то в этом роде…

— Голубой?

Мама вдруг осознала, что́ именно сорвалось у неё с языка — такое, чего ей не хотелось со мной обсуждать. По тем временам о подобных вещах почти даже не заикались, уже не говоря об открытом обсуждении. В кругу семьи или в приличном обществе — так и подавно.

— Ой, брось, милый! Я просто имела в виду, что он обозлился на весь женский род и прекратил иметь дело с достойными женщинами.

— А как насчёт недостойных?

Я понимал, что делаю, но старался представить это как можно более невинно.

— Ну, об этом не знаю. — Я заметил, что мама покраснела. — Теперь беги. Неси это папе, покамест еда не остыла, а простокваша не согрелась. Том простоквашу не любит, так что дай-ка наберу ей студёной воды.

Я вообще-то и так был в курсе, что Том не любит простоквашу. Непонятно, зачем мама вдруг решила мне об этом напомнить.

Мама с банкой пошла к колодцу. Я побежал следом, неся оба ведра с едой и питьём. Вот мама опустила ведро в колодец, потащила наверх.

Я спросил:

— Так ты нравилась мистеру Вудро, а тебе нравился папа, а папе теперь не нравится, что тебе нравился мистер Вудро, а мистеру Вудро не нравится, что он тебе не нравился, и теперь ему не нравятся другие женщины?

— Вроде того, — кивнула мама. — На самом-то деле Рыжий мне нравился. Просто я… ну, у нас просто с ним не сложилось.

— Вот и хорошо, — сказал я.

Она вытянула ведро на колодезный сруб, наполнила банку и закрутила крышку.

— Я тоже так думаю, — вздохнула она. — Ну, беги давай.

— Мама?

— Да?

— А почему мистер Вудро никогда не засучивает рукава?

— Да понятия не имею. Ты беги, беги.

Я поставил банку с водой к банкам с простоквашей и вернулся в поле. Папа с Том припарковали Салли Рыжую Спинку в дальнем углу на лесной опушке под амбровым деревом. Мы сели в тени амбрового дерева и пообедали. Я то и дело украдкой косился на папу и всё пытался представить его молодым, да как он тащит из воды Рыжего Вудро.

В сущности, когда всё это случилось, он и был ещё молод, вероятнее всего, на четвёртом десятке, но мне папа тогда казался дряхлым стариком.

Я задумался: когда он в тот день сказал, что жалеет о спасении Рыжего, — это из-за убийства и того, что сказал Вудро, или всё же из-за мамы?

По сути, я никогда по-настоящему не задумывался о том, что у родителей до моего появления была какая-то своя жизнь, что им в своё время нужно было выбрать друг друга. Просто принимал как должное, что они всегда были вместе. То, что папа может ревновать маму к Рыжему Вудро, попросту не укладывалось в голове. С этой стороны я на отца ещё не смотрел, даже не подозревал, что так можно. Я начинал понимать, почему он всегда так холодно относится к Сесилю. Сесиль заигрывал с мамой, и маме это вроде как нравилось, а вот папе — вовсе нет.

* * *

Когда воздух наполнился прохладой, по ночам ударили заморозки, трескучие, будто накрахмаленная сорочка, а луна в небе стала большой, как спелая тыква, мы с Том играли допоздна, гонялись за светляками и друг за другом. Папа часто уезжал куда-то по службе, а мама сидела дома и шила.

Тоби в общем-то снова начал ходить. Хребет у него не сломался, но упавшая ветка перешибла там какой-то нерв. Полностью он так и не оправился, но всё-таки кое-как передвигался, хотя и несколько деревянной походкой, а время от времени у него без всяких видимых причин отказывал таз, и пёс волок его по земле. В основном же он был в порядке и весело бегал, хоть и не очень быстро и чуть прихрамывая. И уж конечно, Тоби по-прежнему оставался лучшим охотником на белок в округе.

В эту ночь зашёл он в дом, чего ему обычно не разрешалось, но, когда папа уезжал, мама иногда впускала Тоби, и он ложился у её ног, пока она шила.

Так что на улице были только мы с Том: играли, наигравшись вдоволь, садились под дубом и говорили о том и о сём, а в глубине души я воображал, что наш дуб — это тот самый вековой дуб в Шервудском лесу, под которым собирались Робин Гуд и его вольные стрелки. О них прочитал я в одной из книжек миссис Канертон, и эта легенда крепко засела у меня в подсознании.

И вот как-то раз, когда мы сидели так и беседовали, почувствовал я то же самое, что чувствовал папа, когда ходил в пойменных зарослях: за нами кто-то наблюдает.

Я прекратил слушать Том, которая болтала о какой-то туфте, неторопливо повернулся к лесу и там, между двумя стволами, в тени, но на фоне освещённого луной неба ясно различил рогатую фигуру — стоит и глядит прямо на нас.

Том заметила, что я не слушаю, окликнула:

— Эй!

— Том, — ответил я. — Затихни на секунду да гляди, куда я гляжу.

— Ничего не ви… — Потом она замолчала и тут же прошептала: — Это он… Это Человек-козёл!

Фигура резко повернулась, хрустнула веткой, пошуршала листвой и исчезла.

Страшно подумать: Человек-козёл может добраться до самого нашего дома и знает, где мы живём, ведь наша земля лежит бок о бок с поймой, а до Пасторской дороги путь от нас ой какой неблизкий!

— Наверно, в ту ночь проследил за нами до самого дома, — предположила Том.

— Ага.

— Ой, не нравится мне, что он знает, где мы живём.

— Мне тоже.

Ни маме, ни папе мы об увиденном рассказывать не стали. Вот не знаю точно почему, но не стали. Это происшествие осталось между нами, и на следующий день мы его почти не поминали. Как мне кажется, в это просто не хотелось верить. Одно дело — увидеть Человека-козла где-нибудь в дебрях, но почти у дома — это совершенно другое.

Да и потом, какой смысл говорить об этом папе? Он ведь не верил в Человека-козла. В некоторые вещи невозможно поверить, пока сам с ними не соприкоснёшься. Тут мне пришла на ум та история про женский клитор. Была ли это правда? Или доктор Тинн просто заливал?

Несколько ночей я спал вполглаза, потом волнение сошло на нет. Вот в чём здорово быть ребёнком. Тебя очень быстро захватывает какая-нибудь эмоция, но столь же быстро отпускает.

Через неделю после того, как мы видели Человека-козла, пришла пора великих дождей. Два дня на небосклоне плясали молнии, искрились и сверкали под облачным покровом, будто стая светляков, пойманных в марлевый сачок. Ливень колотил по земле, словно молот Тора, вспенил реку, взбаламутил воду. Прекратилась рыбалка. Замерла пахота. Папа даже не пытался выехать на работу в парикмахерскую. Дороги развезло. Весь мир стал сырым и серым, остановилось всякое течение событий.

Вместе с дождём пришёл и ветер, а на третий день великого ливня и ломающего деревья вихря нагрянул техасский вьюн.

Вьюн — это ужасное и завораживающее зрелище. Сначала появляется большущая мрачная туча, потом из этой тучи вырастает хобот. Хобот этот тянется к земле, а когда дотягивается, начинает выть, реветь и рвать её на части.

Вьюн поднимает в воздух людей, машины и здания так же легко, как женщина взмахивает платком. Вырывает с корнем громадные деревья и швыряет их из стороны в сторону, сталкивает с путей поезда и разносит их в клочья, что твои картонные коробки. Высасывает из почвы червей, пробивает древесные стволы летящей сосновой хвоей, стреляет камешками, словно пулями.

Вьюн, о котором я говорю, прошёлся по пойме и на протяжении двух миль по берегам реки уложил деревья плашмя, прочертил через дебри мёртвую полосу, вдоль которой повыкосил всю лесную живность, посносил лачуги, досуха высосал пруды, вознёс под облака рыб и лягушек и обрушил их дождём на селения в трёх милях отсюда.

Старый Чандлер, у которого была седая борода, а нос слегка загибался влево, потому что как-то по малолетству боднула его коза, жил от нас где-то милях в десяти, прямо на пути у вьюна.

Вьюн рухнул на него сверху, затянул и унёс, а Чандлер выжил, чтобы было кому поведать об этой напасти.

Позже у нас в парикмахерской стал он кем-то вроде местной знаменитости. Дня три, а то и все четыре сидел он и сутки напролёт пересказывал свою историю посетителям, которые приходили кто постричься, кто побриться, а кто просто поторчать да перетереть за жизнь. В то время наше заведение приносило значительный доход, и даже мне перепадало несколько монеток за то, что подметал пол, а Том — сразу по два пятачка просто за то, что сидела там с милым видом и уплетала карамельные палочки.

Судя по тому, что рассказывал мистер Чандлер, он как раз совершал ежеутренние процедуры в уличном сортире, как вдруг в ушах у него что-то щёлкнуло, голову будто обдало потоком опилок, а звук был такой, словно по его участку с грохотом мчится поезд, однако железная дорога была далеко, и он знал, что это никак не возможно.

Не отрываясь от своего занятия, поднял он ногу и пинком распахнул дверь сортира — как раз в это время его хижина разлетелась на куски и взмыла в поднебесье в чёрном вихре крутящихся щепок и обломков.

Прежде чем успел он вырвать страницу из каталога «Сирса и Робака» и приложить её к той части тела, которую только что замарал, вьюн поднял сортир, разобрал его по досточкам, и воспарил мистер Чандлер ввысь, сжимая в руке каталог «Сирса и Робака» и сверкая голыми ягодицами. В те редкие минуты, когда женщины тоже заглядывали послушать о его злоключениях, мистер Чандлер как бы невзначай забывал упомянуть, что сидел в сортире, когда налетел вьюн. В таких случаях рассказ слегка сокращался: тогда ураган разметеливал хижину, а уже через секунду и сам он оказывался в воздухе.

Он говорил, что не знал, сколько уже времени провёл в полёте, пока наконец не обрёл самообладание и не обнаружил, что где-то посеял каталог, а также собственные портки. Говорил, что очень странно, когда тебя всё крутит и крутит, словно в водовороте. А в воздушной воронке вместе с тобой вертится всякая всячина. Мистер Чандлер вспомнил корову, козью голову, каких-то рыб, ветки и брёвна. А ещё голую чернокожую женщину. С широко разинутым ртом — видимо, негритянка кричала.

Именно в этом месте его рассказ часто прерывали, потому что некоторым эта деталь казалась слишком уж неправдоподобной. Главным образом их доверие подрывали слова «женщина», «чернокожая» и «голая». Не то чтобы женщина не может попасть в ураган или оказаться чернокожей и голой, но кое-кому казалось, что это Чандлер всё присочинил для красного словца.

Полагаю, причина тут проста. Тогда нагота не была ещё настолько обыденной. Нынче-то открой любой журнал, включи телевизор или сходи в кино — обязательно кто-нибудь скинет исподнее — почти, а то и полностью. А по тем временам мужчины возбуждались от вида оголённой женской щиколотки.

Я же ни разу ещё не сталкивался с наготой — разве что на картах, которыми хвастались Ричард и Абрахам, на обложках некоторых бульварных журналов, ну или когда Том или меня купали в жестяной лохани. Про карты я, к тому же, только слышал, но своими глазами никогда их не видел.

Отдельные не в меру высокодуховные личности часто порицали папу за то, что у него в парикмахерской открыто лежит бульварное чтиво. Папа всегда вступался за пикантные обложки: мол, вы чего, народ, это же всего лишь картинка. Нет тут никакой всамделишной наготы!

Но так как нагота не мыслилась вне дома, в отрыве от интимности, мысль о том, что мистер Чандлер хотя бы краем глаза ухватил голую женщину, да ещё ко всему прочему цветную — запретный плод! — а главное, всё это по чистой случайности совпало с тем, что он посеял портки, вызывала у некоторых сомнение, что всё это вообще случилось, а что старик и приплёл это к рассказу — так, надо полагать, просто выдал желаемое за действительное.

Видите ли, считалось, будто белого мужчину не может взволновать цветная женщина; все, естественно, понимали, что это ложь, но вежливой лжи тогда вообще хватало. Вроде того, что женщины занимаются сексом только ради зачатия, или что все свято хранят девственность до брака.

Так что да, крутящаяся в воздухе корова никого не смутила, а вот голая негритянка — совсем другое дело. Впрочем, кое-кто всё же отпускал определённого рода шуточки насчёт мистера Чандлера без штанов и коровы, но скромность не позволяет мне их пересказывать.

Однако даже несмотря на недоверие и зубоскальство, мистер Чандлер продолжал свой рассказ. В этом-то месте добавлял он новую подробность. Пока его несло по кругу, он установил, что женщина не кричит — она мёртвая, просто рот открыт, как будто в крике. Ноги у неё перехлёстываются за спиной, а руки скрещиваются на груди, и как бы её ни швыряло ураганом, негритянка остаётся в одной и той же позе.

И вот, значит, крутится-вертится мистер Чандлер и вся эта всячина в вихре. Потом он замечает, что рядом вертится матрас и небольшая бурая собачка, всё ещё живая. И думает: вот если удастся схватиться за этот матрас, то всё сложится благополучно. Нельзя сказать наверняка, почему он подумал именно так, но это был хоть какой-то план действий.

Попробовал догрести по воздуху до матраса, да только не смог. Так они и барахтались в вихревом потоке, но вот наконец матрас угодил-таки ему в охапку, и старик за него уцепился, а потом и уселся верхом.

Женщину он упустил из виду. Всё вокруг потемнело, потом вдруг резко засияло. Мистер Чандлер почувствовал, что он парит в воздухе на матрасе, словно какой-нибудь арабский волшебник на ковре-самолёте, и ринулся навстречу этому яркому сиянию.

Но, как сказал мистер Чандлер, «как только стало совсем светло, я провалился обратно во тьму».

Он потерял сознание. Когда пришёл в себя, то оказалось, что он сжимает в объятьях матрас, а всю свою одежду растерял до последнего лоскута, кроме правого носка и ботинка. Лежит он на клеверном поле, а в воздухе ни единой капельки, ни малейшего дуновения ветерка, поднимает голову — так и в небе ни облачка. Корову, которую несло в круговерти вместе с ним, размазало в лепёшку неподалёку — так она основательно шмякнулась оземь, что скукожилась чуть ли не вдвое. Вокруг валяются в беспорядке рыбы, брёвна и древесные ветки. Небольшая бурая собачка уже совсем и не бурая. Слезла с неё почти вся шерсть. Теперь похожа она на здоровенную лысеющую крысу. Бродит поблизости и оглашает окрестности диким лаем, никак не может понять, то ли ей визжать от смертного ужаса, то ли выть с досады, что её так ощипало. А вот чернокожей женщины — той будто бы вовсе не было.

Мистер Чандлер сорвал с матраса чехол, обернул его вокруг причинного места и двинулся в направлении, где, как ему представлялось, находится город. Через несколько часов он дошёл — с задом, торчащим из наматрасного чехла, безволосый, с выдранной бородой, в одном носке, в одном ботинке и с ошеломлённым выражением на лице. А за ним следовала вконец обалдевшая лысая собачка и истерически облаивала всё, что движется.

После того как доктор Стивенсон излечил старика от потрясения своим излюбленным снадобьем — рюмочкой виски — и выдал ему кой-какую запасную одежду, мистера Чандлера по-братски приютил у себя дома Кэл Филдс, на недельку или около того. В городе решили, что Кэл поступил так не просто из чувства товарищества, но и — поскольку он составлял всю редколлегию газеты — потому, что так к нему первому попало в руки полное изложение приключений мистера Чандлера, и оно в несколько причёсанном виде появилось уже в следующем номере, вышедшем на два дня раньше, чем обычно.

Папа внимательно прислушивался к повествованию, но, как и всех остальных, больше всего его заинтересовала обнажённая негритянка, которую мистер Чандлер видел в гуще смерча.

— Да я её видел-то только мельком, — рассказывал он, — а потом она пропала. Ничего особенного сказать не могу, только что была это голая ниггерша с широко разинутым ртом. Мне она, правда, показалась довольно смазливой.

А вечером, дома, впервые услышав эту историю, я спросил папу, как ему кажется, правда ли это. Мы сидели на веранде, папа смазывал дробовик. С минуту он задумчиво смотрел вдаль через сетку, потом сказал:

— Похоже на то. Я всю свою жизнь Чандлера знаю. Мужик он честный. Рассказывает каждый раз примерно одно и то же. Да и в газете, насколько могу судить, в общем-то сказано то же самое. Почти уверен, что так оно всё и было, по-крайности, так ему показалось.

— А как же цветная женщина? — спросил я.

— Вот из-за неё-то я и верю.

— Это ж как та женщина, которую я нашёл, правда ведь, пап?

— По-видимому, сынок. Вероятнее всего, убийца её уложил и где-нибудь припрятал. Может, бросил в реку. А этот ураган подхватил её и унёс, а куда — поди знай. Может статься, приныкали-то её на совесть, да только бог захотел, чтоб она нашлась, вот и послал ураган, который выдернул её и показал всему свету.

— Но ведь её не нашли, — возразил я.

— Что ж, тут ты прав. Это тебя огорчает, сынок?

— Нет, пап. Только он ведь до сих пор где-то там… правда, папа?

— Зависит много от чего, прямо сейчас толком не разобраться. Зависит от того, как давно её убили. От того, убрался ли убийца с места преступления.

— Но ты ведь так не думаешь, правда, пап?

— Нет, сынок, я так не думаю.

— Что же ты будешь делать?

— А что я могу, покуда тело не объявилось? Съезжу всё ж таки завтра до того места, куда якобы приземлился мистер Чандлер, куда упала корова, да поищу по округе.

* * *

Так папа и сделал. Впрочем, не нашёл ничего, только корову и какой-то хлам. В парикмахерской мистер Чандлер всё так же расписывал свои приключения — целую рабочую неделю и половину следующей. Молодой будущий врач, которого, как мы узнали, полностью звали Скотт Тейлор, рассказал, как выглядел мистер Чандлер во время лечения, и этот рассказ захватил умы горожан ещё на неделю.

Потом всё постепенно забылось, и народ перестал захаживать, чтобы послушать повествование повторно. Мистер Чандлер вернулся на свой надел и с помощью соседей принялся отстраиваться, а начал с того, что установил новый сортир и раздобыл новый каталог «Сирса и Робака». Завершились же труды постройкой утлой хижины из сырого дерева — на том же самом месте, откуда унесло старый дом. Мистер Чандлер заключил, что раз уж этому месту однажды досталось, то в другой раз уже вряд ли достанется. Засим он решил, что исполнил свой долг.

Собачка так при нём и осталась и со временем отрастила новую шерсть — согласно местной легенде, белую как снег, равно как и волосы мистера Чандлера. За это я уже не поручусь. Не припомню, что видел когда-нибудь ту собачку.

Вскоре после того как мистер Чандлер покинул парикмахерскую и отправился отстраивать жилище и отращивать волосы, нашлась и мёртвая негритянка. Отыскалась она в кроне дерева гикори возле одной фермы. Какой-то мальчик услышал вороний грай, посмотрел вверх — а там стая чёрных птиц собралась вокруг чёрного тела.

Было установлено, что тело провисело там уже несколько дней, и в какой-то степени забавно, что жители фермы всё это время ходили под деревом и не удосужились поднять голову, — верно, так и не подняли бы, кабы вороны не каркали.

Кабы не вороны, указывал Сесиль, так бы они и не поняли, что на дереве что-то есть, пока труп не разложился бы настолько, что стал бы капать на двор дождиком из гнилого мяса. Образ мясного дождика, похоже, пришёлся Сесилю по нраву, и он несколько раз поминал его в разговоре.

Как выяснилось, женщину на дереве — ноги ей, к слову, завели за спину и связали, руки скрестили на груди, а ладони забросили за плечи и привязали запястья к лодыжкам — так вот, звали её Дженис-Джейн Уилман.

Приземлилась она на участок под ведомством папы. Тогда я ещё не знал, но потом обнаружилось, что в ухо ей затолкали свёрнутый в трубочку клочок бумаги.

Часть вторая

9

Погода становилась всё прохладнее, с деревьев начинала опадать желтеющая листва. Помню, как по осени мы с Том, бывало, бегали на берег Сабина, искали большие листья, похожие на лодки, пускали по воде и смотрели, как река уносит их вдаль.

И вот лежу я теперь у себя на койке в доме престарелых, представляю себе, как эти лодочки красиво и плавно скользят по водной глади, а реку обступают и погружают в тень величественные развесистые деревья, и так меня тянет снова оказаться там или уменьшиться до таких размеров, чтобы можно было лечь в такую вот лиственную лодочку и уплыть далеко-далеко.

Но все прекрасные леса теперь свели, вырубили да залили цементом под парковки, заправки и дома со спутниковыми тарелками.

Река никуда не делась, но болота по её берегам осушили. Аллигаторов перебили, а какие уцелели — расползлись кто куда. Птиц теперь гораздо меньше, и как-то тоскливо становится на душе, когда видишь, как они пролетают над голым бетоном, отбрасывая крохотные тени на его гладкую серую поверхность.

Вся живая природа, какая ни на есть, пребывает в отчаянии. Опоссумы и еноты роются в мусорных баках. Белки питаются с кормушек. Олени озадаченно топчутся по обочинам шоссе или подъедают кукурузу, оставленную охотниками.

Там, где когда-то шелестели лесные дебри, теперь только цемент, нагретый солнцем, и никакой тайны. Уже не так явно сменяют друг друга времена года. Один месяц, если не принимать во внимание погоду и температуру, не больно-то отличается от другого.

А тогда было всё по-другому. И это время года, осень, я любил больше всего. Тёплые деньки, прохладные ночи. Тёмный лес и бурлящая река. Многоцветье листьев. Золотистое сияние луны…

* * *

Каждый год на Хеллоуин для детей и вообще всех, кто желал прийти, устраивалось в городке небольшое празднество. Организовывала и оплачивала его та самая миссис Канертон, вдова, которая держала неофициальную библиотеку. Празднество проходило прямо у неё дома.

Женщины приносили из дома различные угощения. Жареную курицу, фасоль и колбасу. Кукурузный хлеб и домашние булочки. Бельчатину и клёцки. Подливку и толчёный картофель. Тыкву, фарш и пироги с бататом.

Мужчины проносили с собой немного самогона и тайком подливали себе в напитки. Дети временами мастерили себе костюмы привидений из простыней и наволочек. Кое-кто из ребят постарше по-тихому линял с застолья, шёл вдоль Западной улицы и отмечал окна мылом.

Папа посадил нас в машину и привёз на праздник. Когда мы приехали и вошли в гостиную, где в это время накрывали на столы, миссис Канертон в окружении мужчин — как холостых, так и женатых — сразу же направилась ко мне; я никогда ещё не видел у неё такой странной вихляющей походки.

Волосы она собрала на затылке в узел, но они не желали держаться вместе. Одна каштановая прядь выбилась и легла вдоль щеки, другая — вдоль длинной шеи. Белое платье с узором из кроваво-красных розанчиков вокруг горловины было ей очень к лицу и везде, где надо, выгодно подчёркивало фигуру. Нынче-то, наверно, это платье посчитали бы скромным. Открывало оно очень мало, но вот намекало на многое.

— Как поживает мой самый любимый читатель?

— Всё хорошо, — ответил я.

В какой-то мере осознал я в тот вечер, что миссис Канертон — не просто вдовая женщина, она, так же как и мама, красива. А когда она плыла через комнату в этом своём белом платье с алыми розанчиками, то выглядела прямо-таки неотразимо.

От того, что она оторвалась от мужской компании — а был там и Сесиль — и немедленно подошла ко мне, я почувствовал себя в каком-то роде особенным. Было видно: из-за того, что она решила уделить время мне, мужчины ощутили укол ревности.

Миссис Канертон отвела меня в сторону и усадила в уголке на обитый красным бархатом стул. Сама села напротив на деревянный табурет и потянулась к книжной полке. Спросила:

— Ты уже читал Вашингтона Ирвинга?

Я сказал, что ещё не читал. А между тем взгляда не мог оторвать от её голубых глаз, от фарфорово-белой кожи, от полных губ.

Объяснил миссис Канертон, что не только не читал Вашингтона Ирвинга, но даже имя такое впервые слышу, а она сказала:

— Что ж, пора бы тебе с ним познакомиться. Вот и познакомишься. Есть тут один рассказ, который тебе особенно придётся по вкусу. Про всадника без головы. Образования вы с Том почти никакого не получаете, так надо бы наверстать. Для начала — хотя бы читать хорошие книжки. Вот я зайду к вам через несколько дней, так чтоб эту ты уже прочитал. А я новых вам занесу.

— Спасибо, мэм.

Хоть я и рад был книге, но все мои приятели играли на улице, и меня тоже тянуло наружу. Не только чтобы поиграть, но и чтобы избавиться от миссис Канертон. Она вызывала во мне чувство неловкости и какого-то непривычного возбуждения — очень близко ко мне наклонилась и дышала прямо в лицо, а дыхание было сладким, словно персиковый пирог. Мне стало жарко, к тому же дико захотелось чесаться.

Мужская компания миссис Канертон тоже с нетерпением ждала, когда же она к ним вернётся. Подошёл Сесиль, подмигнул мне и спросил:

— Пытаешься увести мою подружку?

На нём был чопорный чёрный костюм с глянцевым блеском на локтях и коленях. Под костюмом — белая рубашка и потёртый чёрный галстук.

— Нет, сэр, — ответил я.

— Ой, что за глупости, — сказала миссис Канертон. — Я не твоя подружка, Сесиль!

— Ну вот, — Сесиль глянул на меня с притворным огорчением. — Значит, уже успел. Увёл-таки мою подружку! Думаю, на рассвете нам стоит сойтись в поединке на саблях. Победителю и достанется Луиза.

Тут я впервые осознал, что у неё, оказывается, есть имя.

— Брось дурачиться, — сказала миссис Канертон, но было очевидно, что ей всё это нравится.

Затем подошёл доктор Тейлор, проскользнул между мной и Сесилем и коснулся руки миссис Канертон.

— Сейчас расскажу вам, чья она подружка, — заявил он. — Моя!

Все трое рассмеялись и вальяжно двинулись обратно к мужской толпе, которая сгрудилась там, где миссис Канертон стояла раньше. На дальнем конце зала разглядел я нескольких других дам, нарядных и миловидных — все они недовольно хмурились на эту свору кобелей; теперь припоминаю, как немного позже в разговоре в лавке одна из этих женщин обмолвилась как-то насчёт того, как это позорно, что миссис Канертон собрала вокруг себя столько поклонников, да что следовало бы ей устыдиться, но я тогда подумал, что она всё равно как лисица из басни про зелёный виноград.

Я разыскал маму и передал книгу ей на хранение. Мама была на кухне, сидела за столом, уставленным блюдами с едой, вместе со всеми прочими женщинами — это они, как она сказала, собрались на девичник.

Когда я вернулся в гостиную, то увидел, что на стуле у противоположной стены сидит доктор Стивенсон. Он весь скрючился и, похоже, был пьян. Когда пришёл, я его не заметил, но тогда ведь я и не приглядывался. Меня с самого порога отвлекла миссис Канертон.

Доктор Стивенсон коротко зыркнул на меня, и его лицо приняло ещё более кислое выражение. Я подумал, что он до сих пор зол на папу. Затем мимо прошмыгнула миссис Канертон, за нею верным пёсиком семенил Сесиль, а потом и все другие мужчины — впереди всех Тейлор; тогда Стивенсон отвёл взгляд от меня. Он стал наблюдать, как миссис Канертон встречает новых гостей. Не могу сказать точно, как именно он на неё смотрел — с интересом или же со злобой.

Тогда я понял, что за ней в этой комнате следит каждый мужчина, — они были прямо как птицы, оберегающие гнездо.

Я вышел на улицу поиграть.

Стоял один из тех приятных прохладных вечеров, когда уже не летают комары, зато мерцающими роями вьются светляки и сверчки поют свои песни. Мы с Том стали играть в прятки с остальными ребятами. Мальчик, которому выпало водить, стал считать, ну а мы разбежались прятаться. Я заполз под дом миссис Канертон и пробрался на карачках под крыльцо — оставалось только надеяться, что мама меня не слишком сильно отругает за перепачканную одежду.

Только-только я как следует там устроился, как ко мне залезла Том. Я был без костюма, а сестра завернулась в потёртую белую наволочку с прорезями для глаз — это должно было изображать привидение.

— Эй, — шепнул я. — Иди найди себе другую нычку.

— Я же не знала, что тут ты. Мне уже поздно перепрятываться.

— Тогда сиди тихо, — говорю я.

Притаившись под крыльцом, мы видели, как по ступенькам поднимаются чьи-то башмаки и штанины. Это были мужчины, которые выходили во двор покурить. Теперь они собрались на крыльце и завели беседу. Я узнал папины ботинки, затем над нами на крыльце послышалось какое-то шевеление, скрипнули доски, царапнули по дереву передвигаемые стулья, а потом до нас донёсся голос Сесиля:

— Сколько она уже была мёртвая?

— Где-то пару недель, — ответил папа. — Трудно сказать. Вода и смерч не пошли телу на пользу.

— Кто-нибудь из наших её знал?

— Она проститутка, — сказал папа. — Дженис-Джейн Уилман. Жила поблизости от ночных кабаков под Перл-Криком. Похоже, связалась с дурным человеком. Ну и оказалась по итогу в реке.

— Как ты её опознал?

— Взял с собой доктора Тинна и преподобного Бэйла, пастора из Перл-Крика, чтобы те на неё взглянули.

— И как же ты выяснил, что она оттуда?

— Сам-то ничего бы не выяснил. А вот они, похоже, со всеми там на короткой ноге. Цветные бо`льшую часть своих личных дел решают там — по очевидным причинам. Её знали оба. Доктор Тинн в своё время лечил её от каких-то женских болячек, ну а преподобный — тот, естественно, пытался спасти её душу.

— Вот не знал, что у черномазых есть души! — Я узнал этот голос. Старый Нейшен. Он объявлялся везде, где выпадала возможность на халяву поесть и выпить, а сам ни разу не принёс на общий стол ни кастрюли, ни бутылки. — А что одним ниггером меньше, так разве кому от этого плохо?

— Она не совсем чёрная была, — ответил папа. — Наполовину белая. Мулатка. Не то чтобы это имело какое-то значение…

— Нельзя быть не полностью белым, — заявил Нейшен. — Есть в тебе хоть капля чёрной крови — всё, считай, ты ниггер. Вот, допустим, нагадил кто-то в сугроб — и всё, снег уже испорчен. И плевать, насколько белым он был изначально. Топить его и пить талую воду уже ведь не станешь.

— Известно, кто это сделал? — спросил Сесиль. — Зацепки там какие-нибудь?

— Нет.

— Да чего тут думать, явно ниггер какой-нибудь! — это опять Нейшен. — А была бы она белая, ему бы ещё больше зашло. И попомните мои слова: так и будет, если не изловите этого сучонка. Ниггер ведь завсегда белую предпочтёт, если уж представится ему такая возможность. Чёрт возьми, да будь ты сам ниггером, разве не сделал бы так же? Белая женщина — это ведь для них первое дело.

— Довольно, — сказал папа.

— Говорю тебе, констебль, так и будет. Сейчас-то пока ничего, только черномазые, но белая женщина рано или поздно попадёт под раздачу.

— Что-то не пойму, — сказал папа. — По-твоему выходит, когда цветной убивает цветного, то всё в порядке…

— Точно.

— …и тебе всё равно, делается ли с этим хоть что-нибудь, а сейчас ты мне доказываешь, что надо поймать убийцу, потому что может пострадать какая-нибудь белая. Это как понимать?

— Да что ниггеры, невелика ведь потеря!

— А что, если убийца из белых?

— Так и тогда потеря невелика, — ответил мистер Нейшен. — Только это окажется черномазый. Попомните мои слова. И все эти убийства одними черномазыми не ограничатся.

— Я слышал, у тебя есть подозреваемый, — сказал Сесиль.

— Да не то чтобы подозреваемый, — отмахнулся папа.

— Какой-то чернокожий парень, насколько я слышал, — сказал Сесиль.

— Так я и знал! — воскликнул Нейшен. — Какой-то проклятый ниггер!

— Задержал там одного для допроса, и всё тут.

— Где он? — полюбопытствовал Нейшен.

— Знаете что, — сказал папа. — Пойду-ка я возьму себе кусок пирога.

Крыльцо скрипнуло, открылась дверная ширма, и мы услышали, как ботинки затопали в дом.

— Негролюб несчастный, — процедил Нейшен.

— Так, ну-ка хватит, — не вытерпел Сесиль.

— Это ты мне?

— Тебе-тебе, хватит, говорю!

С крыльца донеслись звуки борьбы, затем внезапно послышался шмяк, и мистер Нейшен свалился на землю прямо перед нами. Его было хорошо видно через ступеньки. Лицо повернулось в нашу сторону, но вряд ли он нас заметил. Под домом было темно, а мысли Нейшена занимали совсем другие вопросы. Он довольно быстро встал, забыл шляпу на земле, а потом на крыльце снова послышалось шевеление, открылась ширма, и раздался папин голос:

— Итан, не возвращайся к нам на крыльцо. Ступай себе домой.

— Да кто ты такой, чтобы мне указывать? — огрызнулся мистер Нейшен.

— Сейчас я здесь констебль, и если поднимешься на крыльцо да выкинешь ещё хоть какой-нибудь номер, я тебя арестую.

— И кто же тебе поможет?

— Да сам управлюсь.

— А что насчёт него? Это ведь он меня ударил! Ты на его стороне, потому что он за тебя впрягается!

— Я на его стороне, потому что ты — горлопан, который портит добрым людям настроение. Ты слишком много выпил. Поди-ка домой, Итан, да проспись получше. Давай не будем обострять обстановку.

Рука мистера Нейшена потянулась к земле и подобрала шляпу. Он сказал:

— А ты у нас весь такой властный и могучий, верно?

— Да просто нет смысла ссориться по дурацкому поводу, — ответил папа.

— Следи за языком, негролюб.

— Больше не появляйся у нас в парикмахерской.

— Даже и не подумаю, негролюб!

Было видно, как мистер Нейшен развернулся и ушёл.

Папа сказал:

— Сесиль, ты слишком много болтаешь.

— Да, знаю, — вздохнул Сесиль.

— Так, я же вроде собирался взять себе пирога. Схожу, что ли, обратно в дом, да попробую снова. Когда вернусь, давай поговорим на какую-нибудь другую тему?

— Что ж, давай, — услышал я, потом открылась дверная ширма. На миг я решил, что все ушли в дом, но потом понял, что папа с Сесилем до сих пор на крыльце и разговор ещё не закончен.

— Зря я так на тебя наехал, — сказал папа.

— Да ничего, — бросил Сесиль. — Ты прав. Я и впрямь слишком много болтаю.

— Да я и сам-то хорош. Во-первых, зря я тебе вообще рассказал про подозреваемого — да ещё ведь не предупредил, что об этом надо молчать. А ведь мог бы! Не сказать, что я такой весь из себя крутой коп. Подумал, что можно и прихвастнуть маленько. И чего вдруг, не знаю. Не иначе как хотел почувствовать себя профессионалом.

— И всё-таки лучше бы мне было помолчать.

— Давай забудем, а? И спасибо, что Нейшену врезал. Ты ведь не обязан был за меня впрягаться.

— Я ему врезал, потому что он меня довёл. А этот твой подозреваемый, Джейкоб. Думаешь, это всё-таки он?

— Нет. Не думаю.

— Он не опасен?

— Сейчас — нет. Наверно, просто выпущу его на волю, и пусть никто не узнает, кто это был.

— Прости, Джейкоб.

— Да ладно. Пойдём уже наконец возьмём себе по куску пирога.

10

По пути домой мы открыли в машине окна, и свежий октябрьский ветер наполнял салон запахом леса. Я набил желудок пирогом и лимонадом, устроился поудобнее на сиденье и радовался жизни. А думал я всё про Луизу Канертон — вдруг стало интересно, как она выглядит без платья. Эта мысль меня встревожила, и я постарался на ней не задерживаться. Но всё никак не шли из головы её грудь, её длинные ноги да то, каковы они должны бы быть на ощупь.

Наконец я стал молиться про себя богу, но всё время, пока молился, так и продолжал представлять её себе без одежды. Задумался, а видит ли её без одежды сам господь бог? Должно быть, видит. Нравится ли ему то, что он видит? Отдаёт ли он себе в этом отчёт? Разве он не сам её создал? И если так, зачем он создаёт некоторых некрасивыми?

Похоже, именно тогда (хотя в то время я этого ещё не осознавал) мои представления о боге и религии начали меняться и даже в каком-то смысле размываться.

Пока мы петляли через лес по раскисшей дороге, я стал клевать носом.

Том уже уснула, зажав в руках свой заляпанный грязью костюм привидения. Я прислонился к двери автомобиля и задремал вполглаза. А через некоторое время понял, что мама с папой ведут беседу.

— Значит, у него был её кошелёк? — спросила мама.

— Ага, — ответил папа. — Он и деньги оттуда забрал.

— Так, может, это он?

— Говорит, что удил рыбу, увидел, как по реке плывёт платье и кошелёк, ну и подцепил его леской. А платье прибило к берегу неподалёку. Увидел в кошельке деньги, вытащил. Подумал, что кошелёк в реке уже вряд ли кто-нибудь станет искать, а на нём и имени никакого не было, да и лежало там всего пять долларов. Сказал, даже и в голову не пришло, что кого-то убили.

— И ты поверил?

— Поверил. Я старого Моуза с самого детства знаю. Он, по сути, живёт на реке в этой своей лодке. Добряк — мухи не обидит. К тому же, старику уже за семьдесят, да и здоровьем не пышет. Жена от него сорок лет назад сбежала, а он так и не оправился. Потом и сын пропал, подросток. Тот, кто изнасиловал эту женщину, надо думать, был весьма силён. Она-то была ещё достаточно молодая и, судя по внешнему виду тела, неплохо так от него отбивалась. Тому, кто это сделал, хватило сил, чтобы… В общем, изрезал он её знатно. Так же, как и ту, другую.

— Боже мой.

— Прости, милая. Не хотел тебя расстраивать.

— Как же ты вышел на этот кошелёк?

— Да заглянул к Моузу. Я ведь всякий раз захожу его проведать, если спускаюсь к реке. На столе у него в лачужке лежал. Пришлось задержать старика. Теперь уже не знаю, правильно ли я поступил. Может, стоило забрать кошелёк и сказать, что просто нашёл. Я ему верю. Но так или иначе, доказательств-то у меня нету.

— А раньше у Моуза были какие-то неприятности с законом?

— Когда от него сбежала жена, некоторые решили, будто бы он её убил — за распутство. Но это только так, слухи ходили. Так никто ничего и не узнал.

— А он мог?

— Полагаю, да.

— А что с его сыном? С ним-то что случилось?

— Мальчишку звали Телли. Да что, мозги у парня были набекрень. Моуз утверждает, вот поэтому-то жена и сбежала. Стеснялась своего чокнутого сыночка. А года через четыре или пять исчез и сам ребёнок, а Моуз никогда в разговорах этого не касался. Некоторые решили, что его он тоже прибил. Но это всё только сплетни. Белые на цветных завсегда ведь наговаривают. Я-то верю, что жена от него сбежала. Мальчишка умом не блистал — вот, видимо, и повторил за матушкой. Он вообще любил бродить по дебрям и вдоль реки. Может, утонул или свалился где-нибудь в яму, да так и не выбрался.

— Но самого Моуза это всё выставляет не в лучшем свете, ведь так?

— Так.

— Что же ты собираешься делать, Джейкоб?

— Не знаю. Побоялся как-то запирать его в здании суда. Это, само собой, не настоящая тюрьма, но если пойдёт слух, что в этом как-то замешан цветной, дальше никто уже не будет раздумывать. Уговорил Билла Смута позволить мне пока подержать Моуза в его хижине, где хранятся рыбацкие снасти.

— А Моуз не может просто удрать?

— Может. Но он не настолько здоров, милая. Да и расследование мне доверяет, знает ведь — я хочу доказать его невиновность. Вот поэтому-то я и волнуюсь. Не знаю, как её доказать-то. Думал поговорить с ребятами из соседнего округа, в котором находится Перл-Крик. Опыта у них побольше, но они сами, бывает, себя в руках не держат.

— Ты про Рыжего?

— Ага. Поговаривают, он состоит в Клане, или, по крайности, состоял.

— Но наверняка ведь это неизвестно, — сказала мама.

— Если у него и не висит в шкафу всамделишний белый балахон, — ответил папа, — готов поспорить, он хранит его в душе.

— Он же не всегда таким был.

— Не всегда. Но ведь люди меняются… Всякое бывает.

Мама поспешно сменила тему:

— Но если это не Моуз, тогда кто?

— Когда мне сообщили про Дженис Уилман, я съездил туда и осмотрел тело. Всё то же самое. Всю изрезали, завели одну ногу за спину и привязали к шее, а голову и лодыжку обмотали верёвкой. Кажется, он так связывает каждую жертву.

— Это что-нибудь значит?

— Не знаю. Доктор Тинн считает, что да. Когда я показал ему этот труп и поговорил с ним, он сказал, мол, по его мнению, у этих скотов завсегда есть свой особый почерк. Он там читал кой-чего по этому вопросу и полагает, что им свойственно раз за разом повторять одно и то же. С небольшими отклонениями, но в целом то же самое. Скажем, Джек-потрошитель — так тот убивал своих жертв одинаковым способом, разве что с каждым разом всё более жестоко. Доктор Тинн и про другие случаи рассказал, о которых вычитал, а теперь вот эти. Все изрезанные. Все связанные или обмотанные каким-нибудь образом, и всех нашли у реки или прямо в реке. Он зовёт таких хроническими убийцами. Говорил, надеется как-нибудь написать про них что-то вроде исследования, но думает, что ему, цветному-то, чёрта с два дадут выпустить хоть что-нибудь стоящее.

— Только это ведь ничего не проясняет, — сказала мама.

— Ну да.

Я снова начал погружаться в сон. Подумал про Моуза. У него была белая примесь. Рыжина в волосах. Глаза — зелёные, как весенние листочки. А кожа — как чёрная патока. Не так давно я махал ему рукой. Бывало, если у папы выдавалась удачная охота или рыбалка, он ходил к Моузу и даром отдавал ему белку или немного рыбы. Моуз всегда был рад нас видеть.

Потом опять подумал про Человека-козла. Вспомнил, как он стоял под Шатучим мостом и смотрел на меня из сумрака. Как он подошёл к нашему дому и наблюдал за нами с Том. Это Человек-козёл убил бедных женщин. Не Моуз. За это я готов был поручиться.

Ещё в машине, обдуваемый прохладным октябрьским ветерком, начал я обдумывать план поимки Человека-козла и освобождения Моуза. Поразмыслил над ним в течение последующих дней, и начала уже вырисовываться кое-какая задумка — тогда она казалась очень хорошей.

Оглядываясь в прошлое, теперь я осознаю, какой это был дурацкий и безумный план. Вдохновила меня на него одна из книжек миссис Канертон, «Граф Монте-Кристо».

Но моему плану, каким бы дурацким он ни был, так и не суждено было осуществиться.

* * *

На следующий день папа отправился в парикмахерскую, а мне мама велела остаться дома с Том и помочь ей с закупоркой консервов. Мы трудились всё утро и ещё неплохо так проработали после обеда. Позже, днём, мама послала нас на улицу поиграть, а сама принялась расставлять овощи, которые мы закупорили, по шкафам.

Консервы мы хранили в стеклянных банках. Возни с этим много: сперва банки надо прокипятить, потом набить их заготовленными овощами, запечатать крышки парафином, расставить их нужным образом. Я был очень рад, что отделался ото всей этой канители. Мы с Том поиграли в догонялки на опушке леса и в конце концов сели отдохнуть под нашим дубом. Том уснула, как только опустилась на стул, а я пошёл напиться к колодцу. Я по-прежнему простраивал в уме план спасения Моуза, хотя начал уже задумываться, от чего такого я решил его спасать. Да и куда я его дел бы?

Вытянул ведро, напился воды из ковша и как раз, когда откладывал его в сторону, услышал, как к дому подъезжает автомобиль. Подумал, что это, вероятнее всего, папа — приехал домой пораньше, потому что посетителей сегодня было немного, так что я обогнул дом и пошёл поглядеть.

Оказалось, к дому подкатил обшарпанный чёрный «форд». Из него вышел человек в широкополой ковбойской шляпе серого цвета и с пистолетом в кобуре у пояса. Он стоял перед «фордом», выгнув вперёд правое колено, и ковырял землю носком правого сапога — точно так же, как и в первую нашу встречу. На человеке была рубашка с длинными рукавами, сами рукава были спущены и застёгнуты на все пуговицы. Вокруг шеи обозначилось круглое пятно пота. Это был тот самый мужчина, с которым папа разговаривал на выезде из Перл-Крика. Тот, которого он в юности спас из водоворота. Рыжий.

Увидев меня, он улыбнулся:

— Как поживаешь, друг мой?

— Хорошо, — ответил я.

— Папа дома?

— Только мама, — сказал я.

— Ага, — кивнул он. — Ну что ж, сойдёт и так. Скажи-ка ей, что я приехал, а?

Я вошёл и рассказал маме. Когда она выглянула из дверей и увидала во дворе Рыжего, я заметил, как она переменилась в лице. Как именно — передать сложно. Мама удивилась, но было также что-то ещё. Протянула руку, нежно провела себе по волосам, оправила платье.

— Рыжий, — сказала она.

— Здравствуй, Мэй-Линн. А ты очаровательна, как всегда.

Мама слегка покраснела.

— Джейкоба нет дома.

Рыжий и огляделся по сторонам, словно папа мог внезапно возникнуть из воздуха:

— Вот так так!

Ну конечно, его нет. Я ведь уже ему об этом сказал.

— Что ж, тогда можем поболтать пару минут, — предложил Рыжий. — А он скоро вернётся?

— Да, — ответила мама. Потом добавила: — Очень скоро.

— Можно войти?

Мама заколебалась. Взглянула на меня:

— Гарри, беги погуляй. У нас будет взрослый разговор.

Я помедлил, но в итоге отправился на заднюю веранду и сел на подвесную скамейку. Когда Рыжий вошёл в дом и мама закрыла дверь, сквозняком немного приоткрыло дверную ширму. Я встал, чтобы её захлопнуть, почти уже толкнул ширму назад, но передумал. Я знал, что нехорошо подслушивать чужие разговоры, но не смог удержаться.

— Ну садись, — сказала мама. Её голос звучал принуждённо и неуверенно, словно ей было неуютно находиться в собственном доме. Никогда раньше не слышал, чтобы мама говорила вот так.

— Спасибо, — ответил Рыжий. Послышался скрип передвигаемых стульев, потом на долгое мгновение повисла тишина.

— Могу сварить кофе, — предложила мама.

— Нет, спасибо. Мне и так хорошо. Так он скоро будет?

— Точно не скажу. Он стрижёт, пока не кончатся клиенты.

— Давно мы не виделись, верно?

— Да, давно.

— Хороший дом.

— Спасибо. На самом деле не так уж он и хорош. Мы его с Джейкобом строили. Я сама прибивала полы. Нам помогли мои родители.

— Пол у вас на вид крепкий, — похвалил Рыжий.

— Спасибо.

— А как поживают твои мать и отец? Не видел их уже многие годы.

— Несколько лет назад перебрались на север Техаса. Мама туда поехала, чтобы ухаживать за Идой, моей сестрой. Ида заболела, кто-то должен был заботиться о её детях. Потом Иде стало лучше, а вот папа скончался.

— Соболезную. А как твоя мама?

— Как всегда, здорова и полна сил. Мы много переписывались. Скоро, может быть, переедет назад, чтобы быть рядом с нами.

— Понял. Думаю, это хорошо.

Воцарилась тишина. У меня за спиной загудел шмель, и я повернулся к ширме, чтобы прихлопнуть насекомое.

Мама прервала молчание:

— Может, скажешь мне, чего ты хочешь, а я передам Джейкобу?

— Мне правда нужно поговорить с ним лично.

— Это насчёт этого дела об убийствах? Про всех этих чернокожих женщин?

— Ага.

— Джейкоб говорит, ты не хочешь, чтобы он в него вмешивался.

— Во-первых, тело нашли не в его округе.

— Его нашли здесь, в пойме.

— Да, но он-то привёз тело в Перл-Крик. Чтобы кучка черномазых рассказала ему, что с ней случилось. Не надо быть городским парнем, чтобы понять, что же именно с нею сделали.

— Но ведь он хотел узнать, кто она такая ну и что случилось, конечно.

— Мог бы спросить у доктора Стивенсона.

— Доктор Стивенсон алкаш и дурак. К тому же он с куда меньшей вероятностью был знаком с этой женщиной.

— Он в этих краях каждого ниггера знает. И не имеет ничего против ниггеров. Как и я.

— Но все равно Стивенсон — алкаш и тупица.

— Не хочу с тобой спорить, Мэй-Линн. Были времена…

— Если тело найдено здесь, на участке у Джейкоба, тогда в чём дело, Рыжий? Каким образом это тебя касается? Ты говоришь Джейкобу, что это не его дело, но ведь, похоже, это куда больше его дело, чем твоё. Он отвёз её в твой округ, чтобы установить личность, а убили-то её здесь.

— Мы, Мэй-Линн, не хотим, чтобы ниггеры лезли не в своё дело. Вот и всё. Пусть знают своё место, а когда Джейкоб начинает относиться к ним с таким же вниманием и уважением, как и к белым, тогда у вас могут возникнуть неприятности.

— Ты и в самом деле так считаешь?

— Да… Ходят слухи, что Джейкоб уже арестовал какого-то ниггера за убийство.

— Это неправда.

— Поговаривают, он этого ниггера укрывает. Я вот что Джейкобу хочу сказать. Пускай выдаст черномазого. Потому что если не выдаст, ему плохо придётся.

— Джейкоб ещё никого не арестовал за убийство. А если даже и да, то что не так?

— Да ничего. Просто хотим, чтобы он выдал убийцу.

— Ещё пару минут назад тебе было наплевать, что кого-то из цветных убили. А теперь ты так беспокоишься.

— Я беспокоюсь о том, что следующей может оказаться белая — вот как ты сама. Если уж ниггер двинулся по этой дорожке, так чёрных женщин ему будет недостаточно. Не сегодня завтра захочется и белого мясца отведать. Одна из его жертв была с примесью белой крови.

— Ну вот, теперь уже важно, что у неё была белая примесь. Мне-то всегда казалось, что для таких как ты капля чёрной крови делает человека чёрным, насколько бы светлая ни была у него кожа.

— Что ты, я так не думаю. Есть ведь разные степени черноты. Может преобладать и белая кровь, да какая разница? Черномазым ведь делает тебя то, как ты выглядишь. Твой образ жизни.

— Любая жизнь — это жизнь, Рыжий. Тёмная кожа. Светлая кожа. Что-то среднее. Вот что волнует Джейкоба.

— А со стороны, Мэй-Линн, это выглядит так: Джейкоб нашёл убийцу и покрывает его, потому что он ниггер.

— Ты же понимаешь, что это смешно.

— Не понимаю. Доктор Стивенсон утверждает, что Джейкоб довольно тесно якшается с черномазыми.

— Доктор Стивенсон — идиот.

Рыжий рассмеялся.

— Ну, может быть. Я хочу помочь, Мэй-Линн. У меня ведь должок перед Джейкобом. Приехал его предостеречь.

— Не думаю. Мне кажется, за этим ещё что-то кроется, не только то, что он вытянул тебя из водоворота.

— Верно. Я перед ним ещё и за кое-что другое в долгу. Опять же, есть ведь ты. Мне не хочется, чтобы случилось что-то, что и тебя может коснуться.

— Это очень заботливо с твоей стороны.

— Каким же я был болваном…

— Тс-с-с, — спохватилась мама. — Не надо об этом.

На некоторое время Рыжий замолк. Повисла пауза — долгая, как будто зима сменила лето, потом он заговорил:

— Хочу, чтобы Джейкоб знал: может так обернуться, что к нему наведаются ребята.

— Ты про Клан? — спросила мама.

— Я только предполагаю…

— Рыжий, я слыхала, ты озлобился. Проникся сочувствием к этим трусам в белых простынях…

— Выбирай выражения, Мэй-Линн!

— Незачем мне выбирать выражения. Никогда бы такого о тебе не подумала. Я ведь тебя знала, когда мы оба были молодыми, Рыжий. Знала, что ты ходишь в пойму и носишь еду этой бедной старой негритянке, мисс Мэгги.

— Мы тогда были совсем ещё дети.

— Эта женщина тебя, Рыжий, считай, воспитала.

— Это была просто черномазая, которая работала на моего папу. А я и папиных собак подкармливал.

— Ты ведь знаешь, что она не только работала на твоего папу. Она тебя грудью выкормила. Ты играл с её детьми, как будто это была твоя родная кровь. Потом папа твой состарился и она тоже. Она была тебе почти что матерью. Большей матерью, чем твоя собственная мать. А папе твоему она была большей женой, чем твоя мать.

— Довольно!

Послышался глухой стук, как будто ладонью хлопнули по столу, потом стул отъехал назад. Я толкнул дверь и кинулся в дом.

— Всё хорошо, мама?

— Да, родной. Всё в порядке.

Рыжий стоял у стола и сжимал в руке свою шляпу. Лицо у него налилось краской, почти такой же яркой, как его волосы, колено выставилось вперёд, а носок сапога ковырял пол, который Рыжий не так давно нахваливал. Он свирепо зыркнул на маму.

— Ты стала совсем как Джейкоб, — выдавил Рыжий.

— И тебе повезло бы, будь ты на него похож, — сказала мама. — В тебе всегда что-то такое сидело, Рыжий. Не только из-за меня ты переменился, как говорят.

— Общение с тобой не пошло мне на пользу.

Рыжий посмотрел на меня. Надел шляпу, и рука его при этом дрожала.

— Были времена, Рыжий, когда я думала, что мне стоило бы поступить иначе, — сказала мама. — Накатывали такие вот мысли. Но давно уже пришла к пониманию, что я в этом ошибаюсь. И всё же я считала тебя, Рыжий, хорошим человеком. Теперь — уж и не знаю. Зато вот что знаю: Джейкоб в десять раз мужественнее, чем ты есть и когда-либо будешь.

Рыжий открыл было рот, будто хотел что-то сказать. Глянул на меня, и его пыл угас. Он легонько затрясся.

— Сказал бы я тебе кое-что.

— Сказал бы. Так ты и скажи, если надо. Я-то своё кое-что уже высказала, но есть ещё. Вижу, ты до сих пор носишь рубашки со спущенными рукавами.

У Рыжего пугающим образом дёрнулось лицо. Но это была просто судорога, и она в тот же миг закончилась.

— Ты передай Джейкобу мои слова, слышишь? Я его предостерёг. Выплатил свой долг.

— Если думаешь, что отдашь долг таким образом, то ты ошибаешься, Рыжий. Дай ещё кое-что скажу. Тоже предостерегу. Не смей больше приближаться к нашей земле. Слышишь?

— Слышу.

Рыжий двинулся к двери, обернулся на меня и на маму.

— Какой у тебя сынишка хорошенький, Мэй-Линн. И дочурка твоя, которая на улице, тоже замечательная. Такая невинная. Думаю, на тебя будет очень похожа. Уже лицом немного смахивает. Больно думать, что вы им внушаете, будто ниггеры — такие же люди, как мы. Это ничего им не принесёт, кроме горя, поставит их на одну ступень с черномазыми. И тебя саму тоже, Мэй-Линн.

— Хорошего дня, констебль, — отрезала мама.

Рыжий бессознательно провёл левой рукой по правому рукаву, вышел, не закрывая двери, сел в свой помятый чёрный «форд» и укатил.

Автомобиль уехал, а за ним взвился шлейф пыли и ещё долго висел в воздухе и не таял.

11

Мама заставила меня пообещать, что я не буду рассказывать папе о том, что приезжал Рыжий. Сказала, что хочет рассказать сама. Подобрать подходящие слова, чтобы папа не разозлился и не наворотил дел сгоряча. Меня это не слишком заботило. Папа порой бывал немного нетерпелив, как он злится, я тоже видал, но ни разу не помню, чтобы он сделал что-нибудь не то сгоряча.

Ночью я приник ухом к стене — послушать, что мама скажет папе про Рыжего, но шептались они так тихонько, что ничего было не разобрать, слышно было только, как поскрипывают пружины в кровати. Наконец меня одолел сон, а когда на следующее утро я проснулся, то лишь смутно припомнил, что видел во сне Человека-козла.

Был понедельник, и папе не нужно было ехать в парикмахерскую. Он уже встал, накормил скотину, и когда над вершинами деревьев, как желток из разбитого яйца, выползло солнце, а птицы подняли утренний гомон, разбудил меня, чтобы помочь ему притащить воды из колодца.

Мама хлопотала на кухне: топила печь, готовила к завтраку кукурузную кашу, свиной шпик и лепёшки.

Когда мы вошли на кухню, мама улыбнулась; папа поцеловал её в щёку и погладил по спине, а она мимоходом чмокнула его в губы и подмигнула.

Потом мы отправились за новым ведром воды, и на полпути до колодца я спросил:

— Папа, а ты когда-нибудь думал, что станешь делать со старым Моузом?

Папа остановился.

— Откуда ты про него знаешь?

— Услышал, как вы говорили с мамой.

Он кивнул, и мы пошли дальше. Набрали воды и направились домой. Папа сказал:

— Ты же никому не проболтался, верно?

— Нет, пап.

— Молодец.

— Так как же ты решил поступить с Моузом?

— Я ещё не решил. Нельзя оставить его насовсем там, где он сейчас. Кто-нибудь обязательно пронюхает. Придётся или доставить его в здание суда, или отпустить восвояси. Против него нет весомых улик, только кое-какие косвенные обстоятельства. Но дело ведь касается чёрного мужчины и белой женщины — разве его могут судить справедливо? Думаю, надо бы его отпустить, но сначала я должен сам убедиться, что он невиновен.

— Ты ведь, кажется, говорил, что женщина была чёрная. Или наполовину белая.

— Ты это подслушал в доме у миссис Канертон, а?

Я признался, что да.

— Что ж, дай-ка я тебе кое-что объясню. Женщина была белая. У неё, насколько известно, не было ни капли негритянской крови. Всё дело в том, что женщина умерла, частично разложилась, а там, на дереве, над ней ещё и ветер с дождём поработали. Те, кто её нашёл, решил, что она чёрная, потому что кожа у неё и правда потемнела. В наших краях если кто как следует загорит на солнце и сделается от этого смуглым, так про него уже и поползёт молва, что, мол, без цветной примеси не обошлось. Чёрт возьми, да я и сам сперва принял её за цветную. Когда тело вот так пролежит, уже и не скажешь, какая у него кожа, какая раса и так далее. Смерть — она всех уравнивает, сынок.

— Мистер Чандлер тоже ведь сказал, что она цветная.

— Смуглая, сынок. Как я и говорил.

— Но ты же сказал…

— Это я просто вбросил ложную информацию, чтобы попусту людей не будоражить. Упомянешь белого и чёрного в одном предложении, тут-то народ и переполошится.

— Но ты ведь так и сделал — упомянул белого и чёрного в одном предложении. Сказал, что у неё была белая примесь.

— Ты прав, — папа смолк, вынул из кармана трубку, набил её табаком и зажёг. — Не знаю, насколько я умно поступил, сынок, но я решил не играть с огнём. Сказал, что она была чёрная, — вот никто и ухом не повёл. А скажи я, что она белая, — по всему округу тут же начались бы линчевания. Но женщина эта была белой, и многих это заставило бы задуматься, посмотреть на неё как на человека. С другой стороны, не настолько она белая, чтобы по этому поводу стал кто-нибудь горячиться. Печальное положение, но уж какое есть.

— Как ты узнал, что она белая?

— Сперва-то я был уверен, что она цветная, и отвёз тело в Перл-Крик, вдруг доктор Тинн или преподобный Бэйл её узнают. Они и узнали, но не потому, что она цветная. Женщина эта была белая и окружённая дурной славой, а обслуживала по большей части цветные общины за Перл-Криком. Оттого её репутация делалась только хуже. Такие женщины и так не пользуются уважением. А белую женщину, которая согласится спать с цветными, не станут уважать даже те, кто спит с людьми своей расы. В Перл-Крик она перебралась из Тайлера, при первой возможности прицепилась на подножку поезда. Работала там в основном по танцевальным шалманам и в окрестностях. Но как только поползут слухи — а уж они-то рано или поздно поползут, — что она белая, тогда уже будет не важно, что она из тех женщин, с которыми кто-либо из так называемых порядочных мужчин и здороваться не стал бы, даже если заплатил бы ей деньги. Тогда те же самые мужчины поднимут скандал: как так, чёрный прикончил белую, белые женщины в опасности!

— А разве они не в опасности?

— Женский пол в целом находится в опасности, сынок. Любому угрожает опасность, когда рядом бродит такой вот душегуб. Но, думаю, в основном он охотится всё-таки на женщин. Если сказать, что её сбило поездом или она утопла по случайности, никто по ней и скорбеть не станет. Но пока люди вроде Нейшена подозревают, что над ней надругался какой-нибудь негр, что ж, тогда Моуза или любого цветного мальчишку старше двенадцати лет могут вздёрнуть на фонарном столбе.

Мы донесли вёдра до дома.

— Ты сказал, надо удостовериться, что Моуз не виноват, но ты ведь и не думаешь, что это он, правда, пап?

Теперь мы поднялись на заднее крыльцо. Папа поставил вёдра на пол. Я тоже.

— Похоже, сынок, я открыл ящик, а вот как его обратно закрыть, не знаю. Главная ошибка — не стоило упоминать обо всём этом в разговорах. Хотелось, понимаешь, похвастаться.

— Ты хвастался, что арестовал Моуза?

— Да гордость меня взяла — просто от того, что я вообще что-то делаю. По большому-то счёту во всём этом расследовании я только и сделал, что осмотрел пару трупов, поговорил с парой человек — вот, собственно, и всё. Сейчас я знаю не больше, чем знал изначально. Разве только то, что этих женщин как-то звали, ну и, надо полагать, имелись у них какие-то близкие люди. Что ещё хуже, я и этого-то в точности не знаю. Я ведь даже не попытался разыскать кого-нибудь из их родственников да с ними увидеться. Собирался проводить настоящее расследование — вот чем и надо было заняться. Ошибкой было, во-первых, арестовывать Моуза, а во-вторых, болтать об аресте. А всё из-за доктора Стивенсона.

— Как так?

— Он заходил в парикмахерскую. Хотел, чтобы Сесиль его постриг. Раньше-то он то и дело приходил и ко мне на стрижку, но после того досадного события в Перл-Крике обращается только к Сесилю. Тут-то, похоже, у меня самолюбие и зачесалось — Стивенсон-то думает, будто я в своём деле, как говорится, не копенгаген, а Сесиль получает себе всю клиентуру — вот я и проболтался, как будто говорил только с Сесилем.

— Но на самом деле говорил ты с доктором Стивенсоном?

— Боюсь, что да. Вот у миссис Канертон мне моя невоздержанность и аукнулась.

Мы занесли вёдра в дом, разлили воду по кувшинам, остатки выплеснули в лохань, в которой мама хранила дневной запас жидкости, потом направились назад.

Вернулись к колодцу; папа ненадолго опустил вёдра на сруб. Обернулся ко мне и произнёс:

— Знаешь, почему я ещё не повидался ни с кем из родни убитых женщин?

Я замотал головой.

— Да потому, Гарри, что одна из них — негритянка, а другая — проститутка. Я ведь, по сути, не знаю никого из цветных, кроме Моуза. Кое с кем из них общаюсь и ничего против них не имею, они, кажется, тоже против меня ничего не имеют, но я их по-настоящему не знаю, и они меня тоже не знают. Чёрт побери, я и Моуза-то почти толком не знаю. Только и было у нас с ним разговоров, что о реке, о рыбной ловле да время от времени о табаке. Вот ещё не хватало мне знакомиться с родителями проститутки. Думается мне, в глубине души я, наверно, такой же, как все. И знаешь что, Гарри?

— Нет, пап.

— Это-то меня и беспокоит.

Папа опустил ведро в колодец. Когда послышался плеск, потащил наверх.

— Ты не как все остальные, папа. Ты не ненавидишь цветных.

— В глубине души, как уже сказал, я не настолько в этом уверен. У меня тоже есть чувства.

— Но вы с мамой — вы отличаетесь от других.

— Много кто думает так же, как мы. Просто те, которые думают по-другому, кричат об этом громче и ведут себя наглее. Дай-ка, сынок, я тебе кое-что расскажу. Когда я был мальчишкой, только и слов у меня было про цветных, что ниггеры то, да ниггеры сё. В детстве я много удил рыбу на речке, а рядом жил один чернокожий парнишка, так тому то и дело попадались большущие сомы. А мне было до жути завидно. Представляешь, этот цветной вылавливает всю крупную рыбу, а я ничего поймать не могу. Стыдно признаться, но я вынашивал план в один прекрасный день набить ему морду. И вот сижу я, значит, у реки, а неподалёку рыбачит он — знай тягает рыбу из воды, словно у него крючок какой-то заговорённый.

И вот поворачивается он ко мне да и говорит: «Слушайте, сэр, я тут себе наживки хорошей наделал, не хотите ли немного?»

Взял я у него немного наживки, а клёв как не шёл, так и не идёт. Но пока сидели мы на бережку, так и разговорились, и к концу дня узнал я кое-что, чего раньше и не подозревал.

— Что же?

— Он оказался совсем как я. Отец у него был такой же старый и злобный. Старик убил с полдюжины человек, только все из них были негры, так что ни черта ему за это не было, и мальчишка его боялся. А я так же боялся своего папу. Парнишка этот научил меня изготовлять наживку: берёшь, говорит, немного крови, кукурузной муки и теста, замешиваешь всё это добро, скатываешь в маленькие шарики, дожидаешься, пока не затвердеют, — и всё, в самый раз насаживать на крючок.

Мы не стали с ним лучшими друзьями, но я перестал задумываться, какого цвета у него кожа. Так уж вышло, что я только и ждал, как бы спуститься к реке, чтобы нам порыбачить вместе да посудачить о том и о сём.

Ну а потом в реке нашли мёртвой какую-то белую девочку, и как-то, уже и не вспомнить, как именно, было решено, что виноват во всём Дональд — так этого парнишку чёрного звали. Поначалу-то я ничего об этом не слышал, но как-то днём возвращаюсь я домой с охоты на белок, выхожу на шоссе, которое зовут в народе Пасторской дорогой, и вижу: на нём собралась большая толпа; проталкиваюсь в середину, и что же: в тележном кузове лежит Дональд, руки и ноги ему прибили к кузову гвоздями, а самого охолостили.

И вот он, сынок, меня увидел. Как я стою и гляжу на него из толпы. До сих пор помню его глаза. Показались они мне тогда большими, что твои блюдца. Посмотрел он на меня и говорит: «Мистер Джейкоб! Помогите, пожалуйста!» А я — я шагнул назад, в толпу, сынок. Мне тринадцать, я знать не знаю, что мне делать, а рядом лежит парнишка моего возраста, помирает, зовет меня «мистером» и просит о помощи.

Тележный кузов подожгли и прикончили паренька. А потом, двух дней не прошло, нашли клочок одежды погибшей девчушки, потом ещё и ещё, и по ним набрели на небольшое стойбище, а там уже отыскали ещё какие-то её личные вещи и мёртвого негра. Нашли её кошелёк и всё такое прочее. Не знаю, тот ли негр это сделал, но уж в чём я уверен, так это в том, что это был не Дональд. Я решил, что толпа просто потеряла рассудок, кто-то поднял крик, что это сделал ниггер, вот они и схватили того, кто первым под руку попался. Бедный Дональд! Подозреваю, настоящим-то убийцей был тот мужчина, которого они потом нашли.

— Как он умер, папа?

— Да просто помер, и всё тут, я думаю. И вот ещё что. Взяли они труп этого мужчины и потащили его через лес, потом вдоль всей Пасторской дороги, вдоволь над ним поглумились и сожгли на костре. Проклятый труп, в основном скелет, лежал на обочине где-то с месяц, пока какой-то дикий зверь или кто ещё его не уволок.

А этот старик, отец Дональда… Злобный был, сукин сын. Его в конце концов убили, когда он пытался ограбить дом в Мишен-Крике. Влез в окно — тут-то пулю и поймал. Вспоминаю и думаю — да и поделом. Ну а Дональд — он был парень хороший. Не хуже любого другого мальчишки, и его вот так вот замучили. У меня это воспоминание прямо на подкорке отпечаталось, Гарри, вот что я пытаюсь тебе рассказать — я и рад бы об этом забыть, да не выходит.

Короче говоря, Гарри, и у меня совесть не настолько чиста. Я и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Дональду.

— Пап, но ты ведь и не мог ничего поделать.

— Мне и самому нравится думать, что так оно и было. Но с тех пор я уже не был прежним. Я никого не презираю из-за цвета кожи, пока это в моих силах. Иногда и у меня прорывается злоба, но я пытаюсь держаться, Гарри. Я пытаюсь.

А что до мамы… Что ж, она завсегда такая была. Некоторые люди с первого взгляда видят, как всё обстоит на деле. Бабушка у тебя тоже такая, и от неё это умение передалось твоей маме, и мама ставит мне мозги на место, если я сам порой не справляюсь. Ненавидеть легко, Гарри. Легко говорить, будто что-то случается, потому что цветные что-то делают, а чего-то не делают, но жизнь, сынок, не такая простая штука. За свою службу констеблем я много перевидал мерзавцев, и белых, и чёрных. Цвет кожи никак не связан с душевной злобой. Равно как и с добротой. Запомни это, сынок.

— Хорошо, пап.

— Видишь ли, Гарри, пока дела обстоят, как они обстоят, не видать нам светлого будущего. Придётся что-то менять, если люди у нас в стране собираются и дальше жить вместе. Гражданская война закончилась лет семьдесят назад или вроде того, а по-прежнему есть такие люди, которые ненавидят других людей за то, что те родились на севере или на юге Соединённых Штатов.

И сейчас единственная разница для негров в том, что их теперь не купишь и не продашь. Моуз не застал времена рабства, но и он натерпелся от белых. Вот поэтому-то он и ушёл жить в леса. Чтобы избавиться от белых. И знаешь что, мне-то он доверяет. Или это только так кажется. Приезжаю я его проведать, так он рад меня видеть. Считает, будто я его защищаю.

— А разве нет?

— Он был бы в большей безопасности, оставь я его в покое. Думаю, отчасти я арестовал его потому, что он чёрный, — ну и из-за этого кошелька, конечно.

Какая-то часть меня — далеко не лучшая часть — этим очень обеспокоилась. Что у него нашёлся кошелёк этой белой женщины, ну и тем, что он цветной. Пусть даже он его и правда нашёл. Я когда был ещё ребёнком, он показал мне, как насаживать на крючок наживку, чтобы та не срывалась. Как чистить сома при помощи плоскогубцев. Как определять направление в лесу, где на реке находятся места с хорошим клёвом и как искать новые. Он ни разу не дал повода заподозрить себя в убийстве, а я взял его да и повязал без всяких колебаний.

— Ты ведь просто нашёл у него улику, пап.

Папа улыбнулся — криво, словно губы вот-вот сползут у него с лица, — и перелил воду из колодезного ведра в наше ведро.

* * *

Когда мы управились с водой, мама уже накрыла к завтраку, а Том сидела за столом и щурилась спросонья — казалось, вот-вот упадёт лицом прямо в тарелку с кукурузной кашей.

Обыкновенно нам нужно было идти в школу, но учитель наш уволился, а нового пока не нашли, так что нам в тот день никуда было не надо.

Думаю, отчасти по этой причине после завтрака папа попросил меня отправиться с ним. Поэтому, а ещё потому, понял я, что ему не хотелось ехать в одиночку. Папа сказал, что решил увидеться с Моузом.

Мы подъехали к дому Билла Смута. Билл держал ледохранилище ниже по реке. Это было по-настоящему обширное помещение, набитое льдом и опилками, похожее на то, что в Перл-Крике. На машине или на лодках по реке к нему подъезжали люди и покупали лёд. За день Билл сбывал его в изрядном количестве.

За хранилищем находился маленький домишко, в котором жил сам Билл с женой и двумя дочерями — выглядели они так, будто грохнулись с корявого дерева, лицом пересчитали в полёте все ветки и в конце концов треснулись о твёрдую землю. Когда они меня видели, всякий раз начинали улыбаться и тому подобное, и это меня порядком раздражало.

За домом мистера Смута помещался амбар, а скорее просто большой сарай. Он, в свою очередь, выглядел так, словно когда-то обрушился, а потом был снова поднят сильным порывом ветра. Там-то, по словам папы, и держали Моуза. Мы подъехали к дому, папа вышел наружу и постучал. Из дверей показалась нечёсаная и оборванная грудастая девушка-подросток с немытой белобрысой шевелюрой.

Папа спросил:

— Эльма, папа дома?

— Да, сэр, чичас выйдет.

Через минуту на крыльцо вышел сам мистер Смут. Это был откормленный мужчина в засаленном комбинезоне. У него недоставало нескольких зубов, а голову прикрывала большая соломенная шляпа с тёмными потовыми потёками у соприкосновения тульи с полями. А ещё у Смута явно водилась привычка заворачивать верхнюю губу и сплёвывать жёваный табак через дырку между зубами. Во всяком случае, именно так он почти сразу и сплюнул в песок у крыльца.

— Приехал вот с ним повидаться, — сказал папа.

Мистер Смут кивнул:

— Да без проблем. Пойдём туда и покончим уже со всем этим делом. А то ещё заедет к нам кто, увидит, что я укрываю этого ниггера, тогда хлопот не оберёшься.

— Ценю твои старания, Билл.

— Да я ведь перед тобой в долгу. Только уверен ли ты, что этот черномазый не опасен? Это я к чему — наверняка же он кого-нибудь шлёпнул, а мне что-то не улыбается держать его рядом со своими близкими. У меня девочки вон.

Мы спустились с крыльца и пошли к амбару.

— Билл, — сказал папа. — Я всего лишь привёз его для допроса, ты ведь знаешь. Ну нельзя мне взять его в город. Народ узнает — мне не поздоровится. Да и потом, Моузу ведь твоя младшая дочка — и та зад надерёт.

— Ну он же может и топором…

— Билл, ты ведь знаешь Моуза столько же, сколько и я. Ну как ты думаешь?

— Непросто предсказать, что ниггеру в голову стукнет.

Папа не ответил. Только сказал:

— Я правда очень тебе признателен, Билл.

— Что ж, как я и сказал. Должок перед тобой у меня.

* * *

Мистер Смут распахнул амбарную дверь, и темноту прорезали солнечные лучи. В воздух взвилась туча пыли, и я закашлялся. Из-за пылинок в потоке света казалось, будто я смотрю на амбар и его содержимое через полупрозрачную вуаль. По помещению разливался запах. Пахло прелым сеном. Ещё по`том и прокисшими нечистотами. Дух нечистот, очевидно, исходил от отвратительного на вид чёрного бидона, над которым гудели мухи.

В углу, прислонившись спиной к охапке сена, сидел старый Моуз. Я его не видел уже довольно долго и поразился, насколько он осунулся. Старик стал ничуть не выше меня и столь же ужался в ширину. Руки сделались как сухие палки, а кожа на них так обвисла, что можно было ещё раз обернуть вокруг кости. Моуз встал, и его комбинезон, весь в заплатках и истёртый почти до белизны, заколыхался вокруг костлявых ног. Старик улыбнулся. Зубов у него осталось мало, и только некоторые из них ещё не совсем почернели. Он склонил голову в нашу сторону, и она повисла на шее, как будто её неплотно привинтили к туловищу. Сощурил глаза, пытаясь привыкнуть к свету. Когда наконец снова раскрыл их, я вспомнил этот изумрудно-зелёный цвет. Казалось, только в глазах и теплится ещё хоть какая-то жизнь. Своим медно-чёрным лицом, на котором веснушки причудливо сочетались с курчавыми волосами, когда-то рыжими, а теперь совсем седыми, до боли напоминал он гнома из сказки, какие давала мне почитать миссис Канертон. Уму было непостижимо, когда это Моуз успел так одряхлеть.

— Миштер Джейкоб, как я рад ваш видеть! — проговорил Моуз. Голос у него скрипел, как суставы у калеки, который пытается привстать на костылях.

Моуз заковылял к нам, а по земляному полу за ним с глухим лязгом что-то потянулось, поднимая пыль. Это оказалась цепь — она крепилась к железному браслету на лодыжке, как раз выше того места, где голая нога старика уходила в стоптанный штиблет. Другой конец цепи был привязан к серединному опорному столбу амбара.

— Тьфу, пропасть, — буркнул папа и обернулся к Биллу. — Так ты его на цепь посадил!

— Я тебе, конечно, должен, Джейкоб. Но говорю же, семья у меня. Девочки. Моуз мне всегда казался хорошим ниггером, но всякой милости есть границы. Пока сидит тут — будет носить цепь. Чёрт возьми, да ему здесь нормально! Ест хорошую пищу, гадит вон в тот бидон. Я его каждый день выношу. Пить он не просит.

Было видно, как рассердился папа. Однако он только вздохнул и сказал:

— Ладно. Дай поговорю с ним — только я да сын.

— Твоему сыну можно знать, а мне нельзя?

— Если не возражаешь, Билл.

— Возражаю, ну да ладно, будь по-твоему. Только, Джейкоб, убери тогда этого ниггера отсюда как можно быстрее.

— Так и задумано, — кивнул папа.

Мистер Смут вышел и оставил амбарную дверь слегка приоткрытой. Папа приблизился к Моузу и коснулся его плеча.

— Никак в толк не вожму, миштер Джейкоб, — пожаловался Моуз. — Вы ведь жнаете, я никаким женщинам ничего плохого не жделал. Ни белым, ни чёрным.

— Знаю, — сказал папа. — Давай-ка присядем.

Папа опустился на охапку сена, а Моуз подволок свою цепь поближе и сел на ту же охапку с другого боку. Я прислонился к столбу, к которому крепилась цепь. С этого угла лучи света пробивались как раз таким образом, чтобы отчётливо можно было разглядеть, как у Моуза раскровянилась лодыжка. Под браслетом, как раз там, где начинался его башмак, запёкся бурый сгусток.

— Я не хотел тебя обижать, Моуз, — заговорил папа.

— Да, шэр, — ответил Моуз. — Уж, думаю, не хотели.

— И я вытащу тебя отсюда.

— Да, шэр… Миштер Джейкоб!

— Что, Моуз?

— Как же так оно вышло, што вы шо мной так?

— Кошелёк, Моуз.

— Я ж его нашёл, миштер Джейкоб. Я ж вам так и шкажал.

— Ну да.

— Да я бы белую женщину ни в жишть не обидел бы. Никого бы не обидел бы, ражве што рыбу, енота или опошшума. Кушать-то мне кого-то надо. А женщин — так я ж их не кушаю. Никаких, ни белых, ни чёрных.

— Знаю.

— Жнаете-то жнаете, миштер Джейкоб, а я-то вшо равно ждешь шижу!

Папа глянул на земляной пол.

— Мог бы в первую ночь отшуда жбежать, но ошталша, вы ведь попрошили тут шидеть, миштер Джейкоб. А наутро пришли миштер Билл ш каким-то мальчишкой и пошадили меня на чепь.

— Да просто нашёл я у тебя этот кошелёк — а ведь это улика. Не то чтобы ты что-то сделал, просто улика.

— Но кошелёк-то теперь у ваш, миштер Джейкоб. Я-то вам теперь зачем?

— Погоди-ка. Мальчишка? Что ещё за мальчишка помогал сажать тебя на цепь?

— Да так, прошто белый мальчишка какой-то.

— Ладно, Моуз. Слушай. Я снимаю с тебя эту цепь и отпускаю тебя с миром. Отвезём тебя домой. Слышишь?

— Да, шэр. Вот это по мне.

Папа встал.

— Посиди пока тут, сынок.

Папа вышел. Моуз глянул на меня. Улыбнулся:

— Помнишь, мы ш тобой шпоймали ту ждоровенную ильную рыбу?

— Да, сэр.

— Жубишшы-то у ней были шовшем как у человека. Ты прямо перепужалша вешь. Помнишь?

— Да, сэр.

— А потом я эту рыбину-то для наш жажарил. Помнишь?

— Да, сэр.

— На шлаву удалашь! Неправильно её жажаришь, будет на вкуш как вата. Но я-то вшо правильно жделал. Шкушали её на пеньке у реки. Когда шынок мой маленький был, мы ш ним так же, бывало, делали. Шядем у реки и кушаем.

Я хотел было расспросить Моуза про его сына, но, приняв во внимание всё, что рассказал мне папа, решил, что это не самая лучшая мысль. Ни к чему ворошить прошлое, чтобы Моуз вспоминал о дурном.

— А у вас всё ещё живёт та енотовая гончая? — спросил я.

— Нет, миштер Гарри. Штарый пёш уже концы отдал. Почти уже пятнадцать лет ему было, как-никак, уштал и ждох. Пошледний-то год, шшытай, ничего толком не видел. Приходилошь беднягу ш рук кормить. Он даже и не чуял-то уже ничего.

Тут вошли папа и мистер Смут. Мистер Смут держал в руке молоток и стамеску.

— Сними-ка с него эту штуку, — сказал папа.

— Забираешь его? — спросил мистер Смут.

— Забираю. И смотри не проговорись никому, что он у тебя здесь был. Держи это в такой же тайне.

— Так, значит, мы квиты?

— Ну да. И, Билл, тому парнишке, с которым ты сажал старика на цепь, тоже скажи держать язык за зубами.

— Так я и сказал.

— Я не шучу. Я ведь тебе велел никому про Моуза не рассказывать, а ты взял да и привёл сюда мальчишку.

Мистер Смут издал гортанный звук, какой издают свиньи, когда копаются рылом в луже. Подошёл к Моузу, вставил стамеску туда, где смыкались и скреплялись две половинки браслета. Одним ударом молотка по стамеске сбил заклёпку.

Папа помог Моузу подняться с копны сена.

— Идём, подкину до дому.

* * *

От нашего дома можно без особых хлопот пройти через чащу леса, выбраться на Пасторскую дорогу, а потом дойти по тропинке вдоль реки до лачуги Моуза. На автомобиле ехать оказалось дольше. Пришлось проделать приличный путь. Поначалу папа и Моуз просто сидели молча, но через время разговорились о рыбалке. Однако после того, как мы докатились до шоссе и уже были готовы свернуть на тропинку, снова всплыла история с убийством.

— Теперь-то вшо ображуетша, миштер Джейкоб? — спросил Моуз.

— Ты, Моуз, просто живи, как жил. Кошелёк у меня. Ты рассказал всё, что знаешь. Прости, что пришлось тебя потревожить.

— Што ж, думаю, беж этого было не обойтишь.

— И прости, что пришлось подержать тебя у Билла.

— А он меня не обижал. Ражве шо эта чепь… Кормил дошыта, только не так чашто выношил поганое ведро, как шкажал.

— Я и не думал, будто он выносил, — хмыкнул папа.

Мы выехали на тропинку, ведущую к реке. Деревья здесь стояли близко, ветви нависали прямо над машиной и накрывали нас своей тенью. Папе приходилось вести медленно и с оглядкой, потому что на тропинке полно было вымоин, а на прелой листве в два счёта можно было поскользнуться.

Мы ещё порядком проехали вниз, остановились, вылезли из машины и пошли с Моузом вдоль Сабина до его развалюхи. С побуревшей и вспененной реки веял прохладный ветерок, и это было приятно, но вместе с ним от воды доносился тошнотворный аромат какой-то гнилятины.

— Надо бы вам как-нибудь прийти порыбачить, миштер Джейкоб, — сказал Моуз.

— Да, давненько я уже не рыбачил.

— Што верно, то верно. Помните, как братья Дэвисы ниже по реке отравили воду недожрелыми орехами и ижничтожили вшех окуней? И даже пару ждоровенных штарых шомов?

— Помню.

— Как же вы тогда ражожлилишь! Шкажали: «Нет, добрые люди так не рыбачат», — и поколотили одного иж братьев. Помните?

— Конечно.

— Мы-то ш вами — мы никогда не опушкалишь до того, штоб травить орехами или глушить динамитом, верно ведь?

— Да, Моуз, не опускались. Мы рыбачили как полагается. Удочка, леска, крючок и терпение.

— Да, шэр, ешшо бы, шэр. А Дэвисы эти — у них, жнаете, однажды перевернулашь лодка, и один иж них утонул, а другого жмея укушила.

— Слышал.

— Вот это да, не так ли, миштер Джейкоб?

— Ага.

— Вот и нету теперь братьев Дэвисов.

Мы проводили его до самой лачуги. Старик прихрамывал при ходьбе. Подошли к дому, и Моуз толкнул незапертую дверь. Изнутри лачуга выглядела немногим лучше сарая мистера Смута, разве что в ней не воняло и мух было поменьше. В доме имелась всего одна комната с окном у двери и ещё одним — в противоположной стене. В одно окно было вставлено стекло, а другое закрывала только тонкая жёлтая клеёнка.

Моуз вошёл в дом, а мы остановились в дверях.

— Будешь в порядке, Моуз? — спросил папа.

— Да, миштер Джейкоб.

— Найдёшь хоть чем подкрепиться?

— Да уж нашкребётша пара банок-то. Ешшо чего-нибудь в речке наловлю.

Моуз снял с полки небольшую консервную банку и отвинтил крышку. Зачерпнул пальцами чёрную массу, нагнулся и растёр ею место, в котором цепь натёрла ему лодыжку. В банке была колёсная смазка. Много кто по тем временам применял её для смазывания болячек и остановки кровотечения из неглубоких ран.

Покончив с этой процедурой, Моуз проковылял к одному из стульев, которых у него в доме было всего-то два, и сел у небольшого деревянного столика. Теперь он казался ещё меньше, чем в сарае у мистера Смута.

— Ну всё, порядок, — сказал папа. — Береги себя, Моуз.

— Да, шэр. А вы уж как шоберётешь порыбачить, так приводите ш шобой шынишку!

— Хорошо.

Когда мы забирались в машину, папа сказал:

— Вот уж точно, этот час был не из самых приятных.

12

Мы тряслись вверх по тропинке к Пасторской дороге, и я спросил папу:

— А что это за услугу ты оказал мистеру Смуту? Не похоже, будто он в самом деле тебе благодарен.

— Он об этом, сынок, вспоминать не любит. Одна из его дочек, которая старшая… Ей сейчас где-то девятнадцать… Мы её сегодня не видели.

— Мэри-Джейн?

— Она самая. Как-то раз застукал я её с чернокожим парнем, сынок. Если понимаешь, о чём это я.

Я залился краской. Папа до сих пор никогда не заговаривал со мной о подобных вещах.

— Я об этом ещё ни разу никому не рассказывал, только вот тебе. Даже маме. И ты это тоже никому не расскажешь, потому что я прошу тебя пообещать, что сохранишь это в тайне, а я знаю, что слово держать ты умеешь. Я считаю, есть такие вещи, о которых мужчина должен уметь рассказать своему сыну, а другому никому об этом говорить не нужно, да и вовсе нельзя.

— Да, пап. Это поэтому он Моуза на цепь посадил?

— Отчасти поэтому. Он теперь эту девчонку почти никогда из дому не выпускает. Боится, что та снова спутается с цветными. Решил небось, будто у неё к ним какая-то особая тяга. Я-то думаю, она просто сама по себе малость слабовата на передок и не первый раз уже таким балуется. С цветными ли, с белыми — вот тут не скажу. Вряд ли Мэри-Джейн в этом смысле так уж разборчива.

Я подшил эту информацию в свою мысленную папку. Папа добавил, как будто прочитав мои мысли:

— Ты лучше держись от этой девки подальше, понял? А то мало ли какая зараза у ней там.

— Хорошо, пап. Я и не хочу ничего такого с ней делать… Папа, а что там было с этим чернокожим парнем?

— А она его даже не знала. Встретила у реки во время рыбалки. Он рыбачил, ну и она за тем же на речку пришла. Разговорились о всякой всячине, а потом она, кажется, решила, что с ним можно поговорить о таком, о чём нельзя вот так вот запросто поговорить с белым. Принято ведь считать, будто у чёрных не такая высокая нравственность. Это, конечно, и близко не так, сынок. И среди чёрных, и среди белых попадаются как хорошие, так и плохие люди. Большинство как белых, так и чёрных нельзя отнести полностью к какой-то одной стороне. В них есть всего понемногу. Хороший человек — это такой, в котором эта смесь разных качеств оборачивается всё-таки к лучшему… В общем, она с ним заговорила, он ответил, ну и вскорости они, что называется, перешли от слов к делу. Я бродил по округе, искал корову миссис Бентон. Она вдовушка, живёт на холме, что за домом Билла. Пришла ко мне, попросила помочь, вот я и пошёл. А наткнулся на Мэри-Джейн с этим негром. Его я прогнал. Приказал ему не возвращаться. Мэри-Джейн не знала даже, как его зовут, так что эта история не вскроется. Ей я велел одеться и отвёл домой.

— И рассказал её папе?

— Я и не собирался ничего говорить. Сама призналась. Просто хотела ему досадить, я так думаю. Дурной у девчонки характер, но, с другой стороны, это ведь она в папашу такая пошла. Он её нередко поколачивал.

— Ты, папа, тоже нас иногда поколачиваешь.

Папа на миг замолк.

— Ты так думаешь? Я что, когда-нибудь поднимал на тебя ремень, сынок?

— Нет, пап.

— Разве я хоть раз тебя выпорол для собственного удовольствия?

— Вряд ли.

— Или высек тебя за то, чего ты не делал?

— Однажды так и было. Я ведь не бросал ту кошку в выгребную яму. Это всё Том.

— Ты мне тогда ничего не сказал!

— Она ведь была ещё маленькая. Не знала, как надо себя вести.

— Так что же, ты дал высечь себя за неё?

— Да, пап.

— Похвально! Но и это был скорее выговор, сынок. Я ведь тебя не то чтобы бил. До боли, но не до крови и ран. И я не устраиваю порку просто так, для профилактики. Каждый шлепок мне очень тяжело даётся.

— Ещё был случай, когда мы подсыпали соль тебе в кофе, ты пригубил капельку, а мы засмеялись — тогда ты взял нас за шкирку и выпорол обоих. В тот раз ты не больно-то раздумывал.

Папа усмехнулся.

— Ну, тогда не тот был случай, чтобы раздумывать. В тот раз-то я отлично знал, кто тут набедокурил.

Я вернулся к теме обсуждения:

— Так Мэри-Джейн раскрыла всё папе, чтобы ему досадить?

— Насколько я понял. Билл хотел убить паренька, но я сказал ему, что не знаю, кто он такой, и не помню, как он выглядел. Билл-то всё равно убеждён, будто все цветные на одно лицо, так что купился он без проблем.

К тому же, её ведь не изнасиловали. Я рассказал ему — сам, мол, видел, что происходит, и это точно было не изнасилование. При изнасиловании она бы так не хихикала.

— Выходит, мистер Смут знает, что ты всё знаешь, и хочет убедиться, что ты никому не расскажешь, потому что не хочет, чтобы стало известно, что его дочка была с негром?

— Примерно так всё и обстоит. Я и не собираюсь об этом распространяться. Так ему и сказал. И решил: если попрошу его об услуге, так он окажет, потому что чувствует, что за ним должок. Вот только Билл не очень умён. Попросил этого мальчишку помочь садить старого Моуза на цепь. Это он не слишком-то хорошо обдумал.

* * *

В ту ночь я никак не мог заснуть, встал — осторожно, чтобы не разбудить Том, — и, как был, в ночной рубашке, скользнул на веранду. Подумал — может, там удастся поспать, но вместо этого в итоге пошёл босиком к колодцу, зачерпнул ведро воды и напился из ковша. На время замешкался у колодца и слушал, как пиликают сверчки.

Когда я вернулся на веранду, там была мама. Сидела на подвесной скамейке в своей ночнушке. Я подумал, что, верно, разбудил её и сейчас она будет меня бранить за то, что не сплю, она же похлопала по сиденью рядом с собой, приглашая садиться. Я сел.

— Не спится? — спросила она.

— Ага, — сказал я.

Мама приобняла меня одной рукой.

— Мне тоже. О чём думаешь?

— Да так, ни о чём.

— Вот как.

— А ты?

— Да обо всём сразу. Поэтому и не спится. Иногда в голове всё так перемешивается. То принимаюсь гадать, что бы такого приготовить на завтрак, на обед и на ужин. То задумываюсь, не слишком ли состарился мул, чтобы на нём пахать, и что будет, если погода вдруг погубит осенний урожай. То о том, наступят ли лучшие времена, то об ошибках, которых я много наделала в жизни, то про тебя и про Том.

— А что про нас с Том?

— Ничего особенного. Так, думаю, и всё.

— Мама.

— Да?

— Ты рассказала папе про Рыжего?

— Нет.

— Почему?

— Трудно объяснить. Думаю, потому, что папа твой не обрадуется, если узнает, что Рыжий заходил к нам, а мне не хочется усугублять их размолвку. Они, конечно, и так друг друга не любят, но в то же время любят.

— Как это?

— Нет ничего хуже, чем ссора двух близких друзей. Ведь где-то в глубине души у них по-прежнему сохраняется старая приязнь, которую они питали друг к другу.

— По-моему, она уже пропала. Папа совсем не любит Рыжего.

— По-прежнему остаются воспоминания о прошлом, и от этого только больнее. Это ведь из-за меня они, в первую очередь, и не поладили. Потом твой папа спас Рыжего, оба они ухаживали за мной — в общем, когда мы сошлись с твоим папой, всё стало сложно. Они так и не помирились.

— Что ты имеешь в виду?

— Не могу объяснить. Только поэтому-то папа твой и разозлился на Рыжего… Порой люди делают глупости, Гарри. Совершают необдуманные поступки, потом жалеют, но уже ничего не изменишь. Приходится с этим жить, привыкать или приспосабливаться.

— Мне не кажется, будто папа решил, что поступил глупо, — возразил я.

— Я не про папу.

— А про кого тогда?

— Как-нибудь, может быть, я смогу объяснить тебе получше.

— А ты ведь Рыжему до сих пор нравишься, разве нет?

— Полагаю, да. Или нравилась до нашей с ним недавней беседы.

— А у тебя тоже так? В смысле, так же, как у папы с Рыжим?

— Возможно. Немного. Самую чуточку. Наверно, мне приятнее вспоминать о прошлом, чем думать о настоящем. Понимаешь, о чём я?

— Не знаю, мама… Что ты имела в виду, когда сказала мистеру Вудро про мисс Мэгги и его папу?

— Мисс Мэгги была у отца Рыжего сожительницей.

— Сожительницей?

— Это вроде как… ой, Гарри, это очень щекотливая тема. Но бывает, что мужчина женат и, по идее, не должен бы жить ни с кем, кроме своей жены, но иногда он так не считает. И вот он заводит себе другую женщину на стороне.

— И папа Рыжего завёл на стороне мисс Мэгги?

— Это случилось много лет назад. Она тогда была ещё совсем молодая.

Я попытался вообразить мисс Мэгги молодой. Получилось не особо.

— У Рыжего есть от неё сводный брат и сводная сестра. Или, может, два сводных брата или две сводные сестры. Точно не знаю. Он об этом знает, но никак этого не выдаёт. Не объявляет их своими родственниками. Когда он был мал, эта старая негритянка была ему как родная мать. Его собственная мать была женщиной бесчувственной и особенно не занималась ни Рыжим, ни его папой. Думаю, поэтому-то его отец и завёл себе сожительницу. Но по-настоящему она была ему скорее рабыней. Не знаю, Гарри, как тебе ещё объяснить.

— Я понимаю.

— Ты, Гарри, скоро станешь взрослым юношей. Наверно, поэтому папа и взял тебя сегодня с собой. Ему нужна была твоя компания. Тебе понравилось?

— Да, мам.

— Мы с папой возлагаем на вас с Том большие надежды. Джейкоб происходит из тёмной и невежественной семьи, Гарри. Он хочет, чтобы твоя жизнь сложилась иначе. Хочет, чтобы у тебя был шанс. Помни об этом, если вдруг почувствуешь, что он с тобой строг чуть больше, чем нужно. Он просто боится, что ты закончишь так же, как он.

— По-моему, я могу закончить намного хуже.

Мама обняла меня крепче.

— Я тоже за тебя боюсь, Гарри.

Внезапно залаял Тоби, а потом раздался громкий голос:

— Джейкоб! Выходи!

— Кто это? — спросил я.

— Сиди смирно, — велела мама.

Она встала и двинулась через дом ко входу. Я сразу же ослушался и пошёл следом.

— Джейкоб! — опять позвал голос. — Выходи!

Через стёкла и занавески я разглядел на улице яркий свет — он дрожал и разрывал ночной мрак.

Мама раздвинула шторы и поглядела в окно. К дому верхом подъехало около десятка человек, все в белых балахонах. В руках каждый держал по факелу. Один стоял на земле, а его лошадь вёл под уздцы другой всадник. На дальней стороне нашей дороги полыхал деревянный крест футов с восемь высотой.

На крыльцо вышел Тоби и залаял настолько люто, насколько хватало сил и умения.

— Сбегай позови папу, — велела мама.

Я направился в комнату, но папа уже сам шёл сюда. Он был без рубашки. В руках сжимал наш двуствольный дробовик. Прислонил дробовик к двери и вышел на крыльцо.

Тоби не умолкал. Папа сказал: «Цыц, Тоби!», и пёс, гавкнув ещё разок, просто чтобы не думали, будто он какая-нибудь там болонка, затих. Мама тихонько подозвала его, и Тоби вернулся в дом, порыкивая себе под нос.

Ноздри щекотал запах бензина, которым облили крест. Я наблюдал, как пламя мечется в воздухе, точно кровавое полотнище на ветру.

— Вы, ребята, опоздали, Хеллоуин уже закончился, — сказал папа.

Человек в балахоне и с факелом в руке произнёс:

— Приказываем тебе, пилигрим! Скажи нам, где найти ниггера, которого ты арестовал?

— Не пытайся скрыть свой голос, Бен Грун, — сказал папа. — Я его где угодно узнаю. И плевать я хотел на ваши приказы. Слышишь?

— Выдай нам ниггера, которого ты укрываешь, Джейкоб! Тебе его не защитить!

— Во-первых, — начал папа, — я никого не держу под стражей. Во-вторых, я его вам не выдал бы, сиди он хоть тут со мной на крыльце. Убирайтесь, и крест этот свой не забудьте. И, кстати, я узнал тебя, Нейшен, хотя бы по тому, как неуклюже ты сидишь на коне. А это значит, два твоих балбеса тоже, естественно, тут с тобой. Ну вот, я с ходу вычислил уже четверых.

Папа подозвал меня.

— Дай-ка мне ствол, сынок.

Я стоял сразу за дверью. Протянул ему дробовик. Папа немедленно схватил ружьё, сошёл с крыльца и направил ствол на человека, которого назвал Груном — это был владелец хозяйственного магазина. Я с трудом представил его под мантией.

— Валите эту хреновину на землю да забирайте её с собой, — сказал папа.

Повисла секундная пауза. Папа взвёл затвор. Почти явственно было слышно, как непрошеные гости ёрзают на сёдлах.

Грун проговорил надтреснутым голосом:

— Лучше идите и демонтируйте крест. Он говорит, нету у него никакого ниггера.

Белые колпаки качнулись взад-вперёд, переглянулись друг с другом. Наконец один вынул верёвку, заарканил её концом верхушку горящего креста, вытащил его из земли и двинулся вместе с ним вдоль по дороге; крест сыпал искрами и испускал языки пламени.

Остальные поскакали прочь, за исключением того, кто придерживал лошадь Груна, и самого лавочника. Наконец всадник передал Груну поводья и с грохотом пустился вслед за прочими.

— Вот оно, ваше хвалёное братство, так, что ли? — усмехнулся папа. — Грун, подымайся на крыльцо.

— Мы же убрали крест, Джейкоб.

— Вижу. Подымайся сюда.

Грун подошёл, ведя лошадь за поводья.

— Привяжи её, — сказал папа.

Лавочник привязал лошадь к опорному столбу крыльца.

— Да сымай ты этот капюшон.

Грун откинул колпак и обнажил плешивую голову. Так он казался вполовину меньше, чем стоя у креста и с поднятым островерхим колпаком. Я осознал, что он ничуть не выше меня и лишь самую малость крупнее. Казалось, взрослый человек по глупости облачился в костюм привидения.

— Теперь пойдём в дом.

— Джейкоб…

— Давай-давай.

Мистер Грун вошёл внутрь, и мама тут же вывела Тоби — на случай, если пёс вдруг решит цапнуть его за щиколотку.

Папа провёл мистера Груна через большую комнату, где находились кухня и обеденный стол. Потом пошёл с ним в свою с мамой спальню, потом в комнату, где жили мы с Том, потом вывел на веранду, а мы все двигались следом и пытались сообразить, что же за ерунда происходит.

Закончили мы этот обход снова в большой комнате. Папа спросил Груна:

— Видишь хоть одного негра?

Грун замотал головой.

— Вот и хорошо. Так своим приятелям и расскажешь. Теперь садись за стол.

Лавочник задрожал. Я и сам-то порядком волновался.

Папа сказал:

— Мэй-Линн, достань-ка, пожалуйста, пирог из буфета.

Мама взглянула на папу такими глазами, будто он только что решил прямо на кухне справить нужду, но всё же вытащила пирог и поставила его на стол.

— И, если не затруднит, принеси ещё тарелки. И вилки тоже.

Мама достала тарелки и вилки. На папу она уже смотрела так, словно он готов отправиться в сумасшедший дом.

— А теперь, — продолжал папа, всё ещё держа Груна на мушке, — прошу всех к столу.

Я сел, мама тоже. Папа опустил дробовик, открыл магазин. Оттуда не выпало ни одного патрона. Дробовик был пуст. Папа указал на это Груну, и тот выдохнул с облегчением.

— А сейчас, Грун, можешь отведать нашего пирога. Мэй-Линн печёт лучшие пироги в наших краях. И прошу заметить: всё приготовлено из запасов, которые куплены в твоей лавке.

Грун посмотрел на маму. Она попыталась выдавить улыбку, но не слишком в этом преуспела.

Мы принялись жевать пирог.

Когда лавочник покончил со своей порцией, мама спросила:

— Хотите ещё кусочек, мистер Грун?

— Да, мэм, не откажусь.

* * *

Не знаю, сколько ещё беседовал папа с мистером Груном, но сидели они долго. Я в конце концов утомился и перекочевал с мамой на веранду. Там мы сели вдвоём на подвесную скамью, а когда я проснулся, мама уже ушла, а я лежал на скамейке под одеялом и с подушкой под головой. Уже всходило солнце, в курятнике кричали петухи. Я пошёл на кухню. Папа и Грун всё ещё сидели там, а перед ними стояли тарелки со следами яиц и свиного сала. Мама наливала мужчинам кофе.

— Будешь яйца и лепёшки, Гарри? — спросила она.

Я ответил, что буду, и сел за стол. Протирая глаза спросонья, с рассеянным видом на кухню вошла Том. Она-то могла проспать, даже если бы рядом проехал странствующий оркестр. Увидела мистера Груна — тот так и сидел в своём балахоне с откинутым на спину колпаком. В лучах рассвета волосы лавочника казались ещё тоньше и белее, а плешь приобрела матовый кремовый цвет. На тыльных сторонах его ладоней виднелись тёмно-коричневые пятна.

— Это вы оделись в костюм привидения, мистер Грун? — спросила Том.

Он улыбнулся:

— Как видишь, девочка. — Он встал и протянул папе руку: — Больше я вас не побеспокою.

— Ну вот и договорились, — сказал папа.

— Прекрасный пирог и замечательный завтрак, миссис Коллинс. Спасибо!

Мама кивнула.

Грун встал и вышел на улицу. Папа двинулся за ним. В воздухе снаружи всё ещё витал удушливый запах бензина и горелого дерева. Тоби лежал на крыльце. Он слегка сдвинулся и внимательно посмотрел на мистера Груна. Тот медленно склонился и протянул к собаке ладонь. Папа сказал:

— Всё в порядке, Тоби.

Пёс обнюхал ладонь и, удовлетворённый, улёгся обратно.

— Может, надо бы лошадь твою отвести в амбар, задать корму и воды? — предложил папа.

— Было бы неплохо, — ответил мистер Грун.

— И сам заодно там осмотришься. Убедишься, что никакой негр там не прячется.

Грун кивнул.

— Сынок, — позвал папа. — Убери-ка вот это вот безобразие.

Он имел в виду большую кучу навоза, которую навалила за ночь лошадь мистера Груна.

— Хорошо, пап, — откликнулся я и отправился за лопатой.

Когда я обогнул дом и подошёл к месту, где возле стены стояла лопата, до меня донеслись папины слова:

— Бен, ружьё не было заряжено, но всё-таки должен тебе сказать, в кармане-то у меня лежала пара патронов.

* * *

В тот же день я прошёл вдоль дороги по следу, оставленному крестом. И в конечном счёте набрёл на его останки. Верёвка совсем прогорела, а посреди дороги лежал обугленный остов. Всего лишь несколько чёрных головёшек, но в них до сих пор безошибочно угадывался крест.

Пока я стоял и разглядывал горелые деревяшки, налетел порыв ветра и сбил с них облако золы; часть её пристала к моей рубашке — той самой, которую мама пошила из отбеленных мешков из-под муки. Той, которая износилась почти до полной белоснежности. И даже при том что мама постирала её потом с хорошим хозяйственным мылом, рубашке так и не удалось вернуть прежнюю чистоту.

Даже сейчас, после всех прожитых лет и несмотря на то, что я десять раз из неё вырос, эта рубашка всё ещё где-то у меня хранится. Лежит сложенная в сундуке, изъеденная молью и пожелтевшая, с застарелыми пятнами запёкшейся крови вверху и внизу от левого нагрудного кармана.

Часть третья

13

Не так давно, ночью, лежа в доме престарелых под тёплыми одеялами и слушая тяжёлый стук косого дождя со снегом в окно, я уснул и проснулся от трубного звука сигнального рожка; и хотя рожок звучал не совсем так, как те, что стоят на старых автомобилях, услыхав его, я тотчас же пробудился — от мысли о бабушке.

Может, этот-то сигнал мне о ней и напомнил — потому как пока звук этот ещё звенел в ушах, а до меня постепенно доходило, что исходит он со скоростного шоссе рядом с домом, я припомнил бабушкину лихую манеру вождения. Она любила свой клаксон и гудела им по малейшему поводу.

Проснулся я в мыслях о ней, и по щекам покатились слёзы. Не только от воспоминаний о бабушке, но и потому, что я ещё больше вернулся мыслями в прошлое, а потом вдруг вынырнул обратно в настоящее, а настоящее мне совсем не в радость, поскольку я стар. Как же я стар! Куда старше тех лет, до которых дожила бабушка. Не уверен, что человеку стоит доживать до слишком глубокой старости. Ведь когда уже не можешь жить полноценной жизнью, ты тупо коптишь небо, расходуешь кислород да гадишь.

Возможно, дело вовсе и не в возрасте, а в здоровье. Если живёшь долго и со здоровьем всё в порядке, тогда годы не имеют значения. А если живёшь долго и болеешь — жизнь превращается в ад. И вот я лежу. И дела у меня весьма плохи.

Кажется, одно только прошлое сейчас что-то да значит; только оно и выглядит живым; только оно и может согреть мне душу.

* * *

Бабушка приехала к нам на постоянное проживание через два дня после нашей стычки с Кланом. Подкатила она на пыльном старом «форде» с треснутым ветровым стеклом, а на переднем бампере болтался кролик. При этом сигналила бабушка так, словно хотела стронуть с места целый поезд.

В те годы женщинам случалось водить машины, но среди мужчин, живущих в пойме, это не приветствовалось, особенно если женщина была старая и, стало быть, должна держать себя с бо`льшим достоинством. Считалось, что водить — мужское занятие, так же как курить, жевать табак, драться и сквернословить.

Бабушке, однако, всё перечисленное было вовсе не чуждо. Они с дедушкой были в полном смысле одна сатана, а теперь, раз уж он ушёл из жизни, а бабушке близился восьмой десяток, я предполагал, что она будет выглядеть старше и степеннее.

Но в день, когда она приехала, а мы выскочили посмотреть, кто это к нам явился (Тоби — и тот приковылял из-за дома), — она выбралась из автомобиля такая же, как всегда.

Бабушка была женщина несколько грузная, но на самом деле весьма красивая для своих лет, высокая и сильная на вид. В волосах каштановые пряди перемежались седыми, и она собирала их в тугой узел на макушке. На бабушке были мужские рабочие ботинки на шнуровке и что-то вроде платья без пояса, когда-то зелёное, а сейчас вылинявшее до серого.

— Ага, вот и они! — крикнула бабушка, как только мы выбежали на улицу. — Вся шайка-лейка в сборе! Боже правый, да неужто это Том?

Том выглядывала из-за маминого платья. Когда моя сестра в последний раз видела бабушку, то была очень мала и ещё не оценила, насколько ураганный у неё темперамент.

— Иди ко мне, — позвала бабушка.

— А вот не пойду, — заупрямилась Том.

Бабушка запрокинула голову назад и расхохоталась:

— Ну до чего же милая эта маленькая разбойница!

Тоби так оторопел от этого хохота, что аж залился лаем.

Одним отточенным движением бабушка нагнулась, подняла ком земли и запустила им в Тоби. Почти вся земля осыпалась ещё до того, как снаряд долетел до цели, но пёс отступил под крыльцо и продолжил лаять оттуда, пока папа на него не шикнул.

Теперь бабушка устремила взгляд на меня.

— Ну а ты, парень, иди-ка сюда, обнимемся!

Я подошёл к ней. Бабушка всегда по-медвежьи сдавливала меня в объятиях, но в этом было ощущение безопасности и уверенности. В бабушке чувствовалась сила. Она подняла меня над землей и так резко поставила обратно на пятки, что прямо в ушах зазвенело.

Следом она облапила папу, тоже приподняв его над землёй, потом потянулась к маме, но та увернулась:

— Успокойтесь, матушка. Я — не то что мальчики. Меня не надо так тискать.

Бабушка рассмеялась, сгребла маму в охапку и влажно поцеловала в щёку. Несмотря на то что бабушка непрестанно жевала табак, курила и пила кофе, все зубы были у неё на месте и белели как фортепианные клавиши. Она говорила, что чистит их измочаленным ивовым прутом и пищевой содой, но, по-моему, они просто были такими от природы. Сомневаюсь, что у неё хоть раз возникало в зубе дупло. Ещё она беспрерывно грызла мятные леденцы для свежести дыхания, и в сумке у неё всегда хранился полный бумажный кулёк этих штук.

— Милый мой, — сказала она мне, — убери этого кролика с бампера, а? Отнеси его на задний двор, освежуй да неси обратно, а я справлю нам чего-нибудь пообедать.

Мы, как и встарь, называли дневной приём пищи «обедом». «Ланч» — это только янки у себя в городах такое едят.

Я вопросительно поглядел на папу, не зная, как быть с кроликом. Папа спросил бабушку:

— Джун, а кролик — он того, не протух?

— Да ни в коем разе! Я его в двух или трёх милях отсюда сбила. Прямо на дорогу выскочил. Поди, ещё тёпленький! Вы ведь по-прежнему любите моё кроличье жаркое и клёцки, а?

— А как же, — откликнулся папа.

— Вот и чудненько, — сказала бабушка. — Значит, у нас сегодня бесплатный обед. А теперь помолчи-ка, Джейкоб. Бери кролика, милый!

Я снял тушку с бампера. Папа приобнял меня за плечо.

— Пойдём на задний двор да ошкурим, — сказал он.

Бабушка сгребла маму за плечи. Том уцепилась за мамино платье, чтобы бабушкины руки её не достали, и они единым клубком ввалились в дом.

— Вот, сынок, — сказал папа, — так и выглядит смерч в человеческом обличье.

* * *

Как только мы покончили с кроликом — он оказался и впрямь очень вкусным, — бабушка, которая не замолкала прямо-таки ни на секунду даже во время еды, заявила:

— Я, конечно, люблю дедушку и всячески по нём тоскую, но на самом-то деле я рада, что он помер.

— Типун вам на язык, матушка! — возмутилась мама.

— Он, что же, сильно мучился? — спросил папа.

— Да нет. Нет. Слава тебе господи, обошлось. Зато он завёл привычку распевать священные гимны. Как, бывало, завоет ни с того ни с сего, а в ноты и с трёх шагов не попадает. Жалкое зрелище! И ведь никак его не заткнуть. Я так поняла, тут его час и пробил, чтобы не пришлось мне и впредь выслушивать эти вопли.

— Матушка, — сказала мама. — Это ужасно!

— Не-е-е, какое там! Он ведь уже, почитай, из ума-то выжил и вряд ли хотел продолжать в том же духе. А когда-то был умнейший человек, но потом годы взяли своё. Так что если начну я когда-нибудь говорить сама с собой или, боже упаси, распевать долбаные гимны, будь они неладны…

— Матушка, следите за языком!

— …тогда не колебайтесь и просто возьмите да прикончите меня выстрелом в голову. Передайте-ка мне лепёшек. И, Гарри, передай мне ещё подливки, только в этот раз, будь добр, не суй в неё пальцы.

Мы доели кролика и подобрали с тарелок остатки подливки большими и пышными лепёшками, которые испекла бабушка, — получилось вкуснее, чем обычно выходило у мамы. После обеда мы уж больно отяжелели, чтобы идти работать в поле, и папа в честь бабушкиного приезда провозгласил день отдыха — за исключением разве что совсем уж неотложных дел. А что касается парикмахерской — что ж, Сесиль в случае чего и сам справлялся. Иначе и быть не могло, потому что папе нужно было ещё успевать обрабатывать землю, нести службу констебля и всё такое прочее.

Стоял пасмурный, но тёплый ноябрьский день. Из-за погоды и туго набитого желудка меня потянуло ко сну. Я вышел на веранду вместе с Том, мы устроились на подвесной скамейке и заговорили.

— Она мне напоминает ведьму из сказки про Гензеля и Гретель, — призналась Том.

— Да ну! Она тебя не обидит. Ты её просто не знаешь. Главное — дай ей время. С ней куда веселее, чем с мамой и папой, а ещё она куда чаще нас вляпывается во всякое.

— Правда?

— Ну а то! Ты когда была ещё совсем мелкая, мы жили вместе с ней и дедушкой. Потом они, правда, переехали, а дедушка умер.

— Это я знаю. Я ведь на похоронах тоже была.

— Но ты же этого не помнишь, ведь нет?

— Говорю же — была.

— Вот я так точно помню. Долго-долго ехали туда, а потом столько же обратно.

— И что, она у нас теперь так и останется?

— Может быть.

— Получается, наша комната теперь её комната, так?

— Тогда, по всей видимости, можем заявить права на веранду.

Я уже думал об этом. В том, чтобы спать на веранде, присутствовала пара плюсов. Летом там было прохладно, а если прислониться к стене родительской спальни, то подслушивать разговоры было даже удобнее, чем из нашей комнаты.

Но имелся и минус — зимой там было холодно, как в заднице у эскимоса. Вероятнее всего, в итоге нам предстояло постелить себе тюфяки на полу на кухне.

— А у дедушки тоже не все были в домике?

— Навроде того. Только он вёл себя потише.

— По-моему, в этом-то всё и дело, — сказала Том. — Она так громко говорит, что аж потолок чуть не осыпается.

Тут на веранду высунулась бабушка:

— Айда на рыбалку!

За ней вышел папа:

— Я вообще-то не разрешаю им подолгу рыбачить. Особенно в последнее время.

Бабушка воззрилась на папу так, будто он произнёс столь дикую непристойность, от которой даже она сама оскорбилась:

— Почему бы и нет?

— У нас тут с недавних пор происходят кое-какие неприятности, — ответил папа. Затем вкратце выложил ей всё об убийствах. Однако ни словом не обмолвился ни про стычку с Кланом, ни про Моуза.

— Они же будут со мною, Джейкоб. Я беру их с собой на рыбалку!

— Ну не знаю.

— Ну пусти, пап, — взмолилась Том. — А то я даже забыла совсем, как удочку держать.

— В таком разе никак нельзя подвергать их опасности, — сказала бабушка. — Я привезла свой дробовик. Значит, прихвачу его с собой.

Папа засомневался, но всё-таки разрешил.

— Только слишком далеко не забирайтесь. Тут и поблизости мест с хорошим клёвом хватает.

— Я знаю, где их искать, — ответила бабушка. — Моуз-то нам в своё время все самые клевучие места показал. Кстати, как там старик, скрипит ещё?

— Да, — сказал папа.

— Так и живёт в этой своей халабуде?

Папа кивнул:

— Я бы предпочёл, чтобы вы настолько не уходили.

— Вот и чудненько, — улыбнулась бабушка. — Значит, им со мной можно?

— Покуда ты с ними. И держитесь всё же поближе к дому.

* * *

Бабушка натянула комбинезон. Мы с Том накопали червей в жестянку из-под кофе, собрали удочки и всё прочее рыболовное снаряжение и вместе с бабушкой, которая забросила на плечо двустволку двенадцатого калибра, углубились в лес и направились к реке.

В лесу в тот день стоял кисловатый запах, деревья обступали нас плотными рядами, будто колонны в готическом соборе, а сквозь кружево листвы, как сквозь витражи, пробивались солнечные лучи. Под ногами похрустывала сухая сосновая хвоя, а с веток тяжело, как дождевые капли, падали разноцветные листья.

Меня всё ещё клонило в сон от послеобеденной сытости, но ходьба понемногу возвращала бодрость. Бабушка довела нас до берега, там мы выбрали укромное местечко над песчаным обрывом, обосновались и насадили червей на крючки. Начали рыбачить, а бабушка вскоре пустилась в разговоры.

— Помнишь меня, Гарри?

— Да, мэм. Я помню, как вы от нас съезжали. Очень хорошо помню. И дедушку тоже.

— Что ж, я очень рада снова к вам вернуться.

— А вот я вас не помню, — вмешалась Том.

Бабушка засмеялась:

— Да я и не предполагала, что помнишь!

— Очень жаль дедушку, — сказал я.

— Мне тоже. Однако же вот невмочь мне было оставаться у его могилы. А что могила — яма в земле, да и только! А человек — так он вот тут, в сердце. Я, конечно, люблю Эрлину — это ещё одна моя дочка, — но пришлось возвращаться в Восточный Техас. А то у них там, под этим Амарилло в прериях, ни одного деревца!

— Совсем-совсем ни одного? — удивилась Том.

— Там, конечно, есть то, что местные называют деревьями, но разве ж это деревья? Так, кустики. И ни речки тебе, ни ручейка, как здесь у нас. И зверья там столько не водится. Да и вообще прокормиться там куда как труднее. Ничего не растёт, хоть тресни.

— Папа говорит, тут сейчас тяжёлые времена, — сказал я.

— А где сейчас легко-то? Тут-то ещё ничего по сравнению с Северным Техасом, уж не говоря о бедолагах из Канзаса и Оклахомы.

— Вы о чём?

— Ну смотри, Гарри, начнём с того, что у них там нет такой плодородной почвы. Здесь ведь как: бросишь в землю зерно, оно и прорастёт… Гляди-ка, клюнуло… Чёрт! Только червя мне с крючка сорвали. А эти паршивые рыбы хитрее, чем кажутся!

Бабушка вытянула леску, и Том насадила на крючок нового червяка.

— Там, на севере Техаса, была суровая жизнь. Когда-то что-то там и росло. Кукуруза, хлопок, горох и так далее, а потом всё повысохло. Долгое время не было дождя, и земля покрылась корочкой, будто струпьями. То и дело выплывала пара-тройка облаков да дразнила нас с неба, но дождя они не давали. Наконец они, видать, решили, что довольно над нами поиздевались, и насовсем растаяли в небе. Всё спеклось. Кукурузные стебли пожухли, початки скукожились, как гусеницы на раскалённом листе жести. Картошка вся как есть погнила в земле, а когда её всё же откапывали, клубни были что твои сосновые шишки. Не годились в пищу, хоть ты вари их с сегодня до будущего воскресенья, посоли, поперчи да отбей молотком. Хлопок просто не взошёл, а горох выгорел на солнце.

Земля так высохла, что стала как пудра. Потом задул ветер, северный, холодный и штормовой, поднял облако пыли и разнёс его по всей округе. Всё засыпало песком. Песок и на зубах скрипел, и между пальцев ног проникал, и в пятую точку забивался, и попадал в еду и питьё. Ветер, зараза, выдул почву даже из-под камней и высосал из земли все живительные соки: остался только песок, зачерпнёшь его горстью — побежит промеж пальцев, совсем как вода… А потом пришла саранча.

— Тут у нас тоже есть саранча, — сказала Том.

— Ну ещё бы ей не быть! Но здесь она не подыхает с голоду и не пожирает всю зелень, в которой ещё теплится хоть какая-то жизнь. Повылезла она отовсюду, саранча-то. Поела всё, что росло на полях. Обгрызла все листья с кустов и с тех штук, что зовутся на севере Техаса деревьями. А ещё постоянно запутывалась в волосах. Это ли не безобразие? Потом тёмные тучи, которые нависли над прериями, подхватил ровный ветер, небо стало чёрным, словно в аду, только в одном месте просачивался свет солнца, точно струйка крови из отсечённой головы. Этим-то ветром и унесло от нас всю землю, весь плодородный слой раскидало бог знает куда. Тогда весь народ снялся с места и двинулся на заработки в Калифорнию. Потянулись по дорогам легковушки и грузовички — такие же побитые, как урожай, и такие же измученные, как их владельцы.

— Какие заработки? — спросил я.

— Сбор фруктов и ягод, Гарри. Должен же кто-то собирать всё то, что у них там растёт? Оклахомцы едут туда целыми сотнями. Техасцы — тоже. По-моему, это они просто гонятся за землёй, которую сдуло ветром, — почти как за мечтой. Словом, все уехали на запад, ну а я решила, что поеду в другую сторону.

— А что там тётя Эрлина?

Бабушка забросила в воду удочку со свежим червём.

— Они с мужем захотели любой ценой попасть в Калифорнию. Им-то наговорили: там, мол, земля обетованная, они и поверили. Ну а я подумала, что не хочу расставаться с Техасом. Хочу здесь, в Техасе, и помереть. И желательно в Восточном Техасе. Тут меня хотя бы зароют в сырую землю, а не в бесплодную пыль. В сырой-то земле до меня доберётся червяк, позовет своих приятелей, они вместе съедят меня и хоть разнесут мой прах по всему Восточному Техасу.

— Какой ужас, бабушка.

Она засмеялась.

— Да ну! Лучше уж мне стать червячьим помётом, чем медленно гнить в сухой земле. Здесь землю держат корни деревьев и увлажняют ручьи, реки и высоко стоящие подземные воды. Поэтому-то я и решила сюда перебраться. А ещё я ведь толком не успела пообщаться ни с тобой, ни с Том. У Эрлины сыновья уже подростки, у них свои планы на будущее, ну а я надеюсь, что за всю свою жизнь не сорву ни одной коробочки хлопка, ни единой ягодки — разве только для того, чтобы себе же в рот и отправить.

— Мне уже почти двенадцать.

— Что?

— Вы сказали, сыновья тёти Эрлины уже подростки, так я и сам почти уже тоже.

— Гарри у нас совсем большой, — поддакнула Том.

— Да уж наверно, — сказала бабушка. — Но мама с папой не выгоняли тебя, Гарри, далеко от дома. Не заставляли тебя работать, как приходилось работать Эрлининым молодчикам в Техасе и придётся вкалывать в этой ихней Калифорнии. Думаю, покажется она им вовсе не такой многообещающей, как им сейчас представляется. Пыталась я втолковать им эту мысль, но это уже их личное дело.

— Я тоже буду работать.

— Знамо дело, будешь. Но тебе не нужно будет трудиться, как трудятся они… А почему ты на уроки не ходишь?

— Так у нас школа без учителя.

— Вона как! Что ж, я, было дело, тоже время от времени бралась за учительство. Не то чтобы мой английский так уж хорош, но если захочу, могу его малость улучшить. Не отлынивай я сейчас от любой работы, взялась бы за ваше обучение. А вообще — и возьмусь, отчего же нет? Как домой вернёмся. Будем заниматься чтением, письмом да математикой безо всяких там учителей. Кое-чему и я смогу обучить вас с Томасиной.

— Мы же не прямо щас начнём, да? — испугалась Том.

— Не-е-е.

— Гляньте-ка, бабушка, — воскликнул я. — Водяной щитомордник, да какой большущий!

Из воды показалась чёрная змеиная голова — она подплывала к берегу. При виде щитомордника я всякий раз покрывался мурашками.

Бабушка вскинула дробовик и разрядила в воду. Голова щитомордника тут же исчезла.

— Терпеть не могу этих поганцев, — проворчала бабушка.

А листья так и падали, вокруг нас и прямо на нас, и постепенно образовывали толстое покрывало.

Том, объевшаяся лепёшками, кроликом и подливкой, пригрелась на мягкой земле и палой листве, свернулась калачиком и какое-то время пыталась слушать, но вскоре задремала.

Бабушка сказала:

— Ну разве она не прелесть?

— Только когда спит.

— Гарри, твой папа явно избегает разговоров про Моуза. С ним что-то не так?

— Нет, мэм.

— Ты мне врёшь, Гарри. Вижу, что врёшь. Но готова поспорить, делаешь это ради папы. Твою ложь можно понять.

Я не стал возражать и уткнулся взглядом в поплавок.

— Папа хочет, чтобы ты хранил это в тайне. Догадываюсь, что не без причины. Джейкоб — хороший человек, пусть и вспыльчивый малость.

— Папа-то? Я как-то ни разу не видел, чтобы он вспылил по-настоящему. Бранит нас с Том время от времени, да. Как-то раз облил меня водой за то, что я огрызался на маму, ну и сёк нас, бывало, если мы безобразничали, но никогда при мне не было, чтобы папа прямо вот сорвался.

— Что ж, самообладание у него имеется. По-моему, правда в том, что он не вспыльчивый, просто раздражительный. Разозлить его нелегко, так что вспыльчивым его называть не годится. Но уж если Джейкоб сорвётся, тут-то и проявляется его дурной характер.

В этом я тоже усомнился, но ничего не сказал.

— Надеюсь, ты этого и не увидишь, потому что зрелище это препротивное. И надеюсь, ты-то сам не такой. Такой дурной характер никого не красит. Ещё Джейкоб жутко гордый. В основном — в хорошем смысле. Но что-нибудь ведь завсегда подстёгивает в человеке гордость, и если в узде её не держать, то она уже и не гордость вовсе, а гордыня. Разок ей поддашься, потом не вдруг и отпустит. Уж я-то видала такое. Зато, с другой стороны, нет человека более добросердечного, чем твой папа.

— Бабушка, а вы знаете Рыжего Вудро?

— Ты с ним знаком?

— Да, мэм.

— Когда-то он был в числе ухажёров, которые бегали за твоей мамой. Их у неё было много. Сейчас это, наверно, трудно представить, глядя на меня, но и за мной в своё время многие увивались. Матушка-то твоя, правда, всех их держала на коротком поводке. И папу, и Рыжего. Но с Рыжим она познакомилась раньше, и намерения у них были весьма серьёзные.

— Серьёзные, правда?

— Угу. И ведь Рыжий — он привык своего добиваться. Только вёл себя малость с причудью. Поговаривали, он в детстве животных мучил, но не знаю, насколько это правда. Людям только дай поговорить, особенно если они кого не любят. Одно точно скажу: был он совсем не из хорошей семьи. Не просто из бедной. Чёрт, мы ведь все тогда жили один другого беднее, да и нынче по большей части живём не лучше. Но отец Рыжего, бывало, поколачивал сыночка, а его мать — она была, что называется, женщина гулящая. Любила гулять с мужиками.

— Мама говорила, что его воспитала мисс Мэгги…

— Эта женщина дала ему всё возможное воспитание, но на нём это слабо сказалось. Не то у ней было положение, к тому же она, как цветная, и не могла на него особенно повлиять. По большей части Рыжий сам себя вырастил и воспитал, и не могу сказать, чтобы это было примерное воспитание.

— Мама говорила, у него было от мисс Мэгги два сводных брата.

— Слыхала эту историю. Не знаю, есть ли ей какие-то подтверждения.

— А когда мама познакомилась с папой — тогда она и перестала встречаться с Рыжим?

— Как я и сказала, она держала их обоих на коротком поводке. Но когда она встретила Джейкоба, между ними пробежала искра. Потом они поехали кататься на барже — и твоя мама, кстати сказать, отправилась с ними без разрешения. Каким-то образом Рыжий оказался за бортом, угодил в водоворот, а твой папа его спас. После этого случая Рыжий и папа — а они были добрыми друзьями — так и не нашли общего языка. А твоя мама потеряла весь интерес к Рыжему. Он же с той поры сделался чёрствым. Или, может быть, просто обнажилась его настоящая натура. Взял моду накалывать на руке имена женщин, которых он завоевал.

— Завоевал?

— С которыми был близок. Понимаешь, о чём я, Гарри?

— Да, мэм. Я думаю… А он сам их делал? Ну, наколки-то?

— Ага. Какой-то острой штукой и древесным углём. Набьёт имя — а рядом дату, когда… Ну ты понял. И исполнение грубое, и содержание — пошлее некуда. И мало того, принялся он всегда засучивать рукава, чтобы все видели, чьи имена появились у него на руке и в какой день это сделалось.

— Можно подумать, хоть одна женщина захотела бы с таким водиться! — удивился я.

— Женщин порой сложно понять — да и мужчин, Гарри, на легче.

— А теперь у него рукава всё время спущены, даже в жару.

— Это хорошо. Видать, теперь он уже не так сильно этим гордится.

— Думаете, он стал таким из-за тяжёлого детства?

— Какая-то связь точно есть, не без того. Но я вот что тебе скажу. У папы твоего семья жила не лучше. А Джейкоб вон правильным вырос. Так что это Рыжего нисколько не извиняет. Мать твоего папы умерла, когда ему было восемь. Старик вообще завсегда косо смотрел на всякое ученье, а когда умерла жена, так и вовсе забрал Джейкоба из школы и заставил его батрачить на хлопковых полях. По тем временам много кто так поступал со своими детьми, да и сейчас такого не меньше. Надо же зарабатывать на кусок хлеба. А то ведь влёгкую ноги с голодухи протянешь! Но старик ещё и стал бить твоего папу, и бил его крепко. Как-то раз на хлопковом поле папа твой занемог. По правде сказать, даже поранился. Уж не знаю как, но упал, приложился головой о камень, и из ушей кровь пошла. Я была тогда совсем молоденькая, только-только вышла за твоего дедушку, так что об этом слышала. Сама не видела, но знаю, что кто-то видел: случилось-то это на глазах у всех, перед всем честным народом.

А у папы твоего был пони пегой масти. Вот как сейчас помню. Приехал он на этом пони домой — да и свалился с него во дворе, так ему было больно. Так отец Джейкоба взял тогда лошадиный кнут и избил парнишку, словно тот украл что-нибудь, а потом выгнал его обратно в поле и всю дорогу гнался за ним с кнутом. И заставил Джейкоба работать весь день до вечера.

Потом отец твоего папы снова женился. Или, вернее сказать, взял себе женщину на постоянное жительство. Женщина эта была мать Рыжего, и сам Рыжий на какое-то время перешёл жить с ними, вот они и стали как братья, твой папа и Рыжий.

Но где-то месяцев через девять мать Рыжего спуталась с каким-то другим мужиком, сбежала от них и бросила Рыжего со стариком и Джейкобом. Не то чтобы ей было не наплевать на своего отпрыска. У неё ведь была и пара других детей. Дочерей, вроде. От отца Рыжего. Уж не знаю, куда они потом подевались. А ещё были ведь у него какие-то дети с той негритянкой, мисс Мэгги. Или это только говорят так.

Твой папа очень сблизился с Рыжим. Стал ему вроде защитника. Как-то отец Джейкоба собирался намылить Рыжему шею, так Джейкоб — а ему в ту пору было уже шестнадцать или семнадцать — замахнулся на него доской и объявил отцу, что дни битья миновали. И папаша оставил его в покое.

Так что Джейкоб спас Рыжего дважды. Один раз — от избиения и другой — от утопления. В тот день Джейкоб ушёл из дома, и Рыжий сделал то же самое. Вскоре после этого Рыжий стал ухаживать за твоей мамой, потом, конечно, она познакомилась с твоим папой, и тогда всё переменилось. Они были как братья, Рыжий и твой папа, а ведь нет ничего хуже, чем разрыв с родным или почти родным человеком.

— А что случилось с моим дедушкой? С папиным папой?

— Убил кто-то.

— Никогда не слышал об этом от папы.

— Что же он рассказывал про отца?

— Ничего.

— Что ж, значит, ты не слышал от него ничего, а за этим ничего скрывается кое-что. Укокошили его.

— Кто же это сделал?

— А никто не ведает. Нашли в постели с перерезанным горлом — от уха до уха. В ту пору он, если не был пьян, работал на лесопилке. Уже успел потерять там три пальца и по сути не зарабатывал толком никаких денег, только в дерьме ковырялся вместе с курями. Так что у него и грабить-то было почти ни хрена.

— Бабуль, а я думал, женщинам не полагается выражаться нехорошими словами.

— Не полагается. А ещё невежливо перебивать, когда рассказывают. Значит, говорила я про твоего деда. По мне, так вероятнее всего, кто-то его прикончил за его гнилое сучье нутро. Неприятно об этом говорить, Гарри, но уж такова суровая действительность. Надо полагать, он слишком жестоко обошёлся с каким-нибудь из негров на лесопилке, и тот дождался, покамест обидчик уснёт, прокрался к нему домой — да и перерезал горло. Ничего не украл — такого, о чём бы узнали. Да и потом, в доме и красть-то было нечего, кроме бутыли кукурузного самогона да пары галет. Кто бы это ни сделал, вряд ли это был больший ублюдок, чем сам старик. Может, он и приходится тебе дедом, Гарри, но твоё счастье, что тебе не выпало с ним повстречаться.

— Папа говорит, когда кого-то убивают, завсегда думают на цветного. Но ведь это не обязательно цветной убил дедушку, правда?

— Нет. Конечно, нет. Но надеюсь, что да. Потому как он заслужил смерть от руки цветного — тем, как он с ними обходился. Чёрт, да он так или иначе заработал свою гибель!

— Бабуль?

— Да?

— А мамино имя было набито у Рыжего на руке?

— Вот чего не знаю, Гарри, того не знаю.

— Бабушка, а папа говорит, что вы всегда хорошо относились к неграм. Говорит, что у большинства людей всё не так. Почему вы так думаете?

— Во-первых, я не знаю, что такое «хорошо» в понимании цветных. Пытаюсь относиться ко всем людям по справедливости, но сказать, будто я ко всем отношусь одинаково, значило бы соврать. Я не прожила достаточно рядом с цветными, и друзей среди цветных у меня по сути-то и нет. Как живут те, с кем я знакома, я тоже мало что знаю. Так что всё, что я могу сказать, — я не презираю цветных. Вот что стоит сказать. Давай теперь я тебя кое о чём спрошу.

— Хорошо.

— Вот ты презираешь цветных?

— Нет, мэм.

— Почему же нет?

— Не знаю… Должно быть, из-за папы с мамой.

— Вот и у меня было то же самое. Кто-то когда-то пришёл к этой истине и передал её потомкам. Я её усвоила. Потом твоя мама. А теперь и ты. А Джейкоб — что ж, он как-то рассказывал, как допёр до этого своей головой.

— Он и мне рассказывал, — вспомнил я.

— А рассказал ли он тебе, что все мы, не важно, что мы думаем, то и дело соскальзываем немного назад? Рассказал ли, что вот как пропадает иногда что-нибудь, а рядом стоят белый и чёрный, то большинство из нас подумает, что виноват в краже тот из них, кто чернее? Что он из этих двух более ленивый и беспутный? Нет среди нас никого, кто был бы безгрешен, Гарри. Всем нам следует ещё многому научиться.

— Но ведь украсть может и чёрный, разве нет?

— Разумеется, может. Но не стоит ждать этого от него только потому, что у него кожа другого цвета. Улавливаешь, о чём я, Гарри?

— Да, мэм.

Какое-то время мы ещё порыбачили, затем Том проснулась, стряхнула с себя лиственное покрывало, и мы перебрались на другое место.

Я несколько тревожился из-за того, что бабушка попытается увести нас к жилищу Моуза. Было видно: ей любопытно, что там происходит, но она меня обманула. Мы не отходили далеко от дома, даже при том что два или три раза меняли место, и к ночи наловили где-то с десяток рыб. А бабушка вдобавок отстрелила голову ещё одному щитоморднику.

Домой мы вернулись к ужину. Я почистил рыбу — а попались нам по большей части окуни размером с ладонь, — и бабушка зажарила её с кукурузными шариками. Ещё она испекла пирог с инжирным вареньем, а мама не верила, что его можно приготовить так, чтобы получилось вкусно.

Мы съели рыбу (мама и бабушка постоянно напоминали о том, чтобы мы не подавились костью), потом стрескали пирог — он оказался бесподобным. После этого вышли на веранду — посидеть, покачаться на скамье, полежать на полу, пока не переварим пищу до той степени, чтобы снова можно было двигаться.

14

На следующий день веселью пришёл конец, и всё снова пошло своим чередом. Мы разделались с домашними делами, а после обеда бабушка стала разбирать один из своих картонных чемоданов. Внутри оказалось шесть книг. Библия, «Айвенго», «Приключения Гекльберри Финна», «Последний из могикан», «Алый знак доблести» и «Зов предков» Джека Лондона. Она заставила меня читать вслух из «Айвенго».

Бабушка всё твердила, как ей нравится, когда ей читают вслух.

Я закончил главу. После этого настала очередь Том. Складывание слов из букв доставляло сестре немало хлопот, и я уж было хотел отобрать у неё книгу и читать дальше сам — так меня захватило повествование, — но бабушка не позволила. Том еле-еле дотянула до середины главы и сдалась.

Бабушка сказала:

— Очень хорошо, Том. Тебе просто надо поупражняться ещё немного, чтобы к длинным словам привыкнуть.

Книга опять оказалась у меня, и я смог вникнуть в происходящее на страницах. Так и шло наше обучение. Я ничего не говорил. Просто читал, и всё тут. Читать мне нравилось. И книга нравилась. С бабушкой весь учебный процесс протекал легко, будто в шутку. После полудня она полюбопытствовала, не желаем ли мы — мама, Том и я — съездить в город и навестить папу в парикмахерской.

Мама отклонила предложение — ей надо было развесить бельё на просушку, и хотя бабушка захотела отрядить нас с Том ей на подмогу, мама отказалась и приказала нам отправляться в город самим.

Мы ехали на высокой скорости, с опущенными окнами. Ветер наполнял салон автомобиля ароматами леса и почвы.

Бабушка воскликнула:

— Ох и люблю я запах земли! А пуще всего — прямо перед дождём. Когда собирается дождь, в этом запахе всегда появляются такие, знаете, особые нотки. А вот в Северном Техасе — там не то. Там земля — сухая, сырая ли — никогда не пахнет как надо.

Мы пробыли в парикмахерской не так уж долго, а бабушка уже успела соскучиться. Она без устали спорила с посетителями по любому возникающему поводу. О религии. О политике. О земледелии. О Великой депрессии. Даже Сесиля ухитрилась она вывести из себя, а уж он-то обожал поболтать обо всякой всячине. Бабушка заявила, что он стрижёт слишком коротко, и даже порывалась показать, как правильно двигать запястьем при заточке бритвы.

Когда её наконец-таки утомили споры, бабушка схватила один из бульварных журналов и взялась читать; довольно скоро она принялась критиковать стиль письма. Папа, Сесиль и клиенты парикмахерской явным образом обрадовались, когда она всё-таки решила наведаться с нами в универсальный магазин.

Меня тревожила мысль о том, что мы отправляемся в лавку Груна, но когда мы вошли, он поприветствовал нас как родных. О нашей недавней встрече старик и не вспомнил — только похвалил мамин шоколадный кекс.

— Выпечка у ней хорошо удаётся, — согласилась бабушка, поджав губы, — только вечно кладёт слишком много сахару, а яиц для глазури — так то, наоборот, жалеет.

— А-а, — кивнул мистер Грун.

— Как-нибудь я сама что-нибудь состряпаю, да и принесу кусочек попробовать, — пообещала бабушка.

— Крайне мило с вашей строны, мэм, — сказал мистер Грун. — С тех пор как жена у меня померла, я ничего стоящего себе не готовлю. Так, пробавляюсь кое-чем по мелочи, но не больше того.

Бабушка прикупила не очень много. Продуктов для мамы: муки, кофе и кукурузной крупы, а для нас с Том — карамельных палочек. Мы вышли к машине и сложили внутрь весь упакованный товар, кроме леденцов — на них-то мы набросились без промедления.

— Можно тут ещё чем-нибудь заняться? — спросила бабушка.

— Нет, мэм. По сути-то и нечем. Разве что заглянуть в гости к мисс Мэгги. Вы же говорили, что знакомы.

— Я знаю, кто она такая, но не припомню, чтобы мы с ней за всю жизнь обменялись хоть словом… Впрочем, чёрт возьми, а давайте-ка сходим! А ну как с ней будет интереснее поговорить, чем с этими мужчинами. А то им ведь слова поперёк не скажешь. И всё-то они знают, всё-то умеют! А на деле-то не смыслят ни в чём, даже сквернословить — и то вовсе не такие мастера, каковыми себя воображают.

Поскольку я не слышал, чтобы при бабушке хоть кто-нибудь выругался, то не берусь утверждать, как именно она пришла к такому выводу, однако можно было поспорить, что сама она бранится не хуже прочих. Что же касается того, что они разбираются в жизни меньше, чем о себе думают, — что ж, у них попросту не хватило времени как следует выразить мысль. Потому что бабушка тарахтела без передышки.

Покупки мы оставили в машине; тогда, в отличие от нынешнего времени, это можно было делать безбоязненно. В ту пору, даже в самые тяжёлые времена, редко случалось, чтобы кто-нибудь чего-нибудь у тебя украл, — если только ты не был банкиром. Попадались, конечно, и такие личности, как тот же Красавчик Флойд [2], но в целом было совсем не как сейчас, когда всё приходится держать под замком. К тому же если кто и воровал, то это, как правило, был человек заезжий, не из ваших краёв.

Когда мы подошли, мисс Мэгги развешивала бельё. На ней была давешняя широкополая чёрная шляпа. Старушка услышала, что кто-то пришёл, и обернулась через плечо.

— Здрасте вам, мистер Гарри! А кто это с вами тут пришёл?

— Это моя бабушка, — ответил я.

— Меня зовут Джун. А вас, как я слышала, Мэгги.

— Да, мэм, так и есть, мэм.

— Вот давайте только без всяких «мэм», — сказала бабушка. — А то чувствую себя столетней развалиной.

Мисс Мэгги хмыкнула:

— А мне и в самом деле сто лет.

— Да ладно вам!

— Именно так, мэм. Может, даже и все сто два, только я уже считать года потерялась.

— А на вид так больше семидесяти и не дашь, — сказала бабушка. — Вижу, развешиваете исподнее.

— Да, мэм. Надо же им, чтобы проветрились. Моим исподним-то надо, чтобы особенно хорошо проветрились.

— Ваши-то кальсоны, по крайности, не настолько широки, чтобы растянуть их и лететь, как на крыльях.

Мисс Мэгги снова хмыкнула.

— Ну вы даёте, мисс Джун!

На земле стояла корзина, полная белья и прищепок. Бабушка вытянула несколько тряпок, набрала целую пригоршню прищепок. Вставила одну прищепку в зубы и, каким-то образом удерживая ещё три в руке, зацепила бельё на верёвке, ещё одно повесила рядом.

Пустив в дело прищепку, зажатую в зубах, бабушка сказала:

— Была я сегодня в парикмахерской, которую держит мой зять, пообщалась там с местными мужчинами, так вот скажу вам откровенно, ни один из них ни черта в жизни не смыслит.

Мэгги усмехнулась:

— Ох, ваша правда, мисс Джун!

Бабушка набрала себе ещё белья и принялась развешивать.

— Они-то мнят, будто знают всё, что только можно знать, а по-настоящему-то не знают, с какого конца из них дерьмо вылазит.

Мисс Мэгги рассмеялась:

— Ох и шутница же вы, мисс Джун! Вот уж точно!

* * *

Немного погодя мы сидели в доме у мисс Мэгги за столом и ели пирог на простокваше, а бабушка спорила с мисс Мэгги о правильном рецепте пирога с простоквашей и шоколадом. Я никогда не слыхал о таком сочетании, но, уж если на то пошло, с пирогами с инжирным вареньем я ведь тоже раньше не сталкивался, а на вкус он оказался воистину кусочком райского блаженства.

В доме было жарко из-за натопленной дровяной плиты. Входная дверь была открыта, и через сетку просматривалась улица. Мухи уже куда-то пропали, но в отдалении можно было разглядеть чёрно-жёлтую бабочку, которая порхала над свинарником. Я её видел — и в то же время не видел. Я думал об Айвенго.

Вскоре бабушка и мисс Мэгги встали и вместе занялись готовкой: о чём-то спорили, грохотали сковородками и кастрюлями, что-то куда-то наливали, мисс Мэгги показывала бабушке, где чего лежит, и расписывала, что да как она применяет в своих кулинарных упражнениях.

Бабушка сказала, что она уже готовит на протяжении более чем шестидесяти лет, а мисс Мэгги в ответ рассказала, что регулярно готовила пищу с четырёх лет без перерыва, а сейчас ей то ли сто, то ли ещё того больше.

Бабушка парировала: ей, мол, случалось варить обед для двадцати человек за раз, а мисс Мэгги повысила ставку: вот ей когда-то довелось стряпать для целой лесопильной компании, в которой трудилось за три сотни работников, — притом три раза в день, завтрак, обед и ужин.

А в скором времени обе женщины, все в муке и сахаре, уже ставили пироги в духовку, подбрасывали в печку дров, поддерживали огонь и следили за пирогами, чтобы те подрумянились.

Вышли на улицу, смахнули муку, вернулись, сели за стол, и всё началось по новой.

— Ты с простоквашем перестаралась, слишком сильно жирное получится, — сказала мисс Мэгги.

— А ты залила слишком мало, — возразила бабушка. — Сухой выйдет пирог-то.

— Если ложишь слишком много простоквашу, весь шоколадный вкус перебиваешь.

— А если недолить, так может получиться просто шоколадный пирог.

— К шоколаду находить подход надо, с ним поиграться надо, добавить имбирь немножко, чтобы вкус правильный был.

— Ерунда, имбирь с шоколадом не сочетается.

— Давай просто сядем и подождаем, когда пироги уже готовые, — предложила мисс Мэгги.

А пока мы ждали, она спросила:

— А мальчик тебе рассказывал, как он видел Человека-козла?

Бабушка взглянула на меня и вскинула бровь:

— Человека-козла?

— Да, мэм, — сказал я. — Мы его вместе с Том видели.

— Я знаю, вы, наверно, не хотели ничего сказать, но я хочу, ваша бабушка чтобы знала, что у нас тут водится в пойме. Пусть приглядывает за вас.

— Я слышала, тут убийства были, — сказала бабушка.

— Ага, — кивнула мисс Мэгги. — Только это были не просто так убийства, не обнакновенные. И я это не просто язык трепаю, малыш, — посмотрела она на меня, — это и здеся, где цветные есть, и в Перл-Крике, где кроме цветных и не живёт никого. Это совсем загадочные, эти убийства. Наверно, Странник.

— Странник? — переспросила бабушка.

Мисс Мэгги и ей рассказала ту же самую историю, что слушал я, но в укороченном виде.

— А-а, чепуха это, не бывает такого, — бросила бабушка.

— Ну как, этот мальчик — он Человека-козла сам своим глазом видел. А этот Человек-козёл, видимо, и есть тот самый Странник.

Бабушка повернулась ко мне.

— Как я и говорил, бабуль. Мы с Том его видели. С рогами на голове.

— Да вы, должно быть, увидели что-нибудь другое, а приняли за Человека-козла.

Я покачал головой:

— Нет, мэм.

Бабушка поджала губы:

— Что ж, ты говоришь, видели вы этого Человека-козла, то есть это ты думаешь, будто вы его видели. В этом я и не сомневаюсь. Но это ведь не значит, что это правда был он.

— Как бы ты ни посчитала, лучше тебе держать ребяток подальше от леса, — сказала мисс Мэгги. — Ну, а я-то думаю, пироги поспели.

Нас с Том назначили судьями, и оба пирога оказались вкусными, один не хуже другого, просто разными. Мы объявили ничью. Это устроило как бабушку, так и мисс Мэгги. Половину каждого пирога мы съели. Потом бабушка сказала, что нам пора. Мисс Мэгги сложила остатки обоих пирогов в металлическую кастрюлю и завернула её в обёрточную бумагу.

— Так вам придётся кастрюлю взад возвращать, — сказала мисс Мэгги, — а уж я-то буду вашей обчестве только рада. Уж на что люблю своего мула, только он ведь не больно-то насчёт поговорить.

— Вроде как некоторые знакомые мне мужчины, — подхватила бабушка.

Мисс Мэгги хохотнула. Мы забрали пирог, пожелали хозяйке счастливо оставаться и отправились на улицу.

По пути домой бабушка вела чуть медленнее, чем обычно, к счастью для пары зазевавшихся дворняг и одной перепуганной белки.

По дороге бабушка всё допытывалась насчёт убийств. Я выложил всё, что знал. Ведь, как сказала мисс Мэгги, это ни для кого не являлось секретом, к тому же она и сама рассказала бабушке много чего из того, что знал я сам. Упомянул даже о теле, которое обнаружил, и, не удержавшись, перешёл к рассказу о том, как мы забрались на крышу ледохранилища и подглядывали через дыру за несчастной мёртвой негритянкой.

— Ну что ж, — проговорила бабушка. — Вряд ли найдётся кто-нибудь, кто стал бы спрыгивать с поезда в случайном месте, если только он не живёт где-нибудь неподалёку и заскакивает на поезд, чтобы добраться туда, где сможет совершить желаемое. Сам-то как думаешь, сколько ещё залётных бродяг объявится здесь и сделает то же самое?

— Папа навряд ли так считает, — ответил я, — но остальные белые вполне уверены, что это проделки кого-то из цветных.

— Подожди-ка минутку. Так вот что там за дела с Моузом, да? Кто-то решил, что это он совершил убийства. Вот почему твой папа развёл вокруг него такую таинственность… Я права, малыш?

— Не знаю, — ответил я.

— Считай, ты только что сказал «да», — усмехнулась бабушка. — Куда тебе врать, если не умеешь!

Я подумал про бабушкин ответ на вопрос про татуировку Рыжего и маму. Ага, это кто ещё из нас врать не умеет!

* * *

Позже в тот же день, когда папа вернулся домой, бабушка накрывала ему на стол. Она отправила его на заднюю веранду вместе с мамой, а я подкрался к двери и стал слушать. Через минуту меня увидела Том и спросила, чем я занимаюсь. Я цыкнул и подманил её к себе. Мы прильнули к двери вдвоём.

Всего, что говорилось, было не разобрать, но я расслышал в потоке речи своё имя, а потом бабушка пустилась в разъяснения: я, мол, не хотел ей ничего раскрывать, но она «сама всё вывела из обстоятельств».

Потом послышался звук, будто они двинулись к двери. Мы с Том тут же скользнули к столу и расселись по стульям. Когда мама, папа и бабушка вошли в комнату, мы чинно сидели, сложив перед собой руки. Папа окинул нас взглядом и спросил:

— А вы тут так просто сидите?

— Да, пап, — ответила Том. — Общаемся.

— Ну-ну, рассказывай, — вздохнул папа. Приблизился и взял меня за плечо: — Пойдём.

Мы вышли через входную дверь и тронулись вдоль дороги. Папа заговорил:

— Бабушка сказала, что она догадалась про Моуза.

— Да, пап.

— Сказала, что ты ей ничего не рассказывал.

— Да, пап.

— Чтоб ты знал — я тебе верю. От этой женщины, как ни старайся, ничего не скроешь. Слишком хитрая и слишком любопытная.

— Зато с ней очень весело, пап.

— В каком-то роде, — согласился папа. — Чтоб ты знал — я ценю твои попытки не расколоться перед бабушкой и уверен, что ты держал язык за зубами.

— Да, пап. — На самом деле я подумал: «Ну да, по большей части».

— Есть хочешь?

— Да, пап, — сказал я, хотя желудок всё ещё был набит пирогом.

— Пойдём-ка назад да посмотрим, может, мама и сварганит нам чего поужинать.

15

Прошло, должно быть, дня два; мы спали на веранде — и вот рано утром, перед самым рассветом, нас разбудил стук во входную дверь. Звук был такой, будто кто-то таранит дверь тяжёлым поленом. Впрочем, Том даже не пошевелилась — дрыхла без задних ног, как всегда.

Я вскочил, натянул комбинезон и помчался на кухню. Папа был уже там, стоял с одной застёгнутой подтяжкой — другая так и осталась болтаться — и сжимал в руке пистолет. Подошёл к окну, выглянул, схватил фонарь, зажёг, сунул пистолет в правый карман комбинезона и открыл дверь.

Слышим: в отдалении завёлся мотор автомобиля. Мелькнули удаляющиеся фары. Одна из них треснула, и можно было разглядеть как подкрашенное красным стекло, так и оголённую жёлтую лампочку. Автомобиль скрылся из виду, вверх взлетело облако пыли, сразу же засветившееся красным и жёлтым, потом свет погас, и лишь луна осталась освещать пыль — и та приняла волшебный золотистый оттенок, пока не осела на землю.

Я увидел Тоби: пёс был уже совсем не так бдителен, как когда-то, только сейчас прихромал из-за дома и лаял так пронзительно, что, казалось, у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Припадая на лапу, Тоби бросился по дороге вслед за машиной, а потом с пристыженным видом повернул назад.

В двери торчал складной нож с красной рукояткой, а на нём держалась записка. Папа вытянул нож и занёс записку в дом. Расправил её на столе, прочёл, а нож тем временем сложил и сунул в карман комбинезона, где уже лежал пистолет.

Прибежала из спальни мама — волосы спутались в беспорядке, на лице — тревога. Посмотрела на записку. Я тоже. На листке бумаги чёрным карандашом были жирно выведены слова:

МОУЗ В БЕДЕ. ПРИЕЗЖАЙ СРОЧНО.

Папа не проронил ни слова, только поторопился обуть ботинки. Я прошмыгнул на заднее крыльцо, обулся сам, обогнул украдкой дом, забрался в машину и затаился на полу перед задними сиденьями.

Не прошло и пары минут, как дверь машины открылась и захлопнулась, потом послышался мамин крик:

— Джейкоб, ты там поосторожнее! А вдруг это какая-нибудь ловушка!

Машина тронулась.

Я знал, что уже заработал себе заслуженную трёпку, но чувствовал себя жизненно важным элементом, без которого событие будет неполным — всё равно как игра в шахматы, когда на доске не хватает фигур.

Немного погодя машина подскочила и со стуком опустилась вниз — и я так больно приложился о сиденье, что, наверно, на рёбрах выступили синяки. Тогда я понял, что мы свернули с большой дороги на тропинку и спускаемся к реке, к лачуге Моуза. Наконец шум мотора стих, и папа вышел наружу.

Я выждал с минуту, сел, выглянул через сиденье за ветровое стекло. Припарковались мы, как выяснилось, у реки, чуть-чуть не доезжая до Моуза.

Всё ещё стояло раннее утро, и рубиново-янтарный свет восходящего солнца струился сквозь ветки деревьев, точно сладкий сок из трещины в каком-нибудь перезрелом тропическом фрукте.

Вижу: перед хижиной Моуза и вокруг неё полно автомобилей, повозок, лошадей, мулов и людей. Воды реки переливаются солнечными бликами, и людей во дворе окрашивает всё тем же рассветным огнём.

Я узнал некоторых людей из толпы. Были здесь кое-какие из папиных приятелей. Из прочих я много кого видел в городе. Подозреваю, всего во дворе собралось около сорока человек.

Вот толпа расступилась, и вышли мистер Нейшен, двое его сыновей и ещё какой-то человек, которого я раньше видел в городе, но не был с ним знаком. Между ними был Моуз. Его почти тащили. Слышу, мистер Нейшен гаркнул зычным голосом что-то вроде «ниггер проклятый!», а потом сквозь людские ряды начал проталкиваться папа.

Какая-то грузная женщина в ситцевом платье, в тупоносых туфлях и с узлом тёмных волос на макушке взвизгнула:

— Повесить копчёного!

Сказать по правде, не помню, как я вылез из машины, но как-то неожиданно для себя оказался среди толпы, рядом с папой.

Когда папа опустил взгляд и увидал меня, у него округлились глаза, но разбираться со мной было некогда.

— Подожди здесь, — шепнул папа.

Толпа за нами сомкнулась — остался только проход, через который мистер Нейшен и его компания смогли протащить Моуза в середину круга.

Моуз совсем одряхлел, усох и весь стал каким-то узловатым, точно воловья кожа, вымоченная в соляном растворе. Голова у старика покрылась кровоподтёками, глаза опухли, губы были разбиты в мясо.

Когда негр увидел папу, в его зелёных глазах мелькнул огонёк.

— Миштер Джейкоб, не пожволяйте им ничего делать! Я ж ничего никому не жделал! Вы же шкажали, никто меня не тронет!

— Никто тебя и не тронет, Моуз, — ответил папа. Потом хмуро уставился на мистера Нейшена:

— Нейшен, не лезь не в своё дело.

— Это наше общее дело, — возразил Нейшен. — Уж если нашим женщинам нельзя пройти по улице без тревоги о том, что их утащит какой-нибудь ниггер, так чьё же это дело, как не наше?

Из толпы послышались согласные вскрики.

— Я его только потому задержал, что мог получить от него кое-какие показания, которые могли бы навести на убийцу, — сказал папа. — А потом я его отпустил.

— А вот Билл говорит, у него нашли кошелёк той женщины, — ответил Нейшен.

Двое мужчин в толпе разошлись по сторонам, и за ними обнаружился мистер Смут. Он стоял и ломал себе пальцы — точь в точь как мальчишка, которого застукали за тем, как он передёргивает затвор, разглядывая картинки с нижним бельём в каталоге «Сирса и Робака».

— Ну и сукин же ты сын, Билл, — процедил папа.

— Когда сажал я его на цепь, со мной был парнишка, — сказал мистер Смут. — Это всё он растрындел.

— Ага, ну а ты, такой весь из себя добрый самаритянин, приехал сюда, чтобы остановить самоуправство, — усмехнулся папа.

Мистер Смут ответил:

— Я приехал сюда увидеть, как торжествует справедливость. Не стоило мне его укрывать. Я и не стал бы, не будь ты служителем закона.

— Справедливость? Да это же банда линчевателей! Справедливость — это когда дело решают в суде.

Мистер Нейшен ухмыльнулся.

— А вот как ты думаешь, кто будет на этом суде присяжными, мистер Властный-и-Могучий? Отчего б не поберечь время и деньги да не устроить суд прямо здесь и сейчас?

— Я здесь закон, — сказал папа.

— Вот уж явно не сегодня!

— Отпустите его.

— В старые добрые времена у нас тут вопросы со всякими черномазыми поганцами быстро решались, — не унимался Нейшен. — И решения мы принимали без лишней проволочки. Обидел ниггер белого мужчину или белую женщину, так ты его повесь — и баста, больше никого не обидит! Нечего тут церемониться, а то какой-нибудь ниггер ещё подумает, будто можно убивать и насиловать белых женщин сколько влезет.

Толпа вокруг нас сгрудилась теснее. Я обернулся на мистера Смута, но тот уже пропал из виду.

— Против него нет улик, — продолжал папа.

— А кошелёк-то как же, у него же нашёлся?

— Это ведь не значит, что он убил её, чтобы отобрать кошелёк.

— А ты сейчас уже не такой могучий и властный, а, Джейкоб? Ты и твоё негролюбие тут успеха не возымеют.

— А ты не вымещай свою личную злобу ко мне на Моузе. Пусти его на свободу!

— Не бывать ему на свободе, разве только свободно болтаться в петле!

— Вы не можете повесить этого человека.

— Вот ведь забавно, — осклабился Нейшен. — А я-то думал, мы именно это сделать и собираемся.

— Мы не на Диком Западе.

— Ну да. Мы на берегу реки, вокруг растут деревья, и скоро через ветку одного из них перекинется петля, а в петле повиснет черномазый подонок.

— Он же глубокий старик, — сказал папа.

— Ага, — подал голос кто-то из толпы, — и стать ещё старше ему уже не светит!

За время разговора папы с мистером Нейшеном один из сыновей последнего куда-то ускользнул, а когда появился вновь, то держал в руке верёвочную удавку. Накинул её Моузу на голову.

— Ну пожалуйшта, миштер Джейкоб, — взмолился Моуз. — Я же никому ничего не делал!

— Знаю, — сказал папа. Шагнул вперёд, сорвал верёвку со старика.

Толпа испустила глухой стон, похожий на рык раненого зверя, и вот уже люди окружили папу вплотную, на него посыпались удары и пинки. Я попытался было встать на защиту, но тут же и по мне прилетел чей-то кулак. В следующий миг я понял, что лежу на земле и нас топчут чьи-то ноги, потом услышал крик — это Моуз звал на помощь папу. Поднял я голову, а старику уже набросили на шею петлю и волокут его по земле; бедняга хватается за верёвку обеими руками, а дряхлое тело пересчитывает ухабы в грязной прибрежной траве.

Мы с папой встали и потащились за людской оравой. У меня понемногу заплывал глаз — кто-то, видать, пнул меня прямо туда. Гляжу, папа полез в карман за пистолетом, но рука вернулась ни с чем. Оглядел папа землю вокруг, но если пистолет и выпал, кто-то его уже успел подобрать.

— Прекратите! — завопил папа. — Прекратите, чёрт бы вас всех побрал!

Моуза приволокли к дубовой рощице. Кто-то перебросил верёвку через толстый сук. Толпа дружно ухватилась за конец и начала тянуть Моуза наверх. Верёвка скользила по суку как змея, издавая режущий звук. Конопляные волокна тёрлись о дубовую кору и даже немного дымились. Сук скрипнул. Негр всеми десятью пальцами вцепился в верёвку, стараясь не дать ей добраться до горла. Пальцы не пролезали в петлю. Он начал брыкаться.

Папа, пошатываясь, выступил вперёд, взял Моуза за ноги, пригнул голову и приподнял старика. Нейшен неожиданно лягнул папу в грудь. Папа согнулся, и Моуз с хрустом рухнул вниз, остервенело задрыгал ногами, а на губах показалась кровавая пена. Глаза у старика побагровели, лицо набухло. Папа попробовал подняться, но толпа навалилась на него с новой силой.

Я побежал на них, крича, размахивая руками и навешивая тумаков любому, кого мог достать. Кто-то сгрёб меня за загривок. Мир вокруг дрогнул, я не удержался на ногах. Упал на колени, но не удержался и на них. Меня больше ничего не могло удержать. Я увидел, как в просветах между листвой и ветвями дуба стремительно отдаляется небо, затем надо мной возникли подошвы Моуза. Последнее, что я помню, — дыры в его штиблетах и обрезки картона, которыми старик их затыкал; картон отсырел и уже начинал расслаиваться. В одной дыре картон совсем прорвался, и виднелась голая кожа ступни. Она была прямо надо мной. Казалось, дыра разверзается и заглатывает меня, и вот я уже провалился в неё с концами.

* * *

Когда я подошёл к папе, тот всё ещё лежал на земле без сознания. Над нами висел Моуз — его язык вывалился наружу, почернел и взбух, как носок, набитый бумагой. Глаза выкатились из орбит, будто недозрелые плоды виргинской хурмы. Кто-то сдёрнул с него штаны и отрезал то, что было между ног. Из промежности у Моуза капала наземь кровь.

Толпа рассеялась.

Я вскинулся, стоя на четвереньках, пока не почувствовал, что меня покинули силы. Меня тут же схватили за бока. Подумал уже, что толпа вернулась и собирается вздёрнуть заодно и нас с папой, ну или хотя бы навешать нам ещё тумаков. Потом услыхал голос мистера Смута:

— Полегче, парень. Полегче.

Он постарался помочь мне подняться, но я опять не устоял на ногах. Тогда он оставил меня сидеть на земле и подошёл к папе. Перевернул его на спину и заглянул под веко.

— Это всё вы! — крикнул я Смуту. — Не трогайте папу! Слышите? Оставьте его в покое!

Он не обратил на меня внимания, и я внезапно обрадовался его поддержке.

— Он?.. — спросил я.

— Да всё с ним в порядке. Просто приложили как следует.

Папа зашевелился. Мистер Смут поднял его в сидячее положение. Папа открыл глаза.

— Это мальчишка всё растрепал, — пустился в оправдания мистер Смут. — Я, конечно, пошёл со всеми, но ни на что такое не рассчитывал. Я-то его не судил и не вешал. Ты же не расскажешь про… ну, понимаешь, да?

— Ах ты безмозглый сукин сын, святая твоя простота, — сказал папа. Затем поглядел на Моуза. — Ради Христа, Билл, сними его оттуда.

16

Через два дня Моуза похоронили на нашей земле, между амбаром и полем. Папа соорудил старику деревянный крест, выцарапал на перекладине «МОУЗ» и поклялся, что как только появятся деньги, установит ему надгробие.

Попрощаться с убитым пришла пара папиных знакомых негров, которые знали Моуза, а из белых была наша семья, да и только. Существовали, конечно, среди белых и такие, которые не имели касательства к расправе над стариком, но явиться они не пожелали — а вдруг да станет известно, что они приходили на похороны к цветному?

* * *

Ночью, закрыв глаза, я увидел Моуза: вот он висит на суку, штаны спущены, зияет порез, сочится кровь, глаза навыкате, язык вывален, на шее — петля. Порядочно времени прошло, прежде чем этот образ перестал возникать перед глазами, едва только ляжешь спать, и лишь через несколько лет окончательно перестал он посещать меня регулярно. До этого же являлся по самому пустячному поводу. Просто при виде верёвки, или при взгляде на сук на дубе, или даже от того, как пробиваются сквозь ветки и листья солнечные лучи.

Время от времени приходит он ко мне и поныне — настолько отчётливо, словно всё случилось не далее как позавчера.

Часть четвёртая

17

Из моего окна виден большой развесистый дуб. Как-то вечером ранней весной подъехал я к окну на инвалидной коляске и выглянул наружу — там, словно клочья чёрной и синей пряжи, сгущались сумеречные тени, а птицы собирались на ветвях дуба, точно ёлочные игрушки, и готовились ко сну, и вот среди них совершенно ясно увидел я старого Моуза, висящего в петле.

В тот миг не было никаких сомнений, что это он — всего лишь тень среди других теней, но в ней чётко прослеживался силуэт человеческой фигуры, а над ним — тёмная линия верёвки. Но вот я моргнул — и тогда человек и верёвка пропали.

Остались только тени под деревом со стаей птиц на ветвях, спускающаяся ночь и медленно сходящий на нет очередной весенний день.

А потом растаяли и тени — даже те, что были под деревьями.

* * *

Папа хотел было оставить должность констебля, но даже те небольшие деньги, которые приносила служба, были нужны позарез, так что уходить он не стал, а только поклялся: случись опять что-нибудь подобное, тут уж он непременно снимет с себя полномочия.

Но по большей части папа и так уже оставил свой пост. Оставался констеблем только по названию. Вообще он как будто увядал у нас на глазах. Словно унесли его мглистые волны какого-то инфернального, потустороннего моря, и поначалу папа ещё как-то барахтался, а потом перестал бороться со стихией и лишь плыл по течению, уцепившись за трухлявую доску, что уцелела после крушения корабля всей его жизни. Корабля, который разбился, напоровшись на риф под названием Моуз.

Многие из тех, кто участвовал в линчевании, раньше стриглись и брились у папы — надо ли пояснять, что в парикмахерской их больше не видели? Что же касается всех остальных, то их в основном обслуживал Сесиль, а папа в конце концов отдал ему львиную долю заработка, а сам стал заглядывать на работу лишь изредка. Переключил внимание на фермерство, охоту и рыбалку, да и то не особенно увлекался ни одним из этих занятий.

Мама с бабушкой испробовали все способы, чтобы папа выгреб обратно на сушу. Терпели. Сердились. Ободряли. Бросали хлёсткие замечания прямо в лицо. С тем же успехом могли они говорить хоть с уткой. Разве что утка в итоге хотя бы испугалась.

Когда пришла весна, лучше папе не стало. Как и всегда, он занялся посевом и посадкой, но не говорил даже о предстоящем урожае, да и вообще я не слышал, чтобы он хоть о чём-то разговаривал с мамой; иногда, самой поздней ночью, через стену было слышно, как папа плачет. Никакими словами не передать, насколько больно слышать, как плачет твой родной отец.

Много времени папа проводил у себя в спальне. Ел по большей части в одиночку — если вообще ел. Иногда говорил, но слова вылетали у него изо рта сухими и сморщенными, точно пожухлые листья. Если он сидел во дворе и видел, что мы подходим к нему, то вставал и уходил, будто мы застали его за чем-то постыдным.

Дом переменился. До того мне никогда не приходила в голову подобная мысль, но ведь дом — такая же оболочка, как тело, и, ровно как и в случае с телом, здоровым его делает находящийся в оболочке дух. И если этим духом была наша семья, то его часть, большая и сильная часть, оказалась поражена недугом.

Крыльцо в буквальном смысле стало зарастать травой, плотный грунт вокруг дома начал проседать, вымываться и замещаться песком. Вода из колодца была уже не такой сладкой. Кур загрызли дикие собаки.

Только бабушка оставалась лучиком света во тьме. Она не теряла своей всегдашней бодрости, пыталась разрядить обстановку весельем, но папина мрачность всё равно нависала над домом, будто готовое рухнуть старое дерево. Как-то раз принесли мы к могиле Моуза цветы (а возле нас, всё так же прихрамывая, крутился Тоби) — и я прямо спросил у бабушки, скоро ли папа пойдёт на поправку.

Она задумалась над ответом. Такое случалось нечасто. Бабушка обычно за словом в карман не лезла и с ходу могла высказать свои мысли по какому угодно вопросу, потому что всегда точно знала, что хочет сказать.

Она приобняла меня за плечи:

— Оправится он, Гарри, тут уж будь уверен. Но твой папа пережил удар. Почти как один мой знакомец в Северном Техасе по имени Борис Смит. Лягнул как-то беднягу мул — прямо в голову. Не сказать чтобы он так уж изменился, но вести себя стал странненько, и так было довольно долго. А потом в один прекрасный день оклемался, и в голове опять прояснилось.

— Отчего же ему полегчало?

— Ну, во-первых, подох тот мул. Это его взбодрило. Только вряд ли тут всё так уж просто.

— Думаете, папу слишком сильно избили?

— Да вас обоих отходили так, что мама не горюй. Но нет, я сейчас не об этом. Папа твой получил удар прямо в душу, милый ты мой. И ты тоже. Но ты ещё достаточно юн и не разучился радоваться жизни. Джейкоб тоже ещё не стар, но, кажется, ему пришлось немного больнее. Он ведь чувствовал, что́ назревает, а помешать не смог.

— Но с ним же будет всё хорошо?

— Хотела бы я сказать, что так и думаю. Но не хочу тебе лгать, Гарри. Я не знаю. Борис — он-то со временем оправился. Но далеко не сразу. Он получил телесную травму, и ты, наверно, скажешь, что после такого отойти сложнее. А вот я в этом не настолько уверена. Пинок в душу может на всю жизнь оставить тебя калекой. Во время пыльных бурь на наших Великих равнинах много кто бросал все дела и сдавался. Так что же — почти все из этих людей подались в иные места попытать счастье сызнова. У них была надежда. Кто-то из них узнает, что их надежда — вовсе не надежда, а так, одно надувательство, и тогда они снова всё бросят и сдадутся. Потом кто-то опять встанет и попробует начать всё с начала. Так и твой папа. Если сможет встать — значит, встанет. Только вот не знаю когда.

— Похоже, всё как будто рассыпается, — сказал я.

— Знаю, — вздохнула бабушка. — Но надо быть сильными. Не только ради твоего папы, но ради всей нашей семьи. Ты да я — вместе уж как-нибудь да вывезем.

— Думаете?

— А как же!

— И правда, как же?

Бабушка на миг замолчала.

— Точно не скажу, но эти убийства и вся эта история с Моузом — они ведь связаны, и совсем не в одном только месте. Знаю, Гарри, твой папа взял с тебя честное слово, но сейчас, по-моему, пришло время его нарушить. Моуза больше нет. Об убийствах я уже слышала. Может, у тебя найдётся, что мне рассказать? А я, может, чем и помогу. А если мы сможем чем-то помочь, папе от того уж точно хуже не станет.

Бабушка была права. Я так и не нарушил данного обещания, и вот теперь мне показалось, что молчать и дальше просто не имеет смысла. Я выложил ей всё, что знал. Впрочем, решил всё же пропустить часть про дочку мистера Смута.

Когда я окончил рассказ, бабушка проговорила:

— А этот Нейшен — он, как мне кажется, то и дело объявляется во всей этой притче. И два его сыночка. Говоришь, они все в него?

— Разве что ещё больше ноют.

— Мисс Мэгги! Зуб даю, она про всех в городе хочь что-нибудь да знает. Что скажешь?

— Да, мэм.

— Ну так вперёд!

* * *

Бабушка подъехала к хижине мисс Мэгги. Та сидела на заднем крыльце и обмахивалась веером с деревянной ручкой. Увидев нас, старушка улыбнулась во все оставшиеся зубы.

— А кто это приехал, никак мисс Джун!

— Привет, Мэгги, — сказала бабушка. — Не нальёшь ли чашечку кофе?

— Не, не готово ещё, но сейчас буду сварить!

Бабушка и мисс Мэгги пили чёрный кофе без добавок. Мне мисс Мэгги налила полчашки, сверху капнула сливок из жестяной банки и щедро сыпанула сахару. Чашку поставила на треснутое блюдце. Вместе с кофе мы все втроём отправились на крыльцо.

Бабушка завела разговор обо всякой всячине, а потом искусно подобралась к Нейшенам.

— А, Нейшены, — кивнула мисс Мэгги. — Нехорошие люди. Но больше трусливые. Старого Нейшена из Клана совсем выгоняли, потому что слишком большой дурак.

— Это о чём-то да говорит, — сказала бабушка. — Учитывая, что не похоже, будто там одни Эдисоны собрались.

— Ой, там такие люди в Клане есть, вы и не поверите. Я как-то работала на одного белого, какой в Клане был, так тот был вообще даже умный и обращал меня любезнее никуда. А был в Клане! Убирала у него в дома и находила мантию. Сказал — вроде собирался, чтобы стал судьёй.

— Так там другая мантия, — усмехнулась бабушка.

— Ага, — согласилась мисс Мэгги.

— Мэгги, — сказала бабушка, — я сейчас расскажу тебе кое-что, и вообще-то это относится к нашим внутрисемейным делам. Но я всё равно расскажу, потому что, думаю, могу тебе доверять, а ты, может статься, чего-нибудь нам с Гарри и подскажешь. Его папа, вся эта передряга с Моузом…

— Бедный старый Моуз!

— Да уж, — вздохнула бабушка. — Джейкоб — он-то человек добрый…

— Ой, видит бох, это так. Я-то знаю, мистер Джейкоб, что мог, всё делал. Он со своим папой ни каплю не похожий.

— Ты знала его отца? — удивилась бабушка.

— Да, мэм, уж знала так знала. Совсем близко знала. Не в обиду мальчику, раз уж так оно вышло, что он его внук и всего такого. Только я за него ничуть не тоскую.

— Да и никто по нему особо не тоскует, — ответила бабушка.

— Эти-то снежки совсем собой гордые, идут, находят себе старого ниггера, который едва на ногах держится, берут и повешивают. Не в обиду тебе и мистеру Гарри.

— Да никто и не в обиде. Ни в жизнь бы Моуз ничего такого не сделал. Я ведь его тоже знала. Много лет тому назад. Мы с мужем-то с моим порой с ним рыбачили. Он Джейкоба и Гарри обоих рыбалке обучил.

— Он много думал про мистера Джейкоба и мистера Гарри. Было дело, ко мне заглянывал.

Я подметил, что на глаза у мисс Мэгги наворачиваются слёзы.

— Мы с им когда-то были вроде как вместе. После того как от его жена убегала. Но сынок его — очень ему папа был нужен. На голову был не в порядке. Любил убежать и жить в лесу. Я ему тогда говорю, что это совсем ерунда. Мы-то с ним за мальчиком более лучше сможем глядеть, чем только он один. Но он не хотел переехать снизу, там где берег реки, а я тоже не могла. В смысле, чтобы туда к нему перебираться. У меня здеся моё место. Потом мальчик пропадал, и пошли слухи, якобы это Моуз его убил, или как-то так. Только ничего такое не было. Мы уже никогда не сходились так, чтобы совсем близко, но он то и дело заглянывал. Понимаешь, о чём я.

— Понимаю, — кивнула бабушка.

Я не понимал. Подумал об этом. Решил: наверно, он, вот как мы сейчас, наведывался время от времени посидеть за чашечкой кофе.

— Жаль, мене не удалось на похоронах к нему приходить.

— Да мы ведь толком и не знали, кого пригласить, — сказала бабушка. — Явилась пара его знакомых, которые были знакомы и с Джейкобом. Знали бы, тебя бы тоже непременно позвали.

— Спасибо. Я, однако, об себя много что не рассказывала. Так что вы бы никак не узнали бы.

— Нет ли у тебя каких догадок насчёт того, кто совершил эти убийства? Ну, в которых обвинили Моуза.

— Я всё, чего знала, рассказывала в тот раз тогда ещё.

— Даже никаких сплетен?

— Из-за сплетен-то Моуза вот так и повешали.

— Вижу, к чему ты клонишь.

— Думаю, это всё Странник, об том мы с мистером Гарри и говорили.

— А если это не Странник?

— Странник может быть кто угодно, он же душу свою продавал. Я бы к этим Нейшенам поприсмотрелась более лучше. Один из парней… Не помню, кто именно, но один из них с ума спятил. Они все там спятили, но этот совсем больной. Поджог делает. Был случай, изнасильничал пару чернокожих девочков, и об этом все знали. И ничего с этим поделать было не можно. Просто никто ничего делать и не хотел. Мистер Джейкоб — он-то попытался, но девочки и их родители как рот с водой набрали. Потому к ним приезжали из Клана и сказали лучше тихо сидеть. Там, на другой стороне реки, живёт один мальчик — со светлым лицом, с веснушками, а сам цветной, так то сын одной из тех девчонков, самой-то не больше шестнадцати. А когда всё случилось, так и вообще тринадцать. Вот этот мальчик — он того Нейшена сын. А старый Нейшен — он-то решал, как будто это очень смешно. Подумаешь, засадил мальчишка какой-то черномазой. И то, что я вам рассказываю тут, совсем никакая не сплетня. Это все знают… Про таких вещей, наверно, нехорошо говорить, когда при детях.

— При другом раскладе я бы с тобой согласилась, — сказала бабушка. — Но мы с Гарри хотим выяснить, кто убийца. Кроме нас-то ведь и некому. Джейкоб — он сейчас не в лучшей форме. Жизнь с ним нехорошо обходится. Ну а он грешит на себя.

— Уж не знаю, охота ли нам связаться со Странником. И вот что я вам скажу, никогда вам ничего на место не расставить. Ничего здеся нету, за что бы уцепляться.

— Да ладно тебе, Мэгги. Этот человек из плоти и крови. Я-то думала, может, ты кого порасспрашиваешь. Ты-то знаешь людей, с какими я незнакома.

— Ты это про цветных, да?

— Я-то в ихние дела непосвящённая. Мне ни от кого ничего не надо, только бы разгрести всю гору подробностей да до истины докопаться. Узнать бы, кто убивает всех этих женщин.

— Чем могу, помогаю. Ещё чашка кофе?

— С радостью, — согласилась бабушка.

— Мисс Мэгги, — заговорил я. — Вы ведь знаете Рыжего Вудро, правда?

Я-то, само собой, знал ответ, но хотелось выслушать её точку зрения.

— Знаю, как не знать.

— Он нам не сильно помог, — бросила бабушка. — Не хотел, чтобы Джейкоб совался в дело о мёртвых негритянках.

— Так он и сказал? — спросила мисс Мэгги.

Я пересказал ей всё, что слышал из разговора Рыжего с папой, а потом и с мамой.

— Э, Малёк, — протянула мисс Мэгги. — Ничего не бывает точно такое, как оно всё время выглядит. Я, можно сказать, этого мальчика на ногах поставила. Уж он-то понимает, что можно и чего не можно… Он, Рыжий, он ведь сюда время от время появляется. Приносит покушать.

— Это Рыжий-то? — переспросил я. — Рыжий Вудро?

— Он самый, — кивнула мисс Мэгги.

Мы с бабушкой какое-то время сидели, не произнося ни слова.

— Он такие вещи говорил… — начал я.

— У людей, бывает, рот иногда совсем одно говорит, а сердце — сердце-то выдавает, какие они по-настоящному.

— Ну и что же такого выдаёт его сердце? — спросила бабушка. — По голосу-то явно слыхать: ему хочется помешать Джейкобу узнать, кто творит все эти фокусы.

— Я об этом больше говорить не буду, — сказала мисс Мэгги. Вдруг на крыльце стало как-то неуютно; внезапно словно налетела волна ледяного ветра, обернулась вокруг нас и стала сдавливать в кольцах, как питон из джунглей.

— Надо бы мне ходить отдыхать, — заявила мисс Мэгги. Медленно встала. Ни словом не обмолвилась про кофе. Мы поблагодарили хозяйку за приём, вернули чашки в дом, на стол. Мисс Мэгги скрылась за занавеской, которую повесила для разделения той части комнаты, где она готовила и ела, от той, где спала. И как скрылась, так больше и не показалась. Мы вышли, тихонько прикрыли дверь и двинулись обратно к машине.

* * *

По пути домой мы с бабушкой разговорились в машине.

— Что это такое нашло на мисс Мэгги? — спросил я.

— Не знаю, Гарри. Но, должно быть, что-то такое, о чём нам неплохо бы знать.

— Мы, наверно, полезли куда не следует, бабушка.

— Здесь ты прав. И мне это удивительно. Не хотела я обижать её чувства. Сдаётся мне, за воспитанием Рыжего она в него крепко вложилась. И зная, каким он стал…

— Он же ей поесть приносит.

— Он о ней печётся, Гарри, только это не значит, будто он видит в ней полноценную личность. Люди вон и мулов кормят и поят, это же не значит, что им ценно ихнее звериное мнение.

— Так у них его и нету, мнения-то.

— Да, но у людей-то оно есть! Вот что я тебе скажу. Давай-ка отложим пока всю эту историю с мисс Мэгги в сторонку да посмотрим, чего мы знаем наверняка. Если я чего не так поняла, или ты смотришь на это по-другому, тогда ты меня прерви. Значит, так: убийца связывает жертв. Порой весьма причудливым образом. Он уже убил трёх женщин, о которых мы знаем, может, и четырёх. Так или не так?

— Да, мэм, по-моему, так.

— И они все цветные. Кроме одной. И всех утопили в реке или нашли у реки.

— Кроме той, которую принесло смерчем, но она тоже, видимо, из реки. Ураган там прошёл, так что звучит разумно.

— Тот негритянский врач, о котором ты мне рассказывал…

— Доктор Тинн.

— Вот, доктор Тинн считает, что тот, кто убивает этих женщин, потом возвращается и забавляется с их телами… Не слишком ли я далеко хватила?

— Ничего.

— Вопрос в том — зачем оно ему?

— У убийцы не все дома?

— Сдаётся мне, что-то в этом роде, Гарри. Но если бы имелись какие-нибудь догадки, зачем ему это нужно, можно было бы подогнать к определённому человеку. Само собой, может и не быть тут никакой причины. Но я из тех, кто думает, что чуть ли не у всего на свете хоть какая-нибудь причина да есть. Даже сумасшедшие ничего просто так не делают. Может, нам и кажется, что в их действиях никакой логики нет, но какой-то резон непременно имеется. Если только ты не настолько чокнутый, что не знаешь, кто ты есть и какой сегодня день. Но этот-то — он тут, поблизости, среди нас и кажется нормальным. Что-то, значит, его побуждает, или так переплетается что-то в мозгах, что кажется, будто всё логично. А ещё ему, наверно, просто никак не удержаться. Он, может, даже и не хочет, само получается. Ещё можно заключить, что этот человек любит реку или может легко до неё добраться. Хорошо знает пойму и умеет заманивать туда женщин. И ясно, что этот кто-то многое в жизни повидал.

— Моуз таким и был, — сказал я.

— Каким таким?

— Жил у реки и любил реку.

— Что верно, то верно.

— А ещё, не случилось ни одного убийства с тех пор, как его повесили.

Бабушка кивнула:

— Но мы-то с тобой ведь не думаем, будто это был Моуз?

— Нет, мэм, ни в коем разе. А было бы легче, если бы он.

— В каком-то роде. Опять же, поэтому-то, видать, папе твоему и делается всё хуже и хуже. Он, понятно, не хотел бы, чтобы ещё кого-нибудь убили, но хочешь не хочешь, а задашься вопросом: всё ведь прекратилось, так, может, это и правда Моуз? Неужто он защищал виноватого? А если не Моуз, тогда кто? Если бы он поймал настоящего преступника, ничего бы такого со стариком не случилось.

— По-моему, когда папа на приёме в честь Хеллоуина проговорился ненароком, что кого-то арестовал, тогда-то он и запустил всю эту цепочку. Вот поэтому-то он и чувствует себя таким виноватым.

— Ага, но ведь не сказал же, кого арестовал и где держит, правильно?

— Да, мэм.

— А потом или мистер Смут, или мальчишка, который помог приковывать Моуза, или оба — могли же они проболтаться? Вот, видать, и проболтались. Это и объясняет, как все узнали, что Моуз под подозрением и где он находится. Об этом и думать-то нечего, и так всё ясно. Целенаправленно или же по глупости, а не удержали они язык за зубами. Следующая деталь — кто-то приезжает и оставляет предупреждение, что Моуза, мол, собрались повесить. Кто бы это мог быть?

Я покачал головой.

Она продолжала:

— Могло быть так, что кто-то об этом прослышал, да и захотел спасти старика. Теперь это очевидно, разве не так?

— Да, мэм.

— А если, скажем, это и был убийца — знал ведь, что Моуз не виноват, вот и решил спасти беднягу?

— Но зачем бы убийце его спасать? — возразил я. — Казалось бы, этого-то ему и надо, чтобы обвинили кого-нибудь другого.

— Так, может, убийца просто не в силах удержаться. Им двигает что-нибудь другое. И не хочется, чтобы обвинение пало на невиновного… А вот этот Грун. Не он ли предупредил папу?

— Может, и он.

— Видать, услышал, что затевается, да и захотел вытащить Моуза и Джейкоба. Может, не хотел видеть, как безвинный гибнет за то, чего, как сам он знает, тот не делал.

— Потому что это сделал он?

— Этого я не утверждаю, только строю предположения.

— Да, но — мистер Грун?!

— Опять же, всего лишь предположение. Читывала я кое-какие детективные романы, и если что-то из них и вынесла, так это, что каждый человек — подозреваемый. Кроме нас с тобой, Том, мамы и папы, конечно. Подумай об этом. Что такой человек, как Грун, окажется членом Клана, ты ведь тоже не ожидал, а?

— Нет.

— И вот ещё что. Грун. Разве это не еврейская фамилия?

— Не знаю.

— У себя, на западе Техаса, знавала я некоторых Грунов, так они, насколько мне известно, были евреями. Фамилия звучит как немецкая, только вот ничего подобного. Еврейская это фамилия. Сдаётся мне, тот Грун, о котором ты говоришь, может быть, и немец, но те, кого я знавала, те были вовсе не немцы. Евреи, чтящие Моисеев закон… Если этот тутошний Грун окажется евреем, какая же это будет ирония!

— Ирония?

— Вроде как противоречие самому себе. Вот что это значит. Видишь ли, евреев в Клане тоже не шибко-то жалуют. Но этот у них так давно, что его уже и за еврея-то не считают. В церковь ходит, поди.

— Он баптист, как мама, — сказал я.

— Говоришь, после того, как оставили записку, ты видел машину с разбитой фарой?

— Да, мэм.

Какое-то время мы ехали в тишине, потом бабушка сказала:

— Сейчас, только вот разверну этот драндулет.

Мы подъехали к лавке Груна. На заднем дворе, под громадным пеканом, стоял его припаркованный чёрный «форд». Бабушка сбавила обороты и остановилась позали него. Наклонилась вплотную к ветровому стеклу и внимательно сощурилась.

— Обе фары целые, — сообщила она. — Что ж, может, и починил. Долго ли умеючи? Я и сама как-то фару меняла. Где бы он тут мог достать запчасти для фары, Гарри?

— У нас в городе нету автомастерской, — сказал я.

— А кто тут автомеханик?

— Здесь каждый в основном сам себе что надо делает, — ответил я. — Если что-нибудь серьёзное, везут машину в Тайлер. Там ему и пришлось бы покупать детали.

— Если только у самого в запасе не лежало, — проговорила бабушка. — И уж точно вдоволь было времени, чтобы починить.

— Да, мэм, по-моему так.

— Мы же никуда не спешим, правда, дружок?

— Нет, мэм.

— И, говоришь, у этого доктора Тинна имелись кое-какие догадки насчёт убийц подобного толка?

— Он, кажется, страсть какой умный, бабуль. Куда как умнее, чем доктор Стивенсон.

— Отчего бы нам тогда к нему не скататься?

— Не знаю, бабушка… Ну, в смысле, знаете ли, белая женщина в цветном городе говорит с чёрным мужчиной…

— Уж я-то за себя смогу постоять!

— Да, мэм… Я имею в виду, что доктор Тинн… Вот вы с ним говорите, а он — цветной, да ещё слывущий наглецом, потому что умный и потому что доктор… Пойдут нехорошие слухи… Может получиться, как с Моузом.

— В чём-то ты прав, Гарри. Но я ведь это не ради себя. Я же хочу помочь Джейкобу. Да и не станем мы впутывать доктора Тинна ни в какие неприятности… Папаша Трисом всё ещё там, так и держит свой магазин?

— Да, мэм.

— Тогда есть один способ.

Бабушка развернула автомобиль, и мы направились в Перл-Крик.

18

Приблизились мы к Перл-Крику, и бабушка сказала:

— Вот как мы поступим, Гарри. Подъедем к лавке. Скажем, что у нас кончается бензин, а это так и есть, немного прикупим. Зайдём в саму лавку, возьмём себе содовой, но перед этим ты сбегаешь до дома доктора Тинна… Ты ж говорил, он там недалеко живёт, верно?

— Да, мэм.

— Сбегаешь туда и скажешь ему — я, мол, хотела бы побеседовать с ним в лавке. Пусть приводит жену, если будет желание. Так никто не возьмётся обвинять его в том, что он завёл со мной интрижку. Он приходит в лавку, а я говорю — хочу, мол, задать кое-какие вопросы, на которые, по-моему, только ему и под силу ответить. Скажи ему, что мы пытаемся восстановить доброе имя Моуза и помочь Джейкобу. Пытаемся найти настоящего убийцу. Договорились?

Мы въехали в Перл-Крик, и ровно тогда же небо затянули чёрные тучи. Их тени пали на дорогу и на лавку, поплыли дальше, их сменили ещё более мрачные тени, которые сгустились надо всем посёлком да так и повисли.

— Вот это я и имела в виду, когда говорила о Восточном Техасе, — сказала бабушка, вылезая из машины. — Дождя тут у вас долго ждать не приходится.

Однако дождя пока не было, тучи ещё только собирались. Я вошёл в здание и заговорил с Папашей Трисомом. Он вывел меня на задний двор и наполнил канистру бензином. Потом обогнул вместе со мной магазин, так и сяк дёргая туловищем. Увидел бабушку и заключил её в объятия.

— Сколько лет, сколько зим, старый ты конокрад! — воскликнула бабушка.

Сегодня Папаша вставил искусственные зубы, так что его речь можно было разобрать, пусть порой в ней и проскальзовал нечаянный щелчок или хлопок съезжающей челюсти.

— Когда я крал того коня, я был ещё молод и глуп, — оправдывался Папаша.

— Это когда ещё ты был молод? Так давно, что и не сосчитать, — сказала бабушка.

Во время разговора я по-тихому улизнул искать доктора Тинна, а бабушка взошла с Папашей по магазинным ступенькам. Послышался крик Камиллы, дородной жены Папаши:

— Ах, мисс Джун, а вы как будто ничуть не состарились!

— Ага, — ответила бабушка, — да все мы ещё молоды и красивы.

Я подошёл к дому доктора Тинна и постучался. Ответила жена:

— Да, сэр.

Я объяснил, кто я такой, и спросил, могу ли я видеть доктора Тинна, если тот не занят. Занят он не был. Женщина впустила меня в дом, и доктор Тинн нашёлся в гостиной — он сидел в кресле-качалке и читал какую-то книгу. Положил книгу на колени и улыбнулся мне.

— Как поживаете, молодой человек? Как там папа?

— Вот из-за него-то я к вам и пришёл, — сказал я.

* * *

Доктор Тинн и его жена, оба нарядные, как для похода в церковь, прошли со мной до лавки. Внутри бабушка болтала с Папашей и Камиллой. Папаша стоял за прилавком и двигался в своей обычной дёрганой манере: верхняя часть его туловища то кренилась в одну сторону, то резко отшатывалась в другую, как если бы невидимая рука тянула её за незримую верёвочку.

Камилла находилась по нашу сторону прилавка; на ней было платье, сшитое разом из стольких мешков, что в него поместился бы весь урожай картошки в нашем округе, да ещё вдобавок добрая куча батата. Супруга Папаши сидела на табуретке и смеялась какой-то бабушкиной фразе.

Мешковина её платья была выбелена и выкрашена в синий, но отбеливатель не пошёл ткани на пользу, и краска то ли не впиталась как следует, то ли уже полиняла; наряд посерел, и на верхней части ягодиц миссис Трисом проступил блёклый отпечаток складского клейма: его буквы напомнили мне насекомых, прицепившихся к свиной ляжке, которая колышется на бегу.

Волосы Камилла густо смазала маслом, зализала наверх, собрала в узел на макушке и продела в него две длинные вязальные спицы. Когда на их кончики падал свет, спицы искрили, что говорило об их небывалой остроте. По слухам, Камилла носила эти спицы для самообороны.

Бабушка сидела рядом с Камиллой на другой табуретке — достаточно близко, чтобы они могли подталкивать друг друга локтями в промежутках между шутливыми замечаниями. Все трое пили кока-колу.

Я представил бабушку доктору Тинну и его жене, постепенно бабушка покинула Трисомов и двинулась к Тиннам, и вот мы уже сидели на том же самом месте, где сидели мы с папой в тот день, когда он приехал осматривать тело. Я занял деревянный стул с поручнями, ради уюта обитыми тканью, а набивные стулья и диван оставил взрослым.

Печная заслонка в этот раз оказалась закрыта, а перед ней улеглась бурая собака с белым пятном на носу. Поскольку жар изнутри не шёл, я заключил, что она лежит там чисто по привычке. Увидев нас, собака встала и с опущенной головой приблизилась ко мне. При ходьбе животное прихрамывало. Как я заметил, часть правой передней лапы отрубило в результате какого-то несчастного случая. Я погладил собаку, и она уложила голову мне на колени, требуя пущего внимания. Тогда я потрепал её по носу.

Бабушка немного ввела Тинна в курс дела по поводу папы — доктор сосредоточенно слушал, то и дело покачивая головой. Я смутился: мне было бы неловко рассказывать о том, какой папа в последнее время стал потерянный, однако меня никто и не спрашивал. У бабушки была своя методика.

Когда она завершила рассказ, доктор Тинн ещё раз покачал головой:

— Вот ведь досада! Мне нравится Джейкоб. Очень импонирует.

— Это одна из причин, по которым мы сюда приехали. Пытаемся разобраться, кто же всё-таки совершил все эти убийства.

— Ну, мэм, да если б я только знал, уж молчать не стал бы!

— Это мы понимаем, — сказала бабушка. — Чего мы хотим узнать, так это знаете ли вы, какого рода человек за этим стоит.

— Я слышал, как вы говорили с папой, — вмешался я. — Сидел на крыше ледохранилища. Судя по тому, что вы ему рассказали, вы, по-моему, очень много в таких вещах понимаете.

— А я знал, что вы сидите там наверху. Как и твой папа. Не сразу заметил, конечно. Но постепенно всё с вами стало ясно.

— Надо было согнать мальчишек с крыши, — сказала миссис Тинн.

— Увидели, так увидели, — развёл руками доктор. — Тут уж ничего не попишешь. А что до этих убийств, в таких вещах никто толком не разбирается. Не возражаете против подобных разговоров, любовь моя?

— Сердце и желудок у меня для такого чересчур нежные, но любопытство крепче железа. Так что я, пожалуй, останусь.

— Ну что ж, — продолжал доктор, — вообще-то я ничего не знаю. Совсем ничего. Но иногда почитываю книжки и почерпнул оттуда пару дельных мыслей. Убийца подобного сорта — он ведь убивает не потому, что не желает платить ночной бабочке за сеанс, понимаете, что я имею в виду?

Бабушка кивнула.

Я задумался. Какая ещё ночная бабочка? Без понятия, о чём это они говорят.

— Ему нравится причинять людям боль. Как этому, как бишь его, маркизу де Саду. Сама мысль о том, что они страдают, доставляет ему удовольствие.

— Трудно такое представить, — проговорила бабушка. — Наверняка он этого и не хочет. Должно быть, просто тянет, и всё.

— Ваша правда. Тянет. Но я бы не сказал, что он не хочет. Ему это нравится.

— Вам это неизвестно, — возразила бабушка.

— Вы, мэм, спрашивали насчёт моего мнения. Ну вот я вам его и предоставил.

— Простите, доктор. Продолжайте, будьте любезны.

— Есть у меня дома книжка под названием «Psychopathia sexualis», написал её один парень по имени Рихард Крафт-Эбинг [3]. Она вызывает у меня

большой интерес, хотя, полагаю, и не вполне здоровый. Там много говорится про людей, которым нравится, когда их мучают…

— Они хотят испытывать боль? — удивилась бабушка.

— Да. Де Сад у себя в книгах этого тоже касался.

— Я такого не читала, — отрезала бабушка. — И сомневаюсь, захочется ли когда-нибудь ознакомиться.

— Вы наверняка правы, мэм. Значит, есть такие, а есть и те, кому нравится причинять боль. Причинение боли даёт им почувствовать власть над другим человеком, которой они обычно не имеют. Или, может быть, их просто привлекает сама идея власти.

— А эти женщины, — спросила бабушка, — они ведь проститутки?

— Похоже на то.

— Разве ему мало такого… управления?

— Так с ними ведь только по договорённости. А этому — ему полный контроль подавай. Есть ещё вероятность, что он испытал в жизни что-то плохое, увидел что-нибудь такое, что его взволновало. Захватило его разум, и вот теперь он чувствует, что без этого ему ну никак. Кого-нибудь другого это происшествие могло никак не затронуть, но по какой-то причине, по своей ли глубинной природе или из-за яркости и насыщенности полученного опыта, он переменился. И, в нашем случае, не в лучшую сторону. Есть ещё одна штука, про которую упоминается в этой книжке. Фетишизм.

— Чего? — не поняла бабушка.

— Навязчивая тяга к определённым предметам.

— Ну вот меня, скажем, навязчиво тянет к мятным леденцам, но я же не режу людей из-за этого!

Доктор Тинн улыбнулся.

— Фетиш — это как, допустим… одержимость обувью. Может, он выбирает только таких жертв, какие носят обувь определённого вида. Или какого-то конкретного фасона. А может быть, ему нравится вступать в сношение с женщиной, именно когда она обута особым образом.

— Как проститутка? — спросила бабушка.

Доктор кивнул.

— Может быть. Ещё, может, он любит оставлять себе на память о них какой-нибудь сувенирчик, который для него что-нибудь значит. Скажем, в молодости у него смешались понятия о половой близости и о боли. Такое бывает. Может, он сохраняет какую-нибудь их одежду или обувь после того, как убьёт. Может, потому что они цветные. А может, проституция просто-напросто делает их доступными, а так и нет никакой связи с их цветом кожи или способом заработка.

— Да, но одна жертва была белая, — вставил я.

— Вот за неё-то Моуза и повесили, — сказал доктор. — Я знал Моуза. Никакого касательства он ко всем этим делам не имел. Но многое делает его подходящей кандидатурой. Жил у реки. Держал лодку. Всё время ездил по реке вниз и вверх. Кошелёк нашёлся у него на столе. Ещё такой аргумент, что его жены и сына больше нет рядом, и никто не знает, куда они делись. И убийств больше не было. Только Моуз был слишком стар, и сил у него уже не хватало.

Кто бы это ни был, может, он делает так потому, что не одобряет поведение некоторых женщин.

Считает, видать, будто любая женщина, которая ему отдаётся или хотя бы может отдаться, не достойна жить на земле. Хочет пользоваться женской благосклонностью, но как только воспользуется, партнёрша уже теряет для него всю возвышенность. Всё, больше она не Дева Мария. Или, в случае с проститутками, ненавидит их с самого начала, за сам род занятий.

— А то, как он их связывет, — спрашивала бабушка дальше, — что-нибудь в книге об этом есть? Можно из этого что-нибудь вывести?

— Тут мы снова возвращаемся к фетишам. Бондаж. Власть. Унижение. По моим догадкам, ему это всё по нраву. Это может быть кто-то, кто умеет ловко обращаться с верёвками. Вы ведь в курсе, что ваш папа привозил мне на осмотр мёртвую белую женщину? Тогда-то он, правда, ещё не знал, что она окажется белой. Знаете?

— Да, сэр, — сказал я.

— На ней такие были узлы, какими пользуются на лесопилках, когда нет цепей. Приходится применять верёвки. Мелкая работа. Но это мало о чём говорит. В нашем округе, да и не только тут, чуть ли не каждый мужчина как-нибудь да связан с обработкой дерева. Я видел, как такие же узлы плетут, когда связывают забитых свиней для переноски. А похожими, только в меньшем размере, закрепляют крючки на леске. Я и сам такие вязал. В своё время каждый умел завязать хороший узел.

— Если это не Моуз, а о новых убийствах до сих пор не слыхать, думаете, этот тип куда-то перебрался? — спросила бабушка.

— Возможно. Только вряд ли он бросил убивать. Куда бы он ни уехал, непременно возьмётся за старое, и есть ведь такое вероятие, что занимался этим где-то ещё до того, как объявился в наших краях.

— Но ведь мог же он просто перехотеть?

— Кто я такой, чтобы утверждать наверняка? Сомнительно это. Если только он не совсем состарился. Или попал в тюрьму, в жёлтый дом или ещё куда.

— Есть какие-нибудь догадки про цвет кожи этого человека? — допытывалась бабушка. — Вообще хоть какие-нибудь догадки о чём угодно?

— Кроме того, что я уже рассказал, по сути-то и нету. Может, когда-нибудь кто-нибудь исследует этот случай по всем правилам науки. Я-то пытался узнать, что могу, из чистого любопытства, но знаний моих для этого маловато.

— Кто-то предупредил, что Моуза хотят линчевать, — сказала бабушка и изложила доктору Тинну некоторые подробности. — Сдаётся мне, тот, кто это сделал, не желал, чтобы за его грехи пострадал невинный. Совесть взыграла.

— Вы, значит, приписываете это христианским побуждениям, — ответил доктор. — Ну а я думаю, ему не хотелось, чтобы кому-то ставили в заслугу его проделки. Он-то, поди, ими прямо гордится. Вроде как подписывает все свои художества, так сказать. Одни и те же узлы, одни и те же порезы. И всё это или сразу делает у реки, или оттаскивает их потом к реке. У реки он чувствует себя уютно и вольготно. — Я подумал: прямо как Человек-козёл. — Вряд ли у этого парня есть совесть. По крайней мере, не в том виде, в котором мы её себе представляем. Но в своей повседневной жизни он совсем не чудовище. Вполне обычный человек. Не тот, от которого вы бы чего-то этакого ждали.

— Если только это не мистер Нейшен, — вставил я. — Или какой-то из его сыновей. Уж кто-кто, а они — настоящие чудовища.

Доктор Тинн почесал подбородок, потом кивнул.

— Знаю таких. Младший, Джошуа, — он любит устраивать пожары. А Исав, старший, как-то нанял пару чернокожих ребят, чтобы вытащили ему лодку на воду для рыбалки, так те рассказывали: возьмёт он выловленную рыбу, швыряет на берег и топчет ногами. Просто так, из удовольствия. Так что, может статься, вы и правы. Преступником может оказаться любой из Нейшенов, и я нисколько не удивлюсь. Столько у этих людей скопилось внутри ненависти и злости, должна же она как-то выплёскиваться наружу.

Начался дождь. По жестяной крыше забарабанили частые капли.

— Я вот о чём ещё думал, — сказал я. — Рыжий Вудро.

— А ты думаешь о жёстких вещах, для своего-то возраста, — заметил доктор.

— Да, сэр, — согласился я. — Как мы с Том первый труп нашли, так я с того времени и слежу за всем этим делом. Чувствую себя его частью.

— Рыжий вершит закон, — сказала бабушка, — так что у него есть доступ к людям и ценным сведениям. И женщину в дебри завести — это ему раз плюнуть. Скажет ей: это, мол, в интересах закона, и вся недолга. Цветные — им же поперёк закона и пальцем не шевельнуть. К тому же про Рыжего известно, что он женский пол не особенно жалует. А уж цветных так и вовсе на дух не переносит.

Доктор Тинн повертел головой, как бы стараясь решить, стоит ли раскрывать определённые сведения.

— Послушайте, — наконец сказал он. — Сейчас я вам кой-чего расскажу, чего вообще-то говорить не следует. Сам я услышал это как сплетню, но знать об этом стоит, потому как это всех нас касается. Даже в негритянской общине это не каждому известно, но как-то раз мисс Мэгги захворала, пришла ко мне и три дня провела у нас дома — слегла с тяжёлой пневмонией. Как-то она разговорилась и рассказала кое-что такое, о чём, может, и не стоит распространяться, но с тем, что случилось с Моузом и вообще, кажется, лучше вам всё же узнать. Впрочем, должен взять с вас честное слово, что вы не раззвоните об этом направо и налево. Мне ни к чему репутация сплетника.

Мы согласились.

— Рыжий — он ведь по-настоящему не белый. По меньшей мере, не совсем белый.

— Как? — бабушка подалась вперёд, как будто, если она сядет ближе к доктору Тинну, всё вдруг станет яснее.

— Папаша Рыжего думал, что заделал мисс Мэгги троих детей, — сказал доктор. — Двух девочек

и мальчика. Все трое получились светленькими. Обе сестры Рыжего росли в чёрной общине, пока не исполнилось четыре или где-то так. Потом мисс Мэгги поняла, что они смогут сойти за белых, вот и попросила родню пособить дочуркам. Отвезли их куда-то на север. Говорят, хотя, может, и врут, девочек удочерили там какие-то белые, которые хотели детей завести, и даже не заподозрили, что девочки-то из цветных.

Самого Рыжего, как мальчика, — что ж, его старик Вудро оставил себе, больно уж хотел сына. Он и рос как его сын, и жене его пришлось притвориться, будто это она его на свет родила. Словом, как-то они этот вопрос замяли.

— А Рыжий знает, что у него чёрная кровь? — полюбопытствовала бабушка.

— Нет. Да я точно и не знаю. Пересказываю, что слышал. Но я в это верю. Рыжий любит мисс Мэгги, потому то она его, считай, на ноги поставила. Но он так и считает себя белым, а про мисс Мэгги думает, будто та была ему няней и кормилицей.

— Минуточку, — прервала бабушка. — Вы сказали, мистер Вудро думал, что заделал мисс Мэгги троих. Думал?

— Вы хороший и проницательный слушатель, — похвалил доктор. — Третьим, самым младшим, и был Рыжий. Но в этом случае заделал его вовсе не старик Вудро. Это был Моуз.

В этот миг на нас словно обрушился потолок.

— Моуз был частично белый, — припомнила бабушка.

— Да, — подтвердил доктор.

— И Рыжий получился таким, потому что заявила о себе его белая часть Моуза.

Доктор Тинн кивнул.

— Почти, только вы с мерой немного ошиблись, Рыжий вышел ну прямо вылитый Моуз. Те же волосы, те же веснушки и глаза цвета зелёной листвы. И вот что ещё она рассказала. Отец Моуза — он же ведь и папа старика Вудро.

— Рыжий как-то мог об этом узнать? — спросила бабушка.

— Если только мисс Мэгги ему сама не сказала. Не думаю, что она и мне бы сказала, не будь она наполовину в бреду. Старушка им гордится. Он, что называется, пришёл к успеху. Да и потом, он ведь не знает, что он цветной, не знает, что мисс Мэгги — его мать. А она всему этому положению ничуть не рада.

— Почему же она ему не скажет? — спросил я.

— Сдаётся мне, она думает, что лучше оставить как есть. С ним обращаются куда лучше как с белым, чем если бы знали, что он чёрный.

Тут-то я и понял, почему мисс Мэгг не хотела на днях говорить о Рыжем. Понял, почему она вдруг так огорчилась.

— Опять же, я упомянул это только потому, что Рыжий Вудро оказывает давление на здешнюю общину, чтобы тут не выносили сор за пределы городка. Не хочет, чтобы дела цветных мешались с делами белых. Но это в нём говорит не только голая ненависть. Может, он и не знает, что сам цветной, но, вопреки словам, внутри-то у него есть человечная жилка. Думает, если что-то просочится наружу, белые переполошатся ещё сильнее, а страдать-то от этого чёрным. Так что не всегда всё так, как оно со стороны кажется.

— А убийца?

Доктор пожал плечами.

— Я знаю не больше, чем вам рассказал. Но если этот случай похож на другие подобные случаи, вот как проделки Джека-потрошителя в Англии, то преступник скоро осмелеет и станет убивать с большей жестокостью. Сейчас-то он выбирает женщин, которые, как ему кажется, никому не нужны. Но так будет не всегда. Может, он со временем решит, что любая женщина — его законная добыча. Такой человек — он ведь ведёт игру с законом и вообще со всеми. Не думает, что его могут поймать. И уж точно не думает, будто делает что-то не так.

* * *

К тому времени, как бабушка со всеми распрощалась, пихнула в бок и о чём-то похихикала с Камиллой, дождь уже лил вовсю, и жестяная крыша гремела, будто кто-то колотил по ней чугунной цепью. Из-за дождя воздух наполнила прохлада. За открытой дверью лавки можно было видеть, как потоки воды разбрызгивают уличную грязь и ручьями бегут поперёк дороги. К этому времени уже стемнело.

— Вы бы обождали, покуда льёт, — посоветовала Камилла.

— Не хочу, чтобы дочка моя за нас переживала, — сказала бабушка. — Да и потом, что нам этот дождь!

Мы поспешили к автомобилю, и, когда оказались внутри, уже вымокли до нитки и порядком озябли. Бабушка завела мотор. Я спросил:

— Ну как? Узнали мы что-нибудь, бабуль?

— Не знаю, Гарри. В детективах просто задают и задают людям вопросы, и вот в конце концов кто-нибудь кому-нибудь да скажет чего-нибудь стоящее. Мы послушали интересный рассказ, но какой нам с этого толк — судить не берусь. Время покажет.

На выезде из городка на дорогу, спотыкаясь, вышло под дождём какое-то существо — да так и застыло.

Это был совершенно голый негр. Он держался за причинное место и потрясал им в сторону машины, словно угрожал пробить капот. Рот у него был разинут — кажется, оттуда шёл какой-то звук, но сквозь рёв двигателя и шум дождя ничего было не слыхать.

Хоть сам я ни разу его раньше не видел, но сразу признал, потому как был наслышан.

— Дрын, — сказал я.

— Чего? — не поняла бабушка.

— Так его зовут. Он безобидный.

— Хочешь сказать, это Уильям, сынок Камиллы?

— Щас его все Дрыном зовут, — объяснил я. — У него не все дома.

Корень проковылял на середину дороги, выпустил из пальцев своё хозяйство, воздел руки ввысь и о чём-то заговорил с небесами. Потом, как был, со вскинутыми руками побрёл к лесу и пропал.

— Ну, бог ты мой, — хмыкнула бабушка. — Ничего у него аргумент… весомый!

19

Во мглистой, сырой и грохочущей стене дождя бабушка потеряла дорогу из виду, и вот оказалось, что мы движемся к лесу. Казалось, деревья вот-вот выпрыгнут нам навстречу.

Когда бабушка осознала свою ошибку, мы уже скользили по грязи и мокрой траве. Машина свернула вбок, ещё немного проскользила, как по смазанному маслом стеклу, и наконец встала, мягко уткнувшись задней частью в ствол платана.

— Чёрт возьми! — проворчала бабушка.

Она попыталась вырулить, но чем дольше пыталась, тем больше колёса перемалывали траву в жидкое месиво и тем глубже зарывались в грязь.

— Ну всё, Гарри, застряли мы. Придётся пешочком.

— Я схожу, бабуль. Позову папу, он придёт и нас вытащит.

— Это по моей вине мы влипли, так что выйду тоже, помокнем вместе.

— Вам необязательно.

— Знаю, но я сама хочу. Сидеть и ждать подмоги меня нисколько не привлекает. Ну-ка глянь вот тут под сиденье.

Я нагнулся. Под сиденьем обнаружился объёмистый деревянный ящик с замком.

— Открывай, — велела бабушка. — Давай-ка поглядим, что у меня там запрятано.

В ящике лежал фонарик, маленький револьвер, небольшая аптечка, коробок спичек, коробка патронов тридцать второго калибра и фальшфейер.

— Понесёшь его, — попросила бабушка.

Я защёлкнул крышку ящика, мы выбрались наружу и двинулись в путь. Дождь лил как из ведра, и вскоре к водяным каплям добавился лёд. Это был град в середине лета, и он так безжалостно молотил нас по голове, что мы свернули с дороги на лесную тропу — в надежде, что под деревьями удастся хоть как-то укрыться.

Стояла темень, видимость из-за дождя и града была совсем никакая, но я довольно скоро сообразил, что наша тропинка ведёт нас прямиком к Шатучему мосту.

Так я бабушке и сказал.

— Значит, тут неподалёку Моузова халабуда, — сказала бабушка. — Можем там пересидеть.

Я поразмыслил над этим. Тут же вспомнилось, как лачугу окружила толпа горожан. Как поблизости вздёрнули Моуза. Страсть как не хотелось спускаться по тропинке к этой хижине, но из-за града у нас не оставалось иного выбора.

Когда мы вырвались из чащи на прогалину, которая вела к реке и к лачуге, град уже лупил по нам с такой силой, словно пытался вогнать в землю. От ударов на голове вздулись шишки, а студёные капли пробирали до самых костей. Теперь уже было темно как ночью, так что бабушка достала из ящика фонарик, и при его свете мы устремились по склону холма, который вёл нас к намеченной цели. Вот наконец и хижина. Мы ввалились внутрь через приотворённую дверь. Своим появлением спугнули енота — тот отпрыгнул и зашипел.

Бабушка толкнула меня вдоль стены, а дверь оставила незакрытой, однако перепуганный зверёк не хотел уходить. Тогда бабушка ткнула в него ножкой стула, енот юркнул в открытую дверь и исчез за стеной дождя и града. Мне стало его даже жаль.

Закрыв дверь и приперев её как следует деревянным бруском, бабушка пошарила фонариком по углам. В хижине всё было вверх дном. По полу в беспорядке валялась немногочисленная одежда. На полках лежали кучки просыпанной муки, стояло несколько жестянок и разбитых банок со съестным. Не знаю, кто устроил тут разгром после гибели Моуза — может, толпа, а может, дикие звери.

На полу, рядом с осколками банки с чем-то съедобным, но уже сгнившим, лежала фотография какой-то чернокожей женщины в рамке. Там же была карточка без рамки — как я понял, на ней запечатлен сын Моуза, тот, что ушёл в лес и не вернулся. Она была вставлена в ту же рамку, что и фото женщины, — просто забита под край. Карточка значительно потускнела. Мальчику на вид было около одиннадцати. Рассмотрел его поближе и сообразил, что это изображение какого-то белого мальчика — его вырезали из каталога «Сирса и Робака», а лицо заштриховали простым карандашом. Так я толком и не понял, в чём тут было дело. Ни тогда. Ни сейчас. Лицо женщины выглядело очень тёмным, а его черты — едва различимыми. Я установил рамку с фотокарточками на столе.

В углу комнаты притулилась кровать — незатейливый деревянный каркас с матрасом и набросанными поверх него покрывалами.

— Что-то здесь как-то странно пахнет, — протянула бабушка.

— Ну Моуз в этом не виноват. Когда он был живой, тут не воняло.

Бабушка обняла меня за плечи:

— Я знаю, Гарри.

Гроза усилилась, стало ещё темнее, и под звуки грома в обоих окнах лачуги сверкали огоньки молний.

— Что-то я утомилась, Гарри, да и замёрзла, — пожаловалась бабушка. — Раз уж у нас привал, так привалюсь-ка я ненадолго. Тут и на двоих места хватит.

Бабушка опустилась на край кровати, передала мне фонарик. Внезапно на её лице отразилась вся долгая прожитая жизнь.

— Всё хорошо, бабуль?

— Конечно. Просто годы уже не те. Сердце то и дело пошаливает. То вдруг как скакнёт, то опустится. Вот прилягу немного — буду как новенькая.

Больше не сказав ни слова, бабушка легла на кровать и натянула на себя покрывало. Я взял другое, набросил его на плечи и устроился на стуле за утлым столиком. Спустя минуту встал, собрал все банки и расставил их на полке. Установил фотокарточку и вырезку из каталога посередине стола. Снова сел на стул, закутался в одеяло, выключил фонарик и закрыл глаза.

Спать не хотелось — потому что вообще-то стоял полдень, — но в этой мгле, в стуке дождя и града ощущалось что-то гипнотическое. Ещё было слышно, как протекает крыша, а капли падают на пол в дальнем углу.

Я сосредоточился на этом звуке и, убаюканный им, вскоре уснул.

* * *

Снился мне Моуз. Как, должно быть, колотили в его дверь, пока он не открыл, а потом выволокли его на улицу. Потом появился папа, и старик думал, что всё образуется, но в итоге вышло вовсе не так. Снился страх, который он, должно быть, испытывал, боль от удушения, чувство, как душа улетает из тела — ни за что, всего лишь за кожу неправильного цвета.

И вдруг в окно кто-то постучал. Я мигом проснулся и подскочил на постели.

Повертел головой, взглянул на исполосованное каплями стекло и завопил:

— Бабуля!

Бабушка очнулась от сна.

— Гарри? Что, Гарри?

— Там, в окне…

Она обернулась. В окне виднелся тёмный силуэт: чьё-то лицо, голова, рога. Пялится через стекло прямо на нас, постукивает по нему костяшками пальцев. По стеклу бегут дождевые потоки и размывают черты лица.

Человек-козёл.

Бабушка вскочила на ноги, потянулась к ящику — его она поставила у кровати. Наконец удалось пинком выдвинуть его под стол.

Рожа исчезла. Потом задрожала дверь. Деревянный брусок не поддался. Снаружи донеслось невнятное бормотание, словно кто-то пытался говорить с набитым ртом. Дверь толкнули посильнее, и на миг показалось, что она вот-вот сорвётся с петель.

Я заполз под стол, добрался до ящика, открыл и протянул бабушке. Она вынула тридцать восьмой калибр.

— Пшёл вон, скотина! Пшёл вон, а то стрелять буду — прямо через дверь!

Крик не отогнал Человека-козла. Он так и продолжал дубасить в дверь, а бабушка, вопреки своей угрозе, не стала палить через доски.

Наконец дверь перестала трястись. Краем глаза я заметил, как он мелькнул в окне. Спустя один удар сердца обернулся на звук за спиной. Во втором окне стекла не было. Только обрывок жёлтой клеёнки. И вот через дыру в этой клеёнке просунулась темнокожая рука, зашевелилась, словно искала, за что бы уцепиться, чтобы Человек-козёл смог влезть целиком. Бабушка шагнула вперёд и от души треснула по руке стволом пистолета.

Раздался вой. Рука отпрянула и пропала. Какое-то время мы вслушивались в тишину. Ни звука. Бабушка подошла к окну, отдёрнула край клеёнки. Внутрь ворвался сырой ветер и наполнил комнату прохладой. Бабушка опасливо прислонилась к стене и выглянула за окно. Подошла с другой стороны проёма, приподняла клеёнку там, снова выглянула и тут же отскочила с криком:

— Чёрт!

Она отошла к столу, держась при этом за грудь.

— Он был там. Только я выглянула, он и удрал.

— Человек-козёл, — произнёс я.

— Считай, я в него поверила, — сказала бабушка.

— Он же с рогами был, правда?

— Он был… Что-то у него такое было.

Бабушка пододвинула стул, и мы оба сели за стол, а посреди стола — возле рамки с фотокарточками — положили маленький револьвер.

* * *

Где-то через час прекратился град, а немного погодя ливень стих и небо прояснилось.

— Может, это Дрын был, — предположила бабушка.

— Что, с рогами на голове?

Бабушка не ответила. Мы подождали ещё чуть-чуть, потом бабушка опасливо сказала мне отодвинуть запор и открыть дверь. Сама она уже приготовила пистолет.

Из-за двери на нас не выпрыгнул Человек-козёл. Мы облегчённо выдохнули. Бабушка подхватила свой ящик, и мы вышли на улицу, обратно под дождь. Теперь он стал тише, а небо — гораздо светлее. Воздух был свеж, как дыхание младенца. Сама по себе пойменная чаща восхищала своей красотой. Пышные кроны деревьев, отяжелевшие мокрые листья, переплетение ежевичных побегов, укрывающее кроликов и змей. Даже ядовитый плющ, обвивающий стволы дубов, радовал глаз сочной зеленью, так что его чуть ли не хотелось потрогать.

Но, как и в случае с ядовитым плющом, внешность бывает обманчива. Под покровом всей этой красоты в дебрях скрывались неведомые существа, и, сказать по правде, я испытал величайшее облегчение, когда мы дошли до Пасторской дороги.

Остановились у нашей машины, попробовали вызволить её повторно, да только куда там! Машина застряла крепко-накрепко и плевать хотела на все наши усилия.

Делать было нечего, и мы потопали домой пешком. Дождь уже закончился, пригрело солнце. Дорогу заливала жидкая грязь. На моих ботинках и штанинах образовалась толстая корка. Бабушкиным ботинкам и подолу платья приходилось не легче.

— В другой раз брюки надену, — пообещала бабушка.

Дело это было нешуточное. Надень она брюки — разразился бы жуткий скандал. По тем временам женщина в брюках, если только это была не маленькая девочка вроде Том или какая-нибудь киноактриса, являлась чем-то неслыханным.

Когда мы в конце концов поднялись на крыльцо, солнце начинало клониться к закату. Дверь нам открыла мама. Она была вне себя от волнения.

— С вами всё в порядке? — спросила она. — Где это вас носило?

— Съехали с дороги, — сказала бабушка.

— Вам бы, мама, не ходить так далеко пешком. Как сердце?

— Прекрасно. Я, знаешь ли, не инвалид.

Мы переоделись, а мама тем временем сготовила нам перекусить — подогрела пару лепёшек да нарезала шпика. Бабушка даже рассказала маме, что с нами было, — правда, не полностью. Сказала, что мы отправились покататься, да съехали с дороги и переждали дождь в Моузовой развалюхе. Однако она ни словом не обмолвилась ни о том, что ездили мы в Перл-Крик, ни о том, что видели Дрына и его дрын. Не сказала она ничего и про Человека-козла.

Я предложил навьючить на Салли Рыжую Спинку рычаг с цепями, вернуться и вытянуть машину, но мама отклонила мою задумку — Салли, мол, слишком старая для такого, околеет ещё, чего доброго, от натуги.

Взамен решили, что я сяду на Салли, поеду в город и найду папу — он с недавних пор вернулся в парикмахерскую, чтобы хоть немного подзаработать. Когда возвращался, то входил в дом так, будто и не уходил вовсе, или так, словно его дома никогда и не было. Уходил либо в спальню, либо на улицу, садился там на стул под развесистым дубом и стачивал в щепки какой-нибудь колышек.

Раз уж мне ехать в город, то я решил воспользоваться случаем и вернуть одну из книг миссис Канертон, а может быть, и новую взять.

Я надел на Салли узду, поводья и седловую сумку с книгой, а Том, раздосадованная, что пропустила наше с бабушкой приключение, напросилась со мной. Я позволил ей уцепиться сзади, и вот так, с нами на спине, Салли потрюхала в город.

Подъезжая к парикмахерской, я заметил, что папиной машины рядом нет, — зато грузовичок Сесиля стоял на месте, и двери в заведение были открыты. Мы спешились и вошли. Сесиль сидел в главном кресле и читал какой-то бульварный журнал. Я не видел его уже долгое время. Он выглядел усталым, но обрадовался встрече с нами. Встал с кресла, подошёл, поприветствовал, подхватил Том, сел обратно на стул и усадил её к себе на колени.

— Бог ты мой, да ты выросла! — воскликнул он.

— На целых два дюйма выше, чем в прошлом году, — похвасталась она.

— Да и тяжелее, — добавил Сесиль. — Скоро превратишься в совсем взрослую женщину.

Я подошёл поближе и встал рядом с ними, не желая, чтобы всё внимание доставалось сестре. Вблизи я заметил, что сзади на шее у Сесиля, прямо над воротником, тянется тонкая цепочка какой-то сыпи.

Захотелось как-то вклиниться и напомнить о своём присутствии.

— Всё ещё видитесь с миссис Канертон?

— Время от времени, — сказал Сесиль, откидывая чёлку Том с её глаз. — Но она в последнее время не очень-то ко мне расположена.

— Собираюсь к ней сегодня заглянуть, — сказал я. — Вернуть книгу, которую она мне одолжила.

— Привет от меня передай, — попросил Сесиль.

Я чуть не забыл о своей главной цели.

— А где папа?

— Ну прямо сейчас его тут нет.

— А где он?

— Вообще-то он у меня дома.

— Почему это? — удивилась Том.

— Он хотел отдохнуть.

Я почувствовал, что что-то здесь нечисто.

— Схожу к вам домой да проведаю, как он там.

— Том может остаться здесь, — сказал Сесиль.

— Не-а, — заупрямилась сестра. — Я тоже пойду.

— Ему очень хотелось побыть одному, — ответил Сесиль.

— У нас срочное дело, — настаивал я.

— Тогда, пожалуй, ты за ним сходи. А Том может помочь мне тут прибраться, заработает себе пятачок-другой.

— Пятачок! — изумилась Том. — У вас есть целый пятачок!

— Просто так ты его не получишь, — улыбнулся Сесиль. — Надо заработать. Подмести, и всё такое. Зеркало вымыть, флаконы протереть.

— Ну, я тогда пошёл, — сказал я.

Сесиль кивнул. Я выскользнул на улицу, отвязал от дерева Салли и направился к дому Сесиля. Пока я туда добирался, солнце всё сползало и сползало к горизонту, как будто круглый ломтик сладкого картофеля скользил по тарелке с голубой глазурью.

Я только раз бывал у Сесиля дома — папе тогда понадобилось, чтобы тот пришёл на работу пораньше. Он объяснил, как добраться, показал направление, и сейчас я легко вспомнил дорогу.

Дом находился на самой окраине городка, за ним начиналась роща, и в общем-то ничего примечательного в нём не было. Двухкомнатная серая хибарка, крытая проржавевшей жестью и окружённая амбровыми деревьями: одно из них так протянуло ветку, что та загнула вверх угол жестяной крыши, как будто дерево хотело её сорвать да посмотреть, что там под ней происходит. Крыльцо местами подгнило, кое-где сквозь дерево проглядывала голая почва. Вся земля вокруг дома была усыпана шаровидными амбровыми плодами.

Папина машина стояла на задворках, неподалёку от нужника. Водительская дверь была чуть приоткрыта. Прислонившись к одному из деревьев, стояли дощатые боковые борта — ими Сесиль иногда обшивал кузов грузовичка, а рядом на нескольких кирпичах — чтобы не прогнила — покоилась его рыбацкая лодка.

Я привязал Салли к дереву, закрыл дверь машины, поднялся на крыльцо и позвал папу. Он не ответил. Я толкнул дверь, и она отворилась. В доме витал слабоопределимый неприятный запах. Я вошёл и огляделся. Дровяная плита, ситцевые занавески на окошке, стол, пара стульев. Папы нет.

Проход во вторую комнату загораживала шторка. Я отодвинул её и понял, откуда исходила вонь, а источником её оказался папа.

Он вповалку лежал на постели и сопел так, что аж губы подрагивали. Комнату наполняло зловоние его дыхания, а пахло оно так из-за алкоголя. У кровати валялась высокая бутыль. Она опрокинулась, и виски пролилось на пол.

Я застыл, глядя на него, и не знал, что и думать. Никогда ещё не приходилось видеть папу пьяным. Знал я, что он любит иногда пропустить рюмочку-другую, но ведь не больше того. И, однако же, вот он — отрубился и дрыхнет на постели, а рядом валяется в пыли порожняя бутылка виски.

Тогда я понял, почему в последнее время он куда-то пропадает и почему вечно уходит от нас по возможности. Папа стал регулярно напиваться. Раньше я ему сочувствовал, теперь же испытал полное разочарование.

Я начал понимать, через что проходит мама, и подивился тому, как она ухитряется не терять хладнокровие и держать папин порок от нас в тайне. Бабушка, вероятно, тоже всё знала. Внезапно я проникся к этим женщинам, которых и так всегда любил, ещё большим уважением.

Я встал над папой; прямо кулаки зачесались его ударить. Решил, впрочем, не пытаться и не будить его. Если его всё-таки растормошить, из этого не выйдет ничего хорошего, да и не хотелось видеть его на ногах в таком состоянии. Не хотелось, чтобы отец увидел разочарование на моём лице и сам, конечно, тоже огорчился.

Поэтому я тихонько вышмыгнул из комнаты, прикрыл входную дверь и верхом на Салли вернулся в парикмахерскую.

* * *

Когда я вернулся, Том уже почти окончила уборку, которая нужна была Сесилю, и он усылал её в магазин за лимонадом и арахисовыми пирожными — нас угостить.

Том ушла, и он сказал:

— Не хотел, чтобы ты узнал.

— Он взял привычку ездить в город и втайне от нас напиваться, так?

Сесиль кивнул.

— Наведывается ко мне домой временами. Я тут подумал — если уж он пьёт, то пусть делает это в таком месте, где его никто не увидит. Успевает протрезветь до того, как появится на людях. Прямо даже не знаю, что ему и сказать. Нелегко ему приходится, вот уж точно.

— Сейчас всем тяжело, — возразил я.

— Будь с ним помягче, Гарри. Человек-то он хороший. Просто сейчас подавлен. Нетрудно пнуть человека, когда он такой подавленный.

— Я и не пинаю. А в город приехал за помощью — бабушкину машину из канавы вытянуть.

— Не похоже, чтобы сегодня клиентура лилась рекой, — сказал Сесиль. — Так что помогу, если хочешь. Можем применить для этого машину твоего папы.

Вместе мы составили небольшой план. Я должен был отправиться к миссис Канертон — захватив с собой Том, чтобы не подпустить её к папе, а Сесиль — пойти и забрать папину машину, заодно ведя в поводу Салли. Как он сказал, у него за домом есть хорошая лужайка, и там можно будет привязать Салли на длинную верёвку, чтобы попаслась, пока мы не вернёмся. Потом он встретит нас перед домом миссис Канертон — уже на папином «форде». Я так понял, он надеялся её увидеть.

Мы с Том постучались в дверь миссис Канертон, но её не оказалось дома. Книгу я положил на подвесную скамейку на крыльце — было досадно, что новую взять не получится.

Мы сели на крыльце и стали ждать Сесиля, попивая лимонад и лакомясь арахисовыми пирожными. Вскоре показался Сесиль. Из машины он не выходил. Мы залезли внутрь.

— А папы тут рядом нет? — спросила Том.

— Ушёл по делам, — сказал Сесиль. — Увидим его позже.

И мы покатили к Пасторской дороге.

* * *

К тому времени, когда бабушкин автомобиль всё-таки вытянули из грязи, уже стемнело. Мне ничего не оставалось, кроме как самому сесть за руль и вести его домой следом за Сесилем на папиной машине.

Том ехала с Сесилем. Он разрешил ей устроиться у себя на коленях и немного порулить, но это продлилось недолго. Вскоре она переползла на пассажирское сиденье. Сесиль был добр, но не настолько глуп, чтобы позволить ей довести дело до аварии.

Я следовал за ними, правда, рулил резковато, отчего машину заносило то в одну, то в другую сторону, но до дома удалось добраться, не съехав опять в канаву и не впечатавшись в дерево. Я даже успешно пропустил какого-то встречного водителя, не слишком его напугав.

Мы остановились у дома, потом я поехал с Сесилем на папиной машине, чтобы забрать Салли, а тем временем совсем стемнело, луна в небе была словно горка толчёной картошки, и тучи проплывали мимо, как сгустки подгоревшей подливки.

Зашли к Сесилю домой — оказалось, что папа уже ушёл. Уж не знаю куда, машины-то у него не было, однако же вот слинял, и всё. Бутылки из-под виски у кровати тоже не оказалось. Что ж, пьяница из папы был хотя бы аккуратный.

— Пусть твоя бабушка завтра свозит папу в город забрать машину, — посоветовал Сесиль. — Утром спозаранку подгоню её к парикмахерской. А тебе, думаю, лучше поехать домой на муле, чтобы не пытаться вести машину ночью. У тебя ещё опыта нету, Гарри.

— Спасибо.

— Ничего.

Мы вышли на крыльцо. Я почувствовал себя неловко и не знал, куда девать руки. Наконец протянул ладонь Сесилю. Он пожал её, и мы попрощались. Я вскочил на Салли Рыжую Спинку и пустился домой.

Темно было хоть глаз выколи, да ещё, как нарочно, поднялся ветер. Я проехал мимо дома миссис Канертон — посмотреть, нельзя ли отдать ей книгу в руки, но свет в окнах не горел, а книга так и лежала на подвесной скамейке. Я поостерёгся оставлять её там — как бы не намочило, если вдруг снова начнётся дождь. Взял книгу, сунул её в седловую сумку и сел верхом на Салли.

Редко когда доводилось мне одному оставаться вне дома так поздно, так что я решил воспользоваться обстоятельствами. Повернул Салли к мисс Мэгги. В отличие от миссис Канертон, у неё в окне теплился огонёк. А во дворе стоял автомобиль. Как следует его было не разглядеть, потому что повёрнут он был тыльной стороной. Я завёл Салли в рощицу и немного помешкал, решая, стоит ли беспокоить старушку или же лучше податься домой. И вот уже пришёл было к выводу, что лучше просто уехать, как вдруг услышал: дверь автомобиля со стуком захлопнулась. Зарычал мотор. Показались задние фары. Одна из них была разбита. Это была та же самая машина, что привезла нам известие насчёт Моуза.

Машина на высокой скорости обогнула дом, прямо через двор мисс Мэгги, вынырнула между деревьев с другой стороны. Я попробовал присмотреться, разглядел только какого-то мужчину в шляпе, но на этом всё и закончилось. Автомобиль выехал на грунтовую дорогу, мигнул мне разбитой фарой и умчался.

Я пустился было в погоню, но почти сразу отказался от этой задумки. Салли было никак не угнаться за этой машиной, даже самую малость. Если хотя бы попытаться, бедная животина неминуемо бы окочурилась.

Я слез, приторочил Салли к дереву и пошёл к хижине мисс Мэгги. В воздухе чувствовалось что-то смутное, необъяснимое. Может быть, это машина так меня взбудоражила, но я ощущал, будто ночной воздух вдруг наполнился иглами и их ледяные кончики впиваются мне в кожу.

Бесшумно поднялся на крыльцо. Обернулся взглянуть на загон для мула. Мул был на месте. Свинья тоже лежала у себя в хлеву, в ямке с грязью, которую она вырыла себе в уголке.

Сетка была опущена, а вот дверь — слегка приоткрыта. Можно было разглядеть керосиновую лампу на дровяной плите. Никогда не видел, чтобы старушка её туда ставила.

Позвал её по имени.

Нет ответа.

Постучался.

Опять тишина.

Ещё раз позвал. Не дождавшись ответа и на этот раз, открыл дверь и проскользнул внутрь.

— Мисс Мэгги! — попытал я счастье снова.

Подошёл к тканевой перегородке, всё ещё выкрикивая имя. Откинул в сторону. Свет от лампы залил спальную половину комнаты и придал кровати маслянистый оранжевый блеск.

На кровати лежала мисс Мэгги в одном из своих платьев из мешковины, её руки молитвенно вздымались над головой, а запястья склонились к стене, отчего чёрные худенькие ладошки загибались вниз, будто бы она что-то с них стряхивала. Глаза были открыты.

— Мисс Мэгги, — произнёс я ещё раз и расплакался.

Отступил на другую половину комнаты, задёрнул перегородку. Подошёл к светильнику, задул.

Вышел на крыльцо и долго стоял, с немым вопросом вглядываясь в ночь. Той нечего было ответить. Медленно, как во сне, побрёл обратно к Салли. Отвязал, оседлал. Поехал домой.

Я не понукал Салли слишком рьяно, но ехал на скорости настолько высокой, какую она могла набрать без риска выдохнуться. Одновременно с этим я пытался сопоставить обрывки головоломки и размышлял о разбитой фаре.

И тут из темноты выскочил какой-то человек и схватил Салли под уздцы.

* * *

— Гарри, — сказал папа, — извиняй, сынок. Не хотел тебя пугать. Подумал, кто-то умыкнул машину. Пошёл домой пешком вдоль дороги. Вижу — ты выехал из-за поворота. Боялся, что ты от меня оторвёшься.

— Папа, ты пьян, — сказал я.

— Был, — согласился он и отпустил поводья. — Сейчас уже нет. Прошёлся, проветрился.

— А я думал — проспался.

На миг, судя по тому, как папа вскинул голову, я понял: он подумал, что я позволил себе слишком многое. Но он расслабился и не стал ко мне цепляться.

— Машину никто не крал, — объяснил я. — Она снова рядом с домом Сесиля. Пришлось с её помощью бабушкину машину тащить из канавы. Я приходил туда за тобой, но ты как раз отсыпался.

— Прости меня, Гарри.

— Мисс Мэгги, — сказал я. — Она умерла.

— Что?

— Она умерла. Я ехал домой, чтоб тебя найти. Думал — может, ты уже вернулся. Надеялся, что ты будешь не слишком пьян и что-нибудь с этим сделаешь. Не то чтобы мисс Мэгги ещё как-то можно спасти…

— Она была очень старая, Гарри, — сказал папа, прямо-таки облокачиваясь на Салли.

Я рассказал ему про автомобиль и про заднюю фару.

— Ладно, — сказал он. — Поползём туда.

С некоторым трудом папа взгромоздился на Салли, и мы вернулись к жилищу старушки.

В доме папа зажёг керосиновую лампу, откинул перегородку, сел на край кровати и осмотрел покойницу. Первым делом прикрыл ей веки. Коснулся кожи.

— На ощупь чуть-чуть ещё тёплая.

— Когда я её нашёл, была совсем тёплая.

Папа поднёс лампу вплотную к её лицу.

— У ней на горле побывали чьи-то руки. И вот эта вот подушка на полу. Сдаётся мне, она в конце концов оказалась у ней на лице. Убили её, Гарри.

При этих словах он обернулся на меня, и его лицо в свете лампы показалось отлитым из воска.

Догадываюсь, у меня на лице мелькнуло что-то такое, чего ему не хотелось видеть.

— Я больше ничего ни о чём не знаю, сынок, — проговорил он, — но уж это-то я знаю наверняка!

20

Лишь благодаря нашим воспоминаниям некоторые люди всё ещё существуют хоть в каком-то виде. Когда-то они значили для кого-то многое или даже очень многое. Сейчас уже никто и словом не помянет старушку Мэгги. Не знаю никого, кто бы её помнил, кроме себя самого. Кто бы помнил её стряпню — если о ней как следует задуматься, то можно даже вкус ощутить на языке; помнил её истории — чудесные, диковинные и рассказанные без малейшего сомнения в их правдивости.

Может быть, во мне говорит самомнение. Где-нибудь у неё осталась родня. Может, кто-то из них ещё жив. Моего возраста, а то и старше.

Возможно, они что-то помнят.

Но им не вспомнить моих воспоминаний.

Мэгги.

Теперь её нет.

Её убили.

А времена года сменяют друг друга, словно ничего и не случилось.

* * *

Мы вернулись, забрали машину, причём Сесиль и папа не сказали друг другу почти ни слова, а затем папа медленно поехал домой, а я двинул рядом верхом на Салли.

Всю дорогу я думал о бедной мисс Мэгги, о том, что в последнюю нашу встречу она была так опечалена. Все слёзы постарался я выплакать за время поездки, чтобы не пришлось реветь перед семьёй.

Дома папа сел за стол с чашкой кофе, мама села рядом, и они принялись гадать об убийстве мисс Мэгги.

Я рассказал папе про то, как видел автомобиль с разбитой фарой — тот же, что привёз нам записку про Моуза. Ещё рассказал, как мы с бабушкой в последний раз были у мисс Мэгги, я упомянул в беседе Рыжего Вудро, а она вдруг расстроилась. Бабушка прибавила, что мы слышали, будто Рыжий на самом деле приходится мисс Мэгги родным сыном.

У папы был удивлённый вид.

— Мы с ним были когда-то как братья, — сказал он. — Уж, думаю, о таких вещах я бы знал.

— Что ж, — ответила мама, — это же она его и выпестовала, так что вполне возможно.

Папа кивнул.

— Да, но если это даже и так, зачем бы ему её убивать?

— Я вот как думаю, — вмешалась бабушка. — Судя по тому, что рассказывал Гарри, Рыжему не было дела до чернокожих. Себя он считал белым, а значит, выше их, а потом, возможно, мисс Мэгги как-то раз открыла ему правду. По какой-нибудь причине взяла да и открыла. Ну а он этой правды не вынес, вот и убил.

— Если она ему всё рассказала, — возразил папа, — и, допустим, он понял, что его отец — это Моуз, и если у него были связи в Клане, и это он пытался предупредить нас насчёт Моуза, тогда с чего бы ему вдруг убивать мисс Мэгги?

— На это у меня тоже кое-что есть, — сказала бабушка.

— Да уж я догадывался, что у вас будет какое-нибудь своё воззрение, — ответил папа.

— Допустим, о своём происхождении он всё-таки узнал, а через свои связи в Клане прослышал, что кто-то растрепал, дескать, Моуза задержали как подозреваемого, и, допустим, потом он узнал, что́ собираются учинить со стариком. Допустим, ещё за день до этого Рыжий был обеими руками за, а потом оказалось, что старик — его родной отец. Послал тебе записку, попытался этому помешать. Но не удалось, и, допустим, мисс Мэгги как-нибудь ему за это попеняла — мол, отправил родного отца на смерть, не заступился, не вмешался, даже Джейкобу вон не помог. А он рассвирепел и прикончил её тоже.

— Возможно, — проговорил папа.

— Что тебе сейчас надо бы сделать, милый, — сказала мама, — так это навестить Рыжего. Посмотреть, правда ли у него разбитая фара.

Папа кивнул. Том забралась к нему на колени и обвила шею руками. Он легонько потрепал дочку по спине.

* * *

На следующий день папа поехал искать Рыжего, но оказалось, что его нигде нет. На работе он с некоторых пор не появлялся, и уже целую неделю как никто его не видел. Пропал и его автомобиль.

Через пару дней какой-то мужик охотился в соседнем округе и отыскал машину припаркованной на тропинке в чаще леса. Вообще тропинка-то эта была слишком узкая, чтобы по ней мог проехать автомобиль, но выглядело так, словно он мчался по ней прямо-таки с бешеной скоростью. Весь его корпус был исцарапан ветками деревьев и подлеском. Одной из задних фар не хватало.

Похоже, это всё-таки Рыжий убил мисс Мэгги и не кто иной, как он, предупредил нас о расправе над Моузом. Казалось, бабушкина теория не лишена смысла.

И всё же оставалась ещё одна таинственная деталь.

Мисс Мэгги похоронили на её собственной делянке за домом — в гробу из кедра, пожертвованном мистером Груном. Похороны проходили скромно, но народу собралось немало, как чёрного, так и белого. Много кто уважал и любил старушку.

Дома у неё нашли бумагу, которую кто-то составил по её просьбе, а сама негритянка коряво нацарапала подпись. В записке мисс Мэгги выразила желание, чтобы мула и свиней раздали людям, которым они потребуются, и чтобы все её друзья и знакомые пришли и разобрали себе всю домашнюю утварь. Это желание было исполнено немедленно, даже раньше, чем нашёлся новый хозяин для скотины. Также в этом своём завещании она планировала продать участок, а вырученные деньги отдать Рыжему Вудро.

Участок продали без проблем, а вот Рыжий Вудро за деньгами так и не явился.

Загадка же заключалась в том, что через день после того, как мисс Мэгги похоронили, тело кто-то выкопал. Не осталось ничего, только пустая яма во дворе, и, насколько мне известно, и поныне никто не знает, что сталось с телом да кому и зачем оно так сильно понадобилось.

После этой истории с мисс Мэгги по городу разнеслось, что, видимо, Моуз не убивал всех этих женщин, а настоящим убийцей был Рыжий, и он-то в заключительном порыве ярости набросился на негритянку и придушил собственными руками.

Само собой, те, кто так говорили, не знали, что она его мать или что Моуз его отец, или что выглядело так, будто это он оставил папе предупреждение о линчевании. Все эти сведения папа держал при себе.

Рассказал папа лишь о том, что я увидел у дома мисс Мэгги автомобиль, заподозрил неладное, сообщил ему, а он уже взялся расследовать это дело. В чём он малость присочинил, так это что не стал выдавать меня — мол, это я обнаружил труп. Боялся, что это каким-то образом может указать на меня как на виновника.

Предполагаемых причин, по которым Рыжий мог убить мисс Мэгги, было много, как муравьёв в трухлявом пне. Самым популярным объяснением стало, что Рыжий, за которым и так водилась слава не вполне порядочного человека, украл деньги, запрятанные у мисс Мэгги в доме.

Основываясь на этой предпосылке, принялись гадать, почему деньги, вырученные с имущества, достались ему в завещании. Поговаривали, что это он и принудил её так составить бумагу, но это не объясняло упоминание мула, свиней и прочих пожитков.

Спустя годы, когда распространился слух о том, что Рыжий приходился мисс Мэгги сыном, детали несколько изменились. Говорили, что Рыжий вернулся, забрал тело и похоронил его частным порядком. Ходили и другие слухи — дескать, пришёл какой-то чернокожий колдун вуду и выкопал труп, чтобы использовать части тела в своих ритуалах; кто-то даже утверждал, что высохшую руку мисс Мэгги превратили в «руку славы», с помощью которой якобы можно отпереть любой замок. За долгие годы нашлись даже такие, кто божился, будто видел её самолично, — можно подумать, они одну засушенную чёрную руку от другой отличили бы.

Как-то раз, помню, были мы с Том у Сесиля в парикмахерской, а сидящий в кресле мистер Эванс, покуда Сесиль ровнял ему волосы над ушами, строил предположения. Ему бы только порассуждать, этому мистеру Эвансу! Как и бабушка, он увлекался детективами и сам себя мыслил изрядным сыщиком, хотя единственным расследованием, которое он когда-либо провёл, была попытка распутать историю в одном из журналов.

Мистер Эванс был низкорослый, толстый и лысый, а ещё имел привычку поджимать губы, когда излагал свою точку зрения или порывался раскрыть очередную тайну.

— Вот, скажем, мисс Мэгги зарыла или припрятала где-нибудь дома деньги, а Рыжий об этом узнал.

— Как? — спросил Сесиль.

— Какой-нибудь ниггер что-то об этом пронюхал, да и сказал ему. Ну, знаете, услышал что-нибудь насчёт мисс Мэгги, прикинул, где это может быть, а Рыжий, может, заарестовал его за что-нибудь. Ну, знаете, за какое-нибудь преступление.

— Кого же это он мог арестовать?

— Да ниггера какого-нибудь. Э, да вы меня не слушаете! Не какого-то конкретного ниггера. Просто условного ниггера, гипотетического. И вот этот самый ниггер, чтобы улучшить свои отношения с законом…

— И что же он сделал? — перебил Сесиль.

— Да ничего он не сделал. Он же гипотетический. В общем, этот парень пронюхал откуда-то про деньги да и рассказал Рыжему, где они якобы хранятся, и Рыжий за ними поехал, а денег-то там и не оказалось. Так что он попробовал заставить мисс Мэгги всё ему выдать, но перестарался да случайно её и порешил.

— Если б я был на его месте, — подал голос мистер Кэлхун, обычно молчаливый человек в комбинезоне, — я бы этому гипотетическому ниггеру, который мне насвистел, я б ему рыло-то и начистил. Ему, а не какой-то бедной черномазой старушонке.

— Ну и невыносимый же вы народ, — воскликнул мистер Эванс, великий детектив.

— А до денег-то Рыжий добрался? — спросил Сесиль.

— Не знаю, — ответил мистер Эванс, — но готов поспорить, что да. Может, ему ещё кто-то помог. Баба какая-нибудь. И вот он бросил свой автомобиль и уехал с ней на её машине.

— Зачем бы ему бросать свою машину? — усомнился Сесиль.

— А вот Гарри-то её видел, он и подумал, что по ней его могут узнать, — предположил мистер Эванс.

— Откуда же Рыжий узнал, что он её видел?

— Должно быть, заметил Гарри. Чёрт побери, эту часть я ещё как следует не продумал. Вот если дадите мне день или два…

Кроме этой версии событий имелись и другие. Говорили, будто Рыжий не только задушил мисс Мэгги, но он же и был Душегубом из поймы, как нарекли ненайденного убийцу.

Но эта точка зрения не снискала популярности. Слишком многое говорило против неё. Во-первых, мисс Мэгги никто не истязал и не связывал. Во-вторых, многие считали, что белые в принципе не способны на такую жестокость. А в-третьих, большинство так и пребывало в уверенности, будто истинного виновника линчевали. Доводы касательно того, почему это должен быть Моуз, были проще простого. С его смерти не произошло ни одного убийства, похожего на случившиеся в пойме.

Многие даже полагали, что Рыжий не убивал мисс Мэгги.

Конечно, оставался ряд вопросов. Что делал автомобиль Рыжего у дома мисс Мэгги? Почему Рыжий исчез? Почему его автомобиль нашли в пойме, брошенным посреди чащи?

На все эти вопросы находились ответы. Вроде того, что он нашёл деньги и сбежал куда-нибудь их тратить. Разве не слыхали, как он говорил, что когда-нибудь хочет уехать за границу?

В итоге ни к каким внятным выводам так и не пришли, и наконец это дело стало просто ещё одним «неразрешимым делом об убийстве какой-то негитянки». Никого, кроме папы, оно не беспокоило. Больше волновались о Рыжем.

А вдруг на самом деле его похитил Душегуб из поймы? Может, он отыскал зацепки для установления личности преступника, вот убийца от него и избавился.

И не важно, что Рыжий раньше никак не участвовал в поиске, эта теория всё равно приобрела популярность, равно как и та, что он нашёл припрятанные деньги и рванул в Париж или ещё куда.

Ходил даже слух, будто какой-то из его друзей регулярно получает от него открытки под псевдонимом, а приходят эти открытки из разных дальних стран по всему белому свету. Ещё поговаривали, что на некоторых открытках находят пятна от губной помады — это, якобы, поцелуи, которыми по просьбе Вудро покрывают карточки нежные алые губы его многочисленных подружек по всему миру.

Само собой, поскольку эти открытки предположительно приходили через малые промежутки времени со всех концов земли, история эта звучала не особенно убедительно.

Думаю, то, что папа не пришёл ни к каким ответам, ещё больше усугубило положение. На несколько дней он стал похож на себя прежнего, но расследование застопорилось на находке машины Рыжего, после которой так ничего и не выяснилось.

Всё это тяжёлым булыжником навалилось папе на плечи, и он рухнул обратно в ту мрачную пропасть, на дне которой пролежал столь многие месяцы, но теперь он уже даже и не утруждал себя попытками как-то от нас укрыться, и вскоре бутылки из-под виски показались дома у всех на виду.

Бабушка взялась было брать его в ежовые рукавицы, распекала его так и этак, но это папу ничуть не заботило.

Наконец он совсем перекочевал со своими бутылками в амбар — и словно пропал. Да, он ещё получал какие-то отчисления с парикмахерской, хотя теперь бо`льшая часть выручки отходила Сесилю, и делал кое-какую работу по дому, но пахать приходилось мне, а пахарь из меня был не шибко умелый.

Мы бедствовали, как никогда не бедствовали раньше.

Вдобавок ко всем тяготам фермерской жизни зарядили действительно проливные дожди — сильнее, чем в тот день, когда мы с бабушкой угодили в западню в лачуге Моуза.

С такими ливнями невозможно было хоть как-то работать в поле. Дождь не переставая лил сутки напролёт, вода растекалась по нашим полям, вымывала плодородную почву, уносила с собой растения или прибивала их к земле.

Бабушка сказала, что такого на её памяти ещё не происходило. Видала она, как всё сохнет и уносится ветром, а сейчас надо было пройти через период, когда всё мокнет и размывается.

Дожди обернулись половодьем, и река Сабин вспучилась и разлилась вширь, вода бешено бурлила бурыми пенистыми волнами. Река даже сменила русло, подмывая слабо укреплённые берега, вырывая с корнем и унося течением деревья — порой настолько здоровые, что легко пошли бы на бушприт для Ноева ковчега.

Но постепенно всё сошло на нет. Дожди прекратились, чёрные тучи расступились, из-за них показалась небесная синь и выплыло солнце во всей своей сияющей красе. По правде говоря, стало жарко, как в аду, и сухо, как в песках Аравийской пустыни; грязь спеклась в твёрдую корку, словно вся земля покрылась коростой.

Ночью тёмный мешок, в котором пряталось небо, лопнул, оттуда посыпались звёзды — и засверкали по всему чёрному бархату небосвода, как глаза перепуганного зверя.

Река больше не ревела, а только тихонько что-то бормотала, как бурчит в утробе у мирно спящего человека, набившего брюхо кукурузным хлебом и бобами. С берегов перестала оползать земля, и река опять потекла, уютно обустроившись в новых границах, так же безмятежно, словно и не случалось никакого гнева небес.

* * *

Где-то в десяти милях от нас жил Клем Сампшен — аккурат в том месте, где небольшая дорожка ответвлялась от той, что служила тогда ключевой магистралью. Теперь-то её магистралью не назовёшь, но тогда это была главная дорога, и если с неё свернуть, чтобы пересечь нашу округу по пути в Тайлер, то нельзя было не проехать мимо участка мистера Сампшена, который вплотную прилегал к Сабину.

Сортир Клема стоял на самом берегу Сабина и был построен так, что всё содержимое кишечников самого Сампшена и всего его семейства сливалось прямиком в реку. Такой вот прообраз канализации. В то время много кто ставил сортиры подобным образом, хотя у некоторых, например у моего папы, данное инженерное решение вызывало чувство гадливости. Папа считал: это, мол, говорит не только о нечистоплотности хозяев, но и о лени. Чтобы устроить приличный нужник, надо было иметь достаточно стойкости и упорства, чтобы выкопать выгребную яму подходящих размеров. И чем глубже, тем лучше. Когда яма заполнялась, копалась новая, нужник переносился на её место, старая яма засыпалась, а новая начинала принимать содержимое — и так далее.

Если же вам было лень проводить все эти работы, то нужник воздвигался на краю береговой кручи, так что нечистоты стекали вниз по склону и скапливались на берегу. Когда вода поднималась, отходы уносило течением. Если же она не поднималась, всеми силами стоило держаться с наветренной стороны. На чёрную кучу слетались сине-зелёные мухи — они блестели, точно россыпь изумрудов на прогорклом шоколаде. Если во время засухи внезапно поднимался ветерок, зловоние могло в прямом смысле сшибить с ног.

На время половодья мистер Сампшен с сыновьями подняли сортир на шесты, вставляемые в выемки по его бокам, чтобы обезопасить постройку от прибывающей воды.

Как они в это время облегчали свои желудки, точно не знаю, но, когда наводнение миновало, сортир возвратили на место, близкое к первоначальному расположению.

Когда уровень воды снизился, обнаружилось, что кучу смыло не полностью — теперь она образовала большой тёмный холм в точности под новой позицией их отхожего места.

Но, прежде чем продолжить рассказ, необходимо указать, что мистер Сампшен держал небольшой придорожный лоток и время от времени продавал там всякие овощи, — и вот в тот жаркий день, о котором идёт речь, он нежданно-негаданно ощутил позыв опорожнить забарахливший кишечник, а наблюдать за лотком оставил Уилсона, своего сына.

Сходив по нужде, говорил мистер Сампшен, он свернул самокрутку и вышел из сортира посмотреть сверху на облепленную мухами кучу — может быть, надеялся, что река унесла её, хотя бы частично. Но так как стояла сушь, то куча только выросла в размерах, а вода опустилась, и в ней лежало нечто необычное.

По первости-то мистер Сампшен решил, что это здоровенный раздувшийся сом, лежащий кверху брюхом. Один из тех громадных сомов, что держатся на глубине и, как уверяют многие, способны целиком заглотить некрупную собаку или ребёнка.

Но у сомов не бывает ног.

Мистер Сампшен говорил, что, даже когда увидел ноги, не сразу понял, что перед ним человек. Слишком разбухшим, слишком странным выглядело это тело, чтобы походить на человеческое. Но это было так — тело принадлежало женщине. Ноги у неё были связаны крест-накрест в области лодыжек. Одна рука запрокидывалась за спину, дотягивалась до ног и была так крепко к ним примотана, что от этого даже немного выгнулась спина. Другая рука была привязана таким макаром, что казалось, будто женщина потянулась почесать поясницу, но на этой руке недоставало кисти — аж по самое запястье. Предплечье оплетал шнурок, и этим шнурком рука была привязана к другой руке.

Мистер Сампшен с опаской спустился по склону, опасаясь вступить в ту субстанцию, которую всё его семейство целое лето сливало на берег. Там он как следует рассмотрел разбухшее женское тело — оно лежало ничком в чёрной жиже, а мухи были рады трупу не меньше, чем нечистотам.

После этого мистер Сампшен оседлал лошадь и в скором времени прискакал к нам во двор. Когда он показался у ворот, я был в поле и силился оббить брызги налипшей грязи с помидорных кустов, чтобы они стояли прямо и не погнили на корню.

Мистер Сампшен подъехал к самому краю поля, соскочил с лошади и позвал меня. Тоби гавкнул на него пару раз, но по-дружески. Он знал мистера Сампшена.

Я поспешил через поле к нему, и он начал с того, что ему нужен папа. Хоть папа и пристрастился к выпивке, соседи в общем и целом, по крайней мере в большинстве своём, об этом не знали. Он всё же старался не выносить сор за порог. Было неприятно думать, что мистер Сампшен увидит папу в таком состоянии; до этого папе мастерски удавалось скрывать своё пьянство.

Однако ничего не оставалось, кроме как позвать папу. Я попросил мистера Сампшена подождать и пошёл к амбару. Папа лежал на подстилке, которую сам себе соорудил из старого одеяла и сена, а голову подпирало седло Салли Рыжей Спинки. Он не спал и, когда я вошёл, повернул ко мне голову. Показалось, будто у него в лице что-то мелькнуло — может быть, стыд, может, смущение, а может, и то и другое сразу. Но, скорее всего, папе просто свело живот.

Я подозревал, что он даже не шелохнётся, но когда рассказал, что мистер Сампшен нашёл мёртвое тело, всё обвязанное верёвками, папа мигом встал, опрокинул початую бутылку виски, не потрудившись её поднять. Я тоже не стал утруждаться. Папа вышел и обогнал меня. А я наблюдал, как виски вытекает из бутылки и впитывается в землю.

По сей день я ни разу не притронулся к алкоголю.

У папы был несколько болезненный вид, как у человека, перенёсшего долгий приступ гриппа, однако он опередил меня, бодро зашагал через поле и встретил мистера Сампшена у дальнего края участка.

Сообщив папе о своей находке, мистер Сампшен поскакал назад, а папа поехал за ним на машине. Я захотел поехать с ними, но папа почему-то воспротивился. Отчасти я чувствовал, что больше могу не подчиняться папиным приказам. Я уже давно утратил к нему былое уважение, но решил переждать. Может, мне просто не хотелось куда-то с ним ехать.

Впоследствии я узнал, что папа и мистер Сампшен извлекли тело из кучи при помощи мотыги и граблей и окунули в реку для отмывки. Современный эксперт-криминалист так поступать ни за что не стал бы. Но по тем временам папа и слыхом не слыхивал про судебную экспертизу. Не знаю даже, существовало ли тогда само это слово.

После того как тело выловили из воды, они поразились: в безобразно вздувшейся плоти угадывалось лицо Луизы Канертон — один холодный, безжизненный глаз был открыт, а другой полузажмурен, словно она игриво подмигивала отыскавшим её мужчинам.

При ближайшем рассмотрении было установлено, что тело обильно покрывают порезы, а одна грудь рассечена и зашита обратно рыболовной леской. Между стежков что-то виднелось. Ножом папа разрезал леску и выковырял то, что было внутри. Это оказался клочок бумаги. Такой же, какой нашли у предыдущих. И так же, как прежде, что́ на нём написано, разобрать было уже нельзя. Папа обернул бумажку платком и сунул в карман.

Тело прибыло к нам домой, завёрнутое в брезент. Папа с мистером Сампшеном выгрузили его из машины и потащили в амбар. Мы с Том ждали на улице под большим дубом и, когда они прошли мимо нас со своей ношей, сквозь брезент пахнуло жутким смрадом мертвечины и испражнений.

Некоторое время папа и мистер Сампшен пробыли в амбаре, а когда вышли, отец сжимал в кулаке топорище без лезвия. Спина у него распрямилась, в походке появилась решимость. Глаза хоть и не прояснились, но глядели твёрдо и холодно, как чёрные стеклянные бусины. Папа стремительно подошёл к машине. Было слышно, как мистер Сампшен его отговаривает: «Не надо, Джейкоб. Оно того не стоит».

Мы кинулись к машине, и в это же время мама вышла из дома, зовя папу по имени. Но папа не слушал. Казалось, ничто не может его отвлечь. Об упрямых быках обычно говорят, что они «упёрлись рогом». Вот так и папа — упёрся рогом, набычил шею и словно никого вокруг не замечал.

Спокойно положил топорище на переднее сиденье, а мистер Сампшен стоял и покачивал головой. Мама влезла в машину и напустилась на папу:

— Джейкоб! Я знаю, что ты задумал. Не смей!

Тоби подобострастно подполз к мистеру Сампшену, и тот, зная, что потерпел поражение и не сможет повлиять на папу, нагнулся почесать собаку между ушами.

Он крикнул ещё раз, но так, словно сам уже не верил своему крику:

— Не надо, Джейкоб!

Папа завёл двигатель. Мама позвала:

— Дети! Залезайте в машину! Нельзя оставаться здесь.

Может, она подумала, что наше присутствие утихомирит папу, не знаю. Но мы запрыгнули в машину, и в этот самый миг из дома вышла бабушка. Она оценила положение, немедленно принялась проталкиваться к машине, и папа, едва ли осознавая, что мы едем с ним, с рёвом дал по газам, оставив мистера Сампшена стоять во дворе — растерянного и смирившегося.

Мама бранилась, кричала, умоляла — всю дорогу до дома мистера Нейшена. Папа не произнёс ни слова. Когда он подрулил ко двору Нейшенов, жена мистера Нейшена работала мотыгой в жалком огородике, бо`льшую часть которого смыло вниз по склону недавним дождём.

Сам же мистер Нейшен и двое его сыновей восседали под деревом на колченогих стульях и щёлкали пекановые орехи.

У бабушки начала складываться целостная картинка, и она выдохнула:

— Чёрт возьми…

Прежде чем папе удалось выбраться из машины, мама вцепилась в топорище, но он бережно отобрал орудие у неё из рук, вылез и направился к мистеру Нейшену. Мама повисла у него на руке, но папа вырвался. Он прошёл мимо миссис Нейшен — женщина прервала работу и удивлённо глядела на нас.

Мама опять бросилась за папой, но бабушка её осадила:

— Ладно уж, будь что будет. Тут уж его ничем не остановишь, всё равно как Ахиллеса в погоне за Гектором. Ты ведь знаешь.

Хозяева заметили папу. Мистер Нейшен не торопясь поднялся со стула, просыпав орехи с колен на землю. Выражение его лица было сродни тому, с каким мужчина обнаруживает, что стоит в одной комнате с кучей богомольных тётушек — и забыл застегнуть ширинку.

— Ты какого чёрта припёр сюда это топорище? — спросил он.

В следующий миг стало предельно ясно, зачем папа припёр топорище. Словно пылающая стрела, оно со свистом рассекло горячий утренний воздух и прилетело мистеру Нейшену по башке, туда, где челюсть смыкается с ухом, и звук, который оно издало, был, мягко говоря, сравним с выстрелом из ружья.

Мистер Нейшен рухнул, как сдутое ветром огородное пугало. Папа встал над ним, потрясая топорищем. Нейшен жалобно поскуливал и всплёскивал руками. Двое сыновей двинулись к папе. Тот развернулся и сбил старшего с ног. Младший бросился на него и повалил на землю.

Повинуясь какому-то наитию, я отвесил парню пинка, он отцепился от папы и насел на меня. Но папа был уже на ногах. Запело топорище. Парень тотчас же отрубился, а другой, который всё ещё находился в сознании, принялся улепётывать по огороду на четырёх, как изувеченная сороконожка. Наконец он смог подняться на ноги и сбежал в дом.

Мистер Нейшен несколько раз пытался встать, но каждый раз в воздухе свистело топорище, и он снова обрушивался наземь. Папа колотил мистера Нейшена по бокам, по спине, по ногам, пока не утомился и не отступил, опершись на порядком потрескавшуюся деревяшку.

Когда у папы открылось второе дыхание, он снова взялся за своё. Впрочем, к нему частично вернулись чувства, и он начал охаживать Нейшена не концом топорища, а плоской частью.

Наконец Нейшен перекатился на спину, закрыл руками лицо и расплакался. Папа прервался на полузамахе. Из него вышел овладевший им бес. Я понял, что имела в виду бабушка, когда говорила, что у папы вспыльчивый характер.

Нейшен с явно переломанными рёбрами и разбитой губой лежал, задрав руки и ноги, точно собачка, которая падает пузом кверху, чтобы впечатлить хозяина, рыдал и выплёвывал выбитые зубы.

Папа перевёл дух и сказал:

— У реки нашли Луизу Канертон. Мёртвой. Всю в порезах и связанную, как и все остальные жертвы. Вы со своими балбесами и всей вашей озверелой шайкой только и сделали, что повесили невиновного.

— Ты вроде как должен вершить закон, — отплёвывался кровью Нейшен. — А на такое у тебя полномочий нет.

— Будь мои полномочия хоть сколько-нибудь реальными, я бы арестовал вас за всё, что вы учинили над Моузом, но ничего хорошего из этого бы не вышло. Никто бы тебя здесь, Нейшен, не осудил. Тебя боятся. А вот я не боюсь. Не боюсь! И если ты ещё хоть раз перейдёшь мне дорогу, так я, бог свидетель, убью тебя и каждый день стану избивать твой труп, покуда от него рожки да ножки не останутся. Ты скажи спасибо, что это старое топорище такое непрочное, а то ведь дома у меня и покрепче есть!

Папа отшвырнул раскуроченное топорище, скомандовал: «Вперёд!» Я заторопился к машине. Мама, Том и бабушка присоединились к нам. Мама обвила рукой папину талию, и он ответил ей тем же.

Когда мы миновали миссис Нейшен, женщина приподняла голову и опёрлась на мотыгу. Под глазом у неё сиял свежий фонарь, губа распухла, а на щеке просматривались старые синяки. Она улыбнулась нам.

Бабушка сказала:

— Хорошего вам дня!

* * *

Избиение завершилось, мы приехали домой, и папа объяснил мне, кого нашли мёртвым. Я сел на застеклённой веранде, направил взгляд в пустоту и задумался о миссис Канертон. Рядом сидела Том и размышляла о том же самом.

Миссис Канертон была не просто какая-то безвестная несчастная жертва, она была нам знакома и очень нам нравилась. Трудно было поверить, что женщина, которая блистала на вечеринке по случаю Хеллоуина, красивая и окружённая мужским вниманием, лежит теперь у нас в амбаре, завёрнутая в брезент и изрезанная, совсем как те, другие.

Это потрясло нас до глубины души.

Пока мы так сидели, на веранду вышел папа. Протолкнулся между нами. От него разило потом с нотками перегара. Папа сказал:

— Послушайте меня, дети. Я знаю, что вёл себя неправильно. Но можете мне поверить: я завязал. Я вёл себя как идиот. Теперь я твёрдо встал на ноги, и ничто меня уже с них не свалит. Больше ни капли виски или любого другого крепкого напитка, покуда я жив. Слышите?

— Да, пап.

— Первое, что мы сделаем завтра, это приведём в порядок поле, а с послезавтра я снова начну постоянно работать в парикмахерской. Я подал нехороший пример, и мне нечем оправдаться, кроме как жалостью к самому себе. И знаете что? Я ведь уже было подумал — а что, в конце концов, может, Моуз и впрямь был виновен? Не знаю, в чём тут логика, но когда закончились убийства, мелькнула у меня такая мысля.

— У меня тоже, — признался я.

— Вот и порядок. Давайте же снова станем тем, чем нам следует быть. Дружной семьёй.

— Папа, — сказала Том. — А ты теперь снова будешь мыться каждый день, правда?

Папа засмеялся.

— Да, доченька, конечно, буду.

21

Папа сдержал своё слово. Я не видел и не слышал, чтобы он ещё хоть раз притронулся к спиртному. Он вновь вернулся к работе — и в поле, и в парикмахерской. И в скором времени его дух снова наполнил собой дом.

Но в тот самый день, о котором ведётся рассказ, папа нагрел воды и принял ванну на заднем крыльце в нашей ржавой лохани.

Вся остальная наша семья ждала на кухне. Можно было подумать, будто мы ждём воскрешения Лазаря, и готов предположить, что в некотором смысле так оно и было. Потому что в миг, когда открылась задняя дверь и папа вошёл в дом, показалось, что он просто-таки заново родился.

Он выпрямился в полный рост. Подбородок выскоблил до синевы. Кожу оттёр до нежно-розового оттенка. Волосы зализал назад, надел новый свежевыстиранный костюм и держал в руке свою лучшую шляпу песочного цвета.

Папа заключил маму в объятия и поцеловал — горячо и страстно, прямо на наших глазах. Мама и папа всегда были нежны друг с другом, но такого видеть нам ещё не приходилось.

Когда папа и мама разлепились с улыбками на лицах, он надел шляпу и взглянул на меня:

— Гарри, нужно, чтобы ты отправился со мной.

— И я, — сказала Том.

— Нет, малышка. Только Гарри. Он уже почти мужчина, и мне может понадобиться его помощь.

Не передать словами, как много это для меня значило. Я влез с ним в машину, и мы отправились к дому миссис Канертон.

* * *

Дверь в дом миссис Канертон была не заперта, но по тем временам в этом не было ничего необычного. Тогда было не то, что нынче, двери часто не запирались на замок — не было нужды.

Папа пошёл осматривать комнаты, а я остался стоять в гостиной и разглядывать книги на полках и всё думал, с каким увлечением миссис Канертон к ним всегда относилась. Некоторые книги из увиденных я уже читал. На миг на душе сделалось ещё тяжелее.

Папа вернулся с осмотра и покачал головой:

— Нигде никаких признаков борьбы. Она просто исчезла. Может, вышла на улицу, и тогда-то её этот тип и похитил, а может, она его знала и сама с ним пошла. И если дело обстоит так, то нам есть из кого выбирать, потому как знала она всех и добра была тоже со всеми.

Мы вышли на задний двор, где миссис Канертон держала машину. Машины не было.

— Ну это уже кое-что, — сказал папа. — Значит, уехала она на своей машине — и либо подобрала этого типа по дороге, либо он выехал вместе с ней.

— Может, Сесиль знает, — предположил я. — Он с ней довольно тесно общался.

— Вот и я о том же подумал.

Мы поехали к парикмахерской. Там был только Сесиль. Он сидел в папином кресле и листал детективный журнал.

Похоже, Сесиль удивился, увидев папу преобразившимся и опрятно одетым.

— А что, Сесиль, не сделаешь ли мне стрижку? — спросил папа, снимая шляпу.

Папин напарник спрыгнул с кресла и метнул журнал на стол, где лежали остальные.

— Всенепременно. Шикарно выглядишь, Джейкоб!

Папа влез на кресло. Сесиль укутал его простынёй, чтобы на неё падали волосы, и приступил к работе. Папа спросил:

— Слыхал про Луизу?

— Ну мы с ней последнее время не очень-то видимся. А что с ней?

— Она умерла, Сесиль.

Ножницы замерли в воздухе. Сесиль обогнул кресло, встал перед папой и поглядел ему в глаза:

— Да ну!

Папа качнул головой:

— К сожалению, да. Не хотелось сообщать тебе об этом так резко, но по-другому-то тут никак. Тело нашли в реке. И до неё этот маньячина добрался.

— Это был не Моуз, — произнёс Сесиль. — А ты ведь говорил, что это не Моуз.

Сесиль отошёл, опустился на один из стульев для посетителей, несколько раз рассеянно щёлкнул ножницами.

— Я ведь думал, мы с ней сможем быть вместе, понимаешь. Да вот не прокатило. Она не захотела серьёзных отношений. Перестала со мной видеться. А я о ней как раньше думал, так и теперь думаю. Всё надеюсь, а вдруг у нас что-то получится. Господь милосердный… Как, чёрт возьми, могло такое случиться? Она ведь была не какой-нибудь дешёвой шлюхой.

— Да я подумал, может, ты слышал, что она с кем-нибудь встречается, и с ним что-то нечисто. Может, узнал или заподозрил чего подозрительное.

— Нет. Джейкоб, ничего, что я тебя не постриг? Что-то мне нехорошо.

Папа кивнул.

— Да ничего, Сесиль. У меня ещё много дел. Просто подумал: а вдруг ты сможешь чем-то нам помочь, а заодно и патлы мне пообстрижёшь? Я тут решил привести себя в порядок. Буду появляться теперь почаще. Знаю, это ударит по твоему кошельку, но вот чтоб ты был в курсе.

— Рад тебя снова видеть, — проговорил Сесиль, кромсая ножницами воздух. — Боже мой. Луиза…

— Да ты передохни маленько, — сказал папа, срывая с себя простыню и вставая. — Не похоже, что народу сегодня тут навалом. Если нет сил работать, так иди домой.

— Да я нормально. Просто посижу минутку.

Папа надел шляпу и сказал:

— Ну тогда ладно.

Мы вышли на улицу. По пути к машине папа попросил:

— Сбегай-ка обратно да прихвати флакон кокосового масла для волос, а, сынок? Если уж я привожу себя в порядок, так мне и пахнуть надлежит приятно.

Я вернулся за маслом для волос. Сесиль сидел в парикмахерском кресле с журналом. Когда я вошёл, оторвался от чтения:

— Чёрт-те что творится, правда?

— Папа хотел немного масла, — сказал я.

— О чём речь! Обычно он пользуется вот этим, кокосовым. Вон там, в конце полки.

Я взял флакон, попрощался и вышел.

Что уж там говорить, я ужасно огорчился из-за миссис Канертон, но в то же время был рад, что папе стало настолько лучше. Мне нравилось, что он хочет приятно пахнуть ради мамы.

* * *

Мы выехали к мистеру Сампшену. Когда затормозили у него во дворе, он выглянул из дома и подошёл к машине. Папа вылез и встал рядом. Мистер Сампшен спросил:

— Ну как, вы его там не прибили?

— Нет, — бросил папа. — А вообще было бы неплохо.

— Не могу вообразить более жалкого подонка, чем этот Нейшен. Сделать такое с бедным старым негром — и потом ещё и гордиться. Хуже и не придумаешь.

— Вот и нечего на это время тратить. Хочу извиниться за то, что вот так взял да бросил тебя стоять посреди двора.

— Да ладно, Джейкоб, идти мне недолго.

— Мы, Клем, хотим тут немного осмотреться. Ты ведь не возражаешь?

— Да с чего бы?

Похоже, мистер Сампшен полагал, что отправится с нами, но папа, хоть и не проговорив это вслух, дал понять, что имел в виду только нас двоих.

Пока мы спускались к нужнику и к реке, папа сказал:

— Мы её обмыли, Гарри, но это, судя по всему, было ошибкой. Вероятно, при осмотре тела удалось бы что-нибудь узнать. Имелось бы у меня хоть какое-то образование, я бы об этом догадался. А я думал только о том, что вот ведь как красивая женщина, можно сказать, дама — а лежит в таком непотребстве. Раздетая. Израненная. Выброшенная, как какой-то мусор.

Мы слезли вниз по круче и встали у груды нечистот. Воняло невыносимо. Над кучей взмыл сине-чёрный мушиный рой. Вода хоть уже и спала, но всё равно то и дело сердито вспенивала внизу бурые барашки.

— Вот ведь забавно, какое бы добро ни попало к нам в брюхо, наружу выходит одна только дрянь, — заметил папа.

— Это он её сюда выкинул, пап?

— Вряд ли. Просто сюда её в конце концов вынесло. Тело не так уж и долго пролежало. Пару дней всего.

— Кажется, где-то тогда же погибла мисс Мэгги?

— Возможно.

— Тем вечером я проходил мимо дома миссис Канертон. Хотел книжку занести. А её дома нет. Как думаешь, она к тому времени уже умерла?

— Возможно, Гарри. Судя по тому, как выглядит река, с тех пор как миссис Канертон в неё сбросили, прошло порядочно времени, и со всем этим наводнением её вынесло сюда. Сомнительно, чтобы убийца прошёл через двор Клема и сбросил её прямо здесь. Оно, конечно, не исключено, но вряд ли он стал бы так рисковать без необходимости. До сих пор он топил трупы в глубине поймы.

— Знаешь, о чём я подумал? — спросил я.

— О том, что мисс Мэгги и миссис Канертон погибли примерно в одно и то же время. А ты видел машину Рыжего, и её мы потом нашли, а сам он пропал. Думаешь, он вполне может оказаться убийцей. Правильно я говорю?

— Да, пап.

Папа вынул из кармана рубашки трубку, набил, запалил.

— Сдаётся мне, Рыжий и впрямь мог задушить мисс Мэгги, потому что она рассказала ему всё как есть, и ему это не понравилось, но это не значит, что он же убил Луизу. Это ведь только совпадение, правда?

— Пап, а ведь Рыжий мог оставить свою машину и отплыть вниз по реке на лодке.

Папа кивнул, поднял ногу, выбил трубку о подошву.

— Мог-то мог… Вот ведь в чём штука: ну не могу я себе представить, чтобы Рыжий на такое пошёл. Я его давно знаю. Есть какая-никакая вероятность, что он убил мисс Мэгги, так и в это трудно поверить… Боже мой, да и в то, что он на самом деле цветной. При том, каков он с виду.

— Это доктор Тинн нам рассказывал.

Папа сунул трубку в карман и окинул взглядом реку.

— Доктор Тинн не похож на человека, который станет разносить досужие сплетни. Я вот сейчас об этом думаю, и всё вроде как начинает сходиться. Вспомни, как Рыжий относился к цветным, — а как узнал про себя, что сам цветной, так, может, его и перемкнуло. Может, он на самом деле ещё раньше об этом узнал — и от этого озверел, да и пошёл убивать негритянок.

— Они не все были негритянки, — напомнил я.

— Ну да. Но, как я сейчас думаю, это послужило отправной точкой.

Тогда я пересказал ему, что поведал нам доктор Тинн про убийц подобного типа и что он о таких людях думает.

Папа внимательно выслушал, нагнулся, поднял камень и запустил им в воду:

— Почему бы нам не двинуть вон по той тропинке?

Мы вскарабкались по склону и пустились по тропинке вдоль реки. Тропинка была узкая, и приходилось раздвигать ветки деревьев и побеги кустарника. Деревья росли плотно друг к другу, а их тёмные стволы ещё не до конца высохли после дождя — с коры и листьев стекали потоки воды, словно то были не деревья, а дождевые тучи.

Краем глаза я следил за папой. Его песочная шляпа промокла от капель, они падали на плечи его рубашки и как будто набрасывали на папу тёмный влажный плащ. Он снова казался мне высоким, как будто с недавнего времени вымахал на добрых три дюйма.

Реки было не видать, но мы слышали, как она рокочет, словно довольно урчащий лев, в нескольких футах от нас, внизу, за стеной непролазной поросли деревьев и кустарников. Оттуда доносился запах гнилой рыбы, мокрой земли и ещё какие-то неопределимые ароматы, смешанные со сладким духом сосновой смолы.

— Пап, а чего мы ищем?

— Не знаю.

Мы шли вдоль реки где-то час или два, то и дело продирались сквозь подлесок, смотрели на реку и пытались найти неизвестно что.

Папа нарушил молчание:

— Доктор Тинн говорил мне что-то о том, дескать, когда тело несёт течением, на животе появляются царапины, потому как оно трётся о каменистое дно. У Луизы — у ней-то ничего подобного не было. Только следы ножа, которые этот псих оставил. На всём протяжении берега возле дома Клема и на пару миль досюда нету ничего, кроме песка. Вся эта бурлящая вода могла гальку и с собой унести, но если её не так уж сильно исцарапало, значит, вернее всего, в реке её утопили не дальше, чем кончается песчаное дно. Есть только ещё одно место с таким гладким песком, на много миль вверх, а между ними полным-полно гальки.

— Пап, я не понимаю.

— Её должны были сбросить в реку на участке с песчаным дном, а то бы со всем этим половодьем поволокло бы её теченьем и остались бы отметины от камней.

— Точно?

— Ну не то чтобы, но, сдаётся мне, это какая-никакая зацепка.

— Так, а здесь у нас песчаный участок?

— Ага. Готов поспорить, дальше этого места её не заносило. К тому же есть только два или три хороших выхода к воде, с которых могли её сбросить. В остальном поблизости всё такое же, как тут, где мы сейчас идём, все эти деревья и густые заросли — с обеих сторон. Оно, конечно, если человек достаточно напористый, он может и прямо через кусты рвануть. Но если всё так, как я подозреваю, если он хорошо знает реку, то, сдаётся мне, он выбрал какой-нибудь из удобных выходов.

В чащу леса с трудом проникали солнечные лучи, а по мере того как мы шли, а время двигалось к ночи, свет делался всё слабее. Там, где ветви не сплеталсь вместе и среди листвы виднелись прорехи, он сочился малыми красно-золотистыми капельками, похожими на яблочные дольки, окунутые в мёд.

Тропинка в конце концов расширилась, и между деревьями обозначилась пролысина — она сворачивала вниз, к реке, и обрывалась в воду песчаным откосом.

— Обыкновенно вода здесь такая прозрачная, что дно видать.

Сейчас дна было не видать. Вода, мутная и пенистая, стремительно несла ветки и ошмётки коры.

— Вот уж не знаю, что здесь можно высмотреть, — сказал я.

Папа ухмыльнулся:

— Я тоже. Однако чует моё сердце, что наш душегуб не только увёл Луизину машину, но и избавился потом от неё. И так достаточно он рисковал, когда вёл её с женщиной внутри или заставлял вести Луизу. Но как убил, избавился. Вот не удивлюсь, если проделал он это в одной из точек, о которых я тебе толкую. По той широкой тропе можно прямо к берегу подъехать. А кроме неё, если только два или три удобных выхода к песчаному отрезку.

— Если он избавился от машины, как тогда добрался домой?

— С этим ещё не всё ясно, сынок. Но сдаётся мне, он из тех, кто просчитывает ходы. Раньше он не забирал у жертв автомобили. Штука в том, что у тех, других, их и не было. А в этот раз, похоже, забрал. Получается так: он спускается сюда, убивает несчастную Луизу, топит её в реке — связав, как он любит, — потом приходится избавляться от машины. Может, он столкнул её в воду, а может, и так оставил.

— Свою машину Рыжий бросил просто так.

— Это верно, — согласился папа. — Вот что я тебе скажу, сынок. Отказавшись от бутылки, чувствую, что как будто снова могу немного мозгой шевелить. Я ведь тебе не противен, сынок?

— Нет, пап, — замотал я головой. — Даже ни капельки.

— Хорошо. Тогда всё в порядке.

Мы немного прошли вдоль более широкой тропы. Вернулись к реке, снова двинулись по узкой тропинке вдоль берега. Вскоре наткнулись на ещё один выход к воде. Это был вроде бы такой же точно песчаный оползень, но здесь было явственно видно, где именно поломанный подлесок смыло впоследствии в реку. В свете солнца, озаряющем разбросанные ветки, застрявшие в листьях песчинки сверкали, словно мелкие алмазы.

А в реке просматривалась крыша автомобиля. Он, конечно же, принадлежал миссис Канертон.

— Ты был прав, пап.

— Похоже на то, — сказал он. — Это, наверно, первое за всю мою жизнь успешное детективное расследование.

* * *

На следующий день папа взял себе в подмогу нескольких мужчин, и общими усилиями автомобиль вытянули из воды на берег. Внутри нашли две промокшие книги — «Машину времени» и «Белый клык».

Ещё нашли металлическую фляжку, до половны наполненную виски, и склянку пилюль от головной боли — их, как было указано на этикетке, выписал доктор Стивенсон.

Папа предположил, что миссис Канертон везла мне почитать две новые книги, а тот, кто её убил, увязался за ней на своём автомобиле и то ли выманил её наружу, то ли оттеснил её с дороги. Вероятно, это был какой-то из её знакомых. Кто-то, по чьей просьбе она бы легко остановила машину.

Таким образом, этот неизвестный убил её и утопил в реке как жертву, так и её машину. Вероятнее всего, его собственная машина осталась неподалёку — так преступнику было бы легче, чем возвращаться на ней домой.

Картинка складывалась очень логичная, и мне стало дурно.

Если миссис Канертон везла мне книги, получается, я отчасти в ответе за её гибель. Эта мысль обрушилась на меня и придавила, как каменная плита.

Ещё совсем недавно я был счастливым и беззаботным мальчишкой. Знать не знал даже, что на дворе Великая депрессия, уж не говоря о том, что убийцы бывают не только на страницах журналов в парикмахерской, — да и ни в каких журналах не описывались убийцы, которые бы творили настолько жуткие вещи. Ну а папа, хотя и добрый,

правдивый и честный человек — пусть и выбитый из колеи ненадолго, — далеко не Док Сэвидж [4].

В детективных журналах полицейским и частным сыщикам хватало одной-двух зацепок, чтобы сложить в единую картину. И всё, нераскрытое дело раскалывалось как орех. В жизни же зацепок была целая прорва, но, вместо того чтобы щёлкать нераскрытое дело, они только ещё сильнее путали след.

В общем, на самом деле всем было известно не больше, чем в тот день, когда я нашёл ещё ту, первую несчастную женщину, примотанную к дереву колючей проволокой.

Ещё я понял, что у людей, которых я знал или думал, будто знаю, есть своя жизнь и свои проблемы. У мамы и у папы есть собственное прошлое. Я видел, как папа чуть не увяз с головой в алкогольной трясине, и заподозрил, что в своё время мама тоже могла увязнуть, только в том случае трясина была другая: её падение было увековечено в татуировке на предплечье у пропавшего Рыжего Вудро.

Я узнал, что папа бывает страшен в гневе. Узнал, что мистер Нейшен способен плакать и умолять, ползая на коленях, а его сыновья умеют быстро бегать.

Мисс Мэгги оказалась матерью Рыжего, а сам Рыжий, возможно, окажется убийцей. Но он ли убил мисс Мэгги и миссис Канертон? И если так, то почему и зачем? И где он сейчас?

Люди, которых я знал, оказались чужими, дикими и жестокими. Они повесили Моуза, избили и запинали меня и папу.

Если бы в тот момент обнаружилось, что, вскарабкавшись на вершину самого высокого дерева, можно дотянуться до луны и разрезать её напополам парой хороших ножниц, — я бы ничуть не удивился.

22

На похоронах миссис Канертон в баптистской Вефильской церкви собрался весь город. Наша семья сидела в первом ряду. Пришёл Сесиль. Пришли почти все жители Марвел-Крика и окрестностей, кроме Нейшенов и некоторых из тех, кто был в толпе, линчевавшей Моуза.

Явился даже доктор Стивенсон — он сидел в задних рядах и выглядел скорее разочарованным, чем опечаленным. Пожаловал также и доктор Тейлор. Он сел подле доктора Стивенсона и сложил руки на коленях, а лицом был бледен как полотно. Поговаривали, что он принимает гибель Луизы очень близко к сердцу — они с недавних пор находились в серьёзных отношениях.

За неделю к папе в парикмахерскую постепенно вернулись все былые клиенты, а среди них — и участники линчевания, и почти все хотели, чтобы стриг их именно папа. Ему пришлось опять исправно ходить на работу. Не знаю, что он чувствовал, когда стриг волосы тем, кто в тот день избил его и меня, тем, кто убил Моуза. Но он стриг им волосы и брал с них деньги. Может, папа рассматривал это как своего рода месть. Может, он легко забывал и прощал обиды. А может, нам просто нужны были эти деньги.

Мама нашла работу в городе при здании суда. Ездила она туда и обратно с папой. Таким образом, с нами оставалась только бабушка, а у неё вошло в привычку пару раз в неделю кататься в город — понадоедать народу в парикмахерской да перевидеться с мистером Груном.

Вдвоём они колесили по городу и по всему округу. Иногда он возил её в Тайлер — так, поужинать в кафе и сходить на какое-нибудь представление.

Как это обычно происходит, разговоры об убийствах со временем поутихли. Папа высушил бумажку, которую извлёк из миссис Канертон, но, как и на всех остальных, на ней уже ничего было не разобрать. Да даже если бы что-то и было, сложно сказать, как бы она могла помочь делу.

О Моузе не вспоминал никто. Точно несчастного старика никогда и не существовало на свете. Некоторым по-прежнему хотелось, чтобы убийцей оказался он, несмотря на то, что сталось с миссис Канертон. Чаще всего теперь утверждали, что это сделал Рыжий — убил, а потом пропал и никогда больше не вернётся. Никто уже не уверял, будто получает от него какие-то там открытки. Что лишь доказывает, как переменчива людская натура.

Жизнь снова потекла своим чередом, мир опять стал казаться таким же нормальным, как и всегда, но в моих глазах он так и не стал таким же чистым и прекрасным, каким был до этого, и никакими усилиями не удавалось сполна вернуть мне былую радость жизни.

Что же до убийцы, то мы с Том не были так уж уверены, что это был Рыжий и теперь всё в прошлом. Между собой мы всё ещё верили, что это Человек-козёл. И вот в один прекрасный день, когда мама с папой были на работе, а бабушка принарядилась и укатила в город заигрывать с мистером Груном, мы решили взять дробовик и совершить вылазку к лачуге Моуза.

Имено там в последний раз видели Человека-козла, и я был твёрдо намерен узнать о нём побольше, а может быть, и захватить его в плен. Где-то в глубине души хотелось почувствовать себя героем. Для этой цели мы и взяли с собой дробовик и моток крепкой верёвки.

С высоты прожитых лет всё это кажется несусветной дуростью. Но тогда всё представлялось совершенно разумным. Мы решили, что припугнём Человека-козла ружьём, а может, и пораним его слегонца, потом свяжем и приведём домой.

С другой стороны, а умеет ли Человек-козёл говорить? Сможет ли он признаться в своих делишках? Понимает ли он по-английски? А вдруг у него есть сверхъестественные способности? Мы подозревали, что уж какие-то способности у него наверняка есть, и, исходя из этих соображений, захватили с собой также и Библию. Где-то, вероятно в каком-то журнале в парикмахерской, я вычитал: если выставить перед собой Священное Писание, любая нечистая сила в ужасе шарахается и поджимает хвост.

Дни напролёт мы с Том сидели и размышляли, и наконец в ночь перед вылазкой окончательно составили план убийства или поимки Человека-козла.

Как только бабушкина машина скрылась из виду, мы поспешили к лесу. Я тащил ружьё. Тоби ковылял рядом и, несмотря на повреждённую спину, неплохо так поспевал за нами.

Ещё пришли мы к выводу, что днём Человек-козёл лишается своей силы, и, если удастся разыскать его логово, мы сумеем его убить. Сложно сказать, с чего мы это взяли, но уверовали мы в этот вывод столь же непоколебимо, как и в то, что папа разобьёт башку Нейшену палкой скорее, чем курица склюёт зерно, и в то, что Священным Писанием можно защититься от нечисти.

Мы всё дальше и дальше углублялись в лес, туда, где между высоких круч и могучих деревьев, бешено бурля, петляла река и где лианы и подлесок сплетались в почти непролазную стену.

Мы шли вдоль берега, подыскивая место для брода возле Шатучего моста. По самому мосту никто из нас переправляться не желал, и мы воспользовались оправданием, что его не перейдёт Тоби, но это была всего лишь отговорка.

Долго мы так шли и вот наконец добрались до лачужки, в которой жил старый Моуз. Встали, окинули её взглядом. Она никогда не представляла собой ничего выдающегося — просто развалюха, сколоченная из досок, жести и рубероида. Сам старик по большей части проводил время на улице, сидя на ветхом стуле под ивой и любуясь видом на реку.

Похоже, погода изрядно потрепала хижину с того времени, как мы с бабушкой попались в ней в ловушку и видели в окно рожу Человека-козла.

Дверь была распахнута настежь.

— А вдруг Человек-козёл там внутри? — прошептала Том.

— А я как пальну по нему из ружья, — ответил я. — Вот и будет знать!

— Может, нам лучше сначала в окошко глянуть?

Совет был дельный, но многого через окно различить не вышло, ровно столько, чтобы удостовериться: никакой Человек-козёл внутри не засел и не кинется на нас, едва мы переступим порог.

На этот раз в хижине царил куда больший кавардак. Сначала в дом вошёл Тоби — порыскал по углам, перенюхал всё и вся, пока мы не приказали ему вернуться наружу. Потом зашли сами и огляделись. Сквозь жёлтую клеёнку на незастеклённом окне проникал кое-какой свет и задувал довольно резкий ветерок. Стекло в другом окне кто-то разбил, по всей видимости дети, и с этой стороны тоже шёл свет, но очень слабый.

Рамку с фотографией и картинкой из каталога сбили со стола на пол, и я её поднял. Через открытую дверь в комнату затекли струи дождевой воды и испортили изображение — склеили вырезку из «Сирса и Робака» с фотографией и размыли их в невнятную мешанину пятен. На этот раз я положил портрет на стол лицом вниз.

— Ой, что-то мне тут не нравится, — сказала Том.

— Мне тоже.

Когда мы вышли, я проверил, что дверь заперта как следует.

Мы обогнули дом, вышли на сторону, что смотрела на реку, и спустились к воде. Оглянувшись на развалюху, я заметил: на гвозде, вбитом в стену, что-то висит. Это оказалась цепь, а с неё свешивалось несколько рыбьих скелетов и одна почти ещё свежая рыбина.

Мы подошли и рассмотрели находку поближе.

— По виду, её сюда совсем недавно повесили, — заключила Том. — Вода-то вон ещё капает.

Рыбьи кости наряду со свежей рыбиной свидетельствовали о том, что кто-то уже некоторое время вешает сюда эту рыбу на постоянной основе, как будто приносит Моузу подношение.

На другом гвозде висела связанная шнурками пара старых ботинок — их, вероятнее всего, выловили из реки. Над ними кто-то приладил покоробившийся от влаги ремень. На земле под гвоздём с ботинками у стены дома рядком лежали оловянная тарелка, ярко-голубой камень со дна реки и стеклянная банка с завинчивающейся крышкой. Всё это было аккуратно разложено, будто дары.

Я снял дохлую рыбу и сухие кости и бросил в реку, а цепь вернул обратно на гвоздь. Ботинки, ремень, тарелку, камень и банку тоже отправил в воду.

— Ты зачем это сделал? — спросила Том.

— Думаю, эта рыба ещё живая была. Ни к чему ей страдать. Никто же не придёт и её не зажарит.

— Вот мы могли бы.

— Но не зажарили ведь.

— Ты и всё остальное туда же побросал. Это как-то подло, Гарри. Кто-то же вешает эти штуки сюда как подарки.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому и побросал. Не из подлости, а чтобы казалось, как будто подарки приняли.

На самом деле я и сам толком не мог объяснить своё поведение. Просто показалось, что нужно сделать именно так.

Старенькая лодчонка Моуза всё ещё лежала у дома — на камнях, чтобы не прогнила. На дне валялось весло. Мы решили сесть в эту лодку и спуститься по реке до места, где был чапыжниковый лабиринт. Погрузили в лодку Тоби и дробовик, столкнули её в воду и поплыли. Проделали весьма долгий путь обратно до Шатучего моста, проскочили под ним, внимательно вглядываясь, не затаился ли где-нибудь в засаде Человек-козёл. Наша уверенность, что он боится дневного света, становилась всё слабее, мы забеспокоились и почувствовали себя несколько по-дурацки.

Когда составляли план, мы были гораздо смелее, чем когда дошло до его выполнения.

В тени под мостом в берег вдавалось тёмное углубление, похожее на пещеру. Я представил себе, что там-то и сидит Человек-козёл, поджидая добычу.

Планировалось, конечно, схватить Человека-козла за рога в его собственном логове. Но мы не стали. Не проронили ни слова. Просто проплыли мимо.

Осторожно подгребли к берегу в том месте, где нашли женщину, примотанную к дереву проволокой. Ничто не напоминало о том, что когда-то она там была. Казалось, будто это далёкий сон.

Вытянули лодку на галечно-илистый берег и оставили там, а сами поднялись на высокий откос и углубились в чапыжник. Мы не говорили об этом вслух, но каждому хотелось увидеть место, где был найден первый из трупов и где мы так перепугались тогда в колючем лазу.

Лаз был точно таким же, и при свете дня стало ясно, что этот лаз, как мы и подозревали, кто-то нарочно прорубил среди чапыжника. Правда, он оказался вовсе не таким широким и длинным, как нам померещилось той ночью, и впадал в туннель пошире, а тот тоже был короче и меньше, чем в наших воспоминаниях.

На шипастых ветках, как украшения, были развешаны клочки разноцветной ткани. Вот красный, вот синий, вот белый в красный цветочек. А ещё — картинки из каталога «Сирса и Робака» с женщинами в нижнем белье и несколько тех самых игральных карт, о которых я был наслышан. Шипы прокалывали картинки в аккурат там, где у нарисованных женщин находилась промежность.

В середине лаза кто-то когда-то устроил костёр, а колючие кусты росли над нами так густо и так тесно переплетались низко опущенными ветками, что можно было представить: даже в самую лютую грозу здесь будет сухо.

В ту ночь мы не заметили всех этих тряпочек и бумажек, но они вполне могли быть здесь и тогда. При всей сухости этого места, во время недавних ливней и паводков оно никак не могло остаться полностью сухим. Время от времени кто-то явно добавлял сюда что-то новенькое.

Тоби принюхивался и бойко шнырял по всему лазу, насколько позволяли бедняге изувеченные спина и лапы. Мочился то там, то тут, повсюду оставлял свою метку. Пёс был так возбуждён, точно в чапыжнике было полным-полно белок.

— Похоже на какое-то гнездо, — шепнула Том. — Гнездо Человека-козла!

Меня пробрал холодок, и до меня дошло: если это правда и его укрытие действительно здесь, а не в пещере под мостом, он может когда угодно вернуться. Я сказал об этом Том, мы кликнули Тоби и стали убираться из этого места — попытались грести вверх по течению, да не сдюжили.

Наконец мы вышли на сушу и попробовали было тащить лодку вдоль берега, но она оказалась слишком тяжёлой. Мы сдались и оставили её у реки. Миновали Шатучий мост и прошли ещё довольно долго, пока не наткнулись на песчаную отмель. Переправились по ней через реку, воротились домой, закончили домашние дела и привели себя и Тоби в порядок до того, как домой вернутся папа, мама и бабушка.

Весь день размышляли мы о том, что видели, и подумывали рассказать папе, но поскольку нам было велено никуда не уходить, наши неокрепшие умы находились в тупике. Что показалось бы очевидным кому-нибудь постарше, нам совсем не казалось таким уж лежащим на поверхности.

Вечером мы с Том сидели на веранде и шушукались. К нам вышла бабушка.

— Вы оба-двое целый день ведёте себя как два заговорщика. А я уж больно любопытна, чтобы спокойно на это смотреть.

— Да мы-то что, мы ничего, — сказала Том.

— А я вот считаю, что это неспроста, — бабушка опустилась на подвесную скамейку между нашими раскладушками. — Отчего бы вам не посвятить меня в вашу тайну? Обещаю, ни слова не скажу вашим маме с папой.

Нам, конечно, смерть как не терпелось поделиться с кем-нибудь секретом. Я взглянул на Том, она кивнула. Я кивнул в ответ. Том сказала:

— А вы поклянитесь, что ни за что на свете не скажете, а не то у вас отвалится голова и её сожрут муравьи!

Бабушка прыснула:

— Что ж, не хотелось бы. Так что, пожалуй, поклянусь.

Мы выложили ей всё. Когда окончили рассказ, бабушка сказала:

— Вы не одни тут такие детективы. И раз уж мы все трое ведём расследование, то нам стоит прямо сейчас заключить договор. Всё, что мы узнаем, пусть останется между нами.

— Не знаю, — засомневался я. — А вдруг папе будет полезно что-то из того, что мы выясним?

Бабушка призадумалась. Я знал её достаточно, чтобы понимать: она из тех, кто хочет всегда быть в курсе всего. Так что не удивился, когда она высказала своё предложение:

— Вот что я вам скажу. Давайте-ка оставим это между нами, если — или пока — не наберём довольно доказательств, которые смогут пригодиться папе. Справедливо, ребятки?

Мы согласились, что всё вполне справедливо.

— Тогда заключим договор в таком духе, а не то у нас у всех отвалятся головы и их сожрут муравьи.

Мы поклялись.

Бабушка сказала:

— Была сегодня в городе. Ездила свидеться с мистером Груном. Такой любезный мужчина!

— А вы к нему зачастили, — заметила Том.

— Да уж есть такое.

— Так, значит, вы не думаете, что он как-то связан со всей этой жуткой историей?

— Боже упаси. Ни в коем случае!

— Он в Клане, — напомнила Том.

— Был, — ответила бабушка. — Мы с ним как-то разговорились, и он обмолвился об этом казусе. Сказал, что выбыл из Клана. И подтвердил, что он еврей. Говорит, присоединился в своё время к ребятам без особого размышления. Думал, они стремятся вершить справедливость. Видел он когда-то фильм под названием «Рождение нации» — там клановцев показали хорошими парнями. Но после той ночи с твоим папой, того злосчастного случая, когда повесили Моуза, и разного прочего взяли его сомнения — узнай они, чего доброго, что Грун еврей, мог бы он и сам болтаться в петле. Вот он и вышел из Клана. И балахон свой сжёг.

— Бабуль, — спросила Том, — а он ваш кавалер?

— Едва ли… Ну пока ещё нет. Может, что-нибудь у нас и выйдет.

Том хихикнула.

— Бабушка. Вы уже слишком старая!

— Только по вашим меркам, юная леди. Что скажете, если завтра мы осмотрим и Моузову халабуду, и эту пещеру, и этот колючий лаз?

* * *

На следующее утро, когда мама с папой уехали на работу, мы с Том, бабушкой и Тоби забрались в бабушкину машину, захватив её дробовик, и она отвезла нас к лачуге Моуза. На полпути я вспомнил, что забыл дома Библию.

У меня было кое-какое предчувствие насчёт старой хижины и хотелось проверить, что там творится. Но предчувствие оказалось ложным. С гвоздей ничего нового не свисало, и у стены тоже никто ничего не клал. Но обнаружилось и кое-что любопытное. Лодка, которую мы оставили на берегу, вернулась на прежнее место на камнях, а внутри, как и в прошлый раз, лежало весло.

Мы сказали об этом бабушке.

— Ишь ты поди ж ты! — подивилась она.

На минутку заглянули в саму развалюху. Там всё было так же, как вчера, разве что размытая водой фотокарточка в рамке стояла теперь на столе прямо, а потускневшая вырезка из «Сирса и Робака» с заштрихованным карандашом ребёнком куда-то исчезла.

Я указал на это бабушке, и она предположила:

— Кто-то сюда наведывается, это уж как пить дать. Вопрос в том, зачем? Вот что я вам скажу, давайте-ка сядем в лодку да сплаваем до этого вашего места.

Бабушка забралась в лодку, мы с Том столкнули её в воду, я сел на вёсла, Том расположилась на носу, взяв на себя роль проводника, и мы выдвинулись в путь к лазу в чапыжнике. Это было приятное путешествие. День стоял тёплый, река текла быстро, а вода пестрела отблесками света среди теней развесистых деревьев.

На берегу я приметил здоровенного водяного щитомордника — он грелся на солнышке на извилистом корне большой ивы. С берега в воду плюхались лягушки. По поверхности воды, ни дать ни взять конькобежцы на Севере, сновали мелкие чёрненькие насекомые. Дважды я видел, как из реки высунулись черепашьи головы — оценить, насколько мы съедобны, — а затем снова нырнули и пропали из виду.

Мы выволокли лодку на сушу и поднялись в лаз; местами в нём было темно, но сквозь заросли там и сям прорывались потоки солнечного света, и концы лучей были остры, как лезвия мечей ангельского воинства; лучи высвечивали тряпочки и вырезанные из каталогов страницы. Бабушка огляделась вокруг, пощупала лоскутки и бумажки.

— По-моему, не похоже на гнездо убийцы. Не иначе как какие-нибудь дети, вероятнее всего мальчишки, устроили здесь себе что-то вроде штабика. А чтобы как-нибудь оживить обстановку, раздобыли яркой ткани и картинок.

— Но на некоторых картинках тут женщины в нижнем белье, — заспорил я.

— А сам-то ты, Гарри, разве не разглядываешь те же самые картинки, когда в нужнике заседаешь? Неужто применяешь каталог только для подтирки? — спросила бабушка.

Я зарделся.

Том бросила на меня взгляд, который говорил, что у моей сестры появился ещё один повод для подколок.

— Можно увидеть, где он тут устроил себе костёр, — сказал я.

— Костёр могли сложить и дети, и бездомные бродяги, — ответила бабушка. — И если подумать, на кой убийце понадобился бы огонь? Вряд ли он обитает здесь постоянно. Он, думаю, живёт среди нас или рядом с нами.

— Разводит костёр, чтобы видеть ночью, — предположила Том.

— Есть такая вероятность, — кивнула бабушка. Было видно, что у неё уже сложилось собственное мнение.

— Но, может, он и сюда приходит, — продолжала Том. — Для чего-то использует это место.

— Может, вы и правы, — сказала бабушка. — Но я думаю, окажется, что это дети тут себе штабик устроили. Ну, может, и бродяги укрываются тут от непогоды.

— А не далековато ли тут для бродяг?

— Кто их разберёт? — пожала плечами бабушка. — Давайте-ка посмотрим, сможем ли мы вернуться на этой посудине домой, покуда мама с папой не вернулись с работы.

— Ай, чего там, — бросила Том. — У нас куча времени!

— Ага, — согласилась бабушка. — Но мы всё равно идём.

Мы воротились к лодке, готовые тащить её вверх по реке, но когда дошло до дела, бабушка решила не утруждаться.

— Моуз уже мёртв, — сказала она, — а грести против течения — напрасный труд. На себе тащить — умаемся. Просто оставим-ка лодку прямо здесь. К тому же тот, кто принёс её назад, может, и в этот раз принесёт.

Мы пошли пешком. Всю дорогу до места, где удалось перебраться по мелководью, и весь дальнейший путь до машины меня не покидало чувство, что кто-то бесшумно крадётся среди деревьев, следит за нами сквозь листву, таращится на нас из сумрака. Но куда бы я ни повернул голову, везде видел только лес, листья и реку.

* * *

Той ночью я лежал в постели, пытался думать и всё время возвращался к одной и той же мысли. Бабушка прожила долгую жизнь, ума и хитрости ей не занимать, а сыщик из неё всё равно не лучше, чем из папы, а уж папа-то в этой роли гроша ломаного не стоит — он и сам подтвердил бы. Мы с Том, конечно, тоже те ещё детективы, но оба мы пришли к одному и тому же выводу. Убийца — Человек-козёл или тот, кого мисс Мэгги называла Странником.

Подумал я о мисс Мэгги — и снова стало тоскливо. Не видать мне больше её вкуснейшей стряпни, не слыхать больше её чудных историй. Её больше нет. Её убили — в том самом доме, где мы не раз сидели с ней за столом, а она смеялась и звала меня Мальком.

А ещё миссис Канертон. Может, она умерла потому, что везла для меня книжки. Оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. Я знал, что ни в чём не виноват, но тем не менее чувство вины всё сильнее сжимало и сжимало мне сердце.

Бедная миссис Канертон — она всегда была так приветлива! Все эти книги. Праздничные приёмы на Хеллоуин. Как она улыбалась… Как охватывало её грудь то платье тогда на Хеллоуин! Белоснежное, с алыми розанчиками по воротнику!

Засыпая, я подумал всё же рассказать папе про картинки из каталога «Сирса», про тряпочки и всё такое прочее в чапыжниковом туннеле, но вспомнил, что пообещал бабушке держать это в секрете. Я не был уверен, что был прав, когда в этом поклялся. Думал нарушить слово или каким-то хитрым образом обойти запрет, но сон в итоге прервал мои размышления.

Когда наутро я проснулся, ничто уже не казалось таким уж чрезвычайно важным, а бабушка со временем, кажется, совсем забыла о нашей вылазке. Она нашла себе новую цель — мистера Груна. Даже принялась делать нечто такое, чем, по мнению многих, не пристало заниматься дамам: бродила вокруг его магазина, навещала его, помогала раскладывать товар по полкам и всё такое, не требуя ничего взамен.

Мы с Том нет-нет да смывались из дома и наведывались к хижине Моуза. Там то и дело находили то рыбу на гвозде, то какую-нибудь диковинную штуку со дна реки.

Я рассудил, что кто-то приносит Моузу подарки, возможно, не зная, что тот погиб. Но, может, их оставляют и по какой-нибудь другой причине.

Мы добросовестно подбирали всё, что находили, и возвращали реке, задаваясь вопросом: может, это Человек-козёл оставляет здесь всё это добро, и если да, то зачем? Возможно ли, что такому чудищу чем-то нравится Моуз? А может быть, все эти вещи — приношение дьяволу, как в рассказе мисс Мэгги про Странника? Это, конечно, не виски с мочой, но почём знать — вдруг дьяволу по нраву рыба и речной мусор?

Мы огляделись в поисках признаков того, что здесь побывал Человек-козёл, но нашли только отпечатки чьих-то крупноразмерных ботинок. Никаких следов копыт.

Порой мы оба чувствовали, что за нами кто-то наблюдает. Я всегда брал с собой дробовик в надежде, что старина Человек-козёл покажется хоть на миг и даст мне хоть раз в себя пальнуть. Никакая сыскная работа не справится с тем, что решит один-единственный выстрел из дробовика.

Как-то раз мы спустились к реке, и Том пронзила догадка:

— А что, если дьяволу никакие выстрелы нипочём?

Об этом я как-то не подумал. А стоило бы. В конце концов на то он и дьявол!

Мы убрались оттуда куда менее уверенные в себе — не важно, что у нас было ружьё, — и не возвращались к хижине ещё долгое время. Следующие несколько дней я задавался вопросом, появляются ли на гвоздях свежие рыбы и новые предметы из реки — и о чём думает их добытчик, когда возвращается и видит, что они никуда не делись? А может, он следил за нами всё это время из своего лесного укрытия? Эта загадка оказалась слишком трудной для моего куцего ума, и в конце концов пришлось отложить её в сторону.

23

Лето продолжалось и делалось всё жарче и жарче, а горячий воздух окутывал голову, словно дважды свёрнутое одеяло, причём иногда казалось, что это одеяло горит и наполняется дымом.

С такой погодой в полдень почти не хотелось шевелиться, и на время мы перестали бегать к реке даже на рыбалку и вообще не уходили далеко от дома.

Четвертого июля, на День независимости, в нашем городке решили провести празднество. Мы с Том были в восторге, потому что программа обещала шутихи, римские свечи и иные всевозможные фейерверки, а также, конечно, горы домашнего угощения.

А ещё сильнее радовало то, что в городе собирались показать какую-то кинокартину.

Время от времени в разговорах всё ещё проскальзывала тема об убийце, но по большей части все сошлись на том, что виновником следует считать Рыжего, а поскольку и машину его нашли в лесу, и дом его, как кажется, остался без хозяина — хотя в общем-то это всегда так было, — то поползли слухи, что папа был близок к его вычислению, поэтому-то Рыжий и скрылся.

Похоже, такое объяснение вполне устраивало народ, потому что людям хотелось в него поверить. Было легче засыпать по ночам, пробираться в нужник при свете луны или проверять на реке донные ярусы, когда думаешь, что убийцы давно уже нет.

Женщинам было немного проще засыпать в своих постелях, даже при том что они уже привыкли запирать окна и двери, чего никогда не делали до появления Душегуба из поймы.

Даже папа, мама и бабушка в конце концов поверили, что это был Рыжий. Это казалось предельно логичным.

Мы же с Том держали ухо востро и ждали возвращения Человека-козла во всякое время. Как представлялось нам, он просто отлёживается себе в лесу да поджидает, когда же всё утихнет, а вот будут люди меньше всего к этому готовы, тогда он и нанесёт удар.

Но Четвёртого июля, в день мороженого, фейерверков и показа кинофильмов, мы утратили бдительность. Мы и раньше, безусловно, её иногда теряли, и это сходило нам с рук. Да и как могло что-то случиться в этот жаркий и праздничный июльский день — при всех тех чудесах, которые мы с таким нетерпением предвкушали?

Гулянье состоялось к вечеру, перед наступлением темноты. Главную улицу перекрыли — при тогдашнем редком уличном движении это не составило никаких проблем. Прямо на улице расставили столы с угощением на блюдах — арбузами, мороженым из свежих сливок и прочими лакомствами, и, после того как баптистский проповедник произнёс короткую речь, каждый взял себе по тарелке, пошёл вокруг стола и набирал себе, сколько душе угодно.

Помню, папа сказал маме: хорошо, мол, что столы сегодня такие богатые — не только потому, что можно наесться до отвала, но и потому, что проповедник не стал особенно утомлять публику своим красноречием. Всем было известно, что преподобный — не дурак пожрать.

Я отъел по кусочку почти от всего, преимущественно налегая на толчёный картофель с подливкой, котлеты, яблоки и пироги с грушевой начинкой. Том поглощала кексы, торты и больше ничего, разве что умяла кусок арбуза, который помог ей разрезать Сесиль.

Между столами амфитеатром расставили стулья, а за стульями соорудили временные подмостки. На них пела и играла на гитарах и скрипках горстка музыкантов; посреди перекрытой улицы собрались мужчины и женщины и кружились в танце под их музыку. Танцевали и мама с папой, и бабушка с мистером Груном. Доктор Тейлор держал за руки Том и танцевал с ней. Он был такой большой, а она — такая маленькая, и это было всё равно что взять за передние лапы собаку и заставить скакать на задних. У доктора был радостный вид, хотя, по слухам, он очень сокрушался из-за Луизы Канертон.

Я всё ждал, когда же появится мистер Нейшен со своими сынками, — обыкновенно ведь они не упускали случая набить желудок и выпить за чужой счёт, — но их нигде не было. Догадываюсь, это было из-за папы. Может, мистер Нейшен и производил впечатление крутого мужика, может, и любил вести себя громко и вызывающе, но то приснопамятное топорище его приструнило, а стараниями мистера Сампшена по городу разошлась соответствующая молва — и ещё долго после смерти отца из уст в уста передавали рассказ об этом избиении, будто видели его своими глазами, и со временем эта легенда присоединилась к байке о свиньях мистера Криттендона и постепенно прочно заняла место в своде местной мифологии.

Сгустились сумерки, музыка смолкла, и начался фильм. Это было какое-то старое кино. Немое, про ковбоев и со стрельбой. Навес, под которым его крутили, полнился криком, гиканьем и пьяными возгласами парней, озвучивающих безголосых героев.

Наконец, когда дело уже совсем близилось к ночи, устроили фейерверк. Хлопали шутихи, взрывались высоко над Главной улицей ракеты и римские свечи, разлетались в ночном небе огненной радугой и с шипением угасали.

Том бросила Тейлора — он нашёл себе молоденькую пару для танцев, мисс Буэллу-Ли Бердуэлл — и сидела теперь на коленях у Сесиля, прихлопывала в такт музыке, подпрыгивала вверх и вниз и ждала, когда же на бархатисто-чёрном небе распустится очередной пламенный цветок.

Помню, я увидел, как один яркий сполох не растаял сразу, а понёсся к земле, будто падающая звезда, и, по мере того как мой взгляд следил за его полётом, приземлился за спиной у Сесиля и Том. Его прощальная вспышка озарила улыбку на лице у Том, Сесиля, держащего её руками за плечи и покачивающего её на ноге в такт мелодии. А поблизости, у стола с угощением, стоял, опустив руки в карманы, доктор Стивенсон.

Я и раньше заприметил, как он двигается среди танцующих пар, но сам не танцует, а только петляет между ними, словно прошивая невидимой ниткой. Теперь он стоял, скорчив свою обычную угрюмую мину, и глядел на Том у Сесиля на коленях, а на его одутловатом лице бисеринками выступала испарина.

А над ним и вокруг него всеми красками взрывалось небо.

* * *

Когда поздно вечером мы вернулись домой, спать никому не хотелось и мы ненадолго сели во дворе под большим дубом и хлебнули капельку яблочного сидра. Было очень весело, но меня по-прежнему преследовало неприятное чувство, будто за нами кто-то подглядывает.

Я пристально осмотрел лес, но ничего не увидел. Том, похоже, ничто не тревожило. Мама, папа и бабушка тоже не проявляли никаких признаков волнения. Но меня это не успокоило.

Немного погодя на опушке леса показался опоссум, зыркнул на нашу праздничную пирушку и снова пропал во тьме. Я выдохнул с облегчением.

Папа вынул свою старенькую гитару, и они с мамой исполнили несколько песен, потом он играл, а мама с бабушкой пели дуэтом. Время от времени им подвывал Тоби.

После этого мама расположилась у папы на коленях, и они вместе с бабушкой принялись рассказывать истории. Папа припомнил байку про какого-то старого стрелка с Дикого Запада, которого похоронили вместе с его конём. И будто бы никто, кроме него, на этом коне никогда не ездил, так что когда его ранили во время полицейской облавы, то он сперва застрелил коня, а потом застрелился сам, не желая, чтобы его поймали, а конь достался другому. Поисковый отряд, посланный по его душу, нашёл стрелка и похоронил его в одной могиле с животным, и, как рассказал папа, кое-кто из его родных утверждал, будто в определённые дни в году видели они, как этот старый бандюга сломя голову несётся верхом по дороге, а когда добирается до места своего погребения, так тотчас же исчезает.

Бабушка поведала, что ещё от своей бабушки слышала: когда кто-то находится при смерти, в комнате у него появляется голубь. И до самой смертной минуты этот голубь якобы кружит над умирающим, а потом взмывает под потолок и пропадает из виду, но ещё какое-то время можно слышать хлопанье его крыльев. Её бабушка говорила, будто этот голубь прилетает, чтобы унести с собой душу.

Мама рассказала про то, как на севере, на плато Озарк, однажды ночью ягуар погнался за лёгкой повозкой, в которой ехала женщина с ребёнком. Едет эта женщина и видит при свете луны, как ягуар вот-вот их настигнет. Вот он уже бежит прямо наравне с лошадьми, вгоняя их в ужас. Недолго думая, мать принялась рвать на клочки детские пелёнки и бросать их на дорогу, чтобы отвлечь зверя человеческим запахом. Когда же переставал ягуар терзать обрывки и снова нагонял повозку и лошадей, женщина кидала ему новый лоскут. Дошло до того, что начала она раздирать своё собственное платье, и вот наконец смогла оторваться от кошки. Но когда эта дама, почти голая, добралась до дома какого-то своего родственника, то к ужасу своему обнаружила: задняя-то стенка повозки, оказывается, вся расцарапана, а колыбелька, где лежал ребёнок, опустела.

Наслушавшись историй, мы по очереди сходили в нужник — Том попросилась сходить вместе с бабушкой, а я тоже не отказался бы от сопровождения, но попросить не позволила гордость. Дела свои я сделал быстро, во мраке, в зловонии, под отдалённое уханье совы и с зажатым в руке каталогом «Сирса и Робака».

Наконец мы умылись, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по постелям.

Лёжа той ночью у себя на матрасе, решил я подползти к стене и припасть к ней ухом. Некоторое время я этого не делал, но в эту ночь хотелось послушать мамин и папин голоса, хотелось почувствовать, что связь между ними восстановилась и что с этим миром всё в порядке.

Сперва они говорили о всякой всячине, а потом голоса сделались тише и нежнее, и я услышал, как мама сказала:

— Ты чего, милый, дети же услышат. Эти стены не толще бумаги!

— Ты что, не хочешь?

— Конечно, хочу!

— Стены — они всегда не толще бумаги.

— А ты не всегда такой, как сегодня ночью. Ну, ты знаешь, какой ты, когда ты как сейчас.

— И какой же?

Мама засмеялась.

— Громкий.

— Послушай, солнце моё. Уже порядком времени прошло, как я не… Ну, знаешь… И, знаешь, мне правда надо. Не хочешь?

— Ещё как.

— Я хочу быть громким. Что скажешь, если мы отъедем чуточку вниз по дороге? Знаю там одно местечко.

— Джейкоб. А что, если мимо пройдёт кто-нибудь?

— Я такое местечко знаю, что никто не пройдёт.

— Ну, может, нам туда и не надо? Можем и здесь. Просто придётся тихонько.

— Не хочу я тихонько. И даже если бы хотел, сегодня ведь такая великолепная ночь! Спать совсем не хочется.

— А с детьми как?

— Да это тут, прямо у дороги, солнце. С ними бабушка. Будет здорово.

— Ладно… Ладно. Почему бы и нет?

Где-то грянул гром. Я услышал мамины слова:

— Ой, Джейкоб! Может, это предупреждение? Знаешь ведь, нехорошо это.

— В Писании сказано: «Плодитесь и размножайтесь».

— Вот не думаю, что нам так уж нужно и дальше размножаться.

Папа засмеялся, а мама хихикнула.

Я лежал и не понимал: что это такое вдруг нашло на родителей? В их комнате стало тихо, и вскоре после этого я услышал, как завёлся мотор и машина унеслась по дороге.

Куда это они поехали?

И зачем?

Прошли годы, прежде чем я действительно понял, что же тогда происходило. Я уже, конечно, знал, что существует такая штука как секс, но был не настолько подкован в этом вопросе, чтобы понять, что происходит между взрослыми, особенно между моими собственными родителями. Я просто не мог вообразить, чтобы они занимались любовью. Полагаю, главная причина, по которой они в ту ночь уехали из дома, была в том, что их привлекла сама идея новизны, сама мысль заняться любовью на природе. Таким образом, на миг они превратились просто во влюблённую пару и наслаждались телом друг друга в романтической обстановке.

Я какое-то время обо всём поразмыслил, потом задремал, а ветер на улице сменился с тёплого на прохладный — приближался дождь.

Немного позже я проснулся от лая Тоби, но он скоро смолк, и я снова заснул. Затем послышался стук. Будто какая-нибудь птица склёвывала зерно с твёрдой поверхности. Я постепенно размежил глаза, повернулся на постели и через дверную ширму различил чью-то фигуру. Она стояла и смотрела внутрь.

Хоть было и прохладно, но гроза грохотала ещё где-то далеко, а в небе не было ни облачка и ярко сияла луна. В миг пробуждения, при свете луны, я осознал, что в ширме зияет огромная дыра, а засов кто-то отодвинул.

Тут-то сон с меня как рукой сняло, и я понял, что всё происходит наяву. Вытянувшись, я сел на кровати и уставился на силуэт за ширмой.

Он был тёмный, с рогами на голове, и одной рукой постукивал по каркасу ширмы длинными ногтями. Человек-козёл — а это был точно он — издал некий звук, похожий на хрюканье.

— Пошёл вон! — сказал я.

Но силуэт не шелохнулся, только хрюканье сменилось поскуливанием. Подул ветер, и, казалось, сдул наконец силуэт — тот метнулся вправо от веранды и скрылся из виду.

Я рывком повернул голову к постели Том и увидел, что она пропала.

Мгновенно встал, подбежал к ширме, посмотрел на прорезанную дыру. Толкнул ширму, вышел на заднее крыльцо.

На улице у края леса увидел Человека-козла. Тот поднял руку и поманил меня к себе.

Я замешкался. Кинулся в комнату мамы с папой, но их там не было. Смутно припомнил, что перед тем, как уснуть, слышал, как они укатили куда-то на машине — бог весть зачем.

Распахнул дверь в бабушкину комнату.

— Бабуля!

Она резко села на постели, будто её дёрнули за струнку.

— Какого чёрта?

— Человек-козёл, он утащил Том!

Бабушка отшвырнула одеяла и выкатилась из постели. Она была в ночной сорочке, а длинные волосы спадали ей ниже плеч и облегали лицо, будто шлем.

Она выбежала на веранду. Увидела пустой матрас, разрезанную ширму.

— Зови папу.

— Их с мамой нету дома.

— Чего?

— Уехали на машине.

Бабушка осмысляла сказанное, силясь сопоставить всё воедино. Я сказал:

— Смотри, бабушка, вон там, у леса!

Человек-козёл был всё ещё на месте.

— Не спускай с него глаз. Я за ружьём и башмаками.

Через несколько секунд бабушка появилась вновь — с дробовиком и в ботинках. Я, покуда ждал, тоже нырнул в свой комбинезон и втиснул ноги в обувку. Человек-козёл не сдвинулся с места. Так и стоял, махая нам рукой.

— Дразнится, сукин сын, — проворчала бабушка.

— Да, только где же Том? — недоумевал я.

Было видно, как у бабушки осунулось лицо, и при свете луны в сетчатой тени ширмы она вдруг показалась мне древней старухой, чуть ли не ведьмой.

— Пошли, — скомандовала она.

Распахнула дверь, толкнув прикладом ружья, поспешила к Человеку-козлу. Двигалась она очень быстро. Трепетала на ветру белая сорочка, плясали на стволе дробовика голубые лунные блики. Она была точно дух, вырвавшийся из преисподней.

Я рванул за бабушкой, и оказалось, что поспеть за ней трудновато. Человек-козёл отскочил в тень, бесшумно, как мысль.

На бегу я стал звать сестру по имени, а бабушка подхватила мой крик, но Том не отвечала. Я споткнулся и грохнулся наземь. Поднявшись на колени, увидел, что споткнулся об Тоби. Он неподвижно растянулся на земле, прямо на опушке. Я поднял его на руки. Собачья голова безжизненно свесилась на сторону. Пёс тихонько заскулил, лихорадочно взбрыкнул задними лапами. Из его головы в месте удара сочилась кровь.

После всего, чего он натерпелся, псу пробили череп, и он, по всей видимости, умирал. До этого он гавкал, чтобы предупредить меня о появлении Человека-козла, а я не внял его сигналу. Перекатился себе на другой бок и провалился в сон, а Человек-козёл пришёл за Том. Теперь Тоби был ранен и умирал, Том пропала, мама с папой куда-то уехали, а Человек-козёл исчез с глаз долой.

И если на то пошло, бабушку я тоже успел потерять из виду.

24

Не хотелось оставлять пса истекать кровью и помирать, но надо было помогать бабушке найти Человека-козла и Том. Я бережно уложил Тоби на землю, подавил рыдания, не разбирая дороги, кинулся в лес вдоль узкой тропки, по которой устремилась бабушка в погоне за Человеком-козлом. Я ни на секунду не усомнился, что в любой момент наткнусь на тело бабушки или сестры, но этого не случилось. Наконец я начал нагонять бабушку. Она теперь двигалась уже не так проворно. Хромала, тяжело дышала. Всю ночнушку ей изорвали ветки, волосам пришлось не легче. Вид у бабушки был совершенно обезумевший.

— Ты, родной, беги дальше, — прохрипела она. — А я больше шагу ступить не могу… Посидеть надо, отдохнуть… Не настолько я крепка, как мне думалось. Он вон туда свернул, через колючие кусты. Тебе спешить надо… На, вот тебе дробовик.

— Не хочу я тебя здесь оставлять!

— Ты должен бежать за ним, найти Том. У тебя ружьё. Он-то без ружья, но я видела, у него нож есть. Здоровый такой, на боку подвешен. Заставь его сказать, где Том, слышишь? Ох, господи Иисусе, чую, вот-вот концы отдам. Сердце-то как колотится… Иди… иди, Гарри!

Бабушка осела задом на землю, грудь у неё ходила ходуном, как будто её накачивали мехами. Как только бабушка легла, я подхватил дробовик, ломанулся через ежевичник и выскочил на узкую тропу, усыпанную сосновой хвоей. Между ветвями над головой парила в танце луна и освещала мне путь. Было видно, что Человек-козёл где-то отодвинул ветки, а кое-где даже немного их сломал, словно хотел, чтобы я видел, куда он направился.

Лунного света хватало, чтобы видеть, куда я бегу, но недостаточно, чтобы каждая тень не казалась мне Человеком-козлом, свернувшимся в клубок и готовым наброситься. Ветер тяжело вздыхал в кронах деревьев и приносил капли дождя, и этот дождь холодил мне кожу. Луну постепенно затянуло тучами.

Я не знал, стоит ли идти дальше или же лучше вернуться, взять бабушку и попробовать найти маму с папой. Чувствовалось: не важно, что я делаю, драгоценное время в любом случае уходит впустую. Неизвестно, что Человек-козёл вытворяет с несчастной Том. Связал ли он её и оставил на опушке, прежде чем прийти и дразнить меня через окно? А может, он уже проделал с девочкой всё, что хотел, и теперь хочет заполучить себе в лапы меня?

Я подумал, что он сотворил со всеми этими бедными женщинами, подумал о Том — и мне стало дурно, и я побежал быстрее, решив, что лучше всего просто продолжать в том же духе, и надеясь, что я всё-таки настигну чудовище, удачно в него выстрелю и спасу сестру от её жуткой участи.

Тут-то мне и бросилась в глаза странная штуковина посреди тропинки, ясно выделяющаяся в лунном свете, что пробивался сквозь листву. У одного из деревьев была обломана ветка, и её воткнули в землю. Конец палки нагнули вправо и немного обстругали до остроты. Получилось что-то вроде стрелки, указывающей путь.

Человек-козёл явно надо мной издевался. Я решил, что у меня нет другого выбора, кроме как идти по этой стрелке — там была тропинка, ещё более узкая, чем та, на которой я стоял.

Я свернул на неё, и посреди тропинки нашёлся другой указатель, на этот раз сработанный куда небрежнее — тупо обломанная ветка, вогнанная в землю, согнутая в середине и снова смотрящая вправо.

Там, куда она указывала, не было даже тропинки, только редкие промежутки в сплошной стене деревьев. Я ринулся туда, в волосах путались клочья паутины, ветки хлестали по лицу, и прежде чем я успел что-то понять, почва вдруг ушла из-под ног, и я скатился по земляной насыпи, треснулся седалищем обо что-то твёрдое и осмотрелся: я оказался на шоссе, том самом, по которому ездили проповедники. Человек-козёл привёл меня к дороге коротким путём и пошёл прямо по ней, потому что у меня перед носом в дорожной пыли была вычерчена очередная стрелка. Если он смог перейти Пасторскую дорогу или пойти по ней, значит, он может ходить где угодно. Значит, нет места, где можно спастись от Человека-козла. Все эти россказни про то, что он не может зайти за дорогу и поэтому не покидает поймы, — все они от начала до конца оказались выдумкой.

Человек-козёл мог делать всё, что ему заблагорассудится.

Я подобрал оброненное ружьё и побежал по дороге. Больше не высматривал никакие знаки. Я направлялся к Шатучему мосту и чапыжниковым зарослям. Подозревал, что он может оставить Том в берлоге под мостом, но, вопреки тому, что говорила бабушка, я знал: его гнездо находится в одном из тех самых лазов, и я хотел разыскать его там и застрелить наповал. Хотел, чтобы с Том было всё хорошо. Хотел быть героем. Хотел выжить. Очень. Потом задумался, можно ли остановить Человека-козла выстрелом из ружья. Я и раньше задавался этим вопросом, но сейчас, когда гнался за ним, а он водил меня за нос, я определённо сомневался в этом сильнее, чем когда-либо прежде.

Чем дальше я бежал, тем больше был уверен, что меня направляют к чапыжникам и что Том, к счастью или к сожалению, находится именно там. Там, в этих лазах, он и творил свои гнусности над всеми этими женщинами, перед тем как сбросить их в реку. Примотав мёртвую негритянку к стволу дерева, он дразнил нас всех, показывая не только место её убийства, но и место всех прочих злодеяний. Место, где он мог не торопиться и делать всё, что взбредёт в голову, сколь угодно долго.

Я почувствовал уверенность в своих выводах, хотя основывались они мало на чём, кроме нутряного чутья и ребяческих фантазий. В этот миг я пожалел, что не сообщил о своих догадках папе, но что сделано, того не изменишь, и теперь приходилось пожинать плоды своего решения.

Когда я добрался до Шатучего моста, ветер усилился и в просветах между тучами показалась луна. Мост раскачивался туда-сюда, и перед глазами сама собой нарисовалась картинка, как я лечу с него по воздуху, будто камень, пущенный из рогатки. Я решил, что будет лучше подняться против течения, потом спуститься к хижине Моуза и доплыть до зарослей на его лодке.

Тут я вспомнил, что лодку мы оставили у берега, и сердце тут же оборвалось, потом подумал, что она всякий раз возвращалась на прежнее место, и с надеждой побежал к хижине.

Лодка была на месте, но когда я положил в неё дробовик и попытался столкнуть в воду, она намертво завязла в песке и отказалась трогаться с места. Целых пять минут провозился я над ней и, не в силах сдвинуть, разрыдался.

Сделал глубокий вдох. Не было выбора, кроме как переходить по мосту. То, как глубоко завязла лодка, исключало любую возможность вытащить её самому, а в глубине души я знал, куда именно Человек-козёл утащил мою сестру.

Когда я метнулся за хижину, то заметил, что наверху, в чаще леса, из кустов торчит нос какого-то автомобиля; остальной корпус скрывался за деревьями. На миг подумалось, что это могут быть мама с папой, но при беглом осмотре стало ясно, что это не их машина. Это был грузовик. На самом деле это было не важно. Может, кто-то спустился ночью к реке покататься на лодке, проверить ночные донные ярусы на рыбу или поохотиться на енотов или опоссумов.

Повернул я обратно к мосту, оббежал хижину и увидел кое-что, что мигом приковало моё внимание. Это кое-что висело на гвозде на задней стене лачуги. Кисть руки и часть запястья. С кисти свисало что-то блестящее.

У меня подкосились колени. Том. О боже. Том!

Я медленно приблизился к ней, нагнулся, с облегчением увидел, что кисть слишком велика для моей сестры и уже почти разложилась, остался всего один кусочек свежего мяса. В тени она казалась целой, но на самом деле — ничего подобного. Гниющая ладонь была полусжата в кулак и держала цепочку; цепочка обвивала окостеневшие пальцы, а на открытом участке ладони, на клочке потемневшей плоти, можно было разглядеть, что держит она выщербленную французскую монету.

Монету Тейлора.

Попытался было я согласовать всё это с Человеком-козлом, сообразить, как всё могло сойтись таким образом, как вдруг на плечо мне легла чья-то рука.

Я резко повернул голову, вскинул дробовик, но тут же из сумрака высунулась другая рука и вырвала у меня оружие.

Я смотрел прямо в лицо Человеку-козлу.

* * *

Луна выкатилась из-за тучи, и её луч упал на глаза Человека-козла. Они сверкнули на его медно-чёрном лице, как ледяные изумруды. Глаза были такого же точно цвета, как у Моуза.

Человек-козёл издал тихий кряхтящий звук и похлопал меня по плечу. Я увидел, что его рога — и не рога вовсе, а потемневшая от старости соломенная шляпа, которая частично истлела, и от этого спереди образовался разрыв, будто кто-то отгрыз от неё кусок, а края разрыва загнулись вверх под действием дождя, ветра и времени.

Всего лишь соломенная шляпа. Обветшалая соломенная шляпа. И никаких рогов.

И эти глаза. Эта кожа. Глаза Моуза. Кожа Моуза.

В тот же миг всё стало ясно как день. Никакой Человек-козёл не Человек-козёл. Это сын Моуза, тот самый, у которого мозги не на месте и которого все считали мёртвым. Всё это время жил он здесь, в пойме, и Моуз о нём заботился, а сын в свою очередь пытался, как мог, заботиться о Моузе, приносил ему подарки, которые вылавливал в реке, и продолжал это делать, даже когда старик ушёл из жизни. Всего лишь большой несмышлёный ребёнок в теле взрослого мужчины, бродящий по дебрям в изношенных лохмотьях и ботинках с отставшими подошвами.

Человек-козёл обернулся и указал вниз по течению. Я уже понял, что он никого не убивал и не похищал Том. Он приходил меня предупредить, дать мне знать, что Том похитили. И сейчас указывал нужный путь. Я это знал, и всё тут. Не знал, как к нему попала эта кисть или цепочка Тейлора с монетой, но знал, что Человек-козёл никого не убивал. Он смотрел на наш дом; может, и сам считал себя ещё ребёнком. У себя в голове он не повзрослел ни на день. Ощущение, которое я испытал накануне, не было связано ни с каким опоссумом — за нами наблюдал Человек-козёл. Он был в лесу и видел, что случилось с Том, а теперь пытался как-то мне помочь.

Я освободился от его хватки, отбежал обратно к лодке и заново попробовал столкнуть её с места. Человек-козёл последовал за мной, опустил ружьё в лодку, взялся за её конец, и вдвоём мы выпихнули челнок из песка в реку.

Я плюхнулся в воду вместе с Человеком-козлом. Он внезапно подхватил меня, усадил в лодку и толкал её, пока её не увлекло течением.

Потом он побрёл назад к берегу и к хижине, а я наблюдал. Он встал на берегу и смотрел на меня, как друг, которому досадно, что его товарищ по игре куда-то уплывает. Налетел ветер и стал трепать его старую шляпу и одежду, как будто силился его раздеть.

Я подобрал весло и принялся грести, пытаясь не думать, что сейчас происходит с Том.

На луну всё ещё наплывали хмурые тучи, но ничто было не в силах удержать их на месте. Луна то и дело выглядывала из-за них, как испуганное дитя из-под теплых одеял. Дождевые капли участились, а ветер усилился и принёс с собой сырую прохладу.

Я работал веслом так рьяно, что заломило спину и плечи, но течение было на моей стороне и несло меня довольно бодро. Вот я миновал целый косяк водяных щитомордников, извивающихся в тёмной воде. Испугался, что они попробуют заползти в лодку, как они любят, думая, будто это бревно плывёт по реке, и желая на нём отдохнуть.

Когда подгрёб к излучине реки, где мох свисал с деревьев как занавес, и когда продрался через этот мох, как вы продирались бы через толстый слой паутины, я увидел место, где рос дикий шиповник, и в этот миг мной овладело странное щемящее чувство, похожее на то, которое испытываешь, когда несёшь ведро, полное воды, а у него внезапно выпадает дно.

Чувство это проистекало не только из страха того, что` я могу найти в колючих лазах, но и от того, что я могу вообще там ничего не найти. Возможно, я в корне не прав и Том в самом деле похитил Человек-козёл. Спрятал её в хижине у Моуза и ждёт, когда я скроюсь из виду. Но если это правда, почему он вернул мне ружьё? С другой стороны, он ведь неразумный. Он — лесное создание, такое же, как енот или опоссум. Он мыслит не так, как обычные люди.

Все эти мысли носились в беспорядке у меня в голове, вертелись и перепутывались с моим собственным ужасом от того, что придётся не по игре, а по правде стрелять из ружья в человека. Я чувствовал себя как будто во сне, причём в таком, какие были у меня несколько лет назад, когда я лежал в гриппозной горячке, — всё кружилось, голоса мамы и папы раздавались тысячью отзвуков, а вокруг меня повсюду вились какие-то тени, пытались меня схватить и утащить куда-то в неизвестность.

Я подгрёб к берегу, вылез, как мог, подтянул лодку к суше. Толком вывести её из воды не удалось — так меня вымотала гребля. Так что пришлось просто понадеяться, что челнок удержится и никуда не уплывёт.

Взял дробовик, неслышно поднялся на взгорок, нашёл устье туннеля — прямо за деревом, у которого мы и вылезли той ночью вместе с сестрой и Тоби.

В зарослях было темно. Луна спряталась за тучей, а ветер гремел шипами, которые стукались друг о друга с костяным звуком. Сквозь чапыжник просеивались капли дождя, смешивались с потом у меня в волосах, сбегали по лицу, солёными ручейками затекали в рот, и меня всего мелко подёргивало.

На дворе четвёртое июля, а мне так холодно!

Или теперь уже пятое? Помню, как я подумал об этом. Подумал и тут же отмёл эту мысль: четвёртое, пятое — сейчас это было совершенно не важно, важно было сосредоточиться на своей задаче.

Крадясь по лазу, я видел, как между побегами льётся какой-то неровный оранжевый свет, а перед ним шевелится какая-то тень. Ещё слышал треск, как будто чей-то большой кулак комкал сухие листья.

Я дрогнул, шагнул вперёд, добрался до конца лаза и застыл. Никак не удавалось заставить себя свернуть в широкий туннель — тот, что походил на пещеру и был украшен тряпочками и картинками с женщинами. И вдруг меня осенило. Тот лоскуток, который я здесь видел, белый с чем-то красным. Да ведь это же вышивка на платье миссис Канертон — в нём она была на той вечеринке, и в нём же, предположил я, в ночь, когда её убили!

Внезапно мои ступни будто бы приросли к земле.

Я взвёл курок на дробовике и высунулся из-за стены чапыжника.

Посреди туннеля, на том самом месте, где мы с сестрой видели следы пепелища, полыхал костёр, а на земле голышом распростёрлась Том; вокруг в беспорядке валялась её одежда, а над Том склонился какой-то мужчина — его руки бегали туда-сюда по всему её телу, а сам он издавал утробное урчание, какое издаёт при еде дикий зверь после длительного голодания. А руки сновали над ней плавно-плавно, точно он играл на фортепиано.

Вот он поднял с земли каталог «Сирса и Робака», выдрал оттуда страницу, надорвал её. В свете костра было видно, что на странице нарисована маленькая девочка. Потом он аккуратно свернул картинку в трубочку, тонкую-тонкую, и нежно опустил на землю. Я подумал о прочих жертвах, о клочках бумаги, которые нашлись у них внутри, подумал про доктора Тинна и его рассказы о фетишах.

Возле головы Том из земли торчал громадный нож-мачете, а лицо сестры было повёрнуто ко мне. Глаза у неё были широко распахнуты и полны слёз, в них отражались кроваво-красные отблески пламени. Рот плотно стягивала бандана. Руки и ноги у сестры были связаны верёвкой и выгибались под невообразимыми углами. Выглядело так, словно от малейшего прикосновения Том развалится на кусочки.

Я всё смотрел, а мужчина тем временем выпрямился, и я увидел, что штаны у него спущены и он держится за свою промежность. Он расхаживал туда-сюда перед костром, глядел на Том и восклицал: «Я не хотел. Это ты меня вынудила! Ты сама виновата, понимаешь? Ты ведь созрела. Вошла в самый сок! Сегодня вечером ты вошла в самый сок!»

Голос был громкий, но не похожий ни на один голос, какой я когда-либо слышал. Он вобрал в себя всю темень, сырость и грязь из речных глубин, всю гниль дохлой рыбьей и змеиной плоти, всю вонь донного мусора и нечистот из береговых нужников.

Как следует рассмотреть лицо мужчины не удавалось, но, исходя из его сложения и цепочки в руке миссис Канертон, я не сомневался, что это доктор Тейлор. Я представил себе, как она во время борьбы с ним схватилась за эту его цепочку, а он отрубил ей руку, не зная, что цепочка осталась у женщины в пальцах.

Но вот он неторопливо повернулся, и по тому, как пламя блеснуло у него в волосах, я понял, что обознался. Это был не доктор Тейлор. Это был сын мистера Нейшена, тот, что постарше.

Потом он повернулся до такой степени, что я смог рассмотреть его лицо, и это оказался вовсе не Нейшен-младший. Вообще-то я только потому на него подумал, что ожидал увидеть кого-то подобного.

Я выступил из-за угла и произнёс:

— Сесиль!

Имя сорвалось с губ само собой, без моего сознательного участия. Сесиль обернулся, и при виде меня его лицо стало таким же, каким я запомнил его накануне, когда Том подпрыгивала у него на коленях, а за его спиной взрывались фейерверки. Не радостным и не грустным, а каким-то осовелым, словно его только что выдернули из некоего смутно осознаваемого сновидения.

Он выпустил своё причинное место, и оно повисло мне на обозрение, как товар на прилавке в магазине у Груна.

— Ой, дружок, — сказал он, при этом его голос всё ещё оставался сиплым и похожим на звериный рык. — Просто всё сложилось совсем не так, как должно было. Я не хотел забирать Том. Не хотел. Но пришлось. Она ведь, дружок, расцвела прямо у меня на глазах. А я, как видел её, каждый раз твердил себе: ну нет, нельзя же гадить там же, где ешь. Но она созрела, дружок. И вот я подумал: схожу-ка я к вам, взгляну на неё хоть одним глазком, потом увидел её там, бери — не хочу, и понял: сегодня ночью придётся её взять. Тут уж ничего другого не оставалось.

— Почему это?

— Ох, сынок. Нет тут никаких «почему». Говорю себе, что нельзя, а всё равно делается. Само выходит.

Он направился ко мне.

Я вскинул ружьё.

— Ну-ну, дружок, — сказал он. — Ты же в меня не выстрелишь?

— Нет, сэр. Выстрелю.

— Да я же просто не могу в этом с собой совладать. Послушай, давай-ка я её отпущу, и мы забудем обо всём этом недоразумении. Когда вы доберётесь домой, я уже буду далеко отсюда. У меня кое-где припрятана лодочка, и на ней я могу спуститься по реке, а там — уехать с каким-нибудь поездом. Уж в этом-то я мастер. Исчезну раньше, чем вы об этом узнаете. Сюда я приехал на грузовике со своей лодкой, но грузовик оставлю тебе. Ты уже достаточно подрос, чтоб водить грузовик. Вот пусть у тебя и будет грузовик. Давай подарю, а? Он там, выше хижны Моуза.

— Что-то вы сникли, — сказал я.

Его причиндал обмяк и безвольно повис.

Сесиль глянул вниз:

— Это да. — Он натянул штаны и застегнул на пуговицы ширинку. — Вот смотри. Я не собирался делать ей больно. Только немного пощупать. Пальчик увлажнить, и всё. Чуть-чуть понюхать. Давай я уйду, и всё будет в порядке.

— Ага, просто спуститесь себе по реке и займётесь тем же самым, — ответил я. — Так же, как спустились по реке к нам и делали это здесь. Вы ведь не бросите своё дело, а?

— Об этом нечего и говорить, Гарри. Порой просто сил нету удержать себя в руках.

— Вы убили всех этих женщин, Сесиль. Я вам доверял. Папа вам доверял. Все мы вам доверяли!

— Мне нечего сказать, Гарри.

— А миссис Канертон? Я-то думал, она вам нравится.

— Нравится. Нравилась. И Том нравится. Они мне симпатичны, и я пытался их не трогать. Тех, которые что-то для кого-то значат. Пошёл к проституткам. Думал, это меня удержит. Но их мне не хотелось. Хотелось чего-нибудь… посвежее. Луиза, какая же она была прелестная!

Я и не хотел убивать Луизу. Я хотел её, а вот она меня не хотела. Не хотела, чтобы её связывали. Я клялся, что не причиню ей вреда. А она — ни в какую. Мы заспорили, а потом попалась мне на глаза эта цепочка с монеткой у неё на шее, и тут я вспомнил, что такая же была у этого плюгавого докторишки, и вот она моя, я хватаю её за горло, за эту треклятую монетку, а она возьми да дёрни рукой, запуталась в цепочке, а у меня — мачете.

Он указал на место рядом с Том, где торчал из земли громадный нож. Это была угрожающая на вид штуковина, а в отблесках костра её лезвие ещё и казалось окровавленным.

— У меня был мачете, — продолжал он, — вот я им и полоснул, значит. И отрезал ей руку. Вот ведь бес попутал! А стояли мы у реки, на самом обрыве. Я и говорю, давай, мол, покажу кое-что, смотри, мол. А она раз — и вниз. Ну вот, значит, стоим мы на обрыве, и вот, — он легонько усмехнулся, — треклятая эта рука отвалилась и ухнула прямо в реку. Можешь ли такое представить…

— Знаю, её нашёл Человек-козёл.

— Человек-козёл?

— Вы и есть настоящий Человек-козёл! Вы — Странник, о котором говорила мисс Мэгги!

— Какой-то ты вздор городишь, дружок.

Я захотел оттеснить его от мачете.

— Ну-ка отойдите в сторону, — велел я.

Сесиль скользнул влево, а я шагнул вправо. Мы в каком-то роде ходили кругами друг напротив друга. Я подошёл вплотную к Том и присел рядом с ней на корточки, всё ещё держа Сесиля на прицеле.

— Я уйду и никогда больше не вернусь, — пообещал Сесиль. — Ты только дай мне уйти спокойно, а больше мне ничего и не требуется.

Я протянул свободную руку, схватился за узел на бандане и рывком развязал его. Том заговорила:

— Стреляй в него! Стреляй! Он ко мне туда пальцами залазил! Стреляй! Вытащил меня через окно и пальцы в меня сувал!

— Цыц, Том, — велел я. — Успокойся.

— Мне больно. Разрежь верёвки… Давай ружьё, я его сама пристрелю!

— Вы каждый раз привозили этих женщин сюда и убивали здесь, так? — допытывался я.

— Лучшего места и не придумаешь. Бродяги тут всё уже обустроили. Как только намечаю себе женщину — что ж, легко могу её себе обеспечить. У меня всегда наготове лодка, а по реке почти всюду можно добраться. Железная дорога недалеко. Куча поездов ездит. Перемещаться легче лёгкого. А к воде я подвозил лодку на грузовике.

— Это вы рассказали, где находится Моуз? Вы разболтали мистеру Нейшену?

— Твой папа сам дал мне наводку. А Смут, этот идиот, — думаешь, кто стрижёт ему волосы? Он прямо места себе не находил из-за этого негра у себя в амбаре, вот и проболтался, а я и не думал ничего с этим делать, но, чёрт возьми, и так куча народу об этом знала из-за его длинного языка, так что это был только вопрос времени. Всего-то стоило обмолвиться об этом парочке ребят, которые, по моим догадкам, носили колпаки.

— Но зачем?

— Он принял бы вину на себя, и я бы тогда бросил. Я и правда хотел бросить, чтоб ты знал. Хотел жениться на Луизе, остепениться, стричь себе дальше волосы, жить, как твой папа. Может, даже детишек завести. Но не могу, Гарри. Я пытался, но вот не могу, и всё. Думал уже, и дело с концом, а Луиза взяла да и запала на этого сопливого докторишку. Вот тут-то я и сорвался.

— Ты его не слушай, ты стреляй, и всё! — подначивала Том.

Я снова присел, взялся левой рукой за мачете, принялся трудиться над верёвками, держащими Том, а правой по-прежнему прижимал к себе дробовик.

— Бывает, друзья тебя обижают, правда ведь? Поступают с тобой несправедливо. Но они ведь не нарочно. Вот и я не нарочно. Просто с собой не совладал.

— Тут речь не о том, что кто-то украл леденец. Вот, скажем, звери болеют бешенством, а вы куда хуже, потому что вы — совсем не то что они. Это они собой не владеют.

— Говорю тебе, я тоже собой не владею. Ты ведь не знаешь, чего я навидался на войне. Вот это был ужас так ужас!

— Вы и есть тот парень, который убивал немцев и творил над ними всякое, о котором потом рассказывали папе, правильно?

— Это папа твой тебе рассказал, да? Верно. Это был я. Вроде как снимал напряжение. Сначала боязно было, а потом ничего. Вот когда был дома, всегда боялся. Мама моя — она меня любила. Очень сильно любила. И любила меня связывать, как её связывал мой папа, когда они с ним ласкались. Это я у неё научился. Связывать-то. Но мне не по нраву было, когда меня связывают. Это нравилось ей. Ну а мне — мне нравилось вязать самому. Вот так мы вроде как и дополняли друг друга, покамест я как-то раз не перестарался… Дело было в Арканзасе. Потом я ушёл на войну, научился убивать. Получать от убийства наслаждение. А когда вернулся… В общем, тут у меня уже натурально трубы горели. Говорю тебе, Гарри, я просто не могу удержаться. Пытался вот ограничиться людьми, которые никому не важны.

— Да как будто для вас хоть кто-то важен, — сказал я, без особого успеха перепиливая верёвки.

— Ты меня порежешь, Гарри! — пискнула Том.

В костре что-то затрещало, по лицу Сесиля рассыпались кровавые сполохи. Несколько капель дождя проникли сквозь густую сеть колючих побегов, лоз и ветвей над головой, попали в огонь, и пламя зашипело.

Сесиль сказал:

— А ты совсем как твой папа, верно? Такой же непогрешимый, а?

— Похоже на то.

— Вот папа-то наш задаст вам перцу! — заявила Том.

Мачете было острое, но слишком неудобное, да и Том начинала материться и канючить — развяжи, мол, да давай ружьё. В конце концов я бросил мачете, достал свой карманный нож и открыл его зубами.

Сесиль двинулся ко мне.

— Не подходите так близко, Сесиль! А то как отстрелю вам ноги!

— Пипетку ему отстрели! — крикнула Том.

С карманным ножом справиться оказалось гораздо легче. Наконец я перерезал верёвки, и Том села, потирая запястья.

— Ну вот Том, теперь всё путём.

— Всё будет путём, когда отстрелим ему пипетку!

Я встал, поднял ружьё, и Сесиль отшатнулся. Но я никак не мог в него пальнуть. Воспитание не позволяло мне убить человека. Мне было трудно даже застрелить белку или поймать рыбу на крючок, если я думал, что не собираюсь их съесть, а закусывать Сесилем я уж точно не собирался.

Хладнокровно стрелять по людям попросту шло вразрез с моей природой. Он-то, несомненно, этого заслуживал, но как я ни пытался, никак не мог собрать волю в кулак и нажать на спуск. Представил себе: даже если пробить ему колено, чтобы он не мог никуда уйти, пока я не приведу папу, Сесиль в итоге медленно истечёт кровью и всё равно помрёт. От самой мысли всадить дробину в человеческую плоть мне становилось дурно, у меня кружилась голова и отключался здравый смысл.

Я совершенно не понимал, что с ним делать. Решил, что нет другого выбора, кроме как отпустить его, сказать папе, а он уже пускай его ловит. Если попытаюсь его связать, то мы без вариантов поменяемся ролями, а если попробую отвести его домой под дулом ружья, то, боюсь, он меня тоже как-нибудь обхитрит.

Том стала одеваться, а я сказал:

— Рано или поздно вы получите по заслугам.

— Вот это другое дело, дружок.

— Тогда сидите вот здесь, а мы пошли наружу.

Он поднял руки:

— Ну вот теперь ты поступаешь разумно.

Том не унималась:

— Не может выстрелить, так давай я!

— Пошли, Том.

С видимой неохотой она всё же свернула в узкий лаз и направилась к выходу. Сесиль сказал:

— Ты вспомни, дружок. Когда-то нам было здорово вместе.

— А вы никогда вместе со мной ничего и не делали, только волосы стригли, да и то всё равно не умели постричь нормально, — я отвернулся и пошёл к туннелю. — И уж точно стоило бы прострелить вам ногу за то, что вы сделали с Тоби.

— Он обидел Тоби? — крикнула Том. — А ну давай сюда ружьё!

Она порывалась было схватить дробовик, а Сесиль в тот же миг шагнул вперёд. Я отпихнул сестру в сторону и вскинул ствол.

— Я-то думал, вы хотели пойти своей дорогой.

Он улыбнулся:

— Я и хочу, Гарри. Не будешь же ты винить меня за эту попытку.

— А вот и буду, — ответил я. — Том, беги!

И мы стали продираться наружу; я всё слушал, не идёт ли он следом, то и дело оглядывался назад, но Сесиля было не видно и не слышно.

Мы выбрались из лаза, миновали дерево, где было найдено первое тело, и спустились к месту, в котором я вытянул лодку на берег. Я рассудил так: пойди мы через лес, он может нас настигнуть, если же мы поплывём вверх по течению на лодке, ему будет непросто нас выследить, если это входит в его намерения.

Я надеялся, что не входит.

Когда мы спустились к реке, лодку, которую я так и не смог полностью вытолкнуть на сушу, смыло в реку течением, испещрённым рябью от дождевых капель. В отдалении было видно, как она на большой скорости уплывает всё дальше от нас.

— Ё-моё, — сказал я.

— Это лодка Моуза была? — спросила Том.

— Придётся идти вдоль берега, к Шатучему мосту.

— А путь дотуда неблизкий, — услышал я голос Сесиля.

Я обернулся — вот он стоит на высоком берегу рядом с дубом, на котором мы с Том нашли труп. Просто большая тень у дерева — её вид тут же навеял мне мысль о дьяволе, явившемся из-под земли: чёрном, злобном и коварном. Если на то пошло, может, Сесиль и не тот самый Странник, может, на самом деле он — сам Вельзевул, о котором говорила мисс Мэгги.

Но вот Сесиль выступил из-за дерева, и на лезвии его мачете сверкнул лунный блик, отчего мне вспомнилось, как я читал где-то про Смерть с её косой.

— Неблизкий перед вами путь, детишки. Ох и неблизкий!

Я нацелился в него из дробовика, и Сесиль скользнул обратно за дерево, повторяя:

— Ох и неблизкий!

Тогда я понял, что его стоило всё же убить. Или, по крайней мере, отобрать мачете. Теперь, в отсутствие лодки, он сможет идти за нами по пятам, не выходя из леса, а мы его даже видеть не будем.

Мы с Том поспешно двинулись вдоль кромки воды; было слышно, как над нами по высокому откосу через чащу движется Сесиль, но вот мы перестали слышать его шаги. Всё было так же, как той ночью, когда мы слышали звуки преследования поблизости от зарослей и в самом лазу. Я рассудил, что это он тогда и был — возможно, спускался полюбоваться своим творением у древесного ствола, может, даже гордился и желал, чтобы его ещё кто-нибудь увидел. Может быть, мы спустились туда аккурат после того, как он закончил свои забавы. Может, он намеренно выслеживал нас — обоих сразу или конкретно Том. Кто его знает, вдруг ему с самого начала её хотелось?

Шли мы быстро, а Том непрерывно материлась и расписывала, что и как Сесиль вытворял своими пальцами. От всего от этого на меня снова стала накатывать дурнота.

— Просто заткнись, Том. Заткнись!

Она разревелась. Я остановился, опустился на одно колено, положил ружьё рядом с собой, протянул обе руки и обнял сестру за плечи.

— Прости, Том, ну правда же. Мне самому страшно. Нам надо держаться вместе, слышишь?

— Слышу, — всхлипнула она.

— Только бы до дому протянуть. У меня ружьё. У него — нет. Может, он вообще уже отстал.

— Нет, не отстал, ты и сам ведь знаешь!

— Надо двигаться дальше.

Том кивнула, и мы снова пустились в путь. Вскоре над рекой замаячила длинная смутная тень Шатучего моста, а ветер был сильный, и мост колыхался из стороны в сторону, скрипел и стонал, точно дверь на ржавых петлях.

— Можно бы ещё чуток пройти вдоль реки, Том, но, по-моему, лучше будет здесь перейти, по мосту. Оно и быстрее, и дома скорее окажемся.

— Мне страшно, Гарри.

— Да мне тоже. Так чего, смогёшь?

Том закусила верхнюю губу и кивнула опять:

— Смогу.

Мы вскарабкались на откос, откуда начинался мост, и поглядели вниз. Мост ходил ходуном. На тёмной воде вспучивалась белая пена, увлекалась потоком, разбивалась на небольшом падуне и неслась дальше, в сторону более широкой, глубокой и медленной части Сабина, но в эту дождливую и ветреную ночь даже там река текла весьма скоро.

В чаще леса, казалось, стояла тишь, но всё же там было полно чего-то такого, чему было трудно подобрать название. Тучи, несмотря на дождь, то и дело расходились, и из-за них выглядывала луна. Дождь делался всё сильнее, и я заранее готовился к тому, что скоро всё небо затянет тучами, хлынет ливень, а света почти не останется. От этого положение станет только хуже.

Как и в прошлый раз, я решил пойти первым: если какая-нибудь доска вдруг отвалится, Том об этом узнает. Когда я ступил на мост, от моего веса и ветра он размашисто зашатался, и я чуть было не навернулся в воду. Протянул руку, чтобы схватиться за трос, и выпустил дробовик. Он полетел вниз, и плеска его падения было не слыхать из-за рёва реки.

— Ты его выронил, Гарри! — закричала Том с берега.

— Давай сюда, только цепляйся покрепче за тросы!

Том шагнула на мост. Он бешено закачался, снова чуть не перевернулся.

— Ступать надо легонько, — сказал я, — и вроде как со мной в лад. Я делаю шаг — и ты сразу делай. А если доска выпадет или я не удержусь, так ты будешь знать заранее.

— Если ты упадёшь, мне тогда что делать?

— Тогда иди дальше, Том!

Мы продолжили переправу, поймав всё-таки нужный ритм, потому как колыхало нас уже не так лихо, как раньше. И всё же дело двигалось медленно, и я заподозрил, что мы оказались бы в более выигрышном положении, пройди мы чуть дальше по берегу, пока не доберёмся до подходящей отмели. Но идти дотуда было темно, деревья подступали вплотную к воде, и Сесиль влёгкую смог бы подкрасться к нам и наброситься.

Однако сейчас, не спеша пробираясь по мосту, под дождём и в порывах ветра, я чуть было не передумал. Но, само собой, путь назад был закрыт. Расстояние, которое оставалось преодолеть, было таким же, как то, что уже лежало за нами. И у меня больше не было дробовика.

Я обернулся, окинул взглядом весь мост за спиной у Том. Сзади никого не обнаружилось.

Шли мы медленно, но вскоре до другого берега осталось всего шесть футов. Я перевёл дыхание. Потом осознал, что после того, как перейдём реку, у нас впереди ещё порядочное расстояние, пока не выберемся на широкую тропу, а уж только потом — на дорогу. Но не было такой дороги, которая остановила бы Сесиля — да и вообще кого угодно. Это была просто дорога. Если продвинулись мы далеко, то впереди лежал путь ещё длиннее, а Сесиль-то сообразит, куда мы пошли, а мама с папой-то, наверно, ещё не вернулись. Что до бабушки, то я не знал, ушла ли она обратно домой, отправилась ли разыскивать родителей или уехала звать на помощь. Да и потом, может, она до сих пор лежит там же, где я её и оставил.

Я подумал: если доберёмся-таки до дороги, надо будет попытаться обдурить Сесиля и двинуть в другую сторону. Загвоздка заключалась в том, что в этом направлении до чьего бы то ни было дома пилить было куда дальше, а если Сесиль разгадает наш план, мы окажемся в куда большей заднице. Решил в итоге, что лучше всего направиться прямо к дому и не терять бдительности.

Пока в голове вертелись все эти мысли, а мы уже были в двух шагах от противоположного берега, на нём зашевелились кусты. Из тьмы выступил Сесиль, сжимающий в руке мачете, — выглядел он так, словно прополз сквозь работающий механизм хлопкоочистительного станка.

У него на лице было написано всё. Мы попались. Через плечо я бросил взгляд на Том. Её ответный взгляд как бы требовал от меня какого-нибудь отклика.

Я было подумал, не повернуть ли нам обратно, но, прежде чем успел принять решение, заметил, что Сесиль воткнул мачете в землю сбоку от себя. Стоя на твёрдой почве, он ухватился с обеих сторон за тросы, на которых висел Шатучий мост, и провозгласил:

— А я вас перехитрил, дружок! Поспешил вверх по реке и переправился на отмели, как следовало бы сделать и вам. А потом просто немного подождал. Теперь тебе и малышке Том — вам предстоит немножечко искупаться. Не хотелось мне, чтобы дело оборачивалось таким боком, но тут уж ничего не изменишь. Ты ведь понимаешь, да? Мне ничего и не надо было, кроме Том. Выдай её сейчас мне, позволь ей переправиться на эту сторону, и можешь идти. К тому времени, как доберёшься домой, мы с ней будем уже далеко, и я пойду намеченным курсом и никогда уже не вернусь. Вот и вся сделка, Гарри, какую я могу предложить.

— Да у вас совсем шарики за ролики заехали! — отвечал я.

Сесиль железной хваткой вцепился в тросы и принялся их трясти. Мост подо мной качнулся, и я почувствовал, что ноги повисли в воздухе. От падения удерживали только кулаки, намертво зажавшие один из канатов.

Я резко обернулся на Том. Она сорвалась и схватилась за какую-то из дощатых перекладин. Едва она успела в неё вцепиться, трухлявое дерево у меня на глазах пошло трещинами, и в лунном луче во все стороны брызнули щепки. Ноги Том провалились в пустоту. Доска скрипнула. Том застонала. Мост тяжко вздохнул на ветру, а старые ржавые тросы заверещали, будто крыса, насмерть раздавленная каблуком сапога.

Сесиль вновь раскачал канаты. Я крепко держался на руках, трепыхая ногами в воздухе. Попытался было подтянуться и встать обратно на дощечки, но мост накренился, и как бы я ни дёргался, он только уходил в сторону, потому что гибкие тросы дрожали и болтались от ветра.

Доска, за которую зацепилась Том, больше не выдерживала, только всё теряла щепки; сестра держалась не более чем за тоненький обломок, невесть как укреплённый с обоих боков на нижних тросах.

Я метнул взгляд на Сесиля и увидел, как из сумрака вразвалку выступил ещё один силуэт: громадный, с подобием рогов на голове.

Моузов сын, Телли.

Телли сгрёб Сесиля за шею и рванул его назад. Сесиль вывернулся, ударил его в живот. На минуту завязалась борьба — они удерживали друг друга за бицепсы, толкались и пихались.

Вот Сесиль освободился, лишившись по ходу дела одного из рукавов рубашки. Выдернул из земли мачете, рубанул им Телли поперёк груди. Телли взвыл, кинулся на соперника с кулаками, и оба кувырком выкатились на мост.

Когда они грохнулись на настил, фонтаном полетели щепки, а сам мост зашатался с дичайшим размахом. Раздался щелчок, что-то зашипело: один из тросов лопнул надвое, взвился ввысь, словно кнут, а потом прянул в воду.

Сесиль и Телли обрушились за нашими спинами прямо в Сабин. Том на мгновение повисла на доске, потом та затрещала, но ещё до того, как ей совсем сломаться, лопнул оставшийся трос, и мы ухнули в стремительный поток вслед за ними.

* * *

Я ушёл вглубь, с головой погрузившись в воду и чуть не захлебнувшись пеной, врезался в Том. Она завопила, и я ухватил её за шиворот. Вот вода снова потащила нас ко дну. Я силился вынырнуть, не выпуская ворота сестриной рубашки. Выплыл на поверхность и вижу: Сесиль и Телли сцепились в объятиях и несутся речным потоком к небольшому порожку, за которым Сабин разливался более глубоким и спокойным плёсом.

Вот мы перевалили через этот порожек, потом нас увлекло струёй в падун, утащило под воду, а я всё так же крепко держал Том за шиворот. На миг будто бы отключился, а потом мы всплыли, в ноздри ударил ночной воздух, и я очнулся.

Ещё сильнее вцепился в Том и попытался плыть к берегу. Это было непросто — у нас промокла одежда, ботинки тянули ко дну, сами мы почти уже выбились из сил, а проклятое течение так и увлекало нас в сторону.

Том не прилагала ни малейшего усилия, чтобы выбраться. Она обмякла и покорилась воле потока. Пару раз я уж было подумал, что вот сейчас не доплыву или, хуже того — брошу Том, чтобы спасти свою шкуру, но так и держал её мёртвой хваткой, покуда не онемели пальцы.

Наконец мои ноги коснулись песка и гальки. Я выполз на сушу, волоча Том на буксире. Бухнулся на колени. Сестра перекатилась на живот, и её вывернуло.

Я упал ничком, перевернулся на спину и жадно вдохнул струю прохладного воздуха. Голова шла кругом. Отрешённо я осознал, что дождь прекратился.

Приподнял голову, окинул взглядом воду. Луна, довольная, что стряхнула облачную пелену, пускала по глади Сабина блики, точно лоснящиеся комочки жира по раскалённой сковороде. Я разглядел Сесиля и Телли — они сплелись в единый ком, из которого то и дело выбрасывалась для удара рука, — и ещё разглядел кое-что со всех сторон вокруг них: десяток поблескивающих в лунном свете серебристых головок.

Сесиль и Телли заплыли прямо в тот самый косяк водяных щитомордников или в другой, но такой же. Растревожили змеиное кубло. Теперь это выглядело так, словно из воды время от времени выныривает кнут из телячьей кожи и стегает кого-нибудь из них.

Вот они, не прекращая борьбы, обогнули илистую излучину в сопровождении клубка разъярённых змей, и даже раньше, чем они полностью скрылись из виду, опять налетели тучи, луна спрятала свой лик, и вот они уже совсем растворились в сумраке нависающих над рекой деревьев.

* * *

Когда я смог подняться на ноги, то понял, что потерял ботинок. Я схватил Том в охапку, вытянул её дальше от воды. Какое-то время мы пролежали на берегу, отходя от купания.

Наконец ощутили в себе достаточно сил для движения и заковыляли к прогалине между деревьев, которая выводила на дорогу. Моя голая ступня собирала по пути все занозы.

Когда мы добрели до Пасторской дороги, я остановился, сел и, как смог, вытянул из ноги колючки. Снял другой ботинок, и мы потащились домой. Теперь уже дождь зарядил не на шутку, не прекращаясь ни на секунду. Луна больше не светила, вокруг была лишь стена дождя и ночная темень — такая непроглядная, что вообще удивительно, как это мы не сбились с раскисшей дороги.

Путь занял много времени, но когда мы приблизились к дому, то услышали во дворе мамин голос, зовущий нас по именам.

Увидев нас, она облегчённо вскрикнула и выбежала навстречу — мокрые волосы ниспадали на глаза, а ночная сорочка липла к телу как атласная перчатка.

* * *

Когда мы вернулись домой, папа ещё разыскивал нас в лесу, а бабушка лежала в постели — ей стало худо от нервного возбуждения. Тоби, которого я считал уже мёртвым, был дома — свернулся на самодельном тюфяке, который мама справила специально для него. Ещё она забинтовала Тоби голову. Называла его героем. Когда пёс увидел нас, его горемычному хилому тельцу удалось пошевелить хвостом, и он вильнул им аж несколько раз, чтобы мы знали, как он рад нас видеть.

Ближе к рассвету появился вымокший и усталый папа — а мы уже сидели за столом и наперебой живописали маме и бабушке всё, что с нами приключилось. Только папа завидел нас, мы помчались к нему, а он упал на колени, обхватил нас руками и расплакался.

* * *

Наутро Сесиля нашли на песчаной отмели. Он весь вздулся и опух от воды и змеиных укусов. Шея у него, как сказал папа, оказалась сломана. Значит, Телли как следует его приголубил ещё до встречи со змеями.

В корнях какой-то прибрежной коряги застрял и сам Телли — руки раскинуты между сучьями, ноги спутаны вьющимися растениями. В груди и в боку у него зияла рваная ножевая рана. Папа рассказал, что та самая многострадальная соломенная шляпа всё ещё была у него на голове — только каким-то образом перекрутилась у него в волосах, и та часть, которая напоминала рога, свесилась вниз и залепила ему глаза.

Интересно, что же двигало Телли, Человеком-козлом? Он указал мне дорогу для спасения Том, но и пальцем не пошевелил, чтобы остановить Сесиля. Может, боялся? Но когда мы были на мосту, а Сесиль навязывал нам свою волю — тогда он пришёл за ним.

Потому ли, что он хотел нам помочь, или просто оказался там случайно и перепугался? Этого уже никак не выяснить. Подумать только, всё это время бедняга Телли жил в лесу, а знал об этом один лишь его отец — и держал это в секрете, только для того, чтобы народ оставил парня в покое и не пользовался его слабоумием.

В конечном итоге помню в основном только то, как я два дня спустя лежал в нашей бывшей комнате, которая стала теперь бабушкиной комнатой, залечивал израненную занозами ногу, размышлял о том, что чуть было не случилось с сестрой, и пытался вернуть себе силы.

Ближайшие два дня мама всё время проводила рядом с нами, покидая нас только на время варки супа. По ночам с нами сидел папа. Чуть только я просыпался в испуге, думая, что я всё ещё там, на Шатучем мосту, он оказывался рядом, улыбался, протягивал руку, гладил мне лоб, а я ложился и снова мирно засыпал.

В дневное время он разобрал одну из стен амбара и досками заколотил веранду. Сказал, что никогда не будет чувствовать полную безопасность, если кто-нибудь снова станет там спать. Я скучал по старой доброй веранде, но понимал, что он всё правильно сделал. Всё равно я на ней больше не ложился, потому что попросту глаз не мог сомкнуть.

Лишь чуть ли не через два года убрал он эти доски, снятые с амбара.

На протяжении ряда лет, слыша слово тут, слово там, впоследствии мы узнали, что случались и другие убийства, похожие на те, что были в наших краях, от Арканзаса до самой Оклахомы и некоторых местностей на севере Техаса. В те годы, однако, никто не возлагал вину за них на одного и того же человека. По тем временам закон просто не мыслил в таких понятиях. Неизвестна ещё была истинная природа серийных убийц.

А теперь они, эти далёкие события тридцатых годов, давным-давно уже в прошлом.

Эпилог

Позволю себе небольшое отступление. Где-то через шесть месяцев после завершения всех этих событий какой-то охотник, папин знакомый по имени Джимми Сент-Джон, обнаружил в лесу нечто странное. Что интересно, случилось это поблизости от того места, где отыскали брошенный автомобиль Рыжего, но найти то, что нашёл он, можно было одним-единственным способом: во время охоты на енотов Джимми обронил фонарик, слез по береговому откосу туда, куда фонарик упал, и вот оттуда-то, если задрать голову и глянуть в просвет между деревьями, и можно было углядеть то, что углядел он.

Выглядела эта штуковина как смоляное чучело — человекоподобная фигура, густо намазанная дёгтем, свешивалась с верёвки, привязанной к ветке над самой водой.

На другой день он сообщил о своей находке папе, и папа поехал посмотреть. Тогда я ещё не знал всех подробностей, но за прошедшие годы разрозненные кусочки сложились в единую картину.

Это был труп, покрытый толстым слоем смолы; глаза были открыты, но, конечно, уже исчезли, остались только пустые глазницы, в которых кишели насекомые; в обмазанную дёгтем шею глубоко врезалась верёвочная петля, а другой конец верёвки крепился вокруг ветки. Как говорил папа, было видно, что человек этот перебросил верёвку через сук, обвязал вокруг шеи и прыгнул с берега. Говорил, что ему любопытно: каково это — решиться на такой поступок, да ещё проделать его таким затейливым образом.

Похоже, в самые тяжкие часы папа и сам подумывал о смерти, но чтобы вот так, уединённо и странно…

Там же нашлись две громадные железные бочки с дёгтем, и лежали они в месте, где горел когда-то костёр, а теперь не осталось ничего, кроме потускневшего серого пепла. Бочки почернели, крышки были с них сняты, а рядом обнаружилась плоская деревяшка, выпачканная всё тем же веществом.

Папа определил, что человек расплавил дёготь, а затем по собственной воле сам себя обмазал этой обжигающе-горячей массой, влез головой в петлю и повис над рекой.

Успев уже проникнуться доверием к доктору Тинну, папа отвёз труп к нему на осмотр, а тот, как смог, постарался очистить тело. Изрядная часть плоти благодаря слою дёгтя осталась в сохранности, так что, когда его свели при помощи растворителя для красок и всего такого, легко можно стало различить на одной из рук ряд самопальных наколок — список женских имён. Я так и не спросил у папы, в самом ли деле в этом списке значилось и мамино имя, но некоторые подозрения у меня таки были.

А через всю грудь шла свежая грубая татуировка: «НИГГЕР».

Папа связал все имеющиеся факты вот каким образом. Рыжий любил мисс Мэгги, как родную мать, но когда открылось, что она и есть его мать, то выпал из колеи, потерял своё привычное место в этом мире. Он больше не был добросердечным белым, приглядывающим за бедной чернокожей старушкой, он сам оказался цветным. Потом попытался отвести беду от Моуза, своего отца, а когда ничего не вышло и он решил, что остался на бобах, то поехал к мисс Мэгги. Может, подумал, будто она скажет, что это всё только шутка или что-нибудь в этом роде. Как знать? Или, может, Рыжий решил избавиться от единственного человека, который, насколько ему было известно, знал, что он не белый.

Опять-таки, мы этого уже никогда не узнаем. Но, видимо, груз собственного происхождения и собственных поступков заставил его в порядке самоистязания выбить на груди эту грубую татуровку, облиться горячим дёгтем и обречь себя на медленную смерть от удушья.

А может быть, это Клан постарался. После того как оказалось, что Рыжий из цветных, а всю его руку покрывает где-то с десяток имён белых женщин. Или потому, что там узнали, что Рыжий пытался спасти Моуза.

Точно это уже не установишь. Такая уж она, наша жизнь. В ней всё не как в бабушкиных детективах. Не всегда все детали гладко сходятся друг с другом.

Вот, скажем, та треклятая картинка из развалюхи Моуза, заштрихованная карандашом.

Что это было?

Мог ли это сделать Моуз?

Не было у него фотографии сына, вот и изготовил себе его изображение, чтобы вставить в рамку вместе с давно ушедшей женой? Просто чтобы напоминало, что у него есть сын?

Но может быть, это Сесиль её туда вставил?

Ему же нравилось засовывать в трупы все эти скрученные в трубочку обрывки газет, и опять же, зачем-то он развесил в зарослях картинки из «Сирса и Робака». Оставлял их в телах своих жертв. Может, он полагал Моуза тоже в каком-то смысле своей жертвой — человеком, наказанным за его преступление? Ну не было возможности вложить бумажку прямо в труп, вот он и оставил её в хижине?

И что было на тех, других листках бумаги? Фотографии женщин? Обвинял ли он эти картинки в том, на что они его толкают? На блуд и смертоубийство?

Некоторое время, пока его не хватил удар, здесь у нас в приюте жил один отставной психиатр, и вот я пересказал ему всю эту историю и спросил насчёт этих клочков бумаги. Чёткого ответа он не дал, но предположил, что это могли быть газетные вырезки, в которых говорилось о женщинах. Или, может быть, о преступлениях, где женщины были как-то замешаны.

Сказал, что это может быть много чего, но ни одна из его догадок по-настоящему не разрешила вопроса.

Короче, как тогда я не знал, что это такое, так и до сей поры ничего путного в голову не пришло.

Не так много ещё осталось вам рассказать. Так, в общем и целом. Какое-то время я ходил в героях, потом всё как-то улеглось, и мы вернулись к обычной, повседневной, жизни.

В школе наконец подыскали учителя, а вскоре — и нескольких, и мы исправно туда ходили. Я продержался до десятого. Том доучилась до последнего класса и через несколько лет даже поступила в колледж.

Бабушка же после той ночи в прибрежных дебрях так полностью и не оправилась. Похоже, нервное потрясение вытянуло из неё все силы, состарило и оставило незаживающий рубец на сердце. Чуть-чуть ещё повстречалась она с мистером Груном, но из этого так ничего и не вышло. Бабушка занемогла, где-то с год не вставала с постели, а потом как-то утром просто-напросто взяла и не проснулась.

Мы к тому времени жили в городе, в новом доме на пяти акрах земли, которую купил папа. На заднем дворе уже было небольшое семейное кладбище — саму-то ту семью давно уже никто не помнил, но прежние владельцы участка и дома сохранили его из уважения. Мы поступили так же. Бабушку похоронили во дворе под могучим дубом — он и до сих пор там растёт или, по крайней мере, рос, когда я был там около десяти лет тому назад, ещё пока мог передвигаться без посторонней помощи. Могильный холмик просел и сровнялся с землёй. Именно то, чего бабушка и хотела — чтобы её съели черви и разнесли её прах по всему Восточному Техасу.

Где-то там же похоронен и Тоби.

После событий, о которых я вам поведал, Тоби прожил ещё пять лет. Успел оббегать и обнюхать наше новое жилище вдоль и поперёк. Как-то на заре папа выпустил его во двор для утренней прогулки. Пёс проковылял вниз по ступенькам и пропал из виду. К ночи Тоби не вернулся. А на следующее утро мама нашла его тело неподалёку от бабушкиной могилы.

Касательно же нашего старого дома — что ж, его папа продал. Просто-напросто не справлялся больше с обработкой участка, ну и хотел перебраться поближе к парикмахерской. Могила Моуза затерялась среди деревьев и колючих кустов, а теперь на её месте отгрохали парковку и здание ипотечного банка. Словно старик и не жил-то никогда на белом свете.

Должность констебля папа в итоге бросил. Всё равно ведь хорошего констебля из него не вышло. Он перешёл на полный день работы парикмахером, времена постепенно изменились к лучшему, и он успешно вёл своё дело, пока не заболел раком. К счастью, мучался он недолго и вскоре скончался. Ему было шестьдесят два года. Мама ушла почти сразу вслед за ним, будто папа её оттуда позвал.

Том погибла в тысячу девятьсот шестьдесят девятом по вине какого-то пьяного водителя. Она выросла, превратилась в женщину столь же миловидную, какой была мама, устроилась воспитательницей в детский сад. Муженёк её оказался натуральным козлом — не Человеком-козлом, а просто. Сбежал, как только она забеременела, и не было от него с той поры почти никаких вестей.

Трагедия случилась, когда Том везла в Хьюстон моего непутёвого племянничка — чтобы тамошний доктор помог ему справиться с наркозависимостью. Две машины столкнулись лоб в лоб. Том умерла на месте.

Племянник же, названный Джейкобом в честь нашего отца, отделался ушибом головы, выздоровел и прожил достаточно долгую жизнь, за которую успел обрюхатить нескольких женщин, отравить жизнь множеству людей своими проблемами с алкоголем и наркотой и наконец — почти даже к счастью — в семьдесят пятом помер от передоза.

Доктор Тинн где-то в шестидесятых переехал с женой туда же, в Хьюстон. Мы, по сути, не так уж много общались друг с другом. С тех пор я его никогда не видел и не получал никаких известий.

Сына Папаши Трисома по прозвищу Дрын в тридцать девятом кастрировали и сожгли куклуксклановцы. После того как Папаша умер, а Камилла сделалась калекой из-за сердечного приступа, Дрын по большей части остался предоставлен самому себе, и оказалось, что он не так уж и безобиден. Парень изнасиловал с полдесятка негритянских девушек, за что не понёс ровным счётом никакого наказания, потому что и белые, и чёрные одинаково решили, что те, дескать, сами напросились. Вот не знаю, как это они напрашивались, не считая того, что они все были женского пола, а он — мужского и желал удовлетворить свою похоть.

В итоге Корень совершил бо`льшую ошибку в глазах белого сообщества, чем простое насилие над негритянками. Не знаю, где это случилось и при каких обстоятельствах, но он оголился перед какой-то белой женщиной и поплатился за это жизнью. Однажды папа сказал, что, по его прикидкам, мозгов у Дрына было примерно как у пятилетнего.

Старый Нейшен всю жизнь пил, не просыхая, и всячески бузотёрил. Это ему, однако, никак не аукнулось. Прожил он до восьмидесяти или даже больше того и помер во сне.

Жена от него давным-давно умотала, новую он так и не завёл, а два его сына… Что ж, точно не скажу, что с ними произошло. Оба куда-то уехали. Поговаривали, один из них погиб от несчастного случая на рыбалке, но за истинность этой истории не ручаюсь, и если даже это так, без понятия, который это был из двух.

Доктор Стивенсон — как умер он, не припомню. Просто в один прекрасный день не вышел на работу, а вышел один только доктор Тейлор.

В двадцать два года я стал в Марвел-Крике шерифом. Первым по счёту. До того у нас был только участковый констебль, но наш городок, хоть по-прежнему и небольшой, значительно разросся и почувствовал, что нуждается в собственных органах правопорядка.

Когда началась Вторая мировая война, я пошёл на армейскую службу, но взять меня там не захотели. Несколькими годами раньше я как-то раз пахал в поле, а Салли Рыжую Спинку ужалил шершень: животное в ужасе взбрыкнуло ногами и засветило мне копытом в скулу, повредив правый глаз. Обошлось небольшим шрамом, но зрение моё таки порядком подпортилось. В армии посчитали, что я не смогу стрелять из винтовки. Я пытался разъяснить, что могу целиться левым глазом, но на тот момент там не испытывали недостатка в солдатах, так что я в итоге остался дома.

В ходе своей службы шерифом повстречал я очаровательную девушку по имени Элеонора Свинкс — нет, кроме шуток. Она оказалась в Марвел-Крике после того, как вместе с родными прибыла сюда из Калифорнии. Они спасались от пыльных бурь в Оклахоме, но не нашли в Калифорнии земли обетованной и уехали в Восточный Техас.

Доктор Тейлор оба раза принял у Элеоноры роды, и он же одиннадцать лет назад констатировал её смерть. Её большое любящее сердце попросту обессилело.

Джеймс, первый мой сын, вырос и отправился воевать во Вьетнам. Там и погиб. Уильям, тот, что помладше, поступил на юридический факультет, и сейчас у него всё хорошо. Парень по мере сил помогает оплачивать мой уход; сначала он перевёз меня к себе домой в Хьюстон, а потом, когда я решил, что становлюсь обузой, помог найти дом престарелых, чтобы я окончил там свои дни. Ему эта идея не особо пришлась по вкусу, но, сказать по правде, так оно гораздо лучше.

Семья приезжает повидаться со мной дважды в неделю, а то и чаще, если я захочу. Корин, его жена, стала мне как родная дочь, а внучата у меня просто чудесные.

Но время изнуряет. Лишает присутствия духа. И хоть я и люблю сына, его жену и своих внучат, у меня нет никакого желания валяться тут день за днём с этим штырём в голени и ждать, когда же принесут гороховое пюре с кукурузной кашей и этой жуткой дрянью, которая здесь считается мясом, — пусть меня и кормит с рук симпатичная сиделка, которая напоминает чем-то мою давно умершую жену.

Так что теперь закрою-ка я глаза и погружусь в воспоминания о тех временах. Всё плохое, что случилось, помнится совсем не так чётко, как хорошее. Когда я засну, то окажусь в нашем домишке у леса, рядом с рекой Сабин. Стрекочут сверчки, заливаются лягушки, ярко светит луна, а ночь свежа и прохладна. Я же молод, силён, бодр и полон энергии.

Каждый раз, когда я возвращаюсь в настоящее, я закрываю глаза, чтобы окунуться в прошлое, и надеюсь, что проснусь уже не в этом мире, а в том, где меня ждут мама и папа, Том и бабушка, может быть, даже Моуз и Человек-козёл и, уж конечно, мой старый и верный приятель Тоби.

Примечания

1

Крупнейшая на тот момент американская компания сетей розничной торговли, первой придумавшая доставлять почтой товары, заказанные клиентами по почтовым каталогам (здесь и далее прим. перев.).

2

Чарльз Артур Флойд по прозвищу Красавчик — американский грабитель банков начала тридцатых годов, был признан ФБР «врагом общества номер один».

3

Рихард фон Крафт-Эбинг — немецкий и австрийский психиатр, невролог и криминалист, один из основоположников сексологии как науки и исследования сексуальных девиаций.

4

Док Сэвидж — персонаж американских детективных журналов 1930—1940-х годов, учёный, исследователь, изобретатель и сыщик. Обладает нечеловеческой силой, фотографической памятью и превосходно владеет боевыми искусствами.

Content

Джо Р. Лансдейл
Пойма

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая

9

10

11

12

Часть третья

13

14

15

16

Часть четвёртая

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог

Примечания