Джей Парини

Путь Беньямина

© А. П. Александров, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство ИНОСТРАНКА®

Каждое слово этой книги я посвящаю Девон

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Я пришел в этот мир под знаком Сатурна – светила весьма неповоротливого, планеты окольных путей и промедлений.

1

Гершом Шолем

Портбоу (Испания): 1950 год. Я, не плакавший, даже когда умерли мои родители, стою здесь и плачу по Вальтеру Беньямину, моему дорогому другу, которого я потерял. Кладбище, расположенное на крутом склоне, нависает над зелено-золотым морем в тени Пиренейских гор.

Прошло десять лет или даже больше, но я по-прежнему слышу его голос, он шелестит сухой травой, вихрится с ветром, прячется в рокоте и шуме прибоя. «Если бы я уехал к тебе в Палестину, – говорил он, – вполне возможно, что у меня все сложилось бы лучше. Впрочем, кто знает? Я, как видишь, вечно медлю на каждой развилке, переминаюсь с ноги на ногу». Так он писал в 1931 году, когда еще мог уехать. Да, он мог бы приехать в Иерусалим, жил бы в кругу единомышленников. Зачем было уничтожать себя? Со временем я помог бы ему устроиться в университет – или, может быть, в школу. Преподаватели нужны всегда. Или в библиотеку. Из него получился бы превосходный хранитель рукописей или произведений искусства. Кто знал больше, чем Вальтер Беньямин?

Он и предположить не мог, чем все в конце концов обернется в Европе: Беньямин был не из тех, кто способен предвидеть такое. Будет справедливым сказать, что он мало что смыслил в реальной жизни. В том, что касалось политики, он был – осмелюсь ли употребить это слово? – невеждой. Зато о литературе он знал все! Он, подобно Тезею, входил в лабиринт текста и разматывал нить из своего сердца, чтобы, зайдя в самую глубь, встретившись лицом к лицу с Минотавром и убив его, вернуться по ней обратно к свету.

Разум Европы потерял своего защитника, престолонаследника, сладчайшего принца. Правда, об этом почти никто не знает. А если б и знали, было бы кому-то до этого дело? Вряд ли в мире может родиться другой такой, как Беньямин. Но даже если и мог бы, почва на этом континенте больше не годится для такого ума. Ему не расцвести в этом изгаженном климате себялюбия и бездушия. Мне следовало бы облечься во вретище, удалиться в пустыню, скорбеть. Мне следовало бы воскликнуть словами из Книги пророка Иеремии: «И Я ввел вас в землю плодоносную, чтобы вы питались плодами ее и добром ее; а вы вошли и осквернили землю Мою, и достояние Мое сделали мерзостью»[1].

Но вот я стою здесь, на испанской границе, где десять лет назад Беньямина не стало. Он был моим другом, и я должен увидеть его могилу своими глазами. Чтобы убедиться, чтоб не оставалось сомнений. И чтобы понять, что же именно здесь произошло и где разыгралась эта трагедия, от которой до сих пор просыпаешься среди ночи в холодном поту.

Подо мной разбиваются о скальную гальку волны прибоя, среди коряг и валунов валяются похожие на кишки бурые водоросли-фукус, в приливных озерках пульсируют морские анемоны, словно желтые сердца, поддерживающие жизнь моря, этого великого зверя. Всюду жестокая борьба за существование. Но Вселенная подчиняется закону энтропии. Распад неминуем, с этим ничего не поделаешь.

По словам Евы Руис, урожденной француженки, владеющей единственной в деревне гостиницей, он похоронен здесь, но я не знаю, в какой точно могиле.

– Ваш друг был воспитанный человек, – сказала она сегодня утром, подавая мне кофе в террасном саду, расположенном за ее розоволицей гостиницей, угнездившейся на скале с видом на море. – Он очень мне понравился.

– Это было так давно. У вас, должно быть, с тех пор перебывала уйма гостей, – ответил я.

Руки подрагивали у нее на коленях, как пара белых бабочек.

– Ну нет, – возразила она, – я хорошо запомнила вашего доктора Беньямина. Невысокий и, видно, очень чувствительный, если не ошибаюсь – еврей. С густыми усами, в толстых очках. Знаете, он был добр к моей дочери. Матери такое не забывают. Сюзанна и сейчас вспоминает его.

– Можно мне поговорить с вашей дочерью?

– К сожалению, не выйдет. Она сейчас учится в Ницце.

Ее лицо посуровело, руки-бабочки взлетели к шее, как будто она собиралась задушить себя прямо у меня на глазах.

– Печально, что он так умер, – сказала она. – Это он сгоряча.

– Простите?

– Ну, мне так кажется. В моих обстоятельствах, понимаете. Я вдова. О многом приходится думать.

– Боюсь, мадам, я вас не совсем понимаю, – сказал я.

– Да? – Она вскочила на ноги и выглянула в окно. – К моему стыду, я не умею излагать свои мысли. Вечно ляпну что-нибудь не то. Моего мужа это бесило, он был офицером – при генерале Франко. Раза два или три даже встречался с ним.

Я понял, что продолжать расспросы бесполезно, но мне стало интересно, чем Беньямин так впечатлил ее. Хорошо узнать его она не могла. Если мои подсчеты верны, он провел здесь, в Портбоу, меньше одного дня в начале октября[2] 1940 года – это был последний день его жизни. Тем не менее мадам Руис расчувствовалась и прослезилась, когда я сказал, что он был моим другом. По ее напудренным щекам потекла тушь, оставляя в грубых складках кожи черные линии и углубляя морщины. На постаменте ее широкого лба высилась черная статуя прически. Наверное, в молодости она обладала неотразимой красотой, но сейчас выглядела отталкивающе.

– Помню, он тут был не один. Все очень приятные люди. Женщина была, средних лет, с сыном. И кажется, еще один мужчина. Из Бельгии – не то учитель, не то бухгалтер, не припомню. Большой путь проделали пешком, по горам! Совсем из сил выбились, бедные.

– Многие евреи этой дорогой шли?

– О да. И не только евреи. Я старалась помогать им, но это всегда было непросто. Мимо пограничников не пройдешь, а полиция местная – ей верить нельзя было.

Она едва слышно прошептала, что генерал Франко к евреям особой симпатии не испытывал. Нашла, чем меня удивить. История евреев в Испании – это история мученичества. Она уходит во времена Изабеллы и Фердинанда[3], постаравшихся рассеять нас по миру. Во время погромов по ночам небо лизали языки пламени, и корабли, набитые евреями, отплывали в Африку и на Ближний Восток.

– Вы ведь тоже еврей? – спросила она.

– Да.

– У вас в паспорте написано, что вы живете в Иерусалиме.

– Так и есть.

– Красивый, наверное, город, – сказала она. – У меня одна из сестер вышла замуж за еврея. Рослый такой, а на лбу фиолетовое родимое пятно. Мехами торгует. Бернард Коэн его зовут.

Ее взгляд говорил мне, что я наверняка с ним знаком. Я не стал ей отвечать: пусть это остается частью ее личной истории. Одобряет эта мадам Руис замужество своей сестры или нет – не мое дело. Скорее всего, она антисемитка.

Она познакомила меня с низеньким морщинистым человечком по имени Пабло. Быстро заговорив по-каталански, она объяснила ему, что мне нужно, и он, кажется, понял. Он привел меня к безымянной могиле в конце кедровой аллеи – там было около десятка таких захоронений. Морской бриз покачивал свисавшую с каменной стены сочную пурпурную глицинию. Мне сразу подумалось, что именно в таком месте – маленьком подобии неба на земле – и положено костям смешиваться с землей.

От Пабло несло вином, и он не внушал мне доверия. Как и мадам Руис, разговаривая, он смотрел в сторону.

– Вы уверены, что это его могила? – спросил я, пробуя свой испанский.

На выщербленной, покрытой пятнами каменной плите не было ни букв, ни даты, вообще ничего. Похоже, ей было куда больше десяти лет.

Пабло пожал плечами.

– Я сам его хоронил, – сказал он.

По крайней мере, так я понял его каталанский. Хоть я и лингвист по образованию, этот язык выше моего разумения.

Я не поверил ему, но не оставил его без чаевых и дал понять, что хочу побыть один у могилы друга – реальной или предполагаемой, под суровым синим испанским небом, раскачиваясь взад-вперед в молитве, как это мог бы делать раввин, окажись таковой здесь в тот страшный день 1940 года. Мне нужно было как-то завершить круг, который я начал вычерчивать так много лет назад, и постараться загладить вину за то, что никогда уже не исправить.

Наша переписка, длившаяся три десятилетия, резко оборвалась в конце весны 1940 года, и прошло какое-то время, прежде чем я узнал о его смерти – очевидно, это было самоубийство. По многим причинам это известие меня не удивило. Я скорее удивился бы, если б ему удалось добраться до Нью-Йорка, Кубы или Касабланки: для этого нужны были силы, которыми он явно не обладал.

Впервые я увидел Беньямина в 1913 году в берлинском кафе «Тиргартен». Давно уже исчезли эти прокуренные заведения на Курфюрстендамм с их прохладными мраморными полами, высокими потолками и комнатными растениями, нависавшими и склонявшимися над посетителями, словно существа из иного мира, но в те дни ничто не могло сравниться с ними. Там, заказав лишь чашку густого турецкого кофе, можно было часами сидеть и болтать о политике, философии, литературе, пока над Берлином не взойдет утренняя звезда. Со всего города сюда стекались молодые берлинцы, надеявшиеся выковать из себя интеллектуалов или художников, и испытывали свои умы и сердца друг перед другом.

В те невинные годы перед Первой мировой войной в Беньямине еще не пробудилось чувство собственного еврейства. Он был приверженцем Густава Винекена[4], этого Крысолова мятежных сыновей высшей буржуазии, бывшего его учителем в Хаубинде, в изысканной загородной школе-интернате в Тюрингии, где примерно в то же время учились два моих родственника. Об узах, связывавших Беньямина и его наставника, было широко известно в определенных кругах.

Что скрывать: и Беньямин, и я родились в состоятельных семьях и, наверное, были немного испорчены обстоятельствами, в которых росли, – привычкой к роскоши, доходящей до абсурда, к беззаботной жизни, обеспечиваемой трудом бесчисленных слуг, к благоустроенным домам и квартирам, заставленным красивой (пусть несколько громоздкой и чересчур орнаментированной) мебелью. Стены у нас были завешаны унылыми пейзажами второстепенных баварских художников середины девятнадцатого века, полы покрыты персидскими коврами. Правда, нам обоим не нравилась роскошь, в которой мы жили, она даже вызывала в нас негодование; полное отсутствие духовных, или (как сказал бы он) «диалектических», интересов у наших родителей и их друзей приводило нас в ужас. «Их жизнь так пуста, – говорил Беньямин. – Мне жаль их, жалко их души».

В тот вечер в «Тиргартене» ожидалось широко разрекламированное выступление Беньямина, поэтому я туда и пришел. Один знакомый как-то сказал мне: «Вальтер Беньямин – это новый Кант», что привело меня в ярость. Я не понимал, как вообще можно произнести такие слова. Все же во мне взыграло любопытство, и я решил воочию увидеть этого «нового Канта».

В то время в Берлине спорили друг с другом два студенческих объединения: группа Винекена, влиятельная часть «Молодежного движения», выдвигавшая довольно псевдопатриотические доводы в пользу защиты и пропаганды германской культуры, и кружок сионистов «Младоиудея», к которому принадлежал я. В нашей группе прекрасно понимали, что в Германии нет места для евреев, как бы припеваючи они ни жили сейчас в Берлине. Юные друзья Винекена в большинстве своем были евреи, но, я думаю, они даже не осознавали этого. А если и осознавали, то это ничего для них не значило. На прямой вопрос: «Вы еврей?» – они ответили бы: «Я немец. Моя семья по традиции считается еврейской, но я не придерживаюсь никакого вероисповедания».

Всем было известно, что Беньямин блестящ и бескомпромиссен, поэтому именно ему Винекен решил доверить в тот вечер говорить от имени «Молодежного движения». В большом зале над кафе нас собралось человек восемьдесят – в основном молодые люди и несколько женщин. Все курили, пили кофе, в помещении стояла легкая дымка. До сих пор слышу этот звон чашек, смех, жаркие споры, постоянно разгоравшиеся на тех собраниях.

Встал Винекен, и, разумеется, все затихли. Он представил Беньямина, назвав его «юным философом, поэтом и литературоведом, уже известным многим из вас». Странно было слышать, как молодому человеку, еще не успевшему ничего опубликовать, дают столь восторженную характеристику. Я начинал понимать то, что ни для кого не было секретом: Густав Винекен был льстецом.

Беньямин и сам, кажется, был смущен эпитетами, которыми его наградил учитель. Он смял сигарету в пепельнице и медленно поднялся из-за столика. Начал он с цитаты из Гегеля, явно призванной отпугнуть случайную публику. К моему немалому удивлению, я увидел, что Беньямин не из тех, кто заигрывает с аудиторией. Он даже не потрудился упомянуть, какую из работ Гегеля цитирует, предполагая, что слушатели должны знать это сами. А если не знают – что ж, тем хуже для них. Не читал Гегеля – нечего тебе тут делать.

Выступление оказалось витиеватым, но – я должен был признать это – блистательным. Голос Беньямина отличался какой-то удивительной мелодикой, аурой едва уловимых изменений интонации, вроде бы знакомых и в то же время не похожих ни на чьи другие. Позже мне пришло на ум сравнение с мастерски изготовленным альтом, который, впрочем, мог изредка взвизгнуть, как дешевая скрипка. Настоящая мелодия звучала в самой его аргументации. Она звучала бы убедительно даже сквозь толстую стену, когда слов не разобрать, а слышен лишь тон.

Он заявил, что у сионизма есть свои достоинства, но сегодня нет ничего насущнее для немецко-еврейской молодежи, чем реформа образования. Эти слова вывели меня из себя, я выпрямился, у меня быстрее забилось сердце, я забарабанил пальцами по коленям. Голос Беньямина то возвышался, то падал, отчего слушатели чуть подавались вперед (особенно когда он совсем переходил на шепот). Говоря, он не сводил глаз с дальнего левого угла потолка, словно тщился что-то там рассмотреть. Только один раз, кажется, на минуту потеряв нить рассуждений, он перевел взгляд и прямо посмотрел на людей – и смутился, как будто только сейчас понял, что в зале есть кто-то еще! Но вот, снова устремив взор в полюбившийся ему угол потолка, он пришел в себя. Выглядело это крайне эксцентрично.

Закончив говорить и даже не кивнув своей аудитории (которая вежливо зааплодировала, а кое-кто хлопал с настоящим воодушевлением), он – неслыханное дело! – просто взял и ушел. Я-то предполагал, что будут вопросы, но он прошел прямо по центральному проходу, уставившись в пол перед собой сквозь толстые стекла очков в золотой оправе. Было ясно, что этого человека нисколько не заботит впечатление, произведенное его выступлением, и меня, против моей воли, это восхитило. Зачем отвечать всем этим болванам? Более того, в его поглощенности собой было что-то возвышенное, даже отрешенное. Можно было легко представить себе, как он, уже старик, дремлет над Талмудом в какой-нибудь отдаленной иешиве.

Мимоходом я заметил, что его черные туфли начищены до блеска, – может быть, так он пытался соответствовать общепринятым нормам, но воск запачкал белые носки, и выглядело это смешно; галстук был заляпан какой-то едой, а рубашку неплохо было бы погладить. Он был невысокого роста, худощав, очень смугл, с черной жесткой шевелюрой, больше похожей на меховую шапку. Шел он пошаркивая, вперевалку, как ходят близорукие, почти ничего не замечая вокруг. Пройдут годы, и, видя, как он идет мне навстречу издалека, я часто буду вспоминать Чарли Чаплина, а пару раз в лицо назову его герром Чаплином, но он эту шутку пропустит мимо ушей.

Я познакомился с Беньямином лично два года спустя, когда ему было двадцать три, а мне семнадцать. Это произошло в тысяча девятьсот пятнадцатом, уже год шла Первая мировая война, в Берлине воцарилось непривычно жаркое и мрачное лето. На улицах было полно воодушевленных молодых солдат, которые пока не вполне представляли себе, какие беды ждут их впереди; правда, под покровом безудержного веселья ощущалось, что многие чувствуют приближение смерти, запах которой, казалось, уже подступал к их ноздрям. По мостовым ехали армейские автомобили, они грохотали по широким бульварам, мимо парков, и на некоторых уже были видны следы огня и отметины, оставленные боями. C портретов в витринах на всех взирало лицо кайзера. На балконах города, множась, развевались флаги. Как-то раз я видел проезжавших по улицам величественным строем конных воинов – нелепое зрелище в век пулеметов и газовых атак, но это было символично для германской сентиментальности. Понадобятся десятилетия, чтобы пошатнулся миф о тевтонской непобедимости.

Я, насколько мог, старался не замечать войны. У меня вошло в привычку время от времени ходить на лекции, и однажды вечером я попал на доклад популярного (а ныне заслуженно забытого) деятеля по имени Курт Хиллер[5], только что опубликовавшего книгу о мудрости скуки[6]. Его выступление имело успех у публики, единственным исключением был я. Насколько помню, он пытался доказать, что история – это полная чушь, что наша жизнь ограничена одним поколением, это будто бы и есть наша реальность. Все, что происходило до нас, необходимо стереть, забыть. Поскольку история не поддается исследованию и описанию, нет смысла волноваться по ее поводу. И так далее. Это было просто возмутительно.

В какой-то момент я грубо перебил его, возразив против одного особенно слабого звена в аргументации и, боюсь, впав в напыщенный тон. Несмотря на свою юность, я был уверен в силе своего интеллекта и не «терпел охотно неразумных»[7]. Беньямин, сидевший в ряду передо мной, обернулся и, встретившись со мной взглядом, улыбнулся. Кажется, я невольно подмигнул ему – это вышло неожиданно, и я потом пожалел об этом. Что он обо мне подумает?

Согласно традициям группы, обсуждение лекции Хиллера состоялось на следующей неделе в студенческом общежитии в Шарлоттенбурге, и Беньямин, оправдав мои робкие ожидания, тоже пришел туда. На нем был мешковатый костюм с жилетом, золотая цепочка часов полукругом свисала на легкой выпуклости его живота – предвестнице полноты среднего возраста, еще только вызревавшего в саду его юности. Место рядом с ним было свободно, но я некоторое время топтался у задних рядов, не осмеливаясь сесть подле него. Вошли несколько человек, и мое сердце глухо заколотилось: мне хотелось, чтобы кто-нибудь успел занять это место прежде меня. Но никто туда не садился. Я собрался с духом и решительно сел рядом с Беньямином, вежливо кивнув, когда он поднял глаза, чтобы посмотреть, кто это.

За те десять минут, что оставались до начала обсуждения, я несколько раз пытался набраться храбрости и заговорить с ним. Мой брат Вернер нагнал на меня страху, рассказывая о Беньямине, и мне не хотелось ударить лицом в грязь. Но как только собрание началось, у меня вдруг развязался язык, и я принялся оспаривать почти каждого, кто высказывался по сколько-нибудь важному вопросу. Беньямин же говорил мало – он сидел рядом со мной, как сфинкс, уставившись в пространство. Когда он изредка включался в дискуссию, его доводы шли вразрез с моими, хоть и не впрямую. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу в том, что было им сказано в тот вечер, зачатки его спорного подхода к истории, правда этот подход еще только формировался, и вряд ли можно было толком зацепиться за что-то в его аргументации.

На одно из его высказываний я резко возразил, а уходя, почувствовал себя слабым и глупым, ведь, как я думал, мне больше никогда не придется увидеть его. К тому времени я уже потерял двух друзей, моих одноклассников, – они погибли на войне, и иногда мне казалось, что всех, кого я знал, в конце концов втянет в себя этот бурный водоворот, целиком поглотит та История, над которой с такой легкостью насмехается Курт Хиллер и ему подобные.

Жить становилось все труднее – даже людям из круга моих родителей. Таинственным образом исчезала прислуга, менее обильной становилась еда, с полок магазинов пропадали некоторые виды продуктов. Мясо, например, так подорожало, что мало кто мог позволить себе купить его, фруктов стало совсем немного. Куда-то испарилась телятина, до войны составлявшая главный продукт нашего питания.

– Хорошо кормят в армии, – с легким оттенком иронии говорил мой отец.

Как-то, недели через две после дискуссии в Шарлоттенбурге, я сидел в каталожном зале университетской библиотеки, за длинным столом c лакированным верхом, как вдруг вошел Беньямин. Пиджак его был усыпан перхотью, будто припорошен снегом. Он резко наклонился в сторону, как будто зал был кораблем и палубу сильно качнуло. Косолапя и покачивая головой, он подошел почти вплотную ко мне, остановившись сантиметрах в тридцати. Не говоря ни слова, он оглядел меня с ног до самой макушки. Внешне сохраняя невозмутимость, но с колотящимся сердцем, я сделал усилие, чтобы встретить его взгляд. Затем он повернулся и бросился вон из зала. Но не прошло и минуты, как он вернулся. На этот раз он, как будто отчего-то осмелев, подошел ко мне широким шагом.

– Полагаю, вы и есть тот господин, что на днях так пространно рассуждал об истории? – вымолвил он.

Понять, что означает его тон, было невозможно. Не обвиняет ли он меня в чем-то? (Спустя некоторое время я пойму его особую манеру говорить – как-то уклончиво, будто с самим собой, будто мир слишком трудно поддается непосредственному истолкованию.)

Я признался, что я не кто иной, как тот самый господин.

– В таком случае, – сказал он, – дайте мне свой адрес и телефон. Нам нужно поговорить.

Я нацарапал телефон и адрес на клочке бумаги, и он сунул его в карман пиджака. Я представил себе, как этот листок теснится среди квитанций из прачечной, табачных крошек и беспорядочных заметок по философии Шопенгауэра. Вот человек, который не раскладывает все по полочкам, как все мы, грешные, и не идет на компромиссы с повседневностью. Разум его пылает идеями, а их конкретные воплощения в жизнь, похоже, лишь ставят его в тупик, нарушают чистый покой ума. Когда я узнал его ближе, то понял, что мелочи быта, по-видимому, и в самом деле причиняли ему страдание. Ему не хотелось сталкиваться ни с какими помехами, без которых невозможна человеческая жизнь, он едва выносил их.

Прежде чем уйти, он с подчеркнутой учтивостью поклонился.

– Премного вас благодарю, сударь, – сказал он.

Не прошло и трех дней, как мне домой принесли записку: «Милостивый государь, приглашаю Вас посетить меня в этот четверг около половины шестого».

Но едва я успел вскрыть письмо, как зазвонил телефон. Это был Беньямин.

– Простите, герр Шолем, не могли бы мы перенести ваш визит на среду? Или, может быть, на вторник? Мне, пожалуй, удобнее было бы во вторник.

– Тогда я приду во вторник, – сказал я.

– Нет, наверное, все-таки лучше в среду. Как вам среда?

– Среда – вообще мой любимый день недели, герр Беньямин, – ответил я.

Повисла пауза: он пытался понять, что стоит за тоном, которым я произнес эти слова.

– Герр Беньямин, вы меня слышите? – спросил я.

– Связь плохая, – снова заговорил он. – Видимо, из-за военных действий.

– Я вас слышу вполне сносно.

– Ага, хорошо! Очень хорошо. Значит, тогда в среду, да?

Он уже кричал в трубку, отчего звук искажался.

– Да, в среду я свободен.

– Чудесно. Увидимся в среду, если вам точно подходит.

Эта его черта, нерешительность, осложнявшаяся предельной вежливостью, могла кого угодно вывести из себя. Он постоянно колебался между разными идеями и мнениями, до смерти боясь поставить на что-то одно. Так дело обстояло и с женщинами, решиться на что-то было выше его сил, ни одна женщина никогда не устраивала его полностью – если только она не жила с кем-нибудь другим или не считала его непривлекательным. Да и в мелочах это отсутствие твердости вечно ставило его в неловкое положение. Так, в ресторане он мог заказать рыбу, а потом передумать, иногда подзывая официанта по нескольку раз. В конце концов он останавливался на той же рыбе, но вожделенно смотрел на содержимое тарелок своих сотрапезников. Однажды я сказал:

– Ладно, Вальтер, давай поменяемся тарелками. Ты не отводишь взгляда от моей, и у меня пропадает аппетит.

Но и после обмена блюдами он со вздохом произнес:

– Все-таки в первый раз я, наверное, правильно выбрал. Лучше было, чем это.

В то время Беньямин жил с родителями в берлинском районе Груневальд, в доме 23 по Дельбрюкштрассе, за углом от широкой, усаженной деревьями Яговштрассе[8], рядом со знаменитым парком[9]. Темный лифт, отделанный дубовыми панелями, поднимался на верхний этаж, и пожилая горничная в темно-синем платье с кружевным воротником впускала вас в их квартиру. Все было вполне добропорядочно, как и приличествовало в те дни богатой семье, жившей в западной части Берлина.

– Мы вас ждали, герр Шолем, – сказала горничная.

Меня провели в комнату Беньямина по длинному коридору, из которого я краем глаза мог увидеть всю роскошь квартиры. Мебель 1870-х годов (эпохи грюндерства[10]) словно требовала от того, кто смотрел на нее: «Следи за словами, когда говоришь в моем присутствии!» В главной гостиной диваны были обтянуты розовато-лиловым бархатом, шторы были из плотной серебристой парчи. На одной из стен висел изящный обюссонский гобелен, изображавший сцену охоты, во время которой несколько хищных голландцев загоняют несчастного волка. На полу, словно красочные острова в море медово-коричневого дерева, лежали пурпурные и красные ковры. Из китайских ваз, душно благоухая, свисали огненно-оранжевые цветы. Во всем этом было свое великолепие, пусть и похожее как две капли воды на обстановку других домов высшей буржуазии.

На стенах коридора красовались тоскливые масляные пейзажи малозначительных парижских и баварских художников, приобретенные, вероятно, отцом Вальтера Эмилем Беньямином, который, как говорили, нажил состояние на торговле произведениями искусства. Мой отец незадолго до того купил картину в аукционном доме Лепке на Кохштрассе, которым заправлял Эмиль, так что я был наслышан о старшем Беньямине, занимавшемся, кроме того, винной торговлей и строительством. «Герр Беньямин везде поспел», – высказался мой отец прошлым вечером за ужином. Мысль о том, что я могу подружиться с сыном этого уважаемого делового человека, была очень ему по душе.

– А, Шолем, это вы! – сказал Беньямин, открывая дверь своей спальни. – Рад видеть вас, герр Шолем.

Рядом с ним сидел человек немного моложе его, в элегантном коричневом костюме, внешне совсем не похожий на Беньямина, но сразу было ясно, что это его брат: те же черные глаза и чуть крючковатый нос.

– Позвольте представить – Георг Беньямин, мой брат, – сказал Вальтер.

Мы с Георгом пожали друг другу руки, и он затрещал о вчерашней вечеринке, проводах друзей, которым вскоре предстояло отправиться на фронт. На этой вечеринке много пили и танцевали, девушки тоже вовсю разошлись. Я сделал вид, что слушаю, время от времени заставляя себя улыбнуться. Старшего брата явно раздражала болтовня Георга, и он глубокомысленно и хмуро уставился в окно.

Бросался в глаза беспорядок, царивший в комнате. Вдоль всех стен выстроились старые и новые книги, а в двух углах их штабеля грозили рухнуть в любую секунду. Мой взгляд упал на раскрытую биографию Бакунина авторства Неттлау[11], валявшуюся на узкой кровати; поля ее были испещрены пометками. Я разобрал только слово «ВЗДОР!», написанное заглавными буквами напротив одного абзаца, и поежился. По прошествии лет всегда сожалеешь об этих юношеских восклицаниях. На полу обложкой вверх лежал распахнутый «Aufruf zum Sozialismus»[12] Густава Ландауэра[13] – посредственная, но опасная книга, отстаивающая дело социализма. Заметил я и раскрытый роман Бальзака у стола рядом с кроватью; правда, название прочесть не смог.

Георг нес всякую чушь, его брат как будто не замечал меня и вдруг неожиданно выпалил:

– Георг, прошу тебя! Ты сведешь нас с ума!

Георг осекся на середине фразы, словно налетев на колючую проволоку и повиснув на ней.

– Хватит молоть языком, – продолжал Беньямин. – Герр Шолем пришел обсудить лекцию, на которой мы оба были.

– Понимаю, – сказал его брат. Он достал трубку и занялся ее раскуриванием. – Ну что ж, обсуждайте.

– Было очень любезно с вашей стороны пригласить меня, – сказал я, пытаясь направить разговор в нужное русло.

– Мой дорогой Шолем, вы никогда не должны извиняться. Это вам не идет.

– Простите.

– Садитесь, пожалуйста. Кажется, мы собирались поговорить об истории. Лекция Хиллера дала нам пищу для размышлений, не правда ли?

– Да, – согласился я. – Я размышляю об истории – и не о конкретной истории чего-то, а о понятии прошлого, о том, как мы пытаемся его описать.

От меня не ускользнуло, что Георг поморщился. Он не привык думать о таких вещах, а может быть, и вообще думать.

Я уже расположился в большом кожаном кресле, утонув между подлокотниками. Беньямин сидел напротив меня на кровати, положив ногу на ногу. Георг со своей трубкой стоял в углу, выпуская голубые кольца дыма.

– Скажите, почему вас так задело то, что тем вечером сказал герр Хиллер? – спросил Беньямин. – Мне это тоже не понравилось, но, возможно, по другим причинам… И не так сильно, как вам.

– Только слабоумный может считать, что история не имеет никакого значения, – сказал я. – Этот господин, очевидно, начитался Ницше.

– Вам не нравится Ницше?

– Он оказывает опасное влияние. В том, что касается истории, мы, евреи, сторона, знаете ли, заинтересованная. Люди, забывающие свое прошлое, может быть, желают – вероятно, бессознательно – лишить себя будущего. Они распространяют вокруг себя зловоние смерти. На самом-то деле они надеются уничтожить все следы, ведущие к их отвратительному настоящему.

– Браво! – воскликнул Георг. – Вы замечательный оратор, герр Шолем. Настоящий Демосфен!

Беньямин сворачивал на коленях папиросу, не обращая внимания на брата.

– Я во многом согласен с вашей точкой зрения, – очень медленно проговорил он. – Видите ли, моя нынешняя работа, как бы то ни было, касается характера истории, исторического процесса. И видите ли, такого явления, как история, не существует. Это грандиозная выдумка, наслаивание точек зрения. – Он помолчал. – История – это миф, – снова заговорил он. – Это сон; может быть, даже сон о сне. Все тут очень субъективно – вот, пожалуй, что я хочу сказать.

– Не могу с вами согласиться, герр Беньямин, – возразил я.

– И я, – подхватил Георг. – В школе для меня хуже предмета не было. Из-за истории я едва не провалил экзамены в прошлом году.

– Так что же такое история? – спросил я у Георга.

– Это то, что произошло.

Беньямин широко улыбался, его кривые, желтые от табака зубы торчали из десен, как неумело построенный забор.

– Ну и как бы ты охарактеризовал нынешнюю войну, Георг? Что на самом деле произошло?

– Нам пришлось защищаться от лютого врага.

– Понятно.

– Ты так все усложняешь, – сказал Георг. – Зачем разбирать каждое событие на части, расчленять любой текст, разрывать на куски? Жизнь и так слишком коротка.

– У некоторых жизнь оказывается короче, чем должна была быть, – заметил я; правда, смысл моего замечания, похоже, остался непонятым.

Наконец и Беньямин подробно изложил свое мнение: он говорил о «хрупком тексте истории», который, по его словам, «мы пересматриваем снова и снова». Было видно, что он много читал Гегеля и был без ума от «диалектического мышления». Вполне естественно, что мы перешли к обсуждению социализма, эта тема тогда носилась в воздухе, в самых популярных кафе только об этом и говорили. Сам же я читал Фурье с некоторым отвращением.

– Социализм – это всего лишь ревность, – заявил Георг. – Понятно, что бедным хочется иметь то, чем владеют богатые. Они не могут получить это другими способами, поэтому и собираются присвоить, приняв новые законы.

Я не мог не согласиться с ним.

– Вам вряд ли понравился бы мой брат Вернер, – сказал я. – Он ярый социалист, но идеи свои он не додумывает до конца. Он как овод.

И я рассказал им, как сам заинтересовался анархизмом после того, как недавно прочел русского анархиста Кропоткина.

– Гм, Кропоткин, – вздохнул Беньямин. – Добрая душа, но он не мыслитель. Он подвижник. В этом проблема большинства людей, пытающихся мыслить диалектически: они не способны думать о многом одновременно. Форма их аргументации определяет ее содержание.

– Социализм – это ведь что-то вроде светской религии, не так ли?

Банальностей никто не любит, но, кажется, мое замечание прошло незамеченным. Из-за своей близорукости Беньямин мог удивить своей полной невозмутимостью в ответ на чувство, отразившееся на лице собеседника.

– Вы, конечно, еврей, – сказал я, – и поэтому должны видеть все под определенным углом. У меня это так.

– Надо полагать, я еврей. Да, мне нравится заходить в синагоги, вам ведь тоже? Прекрасные музеи утраченной культуры.

Я был поражен, – оказывается, этот человек стесняется собственного наследия. Как и большинство ассимилировавшихся евреев, он предпочитал держаться от темы иудаизма на некотором расстоянии.

– Еврей – по определению чужой, – сказал я, – особенно в Германии. Вот почему сионизм кажется мне естественной реакцией на определенные исторические обстоятельства.

– Немцы хорошо относятся к евреям, – неудачно встрял Георг. – Да и не существует никаких настоящих немцев: страну эту изобрели недавно, составили из множества разных народов. Евреи – лишь маленький фрагмент большой мозаики, которую представляет собой современная Германия.

Вальтер кивнул, как будто соглашаясь. Правда, позже я понял, что этим знакам, которыми люди обычно обмениваются при разговоре, тут доверять нельзя. Он каким-то странным образом отделял себя от других, ничем не обнаруживая своих помыслов, в отличие от большинства из нас. Между ним и реальным миром существовала невидимая, но прочная стена: его друзья постоянно на нее наталкивались, и она ошеломляла их своей крепостью и непроницаемостью.

– Социализм – это, в сущности, мессианское вероучение, пусть и светское, – продолжал я. – Это, наверное, и так очевидно – что об этом говорить. Я лично убежден в том, что духовные чувства – представление о справедливости – должны произрастать из чтения Торы. В конце концов, я еврей.

Вы бы, конечно, никогда не догадались об этом, если бы просто наблюдали за моими родителями издалека. Как и родители Беньямина, они оторвались от своих корней. Это были ветви, раскачивавшиеся в рыхлой почве и готовые к тому, что их подомнет культура, обожаемая ими, но презирающая и оскорбляющая их. Задним умом все крепки, но я и тогда уже довольно ясно предвидел судьбу евреев в Европе. Мне противен был самообман, которому поддались все евреи вокруг, и я дал себе слово показать Беньямину важность идей сионизма, пока еще не поздно.

– Во время войны все мы немцы, – изрек Георг.

– Еврей не должен сражаться на этой войне, – настаивал я. – Нет оправданий тому, чтобы защищать эту сконструированную нацию ценой наших жизней. Благодарности от немцев мы не дождемся. В конце концов они нас уничтожат.

Георг, кажется, усмехнулся, но ничего не сказал.

– Мой брат – простодушный патриот, – сказал Вальтер. – Он в самом деле считает, что война окажет на людей очищающее действие.

– Вас призвали?

– Скоро призовут, как и вас. – В глазах Вальтера сверкнул озорной огонек. – Можете себе представить меня с винтовкой в руках?

– Ты бы выстрелил себе в ногу! – засмеялся Георг. – Вальтер, если бы враг догадывался об этом, то умолял бы Германию послать тебя на войну.

Теперь Беньямин и сам фыркнул – с годами я привыкну к этому его странному смеху.

– Забавно, Георг, что ты говоришь о «враге». Враг!

Его смех стал пронзительным, даже неприятным.

– А по-твоему, у нас нет врага?

– Я отказываюсь воображать себе всякую чушь. За нас это делают политики.

Пройдут годы, и Беньямин редко будет изъясняться так прямо. Он просто удалится от мира повседневной политики, уйдет в себя: в мир идей, в небесную беседу, где над схваткой восседают во славе на алебастровом облаке Платон, Кант, Ницше, Гейне, Бодлер, Мендельсон[14] и еще с десяток собеседников.

Георг, покачав головой, вышел из комнаты.

В тот день мы с Беньямином начали думать о том, как избежать призыва. Как бы ни различались наши взгляды на историю, мы оба считали эту войну катастрофой. Это был бессмысленнейший из конфликтов. Мог ли он хоть что-то дать Германии? Чем можно было оправдать гибель миллионов молодых людей, задушенных газами, проткнутых штыками, изрешеченных пулеметными очередями, или потерю ими веры во что бы то ни было – таково было их отчаяние, так абсурдно было происходящее? Это была война без трофеев и без чести – с годами это будет становиться все яснее.

Когда я вспоминаю о нем, меня переполняет особая, почти невыразимая жалость. С Беньямином для меня умер европейский разум, исчез целый образ жизни. Если бы только он приехал тогда в Иерусалим, эту последнюю катастрофу можно было бы предотвратить. Но его погубили упрямство и ужасная нерешительность. Он слишком долго все откладывал, мой милый Вальтер. Чересчур долго. Наверное, это было неотвратимо: безымянная могила в Портбоу и горькие, пустые годы без него, простиравшиеся передо мной, как пустыня.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Человек, слушающий рассказ, находится в компании рассказчика; даже тот, кто читает рассказ вслух, вступает в такое общение. Читатель же романа более уединен, чем любой другой читатель. В своем одиночестве читатель романа набрасывается на его содержание куда ревностнее. Он готов полностью присвоить, как бы поглотить его. И в самом деле, он разрушает и вбирает в себя предложенное ему повествование, как огонь пожирает дрова в камине. Интрига, пронизывающая хороший роман, сродни тяге, раздувающей пламя и заставляющей его плясать веселее.

Письма

Вальтер Беньямин Доре Беньямин

Париж

9 июня 1940 г.

Дорогая моя Дора,

я, как обычно, сижу в библиотеке, за тем же столом, за которым сидел последние десять лет, работаю над книгой. Книга – смею ли я так называть эту тысячу страниц, что стала моей жизнью? Я поглощен этими страницами, они впитали меня в себя, заслонили собой мое реальное существование.

У меня могла бы быть жизнь, «настоящая» жизнь, не такая, как эта. Жизнь с тобой и нашим дорогим сыном, моим милым Штефаном. Могла бы быть, должна была быть, была бы, наверное… Я теряюсь во временах.

За какого смешного человека ты вышла замуж, Дора. И даже не за человека: за лишь временное вместилище смыслов. Слова собираются вокруг меня, движутся сквозь меня. Жилище мое, как тебе известно, – не что иное, как склад книг, журнальных вырезок, страниц, кружащихся в воздухе, словно подхваченные ветром хрусткие октябрьские листья. Ницше утверждает, что Бог умер, подразумевая под этим, что все формы централизованного или централизующего смысла подвергнуты сомнению. Можно сказать, что я воплощение этой смерти, этой утраты твердо установленного смысла. Я сам больше не верю в него и не испытываю по нему ностальгии.

Нацисты наступают, они несут свой твердый смысл, любая неопределенность им враждебна. Они уже столько успели прибрать к рукам: Австрию и Польшу, Голландию и Бельгию. Мне немного легче оттого, что ты и Штефан в Лондоне, в безопасности. Обещанные деньги, если смогу, пошлю в ближайшее время. Сейчас у меня почти ничего нет: Тедди Адорно[15], похоже, забыл о нашем договоре, и чеков по почте не приходит, простого письма и то редко дождешься. Но я не имею права жаловаться на Институт[16]. Благодаря ему я смог жить своими штудиями и тем, что пишу эти последние десять лет. Его стипендия обеспечила мне какие-никакие, но средства к существованию.

Хотелось бы мне опубликовать несколько обзоров и статей во французских газетах, но этого не будет. Мне пришлось продать все, даже то издание Гейне, что мы с тобой купили в Мюнхене вскоре после нашей женитьбы. Помнишь – с золотыми цветами, расстеленными по темно-бордовой коленкоровой обложке? Мы тогда почти всю ночь напролет читали вслух друг другу стихи в квартире с видом на парк, которую одолжил нам Эрнст[17], пока был в Италии, потом предавались любви, а в камине потрескивал огонь. Видишь, я все это помню. Тебя это удивляет?

Ты меня недооцениваешь, Дора, правда. Только из-за того, что я не говорил тебе прямо о своих чувствах, ты решила, что их у меня нет. Конечно, я не прав, что почти всегда все держал в себе. Мне всегда невдомек было, что именно нужно сказать.

Мы с сестрой пробудем здесь столько, сколько будет возможно. Я не верю, что Париж падет перед немцами, что бы там ни писали газеты. Все настроены весьма пессимистически. Но я пытаюсь получить выездные визы на случай, если придется уехать. Поеду в Португалию или, может быть, в Касабланку. Говорят, из Марселя можно добраться до Нью-Йорка. Так это или нет – неизвестно.

Я приеду к вам обоим в гости в Лондон, когда закончится война, – понятно, что долго это не продлится. Гитлер уже слишком рассредоточил свои силы, наступая на стольких фронтах. В странах, которые он собрался завоевать, большое сопротивление, ты, наверное, знаешь об этом. Во Франции, например, нацистам мало кто сочувствует.

Понимаю, мы так давно живем порознь, что стали уже почти совсем чужими, но я хочу приехать к тебе. При каждой нашей встрече чувство заново вспыхивает между нами, ведь правда? И поверь, Дора, я так хочу быть отцом моему сыну. Мальчику-подростку нужен отец. Ты писала об этом, и я согласен с тобой.

Ты мне не веришь, и, наверное, не без причин. Я и сам себе часто не верю. Вечерами я брожу по залитым светом улицам Парижа, смотрю на хмельную, напуганную пеструю толпу – эту движущуюся человеческую массу, – но не чувствую с ней никакой связи. Не знаю, что за роль может быть у меня в этом сборище.

Вчера вечером в кинотеатре на Монмартре показывали несколько моих любимых фильмов с Чаплином. Люблю этого милого человечка, его глаза, удивленно распахнутые миру, эту шаркающую походку горемыки. Я много смеялся и плакал: о тебе, о себе, обо всех комичных, несчастных жизнях, что закружило вихрем вокруг, как обрывки газеты. Страницы разорваны, разбросаны, и никогда уж их не склеить.

Есть ли какие-нибудь известия от Шолема? Я часто жалею, что не поехал вслед за ним в Палестину и не увез туда тебя и Штефана. Можно было бы найти квартирку с видом на Старый город. Знаю: твой отец одобрил бы это. Но сейчас между нами Ла-Манш, и все границы закрыты. Если б можно было, я бы их перешел. Приехал бы прямо сейчас.

Передавай привет Штефану, пусть живет так, чтобы я им гордился. Ведь очень важно выбрать правильный путь и идти по нему, не сворачивая. У меня это не получилось, и я об этом горько жалею, ты ведь понимаешь.

Дора, надеюсь, в твоем сердце найдется для меня прощение. Я был неверен тебе, но и себе я был неверен. Но я могу измениться. Могу – теперь, когда книга закончена. Пожалуй, похвастаюсь: книга вышла хорошая. Эти страницы – единственное, что может оправдать мое краткое пребывание на нашей планете.

Пиши, пожалуйста, когда сможешь. В ближайшее время мы из Парижа не уедем, во всяком случае постараемся.

Нежно любящий тебя

Вальтер

Гершом Шолем Доре Беньямин

Иерусалим

15 сентября 1940 г.

Дорогая Дора,

кажется, я потерял всякую связь c Вальтером. Не знаешь ли ты, где он сейчас? Его последнее письмо обрывается чуть ли не на середине фразы. Если кто и знает, где он, так это ты. Он всегда тебя любил – я уверен, ты знаешь это.

Неудивительно, что вы не ужились. С ним нелегко, но человек он великий. Да, он достоин этого невероятного слова: «великий». При этом я хорошо знаю все его ограничения. Ему суждено было обладать самым проницательным умом среди людей нашего поколения. Надо сказать, что он никогда, ни разу не поступился своим талантом, – как мало кто из нас. Его ум высвечивает любой текст и образ, попадающий под его луч. Он сначала расплавляет смысл до составных частей, а затем воссоздает его, полностью обновляя. На это способны лишь величайшие из критически мыслящих интеллектуалов.

Будь у него больше дисциплины (а мы, друг мой, все знаем, каким рассеянным он часто бывает), он мог бы прогуливаться по коридорам вечности с Платоном и Моисеем Мендельсоном. Да он и так будет желанным гостем за их столом, не правда ли? Даже если он, как обычно, почти ничего не будет говорить, их заинтересует его аура – загадочный пристальный взгляд и время от времени отпускаемая острота. И то, как его разговор вдруг взмывает ввысь, переходя в неизведанные, неземные сферы…

Неужели и впрямь прошло два десятка лет или даже больше с тех пор, как мы были вместе в Швейцарии? Был момент, когда мы почти научились понимать друг друга с полуслова и, казалось, даже естественные преграды кожи и черепа больше не мешали текучему обмену идеями. Слова нас не разделяли, как сейчас, когда они безвозвратно лишают мысль ясности и только затемняют изначальный смысл. В те дни мы как будто выходили за пределы языка, но с его помощью. До сих пор не понимаю, что произошло, как наш союз рухнул. После этого все стало по-другому.

Я любил его, как и ты, Дора. Но он не способен был полюбить ни тебя, ни меня в полную силу – так, как мы любили его. Он не мог дать волю какой-то части самого себя. Было ли это себялюбием? Да нет, вряд ли (хотя у тебя может быть свое мнение). Это что-то вроде эмоциональной близорукости. Но уж если он кого-нибудь увидит, то видит его насквозь, читает человека так же, как текст, бесстрашно входя в этот лабиринт, добираясь до самых потаенных уголков. Мне всегда казалось, что он проникает внутрь меня, все выведывает и раскрывает.

Но сейчас мне страшно за него. Дора, ему давно уже пора было уехать из Парижа. Нацисты выигрывают эту войну. Они вполне могут захватить всю Европу, уничтожить все, что, как нам казалось, означает само понятие «цивилизация». Даю слово, если хоть один волос упадет с головы Вальтера от их рук, я прокляну их навечно. Странным образом он воплощает в себе все, против чего они выступают. Он столь открыт всему: противоречиям, нелепостям. Знаю, что, когда придет смерть, он сначала печально поморщится, а потом мрачно усмехнется, и усмешка эта гулким эхом отдастся в небесах.

Если тебе станет известно, где он, сразу напиши мне. Я постараюсь связаться с ним. И если тебе и Штефану что-нибудь нужно, дай мне знать, пожалуйста.

С наилучшими пожеланиями,

Герхард

Вальтер Беньямин Асе Лацис

Париж

12 июня 1940 г.

Дорогая моя Ася,

уже целых два года, как от тебя нет никаких вестей. Я почти потерял надежду, но пишу на всякий случай: вдруг то, что все говорят, – неправда. Ася, люди рассказывают что-то чудовищное. Если слухи хоть в малой мере соответствуют действительности, ты никогда не увидишь этих строк, никогда не узнаешь, что я помню о тебе.

Я ведь пытался убедить тебя оставить Советское государство – пусть оно погрязнет в своих кознях. Не буду ничего больше писать об этом. Не мне решать за других. Ты знаешь: я всегда лишь восхищался твоим постоянством и идеализмом в политике – мне лично этих качеств очень не хватало. Я часто вспоминаю ту зиму в Москве, я тогда приехал, потому что любил тебя. Я не мог себе представить счастье без твоей любви, вне твоей жизни. Существовать вне сияния твоего бытия казалось немыслимым. Ты говорила, что все это вздор, что я обязательно найду другую и счастье с ней будет не меньше. Но ты ошибалась. Я так никого и не нашел. За эти пятнадцать или шестнадцать лет я не нашел ничего, что было бы похоже на любовь.

Живу я с Дорой, моей сестрой. Ты ее никогда не видела. Она женщина странная, погруженная в себя, жизнь ей совсем наскучила. Она ничего не читает и ни о чем не размышляет. В этом она, я полагаю, похожа на большинство людей, которых видишь на улице. Жить с ней в каком-то смысле легче, чем с другой Дорой, моей бывшей женой. Та-то уж все перечитала и полна идей. Как и ты. Правда, мы с ней дрались за каждую пядь интеллектуальной земли, и меня это изнурило. Только вот у нас есть сын…

Да что об этом говорить, Ася! Я все пишу и пишу, а от тебя ничего нет, и я страшусь худшего. Может быть, мне пора смириться с тем, что тебя больше нет в моей жизни? Может, пора навсегда спрятать перо в ящик стола?

Я буду говорить с тобой, дорогая, пусть хотя бы только в молитве. Пусть хотя бы только про себя, шепотом, ночью, заклиная тебя быть со мной, как вызывают души мертвых. В этом есть хоть какое-то утешение.

С нашей первой встречи на Капри для меня не было образа дороже, чем твое лицо. Иногда оно является мне из темноты, мерцает надо мною, словно в желтом свете свечей, его взгляд воспламеняет меня. Я разговариваю с этим видением – всерьез, но отклика не получаю, ответной любви не чувствую. Я один, Ася. Я знаю это. Ты не раз говорила, что я самый одинокий человек из всех, кого ты знала, а я не соглашался. Но в этом ты была права. Боюсь, я становлюсь все более одиноким. А оттого, что со мной нет тебя, мне еще хуже.

Твой, всегда любящий

В. Б.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Остался последний ящик книг, он уже наполовину разобран – в полуночной тиши я распаковываю свою библиотеку. Кроме тех, что я упомянул, меня занимают и другие мысли – скорее не мысли, а образы, воспоминания. Я явственно вижу города, в которых приобретал книги: Ригу, Неаполь, Мюнхен, Данциг, Москву, Флоренцию, Базель, Париж. Вспоминаю роскошный дом Розенталя в Мюнхене и данцигскую башню Штоктурм, где жил ныне покойный Ганс Рауэ, и затхлый книжный погреб Зюссенгута на севере Берлина. Вспоминаю комнаты, где стояли эти тома, свою неприбранную студенческую берлогу в Мюнхене. Воскресает в памяти мое жилище в Берне, и одиночество на Бриенцском озере. И наконец, моя детская спальня, где когда-то обитали всего четыре или пять из тысяч книг, громоздящихся вокруг меня сейчас. О, блаженство коллекционера! Блаженство человека, который может позволить себе досуг!

2

Он не уедет из Парижа, это ясно. Зачем? Во-первых, немцам сюда не дойти, их остановят на бельгийской границе. Рене Готье, статьи которого печатает газета «Монд», выразился на этот счет предельно точно. «Гитлеровская армия, – писал он не далее как вчера, – по природе своей слаба, как боевым духом, так и физически». Он также отмечал, что «Гитлер совсем не глуп и не будет пытаться достичь невозможного». Говорят, даже в самой Германии оппозиция с каждым днем набирает силу.

Беньямин уже несколько часов сидел один у окна в ярко освещенном кафе «Дё Маго» над единственной чашкой эспрессо. Кончилась последняя пачка сигарет (опротивевших ему, вообще-то, дешевых турецких «Саломе»), а рассчитывать на то, что сегодня можно будет купить новую, не приходилось. Официант, давно знавший этого чудного, но обходительного посетителя, не взяв денег, оставил на столе корзинку с булочками, и все они были с благодарностью съедены – кроме одной. (Беньямину не хотелось показаться прожорливым, особенно надменному метрдотелю в черном галстуке, стоявшему у парадного входа и сверлившему взглядом посетителей.)

Пестрая уличная жизнь Сен-Жермен-де-Пре была ему не так интересна, как собственная открытая записная книжка. Даже наводящая страх процессия, видимо, торопившихся куда-то боевых танков не завладела его вниманием: он все еще считал войну чем-то далеким от реальной жизни. По этому поводу его каждый вечер изводила напуганная сестра Дора.

– Нам нужно уехать из Парижа, пока это можно сделать безболезненно, – непрестанно твердила она.

– Безболезненно это никогда нельзя будет сделать, – отвечал он.

Почти за пять десятков лет жизни на этой планете, погруженной во мрак невежества, отъезд куда-либо всегда означал для него одни только сложности.

Сегодня утром в этом кафе Беньямину пришла в голову идея начертить схему своей жизни, и, конечно же, ее лучшим пространственным отображением должен был стать лабиринт. Он закружил карандашом по странице, витками уходя к ее центру. Скоро его лабиринт стал больше походить на сужающуюся спираль.

– Довольно! – вскрикнул он, обращаясь непонятно к кому, и кое-кто в зале вскинул брови, а официант забеспокоился:

– Еще кофе, месье?

Беньямин устало оторвался от своих записей. Он физически и умственно обессилел. Иногда было до боли трудно пробиться сквозь ширму мыслей, которую он тщательно возводил вокруг своего сознания последние десять лет. Любое обращение к нему окружающих воспринималось им как вторжение непрошеных гостей.

– Кофе?

– Вам принести еще чашечку кофе?

– А, кофе!

Официант постоял, переминаясь с ноги на ногу и гадая, чего же хочет Беньямин, и, не дождавшись, ушел. Он уже успел привыкнуть к странностям этого посетителя.

Беньямин застучал пальцами по столу. Прошло несколько недель с тех пор, как он послал свое эссе о Бодлере в Нью-Йорк. Он надеялся на скорый ответ своего друга Макса Хоркхаймера[18] и на хорошие новости. Впрочем, уже несколько лет от писем Макса веяло холодком, и на душе от этого становилось неспокойно. Беньямину труднее было кого-нибудь отвергнуть, чем быть отвергнутым самому, поэтому он старался войти в положение Макса, которому, наверное, по должности приходится проявлять сухость, – он ведь редактор. И все же эссе его блестяще. Беньямин был уверен в этом, и его тревожило, что Макс медлит с ответом.

Если его сочинение приняли, то, может быть, пришлют немного денег – сверх мизерной стипендии, на которую он как-то просуществовал несколько лет. Никогда еще положение его не было столь шатким, даже в первые парижские годы, когда он жил на совсем жалкие гроши. Если бы он в прошлом месяце не занял денег у Жюли Фарендо, неизвестно, что бы с ним сейчас было. Это позволило ему хотя бы не умереть с голоду, но теперь кончились и эти деньги.

Он смотрел в окно. Большой военный грузовик вспугнул сборище голубей, и они, тучей вспорхнув, расселись на черно-жемчужном фризе здания, идеально вписавшись в архитектуру. Когда несколько птиц, трепеща крыльями, слетали с него, казалось, что осыпается часть фасада. Этот образ или последовательность образов заставила Беньямина вспомнить философию Гераклита, полагавшего, что вся природа – это поток. Все меняется, и поэтому бессмысленно возлагать надежды на какой-то отдельно взятый момент: нет хороших и плохих времен, есть только меняющееся время. Он корил себя за сопротивление переменам, за то, что всегда цепляется за мгновение, когда происходящее в жизни начинает казаться привычно уютным.

Росшие вдоль тротуара липы начинали слегка желтеть, ветер перебирал их листья, как страницы. Было непривычно холодно для этого времени года. Ведь стоял июнь – время размашистых ветров и томных часов, когда ничто не обещает изменений. Время притворства и ложных надежд. Беньямин не отказался бы сейчас и от толики ложной надежды. Пронизывающим осенним ветрам положено пока еще только собираться с силами где-то далеко, в русских степях, а не здесь, где должно долго, медленно гореть парижское лето.

Но в эти дни все было по-другому: над городом нависла зловещая тревога. Никому и ничему нельзя было верить.

– Всюду немецкие шпионы, – предостерегала его Дора. – Будь осторожен!

Но что он должен был делать по этому поводу? Колоть этих шпионов кинжалом? Доносить о них властям? Преследовать по безлюдным закоулкам, подобно герою какого-нибудь мрачного остросюжетного фильма? Странная мелодрама, которую разыгрывала сейчас история, наводила на него смертную скуку. Несмотря на свои симпатии к марксистской диалектике, он тосковал по застою какого-нибудь ancien régime[19], по миру предсказуемых обстоятельств и надежных правил.

Все взгляды устремились на вошедшего офицера военной полиции. Он был высок, красив и импозантен. За ним следовала свита подчиненных. Внимательно осматривая зал, как будто в поисках кого-то, он медленно стягивал с рук черные кожаные перчатки. Беньямин знал, что «подданных других государств», к которым принадлежал и он, вылавливали и отправляли в «лагеря для интернированных лиц», якобы ради их же собственной безопасности. Он опустил глаза и уставился в пол. Ни за что он не согласился бы, чтобы ему обеспечили такую безопасность.

Он, не глядя, закрыл записную книжку, как будто в ней могло оказаться что-то недозволенное. Метрдотель, видимо ошалевший от волнения, жестом подозвал официанта, который обслуживал Беньямина. Они пошептались, и официант подошел к его столику.

– Мне очень жаль, но этот стол придется освободить, – сказал он.

– А, хорошо, – ответил Беньямин. – Понимаю.

На самом деле он ничего не понимал. За последние десять лет, что он жил в Париже, его еще ни разу не выгоняли из-за столика в кафе. Небывалое дело!

Выходя, Беньямин поймал на себе взгляд офицера – удивительно отчужденный, как будто у его глаз не было зрачков. Ему вспомнился когда-то читанный дешевый французский роман, в котором речь шла об инопланетянах, вторгшихся в наш мир: единственной чертой, отличавшей их от людей, были глаза без зрачков.

Опустив голову, Беньямин вышел на улицу и вдохнул прохладный воздух. В груди образовалась пустота. К своему ужасу, он заметил, что у него довольно сильно дрожат руки. Что с ним нынче происходит? Неужели сорок восемь лет – это уже старость и ему по возрасту пора дрожать и трястись? По вечерам он отчетливо чувствовал, как силы капля за каплей вытекают из него сквозь сетку сознания, как все меньше хочется что-то делать. Он знал, что с сердцем дела обстоят совсем неважно: десять минут ходьбы, и начинается одышка, он с трудом одолевает каких-то три лестничных пролета в своем доме, расположенном в конце рю Домбаль. Были бы деньги, нужно бы, не откладывая, к врачу. На рю де Пайен есть доктор, специалист по болезням сердца, он отправится к нему, как только придет чек из Нью-Йорка.

В квартире у него было пусто и тоскливо. Единственным ее украшением был щербатый письменный стол красного дерева с кожаной столешницей, когда-то принадлежавший его отцу Эмилю Беньямину. Брату Георгу удалось вывезти его из Берлина незадолго до того, как в 1933 году нацисты взяли его под стражу «с целью защиты». Пять лет спустя Беньямин с горечью писал Гретель Адорно[20]: «Брата перевели в вильснакскую тюрьму и определили в дорожно-строительную бригаду. Там жизнь, кажется, еще терпима. Немецкие друзья говорят, что для людей в его положении страшнее всего попасть в концентрационный лагерь, куда отправляют приговоренных к длительным срокам. Это ужасно, хотя, быть может, в этих лагерях не так опасно, как на фронте». Ужасно было и то, что с Георгом невозможно было переписываться. Вальтер отправил ему множество писем, но почти все они возвращались обратно, да и кто может быть уверен – дошли ли те несколько, что не вернулись.

Утром он гулял по улицам на Левом берегу, и ему бросалось в глаза, как напряжены лица прохожих. Остервенело ревели клаксоны, люди что-то резко выкрикивали. На дальних подступах к городу всю ночь выли сирены. Наверное, я был не прав, сам себе говорил Беньямин. Может быть, немцы и правда вот-вот войдут в город? Как же я мог не обращать внимания на Дору, ведь она рассчитывает на меня. Жена брата Хильда убеждала его в письмах: нужно уезжать; и Шолем не раз предупреждал из Иерусалима. «Беги, пока можно», – писал он не далее как в прошлом месяце. Покинуть Париж его призывали Адорно, Хоркхаймер и даже Брехт. «Поезжай в Америку! В Португалию! На Кубу!» – кричали они в своих письмах. Но кому легко уехать из Парижа? Если Адорно и Хоркхаймер были по-настоящему обеспокоены, то почему не выслали денег и почему не сделали этого несколько лет назад, когда покинуть Францию было еще легко?

Конечно, чтобы уехать, ему пришлось бы сделать над собой неимоверное усилие. Ведь Париж – это всемирная библиотека, грандиозный читальный зал, будуар, обольщающий столь беспощадно, что поймал в свои сети и его, и почти всех, кто подпал под его чары. Бессонными ночами, под шепот огня в потрескавшемся мраморном камине в дальнем конце спальни, он представлял себе, как этот город держит его в своих объятиях. Ему грезилось, что он окружен пухлыми подушками, лоснящимися шкурами, безделушками из цветного стекла и фарфора – совсем как Бальзак в своих личных покоях. Серебряная ваза на каминной полке прорастала десятью лилиями городского герба, и всюду были книги, собрания томов в изящных коленкоровых переплетах с золотым тиснением, один ряд над другим.

Париж был для него еще и особенной, своей библиотекой, которую он знал, как слепой знает свой дом. Не сосчитать часов, которые он за эти десять лет просидел на одном и том же стуле за одним и тем же полированным столом в Национальной библиотеке, в роскошном пристанище ее знаменитого читального зала, спроектированного Анри Лабрустом[21], вольнодумцем и архитектором-лауреатом Второй империи. Его девять сводов, ажурные глазурованные плиты и чугунные колонны словно символизировали палаты совершенного разума, в сиянии созерцавшего вечность. Десять лет Беньямин работал там, читал и писал, часто в состоянии почти молитвенном, с бесконечным терпением, как будто ожидая услышать некий голос, а сверху огромными столпами лился свет, в котором исполняли свой радостный микроскопический танец миллионы пылинок.

Этот читальный зал так полюбился ему, в частности, потому, что напоминал богато орнаментированную синагогу на берлинской Ораниенбургерштрассе. Подростком он заходил туда в поисках прибежища, но не для исполнения обрядов, а чтобы посидеть и подумать. Построенная в середине девятнадцатого века, она была островком спокойствия среди хаоса его жизни, здесь, не навязывая себя, еще скромно таилось священное. Ее большой, построенный в восточном стиле купол был чудом еврейской культуры в Европе. Этот храм открытости словно провозглашал всему миру: «Как бы то ни было, а евреи в Германии – желанный народ!» Неоготический фасад, казалось, ручался за то, что Германия и иудаизм будут верны друг другу.

Ведь именно в Берлине прогуливались рука об руку в своих долгополых кашемировых пальто по ухоженным, тщательно распланированным паркам Моисей Мендельсон и Готхольд Лессинг, ведя беседы о метафизике и эстетике. И сколь многим немецкая культура обязана Гейне и Бёрне[22], Эгону Фриделю[23] и десяткам других драматургов, композиторов, поэтов и художников! Все они были евреи и в то же время немцы.

В один безрадостный день осенью 1938 года родственница Беньямина Ханна написала ему, что синагога разрушена, сожжена дотла обезумевшими националистами, неспособными допустить, что в Германии может быть место для всех. «Нам не на что больше надеяться, – писала Ханна, к великому отчаянию Беньямина, который не мог в это поверить, – совсем не на что».

Беньямин смешался с парижской толпой. Армейских машин на улицах стало больше, земля содрогалась под ними, и от этого на душе было тревожно. По Новому мосту[24], сгущая атмосферу настороженности и страха, строем шагали солдаты. Беньямин остановился, слушая, как все грохочут и грохочут их сапоги. У моста стояла и плакала пожилая женщина в черном платке, и он подошел к ней:

– Мадам, я могу вам чем-то помочь?

Она как-то странно посмотрела на него:

– Что такое?

– Может быть, вам нужна помощь?

Женщина вперила в него непонимающий взгляд, и Беньямин, приподняв шляпу, ретировался. До него наконец дошло, что он до сих пор не понимает французов, хоть и прожил в Париже больше десяти лет. Может быть, он никогда не научится понимать их.

Он бросился к стоявшему трамваю, неуклюже устремившему свои щупальца вверх над черно-белым панцирем. Оставалось пробежать всего несколько метров, но тот тронулся и унесся прочь.

– Стойте! – слабым голосом крикнул Беньямин и наклонился вперед, чтобы отдышаться.

Сердце у него вдруг как будто увеличилось до огромных размеров, яростно колотясь и вырываясь из груди, пульсирующая боль отдавала в предплечья. Рядом стояли, смеясь над ним, трое маленьких мальчишек с перепачканными худыми лицами. Один из них, со сморщенными, как гриб, щеками, показал ему язык, который, к ужасу Беньямина, оказался весь в темных пятнах. Неужели всю нацию внезапно поразила какая-то болезнь, не пощадив даже малых детей?

Недалеко, на рю де Бюси, жила Жюли Фарендо, и он решил сначала зайти к ней, а потом уж идти домой. В Париже всегда так: идешь в одну сторону, а потом вдруг обнаруживаешь, что направляешься в другую. Составить твердый план действий невозможно. Все в Париже привлекает к себе внимание, манит, влечет многообразием возможностей. Нужно обладать непоколебимо сосредоточенным умом Декарта, чтобы невозмутимо двигаться в самой гуще этого изобилия, или сердцем Бальзака, способным все вбирать в себя и возвращать без убытка. Беньямин не был ни Декартом, ни Бальзаком, зато ему изредка удавалось ухватить то, что определяет столь разных гениев. У него был необыкновенный дар проникновения в личность другого человека, редко у кого из критиков встречающийся, и он это знал. Сейчас ему нужно было время, чтобы закончить свой главный труд и выпустить сборник своих лучших эссе о литературе и культуре. Впереди еще непочатый край работы: нужно написать о Бодлере, о Брехте. Но где взять время, когда все, кажется, только и заняты тем, чтобы выкурить его из библиотеки, из Парижа?

Даже сегодня, в этой суматохе, Париж манил и обольщал, умудряясь оставаться выше войны, по ту сторону ее убожества. Это был город пассажей – ослепительного изобретения потребительской эпохи, которое больше десяти лет было предметом исследований Беньямина. Ему вспомнилось, с каким воодушевлением он начинал работать над темой пассажей, – он писал об этом Шолему. Пассажи, по его словам, были «воплощением коллективной мечты французского общества». Но мечта эта не могла принести удовлетворения. Возможно, желания и чаяния человеческого общества и нашли выражение в этой материальной роскоши, но сделано это было столь сдерживающим, ограничивающим и опосредованным способом, что результат не мог бы удовлетворить никого и никогда. Такое непроизвольное действие коллективной мечты не давало нации в целом пробудиться и найти свое наиболее полное выражение. Это делало ее легкой добычей духовных пришельцев, которые должны были растоптать ее мечты.

Ася Лацис – никого он не любил так самозабвенно, как ее, – весело говорила ему: «Мой дорогой Вальтер, идеал – это бесклассовое общество. Общество, в котором торжествует справедливость. Ты прекрасно это знаешь. Не понимаю, чего ты так волнуешься». В этом была вся она – следить, не волнуется ли он. У него было внутреннее убеждение, что экономика не должна управлять жизнью человека, отнимать ее. Ему постоянно вспоминались строки Макса Хоркхаймера: «Слепой приговор, вынесенный экономикой и заключающийся в том, что более могущественная социальная сила обрекает большую часть человечества на бессмысленное прозябание и изничтожает бесчисленные таланты и дарования, считается всеми неотвратимым и осуществляется в поведении людей».

– Вальтер, ты художник, – говорила ему Ася. – В отличие от всех нас, ты свободен.

Хоркхаймер тоже был прав: «Индивидуальность, которая и является движущей силой художественного творчества и вкуса, состоит не в каких-то отличительных чертах характера или причудах, а в способности противостоять пластической хирургии господствующей экономической системы, всех режущей по одному лекалу».

– Ты единственный в своем роде, – льстила ему Ася.

– Ах, если бы, – отвечал он ей. – У меня нет той силы, которой обладает настоящий художник. Я не поэт. Мои сочинения остаются незавершенными, это хаос фальшивых зачинов. Я даже эссе свои не могу закончить.

Беньямин приезжал к ней в Москву зимой 1926 года, надеясь, что роман между ними вспыхнет вновь, что он найдет наконец успокоение в ее любви. Ему нужна была любящая женщина, которая разделяла бы его политические идеалы и понимала его духовные запросы. Но стоило им начать разговор о чем-нибудь серьезном, они тут же странным образом отдалялись друг от друга. Ее марксизм был каким-то расплывчатым и плоским. Она просто полностью приняла линию партии, что не могло не смущать его. И правда, он не мог удержаться от ухмылки, когда она, представляя его советским друзьям, говорила: «Товарищ Беньямин».

У его старого друга Шолема был готов собственный ответ на вопрос о том, что может быть наиболее полным выражением человеческих чаяний.

– Это восстановление мессианского царства – тиккун[25], – говорил он.

Тиккун – прекрасное понятие. Но то, что Герхард (теперь он называл себя Гершомом) Шолем имел в виду под восстановлением, можно было уразуметь, лишь проштудировав целую библиотеку мудреных трудов по каббале, и Беньямин испытывал смущение, прикасаясь к этой теме. Самому Шолему понадобилось всю жизнь посвятить тому, чтобы понять это учение, а уж какие шансы у него, Беньямина, хоть сколько-нибудь проникнуть в его суть? Может быть, если бы он выучил иврит и прошел нужный курс наук, то избавился бы от этих своих колебаний… Но эта мечта, как и многие другие, улетучилась. Никогда ему не выучить иврит, ну и не бывать в Иерусалиме. И что еще хуже, при его жизни мир вряд ли исправится.

Протолкавшись сквозь строй торговцев, Беньямин распахнул железные ворота дома номер 17 на рю де Бюси и вошел в сырой двор, пахнувший бельем и помойкой. Перешагнув через сломанный трехколесный велосипед, он по нескольким темным пролетам поднялся на этаж, где жила Жюли Фарендо.

Он вспомнил тот день, лет пять назад, когда Ганс Фиттко и его жена Лиза познакомили его с Жюли в кафе «Дом». В левых интеллектуальных кругах Парижа конца тридцатых годов Фиттко были вездесущими, из них через край хлестала энергия, и они организовывали бесконечные антигитлеровские протесты или собирали деньги для отправки подпольным антифашистским организациям в Австрии и Германии. Жюли и Лиза вместе работали над брошюрой, призывающей французов сплотиться в борьбе против Гитлера, пока еще не поздно. Беньямин прочел это воззвание (и отмахнулся от него, посчитав неосуществимым) еще до знакомства с Жюли.

Кажется, не прошло и недели после их знакомства в кафе «Дом», как он встретил ее в библиотеке. Она сказала ему, что ищет материалы для статьи о Великой французской революции как теме исторических сочинений. И тут же заговорила об «Истории французской революции» Карлейля и его оригинальном, но убедительном рассказе о тех годах, когда рушились все основы.

– Обожаю Карлейля, – уверяла его она, – даже когда он ошибается. Он так страстен. Люблю страстных.

Беньямин, сам страстностью не отличавшийся, возразил:

– Карлейль принадлежал к худшей породе англичан – догматик, грубиян с манией величия. В лондонских клубах полно таких людей.

Этой мягкой отповеди было, по-видимому, достаточно, чтобы покорить ее сердце. В тот же день она позвала его к себе домой, и, едва успев закрыть за собой дверь, он уже расстегивал ее кофточку. Ей был тридцать один год, у нее были тугие маленькие груди, как у Аси, и узкие бедра. Белокурые волосы локонами рассыпались ей на плечи. И глаза у нее были такие же – серо-зеленые, и такие же ровные зубы. У нее было все, что было у Аси, кроме, увы, холодного, безжалостного сердца, и ему этого не хватало. Душа у Жюли была кроткой и потому неинтересной, она не звала его в глубины.

Вздыхая, он тихо постучал в дубовую дверь. Подъем по лестнице не прошел даром, ему казалось, что сердце колотится в самом горле, он задыхался.

Жюли, не снимая цепочки, выглянула в щель приоткрытой двери. Время такое – мало ли кто.

– Жюли?

– Вальтер!

– Я так тебя напугал?

– Входи, Вальтер. Не ждала тебя.

Она открыла дверь, и он, приподняв шляпу, поклонился.

– Ты, наверное, последний еврей в Париже!

– Пожалуйста, можно войти? – попросил он. – Мне бы сесть.

Жюли закрыла дверь, обняла его и нежно поцеловала в лоб. Они уже не были любовниками, но во время таких эпизодических встреч по привычке исполняли что-то вроде ритуала близости. Один раз, около года назад, этот ритуал нечаянно закончился постелью, но больше это не повторялось.

– Ты ел?

– Немного, в кафе. Но все равно хочу есть.

– Тогда поедим вместе, – сказала она, как заправская директриса, уверенная, что ученик послушается ее. – Ненавижу сидеть за столом в одиночестве.

Через несколько минут она поставила перед ним большую миску бульона, заправленного луком, морковью и бледно-желтым сельдереем. Он помешал суп, и на поверхность всплыли кусочки курицы. На столе стояла открытая бутылка бордо – чтобы он налил себе сам.

– Париж на себя не похож, – сказал он, вращая вино в бокале. – Люди везде какие-то дерганые.

– А ты не видел плакаты? – отозвалась Жюли. – Ты не смотришь по сторонам? Ну да, ведь политика для тебя – что-то далекое от жизни.

– Но не история, – проговорил Беньямин. – История вполне реальна. – Он шумно прихлебывал суп. – Прости, что не умею вести себя за столом. Мать постоянно мне выговаривала за дурные манеры. Уж если есть эти привычки – от них никогда не избавишься.

– Всюду эти объявления, – продолжала Жюли. – Всем ressortissants allemands[26] предписано зарегистрироваться у военных властей для отправки в специальные лагеря. Это называется предупредительным задержанием. Ослушавшимся грозит тюрьма. Вальтер, это не шутки.

Лицо Беньямина оставалось невозмутимым.

– Ты же знаешь, я не гражданин Германии, – сказал он. – Я беженец, антифашист. Что властям нужно от таких, как я? Если меня арестуют, меня придется кормить. Я нанесу ущерб экономике страны.

– Даже австрийцы, бежавшие от аншлюса[27], обязаны регистрироваться. Задерживают всех без разбора, если ты имеешь хоть какое-то отношение к рейху… – Она умолкла, испустив полный безысходности вздох запыхавшегося человека. Что толку говорить об этом с Беньямином. Все равно поступит по-своему. – Для французов все эмигранты, говорящие по-немецки, – враги, les sales boches[28]. Заслышав даже легкий немецкий акцент, они тут же начинают презирать человека и подозревать, что перед ними шпион.

Беньямин ответил высоким тонким голосом:

– Трудно поверить, что нация, давшая миру Вольтера и Монтеня, может дойти до такого убожества и… тупости.

Он опасно наклонился со стулом назад, как будто бросая вызов судьбе: ну что, швырнешь меня оземь, сломаешь шею?

– Философия философией, но тебе придется зарегистрироваться, – сказала Жюли. – Они быстро отделят «хороших немцев»[29] от Reichsdeutsche[30]. Лучше с ними не ссориться. – Она протянула руку через стол и коснулась его руки. – Не давай им повода думать, что ты что-то скрываешь.

Беньямин внимательно посмотрел ей в глаза. Он медленно и даже как будто осторожно жевал, словно боясь наткнуться зубами на что-нибудь твердое. Отпив вина, он подержал его во рту, чтобы оно омыло десны, и только потом проглотил.

– Все это абсурд какой-то, – проговорил он. – Дикость! Пускай арестовывают, если им так нужно. Не собираюсь потакать их паранойе.

Жюли перебросила волосы на одну сторону, и он снова увидел, как красиво ее лицо – с маленьким прямым носом, бледно-розовыми губами. Глаза ее светились каким-то далеким светом, как луна ранним зимним утром. Ему вдруг снова захотелось ласкать ее, почувствовать под собой все ее тело, ощутить, как ее пятки упираются ему в спину. Он нащупал под столом ее ногу, провел рукой до самых трусиков, а она не сопротивлялась.

– Будет гораздо хуже, если до тебя доберутся немцы, – сказала она, дотрагиваясь до его лица так, как будто это было изделие из лиможского фарфора. – Ты же знаешь, что это за люди. Ты вырос среди них.

– Пусть сажают меня в тюрьму, – ответил он. – Сами себя накажут. И потом, ты знаешь, я довольно тяжелый. Тащить меня будет нелегко.

Он придвинулся к ней и принялся покусывать ее ухо.

– Почти все мужчины уже уехали, – продолжала Жюли. – И то, что ты до сих пор здесь, – это какое-то безумие. Непонятно, как это тебя еще не тронули. Помнишь Ганса Фиттко, который нас познакомил?

Беньямин кивнул. Фиттко несколько лет существовали где-то на обочине его сознания, а как-то раз он зашел к ним в их квартирку на Монмартре, на пересечении рю Норвен, рю Соль и рю Сен-Рюстик: этот перекресток не раз писал Утрилло. Его картины очень нравились Беньямину – больше, чем сама натура. Любопытно, думал он, что отражение производит более яркое впечатление, чем реальность. Без искусства жизнь была бы слишком бедной и неприкрашенной.

– Я вчера видела Лизу, – сказала Жюли. – Ганса, кажется, отправили в лагерь где-то на юге. А она должна зарегистрироваться на Велодроме д’Ивер[31] для интернирования.

– Не может быть!

– Милый Вальтер, ты совсем не читаешь газет?

– Новости наводят такое уныние, да и вообще я предпочитаю Бодлера.

Жюли встала, позволяя ему расстегнуть ее пояс, и юбка упала ей на лодыжки. Беньямин спустил с нее и трусики.

– На меня Бодлер не меньшее уныние наводит, – сказала она, разрешая ему поцеловать себя в живот. – Немцы ведь уже у предместий Парижа. Тысячи солдат. Вчера ночью я слышала канонаду. Если тебя схватят… Ну, кто знает? Не представляю, Вальтер, что с тобой будет, если ты попадешь в их лагерь.

Он встал, обнял ее, поцеловал в губы, потом замер.

– Думаю, меня убьют. Это же часть их плана, да я и не стану особенно возражать.

– Как ты можешь такое говорить?

– Они уже убили тысячи евреев. Весь мир это знает. Жена моего брата Хильда писала мне об этом. Да и сам брат Георг… пропал без вести.

– Он жив?

Беньямин пожал плечами. Впервые за этот вечер на лице его отразилась безысходность, предчувствие гибели. Он уже причислил себя к тем, кого уничтожили.

– Теперь уже положение безвыходное.

– Чепуха, – сказала она, широко открывая рот для глубокого поцелуя.

Они упали на пурпурную кушетку, и Беньямин стремительно предался любви. У него это всегда так происходило: он набрасывался на Жюли, не теряя ни секунды. Когда все кончилось, он быстро натянул брюки и сел рядом с ней. Она лежала нагая, откинувшись на спину и невозмутимо глядя на него. С ее губ свисала сигарета.

Беньямин дал ей прикурить и взял из ее пачки сигарету для себя.

– Я буду по тебе скучать, Вальтер, – сказала она, выпуская дым.

Он наклонился и прикоснулся к ее щеке:

– Плохо, что я не успел здесь закончить работу. У меня было столько планов. – От волнения у него дернулись брови. – Можно я тебе кое-что прочту? Мне кажется, тебе это будет интересно.

Жюли села на кушетке, выпрямив спину и сложив на груди руки, и эта почти мужская поза напомнила ему Асю. Вечерами на Капри он читал ей вслух, и она сидела, вот так скрестив руки, как оценивающий, но не вмешивающийся судья.

– У меня дома есть удивительный рисунок, – сказал Беньямин. – Помнишь?

– Клее?[32] – спросила она.

– Да.

– Очень странный образ. Один раз увидишь – и не забудешь.

Он извлек из портфеля рукопись и сел вплотную к Жюли. Наклонившись, чтобы разобрать свои бисерные каракули, по-крабьи ползущие через страницу, он начал медленно, но отчетливо читать:

– «На одной работе Клее, „Angelus Novus“, изображен ангел, который на что-то сосредоточенно смотрит, но кажется, вот-вот улетит. Взгляд его устремлен вперед, рот открыт, крылья распахнуты. Так, наверное, выглядит ангел истории. Лик его обращен к прошлому, и там, где мы видим цепь событий, он прозревает сплошную катастрофу, в которой одни руины беспрерывно громоздятся на другие и валятся к его ногам. Ангел рад бы остаться – будить мертвых, возрождать погибшее. Но из рая задувает ветер и с таким неистовством подхватывает его крылья, что ему их уже не сложить. Буря уносит его в будущее, к которому он стоит спиной, а гора руин все растет перед его глазами. Эту бурю мы называем прогрессом».

Жюли долго молчала, потом произнесла:

– Очень печально, но так красиво.

– История обманула наши надежды, – сказал Беньямин. – Но я, видимо, витал в облаках. Я не предполагал, что все так сложится.

Жюли внимательно смотрела на него. И как этому милому чудаку вообще удается жить, дышать?

Он продолжал:

– Помнишь слова Кафки: «Да, надежда есть, много надежды. Но не для нас».

Жюли гладила его по волосам, но он как будто не замечал этого. Он погрузился в раздумье о позоре своего времени. И вдруг заплакал. Ей никогда не приходилось видеть, чтобы он плакал.

– Вальтер, ну что ты?

– Надо идти домой, – пробормотал он, принимаясь застегивать рубашку и искать галстук. – Сестра ждет, будет беспокоиться.

– Думаю, ты ее уже до смерти напугал, не дав уехать из Парижа. Увози ее поскорее.

Беньямин так и не услышал ее – может быть, не хотел, просто не мог слышать это.

– Куда нам ехать? – отозвался он. – У меня есть только моя квартира и немного вещей. Но все, что мне дорого, – здесь.

– Поезжай в Марсель – пока его не закрыли. Корабли оттуда отправляются каждый день, но долго это не продлится.

– Не хочу уезжать из Франции.

– Но придется!

Беньямин вздохнул.

– Всему конец, – сказал он. – Не вижу смысла.

– Не нужно так говорить. В войну вступят американцы. Она закончится через несколько месяцев, но за это время важно не наделать глупостей.

Он улыбнулся:

– Мне это будет трудно, ты же знаешь.

Он медленно встал и оделся. Жюли накинула халат. Вскоре он уже стоял у двери, в галстуке и с портфелем. Он чувствовал себя отбившейся в бурю от стаи птицей, которую ветер бросает с ветки на ветку. Нигде не найти покоя надолго, и нет в мире утешения.

– Ты хоть наелся? – спросила Жюли. – Суп так и не доел.

– Ты вкуснее, чем суп, – ответил он.

Она обвила его шею руками, приблизилась к нему лицом, почувствовав его дыхание.

– Я буду скучать, – прошептала она, положив подбородок ему на плечо.

– Ты мне очень дорога, Жюли. И ты так добра.

– Пиши, Вальтер. Где бы ты ни оказался.

Она подошла к столу, вынула из ящика конверт с деньгами и сунула ему в карман пачку купюр.

– Ты и так уже много дала, – слабо запротестовал он. – Не нужно, наверное.

– Ничего не хочу слышать.

– Ты уверена?

Она кивнула, позволив ему запечатлеть прощальные поцелуи на обеих своих щеках. В глубине души она чувствовала, что никогда больше не увидит его, во всяком случае в этой жизни, и ей потребовалось все ее самообладание, чтобы не разрыдаться. Это было бы для него невыносимо.

Беньямин слепо шагнул в темноту лестничной площадки. Ноги подкашивались, в голове стучало от выпитого вина, от усилий любви. Он спускался, и ему казалось, что он падает в яму. Земля – terra firma[33], невыдуманный и немыслимый мир – казалась далекой, несуществующей, точкой в пространстве и времени, которой ему не достичь и в миллион лет. Внизу этой винтовой лестницы его ждет лишь Минотавр, который пожрет его.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Люди, запертые сегодня в Германии, разучились видеть контуры человеческой личности. Любой свободный человек для них – сумасброд. Представьте себе альпийскую горную гряду не на фоне ясного неба, а перед складками темного занавеса. Тогда очертания этих величественных гор будут едва различимы. Точно так же тяжелый полог заволок небо в этой отвратительной стране, и нам теперь не рассмотреть силуэты даже величайших из людей.

3

Лиза Фиттко

Дорогой Ганс!

Где бы ты ни был, милый, мне так тебя не хватает. Пишу тебе в надежде, что ты жив. Я знаю, что ты жив. Ты не из тех, кого так легко убить.

Я пишу из Гюрса. Помнишь – Гюрс, что недалеко от Олорона, куда мы посылали письма друзьям из Бригады? Ларс, кажется, называл его «геенна Гюрс»? Он любил, конечно, преувеличить, представить все страшнее и поразительнее, чем оно было в действительности. Я здесь несколько недель, и на Дантов ад тут совсем не похоже. Похоже, скорее, на ад с той картины, что ты как-то показал мне, – «Сад земных наслаждений», не помню имя художника. С тех пор как я здесь, моя память выкидывает ужасные фокусы. Иногда я и свое-то имя с трудом могу вспомнить.

Может быть, так и задумано. Заставить человека забыть прошлое. Чтобы осталось не имя, а номер. Управлять людьми, которые не помнят себя и своего прошлого, гораздо проще. История здесь не существует. Есть только настоящий момент, болтающийся, как лампочка на обтрепанном шнуре, ничем не прикрытый, без всяких прикрас. Нет здесь и никакого намека на будущее, нет проблеска надежды, который вел бы нас вперед во времени. Слово «завтра» выпало из нашего лексикона. Мы живем в настоящем, которое окружает нас, как труба из орудийной стали, и ни с одной стороны нет света.

Попробую восстановить в памяти то, что произошло, – и для тебя, и для себя. Когда пишешь, многое становится яснее.

Вскоре после того, как тебя увезли, женщин собрали на Велодроме д’Ивер. Полиция арестовала почти всех, у кого было немецкое имя или паспорт или кто имел хоть какое-то отношение к рейху. Если у тебя белокурые волосы, голубые глаза или прямая спина – этого было достаточно! И горе тем из нас, кто говорит с акцентом!

Мы с Полетт решили зарегистрироваться вместе и почти пять часов простояли в очереди перед стадионом. Мы ждали, пока нас «оформят», а охранники глазели на нас так, будто мы запаршивевший скот.

Некоторые из женщин впадали в истерику и придумывали самые несусветные отговорки. Вот уж было состязание в изобретательности! У каждой из нас находилось железное основание, по которому подозревать нас в чем-либо было полным абсурдом. Одна сказала, что она полька. Поляков, мол, интернировать не положено. Это нелогично, ведь Польша против Германии! Другая жаловалась на сердце и требовала измерить ей пульс. «Вы у кого-нибудь видели такой пульс? И печень у меня посажена. Понимаете, я пью. Двадцать лет не просыхаю! Джин, водку, дрянь всякую. Врач сказал, что мне всего несколько недель осталось! Не месяцев, а недель, слышите?!»

Миниатюрная женщина в красном платье, не обращаясь ни к кому в особенности, голосила: «Гляньте, как у меня лодыжки распухли. Разве можно больного человека за решетку сажать?»

«Нас не посадят, – твердила другая, с волосами, как белый пух одуванчика. В ее дрожащем голосе слышалась слабая надежда обреченных. – Тут тысяч десять женщин. Какая тюрьма в Париже вместит столько народу? Нас отпустят. Всех. Это бессмысленная процедура – обычное французское бюрократическое безумие».

Эти женщины, видимо, не понимали, что каждый отдельный случай – лишь маленькая часть большого события, которое называется Историей. Все мы дочери Руфи, чужестранки во времени.

Criblage[34], как это именовалось, проводил комиссар полиции, от которого несло чесноком. Он решил, что мы с Полетт сестры. Иногда я сама себе злейший враг – ты, Ганс, это прекрасно знаешь… Во время допроса я раскричалась: «Слушай, кретин, я не немка! Вот мои документы! Где тут написано, что я немка?» Конечно, я вела себя глупо, но понятно было, что всех нас в любом случае интернируют, так что от слов моих вряд ли что-то изменилось бы. А пар выпустить нужно было. «Это я здесь решаю, кто немец, а кто нет», – пробурчал полицейский. В губах у него была зажата короткая сигара, и на подбородок стекала желтая от табака слюна. На мои бумаги он, ясное дело, даже не взглянул. От такой смутьянки добра не жди. Беспрерывно кашлявший светловолосый охранник, хороший человек, проводил меня. «Все скоро кончится», – сквозь хрипы и присвист сказал он. Для него, наверное, и правда конец не за горами.

Знаешь, Ганс, я не перестаю поражаться, сколько людей из тех, кого считаешь друзьями, оказываются предателями. Может быть, это просто в человеческой природе? Помнишь мадам Жирар – с кучерявыми волосами и синюшными щеками? Бородатую хозяйку? Я встретила ее на улице где-то за день до отъезда из Парижа – она сделала вид, что не знает меня! Как будто всего месяц назад я не отвозила ее мать на такси в больницу! Меня это возмутило, но, наверное, это глупо. Мне все хочется верить в то, что род человеческий лучше, бескорыстнее и благороднее, чем он есть на самом деле.

То, что было на Вель д’Иве… Ганс, как рассказать об этом? Можно было подумать, что за черными железными воротами в западном конце стадиона кричит скот, который привели на бойню. Там, в зале со стеклянной крышей, к ночи разместили большинство женщин из тех, что постарше. Я рада была тому, что мне ночевать пришлось под открытым небом, там было хорошо, свободно. Но те бедные женщины… Страшного с ними ничего не сделали, но вдруг обнажилась вся серьезность их положения, реальность обрушилась на них всей своей тяжестью. Застала врасплох. Да и кто может быть к такому готов?

Полетт, благослови ее Бог, успела подготовиться. Ты знаешь Полетт. Взяла с собой зубную щетку, кастрюльку, две ложки, губную помаду и бритвы (бритвы были нашей страховкой на самый крайний случай). Спали мы на разбросанном сене, привезенном, по слухам, «американцами». Какими еще американцами? С чего это им нынче все лавры достаются – они ведь ничего не делают, только сидят себе, как обычно, задниц не отрывая и ни во что не вмешиваясь? Полетт уверяла, что сено прислала еврейская благотворительная организация, которой руководит кто-то из ее знакомых, но и ей я не верю. Когда идет война, правду от лжи не отличить: слухи – это все, в них ищут утешение и надежду. Они – как мостики между мгновениями, без них мы бы все пропали.

Полетт прямо как школьница, надо всем смеется, хихикает. Курносый нос, веснушки, то, как она встряхивает челкой, – все у нее как у девочки-подростка. Я знаю ее так давно, может быть, поэтому и не обращаю уже внимания на ее экстравагантность. Такова дружба: чудачеств, на которые может коситься незнакомец, просто не замечаешь.

Абсурдность жизни на Вель д’Иве, может быть, и забавляла нас несколько дней, но круглые сутки завывали сирены воздушной тревоги, так что спать получалось только урывками (а ты знаешь, какой я бываю, если не отдохну!). А от гула бомбардировщиков в небе – жуткий звук, появляется как будто ниоткуда – у нас начинало колотиться сердце. Ненавижу эти самолеты, этих злобных хищных птиц, вылетающих из ада и покрывающих наши небеса мраком.

Газеты были в редкость, но иногда нам доставалась вырванная страница, которую тайком пускали из рук в руки. Известия часто противоречили друг другу, но одно было ясно: немцы приближаются, и быстро. Они прорвались через северную границу, их танки катили по пшеничным полям, виноградникам, садам. Ползли слухи о разграбленных и сожженных деревнях, изнасилованных женщинах, угнанных детях и тысячах расстрелянных крепких мужчин – чтобы некому было воевать. Если бы немцы дошли до нас, нам был бы конец. В этом никто не сомневался.

Две недели на Вель д’Иве любого бы доконали. Мы с Полетт уже задумали побег (совершить его, думаю, было бы нетрудно), когда пришел приказ об эвакуации. Это было ужасно, потому что нас с Полетт должны были разлучить. Ты знаешь, что ее муж вступил в Иностранный легион, и солдатских жен собирали вместе. Меня же должны были запихнуть в военный автобус, набитый простонародьем.

Меня удивило, какое действие это произвело на Полетт. По ее щекам потекли крупные слезы, губы у нее задрожали. Не знаю, что на нее нашло. «Не дай им увезти меня», – просила она, прижавшись ко мне, как маленький ребенок. «Не шуми. Ты меня пугаешь!» Я взяла с ней строгий тон, в духе «капризов не потерплю» (ты прекрасно понимаешь, Ганс, что я имею в виду!), и это возымело эффект. Полетт сначала успокоилась, а потом разозлилась. Но лучше гнев, чем страх, так что моя задача была выполнена.

«Ты невыносима!» – воскликнула она. «Ты тоже», – ответила я. «Ты бесчувственная!» – «А ты – ненадежная. Что с тобой будет, когда станет по-настоящему трудно!» – «Черт возьми, и так уже трудно!» – «Ерунда. Это еще цветочки. Ягодки впереди».

Еще несколько минут мы препирались совсем как какие-нибудь школьницы, на забаву юному охраннику, курившему самокрутку и наблюдавшему за нами с чуть заметной презрительной улыбочкой. Наконец он не выдержал: «Эй, девочки, остыньте».

На улице бок о бок стояли с вибрирующими моторами несколько десятков автобусов, похожих на уродливых зеленых носорогов. Они изрыгали черный дым, от которого становилось невозможно дышать. Грубо намалеванные надписи на каждом из них гласили: RÉFUGIÉS DE LA ZONE INTERDITE. Так вот, значит, кто я. Беженка из запретной зоны! Окна были затемнены – видимо, чтобы скрыть наш позор или защитить прохожих от зрелища свозимых куда-то пленников. Все молчали – так мы были напуганы. Эти две недели никто из нас не мылся, и запах стоял, как в коровнике. Чтобы заглушить его, я закрыла нос шерстяным свитером, но это не помогло.

Не знаю точно, где нас высадили, – мы отъехали недалеко. Наверное, у вокзала Аустерлиц. Немцы шли с севера, так что нас должны были везти на юг. Это подтвердилось через несколько часов, когда мы сделали короткую остановку в Туре. На платформе напротив нас скопилась небольшая толпа. К моему немалому изумлению, народ стал показывать на нас пальцами, в поезд полетели камни. Никогда раньше не видела я на человеческих лицах такой ненависти. Мне пришлось закрыть глаза.

Мы бесконечно долго ехали куда-то во тьму, рельсы исчезали под поездом, он раскачивался, со свистом проносился мимо крошечных станций – с такой скоростью, что невозможно было прочесть название. Не знаю, сколько дней и ночей мы ехали. Двое или трое суток? Даже днем, казалось, было темно. Еды едва хватало: мы передавали по кругу банку паштета, сухарь, стакан непригодной для питья воды. Туалеты в поезде были заперты и открывались только на короткое время, примерно на час, ночью и утром. Кто-то справлял большую нужду прямо в штаны, а малую – между вагонами. Одна старуха постоянно стонала, что-то бормотала про своего сына, который вроде бы был каким-то чиновником. «Он вас поубивает! – всхлипывая, грозила она. – Он у меня большой начальник. Всех вас прикончит!» Один раз солдат принес кастрюлю с чем-то горячим. «Что это?» – спросила женщина, сидевшая рядом со мной, как будто это имело какое-то значение. «Du singe», – ответил он. Обезьянье мясо. Они так любое мясо называют.

Было такое чувство, как будто мы пересекли целый континент, и всех мучил вопрос: куда же нас везут? Солдаты боялись, из них ни слова было не вытянуть. И вот, как-то утром, вскоре после рассвета, когда поезд начал замедлять ход, вдали показались смутные очертания небольшого города. Завизжали тормоза, поезд закачало из стороны в сторону. Не знаю почему, но я поняла, что это Гюрс. Лагерь, кажется, строили в спешке для беженцев гражданской войны[35]. Как бы то ни было, я вспомнила рассказы Ларса о Гюрсе и содрогнулась.

По узким мосткам мы друг за другом входили в лагерь через ворота в заборе из скрученной колючей проволоки. Охранницы, уподобляясь нацистам, выкрикивали: «Раз-два, раз-два, быстро, девочки! Шире шаг!» Нас «оформили» в так называемом приемном пункте – блочном здании с низкой крышей, архитектор которого, очевидно, был напрочь обделен эстетическим чувством, и затем отправили в один из нескольких десятков бараков, стоявших правильными рядами.

Свой барак я возненавидела с первого взгляда. Железная крыша, хорошего в ней лишь то, как восхитительно, долго шумит по ее поверхности проливной дождь. Одна жалкая голая лампочка, постоянно гаснущая из-за недостаточного напряжения, тускло освещает больше трех десятков соломенных тюфяков, набросанных вплотную друг к другу вдоль каждой стены. Они валялись на глиняном полу, сырые и заплесневелые, как залежалый сыр, источенные мышами и клопами. Не знаю почему, но, увидев эти тюфяки на полу, без коек, я вдруг в первый раз за все это время заплакала. Я не ожидала, что даже кроватей не будет.

Как ты всегда говоришь, главное – жить дальше, поэтому я швырнула рюкзак на один из этих тюфяков и сама собралась уже рухнуть на него, как вдруг на меня заорала свирепого вида молодая женщина с всклокоченными рыжими волосами: «Эй ты, сучка, это мое место!» Спокойно, спокойно, говорила я себе, перенося свои нехитрые пожитки. Наверное, она не в своем уме, бедняжка.

Меня порадовало, что в нашем бараке оказалось несколько знакомых, почти друзей. Помнишь Анни? Мы с ней нашли два лежавших рядом тюфяка и как будто вернулись в старые времена. Мы быстро, пусть ненадолго, забыли про все ужасы настоящего. Ганс, я так устала тогда! Даже клопов почти не замечала. Я как будто упала в глубокий, может быть, бездонный колодец и полетела кувырком вниз, в бесконечную темноту, и вся бессмыслица, происходившая наверху, стала не важной. Пусть хоть конец света наступит – это не имело никакого значения.

Надо сказать, что охранники (в бараках это в основном женщины) – почти всегда довольно неприятные личности. Это прирожденные фашисты, Гитлеру они пришлись бы по нраву. Впрочем, их, наверное, возвышает в собственных глазах идеология, которую они подводят под свое поведение: они не признают ничего, кроме силы и власти. «Делай, что я велю, или твоя жизнь превратится в кошмар», – кажется, говорят они, даже когда молчат. «Подъем, дамочки!» – гаркают они в семь утра. «Стройся! Умываться! Встать! Молчать!» Ать-два, ать-два! Единственное, что воодушевляет меня, – это горы, Пиренеи, светящаяся вдали голубая полоска, заставляющая звенеть в моем сердце одно слово: свобода. Испания зовет – прекрасная, населенная совершенными людьми. Так, по крайней мере, она видится из нашей неволи.

Но вернемся к клопам, которые составляют здесь одну из главных тем разговоров. Уж мы-то с тобой насекомых навидались, правда, Ганс? Если я правильно помню, тебя ведь воротило от насекомых – как в тот раз, когда ты весь был в птичьих вшах. Эти мелкие твари больше походили на белую пыль, чем на представителей царства насекомых. Ты кричал и подпрыгивал! Врач в больнице обрызгал нас какими-то вредными химикатами, удивительно, как мы еще живы остались. Так вот, наши тюфяки кишмя кишели этими ползучими и кусачими паразитами, похожими на личинки. Я положила одну дохлую тварь в конверт и попыталась убедить нашу охранницу – сравнительно порядочную, учитывая, что она тюремщица, – передать его коменданту. Она открыла конверт и сказала: «Что, французские клопы не нравятся? Ну, может, нацистские вам больше по вкусу придутся».

Если нас засунули сюда ради нашей же безопасности, то почему обращаются с нами, как с преступниками? Что случилось с так называемым французским складом ума? Когда я спросила у довольно безобидной охранницы по имени Николь, зачем нас сюда заточили, она жизнерадостно поведала мне, что лагерь полон нацистов – имперских немцев, шпионов. Глупости, конечно. В нашем бараке только одну женщину можно было бы причислить к нацистам – она действительно работала какой-то полуофициальной представительницей немецкого правительства в Париже. Но разве болванам что-нибудь объяснишь?

Мы начали общаться друг с другом, и в наших душах сразу же затеплилась надежда. Мы становились храбрее. И в один прекрасный день даже решили создать свой комитет, чтобы потребовать встречи с комендантом. Николь, «добрая охранница», как мы ее называли, отнесла нашу петицию ему в кабинет. Комендант оказался более приличным человеком, чем можно было предположить. Нам разрешили выбрать по делегату от каждого барака, а все делегаты составили что-то вроде неформального представительного органа. И вдруг охранницы стали обращаться с нами по-человечески. Все, что было нужно для этого, – проявить немного инициативы.

Ты ведь помнишь Салу? Из Берлина, с кривым носом? Она здесь, все та же бой-баба, все время проводит какие-нибудь собрания. Говорит, что ее убивает ирония судьбы: враги Германии посадили ее сюда за распространение антигерманской пропаганды! Мы полностью вверились ее заботам, и жить от этого стало легче. Можно расслабиться и отдохнуть, зная, что кто-то не покладая рук трудится над улучшением условий моей жизни! Хвала Аллаху за то, что у нас есть Сала!

Кое-что из нашего быта позабавило бы тебя, дорогой. Я имею в виду его абсурд. Женщины встают рано, при первых проблесках зари, и, дрожа, начинают наводить красоту. Даже Анни (а она, как ты, может быть, помнишь, не красавица) подводит брови и завивает волосы! Одна женщина, Луиза, в Париже работала парикмахершей, так она приходит каждый день и за сигарету может сделать прическу.

Видел бы ты, как все они тут расхаживают с важным видом, прихорашиваются. В полдень собираются во дворе, чтобы помахать руками желтому аэроплану, который почти каждый день низко пролетает над лагерем. Пилот в шлеме (летающий, наверное, еще с предыдущей войны) галантно машет им в ответ, а бывает, и чуть качнет крыльями, приводя всех в приятное возбуждение. «Он увидел меня! Он меня увидел!» – кричат они, пританцовывая, как школьницы. Это в Гюрсе заменяет любовную жизнь.

На многое из того, что здесь происходит, тяжело смотреть. Рядом со мной спит на полу, на совсем тонком, жестком тюфяке странная девушка Гизела. Кажется, нацисты у нее на глазах избивали прикладом винтовки отца, пока не пробили ему голову. Он так и умер на полу, на руках у жены. Мать Гизелы, которую тоже привезли сюда, была давно и неизлечимо больна раком. Кожа у нее стала смугло-желтой, как у мулатки, глаза ввалились глубоко в череп, словно шляпки старых забитых гвоздей. Каждый день после обеда несчастная женщина выходила на подкашивающихся ногах из барака и ложилась на грубое шерстяное одеяло, которое Гизела расстилала на земле. Вечерами она баюкала мать, глухим, тихим голосом напевая ей народные песни, которых я никогда раньше не слышала. Меня удивляло, что они не разговаривают друг с другом, – наверное, им было достаточно просто быть вместе. Может быть, сказать нужно было так много, что и начинать не стоило? А может, наоборот, они пережили такое горе и сейчас были в такой беде, что разговоры тут ничем помочь не могли. Так или иначе, несколько дней назад мать ее умерла. Я была там, рядом с ней, и видела, как она рассыпается, словно сожженный уголек: форма какое-то время сохраняется, потом разваливается, и остается лишь зола, которую развеет ветер.

Когда мать увозили, Гизела не плакала, не вымолвила ни слова. Лицо ее не выражало никаких чувств, слез не было, – должно быть, ее целиком поглотила пучина горя. Сегодня она – вернее, оставшаяся от нее оболочка – весь день просидела на своем тюфяке. Синие круги у нее под глазами, которых она почти не открывает, потемнели еще больше. Утром я попробовала заговорить с ней, предложила сигарету, но она не отвечала мне. Даже не кивнула, ни звука не издала. Я за нее побаиваюсь. Уж слишком много на нее свалилось.

Напротив меня расположилась на своем тюфяке напыщенная, но презабавная дама, ее зовут Или`. Вряд ли ты ее знаешь, но в Париже она везде мелькала, – кажется, она подруга Жюли Фарендо. Мне приходилось видеть ее среди гостей на многолюдных вечерах – ее меха и драгоценности сразу бросались в глаза. Она беспрерывно курила сигареты с длинным мундштуком из слоновой кости, выпуская кольца дыма. Тогда она меня раздражала, а сейчас – нет. Мне даже нравится ее практическая сметка и бравада. Побольше бы таких, как она, и мы выдюжим в этой войне.

Она рассказывала мне, что, когда нацисты запросто захватили Вену, они вытаскивали еврейских женщин на улицы и заставляли их на коленях чистить тротуары. Или`, в своих мехах и драгоценностях, в бешенстве выбежала на улицу и заорала на этих подонков. «А ну, давайте мне щетку! Быстро!» Ей отвечали: «Мадам, успокойтесь, вас это не касается. Возвращайтесь, откуда пришли». – «Я еврейка! – кричала она. – Несите щетку, или я буду жаловаться вашему начальству!» Они тихо ретировались. Ну не прелесть ли? Знаешь, они ведь трусы, эти фанатики фюрера. Только прячутся за своей формой.

Или` взяла с собой художественные принадлежности: краски, кисти, даже свернутые холсты – она вставляет их в рамы, которые ей, по-видимому, весьма охотно предоставляют охранницы. (Попросишь у них кусочек хлеба, они на тебя окрысятся, зато раму для картины – это пожалуйста!) На второй день нашего пребывания в Гюрсе она разбила свою походную мастерскую на лужайке и начала писать. Это был довольно эффектный жест, и вокруг нее, недоумевая и любопытствуя, собрались поглазеть люди. А теперь она еще и дает уроки! Думаю, бесполезно убеждать ее в том, что не искусством единым живет человек…

Но уж едой здешней точно не проживешь. Каждый день, снова и снова турецкий горох – сухой и безвкусный, как камешки, его приходится замачивать на ночь в ржавой воде, а потом целый час варить. Всего мы получаем по десять-пятнадцать горошин, этих противных дробинок. Потом долго пережевываешь их, пока не получится малоаппетитная каша, которую можно проглотить. По утрам охранницы приносят по чашке суррогатного кофе – такого отвратительного, что уже после первого глотка хочется блевать.

Иногда нам достается по резиновой морковке или порции слипшейся залежалой капусты. Картошка черная, заплесневелая. Буханки хлеба нарезают со скаредностью невероятной – одну на полдюжины женщин. Порции раздают утром, и нужно рассчитать, сколько съешь за один раз. Я стараюсь оттягивать время еды, пока голод не станет нестерпимым. Потом жду еще и ем, только когда он начинает ослабевать. Так, кажется, лучше всего, не знаю уж почему.

Умыться можно только утром, когда так холодно, что умываться совсем не хочется. Вдоль забора из колючей проволоки за бараком тянется длинный грязный желоб, а из трубы, проходящей параллельно забору, торчат похожие на соски краны. Те, у кого хватает отваги помыться в этот день, выстраиваются раздетыми перед умывальником и торопливо плещут на себя холодной водой, которая то едва капает, то хлещет вовсю. Как и все, я стараюсь заодно постирать одежду, но это не так просто. Мыла здесь не достать – хорошо, что я все-таки не забыла взять немного с собой. Когда оно кончится, мне останется, как и всем, просто тщательно тереть себя – или смириться с вонью.

Солдатам наружной охраны и часовым у КПП нравится пялиться на нас, когда мы моемся. Некоторых – из тех, кто помоложе, – это страшно смущает. Одна девушка лет семнадцати так стесняется, что вообще не снимает нижнего белья. Возраст, наверное: страх, что под любой крышкой окажется ящик Пандоры. Мне-то лично плевать. Пускай глазеют. Не все ли равно?

Вот ходить на публике в уборную мне не так легко. Отхожие места здесь представляют собой великолепные сооружения, напоминающие виселицы. Одно такое высится за нашим бараком, всего в нескольких шагах. Там нужно взобраться по шаткой лестнице на деревянный помост, водруженный на сваи. В полу вырезаны круглые дырки, а внизу подставлены железные емкости для сбора падающего дерьма и мочи. Их каждое утро опорожняют, и слава богу, – я ведь сплю у окна, которое выходит прямо туда!

Есть что-то германское в этой деловитости французских военных, и это пугает меня. Больше всего я боюсь окончательной оккупации. Представь себе: они проложили узкоколейку вдоль забора на задворках и по ней мимо каждой уборной проходит по расписанию маленький поезд. Испанцы, нанятые для выполнения грязной работы, каждое утро подъезжают на вагонах-платформах, чтобы забрать содержимое емкостей. Поезд, который мы называем «золотым экспрессом», громыхает от одной уборной к другой, а ведет его невозмутимый старичок с длинными седыми волосами и застывшими голубыми глазами. Бывает, работаешь, и вот подходит «экспресс», тогда зажимаешь нос и вглядываешься в поля за забором, где пологий склон сплошь усыпан одуванчиками, и достаточно слабого ветерка, чтобы сдуть с них весь пух.

Ганс, я пишу, чтобы не сойти с ума. Мне почему-то безмерно важно занести эти картины и мысли на бумагу, перевести (пусть совсем приблизительно) чувства в слова. Понимаешь, о чем я, дорогой?

Милый, я так тяжело переживаю разлуку с тобой, хоть я и верю, знаю, что у тебя все хорошо. У тебя всегда все хорошо. Если это, конечно, вообще возможно. Я и влюбилась в тебя, потому что всем своим существом чувствовала, уверена была в том, что ты несокрушим. Я вижу это, когда смотрю в твои глаза: ты – как алмаз, ты бессмертен. Можно сломить тело, но не твой дух. Это просто исключено, как Платону никогда не исчезнуть с интеллектуального небосвода Запада. Не все подлежит изменению.

В Гюрсе не прожить, если не будешь ценить то хорошее, что у тебя есть. Мне повезло: меня не запихнули в барак для нежелательных лиц. Эти женщины пробыли здесь гораздо дольше, чем все мы, и мне их жалко, хотя некоторые из них – действительно нацистки. Большинство же, кажется, – антифашистки того или иного толка, в том числе довольно известные в этой среде. Они попали в черные списки Deuxième Bureau[36], этой шайки бандитов, прячущихся в своих роскошных кабинетах с именными табличками на дверях.

Говорят, этим узницам совсем нечего есть. Я организовала группу, чтобы тайком проносить им хлеб через забор из двойной колючей проволоки. Это небезопасно, но, по правде говоря, мне нравится заниматься такой контрабандой. Отвлекаешься от неприглядного быта и удивительным образом как будто вдруг оживаешь. Помнишь, как мы с тобой в Праге крались ночью по городу, встречались с людьми из разных ячеек, таясь от людей Масарика? А как создавали сеть в Швейцарии? До сих пор не могу поверить, что ты уговорил меня перебежать через немецкую границу ради тех встреч в Бадене и Вюртемберге. А если бы меня схватили? Ганс, мы были безумцами. Но ведь наше сумасбродство не было блажью – мы боролись за свободу. Мы оба не терпим несправедливости, когда сталкиваемся с ней. Это нами и движет, ведь правда? И это хорошо – когда тобой движет желание быть живым и свободным, делать что-то ради защиты человеческого достоинства. Видит Бог, как мало его осталось в мире.

Ганс, я буду писать. Подпольная почта только начинает работать, я знаю людей, которые переправят это письмо тебе. Если ты жив, то получишь его. А если тебя в живых нет, значит меня тоже, и тогда все это не важно.

С нежной любовью к тебе, мой милый,

Лиза

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

История – предмет конструкции, расположенной не в пустом однородном времени, а во времени, наполненном присутствием Вечного Сейчас[37]. Так, для Робеспьера Древний Рим был прошлым, насыщенным временем Сейчас, которое он выхватил из континуума истории. Великая французская революция была как бы новым воплощением Рима. Она заново пробудила к жизни Древний Рим, подобно тому как мода возрождает костюмы прошлого. Мода улавливает современное, как бы глубоко oно ни таилось в чащобах былого. Это прыжок тигра в прошлое. Но совершается он на арене, где команды подает правящий класс. Таким же прыжком под открытым небом истории является диалектический скачок – именно так понимал революцию Маркс.

4

«Интересно, когда придут за мной и как это случится?» – подумал Беньямин, закуривая. Он слышал леденящие душу истории – как кого-то разбудил среди ночи полицейский и отвел в поджидавшую на улице машину, а жена и дети стояли и смотрели, а другого забрали прямо из ресторана, едва ему успели подать еду. Он из первых рук знал, что одного человека схватили в полдень за игрой в шахматы в парке: беднягу без вещей затолкали в машину, оставив противника с недоигранной партией.

Переживет ли он сам такой удар, с его-то слабым здоровьем? Если за ним вот так внезапно нагрянут, у него, наверное, тут же остановится сердце. Он замертво рухнет прямо в объятия этих военных, и им придется порядком повозиться, чтобы похоронить его, и поделом им.

Читальный зал Национальной библиотеки за последний месяц все пустел. Стол, за которым обычно сидел он, походил теперь на беззубый рот. Для многих ученых-евреев этот восхитительный зал с его куполообразными сводами стал родным домом. Этих верных читателей – Соломона Вайзеля, Иосифа Вертхаймера, Салмана Полоцкого, Якоба Шпигеля и еще с десяток – почти всегда можно было застать здесь. Они корпели над увесистыми томами по истории Рима, аэродинамике, современной лингвистике, да по чему угодно. Беньямин хорошо знал всех их, они составляли молчаливую семью, и у каждого в алтаре его разума горела своя свеча. Чтобы свеча эта не гасла, каждый из них пошел на огромные жертвы.

Тем, кто не принадлежал к этому братству, трудно было понять, что может заставить человека по девять часов в день просиживать в библиотеке, исследуя малохоженые тропы человеческого знания, что за амбиции принуждают людей жертвовать семьей, дружбой, земными благами, просто уважением общества? Редко кого из этих ученых в конце пути академический мир удостоил золотой медали. Их не ждал громкий успех. Большинство книг, написанных в этом зале, никогда не найдут своего издателя, а если и найдут, то совсем немногочисленным будет круг их читателей. Чего же ради был этот неустанный труд?

Беньямин был, пожалуй, самым неутомимым из всех тружеников. День за днем он сидел на одном и том же стуле, сознательно отгораживаясь от всего, что не относилось к теме его работы, в том числе от нацистов. Он занимался исследованиями и писал свою книгу с конца двадцатых годов, когда она начала созревать в виде заметок и афоризмов. В коричневых папках набралось изрядное количество материалов. Он жалел, что так много записей оставил у Брехта в Дании, когда гостил у него летом два года назад. Шансов снова приехать в Данию становилось все меньше и меньше, а рассчитывать на то, что Брехт перешлет материалы Тедди Адорно, не приходилось. Брехт был ленив и равнодушен.

– Негодяй, но по-своему святой, – говорил Беньямин сестре Доре, на что она неизменно отвечала:

– Все выгоду ищут, Вальтер. Своего никто не упустит.

Беньямин был уверен (хоть никогда, даже самому себе, ничего такого не сказал бы), что его энциклопедический труд о парижских пассажах, сейчас уже почти законченный, мог бы оправдать его существование, ведь без этого произведения все свелось бы к начатым и неоконченным фрагментам, сотням озарений, трепетавших, как хрусткие листья на осеннем дереве, которые скоро сорвет ветер и унесет, как известно, на пресловутые четыре стороны. Вначале «Пассажи» пытались отвоевать себе место среди других работ, всегда оставаясь на заднем плане. Передний, ярко освещенный план Беньямин оставлял для чего-нибудь срочного: критической статьи, рецензии, которую нужно было написать к следующей неделе, очерка, иногда стихотворения. Полностью сосредоточиться на сочинении о пассажах он смог только суровой зимой 1934 года в комнате дешевого pensione[38] в Сан-Ремо – пустой, с белеными стенами, выходившей на серо-зеленое море. К этому времени жить в Германии еврею – да и, по правде говоря, любому человеку, имеющему совесть, – стало невозможно.

Беньямин считал себя защитником Просвещения. Его труд был личным вкладом в борьбу с фашизмом. В своем дневнике он напоминал себе о необходимости «расчищать поля там, где до сих пор царило одно безумие, продвигаться вперед, орудуя острым топором разума, не уклоняясь ни направо, ни налево, чтобы спастись от сумасшествия, которым манит первобытный лес». С редкой для него яростью он писал: «Всю землю время от времени нужно распахивать разумом, чтобы на ней что-то могло взойти; нужно вырубать сорные заросли заблуждений и мифов».

Заблуждения и мифы правили миром, который знал Беньямин. И Париж, столица девятнадцатого столетия и одновременно нечистая утроба, из которой выползло на свет сие чудовище – настоящее, был для его исследования самым подходящим предметом. Повсеместно выставленный напоказ культ потребления, приобретательство угнетали его, и это всеобщее помешательство странным образом отражалось в торговых галереях, по-французски и по-немецки называемых словом «passage», подчеркивающим ту роль, которую в них играет пространство. Эти ослепительно сверкавшие в искусственном свете ходы представляли собой в буквальном смысле коридоры, тоннели со стеклянными крышами стали выставочным залом всего, что производит современный капитализм.

Пассажи превращали рациональное в остальных отношениях устройство города в лишенный логики лабиринт, в кошмар соединяющихся друг с другом тоннелей, закручивающуюся внутрь спираль, ведущую в конечном счете к духовному краху. Улицы Парижа с их симметрично построенными домами и идеально распланированными парками, призванные отражать Разум, теперь отбрасывало вспять, к архитектуре сновидения, зодчеству древних – к форме лабиринта. По словам Беньямина, «мифическое измерение всех лабиринтообразных сооружений создается их свойством влечь попавшего в них по нисходящей траектории. Стоит войти, и тебя захватывает, затягивает запутанный, скрученный мир, где нет видимого или предсказуемого существования». Лабиринт – и внутри и снаружи: это улица и дом, маска и голос, говорящий из-за маски. Стеклянным коридорам лабиринта пассажей не страшна непогода, даже солнечный свет просачивается сюда в искаженном виде, оседает на покрытых эмалью квадратах плиток пола, блестящих металлических фасадах и отражается в сероватой голубизне зеркал, повсюду удваивающих реальность и обращающих ее к себе же, в неисчислимых парах неудовлетворенных глаз, рыскающих в поиске яркой вещицы, которую можно было бы заполучить.

Беньямин размышлял над символическим значением лабиринта в истории: «В Древней Греции были известны места, которые вели в подземное царство. Наше существование наяву – это тоже страна, где есть потайные уголки, ведущие в царство теней, она полна неприметных мест, из которых вытекают сновидения. Днем мы проходим мимо них, ничего не подозревая, но вот нас окутывает сон, и мы стремительно соскальзываем к ним, теряясь в темных коридорах. При свете дня городской лабиринт домов подобен сознанию, пассажи (эти галереи, ведущие в его прошлую жизнь) незамеченными вытекают на улицы. Но ночью, под мрачной громадой домов, их более плотная темнота зловеще прорывается наружу».

Беньямин видел мир многослойным, но, как и древние греки, полагал, что существует глубинная первооснова, мифическое или духовное измерение, на котором, как на невидимом, но прочном фундаменте, зиждется настоящее. Он наслаждался постоянным чередованием ночи и дня, сна и бодрствования, отражаемым умом, перемещающимся из сознательного в бессознательное и обратно. Сны для него были реальностью. «Увиденное во сне мы берем с собой в мир бодрствования, – говорил он. – Это тоже часть нашего пути».

Но путь этот пролегает через ад, через чистилище культа потребления. «Наше время – век преисподней, – говорил он. – Наша кара – в новейших вещах, появляющихся на прилавках». А «новейшее» – это всегда «одно и то же, что-то, всегда повторяющее само себя. Так возникает вечность ада и садистская одержимость новизной». И мода заполняет собой все витрины, подчиняет себе все наши разговоры и мысли, ведет нас вспять, под маской новизны навязчиво проигрывает все те же сценарии.

Так возвращается кошмар истории – освобожденный, мстительный, непреклонный, искореняющий все ненужное. Именно об этом пугающие слова Зигмунда Фрейда: все, что вытеснено, возвращается. Необходимо убить Минотавра, дремлющего в глубине лабиринта. Он мерцает в неестественном свете потребительства, представляющего собой всего лишь наши непомерно разросшиеся потребности в пище, крове и одежде, в личных вещах, которые привязывают нас к миру и, увы, к самим себе.

Беньямина злило отчуждение от истории, порождаемое этим вынужденным цикличным повторением, отчуждение, которое чувствовал и он сам и которое мешало ему вглядываться в настоящее и ясно видеть его. Прошлое теперь становилось основой кошмара и абсурда, древней ярости, облаченной в покровы мифа. Прогресс – попытка побега от этого дурного сна, ускоряемая современными технологиями: никогда еще прошлое не казалось таким далеким. Но это расстояние – всего лишь пространственная метафора. «Нас приучали созерцать историю романтически», – говорил он. Отсюда – Вальтер Скотт, Стендаль, преклонение перед средневековой иконографией, благоговение перед руинами, почитание темных мифологий, как у Вагнера. Если нас может что-то спасти, утверждал Беньямин, так это как раз близость – «история вновь обретенная, растворенная». Отсутствие дистанции – это все.

Но как этого достичь? Разве те, кто жил до нас, не поселены безвозвратно в далекой, недосягаемой стране? Кому под силу разбудить мертвых? Беньямин считал, что в мышлении должна произойти революция, подобная коперниковской. Историю заменит – или ею станет – вымысел. Раньше прошлое, «то, что уже было», принималось за отправную точку, история ковыляла по коридорам времени к тускло освещенному настоящему. Теперь этот процесс необходимо развернуть в обратную сторону. По Беньямину, «правильный метод состоит в том, чтобы представить себе людей прошлого в нашем пространстве, а не нас в их пространстве. Не мы переносимся к ним, а они входят в нашу жизнь». Нужно оставить попытки вчувствоваться в прошлое, Einfühlung[39]. Это историзм старого образа мыслей. Вместо него он предлагал использовать Vergegenwärtigung[40], «онастоящивание».

История – это, по существу, сон, от которого мы должны пробудиться. Если культуру рассматривают как сновидение истории, то время понимается как откладывание, как то, что стоит между нами и осуществлением вечного царства. Задача антиисторика, как ее видел Беньямин, состоит в том, чтобы сделать видимым утопический элемент в настоящем, отматывая пленку назад, в сторону прошлого. По его выражению, «литературный монтаж – инструмент такой диалектики, акт удачного размещения моментов истории рядом друг с другом». Это он и пытался сделать в своем труде о пассажах: выполнить окончательный монтаж, вновь обрести и растворить историю одним дерзким взмахом.

За ним пришли не посреди ночи, как он ожидал, а в полдень. Был вторник, и он почему-то вдруг решил поработать не в библиотеке, а дома. Он писал, сидя за столом о трех ножках в нише своей гостиной. Сейчас он вырезал иллюстрацию из модного журнала – рекламу зубной пасты: три красотки держат в руках щетки, улыбаясь, что твои три грации. Он только что выписал очень подходящий для его труда пассаж из любимой книги о Париже, «Парижского крестьянина» Луи Арагона. Гуляя по улицам столицы, Арагон созерцал мелькавшие перед ним лица:

«Мне стало ясно, что человечество полно богами, как губка, которую окунули в открытое небо. Эти боги живут, достигают высот силы, потом умирают, оставляя свои благоуханные алтари другим богам. В них воплощены законы любого полного преображения. Они – сама необходимость изменения. И вот я, опьяненный, бродил среди тысяч божественных сгустков. Я начал постигать мифологию в движении. Она по праву достойна называться современной мифологией. Под этим названием она представилась мне».

Один из таких сгустков – в обличье военного полицейского – стоял сейчас на пороге квартиры Беньямина на рю Домбаль. Что за форма на нем, Беньямин не смог определить. Такой мундир – перехваченный ремнем, с потускневшими серебряными пуговицами и огромными эполетами – можно было бы увидеть на опереточном солдатике. Над верхней губой торчали вперед обширные усы с проседью, похожие на переднюю решетку паровоза.

К облегчению Беньямина, полицейский оказался французом – не немцем. Появления немецкого солдата он бы не пережил.

– Мне нужен месье Вальтер Беньямин, – сказал пришедший. – Это, очевидно, вы?

– Да, – ответил он. – Я доктор Беньямин.

Он не чувствовал страха, может быть, потому, что представитель власти держался учтиво и воспитанно. Легче было и оттого, что он был немолод. Страшнее, когда властью облечены юные, думал Беньямин, они не понимают, какая опасность может грозить и им самим, и другим людям. По неопытности они иногда действуют глупо и запросто могут сломать человеку жизнь.

– Чем могу служить? – спросил Беньямин.

– До нашего сведения доведено, что вы нелегальный иммигрант из Германии.

– Я еврей.

Полицейский посмотрел поверх его плеча:

– Сожалею, месье, но вам придется пройти со мной. Можете взять с собой чемодан или сумку – что-то одно, и поменьше. Берите лучше небольшую сумку – вам же удобнее будет.

– Видите ли, я работаю над книгой. Мне нужно будет взять портфель. Он не очень большой.

– Как вам угодно, – кивнул полицейский и отступил назад, как бы давая Беньямину напоследок побыть одному.

– У меня есть несколько минут?

– Я подожду вас в коридоре.

– Спасибо.

Дора нервно ждала его в спальне, боясь выходить за дверь. Она чуралась властей и ни за что не согласилась бы по своей воле предстать ни перед одним государственным чиновником, что бы там ни писали в газетах. Когда брат торопливо вошел в спальню, чтобы собраться, она прошептала:

– Вальтер, прошу тебя, беги через черный ход! По лестнице, что ведет в подвал! Беги!

– Успокойся, Дора. Ничего они со мной не сделают. Этот офицер – француз.

Она фыркнула:

– Знаю я этих французов не хуже тебя. Только и ждут случая горло тебе перерезать.

Беньямин изучал круглое, даже одутловатое лицо сестры. Ее большие воловьи глаза ошарашенно глядели на мир. Ему непонятно было ее подозрительное отношение к французскому народу, столь гостеприимно давшему им убежище. Сам он беззаветно восхищался французами с их яростными интеллектуальными традициями, их литературой и архитектурой, их нравственным чувством и любовью к справедливости. Французы создали одну из самых выдающихся цивилизаций, во всеуслышание повторял он, немало досаждая своим французским (по большей части) друзьям, неустанно язвившим над своей нацией.

Дора, хрупкая, в помятом сером платье, всхлипывала. По лицу ее потекла тушь, оставляя на щеках большие неровные черные пятна.

Беньямин подошел к ней поближе.

– Я сразу же напишу тебе. Ты будешь в точности знать, где я, и не надо волноваться, – сказал он. – Они ведь нас защищают, Дора, пойми. Если бы ты только…

– Ни за что! – почти выкрикнула она.

Беньямин беспокойно оглянулся, надеясь, что ее возглас остался неуслышанным.

– Я остаюсь здесь, пусть даже я умру, – продолжала она. – Хотят – пусть свернут мне шею, как курице.

– Ты упрямая, как наша мать, – сказал он.

– А ты бестолковый, как наш отец. Все твои знания о политике можно уместить на обороте почтовой марки. – Она схватила его за рубашку, и от нее отлетело несколько пуговиц. – Вальтер, идет война. Евреев убивают. Евреев уничтожают!

Беньямин вздохнул. Ему не хотелось в последние минуты ссориться с сестрой.

– Будь осторожнее, Дора. Если понадобится помощь, свяжись с Жюли. Жорж Батай[41] тоже сможет помочь. – Он быстро написал на клочке бумаги номер телефона. – Будут трудности – сразу звони ему. Его брат работает в Министерстве финансов, в сложной ситуации он может пустить в ход свои связи.

– А сейчас, по-твоему, не сложная ситуация? – покачала головой Дора. – Для тебя это, наверное, так, шуточки?

– Я не буду с тобой спорить. Не сейчас, Дора…

– Ты слишком веришь своим друзьям. Но задай себе вопрос, Вальтер: тебе это хоть раз помогло? Почему Шолем не нашел тебе работу в Палестине? Ему должно быть стыдно, вот что я тебе скажу. Мы могли бы жить сейчас в Иерусалиме и как сыр в масле кататься.

Он попытался утихомирить сестру. Военный полицейский уже стучал во входную дверь, и Беньямин начал запихивать в портфель самое необходимое. Бесполезно было в очередной раз обсуждать с Дорой эту тему: дружба с Шолемом была, мягко говоря, непростой. Беньямин в какой-то момент задел его безграничное самолюбие, не захотев полностью согласиться со всеми его воззрениями, и теперь подвергался за это наказанию. Но сейчас это не важно. Когда закончится война, он поедет в Иерусалим и постарается загладить свою вину. Да, они с Шолемом часто ссорились, но после каждой размолвки лишь лучше понимали друг друга.

С Тедди Адорно все было иначе. Беньямин остро ощущал, что их дружба близится к концу. Адорно значил для него очень много. Они так хорошо знали друг друга, что даже видели одни и те же сны. Но потом что-то изменилось: Беньямин не мог просто уверовать в идеологию Франкфуртской школы и слепо принять политику Института. Он мог частично согласиться с учением, но полностью подчиниться догме – никогда. Как критик, он во всем видел сложность и всегда был инакомыслящим. Присущий ему скептицизм он унаследовал, в частности, от Просвещения и не собирался отказываться от него.

Дора, взяв себя в руки, вытерла слезы. Беньямин поцеловал ее и вышел в темный коридор, где его ждал офицер. Тот с сочувствием посмотрел на него.

– Я готов, – сказал Беньямин.

В одной руке он держал небольшой чемодан, в другой – портфель.

– Вам помочь? – предложил полицейский, протягивая руку к чемодану.

Беньямин отказался. Это было бы уж совсем нелепо.

Они стали медленно спускаться по лестнице. Близорукий Беньямин явно с трудом различал ступеньки. У него сдавило в груди, боль подступила к горлу и распространилась по рукам до кончиков пальцев. Несколько недель назад он побывал на приеме у доктора Досса, тоже беженца и доброго знакомого, по поводу этих повторяющихся болей в груди и сейчас думал: по силам ли человеку с таким здоровьем испытания, которые ждут его? Врач, слегка запинаясь, сообщил, что у него «застойная сердечная недостаточность», и добавил:

– Когда дело касается сердца, точный диагноз – редкость. Пациент может прожить еще двадцать лет, а может – всего двадцать минут.

Беньямин пожалел, что не попросил доктора Досса дать ему справку. Зачем французским властям больной человек, который и улицу-то не может перейти, чтобы не начались сильное сердцебиение и приступ слабости? Ему теперь приходилось останавливаться через каждые двадцать-тридцать шагов, чтобы отдышаться. Во французской армии от него не будет никакого толку. Но с бюрократической машиной не поспоришь. Это прекрасно понимал Кафка. Безымянность – враг, сводящий человека всего лишь к цифре на листке бумаги. Миссия художника – восторжествовать над этим обезличиванием, давая всему имена. Подобно Адаму в Эдеме, он должен назвать каждый предмет, одушевленный и неодушевленный. Он должен придумать язык, живо описывающий все подробности, находящий индивидуальность у всякой вещи. В этом – бесконечная и безмерно важная задача воображения.

Он наклонился вперед и медленно выдохнул.

– Вам ведь трудно дышать? – спросил француз. – Вам больно?

– Какой вы добрый человек, – ответил Беньямин, стараясь собраться.

– Если хотите, можем посидеть на ступеньках. Время терпит.

– Все хорошо, – снова отказался он, большими порциями заглатывая воздух. Губы его растянулись в озорной улыбке. – Лучше нам все-таки поторопиться. А то война скоро закончится, а мы все пропустим.

Его отвезли военным поездом в пункт сбора у Camp des Travailleurs Volontaires[42] в Кло-Сен-Жозеф в Невере. Первую ночь он провел – вполне сносно – в небольшом пансионе с розовыми ставнями и балконами с ажурной решеткой, на одной двуспальной кровати с приятным человеком по имени Хейман Штейн, с которым он познакомился несколько лет назад в Париже.

Штейн был известным журналистом и, как и Беньямин, книжником. После Первой мировой войны он жил в Вене и переехал в Париж в начале тридцатых годов, проработав некоторое время школьным учителем в Берне. Он изучал философию в Майнце и старался быть в курсе всего, что происходило в этой области, на тот случай, если ему однажды придется поехать в Америку, где, как он слышал, можно было без труда получить место в каком-нибудь из крупнейших университетов. При нем был том Мартина Хайдеггера, и Беньямин не осуждал его за это (хоть и весьма презирал Хайдеггера не только за его писания, но и за то, как он околдовал и обольстил его юную родственницу, студентку-философа Ханну Арендт[43]). Пройдет время, и он покажет Хейману Штейну (и Ханне) неправоту Хайдеггера, жульническое присвоение которым идей Канта и Гегеля возмущало его еще с тех пор, когда он ознакомился с «Понятием времени в исторической науке», вступительной лекцией, прочитанной Хайдеггером во Фрайбурге весной 1916 года и позже опубликованной в «Zeitschrift für Philosophie und philosophische Kritik»[44].

Сержант, которому были вверены «добровольцы», разбудил всех в половине седьмого и дал всего полчаса на то, чтобы до выхода в лагерь одеться и проглотить по чашке кофе с кусочком черствого хлеба, намазанным джемом.

– Все съесть, парни! – крикнул он. – Больше хорошей еды не будет.

Штейн недовольно поморщился.

– Встать, лечь, сесть, все съесть, – проворчал он. Его белые волосы торчали, как наэлектризованные. На левом крыле его крупного носа выступала бугорком темная бородавка. Штейн всегда ходил без галстука, подчеркивая, что относит себя к трудящимся. – Орать, видимо, будут постоянно. Покомандовать – это они обожают.

– Да и пусть, – сказал Беньямин. – Это очень упрощает жизнь. Делаешь, что тебе велят. Как в школе.

Штейну это не показалось убедительным.

– Я знаком с вашим братом Леоном, – сообщил Беньямин.

– Леоном-книготорговцем.

Беньямин и правда купил у Леона Штейна множество книг – его магазинчик на рю дю Вьё-Коломбье[45] стал за последнее десятилетие прибежищем для немецких эмигрантов. Но, что существеннее, и Леон приобрел немало книг у Беньямина, часто платя за них больше, чем они в действительности стоили, когда тот отчаянно нуждался в деньгах.

– В чем смысл загонять в лагерь таких людей, как мы? – не мог понять Беньямин.

– И на старой кляче можно пахать. Настоящим рабочим им нечем платить, вот они и тащат рабочую силу откуда могут.

– Да вы циник, Хейман.

– А вы подождите – сами увидите. Мы – пленные французской армии, ни больше ни меньше. Давайте называть вещи своими именами.

Беньямин быстро оделся в свой мешковатый коричневый костюм, протертый на локтях, мятую белую рубашку с застарелыми пятнами под мышками и повязал отцовский красный в горошинку галстук. Не слишком ли тяжел черный кожаный портфель, беспокоился он, – там лежали не только объемистые заметки для труда о пассажах, но и окончательный вариант его последнего эссе «О некоторых мотивах у Бодлера», да еще несколько книг. Он не представлял себе, как можно куда-нибудь отправиться без книг.

Но пеший переход в Невер, находившийся километрах в десяти, стал для него полной неожиданностью: их всех, тридцать семь мужчин, повели, как скот, по проселку под зычные крики солдафона-сержанта, сопровождавшего их отряд, как овчарка стадо.

– Хорошо бы на этого пса намордник надеть, – процедил Штейн. – У него, вероятно, бешенство.

Три раза Беньямин, теряя силы, падал на покрытую гравием и гудроном дорогу. Первые два раза ему с трудом, но удалось подняться на ноги, а в третий его положили на носилки и доставили прямиком в лагерный лазарет. Портфель и чемодан покоились у него на животе, как пресс-папье.

– Работать вам не разрешат, – сказал ему врач лагеря доктор Гильмото. – У нас же не концлагерь, как в Германии. Убивать вас не входит в наши планы.

– Почему бы тогда не отправить меня домой? Пусть меня заберут нацисты. Так всем проще будет.

– Это шутка? – Брови у врача подскочили, превратившись в кавычки. – Вижу, что шутка. Я ценю чувство юмора.

– Все это так нелепо, – вздохнул Беньямин.

Врач несколько снисходительно улыбнулся:

– Мы как раз не хотим, чтобы нацисты забрали вас. Ради этого ведь все и делается, доктор Беньямин.

– Но вы думаете, что среди нас есть шпионы…

Врач изучал свои руки, избегая взгляда Беньямина.

– Другими словами, вы нас боитесь, – продолжал тот.

– Вы правы, есть люди, которых это беспокоит. Одна из наших задач – отсеять тех, от кого можно ожидать неприятностей в случае вторжения нацистов. Кто знает, что может произойти?

– Но нацисты уже вторглись.

Врач послушал стетоскопом сердце Беньямина и сказал:

– Ну что с вами делать, доктор Беньямин? К работе вы не годны.

– Видите ли, я по природе своей ленив. Буду целыми днями читать и писать. Если бы только здесь была библиотека…

Врач рассмеялся:

– Может, вам еще и секретаря предоставить? Я поговорю с начальством. Мы, французы, как вам известно, высоко ценим интеллектуалов. Ведь и само слово «интеллектуал» придумали у нас, во Франции.

Беньямин прекрасно знал непростую историю происхождения этого слова во Франции. Во время скандала, связанного с «делом Дрейфуса», мужественных людей (во главе с Золя), выступивших в защиту разума и просветительских ценностей и поддержавших ни в чем не повинного еврея, называла интеллектуалами разъяренная пресса. В народе, особенно в Англии, так продолжали именовать посрамляемых и осуждаемых. (Бывшая жена Беньямина Дора в письмах ему горько сетовала на англичан за снобизм и нежелание размышлять хоть о чем-нибудь серьезном. Если верить Адорно, в Америке дело обстояло еще хуже: там образованным и умным людям якобы приходилось притворяться тупыми и невежественными лишь для того, чтобы зарабатывать себе на жизнь.)

Отлежавшись два дня в больнице c выбеленными стенами, где прилично кормили, Беньямин присоединился к Хейману Штейну и еще двадцати восьми мужчинам, которых разместили в строении с железной крышей, служившем когда-то птицебойней. Спали они на прелых раскладушках без матрасов. «Добровольцам» выдали по одному шерстяному одеялу, которое, как правило, оказывалось настолько изъеденным молью, что если посмотреть через него на луну, то просвечивало что-то вроде Млечного Пути. Ели на площадке во дворе, под рваным навесом из промасленного брезента, громко именовавшейся «столовой», на длинных самодельных столах, сооруженных из ломаных сосновых досок и ржавых железных бочек.

Работа в лагере состояла по большей части из уборки отхожих мест и готовки. Еда пахла отвратительно, но давали ее в количествах, достаточных, чтобы жизнь в лагере окончательно не угасла. Со дня прибытия Беньямина в Невер зарядили дожди, и к работе никто пока так по-настоящему и не приступил. Охранникам самим не хотелось мокнуть на улице, надзирая за работающими. Дождь, который почти все принимали как подарок судьбы, не прекращался первые три недели пребывания Беньямина в лагере, стальная морось, казалось, превращала сентябрь в декабрь.

Как и большинство интернированных, Беньямин не мог согреться, как ни старался. Под тощим одеялом ночью становилось только хуже: оно лишь напоминало, для чего люди укрываются. Спал он скверно, в позе зародыша, дуя в сжатые кулаки, чтобы стало хоть немного теплее. По утрам ему казалось, что суставы у него проржавели до полной неподвижности. Больно было даже просто встать, наклониться.

Беньямин упорно называл своих товарищей по плену коллегами – и вполне заслуженно: многие из них были ненасытными книгочеями, а кое-кому удалось захватить с собой в лагерь классические художественные и философские книги. Одной особенно холодной ночью молодой человек из Баварии добыл через сочувственно настроенного охранника вязанку хвороста, и они затопили печку, притаившуюся в одном из ледяных углов барака. Арестанты собрались вокруг нее, чтобы обсудить, как им выживать.

Хейман Штейн сказал:

– А знаете, нам, вообще-то, повезло.

– Как это, Штейн? – удивился один самоуверенный молодой человек. – В чем же мое везение? Может, я чего-то не понимаю.

– Среди нас находится блестящий писатель и философ – доктор Беньямин.

Беньямин смутился от этого щедрого, пусть и несколько елейного комплимента – отчасти оттого, что ни в чем не считал себя блестящим. Возможно, когда опубликуют работу о пассажах, он будет достоин какого-то внимания, но не сейчас. Его ошеломило, когда несколько человек зааплодировали. Они вот прямо так согласны с Хейманом Штейном?

– Дорогие мои друзья, – едва слышно произнес он. – Я очень вам признателен.

– Так прочитайте нам лекцию, доктор Беньямин! – попросил Штейн. – Давайте что-то улучшим в нашем положении. Вы могли бы преподавать нам что-нибудь – например, философию. Мы можем превратить Невер в маленький университет!

Он театрально взмахнул рукой. Настоящее представление, подумал Беньямин. Штейн внимательно смотрел на Беньямина, как бы пытаясь его убедить:

– Вы должны сделать это ради всех нас.

Беньямин поблагодарил Штейна, но согласиться не мог. Он был далеко не так хорош, как объявил Штейн. Да и столько воды утекло с тех пор, как он в последний раз заходил в аудиторию. Даже получив докторскую степень, он совсем мало преподавал.

– Я бы тоже лекции послушал, – сказал седобородый человек по имени Меир Винклеман, перед Первой мировой войной учившийся в Одессе на раввина. – Особенно на религиозные темы.

Многообещающая карьера Винклемана, видимо, была пущена под откос неудачной женитьбой, и он пошел в коммивояжеры, благодаря чему так легко пересекал границы, что теперь отдельных стран для него уже не существовало.

К уговорам присоединились и другие, а в их числе – Ганс Фиттко, только что прибывший из другого лагеря. Он был здесь одним из немногих, с кем Беньямин был знаком, и само присутствие Ганса вселяло в него надежду. Было в Фиттко что-то такое, от чего каждый начинал верить: все можно поправить.

– Нам нужно с пользой провести здесь время, – сказал Фиттко. – Герр Штейн прав.

И он стал рассказывать, как во время гражданской войны в Испании республиканцы, попавшие в плен, отлично сумели скрасить свое пребывание в лагерях, печально известных своими бесчеловечными условиями, устраивая поэтические чтения и лекции по философии.

Бывший учитель из Лейпцига Коммерель, несколько лет проведший в одном из английских университетов, достал из рюкзака книжку «Диалогов» Платона в английском переводе оксфордского профессора Бенджамина Джоуитта. Еще у кого-то оказались сочинения Руссо и Канта. Сам Штейн взял с собой зачитанную книгу Мартина Бубера с таким количеством подчеркиваний, что многие страницы можно было прочесть лишь с большим трудом. Беньямин привез «Опыты» Монтеня, сочинения которого давно служили ему источником утешения. Кроме того, он захватил с собой Тору в прекрасном (пусть несколько чинно-старомодном) переводе Мендельсона.

– Итак, библиотека у нас есть! – воскликнул Ганс Фиттко. – Что еще нам нужно?

– Что скажете, доктор Беньямин? – подзадоривал его Штейн.

– Конечно, он будет читать нам лекции, – уверенно сказал Фиттко. – Я слышал его в Париже. У него это здорово получается.

Беньямин вытер лоб, весь вдруг покрывшийся испариной.

– Если вы все этого хотите, мне придется уступить, – произнес он. Взгляд его был прикован к дальнему левому углу барака; он раздумывал о том, каково это будет – читать лекции по философии в лагере. Он помолчал и, чтобы показать, как он благодарен за интерес к нему, сказал: – Я буду весьма рад провести несколько философских дискуссий… Если это как-то поможет скоротать время. Но будьте ко мне снисходительны – я не преподаватель и не философ.

На следующее утро, вскоре после завтрака, когда дождь продолжал барабанить по крыше и лагерной охране не хотелось никого выгонять на работу, Беньямин приступил к лекции по древнегреческой метафизике, зачитывая вслух отрывки из Платона (и с листа переводя с викторианского английского Джоуитта на немецкий). Он сразу же пояснил, что Кант его интересует не меньше, чем Платон, но, по его мнению, у обоих мыслителей столь много общего в том, как они смотрят на мир, что начать необходимо с великого афинянина.

– Часто можно услышать, что вся западная философия состоит из примечаний к Платону, – сказал он. – Если это так, то примечания Канта – самые скрупулезные и оригинальные. – Он помолчал, потом снова негромко заговорил: – Мне представляется очевидным, что в рамках философии, а значит, и той доктринальной области, к которой принадлежит философия, кантианская – и, следовательно, платоническая – система никогда не может пошатнуться, разрушиться. Можно представить себе только уточнение и развитие кантианства и платонизма, их вызревание в доктрину, что не обязательно хорошо.

Беньямина интриговало «изобретение» Платоном Сократа.

– Он и реален, и нереален, историчен и неисторичен, – объяснял он.

Он отметил, что любая философская система начинается с отношения, подхода к истории и что Платон весьма искусно нашел способ подарить такой личности, как Сократ, вечную жизнь. Простым присвоением здесь не обойдешься.

– Нам известно, что бывает, когда автор завладевает своим героем, как это произошло у Макса Брода с Кафкой. Броду не хватило бережного отношения к ауре неповторимого гения, он не обозначил отдельность Кафки от самого себя, и поэтому написанная им биография друга полна ужасными искажениями.

Беньямин старался донести до слушателей, что образ Сократа в диалогах Платона «придуман» в том смысле, что Платон поместил человека, которого он когда-то знал, в интеллектуальные и нравственные обстоятельства, с которыми он в жизни никогда не сталкивался. Но Платон так хорошо знал дух Сократа, что мог дать ему дополнительную жизнь к той, что у него была «на самом деле». Другими словами, тому, что Платон рассказывает о Сократе, можно верить, его вымысел – реальность.

Когда Беньямин начертал в воздухе кавычки, заключив в них слова «на самом деле», Хейман Штейн вскочил на ноги.

– У человека и так есть жизнь, – запротестовал он. – Не нужно ее придумывать.

– Простите меня, герр Штейн, – ответил Беньямин. – Мне следовало выразиться яснее. В наше время мы склонны придавать всему, что ни скажем, иронический оттенок. Это, конечно, неправильно. – Он заходил взад-вперед, как будто напряженно раздумывая, пытаясь напасть на свежую мысль. – Реальность создается языком. Язык – это как бы мост между тем, что происходит в сознании, и тем, что случается в мире. Попробую, пожалуй, изъясниться смелее: если не облечь реальность в слова, то ее и не существует. Такая теория языка опрокидывает общепринятые понятия о времени, и это представляет собой проблему. С другой стороны, я отрицаю существование времени. То есть времени непредставимого, линейного. Заключить что-либо в скобки означает сделать видимым лингвистический элемент этого чего-то, его зависимость от придуманного времени, его тайну, его конечную нереальность.

Он увидел устремленный на него восторженный взгляд Хеймана и чуть заметно улыбнулся. Может быть, он все-таки неплохой лектор?

– Мы стремимся – здесь и всегда – найти реальность, которая не столь сильно зависит от одного лишь выражения.

Он надолго замолчал и заметил, что некоторые из его слушателей находятся в замешательстве. Может быть, то, что он сказал, непонятно? А может, он и сам не до конца понимает то, что говорит? Он почувствовал досаду. Ему хотелось вести беседу об истории как катастрофе и о революции как единственном правильном преодолении кошмара истории, но придется отложить это на другой день. А пока нужно вернуться к Платону. Но и, продолжая говорить, он думал о конечной цели всей философии. Он хорошо описал ее в своих «Тезисах о философии истории»: «Мессианский мир – это мир всесторонней и целостной непосредственности. Только в ней возможна всеобщая история».

Газет в этом так называемом camp des travailleurs volontaires не было, поэтому ходило много разных слухов.

– Немцы вошли в Париж и с минуты на минуту появятся здесь, – шепнул Беньямину Штейн. – Я слышал это от охранника, который врать не будет.

Но никакой канонады не доносилось, да и охрана вроде бы не проявляла особых признаков беспокойства. Ведь если бы немцы действительно приближались, в лагере должен был бы воцариться хаос?

Лагерная жизнь шла как будто где-то поодаль от Беньямина, он словно парил над нею. Как ни странно, оказалось, что физические неудобства не так страшны, даже самое неприятное можно было пережить: мучительные ночи под единственным одеялом, пытку, когда моешься раз в неделю под струйкой холодной воды из-под крана. Обед, состоявший из едва теплого бульона с кусочком хряща, спрятавшимся на дне миски, как глубоководная морская тварь, был омерзителен, но не смертелен. Даже унизительную необходимость справлять большую нужду в вонючем сарае вместе с десятком других мужчин оказалось возможным перенести. Самым большим испытанием, пожалуй, был недостаток книг и газет, но даже это было терпимо.

Но вот когда у парня, спавшего на соседней с ним койке, однажды ночью начались жуткие боли в боку, а через несколько дней он умер от разрыва аппендикса – видеть это было куда тяжелее. Молодой Эфраим Вольф (ему не было еще и двадцати трех) совсем недавно приехал во Францию из Люблина, где работал учителем в школе для мальчиков. Он был уже болен, когда прибыл в лагерь, но охранник ничего не сделал, чтобы помочь ему, хоть тот и умолял отпустить его к врачу.

– Да брось ты чепуху молоть. Съел что-нибудь, вот и скрутило живот, – сказал охранник. – Тут еда такая – все животом маются.

Эфраим Вольф пролежал в муках трое суток. Он стонал, а на четвертый день стал тихо плакать. Беньямин прикладывал ему ко лбу мокрые полотенца и шепотом лгал на ухо, что боль в животе скоро пройдет. На пятый день молодой человек молча умер. Тело предали земле на шестой день на опушке орешника примерно в километре от ворот лагеря. Человек десять прочли над могилой кадиш. Раскачиваясь взад-вперед на каблуках, Беньямин – впервые за много лет – заплакал.

На третий месяц его пребывания в неволе commission de triage[46] сообщила Беньямину, что его скоро отпустят. Его сестра Дора написала, что счастливым поворотом дела он обязан, в частности, вмешательству Адриенны Монье[47] и Жюля Ромена[48], которые обратились с прошением от его имени к кому надо. «Бог евреев не оставляет тебя», – писала она, и это было так на нее не похоже.

Его товарищи по лагерю по-разному приняли это известие. С одной стороны, люди радовались, что кто-то из них выходит на свободу. Это был добрый знак: раз отпускают Беньямина, значит, может быть, и всех скоро отправят по домам. А может быть, и вообще война заканчивается? С другой стороны, их маленькое общество потеряет полюбившегося всем человека, и не будет больше его лекций, которые, затаив дыхание, слушали даже те, кто не понимал ни слова из того, что он говорил.

– Значит, мне тут гнить, как крысе, а ты – в Париж, канкан плясать? – шутил Хейман Штейн вечером накануне освобождения Беньямина. – Я так понимаю, самую тяжелую работу, лекции о Ницше, ты мне оставляешь. Надеюсь, будешь плохо спать, все думать – что же я скажу.

– Не нужен нам Ницше, – отрезал Меир Винклеман. – Не сейчас. Через неделю нас всех Гитлер за чтение Ницше усадит. – Стоя рядом с Беньямином, он внимательно рассматривал его, как скульптуру. И вдруг расцеловал в обе щеки и сказал: – С Богом.

Ганс Фиттко – его темные волосы были зачесаны назад над сильным мужественным лицом, как у кинозвезды, – тоже поцеловал Беньямина.

– Скоро снова встретимся, – сказал он, сжимая его руки. – Если увидишь Лизу, передай, что у меня все хорошо.

– Но все равно ты поц, – стоял на своем Штейн, и все засмеялись.

Той ночью Беньямин провалился в рыхлый сон, и ему приснилось, как его приятель, доктор Досс, ведет его куда-то вглубь преисподней – что-то вроде Гадеса, тоннель в форме лабиринта. В тоннеле было много комнат, по обеим сторонам у стен стояли кровати, на них лежали или сидели мужчины и женщины – его друзья, знакомые и незнакомцы. Некоторые из них курили сигареты. В одном просторном, полном золотых сталактитов зале, освещенном свечами, Беньямин увидел женщину с короткими белокурыми волосами, лежавшую на кровати с чуть раздвинутыми ногами. Он подошел к ней поближе, она оказалась красавицей. Услышав его шаги, она открыла глаза, и вспыхнувшая в них зеленая молния ослепила его. В светящемся рисунке на покрывавшем ее одеяле можно было различить причудливый узор, очень похожий на тот, о котором Беньямин однажды рассказал доктору Доссу: закручивающуюся в спираль голубую линию. «Спираль – это круг, освобожденный от пространства», – сказал он сам себе. И вдруг увидел, что женщина держит одну сторону одеяла приподнятой, показывая ему узор: на нем как будто нужно было прочесть какой-то духовный ключ, указатель выхода из лабиринта, в глубины которого он шел. Нужно повернуть в обратную сторону. Нужно идти к свету.

Глаза женщины и ее белые бедра мерцали в темноте. Маленькие груди приподнимались с каждым вдохом. Вся эта красота разрывала сердце. Но знает ли он эту женщину? Заговорит ли она с ним? И жива ли она, или ее уже нет?

Беньямин проснулся, взгляд его был устремлен в потолок барака, пересеченный гниющими балками. Сквозь узкое оконце было видно, как мириады звезд прокалывают черное небо точками света. Как будто взрывались галактики, разбрасывая огромные концентрические кольца огня. Он понял, что уже не уснет. Сновидение жгло, как угли от жаркого костра, согревая его с головы до ног. Вопреки привычке, его не тянуло истолковать свой сон – времени впереди много, еще успеется. А в этот миг он лежал и чувствовал что-то удивительное – почти блаженство.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Растущая пролетаризация современного человека и дальнейшее формирование масс – две стороны одной монеты. Фашизм пытается организовать возникающие массы, не затрагивая базовую структуру собственности… Для фашизма жизненно важно дать массам возможность выразить себя – но не воспользоваться их правами. Массы имеют право изменять имущественные отношения, но фашизм стремится дать им способы самовыражения, сохраняя за собой собственность. Совершенно логично, что фашизм начинает эстетизировать политическую жизнь…

Все усилия по эстетизации политики увенчиваются одним: войной. Война, и только война дает цель массовым движениям величайшего масштаба при сохранении старой системы собственности. Таково положение дел с точки зрения политики. С точки зрения техники оно выглядит так: только война позволяет мобилизовать все современные технические средства без изменения имущественных отношений.

5

Шолем

Привлечь и удержать внимание Беньямина всегда было нелегко. Он был погружен в себя, если не сказать – эгоистичен. На первом месте у него стояла работа – окружающим даже казалось, что он вообще не слышит того, что ему говорят. Мне часто хотелось встряхнуть его, сказать: «Вальтер, послушай меня! Я с тобой разговариваю!» Его жена Дора говорила: «Гранату, что ли, взять да закричать: „Вальтер, я чеку выдернула. Подъем!“» Но даже это могло не возыметь действия. Весь дом мог с грохотом рушиться вокруг – он бы и не заметил.

Среди немногого, что выманивало его из своей оболочки, был секс. В разные периоды жизни он посещал бордели, правда жаловался, что близость становится не столь волнующей, когда за нее приходится платить. «Наверное, это во мне говорит скряга, – признавался он. – Всегда слышу, как в кассу падают монеты». Он вечно шнырял глазами по сторонам, да и рукам давал волю, не раз заслуживая за это хорошую пощечину.

Дружба, к сожалению, была у него на третьем месте – после книг и женщин. Мне не нравилось быть третьим. Между нами могла вырасти настоящая интеллектуальная и духовная дружба: перед нами свисал с ветки спелый плод, но дотянуться до него было невозможно. Больше всего в жизни мне хотелось, чтобы у меня был друг, который понимал бы, чем живет мое сердце, с которым мы говорили бы на одном языке и разделяли бы общие знания. Я уже не надеялся обрести такую дружбу – и вот познакомился с Беньямином. Правда, за годы нашего общения меня часто постигало разочарование. Нелегко узнавать человека, который сам себя не знает.

Три или четыре раза он пытался покончить с собой – почти всякий раз из-за несчастной любви. Казалось неотвратимым, что однажды ему это удастся, может быть, даже нечаянно. Как-то в Берлине, вскоре после того, как мы подружились, он сказал: «Над жизнью мы не властны, но смерть в наших руках. Может быть, это последнее средство, но все же это выход».

Я пробовал объяснить ему, что самоубийство – не выход. Если человек верит (как я) в единого, всезнающего и всесильного Бога, то никакая причина не оправдывает полного самоуничтожения. Самоубийство – всегда злодеяние, кулак, занесенный на Всемогущего. Кроме того, это неэтично, так как идет вразрез с природой, против логики развития организма, предусмотренной Богом. Все живое приходит в этот мир, получает пищу, растет и расцветает, потом увядает и умирает. Этот ритм необходим, он остается для человека единственной надеждой: все во вселенной рождается снова и снова. Энергия не исчезает. Не пропадает ни единой капли дождя.

Конечно, я не думаю, что вернусь на землю в том же виде, Гершомом (Герхардом) Шолемом, исследователем еврейского мистицизма. Но моя энергия каким-то образом вновь соберется в одно целое. Если жизнь приносит столько сюрпризов, представьте, что нас ждет после смерти! Я и не хочу возвращаться в образе Шолема. Я хочу быть небом: полностью пробужденным сознанием, охватывающим весь мир, плачущим с облаками, сияющим с солнцем, метающим, как Юпитер, черные молнии во все, что бы ни вызвало мой гнев, смеющимся, как землетрясение, когда человеческая глупость позабавит меня. Услышав рокот в земных глубинах, люди будут говорить: «Это опять Шолем зашевелился. Берегитесь!»

Подозреваю, что мысль о самоубийстве зародилась у Беньямина еще в 1914 году, когда в начале войны покончил с собой его близкий друг Фриц Хейнле. Это был блестящий поэт. Его рыжие волосы были вечно растрепаны, а кожа отличалась необычайной белизной. Беньямин любил его. «Не знаю, что мне было дороже, – как-то сказал мне Беньямин, – сам он или его слова». Хейнле засиживался далеко за полночь в кафе, читая свои стихи всем, кто хотел слушать. Ему приходилось преодолевать заикание, но так мог бы говорить Демосфен, набравший полный рот камешков, – впечатление он производил необыкновенное.

Хейнле и его подруга Рика Зелигзон (длинноногая, белокурая германская красавица) заключили между собой договор о парном самоубийстве. Сделали они это – во всяком случае, так сказано в их записке – потому, что не хотели жить в мире, где одни люди убивают других во имя нравственности. «Безнравственность этой войны заразит всю страну», – написали они, обосновывая свое самоуничтожение. Это двойное самоубийство потрясло наш безмятежный берлинский кружок.

Сначала Беньямин из солидарности собирался присоединиться к немецкой молодежи, поддержавшей войну, и еще за несколько дней до гибели Хейнле записался добровольцем на службу, явившись в кавалерийские казармы на Белль-Альянс-штрассе[49]. Вечером того же дня он узнал о смерти Хейнле, и в один миг изменилось все. Он понял, что, какие бы смутные вопросы ни витали в атмосфере, война не способна дать на них ответы. Когда его известили, что на следующей неделе добровольцы должны пройти медицинское освидетельствование, он симулировал дрожательный паралич. Он тщательно отрепетировал трясучку, сопровождающую это заболевание, и ему удалось обвести военных врачей вокруг пальца. Ему велели явиться через год для переосвидетельствования.

На следующий год он воспользовался методом, который тогда практиковали многие из нашего круга, чтобы изобразить дрожь при параличе. Нужно было несколько дней подряд пить невыносимо крепкий черный кофе. Беньямин проделывал это в новом «Кафе дес Вестенс» на Курфюрстендамм, играя в карты (в «шестьдесят шесть» – популярную в нашей компании игру). От кофе начиналась одышка, тряслись руки, краснели глаза, в них двоилось, обычно становилась невнятной речь. Всю ночь перед переосвидетельствованием я просидел с Беньямином. Ко времени осмотра глаза у него в достаточной степени налились кровью, его хорошенько потряхивало, и врачи снова дали ему отсрочку. Меня, по правде говоря, беспокоило, не перестарался ли он: сердце у него бешено колотилось, он едва мог говорить. Возвращаясь домой после «неудачного» освидетельствования, он упал в трамвае, и ему понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя.

Для всех нас это было странное время. Шла война, школьные товарищи – и среди них добрые друзья – то и дело уходили на фронт, и большинство из них в первый же месяц попадали в списки убитых, раненых и пропавших без вести. Моего соседа и лучшего друга детства Фрица Мейнке разнесло в клочья пулеметными очередями во Франции, и, хотя мы уже давно близко не общались, я несколько дней просидел один у себя в комнате, уставившись в окно на донельзя безрадостное зимнее небо. Невозможно было уложить в голове это совершенно бессмысленное истребление миллионов молодых людей.

Пробыв все эти дни в полном одиночестве, я пришел в гости к Беньямину. То, как он повел себя, обескуражило меня.

– А чего ты ожидал? – спросил он. – Когда идет война, мужчины погибают.

– Фриц был совсем мальчик, – сказал я.

– Я согласен: это бесчеловечно. Никому не нравится, когда убивают детей. Но это война, и о чувствах нужно забыть. Как и все остальное, это конструкция человеческого ума, изменить тут ничего невозможно.

– Мы должны противостоять войне.

– Нет. Мы не должны участвовать в войне, но противостоять ей было бы бесполезно и глупо. История – это машина, и, если лишить ее топлива, в конце концов она остановится.

Мы заговорили о «Молодежном движении» и сошлись во мнении, что первоначальные идеи Густава Винекена предал сам Винекен, когда решил, что немецкой молодежи следует вовлечься в эту войну. Я настаивал (и продолжаю настаивать) на том, что «dulce et decorum pro patria mori»[50] – это чушь. Война бесповоротно уродует душу человека, извращает этические принципы. Немного поколебавшись, Беньямин принял мою точку зрения, хотя с полной определенностью этого сказать было нельзя. В нем всегда было что-то уклончивое, он ни с кем не соглашался до конца.

Но я был рад, когда 9 марта 1915 года он написал Винекену гневное письмо, в котором заявил о своем окончательном разрыве с «Молодежным движением». Он даже обвинил Винекена в «принесении молодых людей в жертву государству». При этом он все-таки поблагодарил его за то, что тот стал «первым человеком, показавшим мне, что такое духовная жизнь», и пообещал всегда быть верным этому духу. Ведь Винекен когда-то олицетворял для Беньямина избавление от буржуазного образа мыслей его родителей и их окружения. В основе идеологии «Молодежного движения», включившего школьную реформу в число своих главных задач, лежали идеалы свободы и самоопределения. Вначале я вполне сочувствовал его программе, задуманной как попытка критики немецкой имперской традиции образования, основанной на видении древнегреческой культуры, придававшем особое значение «гармонии» и «отваге».

В ту пору, когда Беньямин был в стане Винекена, он написал очаровательное эссе «Обучение и оценка», порицая в нем старую афинскую модель образования, перенимавшую «женоненавистническую и гомоэротическую греческую культуру Перикла – аристократическую и основанную на рабовладении». Он вовсю честил «темные мифы Эсхила». Проблема состояла в том, что сам Винекен, очевидно, был приверженцем авторитарного стиля руководства, ратуя за «добровольное подчинение выдвинувшему себя вождю». Конечно, он сам был таким вождем.

Всякий вождизм претил Беньямину, он предпочитал оставаться где-нибудь на обочине, куда не дотягивались руки влиятельных деятелей. В статье «Диалог о современной религиозности» он настаивал на необходимости «новой религии», которая «исходила бы от порабощенных». Писателей он тоже относил к невольникам, но таким, которые в конечном счете должны создать условия свободы для человечества. По Беньямину, писатель – это «всегда как бы еврей, чужак. Но от этого человека зависит наше грядущее спасение».

Я не был в этом уверен. Беньямин был до странности оторван от реальной жизни, особенно когда дело касалось политики и женщин. Неведение в вопросах политики в конце концов и убило его: он отказывался смотреть на историю в формах, не опосредованных языком. А незнание женщин делало его несчастным; правда, и оно было связано с его взглядом на историю. Он никогда не мог встретиться с женщиной лицом к лицу. Его сердечные дела часто прятались в безопасных пределах памяти и воображения, любовь земная всегда заканчивалась разочарованием. (Как, например, его отношения с Асей Лацис. Она, подобно алтарю, сияла где-то на краю его сознания. Спала она с ним всего несколько раз, и всегда это было полным фиаско. «Только Зевс может безнаказанно насиловать мир, – сказал он однажды. – А мы все должны признаваться в своих проступках маме и папе».)

Никогда не забуду тот день, когда я встретил его на Унтер-ден-Линден c черноглазой, полноватой молодой женщиной по имени Грета Радт. У нее были совершенно ужасные зубы, и, когда она улыбалась, сразу хотелось отвернуться. От моего внимания не ускользнуло, что на ней было обручальное кольцо, но моему удивлению не было предела, когда Беньямин назвал ее своей невестой.

– Что? – громко воскликнул я, кажется перепугав обоих. – Вы собираетесь пожениться?

– В этом и состоит смысл помолвки, – преспокойно ответил Беньямин, а Грета в ужасе огляделась вокруг – не слышал ли кто.

Много лет спустя в Париже Беньямин рассказал мне, как состоялась эта помолвка.

Они с Гретой подружились во время войны, ей, очевидно, нравилось беседовать с ним о философии. Он собирался некоторое время отдохнуть (на деньги, предоставленные отцом) в Баварских Альпах. Когда он сказал Грете о планируемой поездке, она почему-то решила, что он ее приглашает.

– Конечно, Вальтер, было бы чудесно побывать с вами в Альпах, – произнесла она столь чопорно, что у него по телу побежали мурашки. – Мне всегда нравились горы – высота, и все такое. Альпы, они такие высокие.

Беньямин согласился с тем, что их высота потрясает, – и попался.

Через несколько дней он по глупости сообщил отцу, что с ним в горы едет женщина. Он заверил отца, что речь не идет о «романтическом союзе». Но в то время не принято было, чтобы пары, не состоящие в браке, путешествовали вместе, и герр Беньямин не мог одобрить это предприятие. Он проворчал что-то про соблюдение приличий, но в деньгах все же не отказал, что сын ошибочно истолковал как молчаливую поддержку.

Когда они уже гуляли с Гретой по Альпам, пришла открытка от отца c простой и загадочной фразой: «Sapienti sat»[51]. Умный поймет с полуслова. Решив, что отец поощряет его своей запиской, а может быть, и дает наказ, он немедленно сделал Грете предложение, и она, слегка сбитая с толку, приняла его. Выглядело странным, что человек, ни разу не поцеловавший ее, доселе не обнаруживавший никаких романтических чувств, вдруг пошел на такой шаг.

По словам Беньямина, стоило ему только предложить руку и сердце, как Грета в ту же ночь разрешила ему лечь с ней в постель. То был его «первый раз», рассказывал он мне. «От любовного желания у меня кружилась голова, мы предавались любви трое суток подряд, ненадолго останавливаясь, только чтобы поесть, и к концу нашей поездки она едва могла ходить». Он всегда весьма откровенно говорил о половой жизни и дальше во всех подробностях поведал мне о различных позах, в которых они занимались любовью, и о том, как ее плоть отвечала на его ласки. Мне каждый раз неловко было слушать, как он распространяется на эти темы с отстраненностью врача, с какой-то раздражающей честностью. (При этом я не ханжа. Просто не люблю рассказывать о своих интимных отношениях. Воспитанный и порядочный человек не будет обсуждать с друзьями свои постельные дела, как на консилиуме.)

Позже Беньямин, к немалой своей досаде, узнал, что этой таинственной запиской (которая должна была обмануть цензуру) отец просто пытался посоветовать ему остаться на нейтральной территории, в Швейцарии, пока не закончится война. Когда война набрала размах, избежать призыва мог разве что только парализованный.

Беньямину понадобилось целых два года, чтобы выпутаться из этой помолвки. Орудием, наконец разделившим их, стала энергичная Дора Поллак, его будущая жена и мать его единственного сына Штефана. Дора была очень привлекательна: красивая, остроумная, практичная, ростом на десять сантиметров выше Беньямина, с белокурыми волосами, волнообразно ниспадавшими на плечи, и серо-голубыми глазами. Ее высокая грудь и широкие бедра обладали в те годы сдержанной, изящной пышностью, хотя зоркий глаз уже тогда мог разглядеть намечавшееся сходство с величественной Юноной. Она была страстной, нрав имела горячий и была остра на язык.

Отцом ее был профессор Леон Кельнер, один из пионеров сионистского движения, шекспировед. Позже он стал известен публикацией дневников и писем своего товарища по движению Теодора Герцля. Ее родословная, наверное, произвела большее впечатление на меня, чем на Беньямина, чье внимание почти всецело занимали ее груди, о которых он однажды сказал, что они «свисают с древа ее тела подобно экзотическим плодам». К моему великому ужасу и изумлению, он произнес это при ее родителях. Он умел своими высказываниями вогнать собеседников в краску, хотя вообще своих чувств не выставлял напоказ.

Беньямин и Дора познакомились в Мюнхене, куда он уехал, искусно провалив очередное медицинское освидетельствование. Он много лет знал о ее существовании, еще до того, как она вышла замуж за богатого дельца Макса Поллака. До войны она активно участвовала в берлинском «Молодежном движении» и часто посещала лекции по сионизму. Я и сам много раз с восхищением взирал на нее издалека и был очень не прочь с ней познакомиться, хотя бы из-за возможности поговорить с ее отцом.

Я несколько раз приезжал к Беньямину в Мюнхен, где он жил в прокуренной квартире в полуподвальном этаже напротив садов Хольца. В частности, я был там в ноябре 1917 года, когда в одном литературном обществе выступал Франц Кафка. Афиша гласила, что он прочтет рассказ «В исправительной колонии». Кафка публики сторонился, так что это был редкий случай, но в тот вечер ни я, ни Беньямин прийти не смогли. Учитывая то, как страстно потом Беньямин увлекся прозой Кафки, я часто задавал себе вопрос, что бы могло произойти, если бы их встреча состоялась. Вполне возможно, что ничего: оба были застенчивы до крайности. Гении – как огромные континенты, со всех сторон их омывает вода, сохраняя расстояние между ними и всем остальным. Им почти нечего сказать друг другу, и чаще всего лучше не сводить их вместе.

Дела на войне у Германии складывались плохо, и это, кажется, понимали все, кроме правительства. К январю 1918 года, когда Беньямин получил по почте повестку о призыве, были убиты миллионы людей. Теперь его вдруг признали «годным к строевой службе с незначительными ограничениями», что означало: «годен без всяких проволочек стать пушечным мясом». Мое собственное положение не так уж отличалось: меня продолжали донимать переосвидетельствованиями. В те годы я страдал нервным расстройством, и военные врачи поставили мне диагноз: dementia praecox[52]. Предполагалось, что при этом чудесном заболевании мне категорически противопоказано подвергаться насилию на поле боя, и меня сочли негодным к военной службе. Как и можно было ожидать, состояние моего здоровья не улучшилось, так что мне не пришлось рисковать жизнью во имя немецкого национализма.

Как и прежде, вечер перед последним медицинским освидетельствованием Беньямина я провел с ним, за ужином с его семьей. Как всегда, блюда нам подавала прислуга в черных платьях с белыми кружевными воротниками, на тарелках у нас была телятина с капустой (даже во время войны можно было за хорошие деньги найти приличную еду). Герр Беньямин достал изящную бутылку рейнвейна, мужчинам предложили сигары. Мне нравилось, что Беньямин-старший был против нашего с его сыновьями участия в этой войне.

– Одно дело – проиграть войну, и другое – потерять сына, – говорил он.

Мне всегда трудно было понять, почему Беньямин не ценил этой поддержки со стороны отца. Я, например, был бы очень рад, если бы мой отец хоть как-то проникся моим неприятием войны, но в моем доме сложилось единодушное мнение, что я предатель и трус.

Мы с Беньямином проговорили до рассвета в гостиной, где была выставлена большая рождественская елка, украшенная конфетами и свечами. Досадно было видеть в еврейском доме этот откровенно христианский символ, но семья Беньямина не отличалась от большинства либерально настроенных еврейских семей, живших в то время в Берлине. Когда я сказал Беньямину, что думаю по этому поводу, он поддакнул отцу:

– Рождество – всенародный праздник. Он давно уже утратил свое религиозное содержание.

И эта чушь исходила из уст разумных людей, и притом евреев!

К нашему великому ужасу, на переосвидетельствовании утром в пятницу Беньямина признали годным, и ему велено было явиться для прохождения службы в следующий понедельник. Как я узнал позже, на выходные они с Дорой уединились, и она прибегла к гипнозу, чтобы вызвать у него симптомы ишиаса. Затем вызвали врача, и он написал подробное заключение, в котором говорилось, что у пациента произошел рецидив застарелого заболевания спины и что любое его передвижение чревато серьезными осложнениями. После бурного, но недолгого обмена письмами военно-медицинская комиссия все-таки уступила, и инвалиду дали отсрочку на несколько месяцев.

На той же неделе Беньямин благоразумно ускользнул в Швейцарию, Дора последовала за ним. Я в это время изучал философию и математику в Йенском университете, а Беньямин решил поступить в Бернский университет для работы над докторской диссертацией. Мысли о моем друге ни на один день не оставляли меня. Меня как будто влекло к нему какой-то необъяснимой силой, я был готов все бросить и пересечь границу. Мне нужны были его внимание, его совет, но больше всего – разговоры с ним.

Летом, в том же 1918 году, Беньямин пригласил меня в Берн. Оставалось всего несколько месяцев до конца Первой мировой войны, столь унизительного для Германии, получившей по заслугам. Я пробыл рядом с ним и Дорой довольно долго, захватив значительную часть следующего года. Но никакой идиллии дружеского общения не получилось, и я до сих пор не до конца понимаю, что пошло не так. Дело было не в том, что я просто не хотел, чтобы Дора стояла между Беньямином и мной. Так утверждал мой брат, но он ничего не знал о наших отношениях. По правде говоря, я стал гораздо лучше понимать Беньямина благодаря его жене. Она была призмой, преломляясь через которую свет души моего друга лишь сиял ярче. Они были мужем и женой, но как будто еще не успели наухаживаться друг за другом, и иногда это превращалось в войну чувств, со стороны выглядевшую ужасно.

Жили мы в разных домах в нескольких минутах ходьбы друг от друга на окраине Берна, в очаровательной деревушке Мури, где имелось несколько лавок и школа для детей младшего возраста. Склон холма усеивали шале, позвякивали колокольчики на шеях у коз. В моей спальне у окна стоял большой письменный стол, и я смотрел на луг, на снежные вершины вдали. Небо было неизменно голубым – так, во всяком случае, вспоминается мне теперь. (Ведь память – это плотная марля, отсеивающая все, что не вписывается в запечатлевшуюся картину, не правда ли?)

Наш образ жизни в Мури должен был прекрасно устроить всех. По утрам мы писали и читали, каждый работая над своим, после обеда встречались, чтобы сыграть в шахматы или прогуляться по густому сосновому лесу за деревней, по вечерам вместе ужинали. Редко когда в жизни я готовил лучше, чем в те дни, мне это очень нравилось, и я потчевал Беньямина и Дору самыми разнообразными средиземноморскими и ближневосточными блюдами. К тому же незадолго до того я пополнил список известных мне кошерных блюд и теперь испытывал некоторые из них на своих друзьях, которые вроде бы были евреями, а они подсмеивались над моей «местечковой кухней».

Мы с Беньямином были не особенно схожи темпераментом, хоть у нас и были общие интеллектуальные интересы. Я всегда был и остаюсь довольно чувствительным, нервным. Работаю я до изнеможения, пока совсем не выдохнусь, потом мало-помалу набираюсь сил и снова набрасываюсь на работу. Беньямин работал ровно, был, как правило, спокоен, мог переваривать невероятное количество материалов, но, когда нужно было начать писать, неизменно впадал в ступор.

– Это так страшно – перепрыгнуть пропасть между молчанием и словом, – говорил он.

– Просто садись и пиши, – отвечал ему я. – Потом всегда можно будет поправить.

В то время оба мы были в академическом мире перебежчиками, переходя из одного университета в другой и все надеясь найти хорошего научного руководителя. Это оказалось делом непростым. Немецкие и швейцарские университеты были битком набиты напыщенными занудами, умевшими задушить все живое в любом предмете, как бы интересен он ни был сам по себе. Я совершенно потерял почву под ногами и все не мог решить, стоит ли мне поступать в докторантуру по философии математики в Йене под руководством Пауля Линке, ученика Гуссерля[53].

Беньямин же воспользовался влиянием своего тестя и решил работать над докторской диссертацией в Берне у Рихарда Хербертца, человека бесцветного и ограниченного, но его перспективы там казались не очень хорошими – во всяком случае, мне.

– В этих делах нужно быть практичным, – что-то такое говорил мне Беньямин, самый непрактичный из людей. – Пусть Хербертц – тупица, зато он не своенравен, не зол, не будет меня заваливать. Могу делать, что мне хочется, и он не станет обращать на это внимания. В конце концов я получу свою степень, а только это и имеет значение.

Видеть Беньямина в роли глашатая житейской мудрости было забавно, но и немного досадно. Я ждал от него духовного руководства, а не цинизма. В своем поведении он был безупречен, как никто другой, но сказать мог самые ужасные вещи – как будто, будучи по природе в высшей степени порядочным, он должен был уравновешивать это, принимая тон этакого деловитого господина. Так, однажды вечером, вскоре после моего приезда, мы затронули щекотливый вопрос о деньгах, ставший причиной нашей первой настоящей ссоры. Я сказал, что мне совестно так хорошо жить на деньги моего отца.

Беньямин нетерпеливо слушал, медленно затягиваясь самокруткой. После долгой паузы он сказал:

– Я тоже живу за счет отца. Это на его средства куплена вот эта самая курица, которую мы с такой жадностью уплетаем. И за это превосходное вино тоже его деньгами заплачено. Давайте же выпьем за него!

Они с Дорой усмехнулись и чокнулись.

Увидев, что я не склонен смеяться вместе с ними, Беньямин нахмурился и сказал:

– Ах, дорогой Герхард! Тебя снова совесть грызет! Ничего хорошего это никогда не сулит.

Дора заметила, что у меня густо покраснели уши, но, не удержавшись, подлила масла в огонь:

– Он ведь еще совсем юн. И полон идеализма.

– Я вас не понимаю, – проговорил я, стараясь сохранять спокойствие. – Ваc так привлекает образ жизни той самой буржуазии, которую вы презираете. Вы говорите о нравственности, но посмотрите на себя…

– Посмотри на себя, – сказала Дора, вперив в меня твердый взгляд своих алмазных глаз, которых я уже тогда боялся. – Ты, как и мы, тратишь деньги твоего отца, но почему-то воображаешь, что, раз тебе от этого неловко, тебя это возвышает в нравственном отношении. Мало того что это отвратительно, в этом есть еще и какое-то самолюбование.

– Я, во всяком случае, честен.

– Вздор! – воскликнул Беньямин. Он редко так взрывался и немало удивил меня. – Грустно слышать от тебя такую нелепость. Ты же интеллектуал. Мы все интеллектуалы. И поэтому ответственны только перед миром идей. А на деньги – плевать!

– Боюсь, это лицемерие, – тихо сказал я. – Или я ничего не понимаю.

– Что ж, пусть так. Мне незачем подчинять мои представления и жизнь мою каким-то внешним правилам. Я, слава богу, не раввин.

– Мне как-то не по себе от твоих слов, Вальтер, – ответил я.

Он торжественно встал:

– Просто ты в душе еще маленький мальчик, а не мужчина. Вот повзрослеешь – поймешь: делать нужно то, что необходимо. Важна работа, и больше ничего – ни политика, ни семья, ни любовь. Нужно стать безжалостным, аморальным.

Он злился и, может быть, был немного пьян. Нетвердой рукой он снова наполнил свой бокал, покрутил его, вдохнул аромат вина и выпил залпом. Потом почмокал губами и вышел из комнаты, запнувшись о порог.

– Он пьян и ничего не соображает, – сказал я Доре.

Она весьма соблазнительно потупила взгляд.

– Не принимай его маленькие спектакли слишком всерьез, – сказала она. – Ему бы в еврейском театре на идише играть. – Она стала теребить пальцами рукав моего пиджака – это приглашение к близости мне решительно не понравилось. – Давай выпьем еще.

Я скрепя сердце взял у нее бокал бренди. Бренди у них было очень хорошее.

Дора вдруг встала, обошла меня и принялась массировать мне плечи.

– Расслабься, – сказала она. – Ты так скован.

Я попробовал расслабиться, но это было невозможно – из-за нее. Я несколько раз глубоко вздохнул.

– Ты так привлекателен, когда злишься, – прошептала она мне в ухо. – Герхард, ты когда-нибудь был с женщиной?

– Ну конечно, – выдохнул я.

– Не верю.

– Какая мне разница – веришь ты или не веришь, – сказал я.

Она гладила мои волосы, и я невольно почувствовал возбуждение.

Вдруг ее позвал Беньямин.

– Дора! – резко крикнул он. – Я разделся и в постели лежу.

– Вот видишь, какая он свинья, – сказала она. – Мы тут не только Кантом и Гегелем занимаемся.

Отстранив ее, я встал. Мне было страшно неудобно – и такое происходило уже не в первый раз.

– Боюсь, мне нужно идти, Дора.

Я с жадностью выпил бренди.

– Ты что же, не хочешь к нам присоединиться?

Она посмотрела на меня дразнящим взглядом, а затем швырнула свой бокал в оштукатуренную стену, и его осколки посыпались на выложенный плиткой пол. Тут я понял, что она совсем пьяна.

– Куда ты запропастилась? – взывал Беньямин. – Я тебя жду!

Дора сосредоточенно наливала себе в другой бокал и зажигала сигарету. Но прежде чем она успела хоть что-то сказать, я выскочил на улицу, в ясную холодную ночь.

На следующий день за обедом никто ни словом не обмолвился о том, что случилось прошлым вечером. Так у нас было заведено. Мы могли нагрубить друг другу, встать и уйти, а потом делать вид, что все между нами тихо и мирно. Раз или два я заставал Дору и Беньямина в самый неподходящий момент – когда они предавались любви, но и об этом никто никогда не упоминал. Думаю, ни он, ни она не возражали бы, если б я сел на краю кровати и наблюдал за их соитием!

Было уже понятно, что брак с Дорой не приносит Беньямину счастья. Они при мне кричали друг на друга, как будто не замечая моего присутствия, и порой произносили невероятно жестокие слова. Мне тягостно было видеть, как человек, которым я так восхищался, которого даже боготворил, ведет себя как обычный, заурядный осел. Дора обзывала его, язвила, задевая самолюбие, жаловалась, что он уделяет ей мало внимания, могла бросить в него мелким твердым предметом: книгой, чашкой, какой-нибудь безделушкой. Однажды она даже разбила о его лоб фарфоровую тарелку. Он, почти как ни в чем не бывало, поднял на нее глаза и сказал:

– Почему у англичан лучший в мире фарфор? Может быть, это как-то связано с хрупкостью их империи? Она ведь построена на песке. Им не хватает твердости.

Однажды вечером посреди ужина они с Дорой заспорили о каких-то мелочах. Беньямин вдруг сказал, что она волнуется по пустякам и обсуждать все это – одна скука. Дора в слезах убежала в спальню. Поняв, что зашел слишком далеко и обидел ее, он последовал за ней, и мне пришлось заканчивать трапезу в одиночестве.

В ту же ночь, около двенадцати, раздался стук в мою дверь. Беньямин крайне редко заглядывал ко мне, и я был весьма удивлен, увидев его на пороге. Он был взбудоражен, как напроказивший ребенок. Белки его глаз покраснели, волосы были взъерошены.

Я помог ему войти и сунул в его ледяные руки бокал бренди.

– Премного благодарен, – сказал он, содрогаясь.

Поднеся золотисто-коричневый напиток к губам, он глубоко вдохнул, потом выпил. Видно было, что ему сразу стало легче.

– Ты сегодня так разволновался, – сказал я. – Вальтер, будет ли толк от вашего союза?

– Мой милый друг, ты молод. Ты ничего не знаешь о любви. Тут никогда не бывает гладко, иногда даже очень больно, но это не важно. Да, тебе трудно это понять, но я правда люблю Дору.

– Но мне легко понять, что передо мной – человек, которому плохо. Вы ссоритесь с ней по любому поводу. Оба заводитесь из-за ничтожнейшей чепухи.

У Беньямина сделалось странное лицо, он снова надолго припал к бокалу, подержал бренди во рту, наверное, целую минуту и только потом проглотил.

– Тебе с нами несладко приходится, Герхард, – наконец произнес он. – Надеюсь, ты не пожалел, что вообще приехал в Берн.

– Я узнаю много нового, – сказал я.

– О любви? – засмеявшись, спросил он.

– Такая горе-любовь, как у вас с Дорой, меня не интересует. С таким же успехом ее можно было бы назвать войной.

Легкая усмешка сошла с его лица, он нахмурился:

– Может быть, любовь – это и есть война. – Он помолчал, сгорбившись в кресле и рассматривая бокал на свет свечи, словно проверяя, нет ли в напитке примесей. – Когда-нибудь ты поймешь.

– Ты говоришь со мной, как с маленьким, – сказал я.

– Прости. Ты прав. – Он наклонился ко мне, как будто что-то искал. – Вот это мне в тебе и нравится – твоя прямота. Ты говоришь именно то, что думаешь. Это прежде всего и привлекло меня к тебе.

Когда он вот так обращал на меня внимание, у меня начинало бешено колотиться сердце. Хоть я и считал, что мы почти во всем ровня, он был для меня также учителем, а между двумя людьми нет отношений священнее, чем между учителем и учеником. Ведь и само слово «тора» означает не что иное, как «наставление»; правда, это не просто передача информации, как в школе. Беньямин на примерах учил все в мире воспринимать как текст, который при достаточном усилии ума можно прочесть и понять.

– Знай: мне ничего не нужно, кроме твоей дружбы, – сказал я.

Ему приятно было услышать эту неуклюжую, банальную фразу, и он ответил:

– Завтра мы начнем вместе читать Канта, как и собирались. Хочешь?

– Да, было бы интересно, – осторожно проговорил я, стараясь скрыть радостное предвкушение.

Ведь я только что закончил читать пресную, но популярную книгу Германа Когена[54] о кантовской теории опыта, и у меня было множество вопросов, догадок, гипотез. Беньямин, как всегда, смог предвосхитить мой интеллектуальный рост, и он поведет меня дальше. Но даже если этого не случится, я знал, что нет лучшего времяпрепровождения, чем читать Канта вместе с Беньямином.

– Дора будет заниматься с нами? – с опаской спросил я.

– Только ты и я, – ответил он.

– Угу, – кивнул я.

Сказать что-нибудь еще было бы нехорошо, лучше было не облекать в слова чувство, которому правильнее оставаться невыраженным. В дружбе иногда важно знать, чего говорить не стоит. И бывает, лишь сильные духом готовы промолчать.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Часто можно услышать, что из всех способов приобретения книг самый похвальный – писать их самому… Собственно, писатели – это люди, которые пишут книги не потому, что они бедны и купить их им не по карману, а от неудовлетворенности теми сочинениями, которые они находят в книжном магазине.

6

Лиза Фиттко

Конец июня 1940 года, лагерь в Гюрсе. Помню, как однажды утром я проснулась в полной уверенности: нам с Полетт нужно сегодня же бежать или нас схватят нацисты. В этом не было никаких сомнений: немцы приближались. Где именно они сейчас находились, никто не знал, но они были недалеко. Их приближение, блеск их сапог и пуговиц можно было увидеть в глазах французских охранников, как-то осоловевших за последние дни, уже не так ретиво отдававших свои команды, утративших всегдашнюю готовность распоряжаться и следить за выполнением их приказов. Теперь это были набитые соломой чучела.

– Сегодня уходим, – шепнула я Полетт.

– С чего это?

– Уходим, – повторила я.

– Куда?

– На юг. Как можно дальше на юг.

Я знала, что бежать можно только в южном направлении.

Мне удалось стащить в канцелярии коменданта бланки справок об освобождении, один я дала Полетт. Мы вписали в них наши имена и подделали подпись коменданта: это могло пригодиться на случай, если у нас спросят документы. Я не думала, что они пригодятся сегодня.

– Где ты их достала? – удивилась Полетт.

– Любопытные в военное время не выживают, – отрезала я. – Поменьше вопросов.

Не знаю, что на меня нашло, но я не собиралась больше позволять обстоятельствам управлять моей жизнью. Кроме того, меня слегка бесила пассивность Полетт. Она вела себя так, как будто не было никакой войны.

– Девушки, чего это вы там? – спросил охранник, находившийся от нас метрах в пятидесяти и наблюдавший за нами.

– Да вот, Жак, скабрезный роман пишу, – ответила я. – Дать почитать?

Звали его, конечно, не Жак, но уж больно подходило это имя к его внешности, вот я его так и окрестила. Его это, похоже, разозлило, и мне стало еще приятнее, что придумалось такое имя.

Он лишь усмехнулся и, закуривая, повернулся к нам спиной. Наверное, мы для него были загадкой. Все мы казались ему очень странными.

– Не знаю, не знаю, – сказала Полетт. – Немцы сейчас везде. Так по радио говорят. Они и на юге уже.

– Радио верить нельзя, – возразила я. – Все, что там вещают, – пропаганда. – Я положила руку ей на плечо. – Послушай, если мы останемся здесь, нам конец. В сельской местности у нас, по крайней мере, есть шанс. Там можно спрятаться. Это легко!

– Мне нужно найти Отто, – проговорила она.

– А мне – Ганса. Но не здесь же, не в Гюрсе, нам их искать. Если немцы нас схватят, то отправят обратно, в родное отечество. Пристрелят где-нибудь во рву. Сначала замучают, а потом застрелят во рву, ты сама это знаешь.

Из Германии, Польши и Бельгии, как ядовитый дым, ползли слухи, и все мы знали, что часть из них – правда. Зверства немцев не с чем было сравнить в современной истории.

Полетт, обычно такая спокойная, вдруг задрожала. Ее посиневшие губы были плотно сомкнуты. На щеках заблестели слезы.

– Не могу я пойти с тобой, – сказала она. – Я остаюсь.

Не знаю, как это вышло, но я дала ей пощечину.

– Не надо падать духом, особенно сейчас! – громким шепотом произнесла я. – Если ты хочешь снова увидеть Отто, нужно держаться.

Вообще это не в моем характере, но тут я обняла ее. Полетт была еще совсем ребенком. Ей нужны были и поддержка, и четкие границы. Я должна была использовать то влияние, что у меня было, – Полетт нуждалась в этом. Ей нужно было, чтобы я оставалась сильной.

– Ты так добра ко мне, Лиза, – сказала она, положив голову мне на плечо.

– Мы ведь с тобой друзья, правда?

Я легонько похлопала ее по спине.

У другого конца барака курил и таращился на нас Жак. Я тоже уставилась на него, и этого было достаточно, чтобы он отвел взгляд.

В то утро нас посетил сам комендант. Никогда раньше его в бараках не видели. Женщины толпой окружили его, выкрикивая вопросы:

– Что с нами будет, месье комендант? Какой у вас план действий?

«План действий» – смех, да и только. Всем хочется верить, что кто-то управляет событиями и у него все расписано. Не сомневаюсь: именно поэтому в таком ходу религия, особенно у масс, которые не понимают, что сами могут быть хозяевами своей судьбы.

– Где сейчас немцы? – спросила одна из женщин, перекрикивая других. – Скажите нам правду!

– Ситуация под контролем, – заверил толпу комендант.

– Говорят, мы проигрываем войну! Это правда? – спросила другая.

Он махнул на нее рукой, отвергая голословное утверждение.

– Не верьте всему, что вам рассказывают, – сказал он. – Люди слишком много треплют языками.

– Немцы взяли Париж и скоро будут здесь! – стояла на своем та же женщина.

– Это всего лишь необоснованные слухи, – произнес он с твердостью, по которой можно было сделать вывод, что никакой надежной информации нет. Как стареющий третьеразрядный актеришка, он расправил грудь и заговорил до смешного зычным голосом: – Дамы, не нужно впадать в панику. Правительство Франции полностью отвечает за вашу безопасность.

Меня всегда поражало, как плоско и выхолощенно порой говорят чиновники. Намеренно надевая маску своей должности, они скоро напрочь забывают о том, что такое обычное человеческое общение.

– Они нас убьют! – голосила женщина.

Комендант направил на нее пухлый палец.

– Не нужно слушать тех, кто пытается вас напугать, – изрек он. – Если все будут сохранять спокойствие, будет меньше проблем. Мы гарантируем вашу неприкосновенность.

Я прошептала Полетт на ухо:

– Уносим отсюда ноги!

Она уже понимала, что у нас нет выбора. Немцы сожрут этого комендантишку на обед, а потом нас всех – на десерт.

В полдень к воротам лагеря подкатил блестящий черный «испано» – в таких ездили только старшие офицеры. Несколько человек подбежали поприветствовать высокого гостя, вид у которого, несмотря на начищенные медные пуговицы и безупречную форму, был подавленный. Он горбился, щурился и смотрел на всех как затравленное животное. При нем были две «шестерки» и шофер.

Во дворе воцарилась полная неразбериха, солдаты покидали свои посты, куда-то бежали. Среди задержанных начался переполох, люди кричали, кто-то плакал, а охранникам, казалось, впервые за все время было все равно. Многие, похоже, устремились в свои казармы, может быть, чтобы собрать пожитки.

Я нутром чуяла, что немцы где-то совсем близко и нам нужно срочно бежать.

– Не отставай от меня, – велела я Полетт. – Если охранник спросит, куда мы, махни у него перед носом справкой. Ничего не говори, даже если будет задавать вопросы.

– Значит, бежим?

Я кивнула, потом усмехнулась.

К счастью, Полетт пошла со мной. Я не то чтобы убедила ее – просто не оставила ей возможности противиться мне. Сама мысль о том, что она может остаться здесь без меня, была нестерпимой. До поры до времени мы с Полетт были как будто семейной парой.

С десяток женщин спорили во дворе о том, докуда успели дойти немцы, а у главных ворот болтали друг с другом всего два охранника. Лаяли собаки, во все горло кудахтали курицы. Мне запомнилось, как ветер треплет на протянутой кем-то бельевой веревке красное женское платье-рубашку. В небе иногда с гулом пролетал самолет. У меня не хватило предусмотрительности собрать вещи прошлой ночью, но, как и Полетт, я успела запихать в рюкзак самое необходимое.

Приняв беспечный вид, мы зашагали к воротам.

– Куда это вы, девушки, собрались? – спросил нас один из охранников.

В голосе его, впрочем, не слышалось особой озабоченности, и почти тут же его внимание отвлек чей-то крик в лагере.

– У меня пропуск, – сказала я, помахав справкой. – У нее тоже. – Я кивнула на Полетт. – Хотите – спросите у коменданта, он нас отпустил.

Молодой человек пришел на некоторое время в замешательство, но мы не стали дожидаться новых вопросов. Мы просто, не оглядываясь, пошли прочь из Гюрса.

Удивительно, как легко порой в жизни достичь невозможного и как трудно бывает добиться простого. До этого утра мне никогда не приходила в голову мысль, что можно вот так взять и выйти из лагеря. Но вот это случилось – мы свободно и неторопливо шли под безоблачным небом. За нами не было даже наших теней.

Наконец я все-таки не удержалась и, как жена Лота, оглянулась назад. Охранник уже был занят разговором с кем-то. Очевидно, другие женщины пытались проделать то же, что и мы. Стало понятно, что никто не собирается преследовать нас, и я слегка подпрыгнула. Меня охватило волнение, какого я не испытывала много лет: это была радость вперемешку со страхом.

Мы шли и шли хорошим шагом, чуть опустив головы, по грунтовой дороге, обсаженной платанами. Приблизительно через час Гюрс скрылся за горизонтом, как расплывшееся пятно неприятных воспоминаний. У нас не было ни еды, ни денег – ничего, но пока это не имело значения. Сейчас мы были свободны.

Через некоторое время сзади послышался шум приближающегося автомобиля. «Все пропало», – подумала я, и сердце у меня совсем оборвалось, когда военная машина болотного цвета остановилась, обогнав нас всего на несколько шагов. Молодой офицер опустил стекло, чтобы мимоходом поприветствовать нас. У него были пронзительные голубые глаза, соломенного цвета волосы с аккуратным пробором посередине и неправдоподобно ровные и белые зубы.

– Привет, девочки! – сказал он. – Вас подвезти?

По тому, как он говорил, было ясно, что в его намерения не входит отвозить нас обратно в Гюрс, и я села в машину. Нам нужно было оказаться как можно дальше от Гюрса. Полетт, поколебавшись, последовала за мной.

– Вы откуда, девочки? – поинтересовался офицер.

– Из Бельгии, – ответила я, переглянувшись с Полетт.

Она понимающе кивнула мне.

– А-а-а, – протянул молодой человек, как будто мои слова все объясняли.

Недолго думая, он пустился в подробный рассказ о том, как много лет назад провел летом в Бельгии отпуск. В военное время люди просто помешаны на прошлом, на истории своей жизни, хотят прожить все заново, отыскивая свидетельства, которые найти невозможно.

Я успела изрядно устать и стала клевать носом на заднем сиденье, предоставив Полетт слушать нашего водителя, лейтенанта Ратье, и отвечать ему. Долетавшие до моего сознания обрывки разговора не укрепляли моего доверия к командованию французской армии.

Когда мы въехали в Понтак, глухую деревню, сразу за которой поднимались длинные отлогие холмы, я уже чувствовала себя отдохнувшей и смотрела на все широко раскрытыми глазами. Мы остановились прямо напротив управления полиции – каменного здания, окна которого были закрыты ставнями, и в мою кровь хлынул адреналин. Полетт, словно испуганный ребенок, взяла меня за руку.

– Девушки, подождите здесь, – сказал лейтенант и пошел в управление.

Полетт была готова сразу же убежать, но я доверилась нашему разговорчивому офицеру. Вскоре он вышел из здания в сопровождении двух упитанных полицейских.

– Эти женщины – беженки из Бельгии, – объяснил он. – За ними охотится гестапо. Вы лично отвечаете за их безопасность.

Наконец-то он говорил так, что ему можно было верить.

В участке мы предъявили наши поддельные справки об освобождении. (У меня был про запас мой старый чешский паспорт, который мог лишь осложнить нашу и без того непростую историю.) Я превратилась в Лиз Дюшан, а моей компаньонкой была Полетт Перье. Мне нравились эти имена. Во мне погиб романист.

Полицейский, чьему попечению нас вверили, пообещал, что о нас позаботятся, и не обманул. Нас отвезли на ферму, расположенную на краю деревни. Пожилая жена фермера мадам Дерож приняла нас с притворным радушием в надежде на щедрое вознаграждение от полиции. Нам постелили в грубо сколоченном деревянном спальном сарае рядом с садом. Над головой высились стропила, наверху был сеновал, окна потрескались, зато нам никто не мешал, там было почти уютно. В тот вечер мы впервые за несколько месяцев прилично поели: на столе оказались толстые куски свиной грудинки, свежий хлеб, соль, репа, салат из одуванчиков. Был даже графин тягучего местного вина.

– В конце дороги есть колонка, – сказала мадам Дерож. – Там умывайтесь, стирайтесь. Только калитку не забывайте закрывать! У нас ведь куры. Разбегутся – не отыщешь потом.

Она показала на туалет во дворе, которым пользовались она и ее муж.

– А в эту уборную не ходите, – продолжала она. – Мы туда ходим. А вы в сад ходите. Оно и для деревьев хорошо.

Когда полицейские ушли, старушка стала разговорчивее.

– Где сейчас немцы, никто не знает, – сказала она. – Слухи разные ходят. Убережетесь ли здесь, не знаю. Сама-то уберегусь ли? – Она почти угрожающе склонила голову набок. – Может, и не смогу соврать, чтоб вас не тронули. У нас, кроме фермы этой, на всем свете больше нет ничего. Нельзя мне ее под удар ставить.

Мужа ее нигде не было видно, хоть она и норовила всякий раз сказать: «мы». Кажется, старик уехал пожить к их дочке в соседний городишко, сильно поругавшись с женой всего за несколько дней до нашего прибытия.

Почти всю неделю мы никуда не выходили. После Гюрса хорошо было вернуться к чему-то похожему на нормальную жизнь. Мы стирали одежду у колонки, помогали хозяйке по дому и на ферме, много готовили. На второй неделе как-то под вечер мы сходили в деревню посидеть на скамейке под гигантской липой и поболтать с местными жителями. Мимо, пошатываясь, шли беженцы, часто небольшими группами, они были похожи на привидения, и мы спрашивали их, что там слышно о войне. Среди них было несколько женщин из Гюрса, они рассказали нам, что вскоре после нашего побега в лагере начался полный развал. Узницы разлетелись по сельской округе, как горсть мелких монет. Как-то через деревню проходила разношерстная ватага солдат, но и они не знали, что происходит на самом деле. Один из них даже уверял меня, что война закончилась!

– Я возвращаюсь в Париж, – сказал он. – То-то мать обрадуется.

Однажды вечером к скамейке, на которой сидели мы с Полетт, подъехал мотоцикл, и мы не поверили своим глазам, увидев Альфреда Севенского, поляка, нашего общего знакомого по Парижу. После начала войны он вступил в Польский легион и участвовал в боях с немцами, когда они шли на Париж. По его словам, немцы наголову разбили их у Соммы. Те, кто не был убит, ранен или взят в плен, спасались бегством, как он сам. Альфред захотел на какое-то время остаться с нами. Встреча с человеком из прошлых, более легких времен – пусть мы знали его совсем немного – оказалась неожиданным утешением.

Как-то к концу дня на площади в Понтаке остановился автобус из По, соседнего городка, и из него вышла небольшая группа беженцев. Вероятность того, что мы увидим знакомых, была очень невелика, но мы все равно смотрели на них во все глаза. Все-таки это были такие же, как мы, люди. Мой взгляд привлек неимоверно тощий старик с длинными седыми волосами и желтоватыми глазами. Он приближался к нам, опираясь на трость. Полетт вдруг вцепилась в мою руку.

– Что случилось? – спросила я.

– У меня галлюцинации!

– Ты о чем?

– Это мой отец!

Старик и правда оказался ее отцом. Der Alte[55], Старый – так мы его называли. В поисках дочери он отправился в Гюрс, потом дальше. И вот чудом нашел ее.

Какие же чувства должны были охватить их обоих! Но, к моему удивлению, они вели себя так, будто не произошло ничего необычного, ничем не выдали то, что распирало их изнутри. Они медленно подошли друг к другу, обнялись и так застыли на какое-то время. Я видела глаза Старого, желтые, как предвечернее небо, пыльное и обветшалое, и было в них что-то диковатое, как во взгляде льва.

– Ну, будет, – наконец сказала я. – Пойдем отведем Старого домой. Его нужно накормить.

– Пожалуйста, – взмолился он. – Идемте в Лурд, прямо сейчас. Немцы будут здесь не сегодня завтра.

– Мы спрячемся в лесу, – ответила я. – Им нас не найти.

Старый покачал головой. Мы с Полетт вполне могли затеряться среди французов, но он был слишком заметен – немецкий еврей, происхождение видно невооруженным взглядом.

– Здесь оставаться опасно, – сказал он. – Спросите у женщин, с которыми я ехал.

Полетт постаралась уговорить его, и он с неохотой согласился пойти с нами на ферму. Трудно было устоять перед обещанием хорошей еды и более или менее уютного ночлега. Он провел в дороге уже несколько дней, плохо ел, мало отдыхал и, когда нашел нас, был уже на грани полного истощения.

Тем же автобусом приехал еще один беженец, Йозеф Каминский, тоже поляк. Он привез с собой душераздирающие рассказы о своем побеге из лагеря, захваченного немцами. В тот вечер он тоже был с нами. Мы развели костер, пекли картошку с грудинкой. К моему изумлению и большой радости, он сказал, что видел Ганса. Я была взволнована подтверждением того, в чем и так была в душе уверена: Ганс жив.

Я передала ему письмо для Ганса с моим адресом. Конечно, адрес я зашифровала и написала вымышленное имя, которое Ганс должен был узнать. Среди беженцев наладился обмен письмами, целая внутренняя почта. За следующие пару дней я отправила с десяток посланий разным людям и вскоре получила еще одно свидетельство того, что Ганс жив.

Это сообщение пришло через несколько дней от моего брата, который сам был в бегах. «Видели твоего мужа – он ехал на велосипеде где-то между Лиможем и Монтобаном», – писал он своим прямым, вертикальным почерком. Этого было достаточно.

Теперь оставалось только решить, когда (а не вообще – стоит ли) нам уходить и в каком направлении двигаться. Ручеек беженцев потек в начале лета, а к середине июля он разлился широкой рекой, но мы решили, что лучше сначала пощупать воду, а потом уж входить в этот поток людского горя и страха. Однажды утром нас с Полетт подобрал на дороге попутный военный грузовик, в котором ехали двое молодых людей. Они стали допытываться, откуда мы.

– Значит, с севера? – спросил тот, что сидел за рулем.

– Из Бельгии, – ответила я.

– А откуда из Бельгии? У меня там родственник живет.

Он видел, что мы говорим неправду, но я решила продолжать игру и с небрежным видом назвала какой-то город.

– А, так он как раз там и живет. Заправку знаете напротив ратуши?

Его приятель во весь рот ухмылялся. Это они расставляли нам силки.

– Не очень-то вы любезно себя ведете, – недовольно-жеманно сказала я. – Так-то вы разговариваете с женами военнопленных?

Я сама удивилась, но эта маленькая уловка сработала. Ухмылки испарились с лиц парней, и они прекратили расспросы. Наступила неловкая тишина, но лучше уж было молчать, чем продолжать разговор с этими неучтивцами.

Утро было росистое, свет солнца покрывал глянцем сено, во всю мощь колосились нескончаемые поля. На них были разбиты серо-зеленые палатки, около них рядами стояли койки. Большинство солдат предпочитали спать под открытым небом. Было, наверное, что-то успокаивающее в том, чтобы видеть над собой звезды, ведь эти точки света всегда нашептывают людям одно и то же, что бы там ни вытворяли люди на земле. Альфред много говорил о том, как природа помогает переносить тяготы войны, и теперь я понимала, что он прав. Нам столь много уже дано, и это нельзя отнять.

Мы вышли в Тарбе, у перекрестка, ставшего местом встреч для беженцев. Здесь вполне можно было разузнать что-нибудь о наших мужьях. Я побродила вокруг, пытаясь выяснить, не видел ли кто Ганса, не слышал ли что о нем. Я рада была теперь любой крупице сведений и с жадностью впитывала их. До нас доходили новые рассказы об исходе из Парижа, о миллионах душ, которые подхватил поток истории и уносил на юг, растекаясь по земле людскими ручейками. Все старались покинуть Францию, но путей для бегства оставалось немного. Было ясно, что и эти пути скоро будут перекрыты.

У меня завязался разговор с молодцеватым французским офицером, стоявшим возле дорогого итальянского авто. Я ему, похоже, приглянулась.

– Не подвезете? – спросила я у него.

– Поехали, садитесь обе, – беззаботно улыбаясь, предложил он.

Мы с шиком выехали из Тарба. Полетт и я наслаждались отдыхом на красных кожаных сиденьях. Казалось, нет ничего безопаснее, чем ехать с офицером на такой прекрасной машине. Беженцы, устало тащившиеся вдоль дороги, с опаской поворачивали головы в нашу сторону, кто-то машинально махал нам рукой. У благовоспитанных людей формы взаимодействия с другими сохраняются длительное время после того, как их содержание лишается всякого смысла. С другой стороны, поприветствовать любого встречного, будь то друг или враг, было вполне благоразумно. В военное время подстраховаться никогда не помешает.

Не отъехав от города и пяти километров, мы оказались у моста. Дорога перед ним была перекрыта военными. У меня сразу похолодело в животе. Ну вот и все, подумала я. Мы остановились, к нам подошел часовой и попросил офицера предъявить документы.

– Придется развернуться, – сказал часовой, посмотрев бумаги. – У нас строгий приказ – никого не пропускать.

– Меня вы пропустите, – произнес офицер.

– Прошу вас. Я выполняю приказ. – Он бросил подозрительный взгляд на нас с Полетт, притихших на заднем сиденье. – Приказано стрелять, – добавил он, спуская с плеча винтовку.

Офицер вдруг выхватил револьвер и прицелился в часового.

– Я проеду через мост, – заявил он.

Часовой чуть отступил, и наш автомобиль рванул вперед.

Допуская, что заднее стекло сейчас пробьют пули, я пригнула голову. Но нет, кажется, снова пронесло. Еще одно чудо спасло нас.

Когда до Понтака оставалось несколько километров, офицер высадил нас на развилке дорог.

– Прошу вас, дамы, – сказал он, – вам осталось перейти через это поле, до Понтака тут меньше часа.

Мы поблагодарили его и пошли по полю, заросшему васильками. В уши нам жужжали пчелы, за нами разлетались бабочки. На берегу пруда, где мы остановились попить, под большим дубом сидела женщина примерно моего возраста и читала книгу на немецком языке. Присмотревшись, я узнала Ханну Арендт, с которой несколько раз виделась в Париже. Она училась в нескольких университетах Германии и, как говорили, обладала блестящим умом.

Ханна вкратце рассказала нам о своих скитаниях за последние месяцы, и я предложила ей пойти в Понтак с нами.

– Думаю, безопаснее двигаться в одиночку, – отказалась она. – Во всяком случае, мне так удобнее.

Я попыталась уговорить ее присоединиться к нам, но она была непреклонна. Так мы и оставили ее читать под сенью раскидистого дуба, тени от которого пятнами играли на ее лице. Это была одна из тех особенных встреч, что остаются в памяти навсегда.

Неистовое желание Старого отправиться в Лурд в конце концов передалось и нам, и мы решили поехать тоже. Как сказала Арендт, когда перемещаешься один или вдвоем, ты не так заметен, поэтому мы с Полетт решили задержаться на несколько дней. Старый и Альфред должны были ждать нас в условленное время на главной площади города. Как бы уютно нам ни было в Понтаке, оставаться здесь больше было нельзя: немцы были уже на подходе. Теперь в этом уже никто не сомневался.

В Лурд мы въехали сидя на рулях двух велосипедов: нас подобрали на окраине города два участливых солдата и сделали вид, что мы их подруги. Это помогло нам проезжать через контрольно-пропускные пункты: нам просто махали рукой и подмигивали. В те мрачные дни люди радовались любому, кто хотя бы казался влюбленным.

В городе тоже было полно беженцев, потерявшихся солдат, людей, которых родственники, оставшиеся далеко, считали погибшими. Мы с Полетт под руку прогулялись по запруженному людьми широкому бульвару, то и дело останавливаясь и утыкаясь носами в витрину какой-нибудь кондитерской.

В каждом большом городе Франции открылся Centre d’Accueil[56], куда могли обратиться беженцы, но нас предупредили, что нужно держаться подальше от этих учреждений: тех, у кого не было действительного паспорта, арестовывали и отправляли в лагеря временного содержания. В лучшем случае такой человек возвращался на улицу – без жилья и без еды.

Мы встретились с Альфредом, как и договаривались. Он нашел нам номер в гостинице, ухитрившись добыть у властей ордера на постой. Я поздравила его с освоением искусства обманывать. Все мы научились заговаривать людям зубы, и нам уже казалось, что можно получить что угодно от кого угодно! На тот случай, если бы меня схватили немцы, я припасла историю о том, что я – двоюродная сестра Гитлера из Австрии. Я успела нарисовать в голове целое генеалогическое древо. А почему бы и нет? Кто бы осмелился убить двоюродную сестру Гитлера? Даже если только допустить, что это его двоюродная сестра, – а вдруг она не врет? Кто бы в здравом уме рискнул причинить ей вред?

Гостиничный номер был великолепен: краны работали, в нем было зеркало во весь рост, в раме (пусть со сколами, зато позолоченной), а также отгороженное занавеской биде. Кровати были застелены свежим, чистым бельем с чудесным запахом мыла, всех ждали нетронутые полотенца. Постаравшись, можно было даже выдоить из крана тонкую струйку теплой воды!

Удача определенно сопутствовала нам: в тот же день мы нашли Старого. Увидев наш номер в гостинице, он засиял.

– Вот видите, надо слушать отца, – сказал он. – Я же говорил: нужно идти в Лурд! Я просто счастлив.

Все было прекрасно, но мы понимали, что это ненадолго. Даже в Лурде от немцев нельзя было спрятаться навсегда.

Тем временем я каждый день заходила на почту узнать, нет ли чего для Лиз Дюшан, – на это имя мне должен был писать Ганс. И вот, как-то в субботу, после полудня, мне наконец ответили:

– Да, вам телеграмма.

Ганс, подписавшись вымышленным именем, сообщал, что ждет меня в Монтобане. На бланке стояла отметка: «До востребования».

Я считала, что нужно как можно скорее попасть в Марсель. Только там можно было найти способ переправиться в Америку или на Кубу – куда-нибудь подальше от черных псов Европы, с лаем гнавшихся за нами по пятам. Я написала об этом Гансу. Нужно было достать билеты на поезд до Марселя, чем я и занялась. Ганса я попросила встретить нас в Тулузе; правда, для этого нужно было получить пропуск. Мне сказали, что такие охранные грамоты выдает Commandant Spécial Militaire de la Gare de Lourdes[57], и я немедленно отправилась на его поиски.

Он оказался маленьким человечком, чисто выбритым, от него пахло вежеталем. Мы с Полетт, как повелось, представились бельгийками.

– Будьте добры, можно взглянуть на ваши документы? – попросил он и добавил: – Если вас не затруднит.

Такой вежливости мы давно не встречали. Война заставила всех забыть о любезностях и перейти на язык дикарей: «Дай мне то-то и то-то! Этого не брать!» – и так далее.

– К сожалению, мы потеряли их при побеге, – сказала я.

Он с сочувствием посмотрел на меня:

– Хоть какие-то бумаги у вас есть с собой?

Я предъявила ему наши заплесневевшие справки об освобождении из лагеря в Гюрсе и потрепанное carte d’identité[58] Старого.

Он посмотрел на нас с искренней грустью.

– Я очень сожалею, – сказал он. – Мне хотелось бы помочь. Видите ли, я отвечаю только за военные перевозки.

По его голосу, по некоторой нерешительности было видно, что еще не все потеряно.

– Послушайте, mon capitaine, – сказала я. – Вы должны нам помочь. Скажу вам правду: мы бежим от нацистов. Мы вынуждены были бежать из своей страны и оказались во Франции, потому что она всегда давала приют политическим эмигрантам. Гитлер – и наш враг, и ваш.

Человечек устало извлек из ящика стола печать и, один за другим, проштамповал наши документы. На каждой странице он написал большими синими буквами POUR MARSEILLES[59] и поставил свою подпись.

– Может быть, это поможет вам, а может, и нет. Не знаю. В любом случае попробуйте. Удачи вам.

Я начала было его благодарить, но он отмахнулся:

– Не нужно благодарности, а то обижусь. Я гражданин Франции и служу в ее армии. Мы ужасно показали себя в этой войне. На самом деле это я у вас в долгу.

Никогда не забуду этого милого человека. Это был настоящий француз – не какая-нибудь сволочь-предатель, как Петен[60], Вейган[61] или Лаваль[62]. Встреча с ним придала мне храбрости.

В тот же вечер я написала Гансу о наших планах, и через несколько дней мы выехали поездом в Марсель. Утром мы остановились в Тулузе, там к нам должен был присоединиться Ганс. К моему ужасу, его на вокзале не оказалось.

Я сказала Полетт, Альфреду и Старому, что без Ганса никуда не поеду, и они понимали, что это не просто слова. Они согласились подождать на вокзале, пока я съезжу поездом в соседний Монтобан.

– А если ты не вернешься к последнему поезду? – проговорила бедная Полетт, заламывая руки. – Значит, не поедешь?

– Значит, меня не будет в живых, – сказала я, сохраняя невозмутимый вид.

Приблизительно через час в Монтобане я натолкнулась на старого знакомого, брата моей подруги, и он сказал, что Ганс живет в недостроенной вилле на холмах к западу от города. Я пошла туда пешком, то и дело переходя на бег. Я пыталась представить себе, что может меня ждать. Во внутреннем театре моего ума эта сцена проигрывалась уже тысячу раз, по тысяче разных сценариев.

За поворотом дороги, совсем недалеко, я увидела виллу – строение, напоминавшее древнегреческие развалины. У владельца, видимо, были грандиозные планы: он успел разбить тщательно спроектированный сад и вымостить внутренний двор, но война спугнула его – или разорила, и он все бросил. Ганс стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Над высившимися за ним стенами виллы не было крыши, но они были великолепны.

Память показывает нашу встречу в виде последовательности фотоснимков. Вот, высоко задирая коленки, откинув назад голову, напружинившись, бежит Лиза. А здесь Ганс смотрит в упор огненным взглядом белых глаз. Облитые солнцем стены, высокие кипарисы. А вот Лиза положила голову ему на грудь и плачет. Тут Ганс обхватил Лизу руками. Большие руки лежат на ее лопатках. Большие руки чашей обрамляют ее лицо. Лиза и Ганс целуются. Лиза плачет. Ганс смеется, глядя в камеру через ее плечо.

Далеко не сразу я вспомнила, что сильно разозлена.

– Почему ты не встретил нас, как договаривались? Мы все уже могли бы быть в Марселе!

Конечно же, у него нашлось убедительное объяснение. Я почти успела забыть, как ловко он управляется со словами. Ему нужно было еще несколько дней, чтобы получить пропуск; кроме того, он вообще не был уверен, что стоит ехать в Марсель. Туда сейчас устремились все, в том числе и немцы. Может быть, нам лучше затеряться в какой-нибудь деревеньке? Франция – большая страна, французские крестьяне охотно прячут беженцев на чердаках, в погребах. Или можно уйти в лес и жить там как первобытные люди: питаться кореньями, охотиться на мелких животных, пить дождевую воду. Идеи так и сыпались с его растянувшихся в улыбке губ.

– Чего же ты не написал мне про свои сомнения? – спросила я. – Ты ведь всех задерживаешь.

– Времени не было, – обиженно отпрянул он. – Ты, Лиза, такая командирша. Взяла и приказала мне явиться в Тулузу. Не так-то это легко.

Как я могла забыть, что Ганс терпеть не может, когда им командуют! Так с ним нельзя. Мы ведь достаточно прожили вместе, чтобы я усвоила это.

И потом, в его словах был резон. Ходили слухи, что в Марселе задерживают людей, едва они успевают сойти с поезда. Без нужных бумаг нас могли сразу отправить куда надо.

Я поняла, что нужно срочно остановить Полетт, Альфреда и Старого, пока они не сели в последний, пятичасовой поезд на Марсель. Было уже полчетвертого, сейчас было не до разговоров.

– Пошли! – заорала я, хватая его за руку.

– Куда?

– Не задавай вопросов! Быстрее!

Мы примчались в Тулузу за десять минут до отхода поезда.

– Прыгайте в любой вагон! – кричала нам Полетт, высунув голову в окно. – Поезд вот-вот тронется!

Я торопливо объяснила, почему нам не нужно ехать в Марсель.

– Если бы я верил всем слухам, то ничего бы не делал. Помер бы, не сходя с места, – сказал Старый. – Я еду в Марсель.

Несмотря на это провозглашение независимости, он остался с нами. За время войны он успел наскитаться в одиночку.

Мы отправились обратно в Монтобан, прямо на виллу. Там была настоящая идиллия, на этом привале нас никто не беспокоил. Провизию мы покупали в городе, погода стояла прекрасная – теплая, но не знойная, без дождей. Ночлег под звездами совсем не тяготил меня. Повсюду все цвело. Чудная природа как будто и знать не знала о войне.

Через неделю пришли новости о том, что поезда, прибывающие в Марсель, снова проверяют не так строго, и мы решили двигаться, пока это возможно. Гансу, в частности, не терпелось восстановить связи с антифашистами среди эмигрантов. Старый тоже рвался в путь, уверенный, что нацисты вот-вот спустятся с вершины холма за виллой.

– Будем тут сидеть – нам конец, капут, – говорил он. – Тут же пристрелят.

Альфред тоже считал, что дальше оставаться здесь опасно. Только Полетт, похоже, не хотелось пускаться в рискованное предприятие.

– Здесь так тихо, так спокойно, – с грустью говорила она. – Не хочу больше никуда. Хочу тут остаться.

– Тебе нельзя оставаться, – сказала я. – Тебя тут убьют.

Полетт вздохнула:

– Почему, Лиза, ты всегда такая, черт возьми, благоразумная? Это скучно.

По пути в Марсель ничего особенного не произошло, но, когда поезд стал подъезжать к вокзалу, все напряглись и замолчали. Мы заранее договорились разделиться после того, как выйдем, чтобы не бросаться в глаза.

– Давайте я пойду первым, – вызвался Ганс.

– Нет, первым пойду я, – решительно сказал Старый, стаскивая свой чемодан с багажной полки. – Старики никому не нужны.

Мы знали, что спорить с ним бесполезно, – только внимание к себе привлекли бы. Мы с волнением провожали его взглядами. Он сошел на платформу, поправил галстук и двинулся к выходу. И тут к нему приблизились двое полицейских и попросили его предъявить документы.

– Nix comprend, nix parle![63] – стал выкрикивать он.

Его тут же арестовали и увели, но он проявил удивительное присутствие духа и ни разу не оглянулся.

Полетт, дрожа, снова опустилась на сиденье. Она была уверена, что никогда больше не увидит Старого, но Ганс и Альфред успокоили ее.

– Его сначала отведут на вокзал, а потом в промежуточный пункт для беженцев. Я его вызволю, – со своей всегдашней уверенностью сказал Ганс.

Когда он говорил что-нибудь такое, ему просто нельзя было не поверить, и Полетт успокоилась.

Таким образом, Старый отвлек внимание на себя. И мы прошли через вокзал, как невидимки. Зная, что в гостиницах номеров не найти, мы направились прямиком в Бель-де-Мэ[64], в школу, где в зале с высоким потолком размещали беженцев. Там не требовали документов, не задавали вопросов. Но все остальное там было чудовищно: туалетов и умывальников не хватало, не было пресной питьевой воды.

– Хорошо, хоть крыс нет, – сказала я Гансу: это он настоял на том, чтобы мы остановились здесь.

– Даже у крыс бывает чувство собственного достоинства, – ответил Ганс.

Всем в Бель-де-Мэ хотелось одного: как можно скорее выбраться из Марселя – в Португалию, Касабланку, на Кубу, в Санто-Доминго, да хоть в Китай. Рассказывали фантастические истории о том, как людям удавалось вырваться, но сразу было видно, что все это по большей части – безответственные выдумки. Я не уставала повторять, что нам нужно выждать, пока не подвернется подходящий случай.

С каждым днем становилось все жарче и тяжелее. Ганс и Альфред безуспешно пытались разыскать Старого. Полетт не находила себе места, доводя нас до исступления, а я простаивала в очереди у посольства Испании, надеясь получить визы для выезда из Франции. Слухи о немецком вторжении в Марсель ползли среди беженцев, как огонь по траве поздним летом, и подталкивали всех к скорейшему отъезду.

Жена моего брата Ева увозила свою маленькую дочь в Монпелье, недалеко от которого находится Пор-Вандр, небольшой морской порт рядом с испанской границей, и Ганс решил, что мне будет лучше отправиться с ними.

– Ты могла бы помочь им пересечь границу, – сказал он. – Доставить их в целости и сохранности в Португалию.

Сам он тем временем собирался помогать остальным добыть выездные визы, а Полетт продолжала бы искать отца.

– Ганс, что за ерунда! – возмутилась я.

Я без ужаса подумать не могла о том, чтобы сейчас оставить его.

– Так будет лучше, правда, – отвечал он, – и безопаснее. Встретимся на Кубе или в Португалии – где-нибудь.

– Но когда? И как?

– Скоро, – сказал он, целуя меня в лоб. – Все будет хорошо. Мы будем на связи.

Не знаю уж, почему я всегда верила ему – но ведь верила. Таков был Ганс Фиттко.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Марсель – испещренная желтизной пасть тюленя, из которой сквозь зубы течет соленая вода. Когда этот зев распахивается, чтобы заглотить коричневые и черные тела, которые ему по расписанию скармливают судоходные компании, из него вырывается смрад нефти, мочи и типографской краски. Он исходит от зубного камня, запекшегося на его массивных челюстях: газетных киосков, уборных, прилавков с устрицами.

Портовый народ – это скопление бацилл, это грузчики и проститутки, человекоподобный результат непрекращающегося гниения города. Но нёбо у города розовое, а это в Марселе цвет стыда и бедности. В розовое одеты горбуны и нищенки. И единственный оттенок выцветших женщин, прохаживающихся по рю Бутери, определяется единственной одеждой, которую они носят: бледно-розовыми сорочками.

7

Беньямин вернулся в Париж в ноябре. Сестра Дора одна пряталась в его квартире на рю Домбаль. Дверь она открыла не сразу. Ему пришлось несколько раз крикнуть в замочную скважину, прежде чем она впустила его.

– Вальтер! Ты жив?

– Посмотри на меня, – сказал он, стоя в дверях. – Разве этого человека можно назвать живым?

Он сильно похудел в неверском лагере, руки и ноги у него превратились в тонкие палочки, стали как у призрака. Глаза ввалились, упали в колодцы глазниц. Неизменным осталось только брюшко, которое он нес как нежеланный плод. Живот чужеродным бугром выпирал над тощими ножками.

– Господи, Вальтер, да ты же болен.

Дрожащими пальцами она прикоснулась к его синеватой небритой щеке.

– Все больны.

Она налила ему тарелку водянистого супа, в котором посреди ошметков жирной курицы плавало несколько яичных лапшинок. Буханку черствого хлеба он уничтожил целиком.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Я боялся, как бы ты не наделала глупостей.

– Каких? Уехала бы? Куда мне ехать?

Беньямин вытер губы пожелтевшей льняной салфеткой, привезенной из родительского дома в Берлине.

– Нам нужно срочно уезжать, – сказал он. – Я встретил на вокзале Жюля Ромена, он говорит, из Марселя можно переправиться на Кубу – грузовым судном, там много места для пассажиров. Вроде бы даже без особых неудобств.

– На Кубе жарко, насекомые всякие летают, там ядовитые змеи. Зачем тебе Куба?

– Я достану билеты.

– Не нужно мне билета на Кубу.

Он приподнялся, опершись на кулаки:

– Что ж, тогда, Дора, я еду без тебя!

Остыв, он с грустью посмотрел на нее. Конечно, он знал, что ни на какую Кубу без нее – да и вообще – он не поедет. Это были только слова, и Дора прекрасно понимала, что весь этот театр ничего не значит. Он лелеял надежду поселиться в Нью-Йорке, столице второй половины этого столетия. Два года назад, гостя у Брехта в Дании, он зашел в спальню сына драматурга и увидел на стене карту Манхэттена. Он внимательно изучил огромную сетку пронумерованных улиц, отметив голубой завиток воды, державшей его на плаву. Его взгляд остановился на Центральном парке, этом острове зелени, плывущем посреди серой громады цивилизации. Он представил себе, как сидит в этом парке, читает книгу, даже пишет в дневнике, положив его на колени. О Центральном парке ему рассказывал Тедди Адорно, и Беньямин полюбил этот парк, ни разу не видев его.

– Через месяц-другой война закончится, – без особой уверенности сказал он Доре. – Вот подожди. И чего все так разволновались?

Он посмотрел на Дору, и ему стало ее жалко. Она была слаба, охвачена унынием, не могла постоять за себя в этом ужасном мире. Он и хотел бы помочь ей, но сейчас понимал, что это невозможно: она взрослый человек, и он ей не отец. Вдруг промелькнула мысль, что она может и не пережить этой войны.

– Вальтер, что ты собираешься делать?

– В каком смысле?

– Ну, вообще, раз ты сюда вернулся.

– Займусь своими исследованиями, – сказал он. – Не вижу причин бросать их сейчас. Мой труд почти закончен. Большая часть рукописи готова, вот.

Он бросил взгляд в сторону двери, где, прислоненный к стене, словно ждущий потомства зверек, покоился его пухлый портфель.

– Ты только о себе думаешь, – упрекнула его она. – Всегда так было. И мать про это говорила: «Ему лишь бы получить то, чего он хочет, и больше ничего не надо».

Беньямин не обращал на сестру внимания, так же как и раньше на мать – когда мог. Они были похожи друг на друга: обе болтали без умолку, делали бессмысленные замечания, вечно были чем-нибудь недовольны. Мать говорила так много, притом без всякого смысла, что он рано научился жить интенсивной внутренней жизнью, в своем воображении. Оно по-прежнему оставалось лучшим прибежищем, особенно когда внешний мир начинал наваливаться на него, куда-то тащить, выдергивать.

– Вальтер, ты меня не слушаешь, – сказала Дора.

– Слушаю.

– Ты вообще не обращаешь на меня внимания. И никогда не обращал.

Беньямин не стал отвечать.

Каким облегчением было снова спать этой ночью в своей постели, пусть кровать узкая и неудобная. Несмотря на сильную усталость, он, чтобы успокоиться, с час читал Пруста при свете голой лампочки, всю ночь горевшей над его кроватью, и только потом задремал.

На следующее утро вместо того, чтобы немедленно пойти в библиотеку работать, он отправился бродить по городу, наслаждаться знакомыми видами. На вершине холма, у базилики Сакре-Кёр, куда он поднялся, чтобы полюбоваться панорамой, ему вспомнилось место из «Paris vécu»[65] Леона Доде: «Всматриваешься с высоты в этот город дворцов, памятников, домов и лачуг, и кажется, что они сосредоточены здесь, чтобы их постигла катастрофа, и, возможно, не одна». В полдень он сел на скамью в Люксембургском саду перекусить круассаном с кусочком ветчины и почитать в свое удовольствие Бодлера.

После обеда Беньямина осмотрел врач – результаты были неутешительны. Месяцы, проведенные в беспощадных условиях Невера, не прошли даром для его сердца, и без того слабого. Теперь ему придется считаться с тем, что он инвалид, часто отдыхать, не ходить дальше, чем строго необходимо. И курить придется бросить. Таковы были предписания врача.

Но как это – бросить курить? И по парижским улицам он ходить ни за что не перестанет, пока живет в Париже. Для чего же еще нужны улицы? Как будто назло врачу, все следующие недели он разгуливал по набережным, время от времени останавливаясь и с восхищением созерцая любимые здания, например Отель-де-Виль, историческое место пребывания городских властей, с которым связано столько ярких событий. Сюда, как магнитом, притягивало бунтарей: так, в 1357 году ставший мятежником богатый суконщик Этьен Марсель штурмовал ратушу, пытаясь поднять крестьян по всей Франции на борьбу с королем-деспотом Карлом V. А потом в 1789 году, после взятия Бастилии, восставшие наводнили здание ратуши, и на протяжении всей Революции оно было в руках Коммуны. Это здесь Робеспьеру выстрелил в челюсть один из врагов накануне его казни на гильотине яростным летом 1794 года. В 1851 году это величественное здание приняло нового императора – Наполеона. А однажды оно, наверное, распахнет свои двери еще одному новоявленному императору – Адольфу Гитлеру.

Беньямин понимал, что Париж падет, но не мог себе этого представить, не мог перевести абстрактное знание в образы, которые заставили бы его действовать. Друзья, конечно же, призывали его бежать – это стало дежурной темой разговоров, и каждый раз он пытался объяснить, что должен сначала закончить свое исследование о пассажах. 11 января 1940 года ему выдали новый читательский билет Национальной библиотеки, и он весело, с легким сердцем вошел в это великолепное здание, сел под роскошным, ослепительным куполом и возобновил работу на своем обычном месте за длинным столом под зеленой сенью росписей Дегоффа.

Через северные окна лился свет, лужицами оседая на страницах, исписанных Беньямином. Своего завершения ждали сразу несколько работ. Самой главной была книга о пассажах, над которой еще нужно было потрудиться, – но чудом было то, что он уже успел столько сделать. С год напряженной работы, и она будет готова. Исследование о Бодлере разрасталось в его записных книжках, хоть и не вышло пока за пределы набросков. Он начал с портрета Парижа времен Второй империи и надеялся перейти к подробному рассмотрению поэзии сквозь призму восприятия поэтом зрелого капитализма. Сидя в этом зале, он вдруг задумался о судьбе поэзии. Как может это утонченное, хрупкое искусство соперничать с современной технологией, с новыми, технологическими видами искусства? Обречена ли поэзия быть вытесненной на обочину подобно столь многому, что он любил?

Он перевернул страницу и увидел набросанный им рисунок: ангел истории, навеянный эстампом Клее. Почему этот рисунок так завладел его мыслями? Внезапно, почти против своей воли, влекомый непреодолимым импульсом, он принялся за эссе о философии истории, исписывая страницу за страницей с конца своей записной книжки к ее началу. Так ему всегда лучше всего работалось: сперва набрасывая что-то на полях, следуя неожиданному порыву, образу, странному зуду, который он должен был утолить точными словами, буквами, бегущими вихрем по странице. Его сила как критика была в мощных сиюминутных озарениях, а не в методичном изложении тщательно продуманных положений, и вполне естественно, что эссе удавались ему лучше всего.

Его понимание истории менялось. Он больше не верил в «понятие прогресса как такового». И правда, последние несколько лет явно больше походили на движение вспять, и возвышенные умозрительные построения, подобные Марксовым, казались все менее обоснованными. Не нужно быть пророком, чтобы понять: и капиталистическая, и социалистическая экономика основаны исключительно на своекорыстии и на эксплуатации природы. Современный уровень развития технологий уже позволяет человеку подчинять себе природу (или близок к этому), и лишь столь же безжалостная технология социальной власти способна обуздать их, но использование последней чревато скатыванием в тоталитарную жесткость. Никакого контроля или тотальный контроль: и то и другое в равной степени приводит в отчаяние.

Единственная надежда виделась ему в гуманизации труда, труда, «далекого от эксплуатации природы и способного извлечь дремлющие в ней созидательные силы». Но такой труд может существовать только в контексте подлинной революции, революции, представляющей собой «прыжок под открытым небом истории». Поддаваясь порыву совершить такую революцию, «человечество срывает стоп-кран на мчащем его обреченном поезде мировой истории». Но как на самом деле будет выглядеть такая революция? У нацистов своя версия, у сталинистов своя. И та и другая чудовищны. Как избежать превращения любой революции в кошмар?

Беньямину казалось, что за пределами его понимания горят яркие огни, он чувствовал жар, но не мог увидеть свет. С каждой новой формулировкой истина как будто только отступала все дальше и дальше. Как всегда, он все правил и правил текст, с каждым новым вариантом надеясь приблизиться к окончательному выражению истины. Но как это было трудно! Временами сам онтологический статус языка представлялся проблемой: язык ведь не является реальностью. В редких случаях слова и предметы сходились, но зачастую не очень ловко. А что есть история, как не слова, несовершенная вереница вокабул, призванных подменить нечто предположительно более реальное? Как часто случалось в эти дни, Беньямин вдруг заплакал над своими записями, упершись в свои ограничения – как мыслителя, как человеческого существа.

Одним из таких ограничений была его непреодолимая чувственность. От сексуальной неудовлетворенности или возбуждения у него начинали путаться мысли. За соседним столом в зале Лабруста недавно обосновалась молодая женщина из Сорбонны, и Беньямину стало трудно работать. Такие же короткие светлые волосы и зеленые глаза были у Аси Лацис. Зубы – как лед, блестящие, ровные. Когда она обнажала свои длинные руки, они отливали алебастром, а волоски на них были мягкие, как кукурузные рыльца. Ногти она не красила, и это был вызов. А смеясь, она наклоняла голову набок, тоже совсем как Ася. Беньямин упивался созерцанием этой женщины, не упуская ни единой перемены в выражении ее лица, когда она читала или что-то строчила. Но он ни разу с ней не заговорил, а когда она поднимала голову, он отводил взгляд, делая вид, что смотрит куда-то вдаль.

Вдобавок он был недоволен тем, как продвигается работа, и это, наверное, тоже подтачивало здоровье. Пошатываясь, он возвращался к себе на рю Домбаль, уверенный, что и одышка, и ощущение сдавленности в груди – все от переутомления. Часто боль начинала ворочаться где-то под ложечкой, потом прокрадывалась вверх по грудной клетке и окружала сердце, словно свора бесов, вонзающих вилы в осажденный орган. Было больно от каждого вдоха, кружилась голова, колени подгибались от слабости. В запястьях покалывало. Иногда все начинало расплываться перед глазами. Казалось, в теле растет какое-то внутреннее напряжение – чтобы уравновесить грубый, звериный напор со стороны окружающего мира.

Он перестал читать газеты и даже на слухи больше не обращал внимания. Его до смерти утомили разговоры о том, что немцы приближаются. Но ночью 15 июня ему стало ясно, что нужно уезжать. Теперь уехать готова была даже Дора.

– Что мы здесь делаем? – спрашивала она, как будто вдруг очнувшись.

Жорж Батай пообещал присмотреть за материалами исследований, собранными Беньямином для труда о пассажах, и от этого на душе у него стало немного легче. Последний черновик (единственный полный черновик его работы) должен был остаться в его портфеле, как бы тяжело ни было тащить его за тридевять земель – на Кубу, в Буэнос-Айрес или на Южный полюс. А может быть, там, в Антарктике, в плену снегов и льдов, ему было бы лучше всего. Теперь, когда любой рост чего бы то ни было казался ему злокачественным, мысленное созерцание остановки всех жизненных процессов приносило ему успокоение. Даже росписи Дегоффа в читальном зале виделись ему теперь каким-то кошмаром, чем-то перезрелым, образчиком необузданного размножения клеток и ничем не сдерживаемого роста. Нужно уезжать, и как можно дальше.

Мысли Доры были заняты одним: куда ехать, раз уж приходится?

– Все мои подруги уехали в Лурд. Говорят, там очень мило, – твердила она.

Беньямин не стал говорить, что у нее, вообще-то, всего одна подруга – Эмма Кон, с которой они когда-то в Берлине учились в одной школе. Она-то и написала ей, что Лурд «по сравнению со многими другими городами – довольно милое место».

Ему эта идея тоже пришлась по душе. Лурд – город надежды. И в самом деле, многие поколения недужных тянулись туда за исцелением, там давно уже находят пристанище беженцы. Добрые жители Лурда, очевидно, благосклонны к паломникам: так или иначе, они кормят их, дают им кров. Принимать странников и исцелять – их предназначение. А его предназначение – быть странником и страдать, размышлял Беньямин. Всегда он гость, пожизненно кочевник. Осмелится ли он назвать себя так? Вечный жид. «В трудные времена, – писал он в Нью-Йорк Максу Хоркхаймеру, – мы открываем собственную сущность. Как кости, выпирающие сквозь ссохшуюся кожу, проступают черты души».

Хоркхаймер и Адорно вроде бы пытались добыть ему в американском консульстве выездную визу – маленький официальный документик, который мог бы избавить его от страданий. Он взывал в письме к ним: «Мне сейчас жизненно важно получить подтверждение от консульства, что визу дадут без особых задержек». Неужели они не понимают, как ему это нужно?

Ему непонятна была глухота его друзей в Нью-Йорке. Всего несколько лет назад они вроде бы готовы были оказывать ему всяческую поддержку. И в самом деле, небольшая стипендия Института социальных исследований, которым только они и руководили, помогла ему продержаться в трудные времена. Но теперь времена еще тяжелее, а сбережений у него совсем не осталось. Хоркхаймер писал, что у самого Института с финансами неважно. Если это правда, значит денег от них теперь ждать не приходится. Действительно, за последние восемь месяцев он не получил из Нью-Йорка ни одного чека, несмотря на обещания Тедди Адорно заплатить, как минимум, за эссе о Бодлере. Когда же это произойдет? А теперь, когда нужно уезжать из Парижа, как деньги дойдут до него?

– Тедди, как всегда, использует тебя, – сказала Дора.

– Дора, это несправедливо. Каким это образом он меня «использует»? – спросил он, повышая голос. – Без помощи Института я в эти последние годы просто не выжил бы.

– Он тобой манипулирует. Все это говорят. Неужели я стану выдумывать?

– Мало ли кто что говорит.

Беньямин терпеть не мог сплетен, того, как они искажают факты. На самом деле ему удалось остаться верным своим убеждениям, несмотря на все попытки Адорно видоизменить его взгляды. В то же время многие из его предложений Беньямин принял. Не будет большим преувеличением сказать, что Адорно помог его мышлению коснуться тех сфер, приблизиться к которым сам он никогда бы не отважился. Как советчик и друг, как читатель, Адорно был незаменим. И деньги, пусть совсем небольшие, дали Беньямину возможность просуществовать несколько лет. Но вот деньги кончились, и вечером, прежде чем покинуть с Дорой Париж в сине-серых дымных сумерках, Беньямин вынужден был занять значительную сумму у Адриенны Монье.

Адриенна оказалась верным другом. Это благодаря ее письму власти освободили его из лагеря в Невере. А сейчас она сама еще и предложила выслать деньги в Лондон жене и сыну Беньямина, и он – со смирением и благодарностью – дал их адрес. Не принять эту милосердную помощь от Адриенны было бы просто эгоизмом.

Хорошо хоть Доре со Штефаном удалось устроиться после того, как они бежали из Вены весной 1938 года. Сейчас они жили у друзей в Ислингтоне, Штефан пошел там в школу. В то же время Беньямину больно было думать о том, что сын стал юношей без него, что он плохой отец. Он ведь теперь мальчику почти чужой, и только во сне они со Штефаном оставались друзьями.

И вот они, опустив головы, торопливо, крадучись шли с сестрой по потемневшим улицам на вокзал. Как и большинство людей, оказавшихся в их положении, свое имущество они просто бросили, надеясь вернуться к нему после войны. А пока они смогли взять с собой лишь несколько небольших сумок – и рукопись Беньямина, хоть Дора и никак не могла понять, зачем он ее с собой тащит.

– Отдай ее Монье, пусть у нее полежит. Или еще кому-нибудь! Так она целее будет, чем в дороге!

– Ты не понимаешь, – отвечал он.

– Это же как кирпичи нести. Только мешать нам будет!

Поезд отъехал от тускло освещенного вокзала, пропахшего маслом и пылью. Над городом сияла ярко облитая лунным светом Эйфелева башня – самый нелепый радиопередатчик в мире. Беньямин представил себе, как она испускает невидимые крики отчаяния, несущиеся через темную Атлантику ко всем, кто слушает. С технологиями так часто происходит, думал он. Функция следует за формой.

Ему вспомнилось, что башня своим возведением обязана причудам фантазии и стала памятником чистой помпезности, воплощенной в стали. Три сотни верхолазов забили два с половиной миллиона заклепок, чтобы построить то, что вначале казалось трехсотметровым флагштоком. Это был просто каприз воображения, изобретательно выполненная конструкция, неестественное чудо света, диковина для многих поколений туристов. Но вот появилось радио, и в 1916 году сооружение неожиданно обрело свою функцию. Беньямин извлек из портфеля записную книжку и записал: «Значение – это отстающее эхо. Смысл, по видимости, бессмысленных событий тоже становится ясен лишь по прошествии долгого времени. Это конец истории: накапливание смысла случайными, малопонятными событиями (радостными или страшными) post hoc»[66].

– Вальтер, что ты пишешь? – спросила Дора, сидевшая рядом. – Ты же меня совсем не слушаешь.

– Ничего, – сказал он.

– Что значит «ничего»? «Ничего»! Поговори со мной.

– Мне нечего сказать, вот что это значит, – ответил он, немного злясь, – ему не хотелось, чтобы прерывали поток его мыслей.

– Ты такой грустный.

– Я не грустный, – с напором сказал он.

– Нет, грустный.

Беньямин зевнул. Общение с Дорой выматывало его.

– Я всегда вижу, когда ты грустишь, – с самого детства, – не прекращала она.

Беньямин закрыл свои записи и печально произнес:

– Нет, Дора, ничего ты не видишь. На самом деле я, может быть, даже немного счастлив.

Набитый битком вагон несся сквозь ночь. Они то засыпали, то просыпались. Он смотрел на дремлющую Дору – голова ее склонилась на грудь, образовался двойной подбородок. Ему снова вспомнилась мать, в зрелом возрасте раздобревшая. Как, собственно, и он сам. Семья повторяет процесс вселенского производства, органический, исторический рост объектов во времени: он и Дора по-прежнему, в самом буквальном смысле, связаны с родителями, Эмилем и Паулиной. Он вынул из бумажника пожелтевшую семейную фотографию – мгновение, запертое в леднике памяти, хранящем такие образы. Вот он сидит у матери на коленях, безволосый, в длинном белом платьице со сборчатым воротником, правая рука чуть приподнята, смотрит сосредоточенно, ему тут месяцев пять. За левую руку его, защищая, бережно держит Георг. Его внимательный взгляд уже затуманивают какая-то потерянность, замешательство, рожденное доверчивостью. Черные волосы его взъерошены, а темные глаза прожигают карточку насквозь. Паулина сидит с чинным видом, пышные рукава ее платья свидетельствуют о достатке и безбедной жизни. В выражении ее лица, в том, как она правой рукой легко, без усилий, поддерживает свое дитя, чувствуется властность. В то же время на лице ее отражается страх. Ее уверенность в себе поколеблена, и она не знает, способна ли будет исполнить предназначение Матери в таком масштабе. Об этих сомнениях в собственных силах говорит изгиб ее спины, то, как она едва-едва подалась вперед, словно боится рухнуть – и рассыпаться. Один Эмиль выглядит полностью уверенным в себе: он стоит, возвышаясь над всеми на целых полметра. Он центральный персонаж этой фотографии – глава семьи, кормилец, великодушный даритель жизни. У него огромные, тщательно уложенные усы – у Вальтера они совсем не такие: щетинистые, густые, неухоженные.

Дора тяжело захрапела, и ему стало неудобно. Хорошо бы просто сойти на следующей станции и навсегда распрощаться с сестрой. Ему хотелось порвать с берлинскими Беньяминами, с унаследованным местом в непрерывной цепи боли и ответственности. Было бы здорово испытать полную свободу, свободное падение за пределами времени и пространства. Но он взял себя в руки, встал и укрыл Дору одеялом. К его облегчению, она не проснулась.

Он достал из внутреннего кармана пиджака унылое письмо от Греты Штеффин, любовницы Брехта. И он, и Грета питали привязанность к Брехту, и эта привязанность не проходила, хоть тот и смотрел на обоих сверху вниз. Брехт со всеми обходился ужасно – кроме тех, от кого можно было что-нибудь получить: деньги, любовные услады, славу. С ним никогда нет покоя. Мальчишка! Все, что ему нужно, – это чтобы ему низко льстили и ублажали его. Притворяется коммунистом, участвует во всех международных литературных конференциях, которым покровительствует Сталин, и делает вид, что глубоко сочувствует угнетенным, но Беньямин ощущал, что в каком-то смысле Брехт – мошенник, пусть и блестящий. Это обратная сторона его гениальности.

Они познакомились на Капри тем роковым летом 1924 года, тогда же он встретил и Асю Лацис, погубившую его жизнь и в то же время подарившую ему одно из самых больших переживаний, которые он когда-либо испытывал, – безграничную чувственную любовь. Но эта ни на что не похожая любовь принесла с собой страсть, и страсть поглотила его целиком. Никогда больше он не был свободен. Временами он не мог думать ни о чем другом, кроме зеленых Асиных глаз, легкого, соблазняющего аромата ее дыхания, только и видел, как прядь прямых волос падает ей на лоб. За шестнадцать лет, что он знал ее, много ночей напролет пролежал он, думая о ней, не в состоянии освободиться, истощиться, утолить эту ненасытимую жажду.

Он грезил об Асе, когда поезд в синевато-розовых рассветных сумерках подъехал к Лурдскому вокзалу. Они с Дорой нашли комнату в пансионе на рю де ла Сите, где остановилась Эмма Кон. Комната была скромная, зато выходила окнами в сад, полный лимонных деревьев и гибискусов. У каждого из них было по отдельной кровати, в коридоре имелась ванная, которой пользовались еще человек двенадцать – в основном беженцы из Бельгии. Беньямин был доволен, что у Доры тут есть подруга, – ему не улыбалось слишком долго находиться в ее обществе.

В середине июля Доре представилась возможность поехать вместе с Эммой в городок на юге Франции, откуда будто бы беженцам легко можно было перебраться в Испанию, и он сказал ей:

– Поезжай, Дора, не упускай случая. Через несколько месяцев мы сможем встретиться в Нью-Йорке.

– Вальтер, я боюсь.

– Если ты останешься здесь, надеяться будет не на что. Хоркхаймер и Адорно должны прислать мне визу. Не две, а одну. И билет на пароход до Нью-Йорка. Я жду.

– Поехали со мной.

– Дора, ну почему ты всегда вот так?

– Как «так»?

– Настаиваешь, сопротивляешься…

– Вальтер, ты обращаешься со мной как с ребенком.

– Это просто смешно.

– Эмма говорит, есть место. Ты мог бы поехать с нами. А что, если визу тебе не пришлют или не достанут билет?

– Я попытаю счастья.

– Какой ты упрямый. И чего ты этим успел добиться?

Он начинал злиться:

– Ты о чем?

– Ждешь, что все будут о тебе заботиться. Чудес ждешь.

– Я не собираюсь это слушать.

– Ты еще хуже, чем Георг.

– Пожалуйста, не надо про Георга. Хватит нести вздор.

– Я поеду одна, с Эммой.

– Прекрасно.

– Я в тебе обманулась, – подвела она итог. – Мать всегда правильно про тебя говорила.

Беньямин сдержался и не ответил. Сестра доводила его до бешенства. Постоянно вскрывала старые раны, ворошила прошлое.

– Мы никогда больше не увидимся, – сказала она и заплакала.

Он притянул ее к себе:

– Дора, ты все преувеличиваешь. Все время беспокоишься. Мама говорила: «Дора, ты слишком много волнуешься». Помнишь? – Он поднес к ее глазам носовой платок. – Она про тебя правильно говорила.

– Я поеду в Нью-Йорк, – сказала она.

– Вот и славно. Ты ведь всегда хотела побывать в Америке?

– Нет, – ответила она. – Это ты хотел.

– Господи, – вздохнул он. – Я дам тебе адрес Тедди Адорно. Напиши ему. Он будет знать, где я.

– Поедем со мной, Вальтер.

– Нет, – сказал он. – Я еду в Марсель, а потом на Кубу.

– Кубу ты возненавидишь.

– Ну, в Буэнос-Айрес.

– Там еще хуже.

– Тогда в Антарктику.

Тут оба рассмеялись. Слава богу, этот разговор позади. В тот же день он отвез Дору и Эмму на вокзал. Он дал ей денег, которых должно было хватить на три месяца: как раз половину суммы, полученной от Адриенны Монье.

– И помни, что я тебе сказал. Мы скоро увидимся, поверь мне. Максимум через несколько месяцев.

– Я тебе верю, Вальтер, – сказала она, но по выражению ее лица видно было, что это неправда.

Она не верила ему. Неверие сквозило в ее взгляде, когда они прощались, заполняло собой морщинки, крошечными веерами расходившиеся от уголков ее глаз. Беньямин смотрел, как, пыхая гарью, уходит поезд. Он точно знал, что никогда больше не увидит Дору.

Из-за июльской жары у него почти не оставалось сил, и большую часть дня он лежа читал и писал письма – Грете Штеффин, Адорно, бывшей жене Доре. В конце июля он написал о своем положении состоявшей с ним в родстве Ханне Арендт: «Ужасная духота усиливает мою потребность поддерживать жизнь как тела, так и духа в подвешенном состоянии. Ухожу в чтение: только что закончил последний том „Семьи Тибо“ и „Красное и черное“. Меня страшно мучила мысль о том, что будет с моими рукописями, а сейчас она терзает меня вдвойне». Он отправил письмо по последнему парижскому адресу Ханны, который у него был, но он сомневался, что письмо до нее дойдет. На почту теперь совсем нельзя было положиться. Когда люди опускали письмо в почтовый ящик, не было ни малейшей уверенности в том, что его куда-нибудь отправят, но иногда оно чудом находило адресата. Многие из тех, с кем он переписывался, снимались с места, спасались бегством, и определить их местонахождение было невозможно. Иногда письма возвращались с отметкой: «Адресат выбыл». По большей части они, словно перышки, канули в колодец истории.

Оставшись в лурдском пансионе один, Беньямин, не сопротивляясь, отдался всепоглощающей лени. Его утешала вспомнившаяся фраза Ларошфуко: «Его лень многие годы помогала ему блаженствовать в безвестности рассеянной и невидимой жизни». Себя он считал закоренелым лентяем, и жизнь его определенно была безвестной. Многие из тех, кого он знал, особенно писатели, не выносили праздности ни в каком виде – но он был не таков. Он давно и сознательно культивировал досужее времяпрепровождение, давал случаться тому, что случалось, позволял пространству своего воображения пастись в постоянных поисках той далекой долины, где взмывают ввысь жаворонки, весь день носясь на струнах песен, и солнце не сходит с неба.

Он верил в случай, в праздную удачу, в способность к спонтанным озарениям. И удача никогда не подводила его: почти за пять десятилетий своей жизни ему повезло набрести на множество сокровищ – они наполняли собой его тайное хранилище. То, что он так пока и не написал целой, «настоящей» книги, если не считать диссертации о немецкой барочной драме, беспокоило его, но не сильно. Если война скоро закончится, он опубликует книгу о пассажах, и она станет трудом его жизни. За ней последует блестящее украшение – сочинение о Бодлере. Чудесно было бы выпустить изящный сборник лучших эссе и афоризмов в карманном формате, и, наверное, что-то выйдет посмертно. Ведь бесчисленное количество работ, написанных по тому или иному поводу, разбросано по старым публикациям в разных странах. И конечно, из них можно составить сборники во всевозможных вариациях, и это будет неплохое чтение. (Он ведь уже издал книгу сделанных там и сям заметок под названием «Улица с односторонним движением», и она нашла большой отклик.)

В голове у него крутился афоризм: «Scripta manent, verba volent»[67] – «Написанное остается, а слова улетают». Это Марциал или Ювенал? Так или иначе, он знал: это правда. Но и беседу он любил не меньше (а то и больше), чем письменное слово. Он любил часами просиживать с Герхардом Шолемом, допоздна разговаривать с Брехтом, проводить долгие утра, когда время даже, казалось, переставало существовать, в парижских кафе с Батаем и Клоссовски[68]. Не так много раз он оставался наедине с Асей Лацис, но и тогда они, бывало, вместо того чтобы предаваться любовным ласкам, всю ночь напролет разговаривали. Теперь ему не с кем было поговорить, и он пристрастился к переписке – но писем больше писал, чем получал. В письмах он находил себя, из каких-то особых глубин извлекал энергию – потом ожидания того или иного читателя, которого он хорошо себе представлял, придавали ей форму.

У меня много «я», думал он. Одно за другим, они проявляются в моих письмах. И все они настоящие, даже если противоречат друг другу. Во мне есть все они.

Если он о чем-нибудь и жалел в жизни, так это о том, как стушевывался в присутствии ярких личностей, таких как Шолем или Брехт. С Шолемом было все-таки легче: сам будучи ученым до мозга костей, он понимал, как уязвим может быть ученый, как он зависит от текста, от того, чтобы под рукой был нужный материал. Ему знакома была потребность до потери себя уйти в исследования, в охоту за истиной. Знал он и то, что истину нужно находить снова и снова, ни на миг не забывая, что жизнь – это процесс непрерывного исправления ради все более глубокого понимания. Но Брехт… Боже, какой это тяжелый человек! А дружба с ним невыносима!

Брехт мучил друзей и использовал врагов. Он был безжалостен к женщинам, постоянно лгал им о своих чувствах, изображал верность, в действительности будучи невернейшим из мужчин. Он почти погубил Элизабет Гауптман[69], принимавшую участие в написании «Трехгрошовой оперы» в обмен на любовь. И совсем истерзал бедную, милую Грету Штеффин: от нее остались кожа да кости, а легкие сделались как клейкая бумага для мух. Она каждый день кашляла с кровью, страдала от головокружения и слабости. Но Брехта любила и ради него готова была на все: проглотить любую ложь, совершить любую жестокость – лишь бы он улыбнулся, подмигнул, поблагодарил каким-нибудь жестом.

От Греты шел поток грустных писем, который не могла остановить даже война. Печальным новостям, видимо, нет препон. Беньямину хотелось взять ее за руку и повести к свободе, но, когда дело касалось Брехта, он сам не был свободен. Несмотря на то что Брехт пользовался услугами женщин – они редактировали и даже частично писали ему тексты, – Беньямин считал его гением. В этом у него не было сомнений. И не имело значения, что кто-то помогал ему писать: он сливал чужие слова в мощную волну собственного творчества, все подвергал таинственному превращению.

То последнее лето, что он провел у Брехта в Дании, и изнурило его, и одновременно воодушевило. Брехт болел, почти все время лежал в постели и требовал постоянного внимания. Вечер за вечером Беньямин сидел у его изголовья и слушал. Иногда он что-нибудь отвечал или возражал, и тогда Брехт разражался гневом:

– Как ты можешь такое говорить, Вальтер?

Или:

– Вальтер, в тебе слишком много от интеллектуала. Ты жизни не знаешь.

Как и Грамши[70], он исповедовал пессимистический марксизм. Фашизм определенно уже захватил мир или же скоро будет править всем и вся. Но будущее, говорил Брехт, – это всегда пространство надежды. Надежду терять нельзя никогда.

Брехт научил Беньямина тому, что он любил называть «plumpes Denken» – «грубому мышлению». Любая полезная мысль должна быть простой, кристально ясной, свежей. Пришло время отказаться от замысловатого метафизического языка, за долгие годы занятий философией ставшего для Беньямина второй натурой. Теперь он будет писать так просто, как только возможно. Сделается грубым, как крестьянин, и полезным. Его эссе станут инструментами – кирками и лопатами, и он отдаст их простым людям. В его сердце продолжала жить эта надежда – мечта о том, как он будет писать.

Когда он садился в поезд на Марсель, в нем, почти как вызов историческому моменту, все еще горел огонек надежды. Он пришел к выводу, что если и сможет выбраться из этой осажденной страны, то только морем. Рассказывали фантастические истории о том, как некие капитаны-герои будто бы целыми кораблями перевозили беженцев на неведомые сказочные острова. Беньямин большинству из этих россказней не верил, но точно знал, что из Марселя каждый день отбывает множество кораблей: судов торгового флота, грузовых, всевозможных пассажирских лайнеров. Он слышал, что можно довольно легко достать фальшивые документы и что Куба принимает всех, кому захочется. Там вполне можно было бы остановиться на время. А когда война закончится, он отправится прямиком в Нью-Йорк и учредит фирму «Адорно, Хоркхаймер и Беньямин лимитед». Смахивает на компанию по торговле галантереей, но он со своими друзьями будет вместо нее продавать миру идеи. «Удивительно, как всего несколько человек, у которых есть нужное понимание, могут изменить мир, – писал ему Адорно всего год назад. – Мы и должны стать такими людьми».

Жара и сырость в поезде сводили с ума, и Беньямин вынужден был всю дорогу до Марселя простоять в тамбуре у туалета. Три мучительных дня он бродил в поисках места, где можно было бы остановиться, а ночевал в парках, положив голову на портфель. (Сумку он сдал в камеру хранения на вокзале – таскать ее с собой он был бы не в силах. Портфель – другое дело, в нем ведь лежит рукопись. Оставлять его без присмотра было бы слишком рискованно.) Боль в груди, немного отступившая в целительном воздухе Лурда, в Марселе вернулась с еще большей силой, и ему часто приходилось стоять минут по двадцать, не двигаясь, застыв от боли, нитями спускавшейся по рукам к кончикам пальцев.

Было бы легче, если бы удалось найти сносное место для ночлега, но, похоже, сейчас это было невозможно. Без защиты от непогоды, с трудом волоча ноги от одной случайной постели к другой, он думал, что может так и умереть в Марселе, городе, похожем на «глаз» урагана: странно освещенном, грубовато безмятежном, где время от времени налетающие вихри напоминали ему о том, что повсюду, кроме этого места, война. На улицах попадалось много людей в форме: это были осколки рассеявшейся французской армии, увильнувшие от службы участники Иностранного легиона, военные полицейские на шумных, мощных мотоциклах. Иногда через город проезжали целые колонны военных машин, будто наугад искали: где же война? Над головой пролетали неповоротливые грузовые самолеты и учебные бипланы. Но сам пожар войны пока не дошел до этого уголка земли.

В свою третью марсельскую ночь, когда хлынул черный ливень, Беньямин вынужден был укрыться под мостом из песчаника рядом с беззубой старушкой. Зигзагообразная молния вспорола траву рядом с мостом, зарокотал гром. Старушка вдруг всхлипнула.

– Мадам, вы боитесь грома? – спросил он, беря ее за руку.

– Я не хочу умирать, – проговорила она.

– Сколько вам лет?

– Семьдесят три, – ответила она.

– Ну, вы не старая, – сказал он. – У меня бабушка до восьмидесяти семи дожила.

Его тон успокоил ее, хотя то, что он сказал, в обычных обстоятельствах вряд ли звучало бы слишком утешительно. Но она была благодарна ему за внимание и спросила, не останется ли он с ней на ближайшие дни. Он, конечно, вежливо отказался, объяснив, что ему нужно как можно скорее постараться найти койку на корабле.

– Видите ли, – сказал он, – я еврей.

Она, задумавшись, медленно кивнула, потом заговорила:

– Тогда вам нужно уезжать. Тут не место для евреев. – К его изумлению, она достала из мятой сумки, служившей ей подушкой, немного денег. – Это все, что у меня есть, – сказала она. – Но вы должны это взять, сударь.

Он улыбнулся и взял ее за руку.

– На билет до Кубы у меня хватает, – сказал он. – Но спасибо вам, мадам. Вы очень добры.

Следующим утром он совершенно случайно встретил на улице Ганса Фиттко. Они не виделись с тех пор, как его отпустили из лагеря в Невере.

Фиттко узнал его первым и воскликнул:

– Доктор Беньямин, какой сюрприз! У вас все хорошо?

– Вряд ли сейчас у кого-то все хорошо, – ответил он. – Но всегда приятно увидеть знакомое лицо.

Ганс угостил его чашкой кофе в ближайшем баре и написал на клочке бумаги адрес Лизы в Пор-Вандре.

– Поезжай к ней, – сказал он. – Она поможет тебе покинуть Францию.

Беньямин объяснил, что ждет визу.

– Но это же безумие, – ответил Фиттко. – Визы ты не дождешься. Да и места на корабле не достать. – Он зажег сигарету и глубоко затянулся, как будто пил через соломинку. – Ты куришь?

– Да, – сказал Беньямин, беря сигарету.

Он курил впервые за несколько дней, и это наполнило его надеждой. Пока можно выкурить еще одну сигарету, конец света не настал.

– Куда бы ты поехал, если бы смог?

– У меня друзья в Нью-Йорке, – сказал Беньямин. – Но мне позарез нужна койка на корабле, не важно куда.

– Марсельский порт вот-вот закроют.

Ганс рассказывал о том, как плохи дела кругом; Беньямин слушал, и на душе у него становилось все тревожнее. С каждым днем будущее для каждого из них выглядело все более мрачным. Где-нибудь через неделю Ганс и сам собирался покинуть Марсель.

– Выбраться можно только через Пиренеи, – подытожил он.

Беньямин поблагодарил Ганса за кофе, за сигарету и хорошую компанию, а больше всего – за адрес Лизы, которая была сейчас на юге Франции.

Во второй половине того же дня он увидел в кафе за столиком на тротуаре Фрица Френкеля. В двадцатые годы доктор Френкель был знаменит в Берлине. Значительную часть прошлого десятилетия он провел в Париже и был в почете у эмигрантов, жаждавших попасть на прием к этому выдающемуся специалисту по нервным болезням. Беньямин сам один раз ходил на консультацию к доктору Френкелю по настоянию Доры.

Доктор заметил пристальный взгляд Беньямина и встал.

– Беньямин! – воскликнул он. – Идите сюда! Садитесь, позвольте мне угостить вас выпивкой.

Беньямин учтиво поклонился и принял приглашение.

– Так что же привело вас в Марсель? – поинтересовался доктор.

Задавать глупые вопросы – это так похоже на Френкеля, подумал Беньямин. Что может сейчас еврей делать в Марселе?

– Прохожу отбор на Олимпийские игры, – сказал он. – Разве вы забыли, что я прыгаю с шестом?

– Послушайте, держитесь меня, и мы вместе выберемся отсюда, – сказал доктор Френкель.

Он рассказал Беньямину, что достать место на корабле обычным способом невозможно. Все койки давно распроданы, и власти ужесточают правила выдачи выездных виз. Выехать из Франции теперь можно только с помощью каких-нибудь ухищрений. Он с увлечением заговорил об одном таком способе, о котором недавно узнал и которым уже смогли воспользоваться десятки его знакомых. Нужно одеться матросом, и вас берут на борт торгового судна, следующего на Цейлон. Другие матросы за небольшую плату весьма охотно контрабандой примут вас к себе. Если у Беньямина есть хоть какие-то деньги, то можно не сомневаться, что оба они через месяц будут на Цейлоне.

– И что вы будете делать, когда попадете на Цейлон? – спросил Беньямин.

– Это британская территория, – пояснил доктор Френкель. – Там немцы не смогут вас тронуть. Кроме того, говорят, там довольно приятно: чайные плантации, полно фруктов. Вы ведь любите фрукты?

«Сможет ли доктор Френкель сойти за матроса?» – думал Беньямин, глядя на длинные, косматые седые волосы и хрупкое тело старика. Должно быть, от денег зависит больше, чем он предполагал раньше.

– Да вы скептик, сударь, – сказал доктор Френкель.

Беньямин пожал плечами. В нынешних обстоятельствах, пожалуй, стоило попробовать. Каждый день можно было услышать и о более фантастических способах бегства. Так, один восьмидесятипятилетний еврей родом из Одессы вроде бы бежал в Испанию на гелиевом аэростате. Беньямин высоты боялся, поэтому морское путешествие казалось ему куда более предпочтительным, пусть даже ему придется делать вид, что он хорошо умеет драить палубу. Что касается денег – да и бог с ними.

Доктор Френкель отвел Беньямина в свой пансион и предложил переночевать на полу.

– Я могу устроить вам постель, – сказал он. – В коридоре есть диван. Я дам вам подушки.

– Хватит одеяла, спасибо. У вас, во всяком случае, есть крыша.

– Чувствуйте себя как дома, – сказал доктор.

У окна стояло удобное кресло, и Беньямин устроился в нем, чтобы скоротать вторую половину дня. У доктора был том эссе Карла Крауса[71], и Беньямин был весьма рад провести время в таком обществе.

– Вам удобно, Беньямин?

– Да, спасибо.

Доктор сказал, что у него срочное дело, и оставил Беньямина в одиночестве. Вернулся он ранним вечером с двумя матросскими костюмами. Вид у них был слегка нелепый: форма из грубой шерсти – мешковатые брюки, береты.

– Вас только что завербовали в торговый флот, – сообщил он. – Вы похожи на моряка, знаете об этом? Примерьте.

– Брюки малы. Это и так видно.

– Может быть, это вы слишком большой, – возразил доктор. – Послушайте, мы же не на показ мод собираемся. Мы отправляемся на Цейлон, туда, где евреи могут чувствовать себя в безопасности. Надевайте что есть.

В ту ночь Беньямин лежал на полу, на комковатых подушках, под изъеденным молью одеялом, а доктор Френкель в живописных подробностях рассказывал о Цейлоне. Это чудесное место, где живут маленькие коричневые люди и большие серые слоны, страна кардамона, корицы, шафрана, паприки, хлебного дерева. Пленительные названия разбудили в Беньямине мечтательность. Всю ночь он грезил о пустынных песчаных пляжах, над которыми меж длиннолиственных пальм нависает апельсинного цвета луна. Там, конечно, нет ни книг, ни библиотек, ни европейских газет, и без них, понятно, будет трудновато, но материалов в его портфеле хватит на пару лет работы. Может быть, там он начнет писать рассказы – или даже стихи!

Утром они с доктором Френкелем, в плохо сидевшей на них форме, медленно выдвинулись из пансиона. Беньямин оставил свой чемодан на вокзале: брать его с собой не имело смысла, да в нем и не было ничего по-настоящему ценного. Он нес портфель и небольшую сумку со сменой одежды. Им предстояло морское плавание, все может отсыреть, поэтому он тщательно завернул рукопись в вощеную бумагу, купленную у торговца рыбой рядом с пристанью. Доктор Френкель привязал свой маленький, видавший виды чемодан ремнем к спине.

До порта они доехали на трамвае и зашли в бар выпить по чашке café crème[72] и съесть по горячему круассану, которые немедленно с жадностью уничтожили. С того места, где они сидели, открывался широкий вид на бухту. Транжира-солнце швыряло на воду тысячи золотых монет, слепивших так, что едва можно было рассмотреть десятки кораблей, заходивших в старую гавань и выходивших из нее. Мандариновое небо покрывали полосы облаков, чайки устремлялись вниз, чтобы ухватить что-нибудь из отбросов. Мусор был повсюду.

– И люди тут – мусор, – сказал доктор Френкель, имея в виду сброд, стекающийся в порты, куда заходят корабли из разных мест. – Проститутки, сутенеры, пьяницы, бродяги, карманники, жулики, цыгане, – бубнил доктор Френкель.

– И евреи, – добавил Беньямин.

Доктор Френкель с любопытством посмотрел на него:

– Странный вы человек, доктор Беньямин.

– Не вы первый мне об этом говорите.

Этим утром ему предстояло покинуть Францию, может быть, навсегда, поэтому все, что трогало его чувства, было окутано ностальгией. Он даже пришел к выводу, что любит Марсель – его заполненные толпой, обсаженные деревьями проспекты и его гнилостные запахи, скрежет моторов, звон цепей, страшноватые зазывания женщин, даже в этот час слонявшихся вдоль пристаней в поисках клиентов. Выгнув шею, он пытался разглядеть сквозь слепящий свет, как тяжело нагруженное судно неуклюже маневрирует, заходя в гавань, натужно гудя и оставляя за собой слабеющее эхо с призраками из пара.

– Беньямин, вы когда-нибудь бывали в борделе? – спросил доктор Френкель.

– Не раз – в молодости. В основном в Берлине, – ответил он. – И еще в Мюнхене. И пару раз в Неаполе, кажется.

– Кажется? Вы не помните?

Беньямин пожалел о своем признании.

– Вот в парижских борделях я никогда не был, – сказал он. – Не знаю почему. Наверное, возраст. Молодым я в Париже не бывал.

Доктор Френкель приподнял брови:

– Голубчик, вы и сейчас молоды. Сорок восемь лет! Мне шестьдесят три!

Беньямин удивился, что доктору Френкелю всего шестьдесят три года, – выглядел он на семьдесят с лишком. Это, конечно, из-за войны. Каждый успел постареть лет на десять.

Вдруг мимо них прошел высокий жандарм, и они притихли. Момент для того, чтобы предъявлять документы, был неподходящий, а полиция проверяла у людей бумаги все чаще. Было ясно, что фашисты совсем скоро атакуют Марсель и неблагонадежным не поздоровится. Снисходительности места не останется.

Позавтракав, они направились к итальянскому грузовому судну «Дженовезе», которое должно было доставить их на Цейлон. Это был длинный громоздкий корабль с ржавым носом и иллюминаторами, похожими на налитые кровью глаза. Воду вокруг него покрывала тонкая синяя кайма пролившейся нефти. Вовсю кипела работа: в трюм загружали огромные бочки, скрежетали лебедки, и, чтобы услышать друг друга, приходилось говорить громко.

– Вы уверены, что нас возьмут? – засомневался Беньямин, когда они подошли к сходням.

– Конечно. Я должен обратиться к человеку, которого зовут Патрис. Он отвечает за палубных матросов. – Помолчав, он добавил: – Мы палубные матросы, чтоб вы знали.

И действительно, на борту их приветствовал темнокожий человек по имени Патрис – лет сорока, с густыми бровями, курчавой бородой и брюхом, выпиравшим под синими горизонтальными полосками тельняшки. Он принял у доктора Френкеля пачку денег, даже не потрудившись пересчитать, видимо уверенный, что в сложившихся обстоятельствах никто не осмелится обмануть его.

– Спрячетесь внизу, – сказал он. – Сейчас я вас отведу.

Они проследовали за ним в полутемную вонючую каюту.

– И рожи свои не высовывайте, пока я не скажу.

– Не знаю, как вас и благодарить, – прошептал Беньямин доктору Френкелю, когда они остались вдвоем.

– Да бросьте, – ответил тот, сияя. – Во-первых, деньги ваши. А во-вторых, вы тоже окажете мне как-нибудь услугу. Такова жизнь. «Ты мне, я тебе».

В каюте было душно. Беньямин лег навзничь на койку.

– Знаете, моя жена и сын в Англии, – сказал он. – Иногда я так по ним скучаю, хоть мы и в разводе.

– Угу, – произнес доктор Френкель. – Когда-нибудь я расскажу вам, что произошло с моей женой и сыном. История не очень веселая.

Они тихо лежали на предоставленных Патрисом койках. Приблизительно в семь часов до них донесся волнующий звон цепей – это поднимали якоря. Закашлял и заголосил огромный двигатель, находившийся в каких-нибудь пятнадцати метрах от каюты, и корабль задрожал. В какой-то едва различимый миг стало понятно, что они уже двигаются. В машинном отделении заурчало, и судно стало чуть покачиваться взад и вперед, разрезая легкие волны. Жаль, что у них нет иллюминатора, подумал Беньямин.

Вдруг в дверях появился сердитый человек с криком:

– Свистать всех наверх! – Он помедлил около Беньямина и доктора Френкеля. – Вы тоже! – заорал он. – Оба! Наверх! Быстро!

Беньямин потянулся за портфелем. Без своей рукописи он никуда не пойдет, даже «наверх».

– Идемте, Вальтер, – сказал доктор Френкель. – Надо делать, что они велят. Так уж тут заведено.

Беньямин полез по узкой лестнице вслед за доктором. Удары сердца отдавались в висках. На середине лестницы он, обессилев, остановился. Прошло две или три минуты. В солнечное сплетение ему, казалось, уперся невидимый кулак, он задыхался.

– Как вы, Вальтер? – крикнул доктор Френкель, оглядываясь вниз.

– Сейчас, минутку, пожалуйста, – проговорил Беньямин. – Я не привык по лестницам лазить.

– Наверх! Поторопись! – гаркнул матрос, хватая Беньямина за пятки. – Давай шевели своей жирной задницей!

Беньямину удалось вытащить себя на ослепительный свет, на широкую палубу, где некто из офицерского состава вовсю поучал матросов, как малых детей. Речь свою он пересыпал малопонятным жаргоном. Беньямин предположил, что он из Ниццы и у него итальянские корни. По его глазам и презрительной ухмылке видно было, что человек он не из приятных.

Патрис стоял рядом с офицером, странно водя руками и глазами в сторону Беньямина и доктора Френкеля, вставших в строй рядом с другими матросами, – большинству из них было чуть меньше или чуть больше двадцати лет. Скорее всего, итальянцы или греки, решил Беньямин: цвет кожи средиземноморский. Но даже самые молодые из них, казалось, успели усохнуть, сморщиться, как чернослив.

Офицер шаткой походкой направился к Беньямину и остановился, нависнув над ним. От него несло бренди.

– Ваши документы, – потребовал он.

Беньямин достал из портфеля несколько выцветших бумаг, в том числе старый читательский билет Национальной библиотеки Франции. По взгляду Патриса он понял, что это было ошибкой.

Доктор Френкель переминался с ноги на ногу, ему явно было очень не по себе.

– Мы работали на многих торговых грузовых кораблях, – на страшно исковерканном французском языке произнес он. – Клянусь, мы очень хорошие матросы. Сэр, пожалуйста, дайте нам шанс!

Это, по-видимому, развеселило офицера, и он усмехнулся. Зубы его торчали из десен, как вбитые в них гвозди.

– Не назовете ли несколько судов, на которых вам довелось поработать? Вдруг на каких-то мы трудились вместе?

Доктор Френкель проявил изрядную находчивость, но ни одно из названий, по-видимому, не показалось офицеру знакомым.

– Сколько вам лет? – спросил он у доктора Френкеля.

– Сорок, – ответил тот.

– Вот как! Вы хорошо сохранились. – Он обратился к Беньямину: – А вам, наверное, девятнадцать?

– Мне тридцать один год, – выдавил Беньямин.

– Вот правдивый человек!

Беньямин уставился в одну точку перед собой, стараясь ничего не выдать выражением лица. Стоит хоть чуть-чуть показать, что ему плохо или что он теряет самообладание, и беды не миновать.

– Плавать умеешь, моряк?

– Я хорошо плаваю, – ответил Беньямин: а что еще он мог сказать?

Офицер перевел недобрый взгляд на доктора Френкеля:

– А ты?

– Я тоже, – сказал доктор. – Я очень хорошо плаваю… для моего возраста. – Он опустил глаза. – Может, правда, придется немного потренироваться.

– Это легко устроить. – Их собеседник старался не рассмеяться. – За борт их! – рявкнул он.

Остальные матросы встревоженно смотрели на своего командира. Он шутит?

– Оглохли, что ли? Я сказал, за борт этих!

Двое крепких моряков схватили Беньямина и доктора Френкеля за руки.

– Что это значит? – громко, почти с угрозой, воскликнул доктор Френкель и обратился к Патрису: – Мы же хорошо заплатили!

Патрис с тревогой смотрел вниз.

– Это значит, – сказал офицер, – что сейчас у вас будет возможность потренироваться.

Беньямину было трудно сосредоточиться на происходящем. Думать он мог только о портфеле, который изо всех сил прижимал к себе – даже когда подручные офицера бросали его за борт. Он почувствовал, что стремительно, кувырком летит вниз, ударился о воду и, как ни странно, тут же пришел в себя. И сразу понял, что он под водой, портфель все так же при нем, но он продолжает идти ко дну, и нет никаких сомнений, что сейчас он умрет. Спастись тут просто невозможно, он тонет в бесконечной массе воды, его, как вакуумом, засасывает вниз, по нисходящей винтовой линии, по спирали, ведущей в небытие.

И вдруг, ничего еще не видя, он оказался над поверхностью воды.

– Беньямин! – звал его доктор Френкель. – Сюда!

Какой-то парень успел втащить доктора в свою лодчонку.

Беньямин, понятно, был не в состоянии пошевелиться. Он поверить не мог, что держится на воде.

– Давайте сюда ваш портфель, – кричал доктор, протягивая руку.

Беньямин выпустил свою ношу и почувствовал, как поднимается вверх, изумительным и неожиданным образом обретая спасение.

Дрожа в лодке, ничего не видя через залитые водой стекла очков, Беньямин почти жалел о том, что кончилось его погружение в невообразимые глубины, где живут слепые рыбы и жмутся друг к другу черные камни, прячась от просачивающегося сверху слабого света. Уму непостижимо, как ему удалось выбраться из воды и оказаться в этой лодке! Это было очередное чудо, на этот раз – великое чудо. Этим утром в марсельской гавани он точно знал, что Бог существует, ведь во вселенной, где не было бы Бога, он к этому времени несомненно потерял бы все.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Езда на московском трамвае – переживание прежде всего тактильное. Новичок здесь быстро приноравливается к своеобразному темпу города и старинному ритму его крестьянского населения. Здесь, в этом смелом историческом эксперименте – новой России, – происходит полное взаимопроникновение технологического и примитивного способов существования. Садитесь на любой трамвай и сами убедитесь в этом. Кондукторша в шубе возвышается на своем месте, как самоедка на санях. В энергичной толкотне людей, штурмующих вагон, и так уже забитый под завязку, никто не выказывает ни малейших признаков возмущения, все чрезвычайно сердечны друг с другом. (Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь выругался.) Но вот все вошли – тут-то и начинается настоящее испытание. Через заледенелые стекла никогда нельзя с точностью определить, где остановился трамвай. А если вам это и удастся, толку почти никакого, потому что сквозь людскую массу к выходу не пробраться. Поскольку садиться нужно через заднюю дверь, а выходить через переднюю, то остается только протискиваться сквозь толпу. К счастью, на каждой остановке вваливается новая партия народа и проталкивает вас вперед, а на всех главных остановках вагон почти пустеет.

Уличное движение в Москве – явление довольно массовое. Так, по улице бывает невозможно проехать из-за целых караванов саней, выстроившихся в длинный ряд, поскольку то количество вещей, для которого потребовался бы грузовик, раскладывают на пять-шесть таких повозок. В санном транспорте на первом месте, конечно же, лошадь, а потом уже пассажир. Это животное не терпит перевеса: можно взять с собой мешок с кормом для кобылки, одеяло для седока – но не больше. В любом случае на узкой скамье могут разместиться только двое, а так как спинка не предусмотрена (если не считать за таковую низкий бортик), то на крутых поворотах нужно постараться не выпасть. Скорость всегда предполагается самая высокая: долго ехать по холоду тяжело, а расстояния в этом городе гигантские. Извозчик во время езды держится поближе к тротуару. Пассажир, вместо того чтобы царственно взирать на всех с высоты, смотрит в оба на том же уровне, что и все остальные, касаясь рукавом прохожих, – ни с чем не сравнимое переживание для любителей осязательных ощущений.

В то время как европеец, передвигаясь на большой скорости, наслаждается чувством превосходства, господства над толпой, москвич, сидя в своих маленьких санях, тесно смешивается с людьми и предметами. Если же при нем ящичек, ребенок, корзинка (для всего этого сани – самый недорогой вид транспорта), то едущий полностью погружается в уличную суету: не взирает вокруг высокомерно, а скользит благодушным взглядом по камням, людям, лошадям. Так дитя скачет на стульчике по дому.

8

Ася Лацис

Вальтер был чудак, но я любила его. Наверное, это не совсем подходящее слово, но лучшего мне не подобрать. Он был в моей жизни ужасно, ужасно важным человеком. Он доводил меня до безумия, но был нужен мне. Я обожала разговоры с ним. Он развлекал меня, льстил мне, дразнил меня, ругался со мной. Он всегда был так внимателен, когда мы с ним говорили, и другого такого человека я в целом мире не встречала.

Мы познакомились в середине лета 1924 года на Капри, у базарной площади. Стоял изнуряюще жаркий день, и я пыталась купить миндальных орехов. Иногда просто хочется миндальных орехов. Но я, хоть убей, не могла вспомнить, как эти прелестные орешки называются по-итальянски. Торговец как только не жестикулировал, извергая множество слов на непроницаемом для меня диалекте. Что только он мне не предлагал, только не миндаль. Отчаявшись, я уже собиралась уйти с пустыми руками и тут увидела невысокого человека в очках и в белом костюме. Он стоял рядом со мной, тяжело дыша ртом и пристально глядя сквозь толстые стекла очков.

– Могу ли я вам помочь, сударыня? – спросил он, галантно кланяясь и приподнимая белую соломенную шляпу.

Я сразу же определила, что он из Берлина.

– Вы знаете, как по-итальянски «миндальные орехи»?

Он залопотал на каком-то чуднóм наречии, и вдруг в моем распоряжении оказался большой пакет орехов. Мне даже не пришлось за него заплатить.

– Не знаю, как вас и благодарить, сударь, – сказала я. – Обожаю миндаль.

– Можно я пройдусь с вами?

– Если вам угодно, – ответила я. Просьба была необычная, но я всякое повидала. – Мне нужно возвращаться в гостиницу. Муж ждет.

Я не была замужем, но на всякий случай решила сказать это. Мало ли чего можно ожидать от мужчин.

Он взял у меня пакет с миндалем, как будто это было что-то страшно тяжелое.

– Ну что вы, – запротестовала я. – Силы у меня хватает.

Я согнула руку, показывая мускулы.

– Позвольте, сударыня. Я должен нести эти орехи. В конце концов, я добыл их своим языком.

Это было нелепо, но я не стала противиться. Я скучала на Капри, под этим слепящим солнцем. Кому хочется жить внутри алмаза? В какой-то момент даже отдых начинает утомлять, и мне уже не терпелось вернуться в Берлин.

Когда мы шли через пьяццу, Вальтер предложил зайти в кафе с огромными зелеными маркизами: он хотел угостить меня каким-нибудь напитком, и я согласилась. Меня мучила жажда, а ноги просто отваливались.

– Позвольте представиться, – сказал он, размешивая, словно араб, множество кусочков сахара, положенных им в кофе, и зажигая сигарету. – Я доктор Вальтер Беньямин.

– А я доктор Ася Лацис, – произнесла я.

Он недоверчиво посмотрел на меня. Я не была доктором, но не смогла устоять перед соблазном подразнить его. Мне никогда не нравилась эта германская одержимость званиями: герр доктор Такой-то, герр профессор Этакий.

Мы приятно, пусть несколько уклончиво, поболтали, и он настоял на том, чтобы проводить меня до маленькой гостиницы, где мы с Бернхардом остановились. Нашего друга Брехта мы оставили в Позитано и приехали сюда, чтобы побыть наедине, но успели поссориться, едва ступив на берег.

Я перестала думать о Вальтере Беньямине, как только мы попрощались у входа в мою гостиницу, но дня через два он вошел в кафе, где мы сидели с Бернхардом и немецким театральным агентом Вилли Мангеймом, с которым встретились на пароме. Вальтер сел за маленький мраморный столик у двери и принялся что-то набрасывать в записной книжке. То и дело он поднимал глаза и смотрел в мою сторону с внимательностью, характерной для близоруких. Он важно кивал и снова начинал писать. Я, не отводя глаз, встречала каждый его взгляд и кивала в ответ.

Решив, что пора закончить эту глупую игру, я подошла к его столику и предложила присоединиться к нам: и Бернхард, и Вилли рады были бы пообщаться еще с одним образованным немцем. Ко всеобщему удовольствию, он со знанием дела заговорил о берлинском Deutsches Theater[73], в котором работал Бернхард: похоже было, что он пересмотрел все основные постановки последних десяти лет.

– Он весьма просвещенный муж, – отозвался о нем потом Бернхард. – Я читал его статьи. Мы ведь пару раз мимоходом встречались на этих больших приемах, что закатывал Бенно Рейфенберг[74].

– А, у Рейфенберга, – произнес Вилли.

Завязывать контакты с нужными литературными редакторами было коньком Вилли, а Рейфенберг заведовал одной из лучших газет в Германии – «Франкфуртер цайтунг».

– Он, кажется, гомосексуалист? – простодушно спросила я.

Но мой вопрос, похоже, привел в ступор и Вилли, и Бернхарда: они не считали возможным обсуждать такие темы.

– Он очень талантливый и неординарный человек, – сказал Вилли. – Весьма неординарный, следует признать.

Время от времени я все-таки вспоминала о Вальтере и была уверена, что в предстоящие годы нам суждено помногу видеться. У меня есть некоторый дар ясновидения в том, что касается отношений. Я моментально поняла, что пленила его, а вот он чем-то отталкивал меня. Его сопровождал какой-то неприятный запах. Но еще больше раздражала его манера говорить с запинками, иносказательно. Мне нравится, когда люди выражают свои мысли прямо, без околичностей. Зачем эта многоречивость, зачем постоянно ходить вокруг да около?

Окна в нашей гостинице (как и в большинстве хороших гостиниц на Капри) выходили на море, и вид открывался восхитительный. Нравился мне и сам наш номер с его белыми шероховатыми стенами, сводчатым потолком и ярко раскрашенной плиткой полов; через венецианскую дверь можно было ступить на мозаичный пол террасы и позавтракать под широким парусиновым навесом. В саду, прямо под нами, иглами устремлялись к небу стройные кипарисы, легкий ветерок доносил их аромат. Ранними вечерами я сидела там одна и читала. Солнце заваливалось за известняковые скалы, воздух становился прохладным, пикировали и резко меняли курс ласточки, заигрывая с расположенным внизу фонтаном. Я была очарована этим островом, на котором, как в обители Просперо[75], водится множество кипучих духов, не всегда ладящих между собой.

Я часто думала об Ариэле и Калибане, враждующих друг с другом созданиях из шекспировской пьесы, в воздухе острова до меня как будто доносились отголоски их схватки: похожий на звук флейты голос эльфа поверх бульканья и отрыжки чудовища. Земля, воздух, огонь, вода – все это присутствует здесь как первичные цвета, субстанции, способные к превращениям. Земля и вода принадлежат Калибану, а огонь и воздух – Ариэлю. Я начала писать об этом стихотворение, но ничего путного у меня, как обычно, не получилось. Я не поэт.

Но я люблю поэтов. Я любила Бернхарда, поэта театра. Любила Брехта, величайшего из поэтов. Я стала видеть в нем злодея, брата Просперо. Мне было ясно: он надеется, что когда-нибудь будет править моим царством, хочет сделать меня очередной из множества своих языческих невест. Но я была не настолько глупа. В отличие от других – все они лебезили перед ним, боялись его. Они почему-то решили, что им нечем будет дышать, если Брехт перестанет встречаться с ними раз или два в месяц, чтобы провести страстную ночь. Что так привязывало их к нему? Его улыбка, обнажавшая кривые зубы, никогда не производила на меня сильного впечатления. Взгляд у него был такой же холодный, как у меня. Вместе мы могли бы заморозить Вселенную.

Нельзя сказать, что у меня холодная душа. Иногда я, может быть, бываю даже слишком горячей. Когда я жажду быть с мужчиной, то не способна думать ни о чем другом, не могу притушить огонь. Как там у Расина? «Горю любовью к Ипполиту»? Это находит у меня отклик. Впервые увидев Бернхарда, я поняла, что какой-то части меня пришел конец. Это была судьба, змея, поедающая свой хвост. К тому времени я уже родила ребенка, сменила несколько любовников. Но Бернхард своим темным взглядом и беспечной улыбкой зажег во мне огонь, каким я нечасто пылала. Я увела его у женщины, на которой он скоро собирался жениться, и ради него бросила ребенка. Я обступила его со всех сторон, налетела вихрем и завладела его вниманием. Я действовала решительно и упрямо. Я стала неотразимой.

Как большинство женщин, я хотела любви, нуждалась в ней: любви чувственной, ночь которой потом сияет в памяти, как подожженное жнивье. Утром после такой ночи и еще несколько недель я словно брела во сне по тлеющей, выбрасывающей искры земле. Всегда это были боль, красота, полнота жизни.

Иногда мне кажется, что эти воспоминания, послевкусие мне дороже, чем непосредственное переживание, само пламя. Но ночи с Бернхардом были важны сами по себе: огонь, лизавший потолок его спальни, мерцание на стенах, двойная тень нашей наготы.

Я человек театральный, и мое чувство к Бернхарду во многом было проявлением этой моей страсти. Сцена притягивала меня со школьных лет, когда я жила в Риге. Мне не обязательно было играть, главное – быть зрителем. Хорошо, когда жизнь преображается, доводится до совершенства искусством. Но в то же время искусство непременно должно быть революционным: оно должно заниматься потребностями сегодняшнего дня, будоражить людей злободневностью.

Просто утверждать, что миром правит экономика (а это основная исходная предпосылка марксизма), – большое упрощение, но в нем содержится некоторая очевидная истина. Материальный мир – это единственное, что у нас есть, и никакого другого мира нам познать не дано. Я не понимаю религиозных людей. Их завели в тупик, одурачили, загнали в плен абсурдных представлений. Бог есть, но Он – это мир: скалы, реки, облака, люди. Каждый человек – маленький бог. Если уж на то пошло, я проповедую религию человека, божественность человека, святость повседневной жизни. Все иерархии должны исчезнуть: мужчина не должен стоять над женщиной, король над подданным, богатый над бедным. Мне по-прежнему кажется, что Великая французская революция сделала своими идеалами правильные цели: свободу, равенство, братство. Ну может быть, не в том порядке. Равенство должно идти прежде свободы: мы не можем быть свободными, пока все не станем равными если не в социальном отношении, то хотя бы в материальном. Пока хоть один человек продолжает просить милостыню на улицах столицы, среди людей нет равенства и не может быть речи о свободе и братстве.

Мой милый Вальтер Беньямин не был марксистом, но тем летом на Капри мои доводы, видимо, подействовали на него, и он добросовестно проштудировал «Капитал» – мой личный экземпляр, который взял почитать у меня, да так и не вернул. Еще я дала ему «Историю и классовое сознание» Дьёрдя Лукача[76] (тоже мою собственную книжку), которую он уже читал, но не успел как следует вникнуть в нее.

Именно у Лукача Вальтер нашел подтверждение своих собственных мыслей о разложении немецкого общества и их оформление в систему, которую он, кажется, называл «связной и эпистемологически последовательной». Лукач в своем строгом стиле исследовал духовный кризис Запада. Вальтер сам пережил такой кризис, что заставило его двигаться в сторону эзотерики, к мистицизму, а это верный признак упадка. Ему казалось важным, что Лукач способен спасти духовную традицию Запада и найти ей лучшее применение, предлагая новые способы использования существующих видов деятельности и их преобразования в инструменты социального прогресса. Вальтер впервые начал понимать, что без радикальных перемен Европа обречена.

Он проглатывал книги, которые я ему давала; его умственные способности вызывали у меня благоговение. Нас с Бернхардом изумляла его манера медленно говорить прекрасно построенными, законченными абзацами. У него был философский склад ума, образование он получил в германской традиции. Гегель (которого я так и не прочла как следует) вошел в его плоть и кровь, и поэтому Маркс и Лукач совсем не показались ему трудными. Я стала ему вместе и учителем, и ученицей.

В умственном отношении Вальтер в два счета обогнал меня. Он быстро и лучше, чем я, проник в премудрости диалектического материализма. Но он не был преданным своему делу революционером и никогда не смог бы им стать. Он был неисправимо, неизлечимо буржуазен – это был берлинец старой школы, представитель класса бюргеров. Сколько бы он ни утверждал, что оторвался от своей среды, происхождение накладывало на него свой отпечаток и ослабляло его революционный пыл. По сути своей он был коллекционером, знатоком, мистиком. И его отношение к революции вряд ли выходило за рамки самых отвлеченных интеллектуальных устремлений. На поверку, когда он пытался проявлять революционное рвение, выглядело это довольно жалко. Из-за его скептицизма марксист из него был никакой, и меня злило, когда он начинал изображать преданность делу. Выходило очень несуразно.

Мы несколько раз встречались в том же кафе на пьяцце, и он терпеливо пытался разговорить меня, задавая все более личные вопросы.

– Вы уж простите меня, фройляйн, – сказал он мне, – но я хочу знать все. Я всегда так делаю, когда с кем-то знакомлюсь.

– У вас, наверное, и времени больше ни на что не остается, – заметила я.

– Ну, то есть, когда знакомлюсь с кем-нибудь совсем особенным… С кем мы можем стать друзьями.

Было в нем и что-то от дурачка, и какая-то неотразимость. Мне вообще нравятся умные мужчины, умеющие выложить в разговоре какой-нибудь сложный довод, основанный на точном знании мира. Вальтер, конечно, прочел все на свете, и большую часть – по два раза. Он был живой, ходячей энциклопедией, его безумное, безудержное, нечеловеческое желание знать все обо всем, что можно найти в книгах, иногда доходило до смешного.

Нельзя сказать, что я не люблю читать: романы (в особенности) и книги по истории – неотъемлемая часть моей жизни. В то время я читала Тацита и Светония, и у обоих были страшные, но замечательные истории о жизни императора Тиберия на Капри. Каким он был чудовищем! Отъявленный фантазер и распутник, потакавший малейшим своим желаниям. Странным образом он напоминал мне Брехтa.

Кафе с зелеными маркизами находилось напротив собора. Обычно мы встречались после обеда. Во второй половине дня свет прямо, вертикально лился на расположенную рядом каменную лестницу; правда, сами ступеньки скрывались за цветами в вазах. На одной стороне пьяццы находилась терраса, огороженная высокими белыми колоннами. Черно-белый знак указывал на фуникулер, на котором можно было спуститься к морю. Вверху, на старой колокольне часы отбивали время; их циферблат, сделанный из голубой плитки, сидел на башне, как монокль. На нем красовался герб Бурбонов – отметка одной из былых эпох колонизации. Мне нравилось на Капри это ощущение живучести: многие завоеватели приходили сюда – и уходили, а остров по-прежнему стоял сверкающей скалой свободы посреди ярко-зеленого моря. Он был неподвластен времени и готов справиться со всем, что бы ни преподнесла ему история.

Площадь была заполнена пожилыми господами в жилетах, рыбаками с задубелыми лицами, щебечущими домохозяйками, детьми и путешественниками со всех концов земли. Все это кишело, бурлило, шумело. Белые, желтые, розовые фасады щурились от солнца, а за нашими спинами свисали с длинной балки стручки красного перца. Наших ноздрей касался доносившийся издалека запах лука, оливкового масла и чеснока: свидетельство постоянной одержимости приготовлением еды – единственной итальянской религии.

Как-то раз Вальтер наклонился ко мне и сказал:

– Пойдемте вместе в пещеру? Завтра?

Произнесено это было sotto voce[77], как предложение. Поколебавшись и задав из приличия несколько вопросов, я согласилась пойти с ним следующим утром посмотреть какую-то легендарную пещеру. Как можно было отказаться от такого приглашения? Бернхард был утром занят и не рассматривал Вальтера Беньямина в качестве возможного соперника в сердечных делах, так что я могла свободно исследовать с ним остров.

– Смотри только, чтоб он не свалился в море, – сказал Бернхард.

В девять часов мы встретились на пьяцце и отправились пешком по виа Кроче, узкой крутой тропе, с одной стороны сплошь усаженной густыми садами, а с другой – почти отвесно обрывающейся в море. Вальтер задыхался и пыхтел, как паровоз, и я подшучивала над ним.

– Вы в плохой форме! – сказала я ему. – Что это за брюшко? Сколько вам лет, шестьдесят пять?

Он лишь щурился и улыбался, принимая мои насмешки как знак сближения.

Закончив восхождение, мы оказались на перепутье, откуда виднелись холмы Туоро и открывалась панорама моря с его темной массой теней, а вблизи монументально, как башни, выступали из воды высокие скалы Фаральони. Вдали, как белая монета на красном фоне скал, мерцал Сорренто. Красота была почти невыносимой.

Я последовала за Вальтером в лес, потом мы прошли еще по одной круто взбегающей вверх тропе через оливковую рощицу, и внезапно перед нами предстал вход в большую пещеру под названием Матермания (Великая Мать). Отвесными стенами она врезалась внутрь известняковой скалы, окруженной кустами мирта и мастиковыми деревьями. Рядом росли изящные приморские сосны, пряно пахнувшие вытекавшей из них смолой. В небе, словно ангелы, парили белокрылые чайки.

К несчастью, я страдаю клаустрофобией и терпеть не могу тесных пространств, поэтому любая пещера для меня, какой бы живописной она ни была, – страшнейший из кошмаров. Всю жизнь мне снились пещеры – петляющие, уходящие в бесконечность, из которых никогда больше не вернуться к свету, пещеры-лабиринты.

Вальтер, стоя в тени, сделал мне знак идти за ним.

– Простите меня, Вальтер, – сказала я. – Но я не могу. Я боюсь таких мест. Не сердитесь на меня.

– Ася, ну пожалуйста, – настаивал он. – Пойдемте!

В том, как он упрашивал меня, сквозило какое-то безумие.

– Да я там просто умру, – отвечала я. – Серьезно.

Он засмеялся:

– У вас невроз. У вас! Кто бы мог подумать!

– Можете оскорблять меня сколько угодно, – сказала я, – в эту вашу пещеру вы меня этим не заманите.

Вальтер решил изменить тактику, надеясь все же уговорить меня.

– Между прочим, там красиво. Я сам здесь уже два раза побывал. Сегодня вот в третий раз пришел. – Продолжая говорить, он протянул руку, взял мою левую руку и мягко, едва касаясь, повел меня в пещеру, а потом по ее покатому полу вверх, в темноту. – Не нужно бояться, – произнес он каким-то театральным шепотом.

– Почему вы шепчете?

– В пещерах полно духов, – объяснил он. – Некоторые из них опасны. А там, в глубине, – Минотавр. Его лучше не будить.

Моя спина вдруг оказалась прижатой к влажной, прохладной стене. Ничего не было видно, Вальтер был рядом со мной. Он был возбужден, его пах уперся в меня, голову он положил мне на плечо. Сама я не ощутила особой страсти, но переживание было необычным, и, признаться, в нем не было ничего неприятного. Мужчины есть мужчины, это у них в природе.

Я, конечно же, вовсе не собиралась вступать в отношения с Вальтером Беньямином. Во всяком случае, в романтические. Я действительно никогда его не любила. Никогда не грезила о нем, как грезят о любимом. Но его страсть покоряла, его простодушным, настойчивым ухаживаниям невозможно было противостоять. Он устремлял на меня свой взгляд, и я, словно пойманное в его паутину насекомое, должна была подчиниться – или почти подчиниться. По правде говоря, я никогда не отдавалась ему целиком. Не разрешала себе. Я так и не стала его любовницей по-настоящему, в полном смысле этого слова.

Тогда, в пещере Великой Матери, мы впервые, как он говорил, «близко пообщались». Так потом будет всегда. У нас установился странный обычай, подразумевавший легкое приятное возбуждение и обманутые надежды, и Вальтер много лет маниакально следовал ему.

Он прижался ко мне, потом его губы приблизились к моему лицу. Я позволила ему поцеловать меня, правда сама не очень охотно отвечала. Я не проявляла активности, и он стал овладевать мной.

Он придвинул мою руку к себе, к тому твердому, что упиралось мне в живот. Брюки у него уже были расстегнуты и спущены до колен. Мне приятно было держать в руке его горячую плоть, змеистую, набухшую. Он очень скоро иссяк и выдохнул:

– Я люблю тебя, Ася. Я тебя люблю.

Я смутилась и ничего не ответила – может быть, нужно было, но там и тогда это было невозможно. В течение следующего месяца мы «близко общались» несколько раз и всегда так же, как тогда, в пещере: как-то вкось, тайно, почти незаметно. После мы никогда не говорили о том, что было между нами, как будто совершили что-то ужасное, о чем нужно молчать. До сих пор не понимаю, почему я сразу это не пресекла.

Дело в том, что телесность была для Вальтера чем-то второстепенным. Во-первых, из-за своей близорукости он на все смотрел не так, как другие. Все тут же переводилось в слова, формулировалось и вывешивалось на широкую стену его интеллекта. Даже эротическая сторона жизни тщательно вымарывалась из обычных телесных проявлений, правда от моего сопротивления угольки эроса часто разгорались ярче. Так происходит у многих мужчин: они страстно хотят невозможного. Когда ты даешь им что-то, они этим пренебрегают. Если же откажешь, они сведут тебя с ума, лишь бы вымолить это.

К концу лета мои отношения с Бернхардом вконец испортились, и я готова была навсегда расстаться с ним. Как-то раз, не подумав, я сказала Вальтеру:

– Хорошо, поезжай со мной в Ригу. У моей родни там дом, будем в нем жить. Дом деревянный, с черепичной крышей – когда дождь, она вся блестит, переливается. Тебе понравится.

По его лицу пробежала мрачная тень. Он посмотрел на меня с выражением печали, которым к этому времени успел овладеть в совершенстве, и вдобавок грустно опустил брови. Казалось, его душа сбежала сквозь глазницы и от Вальтера Беньямина осталась одна только оболочка. Меня это напугало.

– Что не так? – спросила я. – Разве ты не этого хочешь?

– Я люблю другую женщину, – проговорил он. – Ее зовут Юла, Юла Кон.

Такого поворота я не ожидала:

– А как же Дора, твоя жена? И сын? Неужели они так мало для тебя значат?

– Я от них сбежал.

– Вот как – сбежал, – сказала я, не в силах сдержать иронический смешок.

Мало того что он женат и у него ребенок, теперь выясняется, что есть еще и любовница. Я просто его очередная пассия – придворная дама при его троне.

– Прости меня, – произнес он. – Я обидел тебя? Прости, если сделал тебе больно.

– Не переживай, я не собиралась за тебя замуж.

– Дело не в этом, просто…

– Вальтер, пожалуйста. Все это не важно. Мне все равно. Жизнь – сложная штука. Я понимаю.

– Нет, важно.

Он сложил пальцы в кулак и поднес его ко лбу, что делал нечасто.

– Не важно, – сказала я. – Все мы совершаем ошибки.

Мне было неловко говорить эти избитые, бессмысленные слова. Вот что происходит с людьми в подобных обстоятельствах. Когда дело касается любви, даже интеллектуалы с блестящим философским умом начинают разговаривать друг с другом как идиоты. На следующий день я уехала в Ригу – через Неаполь, Рим и Флоренцию. Я знала, что Вальтер так дела не оставит. И мне почему-то казалось, что про Юлу Кон он все выдумал. Это была уловка, способ не связывать себя определенным образом действий.

Юла Кон была скульптором, так, во всяком случае, все говорили (я-то не видела в берлинских галереях ни единого ее изваяния). Это было, по всей видимости, вялое, почти растениеподобное существо. Потом Брехт просветит меня, что лучшее эссе Вальтера – о романе Гёте «Избирательное сродство» – вдохновлено сложностями в его отношениях с Кон. Образ, соответствующий ей у Гёте, – Оттилия, любовный идеал, который не может быть в полной мере воплощен в человеке. «Великое произведение всегда вырастает из боли», – говорил Брехт. Так это или нет, но Вальтер явно страдал, когда писал это эссе. Мука пронизывает это сочинение до последней фразы.

Юла появилась в жизни Вальтера за несколько лет до Доры. Они встретились в Берлине до войны, и он годами c присущим ему парадоксальным сочетанием непостоянства и одержимости добивался ее внимания. Даже женившись в 1917 году на Доре, он продолжал видеться с Юлой и писать ей. В артистических кругах послевоенного Гейдельберга она знала всех и каждого. Ее имя упоминал иногда и Бернхард, и его друзья, считавшие ее прихлебательницей, вечно околачивающейся на периферии, среди разных важничающих деятелей, которые обычно концентрическими кольцами скапливаются вокруг братии художников.

Меня никогда не интересовала периферия, прозябание где-то на обочине. Коммунисту нужна власть, для того чтобы накормить голодных, дать кров бездомным, снести стены между классами и в конечном счете уничтожить сами классы. Этого невозможно добиться, болтаясь на обочине. Маргинальность притягательна только для впечатлительных буржуа. Она позволяет буржуазии оправдывать собственную несостоятельность. Это удобное укрытие от опасностей и невзгод.

Я и в Москву переехала потому, что она стала средоточием народной революции. Мне очень хотелось почувствовать, что такое настоящая власть, Бернхарду тоже: он намеревался сделать себе имя в тамошнем театре и, может быть, в «Госкино», где в последнее время расцветал советский кинематограф. Нам обоим казалось, что в Москве нас ждут неисчерпаемые возможности. И в самом деле, у меня быстро завязались знакомства в Пролеткульте – организации, ставившей своей целью выявление скрытых творческих сил пролетариата (Вальтер не проявил к этому движению ни малейшего интереса, что еще раз свидетельствует о въевшейся в него буржуйской чувствительности).

Вальтер внезапно врывался в мою жизнь грозовой бурей с раскатами грома, вспышками молний и колыханием воздуха, а потом уносился за горизонт, оставляя за собой слабеющее эхо и дождь на многие дни. Сначала он не принял моего предложения приехать в Ригу, а через несколько месяцев приехал без приглашения, снял номер в дешевой гостинице-клоповнике и даже не сообщил, что он в городе. И стал ходить по улицам в надежде где-нибудь мельком увидеть меня. В своем фрагменте «Стереоскоп» он пишет: «Я оказался в Риге, чтобы увидеть одну женщину. Я не знал, где ее дом, не знал ни города, ни языка. Никто меня не ждал, всем я был чужой. Часа два я в одиночестве бродил по улицам. Такими безлюдными я их никогда не видел. Из всех дверей вылетало пламя, с каждого угла сыпались искры, все трамваи неслись на меня, словно пожарные машины. Мне почему-то важно было, чтобы из нас двоих сначала я увидел ее. Взглядом своих глаз она могла бы поджечь меня, словно чиркнув спичкой. Если бы она коснулась меня первой, я бы взлетел на воздух».

Иметь дело с человеком, находящимся в таком состоянии, было настоящей мукой. Я, как дура, разрешила ему остановиться у меня на две недели. Еще большим безумием было позволить ему однажды ночью, когда было много выпито, соблазнить меня.

– Милая, ты скована до невозможности, – сказал он. – Давай я сделаю тебе массаж.

Не успела я и глазом моргнуть, как его рука уже была у меня между ног. Дальше – больше, и вот он уже всем телом опустился на меня сзади. Я оставалась неподвижной и не смогла сопротивляться. Но на следующий день я сказала ему:

– Больше это не должно повториться. Я не хочу с тобой спать. Мой любовник – Бернхард.

Я просила его остаться мне другом, настоящим другом.

– Ведь друг ценнее, чем любовник, – успокаивала его я.

Он, видимо, обиделся и, упав духом, уехал из Риги.

Зимой 1926 года он, снова без предупреждения, объявился в Москве. Я тогда была в санатории, пыталась восстановить силы. Врачи в один голос говорили, что многолетний упорный труд в театре, где я хотела добиться профессионального успеха, и одновременно активная общественно-политическая работа изрядно расшатали мои нервы. Я не могу назвать себя сильным человеком, хоть и делаю вид, что несгибаема. Да и мои отношения с Бернхардом оставляли желать лучшего. Он морочил мне голову: сначала похвалит, а потом своими ухмылочками и тонкими шпильками перечеркнет все, что сказал. Видимо, он привык к тому, что актриса прыгнет сквозь любой, даже самый маленький, обруч, какой бы он перед ней ни поставил. Я находила это невыносимым и громко кричала:

– Ты мне не режиссер!

Но это не оказывало на Бернхарда никакого действия. С таким же успехом можно было бы кричать на бетонную плиту.

У меня не было ни малейшего желания видеть сейчас Вальтера, но он уже сидел у моей кровати, ерзал на стуле и курил одну сигарету за другой. Глядя на меня своими черными печальными глазами, он умолял меня уйти от Бернхарда и стать его возлюбленной. Какая нелепость! Он прислал телеграмму о том, что приезжает, и просил в ней бедного Бернхарда встретить его на Белорусско-Балтийском вокзале[78] (Бернхард, конечно, согласился: он считал Вальтера «милым стариной»). Они пришли прямо ко мне в комнату – Бернхард был озадачен, а Вальтер, затаив дыхание, ждал невозможного. Он подарил мне свою странную, словно написанную сумасшедшим книжечку фрагментов «Улица с односторонним движением». Она была посвящена мне: «Эта улица названа именем Аси Лацис, в честь инженера, проложившего ее через автора». Бернхард, увидев это посвящение, изумленно посмотрел на Вальтера. Слава богу, он не ревновал, это не в его характере. Потом, оставшись со мной наедине, он сказал:

– Ася, не нужно давать ему повода. Человек явно сходит по тебе с ума.

Но я и не давала ему повода. Я вообще ничего ему не давала!

Чего именно хотел он добиться этим приездом? Я не собиралась пускать его в свою санаторную койку: есть пределы того, на что можно пойти ради Народа, а политические убеждения Вальтера уже были неустойчивы. По его письмам можно было предположить, что он готов вступить в партию, но теперь, оказавшись в самом центре революции, он заартачился.

– Я не вполне уверен в правоте большевиков, – говорил он, – но в принципы социализма верю. Просто я не понимаю, как эта идеология смогла бы приносить пользу на практике. Прежде чем становиться членом партии, мне нужно по многим вопросам договориться с самим собой.

Так он и продолжал всякий раз что-нибудь нерешительно лепетать.

Я пыталась объяснить ему, что если он хочет остаться в Москве и преуспеть в здешнем литературном мире, то нужно вступать в партию. Скоро можно было бы обзавестись связями, а значит, и заказами. Можно было бы писать рецензии на пьесы или же статьи для Большой советской энциклопедии. На правильные культурные начинания выделялось много денег. Советы особенно горели желанием улучшить отношения с Германией, и им нужны были их сторонники в прессе, знавшие язык. Кто лучше подошел бы для этой роли, чем Вальтер Беньямин, чьи статьи уже выходили в нескольких ведущих газетах Берлина и Франкфурта?

– Разыграешь карты правильно, и успех у тебя в кармане, – сказала я ему. – В Кремле будешь работать!

Вальтер, как обычно, неопределенно кивнул. Он всегда неопределенно кивал.

Думаю, что против Советского государства его настроило то, что произошло с Эрнстом Толлером. В то время Толлер был, несомненно, самым влиятельным драматургом-социалистом, одним из руководителей недолго просуществовавшей Баварской Советской Республики. Его пьесы в переводе ставились в России, и их посмотрело огромное количество зрителей. О его приезде в столицу трубили повсюду: везде висели афиши, их клеили на стены и заборы, по бокам трамваев, на вокзалах. Ожидалось, что он прочтет лекцию в институте Каменевой[79], и послушать его собирались сотни людей. Увы, прямо перед его прибытием он подвергся нападкам со стороны своего врага Пауля Вернера, утверждавшего, что Толлер ведет контрреволюционную деятельность. «Правда» неожиданно приняла сторону Вернера, и, когда Толлер приехал читать свою лекцию, двери института оказались запертыми.

– Возмутительно! – повторял Вальтер. – Вот так взять и наброситься на Толлера, запретить ему выступать. А ведь он выдающийся человек!

Я попробовала объяснить ему, что в России борются друг с другом множество разных взглядов и общепринятое мнение постоянно меняется. Звезда Толлера снова взойдет на театральном небосводе, если он докажет, что является полезным членом партии.

– Кому какое дело, в партии он или нет? – почти крикнул Вальтер, сидя у моей постели.

Слыша, как мы отпускаем шуточки по тому или иному поводу, кое-кто из санаторского персонала и так уже смотрел на нас с подозрением.

– Мы должны быть сплоченными, – сказала я. – Все, что мы можем, – это обеспечить единство партии. Внутри ее, конечно, могут быть разногласия. Они даже должны быть. Но если мы слишком увлечемся спорами друг с другом, силы реакции погубят нас.

Бернхард сидел за спиной у Вальтера и закатывал глаза. Он делал для Беньямина все, что мог, даже представил его редактору Большой советской энциклопедии, который заказал статью о Гёте. Но благодарности от Вальтера было не дождаться. Все его мысли были о другом: обо мне.

До сих пор вижу, как он сидит, вздыхает, внимательно смотрит мне в глаза, словно умирающий, который боится темноты. Он появлялся у моей постели каждый день после обеда с охапкой цветов, конфетами, коврижками, свежими сливками. Рисовал фантастические картины нашего будущего.

– Нам нужно опять поехать на Капри, – снова и снова говорил он. – Пойти в пещеру Матермания.

Пару раз, когда Бернхарда не было, он набрасывался на меня, и мне приходилось слегка подыгрывать: я перебирала пальцами его волосы, но не слишком много ему позволяла. Однажды он сильно напугал меня: заплакал и сказал, что если я не отвечу ему взаимностью, то он обязательно умрет, может быть, прямо на полу у моей кровати.

– Ася, ты меня любишь? Скажи правду, пожалуйста!

– Люблю, – ответила я. – Но скорее как друга.

– Скорее как друга, чем как кого?

– Чем как любовника…

После этих слов он разрыдался, стал спорить. Он всегда был как дитя.

– Послушай, – в отчаянии сказала я, – я скоро приеду к тебе в Берлин. Нам нужно прийти к какому-нибудь решению.

И я умоляла его быть сдержаннее в присутствии Бернхарда, говорила, что любой другой на месте Бернхарда уже наверняка убил бы его. И напоминала ему, что я сама нездорова.

– Ты приедешь ко мне в Берлин? – спросил он, глядя на меня широко распахнутыми невинными глазами.

– Да, обещаю.

– Без Бернхарда?

– Сама приеду, одна.

Я понимала, что если не обнадежить его, то он останется в Москве навсегда, надеясь со временем покорить меня. Было заметно, что Бернхард уже теряет терпение: так, однажды вечером у меня в комнате он потребовал, чтобы Вальтер как можно скорее уехал из России.

– Вальтер, ты никогда не сможешь жить здесь литературным трудом, – сказал он.

– А ты прав, – к немалому моему удивлению, сказал Вальтер. – Я уеду. – Он схватил Бернхарда за руку и сжал ее в своей. – Спасибо за откровенность.

Бернхард не скрывал от Вальтера и того, что думал о его работе, – часто говоря вещи весьма неприятные.

– Хороший писатель не всегда пишет красивыми, трудными предложениями, которые хочется запомнить, – сказал он Вальтеру как-то после обеда. Речь шла об «Улице с односторонним движением». – У Толстого и Гоголя соотношение великолепных фраз и посредственных – примерно одна к тридцати. А в твоей прозе каждое второе предложение трудное и яркое. В итоге запоминать приходится слишком много. Нет движения вперед по тексту.

Услышав это, Вальтер сначала вроде бы очень огорчился, а потом сказал:

– Боюсь, ты совершенно прав. Мне никогда не найти своего читателя.

– Для этого нужно изменить стиль, – сказал Бернхард.

– Этого я сделать не могу. Ведь это будет безнравственно, разве нет?

Тогда-то он, наверное, и принял решение уехать из Москвы. Назавтра он начал собираться.

На следующей неделе я чувствовала себя достаточно хорошо и смогла сама проводить Вальтера на вокзал. Было начало февраля, но уже пришла оттепель, по сторонам широкой Тверской снег превратился в сплошную слякоть, и приходилось обходить лужи и курящиеся паром кучи навоза. Мы шли по улице, Вальтер, не говоря ни слова, крепко держал меня за руку. Два раза он останавливался, внимательно смотрел мне в глаза и вздыхал.

Поднявшись в вагон, он повернулся и устремил на меня горестный взгляд.

– Вальтер, с тобой все будет хорошо? Правда?

– Я бы все отдал за твою любовь, – сказал он.

– Знаю, знаю.

– Мне остается хоть какая-нибудь надежда?

– Надежда остается всегда, – ответила я. – Разве можно жить без надежды? Но не думай об этом слишком много.

Вальтер с силой закусил губу. Потом попытался заговорить, но не смог ничего произнести – видно было, лишь как шевелятся его губы.

К моему большому облегчению, проводник дал свисток, тормоза отпустили, и состав вздохнул.

– Иди на свое место, – проговорила я.

– Ни о чем больше не могу думать – только о тебе.

– Прошу тебя, есть темы получше. Думай о Гёте.

– Ты для меня важнее.

Когда мужчина любит тебя больше, чем ты его, это очень утомляет. И разрывает сердце. Поезд тронулся, я помахала ему, но он не выглянул в окно. Он обхватил лицо руками и весь сгорбился. Может быть, просто так падал свет, но волосы его белели, словно иней, как будто на него дохнуло из потустороннего мира. Кажется, он плакал. «Что за великолепный зануда, – подумала я. – Великий зануда».

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Об эффекте дежавю сказано много. Но я вот думаю: а правильно ли названо это явление и не точнее ли его описывала бы метафора, взятая из области акустики? Может быть, лучше было бы говорить о том, что события настигают нас подобно эху, разбуженному зовом, звуком, который мы, кажется, слышали где-то в темноте прошедшей жизни. Таким образом, если мы не ошибаемся, мгновения, воспринимаемые сознанием так, будто мы их уже прожили в какой-то предыдущей жизни, обычно производят на нас впечатление акустически, в форме звука. Слово, какой-нибудь стук или шорох словно наделен волшебной силой и переносит нас в прохладный склеп давно минувшего времени, из-под сводов которого настоящее как будто возвращается лишь эхом.

9

Лиза Фиттко

Ганс не оставлял попыток добыть себе место на каком-нибудь корабле, отправлявшемся в Касабланку, мой брат тоже. Свою жену Еву и их маленькую дочку Тити брат препоручил мне. Наш план состоял в том, чтобы перейти испанскую границу. Путь вдоль моря был, по всей видимости, свободен, и пройти его было нетрудно. Из Испании можно было попасть в Португалию, которая считалась более удобным местом, чтобы переждать войну, чем Марокко. Португалия, конечно, должна была остаться нейтральной, а уровень жизни там был довольно высокий. Предполагалось, что все мы сможем встретиться, когда закончится нацистская зима, сколько бы она ни продлилась.

Ева и Тити пока остановились у знакомых в Монпелье, они должны были сесть в поезд, которым я поеду до испанской границы. Я отправила им телеграмму и сообщила точное время, но посадки на промежуточных станциях всегда заставляют меня нервничать: может случиться все, что угодно.

Поезд прибыл на станцию, но, как я и опасалась, ни Евы, ни Тити не было видно. Проводник крикнул:

– Посадка закончена!

Резко засвистел свисток.

Я бросилась к проводнику.

– Я жду родственников, – сказала я. – Мы должны были здесь встретиться.

– Мне жаль, мадам, – ответил он.

Зная, что, свесившись с подножки вагона, можно задержать отправление поезда, я так и поступила.

– Прошу вас, мадам! Пройдите в вагон! У нас же расписание! – настаивал проводник.

Я склонилась со ступенек, притворяясь, что ничего не слышу.

Через минуту, которая показалась мне десятью, раздался долгожданный пронзительный крик:

– Тетя Лили! Тетя Лили!

Ева бежала сзади, пытаясь догнать девочку.

Я заняла им места в вагоне рядом с собой, чем очень раздосадовала других пассажиров. Мерзкая старушонка, накрашенная так, что хоть в гроб клади, возмущалась:

– Нечего захватывать места! Во Франции это запрещено!

Но я проявила твердость.

– Это разрешено! – сказала я голосом, плавно поднявшимся на несколько регистров.

Переспорить меня не смог даже проводник.

– Нужно будет уточнить, – сказал он, когда обратились к нему.

Не успели мы усесться, как Тити заголосила:

– Тетя Лили, а у вас есть пирожное или шоколадка? Мама сказала, у вас есть.

– Прости, Тити, у меня для тебя ничего нет.

– Вот хлеб, – вмешалась ее мать, достала из сумки маленькую булку и отломила Тити кусочек. – Du pain, – сказала она по-французски.

Девочка схватила краюшку.

– По-немецки мы говорим «Brot». Тетя Лили, а вы говорите «Brot» или «du pain»?

Мы с Евой замерли. Если бы попутчики поняли, что мы из Германии, трудно представить, что могло бы произойти.

– Как давно мы с тобой не виделись! – воскликнула я, подхватив ребенка и усаживая себе на колени. – Красавица ты моя маленькая!

Я принялась гладить белокурые кудри девочки, чтобы отвлечь ее.

У Евы дрожала челюсть. К счастью, в вагоне (заполненном в основном солдатами) больше никто не обратил внимания на слова Тити. Взрослые нечасто слышат детей: их болтовня воспринимается как звучащая фоном музыка, слегка раздражающее, а иногда очаровательное щебетание, не несущее никакого смысла, если только ты не мать или отец.

Пор-Вандр, прибрежный городок, расположенный прямо на границе с Испанией, был последней остановкой для большинства бежавших эмигрантов. Мы прибыли в конце дня, и, когда я сошла с поезда, глаза мои наполнились слезами. Я и забыла о том, какая красота нас тут ожидала: зазубренная линия синих холмов невдалеке, луга, заваленные сеном, рядом с железной дорогой и сбегающая вниз по склону деревня, надевшая на себя Средиземное море, словно яркий бирюзовый нагрудник. Тянуло предвечерней прохладой, небо отсвечивало оранжевым; напротив кедрового ветролома, принимая фантастические, причудливые формы, клубились облака. Розовые, голубые, белые домики сшибались друг с другом – как дети, наперегонки бегущие к морю. Здесь царил робкий покой, так непохожий на бешеный грохот Тулузы и Марселя.

Природа всегда с нами, подумала я. Она первозданна, она возрождает. Она воодушевляет нас или уничтожает, но всегда для того, чтобы дать новую жизнь. Она так свежа, бесконечно глубока, совершенно спокойна и в то же время дика, она восхитительным образом ничего не знает о страдании, алчности и скорбях человека. Когда природа рядом, невозможно долго печалиться или испытывать страх. «Что могут со мной сделать немцы? – думала я. – Убить, в худшем случае – пытать. Но что бы они ни сделали, это не продлится долго. Вскоре после этого я воссоединюсь с землей, скалами и ручьями, горами и деревьями. Это мой настоящий мир, и его у меня никому не отнять».

Ганс посоветовал мне найти Жан-Люка Феррье, который вроде бы был докой по части тайного перехода через границу, и, заселившись в квартиру, найденную моей невесткой, мы направились к нему.

Этот добродушный человек угостил нас горячим шоколадом.

– В Пор-Вандре сейчас прячутся десятки беженцев, – сказал он, то поднимая, то опуская седые брови.

Как и большинство мужчин в маленьких французских городках, он был немолод. Молодые были на фронте или скрывались в горах, где уже формировались части Сопротивления.

В сырых подвалах и на темных чердаках ютились целые семьи. Те, кто посмелее, выходили на улицу – опустив головы, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Жители Пор-Вандра в большинстве своем сочувствовали беженцам, а те дожидались удобного момента, чтобы уйти в Испанию.

Уже несколько месяцев не прекращался поток беженцев в Испанию через Сербер, люди шли по живописной прибрежной тропе пять-шесть часов, дорога фактически занимала целый день. Пограничники смотрели на это сквозь пальцы – до последней недели, когда пришел приказ немецкой Комиссии Кундта (отделения гестапо, действовавшего на неоккупированной части Франции) немедленно и полностью остановить исход беженцев. В рядах пограничников тут же, как ядовитые цветы, вскормленные черноземом этого темного времени, появились сторонники нацистов. Возможно, из-за ожидавшейся полной оккупации вся жандармерия вдруг стала проявлять невиданное рвение. Целые поезда уже везли беженцев на север для «репатриации»: это означало, что их сразу же отправят в немецкие концлагеря.

Чуть западнее находился еще один приграничный городок, Баньюльс-сюр-Мер. Его мэром был дородный господин, месье Азема, по словам месье Феррье – ярый социалист, значит готовый помогать любому, кто бежал от нацистов. К нему я отправилась через пару дней после того, как мы устроились на месте. Мне не терпелось побольше разузнать о секретной тропе, ведущей в Испанию. Если верить Феррье, по ней еще можно было пройти. Ее называли «la route Lister» в честь генерала Листера, республиканца, героя испанской гражданской войны, помогавшего людям бежать этим маршрутом из Испании.

Азема жил в каменном доме, заслуживавшем скорее названия хижины, на краю крутой, поросшей чертополохом тропинки. Я решительно постучала в дверь. Хозяин открыл и, щурясь от солнца, стал пристально разглядывать меня.

– Вы месье Азема?

– Чем могу вам помочь?

– Меня к вам направил месье Феррье. Я немецкая социалистка, и мне нужно в Испанию.

– А, месье Феррье! Чудесный человек! – Он поднял глаза, обнажив белки, и мне стало не по себе. – Входите, мадам.

Меня охватило беспокойство: можно ли вот так просто взять и отдать свою жизнь в руки этого человека? Кто в эти времена отличит друга от врага? Но наступает момент, когда нужно просто довериться, а что-то в его голосе заставило меня поверить ему.

Мы сидели за кухонным столом, я рассказывала, а он внимательно слушал. У него было необыкновенно открытое, спокойное лицо. Я поняла, что первое впечатление было ошибочным. Бояться было нечего.

– Я помогу вам, – сказал он, – но вы тоже должны помочь мне. Видите ли, в вашем положении находятся многие. Людям во что бы то ни стало нужно бежать. – Он забарабанил пальцами по столу. – По глазам вижу: вы сильная женщина, многое пережили. К сожалению, la route Lister – трудный маршрут и очень опасный. С другой стороны, скоро он может остаться единственной лазейкой для тех, кто хочет покинуть Францию.

Я ответила, что помогу, чем только смогу, и он, нарисовав на листке желтой почтовой бумаги карту, стал подробно описывать маршрут:

– Вам нужно сначала сходить самой. Запомнить тропу, чтобы потом рассказывать другим. Меня здесь может не быть уже через месяц, через неделю… За мной ведь следят. Мне вести людей в Испанию небезопасно.

– Сделаю, что смогу, – сказала я, понимая, что смогу мало.

Старый мэр поцеловал меня в лоб. Огрубелую смуглую кожу вокруг его губ покрывали морщинки, похожие на складки на высохшей ягоде.

– Милая моя, сам Бог вас послал нам. – На глазах у него выступили слезы. – Я так благодарен, видите. Мне даже неловко.

Ну что мне было делать? В таких ситуациях не откажешь. Я решила пока сама не уходить в Испанию, а до поры до времени сидеть в Баньюльсе или Пор-Вандре. La route Lister должна оставаться путем к спасению как можно дольше. Конечно, в числе первых нужно будет провести через горы Еву и Тити: кто знает, как скоро пограничники успеют все пронюхать, а я хотела, чтобы семья брата как можно скорее благополучно добралась до Португалии.

Азема вручил мне большую сумку, полную овощей и банок молока.

– Молоко – для ребенка, – сказал он. – А бутылка вина – для вас. Любите вино?

Я была рада вину и всему остальному; правда, возвращаться в Пор-Вандр с нагруженной сумкой было тяжелее. И все же я не могла не наслаждаться зигзагообразной дорогой вдоль отвесной скалы. Идя в Баньюльс-сюр-Мер утром, я почти не замечала пейзажа: все мои мысли были заняты Азема. Но сейчас, подружившись с мэром, я успокоилась. Теперь волнение не мешало мне видеть мир вокруг меня.

Вдали мерцало море. За подножья гор, поднимавшиеся с одной стороны, цеплялись мох, кустарниковые дубы, сплющенные кедры. С другой стороны в долину спускались по склону подернутые дымкой тучные виноградники, на которых группками трудились работницы – маленькие пожилые, высушенные солнцем женщины, небольшая часть целой армии иссохших вдов в черных чепцах, что населяет Cредиземноморье. Небо было глубже и синее, чем море. Я долго стояла под поздним утренним солнцем и смотрела на чайку, повисшую на краю облака. Словами не передать того, что я чувствовала. Чтобы это понять, нужно было быть там.

Через пару дней, когда я отдыхала у себя в комнате в Пор-Вандре, в дверь тихо, едва слышно постучали – я уж подумала: не ставня ли где-то хлопнула? Потом поняла: за дверью кто-то стоит. Не знаю почему, но меня раздражает, когда люди действуют так нерешительно. Громче, чем требовалось, я спросила:

– Кто там?

Ответа не последовало.

Недоумевая и немного испугавшись, я открыла дверь и увидела перед собой невысокого человека средних лет, с животиком, в мятом шерстяном костюме и очках с толстыми стеклами.

– Простите меня, фрау Фиттко, за нежданный визит, – проговорил он, с трудом подыскивая слова, кланяясь и переминаясь с ноги на ногу. – Надеюсь, я не отрываю вас от чего-то важного.

Когда он говорил, его кустистые черные усы чудно подпрыгивали. Он весь пропах высохшим потом и табаком.

Прошло не меньше минуты, прежде чем я узнала Вальтера Беньямина, который как будто состарился за прошедший год лет на десять. В глаза мне бросились до блеска начищенные черные кожаные туфли и лоснившийся от долгой носки старомодный галстук, казалось душивший его. Рукава пиджака и отвороты на брюках были сильно обтрепаны.

Говоря, он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то выше моей головы.

– Я недавно встретил вашего мужа герра Фиттко, и он навел меня на мысль найти вас здесь. Простите за смелое предположение, но он сказал, что, может быть, вы будете настольно любезны, что поможете мне перейти через границу в Испанию. Я бы и сам пошел, но, понимаете, эта местность мне незнакома.

Вполне в духе Ганса было решить за меня, что я могу все, и он, конечно, был прав. Я действительно вполне неплохо справлялась почти с чем угодно. Но все-таки тут он и впрямь высказал довольно смелое предположение.

– Прошу вас, доктор Беньямин, входите, – сказала я.

Он покачал головой (вероятно, не желая заходить в комнату, где женщина находится одна), и я согласилась прогуляться с ним в деревню. Мы нашли маленькое кафе под открытым небом с видом на море и постарались, чтобы никто не подслушал наш разговор. Мы сидели друг напротив друга, но он избегал встречаться со мной взглядом. Разговаривать так неудобно, но я понимала, что имею дело с берлинцем старой школы. Мне никогда не нравились деланые манеры, но он не фальшивил – просто старался соблюдать приличия. Он напомнил мне моего деда, который на улице приветствовал каждого, приподнимая шляпу.

Мне приходилось раньше встречать доктора Беньямина в гостях, и я была с ним шапочно знакома. Наш парижский кружок был, конечно, очень небольшим, и доктор Беньямин прослыл в среде эмигрантов интеллектуалом. Ганс иногда упоминал о нем как о «человеке, который просиживает в Национальной библиотеке, ничего не выпуская из-под своего пера».

Герр Беньямин (или «Старина Беньямин», как я окрестила его про себя) оказался более плодовитым, чем представлял себе Ганс. Он всегда таскал с собой потертый кожаный портфель с огромным капитальным трудом его жизни.

– На эти страницах – все, что я знаю, – сказал он, показывая рукопись, – и это единственный экземпляр.

– Вам нужна целая команда монахов, – пошутила я.

Он непонимающе посмотрел на меня.

– Чтобы переписывать книгу.

– А, писцов, – мрачно улыбнулся он.

Шумное веселье было ему не свойственно, но иногда он раскатисто посмеивался – часто со странным придыханием, как будто впитывая шутку легкими. Видимо, в его жизни мало что способствовало веселью. Так, недавно в Марселе его сбросили в море, и если бы не случайно проплывавшая мимо лодка, то и он, и его рукопись погибли бы в пучине.

– Могу я предложить вам сигарету? – спросил он.

– Нет, спасибо.

Он прикурил сам, аккуратно поместив сигарету между губами и прикрыв спичку руками, чтобы ее не погасил довольно сильный ветер, дувший с моря.

После долгой затяжки он сказал:

– Сначала я поеду в Мадрид, а потом, наверное, в Танжер, откуда, как меня уверяли, можно беспрепятственно добраться до Кубы – будет видно по обстоятельствам. А после войны я планирую поселиться в Нью-Йорке.

– Говорят, Нью-Йорк – красивый город, – сказала я.

– Я тоже об этом слышал. У меня там друзья. – Его взгляд остекленел. – Ну, то есть я хорошо знаю нескольких человек в Нью-Йорке.

Говорил он с невеселой интонацией, голос его замирал в конце каждой фразы, и я поняла, что он ни секунды не верил в то, что когда-нибудь попадет на Кубу или в Нью-Йорк. И в том, что там его ждут друзья, он, быть может, тоже сомневался. Беньямин отпустил эту реплику как воздушный шарик на нитке, и он, разноцветный, подпрыгивал на ветру. Но это был всего лишь воздушный шарик: острое внимание к смыслу может уколоть его, и он лопнет.

В Марселе Старина Беньямин проникся дружескими чувствами к женщине средних лет по имени Хенни Гурланд. Она со своим сыном-подростком Хосе тоже отчаянно стремилась выбраться из Франции: ей (как и всем нам) отказали в выездной визе в Марселе. Мужа ее герра Гурланда убили летом при попытке бежать из военной тюрьмы недалеко от Тура, куда его посадили для «репатриации» в Германию. Старина Беньямин хотел, чтобы Гурланды перешли Пиренеи вместе с нами.

– Фрау Фиттко, значит, вы проведете нас в Испанию? Я не ошибся в своих надеждах?

– Проведу, если смогу.

– Конечно сможете, – сказал он. – Я в этом совершенно уверен.

Я объяснила ему, что пока еще не успела сама испробовать этот маршрут. И правда, идти я могла лишь по схеме, набросанной Азема, да и ту он начертил по памяти. Понятно, насколько ненадежной может быть такая карта, особенно когда пытаешься вспомнить все повороты тропы. Еще там было несколько важных ориентиров, их нельзя было пропустить: горная хижина, которая должна остаться слева, семь сосен на плоской возвышенности, которые следовало оставить справа, где-то рядом с вершиной вроде бы должен был появиться виноградник, и если пройти через него там, где надо, то попадешь на ту самую вершину. С одной стороны тропа круто обрывалась вниз ущельями, местами она сильно сужалась. Серьезной опасности переходу прибавляло и то, что в любой момент могли обрушиться и посыпаться камни. Азема предупреждал, что восхождение будет нелегким.

– Риск при переходе есть, – сказала я, несколько смягчая реальное положение дел: лучше было не пугать его лишний раз. – А здоровье у вас явно не на высоте.

Он уже рассказал мне о состоянии своего здоровья больше, чем мне хотелось знать, и ничего хорошего я не услышала. Сердце и легкие у него были слабые, и он был не очень вынослив. Руки у него даже сейчас тряслись, как у старика.

– Боюсь, самый большой риск – это никуда не идти, – сказал он. – Разве у нас есть выбор?

Никто в здравом уме не стал бы с ним спорить. Больше всего меня сейчас беспокоило, насколько точна карта Азема и вынесет ли Старина Беньямин этот переход.

Мы встретились следующим утром, как и договорились. Сначала мы решили поговорить с мэром Азема и попросить его рассказать о маршруте нам обоим: одна память хорошо, а две – лучше. Еву я попросила с неделю подождать, я собиралась повести ее с Тити, когда пойду через горы во второй раз и буду увереннее знать маршрут.

Сигнал тревоги включился у меня внутри, уже когда мы отправились в Баньюльс-сюр-Мер. Старина Беньямин хромал, его одолевала сильная одышка – несмотря на все мои уговоры, он наотрез отказался расставаться со своим портфелем.

– Боюсь, я не очень доверяю хозяину, – сказал он. – Недавно было несколько неприятных случаев.

Я не стала расспрашивать его об этих случаях. Было ясно, что Беньямина не разлучить с его рукописью.

Когда мы подошли к дому мэра, Беньямин был бледен совсем как мертвец: кровь отлила от щек, они светились нездоровой белизной. Он глубоко втягивал в себя воздух, как будто изо всех сил пытаясь напитать легкие. Губы у него стали синевато-серыми.

– Вам плохо? – спросила я. – Я могу найти в Баньюльсе врача, мэр поможет – если нужно.

Он поднял руку.

– Я прекрасно себя чувствую, спасибо, – сказал он, задыхаясь. – Просто немного запыхался. Не привык ходить на большие расстояния, вот и все.

Не знаю почему, но я не стала с ним спорить. Он был очень нездоров, но и речи быть не могло о том, чтобы пробиться сквозь железные кружева благовоспитанности, которые он на все изящно набрасывал. Подвергать сомнению его ответ было бы неприлично.

Мэр восторженно приветствовал нас и достал из буфета графин красного вина. Мы расположились у него на террасе и выпили по несколько бокалов, внимательно слушая описание маршрута. Вкус у вина был терпкий. Азема показал на розовато-лиловые Пиренеи, высившиеся вдали.

– Там, у вершин, горы кажутся такими грозными, – сказала я.

Мэр Азема не стал нас успокаивать.

– Да, они крутые, но за ними – Испания. – Все-таки, как бы в утешение мне, он добавил: – Но это и хорошо, что они крутые. Это защита для вас и ваших друзей.

Старина Беньямин спросил:

– Вы читали «Дон Кихота»?

Мэр засиял улыбкой:

– Bien sûr[80], мой друг. Эта книга у меня в спальне лежит!

– Тогда вы поймете, почему я так стремлюсь попасть на испанскую землю. Я въеду в Испанию на Росинанте.

«Да, Старина Беньямин, у тебя точно вместо мозгов голова творогом набита, – подумала я. – Пожалуй, только Росинанта, твоей невидимой клячи, тебе и не хватает».

Мэр приблизил к нам свое красное широкое лицо; его массивная голова покачивалась.

– Вам нужно сходить туда сейчас – пройти по нижней части тропы, за которой уже сам маршрут Листера начинается. Дорога обманчива, можно ненароком свернуть не там, где нужно. При дневном свете виднее. – Он склонился над своей картой. – Дойдите до этой поляны. – На схеме это место было отмечено знаком «Х». – Потом возвращайтесь, и мы еще посовещаемся.

– До поляны долго идти? – осведомился Старина Беньямин.

– За час-другой дойдете. Прогуляетесь, удовольствие получите – вот увидите.

– Вы к нам очень добры, – сказал Старина Беньямин, отхлебнул вина и долго держал его во рту, прежде чем проглотить.

Мэр рассказал нам, что пограничников в районе Баньюльс-сюр-Мер стало больше и они беспрестанно несут дозор.

– Говорят, и днем и ночью, – сказал он. – Вы сами понимаете, что это значит. Не мне вам объяснять.

– Всегда хорошо знать об опасности заранее, – сказала я, постаравшись, чтобы Старина Беньямин услышал меня.

У меня было какое-то мрачное ощущение, что он недостаточно напуган и поэтому может сделать какую-нибудь глупость.

До сих пор слышу, как Старина Беньямин, театрально кланяясь, прощается с мэром:

– Тысячу раз благодарю вас, monsieur le maire[81].

Гурланды остановились в Баньюльсе, в маленьком пансионе, что было удобно для нашего плана. Сегодня во второй половине дня мы сходим на разведку по нижней тропе, а завтра утром, ровно в четыре, отправимся в Испанию.

Мы вышли сразу после обеда. Увидев, что Гурланды, по всей видимости, полны сил, я почувствовала облегчение. Правда, скоро я поняла, что Хосе – трудный подросток и проблем у него больше, чем обычно бывает у мальчиков его возраста. Оставалось надеяться, что это не помешает нашему переходу через горы. Фрау Гурланд была широкобедрая блондинка, ей было далеко за сорок, хотя выглядела она моложе. Хосе было пятнадцать лет, это был очень сильный парень с тяжелым взглядом голубых глаз и необычным сочетанием завивающихся штопором светлых волос и темно-оливковой кожи.

– Сегодня нам предстоит отличная прогулка! – сказал Старина Беньямин.

Хосе посмотрел на него с жалостью.

– Может быть, вам подождать здесь? – предложила я. – Поберечь силы на завтра, а?

– Я сегодня отлично себя чувствую, – ответил он. – Хочу пойти с вами, посмотреть, как это будет. Обычно волнуешься, пока не потрогаешь что-нибудь своими руками.

Щеки у него разрумянились, но он казался весьма бодрым и энергичным. Ясно было, что его не отговорить.

– Портфель отдадите мне, я понесу, – сказал Хосе, которому Старина Беньямин, очевидно, понравился.

– Устану – отдам, – ответил тот, – но пока мне и с ним хорошо. Видишь ли, в него набито столько славных лет жизни!

Когда мы вышли, холодное солнце высвечивало и осматривало все, чего касалось своими лучами, как будто тщательно, бесчувственно готовилось к зимней охоте. Юркнул в глубокую нору тощий заяц. На сломанной ветке расселись дрозды. С моря задувал ветер, бил нам в лицо, затрудняя движение. Старина Беньямин, в своем костюме и городских туфлях, измятой белой рубашке и заляпанном едой галстуке, казался здесь, в нашей схватке с ветром, до смешного не к месту. В парижском метро он смотрелся бы куда натуральнее.

С неба пикировали чайки, некоторые из них скользили над жнивьем, кормясь у самой окраины Баньюльс-сюр-Мера. Тут и там, словно укрощенная молния, были разбросаны тюки сена. Цвета пейзажа: синь, как на масляных картинах, глянцевитая, неброская зелень, коричневые, почти картофельные оттенки – сияли ясностью последних дней сентября.

– Мы идем по планете, – сказала я, не обращаясь ни к кому в особенности.

Так и было: мы как будто приподнялись над землей. Было легко, покойно и радостно. Хотя бы ненадолго я забыла о пограничниках.

Каждый из нас плыл в облаке собственных мыслей, не вступая в разговоры. Старина Беньямин был гораздо живее, чем когда мы шли с ним из Пор-Вандра, – тогда ему приходилось останавливаться каждые десять-пятнадцать минут, чтобы отдышаться. В какой-то момент, к моему большому удивлению, он даже стал что-то тихонько напевать по-немецки – кажется, из вагнеровского «Тристана». Вряд ли ему по сердцу этот антисемит – хотя как знать? У интеллектуалов свои резоны. В любом случае вряд ли было благоразумно именно сейчас петь по-немецки. Я ничего не сказала только потому, что рядом никого не было и сильный ветер заглушал слова.

По дороге я сверялась с планом мэра Азема, внимательно отмечая каждый ориентир. Первая часть нашей предварительной разведывательной вылазки оказалась совсем не той приятной двухчасовой прогулкой, что нам нарисовал мэр. Уже минут через сорок после того, как мы вышли, тропа резко повернула вверх, а впереди нас ждало еще три или четыре часа ходьбы. Когда начался подъем, Старина Беньямин с благодарностью отдал портфель Хосе Гурланду. По тому, как он покраснел, видно было, что ему приходится нелегко. Примерно каждые четверть часа он ненадолго останавливался, чтобы передохнуть, втягивая щеки при вдохе и потом со свистом выдыхая.

На втором часу Беньямин, кажется, стал выбиваться из сил, и я предложила ему с Хосе вернуться. Мы бы продолжили путь с Хенни Гурланд.

– Все хорошо, – непреклонно сказал он. – Просто давайте мне иногда немного отдышаться. Для человека моего возраста это нормально.

Что я могла сделать?

К счастью, вскоре тропа пошла горизонтально. Наконец мы добрались до разрушенной конюшни – первого главного ориентира. За ней была поляна, о которой говорил мэр. Мы устроили там привал. Я достала из рюкзака хлеб и сыр, взятые на всех. Хенни в своем рюкзаке несла бутылку вина, и мы, как и положено, пустили ее по кругу. Хосе запасся шоколадом и тоже поделился со всеми.

– Пикник – это чудесно, – сказал Старина Беньямин.

Вдруг вдалеке показался патруль: четверо или пятеро солдат шли цепочкой, падающие впереди них черные тени как бы прокладывали им путь.

– В конюшню! – шепнула я, пускаясь бежать.

Сердце заколотилось, остро отдаваясь в шее и висках. Пригибаясь как можно ниже, мы пробирались к постройке.

Около часа мы пролежали, вжавшись в старое сено. Пограничники, очевидно, нас не заметили.

– Они что, повсюду? – спросила Хенни Гурланд.

– Для этого горы слишком велики, – нашлась я с ответом. – Небольших патрулей, наверное, выставлены десятки, но вероятность того, что нас задержат, невелика, особенно когда мы поднимемся выше. В предгорьях опаснее. Может быть, лучше было пойти в сумерки.

Про себя я подумала, что мэр Азема вряд ли был прав, посоветовав нам сходить на разведку средь бела дня.

– Мы легкая добыча, – изрек Старина Беньямин, выпучив глаза за стеклами очков.

Забавно было слышать от столь одаренного человека фразу из третьеразрядного детективного фильма.

Мы вышли и увидели впереди огромный валун, упоминавшийся Азема: каменную массу в форме луковицы, смахивавшую на лысую макушку и окаймленную гривкой травы и чертополоха.

– Ну и скалища, – сказал Старина Беньямин. – Ни дать ни взять – лоб Бальзака.

– Что-что? – не поняла Хенни Гурланд.

– Похоже на голову Бальзака – писателя, – пояснил он.

Фрау Гурланд вздохнула. Железное терпение нужно, чтобы слушать такого человека. Все-то ему напоминает какую-нибудь книгу, или персонажа книги, или ее автора. Он и на смертном одре воскликнет: «Помню, в такой-то сцене, в такой-то книге так все и было!» И лишь когда он умрет, прекратятся эти вечные отсылки к чему-нибудь, ассоциации с другими моментами времени и истории, и тогда, наверное, и ему самому, и другим станет легче. Однажды становится важным само мгновение настоящего и отпадает его связь с тем, что было или будет. Так бывает, когда приходит смерть. Любой умирающий девствен.

– Поляна! – закричал Хосе.

От его крика Хенни на какое-то время лишилась самообладания, и я испугалась, что она сейчас даст сыну тумака, но, к счастью, радость оттого, что мы дошли до места, затмила ее негодование.

И действительно, среди высокого густого кустарника метрах в ста от нас послеполуденное солнце высвечивало поросшую травой прогалину, сиявшую, как гигантская монета. Это было именно то место, которое жирно отметил на своей карте Азема.

Старина Беньямин ускорил шаг.

– Идемте, – сказал он, и это был первый и последний раз, когда я услышала от него это слово.

С белым лицом, хватая открытым ртом воздух, волоча свою неизменную тяжелую ношу – портфель, он устремился к лужайке. В какой-то момент он даже побежал – накренившись, какой-то странной рысью. Достигнув поляны, он, раскинув руки, рухнул ничком в траву.

Хосе подбежал к нему и спросил, не ушибся ли он.

– Да нет, мне хорошо, просто чудесно! – сказал Старина Беньямин, перекатываясь на спину. – Эта полянка… Иногда достаточно какой-то лужайки в лесу – и тебе хорошо. Какой удивительный свет. Мне кажется, тут довольно красиво.

И он процитировал строку из стихотворения Верлена.

Бедный Хосе не понял, что это он бормочет, но по каким-то причинам, едва ли понятным ему самому, этот пожилой человек вызывал у него почтение. Для меня Беньямин был олицетворением Европейского Разума. И в самом деле, как я поняла позже, в Старине Беньямине было все то, что хотели навсегда уничтожить изверги-нацисты: аура терпимости и дальновидности, приобретаемая человеком, увидевшим многое с многих точек зрения. Даже его грустный смех был частью этой ауры. Я подумала: вот перед нами последний смеющийся человек. Последний, кто смеется смехом вечности. Отныне история будет историей слез, а труд интеллектуалов будет заключаться в оплакивании.

Мы лежали в траве. Солнце скользило вниз по западной части неба. Спине было холодно. Хорошо просматривалась темневшая внизу долина. Сквозь небосвод уже проступила бледная луна в серебристом туманном ореоле. Приближались сумерки.

Я сказала:

– Пора возвращаться в деревню. Завтра выходить до рассвета, так что надо поспать.

Хосе проворно вскочил на ноги и стал отряхивать с брюк траву.

– Я не пойду, – с какой-то мрачной твердостью в голосе сказал Старина Беньямин.

– Как это? – удивилась я.

– Боюсь, мне сегодня больше ни шагу не сделать. Я лишился ног.

Он кого угодно мог довести до белого каления. И как прикажете вести этого человека через Пиренеи?

– Вам незачем принимать такой скорбный вид, фрау Фиттко, – сказал он. – Я запросто переночую здесь. В траве очень удобно. Нет, правда, мне тут будет хорошо, к завтрашнему утру я наберусь сил, и мы продолжим наше восхождение. Я получу здесь заряд, который мне нужен, чтобы совершить этот переход.

– Ну конечно, – бросила я.

Одно было ясно: спорить с ним бесполезно.

– Вы же замерзнете, – сказала Хенни Гурланд.

– Вот, доктор, возьмите мой свитер, – предложил Хосе, тут же стянул с себя пуловер и отдал его Старине Беньямину. – А чемодан ваш я завтра принесу.

– Спасибо, Хосе, – ответил тот, с благодарностью принимая свитер. – Очень любезно с твоей стороны. В твоем свитере мне будет тепло и приятно всю ночь, буду спать, как новорожденный.

– Новорожденные не спят, – поправила его я. – Они каждые два-три часа требуют есть.

– Тогда я буду питаться звездами, луной, – сказал он и привел несколько приличествующих случаю строк Гейне, которых никто из нас не знал. – Если пойдет дождь, укроюсь в конюшне.

Так мы его и оставили: он сидел, как Будда, подобрав под себя ноги, полностью погрузившись в себя, мысли поглотили его еще до того, как мы начали спускаться. Это, несомненно, был самый необычный человек из всех, кого я встречала, редкий и сложный. Маловероятным казалось, что мы сможем вместе дойти до Испании, но поворачивать назад сейчас уже не имело смысла.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Вот описание моего здешнего, берлинского кабинета. Он еще полностью не обставлен, но и так радует глаз и пригоден для работы. Здесь все мои книги, и, несмотря на тяжелые времена, их количество увеличилось за несколько лет с тысячи двухсот до двух тысяч с лишком – и это еще у меня не осталось многих из старых. Да, это не обычный кабинет. Так, в нем нет письменного стола. Со временем и отчасти из-за некоторых обстоятельств (не только из-за моей привычки много работать в кафе, но и различных ассоциаций, постоянно проникающих в мои воспоминания о когдатошнем сидении за письменным столом) у меня выработался обычай писать только лежа. От прежних жильцов этой квартиры мне достался диван, чудесно подходящий для моих целей, хотя спать на нем невозможно.

10

Последовав порыву и решив провести ночь в предгорьях Пиренеев, Беньямин вскоре понял, что дождаться утра будет не так-то легко. У него ничего с собой не было: ни еды, ни питья, нечем было укрыться. Но было поздно. Спорить с ним, к его немалому удивлению, не стали. Фрау Фиттко, Хенни Гурланд и ее сын просто ушли, оставили его одного на непривычной и неуютной высоте – беззащитного, в каких-то развалинах конюшни.

Он не ожидал, что так похолодает. Солнце опустилось за горизонт, как подбитый, пылающий бомбардировщик, и мир захватила ночь, простерев над горами свое черное ледяное крыло. Быстро взошла луна, гроздьями высыпали звезды, дерзко разыгрывая над головой целую антологию мифов: о великанах и героях, демонах, сказочных зверях. Разглядывая небо через окно конюшни, Беньямин представлял себе, чтó мог бы чувствовать какой-нибудь пастух в Древней Греции, каждую ночь мучимый столькими непонятными мерцающими знаками, не поддающимся прочтению текстом. Людям нужны боги и герои, нужны мифы, чтобы обретать и раскрывать смысл. Разум и Вселенная должны объединить усилия, чтобы создать сознание. Беньямин начинал думать, что смерть – это лишь конец обозначения, снятие символов с преходящих явлений, обозначаемых ими.

Он чувствовал, как резко и бесповоротно начинают отделяться друг от друга слова и предметы, как слегка сдвигается почва под ногами. Одновременно он слышал, как печально шелестит высокая трава на ветру, чувствовал запах гнили от разрушающихся подпорок конюшни, видел умирающий свет. И впервые ему стало страшно: теперь он понимал, что мятый костюм нисколько не согреет его, галстук выглядел здесь какой-то нелепостью, старомодным элементом одежды, пережитком навсегда исчезнувшей цивилизации. Галстук висел у него на шее, как онемевший язык. «Что бы он произнес, если бы смог заговорить?» – подумал он и закричал:

– Кря-кря-кря!

Крик растворился в хихиканье, и эхом засмеялись в ответ горы.

– Я схожу с ума, – прошептал он.

Сердце его странно затрепетало, словно оса в банке, в руках стало покалывать. Он решил выйти на воздух. В конюшне нечем было дышать.

Просторная поляна, покрытая жесткой травой, была восхитительна. Обхватив себя руками, чтобы не уходило тепло, он подался вперед, навстречу пронизывающему ветру. От дыхания перед ним поднималось прозрачное облачко пара. Туфли треснули, на пальце левой ноги за сегодня натерся волдырь, щиплющая и жгучая боль постоянно усиливалась. Правую пятку он, похоже, тоже натер до мозоли. Идти с такими ногами будет совсем тяжко.

Но когда резко похолодало и боль в груди стала расползаться кругами, ему было уже не до завтрашнего дня. «Хорошо бы хоть эту ночь пережить», – сказал он сам себе, и губы его чуть раздвинулись в желчной улыбке. То-то будет для них всех потрясение, если он возьмет и умрет здесь, в конюшне! Придется похоронить его в неглубокой яме неподалеку. Земля еще не смерзлась, вокруг есть чем забросать труп.

– Он бы все равно только мешал нам, – скажет Хенни Гурланд.

Он знает Хенни.

Но кто прочтет кадиш? Может быть, Шолем? Он смог бы это устроить.

Да, Герхард Шолем когда-нибудь найдет его. Может быть, у него на это уйдет лет двадцать, но он его найдет. Он обожает такие бессмысленные сентиментальные путешествия.

Здорово было бы поболтать с Шолемом сейчас, сойди он каким-нибудь чудом с облака. Можно было бы лежать вдвоем на сене и говорить об Ицхаке Лурии[82], его школе каббалы или о чем-нибудь подобном. Шолем мог без устали вести такие заумные разговоры.

В былые дни это иногда доходило до абсурда: Беньямин с Дорой воевали не на жизнь, а на смерть, и вдруг Шолем вваливался в комнату и пускался в рассуждения на какую-нибудь мудреную тему. Он сразу, без всяких предисловий и подготовительных фраз заговаривал о самой сути проблемы. Один раз, когда они с Дорой собирались предаться любовным ласкам, Шолем без стука явился в спальню и затрещал о недостатках кантовской эпистемологии. Беньямин постеснялся перебивать его, но Доре прямоты было не занимать. Прикрывшись простыней, она вытолкала изумленного умника из комнаты с криком:

– Герхард, дорогуша, дай нам спокойно совокупиться. Канта мы обсудим после хорошего оргазма!

Кадиш. Беньямин думал: приносят ли все эти обряды какую-нибудь пользу живым или мертвым? Да, он, безусловно, верит в Бога, но не представляет себе личного Бога, которому есть дело до чьей-то одной судьбы среди столь многих. Бог – энергия Вселенной, а он – лишь малая часть этой энергии. Его не удивило бы, если бы после кончины он вернулся на землю каким-нибудь животным, например ежом. Ежом было бы стать неплохо, ведь этого зверька не слишком волнуют разные тонкости – в отличие, скажем, от иезуитки-лисы, которой всегда нужно иметь большой выбор из разных вариантов. Ему вспомнилось знаменитое высказывание Архилоха[83]: «Лис знает много, еж – одно, но важное». Наверное, тот, кто знает одно, но важное, в жизни счастливее.

Сам он был лисой, мечущейся между разными идеями, меняющей облик, пробующей разные идеологии и воззрения. Вот Брехт, конечно, – еж, он знает одно, но важное: рабочие должны получить контроль над средствами производства. Шолем – тоже еж, он знает, что Бог невидимо присутствует в мире и что лишь лучшим суждено найти Его после упорных поисков по разбросанным всюду знакам. Беньямин, увы, не верил ни в то ни в другое, хоть и понимал, что и в том и в другом есть правда. У него голова кружилась от одной мысли, что он видит так много, столько разных сторон, такое огромное число вариантов. Даже здесь, этой ночью перед ним большой выбор.

Самая очевидная развилка на его пути – это жизнь и смерть, но и у обеих этих дорог неисчислимое множество ответвлений, за одним распутьем следует другое. Можно, спотыкаясь в потемках, побрести обратно в Баньюльс или Пор-Вандр, спрятаться там и дожидаться, пока кончится война. В каждой приграничной деревне прячутся евреи – ими набиты чердаки, сеновалы, погреба, сараи, и вряд ли найдется в южной Франции хоть один лес, где не скрывалось бы сколько-то евреев. «Евреи повсюду, они как плоды, что свисают с деревьев», – говаривала его бабушка: была такая поговорка на идише. Евреи, конечно же, переживут Гитлера.

Фюрер обречен, Беньямин был в этом уверен. Ничто столь бесчеловечное, столь безжизненное и по сути своей тупое и скучное не может продержаться очень долго. Уму непостижимо, как нацизму до сих пор удается победно шествовать по земле.

Эта идеология, несомненно, привлекательна для определенной категории людей, главным образом малообразованных. Но по каким-то загадочным причинам она притягивает и небольшое число выдающихся личностей, например Хайдеггера, это чудовище, себялюбца, вероятно видевшего в Гитлере отражение своей собственной воли к неограниченной интеллектуальной власти. Пока Гитлер оставался где-то вне досягаемости, в Берлине или в своем гнездышке на далекой вершине горы в Австрии, где распевают йодлем, он мог казаться неопасным. Можно было даже почти допустить, что он позволит Хайдеггеру, предполагаемому наследнику Ницше, руководить Фрайбургским университетом так, как он захочет.

Но это было невозможно. Хайдеггер занял пост ректора во Фрайбурге в апреле 1933 года только потому, что нацисты не хотели видеть на этой должности благородного профессора, социал-демократа фон Мёллендорфа[84]. К его чести, в феврале следующего года Хайдеггер подал в отставку, отказавшись по каждому поводу подчиняться приказам нацистов (в частности, они требовали, чтобы он уволил двух деканов, в том числе фон Мёллендорфа). Этот благой поступок тем не менее не помешал Хайдеггеру выступить за время своего пребывания на этом посту с несколькими приводящими в ужас речами, в одной из которых он заявил, что служить национальной воле – «высочайшая привилегия» академического сообщества. Он чуть ли не плакал, радуясь тому, что возрождается германский Volk[85], «вернувший себе истинную волю к бытию». Для него Гитлер олицетворял собой «триумф твердой ясности над безродным и бессильным мышлением». Хайдеггер даже дошел до того, что опубликовал в газете «Freiburger Studenten Zeitung»[86] следующее изречение: «Сам фюрер, и он один, является настоящим и будущим воплощением германского действия и его законом».

Эту статью прислал Беньямину в Париж один приятель с философского факультета Фрайбургского университета, приписав на полях: «Не этот ли человек крутил любовь с твоей родственницей Ханной Арендт?» Это было и правдой, и чем-то невероятным. Мир перевернулся. Бедная Ханна, думал Беньямин. Когда дело касается мужчин, она теряет разум.

В последний раз Ханну видели в Париже, еще до вторжения, и он не знал, жива ли она. Она была лишь одной из тысяч интеллектуалов, покалеченных железными зубами нацистской машины. «Глупцы крушат то, чего не понимают, не способны понять», – писал Гёте, и сегодня это справедливее, чем когда-либо.

Как представитель интеллектуальных сил мира, Беньямин потерпел поражение, но смерти как таковой не боялся. Смерть – просто очередная тайна, а их не счесть. Ребенком он однажды стал расспрашивать мать о смерти, и та в своей неподражаемой манере спокойно объяснила ему, что, когда его не станет, ковер-самолет унесет его в Иерусалим, где все евреи в конце концов соберутся у ног Мессии. Что-то подобное мог проповедовать Шабтай Цви[87] в семнадцатом веке. Или Натан из Газы[88], его ревностный ученик, сделавший даже больше, чем Цви, для распространения всякого рода причудливых учений, многие из которых кое-где до сих пор сохранились в глуповатых, упрощенных версиях.

Беньямин, хоть и не буквально, верил в существование Небес. Они для него не были каким-то местом – внизу или вверху, здесь или там. Это другое измерение, и, перенесшись в него, он, Вальтер Беньямин, впервые окажется хозяином переживаемого им опыта. Земная жизнь лишалась для него райского совершенства из-за чувства обмана, тайно стоявшего за созданием каждого из написанных им текстов.

Однажды ему удалось обратить эту двойственность себе на пользу в рассказе – его единственном хорошем рассказе «Rastelli erzählt»[89]. В этой истории он рассказывает об одном фокусе легендарного Растелли[90], знаменитого жонглера, обладавшего невероятной способностью манипулировать шаром. У всех, кто видел выступления Растелли, оставалось впечатление, что его шар был живым существом. По мановению руки жонглера он подпрыгивал, как наэлектризованный, словно земного тяготения не существовало. Он описывал петли, кружился, падал, поворачивал в сторону. Он мог вертеться на голове у Растелли, а в следующую секунду вдруг выскочить из кармана его жилета.

Но магия Растелли была всего лишь хитроумной уловкой. Секрет его состоял в том, что в загадочном шаре был спрятан крохотный карлик, который и управлял его движением с помощью целой системы невидимых нитей.

В рассказе Беньямина жонглера приглашают выступить перед известным своей жестокостью и вспыльчивостью султаном. Если представление не удастся, Растелли немедленно обезглавят или навсегда прикуют к сырой стене в подземной темнице. Но вот он предстает перед деспотом и оказывается на высоте: никогда еще, кажется, шар не был так послушен ему, необъяснимым образом оживая, взлетая и приземляясь, как в тот вечер. Потрясенный султан восторженно благодарит жонглера.

Когда Растелли выходит из театра, ему суют в руку срочную записку от карлика. В ней говорится: «Дорогой мастер! Простите меня, пожалуйста. Я заболел и не смогу помогать Вам сегодня во время представления перед султаном». Таким образом, обманывая, Растелли сам обманут. Невольно он вдруг впервые становится самим собой.

Зловеще яркая, оранжевая, еще не совсем полная луна поднялась уже высоко и посылала сквозь завесу облаков столб света. «Глупо, конечно, но, кажется, она подслушивает мои мысли», – подумал Беньямин и отступил в тень высокой сосны. Такие слушатели ему не нужны.

Прислонившись спиной к дереву, он ощутил, как заскорузлая кора впивается в позвоночник. Он прятался от лунного света – так Бог в традиции каббалы удалился от мира. Об этом добровольном изгнании Бога, что называется «цимцум», очень ярко написал в шестнадцатом веке Ицхак Лурия. Чтобы освободить место для расширяющейся Вселенной, Бог скрылся, послав в мир берегущий его священный свет. Увы, мир не вынес этого неземного сияния, пошатнулся, и разбились сосуды – краеугольные камни творения. И вошло в мир зло, и наполнило его. Вселенная расширялась, и зло получило пространство, поселилось в нем, и стало расти, и распространилось повсюду, поражая все доброе. Человечеству остался лишь изнурительный, но необходимый труд исправления – «тиккун олам», восстановление мира.

Беньямин произнес вслух эти чудесные слова:

– Тиккун олам.

Он выпрямился, ему захотелось сопротивляться. Он ведь, превозмогая себя, дошел до этой поляны, откуда видна вершина, значит нельзя сдаваться, отступать, нельзя умирать. Нужно исправлять мир.

Чуть накренившись в сторону, как пьяный, Беньямин пересек лужайку. Ноги, будто отяжелевшие каждая килограммов до пятидесяти, с трудом волочились по жесткой траве. Луна заливала своим светом лежавшую внизу долину, придавая ей потусторонний вид, и ослепительно-ярко отражалась в море. Ветер, благоухающий сосной и солью, дул уже не так сильно, смягчился, не хлестал по щекам, а лишь касался их своей прохладой.

Вдруг послышался чей-то голос. Испугавшись и не успев ничего подумать, он упал на землю, зарылся лицом в колючую траву. Не дальше пятидесяти метров от него шла небольшая патрульная группа. Солдаты непринужденно болтали. Беньямин напряженно вслушивался, надеясь, что его не заметят. Сердце громко колотилось в груди, словно били в литавры. Такой светлой ночью не спрячешься, но тропа проходит внизу, довольно далеко, и, чтобы увидеть его, им пришлось бы вытянуть шеи.

Говорили по-французски, не по-немецки – это уже лучше. Наверное, просто местные парни, которых забрили на службу в пограничной охране. Для многих молодых людей, оказавшихся сейчас в армии, война – забава, мальчишеское приключение. Когда-нибудь они будут вспоминать эти годы с ностальгией, со смутным, но не подлежащим сомнению чувством, что с ними однажды произошло что-то важное и интересное, а потом все кануло в Лету. Печальная истина заключается в том, что нет какой-то общей войны: идут тысячи маленьких войн в тысячах разных мест. Поразительно, как много лиц у этой беды.

Когда сразу несколько патрульных громко засмеялись, Беньямин не удержался и приподнял голову. Они шли совсем рядом, их каски и штыки посверкивали в лунном свете. Беньямин смотрел, как они гуськом удаляются и исчезают за поворотом тропы. Постепенно смолкли и их голоса. На всякий случай он подождал с полчаса и только потом поднялся на ноги.

Опасаясь, как бы не появился еще один патруль, он, низко пригнувшись, прошел в конюшню. Если его схватят, то точно отправят в лагерь временного содержания, а оттуда в вагоне для скота повезут в Германию, где он умрет. В том, что он там умрет, он не сомневался: сердце у него слабое, а воли выживать в жутких условиях нет. Вот и Георг, его своенравный брат, наверное, уже погиб – так, во всяком случае, считала невестка.

Беньямин вошел в конюшню и долго стоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Наконец он рассмотрел в углу отсвечивавшую желтовато-серебристым блеском кучу соломы. Может быть, там плесень, крысы, помет – ему было все равно, он зарылся в солому, укутался ею как одеялом и минут через десять согрелся. Не помешал бы еще бокал бренди, колюче обжигающего горло и оставляющего сладкое послевкусие. Но выпить тут нечего, нужно постараться выбросить это из головы. Одним из немногих уроков, выученных им за время скитаний, был такой: не думать о том, чего у тебя нет.

По крайней мере, у него было несколько сигарет. Чтобы успокоиться и согреться, он закурил, подержал дым во рту, в горле, в носу, наполнил дымом всю голову и дал сознанию поплыть. Его удивило ощущение, что выдыхать как будто и не нужно, – наверное, он был ближе к смерти, чем осознавал. Смерть как тишина в центре всего, божественная бездыханность, прекращение желаний.

Он столь многого в жизни хотел, часто недостижимого: вожделенных изданий любимых писателей, картин, диковинных игрушек, произведений искусства. И женщин. Он любил думать о женщинах, прежде чем заснуть. Сила эроса так велика, что вытесняются мысли обо всем другом. С некоторым смущением Беньямин позволил возникнуть образу Аси, потом Юлы Кон. Сон о любви пришелся бы сейчас весьма кстати, он был бы прекрасным побегом от реальности.

Огонь чувства к Юле давно ослабел, но воображение могло раздуть его из угольков. Познакомились они в 1912 году в Берлине. Она тогда была самонадеянной девчонкой, совсем юной, но уже пышногрудой. Вызывающе коротко стригла свои шелковистые черные волосы. Иногда она по-мальчишески отбрасывала их назад, и это действовало на Беньямина неотразимо. Припухлость вокруг глаз и переменчивость настроения были лишь частью ее девичьего очарования. Но больше всего он восхищался ее пристальным взглядом, тем, как она прямо смотрела ему в глаза. Чтобы сообщить о своем желании, ей не обязательно было что-нибудь говорить.

Беньямин много раз тайно встречался с ней в мало кому известных кафе, и они говорили до самого утра, иногда держась за руки под маленьким столиком. Как-то раз они страстно целовались в уединенном уголке парка у реки. Стояли дымные сумерки, над водой плыл туман, кружился вокруг них, словно декорация из оперы Вагнера. Мимо, ворча и вскрикивая, проплывали гуси, время от времени кругами взмывая вверх. Юла послушно подставила ему приоткрытые губы, позволяя ему глубоко проникнуть языком ей в рот и излить свою любовную влагу. В другой раз недалеко от этого места, в роще темно-пунцовых буков (он и сейчас видел их уходящие ввысь стволы с гладкой, как сталь, корой), она, расстегнув ему тонкими влажными пальцами брюки, коснулась его там, где касаться еще не осмеливалась ни одна женщина.

Он попытался воскресить в памяти то время. Была середина лета, и они устроили в парке пикник. Когда солнце скрылось за высокими деревьями, она вдруг, как бы невзначай, потянулась к нему, и он покорно, как теленок, повалился на землю. Она оседлала его и целиком обхватила руками. К его большому смущению, кульминация наступила слишком быстро, но Юла успокоила его:

– Все хорошо, мой малыш, мой Вальтер. Это же естественно. И вообще, это просто здорово.

Вскоре после этого свидания в парке Юла переехала с отцом (мать ее умерла) из Берлина в Гейдельберг, где Беньямин несколько раз посещал ее даже после женитьбы на Доре в 1917 году.

Все вышло так нескладно: любил он Юлу, а жил с Дорой. Рождение Штефана лишь усложнило положение, коварнейшим образом привязав его к семье. Но он продолжал грезить о Юле, писать ей, приезжать к ней. Разделявшее их расстояние, физические и моральные препятствия, делавшие их совместную жизнь невозможной, лишь распаляли его. Он часто размышлял над загадкой любви. Почему он всегда любит недоступных женщин? Он думал о Данте, в один прекрасный день лишь мельком увидевшем Беатриче на мосту во Флоренции и вдохновленном ее образом на всю жизнь. Наверное, по-настоящему завоевать возлюбленную, овладеть ею можно только в тексте, в строках, корчащихся, горящих, пылающих на странице.

Жаль, что их брак с Дорой сложился так неудачно. Муж из него получился никудышный, а ведь он хотел совсем другого. Он-то думал, что будет боготворить ее, сделает счастливой, Штефану собирался стать другом – не то что его отец, никогда не слушавший, что он говорит. Беньямин всегда внимательно слушал – этого у него было не отнять, и Дора это признавала.

– Вальтер, ты слушаешь, но слышишь то, чего не говорили, – бывало, отчитывала его она.

Вначале это было смешно, потом грустно, а в конце концов стало совсем тяжко. Всякий раз, когда говорила жена, он слышал другие голоса. Когда она смотрела на него, он отводил взгляд. Рука ее с каждым днем казалась ему все холоднее.

Почему он сам для себя такая загадка? Почему ему ни на йоту не дано знать самого себя?

Он глубже зарылся в рыхлую солому. Затхлый запах перегноя пропитал одежду. Вверху, в стропилах, мелькнули крылья летучей мыши. Этих тварей он не любил, как не испытывал нежных чувств и к паукам, которых тут сейчас, должно быть, полно, в темноте они заползают ему в штаны, под рубашку. Страшно зудела спина, но, когда он попробовал почесаться, правое плечо пронзила острая боль, и он застонал.

Скоро от меня останутся череп да кости, думал он. Высохшие, побелевшие, полые. Ну и пусть. В этих мыслях о пустоте и остановке всего было даже что-то утешительное. Скоро прекратится этот ужасный бег. Он посмотрел вверх: сквозь едва заметные щели в потолке, как сквозь ребра, проникал свет луны. Это напомнило ему: его тело – Вселенная, он будет сиять и тогда, когда станет бестелесным, будет светить, как вот эта луна, и мир его безгранично расширится.

– Дора! – произнес он вслух.

Услышав звук ее имени, плывущий в темноте, он вздрогнул. Почему же все-таки он зовет не кого-нибудь, а ее? Как может он ждать от нее помощи, когда сам нисколько не помогал ей, когда так испортил ей жизнь? Он глубоко сожалел, что разрешил тогда Юле жить вместе с ними в Берлине. Что за помешательство нашло на него? Как мог он до такой степени потерять рассудок? Дора умоляла его прогнать Юлу.

– Зачем она тебе? – кричала она. – Ты спишь с ней, когда меня нет дома? Так? Когда я ухожу купить что-нибудь, ты тащишь ее в постель в моем собственном доме? Надеюсь, вы оба будете гореть в геенне огненной!

Геенна. Беньямин начинал постигать смысл понятия «ад». Ад – это не то, что ожидает нас после смерти, это часть жизни, жизнь, перевернутая вверх дном. Он уже горел в геенне все те месяцы в Берлине, когда Юла спала в соседней комнате, так близко, что через стену было слышно, как она дышит. Часто, предаваясь любви с Дорой, он представлял себе, что это Юла колыхается под ним, обхватывает его своими длинными, гладкими ногами, крепко прижимается к нему грудью. Однажды, достигнув пика, он даже выкрикнул ее имя, и пораженная Дора встала с кровати, надела халат, ушла в гостиную и села греть руки у тлеющего огня. Беньямин, к которому как будто на время вернулся рассудок, не пытался утешать ее. Он ничего не мог ей сказать. А если бы попытался, то только обидел бы. Некоторым словам и действиям нет оправдания.

День за днем он пытался добиться невозможного. Как жить с двумя женщинами – это был безумный, неразрешимый вопрос. Беньямин смотрел на отражение сложившихся обстоятельств в щите-посреднике Персея, поднесенном к его глазам Гёте в потрясающем романе «Избирательное сродство». Первым триумфом Беньямина как критика было эссе об этом произведении, и это очень показательно, потому что в этом мучительном, совершенном тексте он видел с поразительной точностью воссозданное отображение собственной жизни, полной противоречий. Герои Гёте: Эдуард, Оттилия и Шарлотта – кружились сейчас перед ним. В понимании Гёте любовь не может достичь совершенства в этом, земном воплощении, ей нужен переход в сферу смерти. Беньямин писал в своем эссе: «Смерть, как и любовь, обладает способностью обнажать нас». В плотской любви человек божественно обнажен; умерев, он предстает перед Всевышним тоже без стыдливого прикрытия одеждой.

Когда его похоронят, то пусть положат в склепе рядом с Юлой или Асей. Или с обеими! Разве они каким-то странным образом не являются одной и той же женщиной? Или он так презирает противоположный пол, что во всех его представительницах видит лишь олицетворение Вечной Женственности? Эта юнгианская чушь раздражала его. И в письмах к Адорно он нередко бичевал «буржуазное психологизирование», считая, что Юнг в этом отношении еще хуже, чем Фрейд. Последний хотя бы не рядился в одежды поверхностного мистицизма.

На самом деле Беньямин любил многих женщин, и каждую любил особо, в каждой находя отблеск Божественного. Каждый вздох, каждое ласковое движение, каждый смешок и слеза были неповторимы. Но он не мог отрицать, что природа, проявляющаяся во влечении мужчин к женщинам, цепко держит его своей лихорадочной хваткой, и освободить его может лишь смерть. Идеал любви в браке, как его понимал Гёте, достижим только с помощью бегства – прыжка, который нужно совершить за пределы природы. Наверное, перед лицом Бога любовь и супружество возможны. Но не здесь. Жизнь состоит лишь из неудавшихся союзов, уловок привязанности, приблизительных слов.

Перед ним сейчас явственным видением проплывало лицо Гёте, а не лик Бога. Он внимательно рассматривал длинный надменный нос, массивный асимметричный лоб – эта непропорциональность сразу привлекала к себе взгляд. Он видел женственные губы, искривившиеся в усмешке, глаза, холодно наблюдавшие за всем, но никогда не выдававшие никаких чувств. Чем его так привлекал Гёте? Почему он до фанатизма был привязан к этому образу гения, воплощенного в одном человеке? Была ли это просто мечта о всезнании? Ведь Гёте, в отличие от него, сумел сделать свою жизнь совершенной. Беньямин и сам едва ли смог бы объяснить, чем великий художник, чья жизнь зиждилась на утайках, так притягивал его к себе.

Совсем молодым Беньямин прочел его знаменитые биографии – Гундольфа[91] (эта ему не понравилась) и Баумгартнера[92] – и составил себе представление о том, каким должен быть совершенный человек. Был ли он обречен на неудачу, взяв себе за такой образец Гёте? Можно ли соперничать с божеством?

Собственная поэзия Беньямина не ушла дальше одних лишь фрагментов, отзвуков Гёте, Гейне и Георге[93]. Замыслы его рассказов были весьма оригинальны, но по большей части так и не осуществились. Он не обладал той абсолютной холодностью сердца, которая необходима большому художнику. Даже как критик, он так пока и не опубликовал ни одной значительной книги. Заслуженно не вышла в свет в Берне его докторская диссертация о художественной критике в романтизме. Вторая его академическая работа – о происхождении немецкой трагической драмы эпохи барокко – была определенно написана плохо, и его рецензенты во Франкфуртском университете (среди них – напыщенный и недалекий эстетик Ганс Корнелиус) отклонили ее – и отвергли его, назвав трактат «мракобесным, сумасбродным и путаным». Неудивительно, что его академическая карьера на этом застопорилась.

Он пробовал подготовить краткое описание жизни и творчества Гёте для Большой советской энциклопедии, но из этой затеи тоже ничего не вышло: лишь бесчисленные бессистемные заметки, черновой набросок очерка – настолько приблизительный, что приводить его в порядок, видимо, не стоило и пытаться. Даже его главный труд о парижских пассажах рассыпался в его руках, как распечатанная колода карт. Над последним его вариантом, который сейчас подпирал его щеку вместо подушки, еще работать и работать. Но когда-нибудь в конечном счете эта книга оправдает его усилия. Она – знак и выражение его гения.

Но, что ни говори, даже она – собрание фрагментов. Вся его жизнь состоит из фрагментов, цитат из произведений других, лучших писателей. Дни его проживались между кавычек, а самые яркие события были просто знакомыми фразами, выделенными курсивом. Работая над трактатом о немецкой драме, он собрал более шестисот цитат, которые прикалывал к стене своей комнаты: по одной каталожной карточке на каждую цитату в его миниатюрной руке. Заядлый коллекционер фраз, поэтических строк, афоризмов, он в последнее время пришел к мнению, что идеальный критик – это не более чем одаренный собиратель цитат. «Великая книга будущего, – писал он Адорно, – должна состоять из фрагментов, взятых из текстов других произведений. Это будет повторная сборка, лоскутное одеяло из уже найденных смыслов. Великий критик будущего должен хранить молчание, решительно жестикулируя, но утратив способность или не желая говорить».

Перед ним снова возникло лицо Юлы, вытеснив Гёте. Куда красивее, чем у Гёте, улыбнулся он.

– Я люблю тебя, Юла, – прошептал он, невольно потянувшись к брюкам.

Неужели чувственные желания еще теплятся в нем в эту самую мрачную и холодную ночь его жизни? Неужели секс и смерть так переплетены друг с другом?

Ему не забыть ту ужасную поездку с Юлой на Лазурный Берег. Тогда ведь он уже стал «свободным» человеком… Брак с Дорой распался, и Юла поехала с ним. В поезде она нежно положила голову ему на плечо, и ему стало приятно, когда на них с завистью посмотрел какой-то пожилой господин. Теперь Юла принадлежит ему, думал он. Уже какое-то время в ней, казалось, жила тихая и вместе с тем страстная потребность в его любви, правда (вопреки обвинениям Доры), до полной отдачи друг другу у них так и не дошло. В последний момент Юла всегда находила какой-нибудь предлог уклониться от его ласк и шептала:

– В другой раз.

Сколько было таких «В другой раз»?

На Лазурный Берег он поехал, чтобы их отношения наконец достигли естественной кульминации. Так подбрасывают мяч в воздух: нужно услышать (и увидеть), как он упадет на землю. Они сняли комнату в пансионе «Марипоса» у моря – чистую, свежую, с высоким сводчатым потолком и девственно-белыми стенами. В комнате пахло штукатуркой, в вазе у кровати стоял букет желтых нарциссов – примета ранней весны. Пожилая хозяйка, протягивая ключ, игриво подмигнула ему (кровать-то одна!).

– Pour monsieur et madame[94], – сказала она, видя, что на обоих нет обручальных колец.

Он смотрел, как Юла раздевается, сидя спиной к нему на низкой табуретке перед зеркалом без рамы, и постепенно мурашки, бежавшие у него по спине, осатанели – превратились в ос. Пустота комнаты подчеркивала наготу Юлы. Она тихо сидела и рассматривала себя в зеркале: свою алебастровую кожу, темные волосы на лобке, тугие, широкие груди. Живот едва заметно выдавался вперед.

Беньямин разделся, его сырая одежда словно растеклась по полу. Совершенно голый, возбужденный, он прошел через комнату, ступая босыми ногами по холодным голубым керамическим плиткам, и прижался к ложбинке у нее на спине.

– Я не могу спать с тобой, – прямо сказала она.

– Я люблю тебя, Юла, – произнес он.

– Что-то между нами не ладится, – стояла она на своем.

– Милая моя Юла.

– Прости меня, Вальтер. Если б я могла, не отказывалась бы. Поверь мне.

Все в нем набухло до острой боли, и он сильнее прижался к ней.

– Пожалуйста, Вальтер, не надо. – Черные волосы ниспадали перед ее лицом, как занавес, а сзади на шее блестящие костяшки позвонков проступали как цепь из слоновой кости. – Я не хочу этого.

Но было поздно, он уже не мог остановиться, не владел собой.

Юла, не двигаясь, дала ему закончить.

Беньямин вытер ей спину белым полотенцем и сказал:

– Прости меня, милая моя. Мне так стыдно.

Она всхлипывала, плечи ее тряслись.

Он бережно отвел ее к кровати, уложил между прохладными простынями, стал гладить по голове, прижавшейся к подушке. Она лежала к нему спиной, но уже не плакала. Может быть, ему удалось разбить лед, говорил он себе, и завтра все между ними поправится. И сам себе не верил. У них всегда что-нибудь да не клеилось, словно они были радиоприемниками, настроенными на разные волны.

С Асей было то же самое. О том недолгом времени, тех ужасных месяцах, что она в притворстве пробыла с ним в Берлине, он до сих пор думал с недоумением и яростью. Чего она хотела? Она позволила ему спать с ней, но ответного чувства не проявляла, как будто исполняла какую-то непосильную повинность.

– Это не любовь, – сказал он ей однажды прямо посреди любовного действа, – это гидравлика какая-то.

Она резко села на кровати.

– Разве это не то, чего ты хотел? – спросила она. – Ты же хотел постели.

– Ася, зачем ты мучаешь меня? Я люблю тебя, – ответил он.

– Ты любишь себя, – сказала она.

– Пожалуйста, милая. Ты ведь знаешь, что с первого же раза, когда я увидел тебя – в той лавчонке на Капри, – ты всегда в моих мыслях. Я… я…

Трудно было подобрать какие-нибудь слова, кроме избитых фраз, это было мучительно, и он, запнувшись, замолчал.

Ася вскинула брови, закурила, выпуская дым ему в лицо. Через некоторое время она сказала:

– Вальтер, в твоих мыслях всегда столько разных предметов. Тебе никогда не приходило в голову: может, ты слишком много думаешь?

– Ты смеешься надо мной, – сказал он, вставая с кровати. – Это не любовь. Я не знаю, что это такое.

Ася вздохнула. Непонятно, зачем она оставила несчастного Бернхарда Райха одного в Москве. Может, просто чтобы досадить ему. С той жуткой зимы, когда Беньямин приехал и жил у них, разлад между ними не прекращался. Райх не без оснований считал, что они оба злоупотребляют его терпением, но во флирте с Беньямином, происходившем прямо у него под носом, обвинял Асю. Раза два или три он видел, как она положила бедняге руку на колено. Если бы он только знал, что на самом деле все обстояло гораздо хуже: несколько раз она набрасывалась на Беньямина и ненасытно целовала. Во время одной из таких сцен она позволила ему запустить руки себе под кофточку и положить их на свои маленькие груди.

– Я хочу тебя, – сказал он ей.

Она с кокетливой скромностью ответила:

– Не сейчас. Может быть, в другой раз.

Беньямин не понимал, с чего вдруг она той весной решила явиться в Берлин и по непостижимым причинам, даже с какой-то свирепостью преподнести ему себя, как филей на тарелке. Теперь, лежа на заплесневевшей соломе, подтянув ноги к груди и дрожа, он вспомнил, как они с ней впервые оказались в постели. Сначала она раздела его, и он от этого завелся. Потом она очень долго целовала его стоя, млея от близости. Горящее здание его тела обваливалось этаж за этажом. Наконец она толкнула его на кровать и пожрала своим огнем.

Ее похоть приводила его в смятение, обескураживала. Он ждал нежности, но напрасно. В тот раз она быстро оделась, вышла в кухню и налила себе выпить. Она сидела одна у окна его комнатки и смотрела на дождь, оставлявший на стекле свои узоры. Щеки у нее были мокрыми от слез.

Беньямин не знал, как ее утешить.

– Ася, любимая, что с тобой? – спросил он, гладя ее по волосам.

– Дело не в тебе, Вальтер, – сказала она.

– А лучше бы было во мне. Тогда бы я тебе помог.

– Мне нужно возвращаться в Москву.

– Тебе там нечего делать. Я здесь. Оставайся со мной. Что бы там тебя ни тяготило, мы справимся. Я смогу помочь тебе, если ты позволишь.

– Мне нужно ехать, – стояла на своем она.

Он бы охотно отпустил ее, если бы это излечило ее печаль. Но он знал, что она не излечится, и она это знала. Поэтому она осталась, и два месяца он прожил в страшных муках рядом с женщиной, которую любил больше самой жизни. Абсурд происходящего ужасал его.

Ася, подобно огромному чужому городу, влекла его к себе, но оставалась недоступной. Он следовал за ней по лабиринту улочек и наивно надеялся, что когда-нибудь обретет свое счастье, что они наконец встретятся, обнимут друг друга, соединятся. Но без ее искреннего согласия этому заветному соединению не произойти никогда. Даже в постели она оказалась самым трудным из текстов, которые он когда-либо пытался прочесть, набором противоречащих друг другу символов. Она требовала от него полного внимания – как стихотворение, но ответным участливым взглядом не вознаграждала. Часто она просто издевалась над ним, как однажды в Москве: тогда он часами просиживал рядом с ее кроватью в бледно-зеленой санаторной палате. Вместо благодарности она вслух поинтересовалась, не будет ли он скоро сидеть у «одного красного генерала, глядя на него заискивающим взглядом»[95]. И тут же еще раз громче щелкнула хлыстом:

– Ну, если он будет так же глуп, как Райх, и не вышвырнет тебя.

Райх стоически сносил присутствие Беньямина, понимая, что Ася играет с ним, как кошка с беззащитной мышью, прежде чем съесть ее заживо. Райх даже жалел его и давал ему дружеские советы. В конце концов, оба они были участниками одной и той же битвы.

– Если бы ты посещал партийные собрания в Берлине, то нашел бы там много женщин, похожих на Асю, – настоящие огонь-бабы, – говорил Райх.

Беньямин не понимал, как можно быть таким недалеким. В любви невозможно заменить одно тело другим. Он мог бы влюбиться еще в миллион женщин, но это уже была бы не Ася, так же как Ася – это не Юла. Но его, конечно, волновало то, что каждая представительница противоположного пола – это еще и Женщина вообще, образчик платоновской формы.

Уезжая из Москвы, с потрепанным чемоданом на коленях, с мокрыми глазами, с болью в сжимающемся сердце, он решил, что чувственная любовь – это что-то несбыточное, во всяком случае для него. Если он и научился чему-нибудь за последние несколько лет, так это тому, что нужно перестать стремиться к обладанию, – это бессмысленно. Желание непременно утолить страсть к женщине тоже обусловлено устаревшим буржуазным чувством собственничества. Его желание обладать Асей – или Юлой – реакционно. Теперь главное для него – писать.

Долгие годы он не мог выбрать между двумя на первый взгляд противоположными полюсами – эстетикой и политикой. Он преклонялся перед такими писателями, как Гёте и Пруст, которые были для него воплощением эстетического начала, потом стал склоняться к взглядам, исповедуемым Асей, – к партийной позиции. Сейчас же, в предгорьях Пиренеев, на этой границе, наводящей на него ужас, он знал, что если выживет в этой войне, то будет стоять за то, что искусство будущего может найти новую жизнь только в сближении эстетического и политического.

– Una vita nuova[96], – вслух пробормотал он, смакуя эти слова.

Он заснул в раздумьях о том, каким может стать это искусство будущего. Почему-то ему было ясно, что привычная форма чтения скоро перестанет существовать. И произведения искусства обречены в силу самой своей воспроизводимости. Можно ли ценить то, что умножается до бесконечности? Кроме того, нельзя отрицать огромное влияние кино и фотографии: так все годы существования Третьего рейха образы кинематографии оказывали невероятное воздействие на массы. Гитлеровская пропагандистка Лени Рифеншталь создала нечто совершенно нереальное, но обладающее чудовищной силой: без нее и ей подобных фюрер не впечатался бы так прочно в общественное сознание.

Беньямин думал о будущем, когда на Западе капитал завладеет киноиндустрией до такой степени, что каждый образ станет продуктом, а каждый фильм будет сопровождаться целым ассортиментом новых изделий. Такие люди, как Сесил Демилль[97], будут управлять производством одежды, мебели, архитектурой, устройством семьи, любовными отношениями, художественными, музыкальными и даже литературными вкусами. Ими – Хозяевами Образа – будет определяться мораль. В конечном счете реальность будет считаться существующей, только если она отображена на пленке. Люди будут зарабатывать деньги, чтобы камера запечатлела их жизнь, а успешным тебя признают, только если изображение на твоем частном экранчике будет соответствовать некоему неуловимому образцу. Границы между искусством и жизнью сотрутся, и задача императора (премьер-министра, президента или короля) будет заключаться в определении разницы между ними, но и его (или ее) мышление будет настолько зависеть от кинематографических образов, что никто не будет знать, чему верить. Онтологический кризис будет принимать самые ошеломительные формы.

Беньямин вздрогнул и открыл глаза, зная, что пребывал сейчас в смутном пространстве между сном и явью. Не сразу придя в себя, он посмотрел в окно на холодное небо, ставшее грифельно-серым и отливавшее фиолетовым. Эти тихие предрассветные минуты были его любимым временем суток. Он на ощупь выбрался из-под кучи соломы: нужно было срочно справить малую нужду. Луна уже скрылась за дальним горизонтом, а солнце еще не успело торжественно выкатиться на своей колеснице.

Стоя в дверях конюшни, он помочился на камни, которыми была вымощена дорожка перед входом. Моча была темная, пахучая, горячая, и над камнями поднялся пар. Ночь полностью поглотила и усвоила звезды, небо над горами начало розоветь, и Беньямин увидел ту вершину, которую ему предстояло покорить. Из долины внизу едва слышно доносилось пение петуха.

Его пошатывало, суставы онемели и распухли, хотелось есть, и в горле пересохло. Прихрамывая, он добрел со своим портфелем до небольшого возвышения за конюшней. Земля там образовала что-то похожее на кресло, спинку которого покрывал мох. Он устроился на этом сиденье и стал смотреть, как восходит солнце. Подобно тому как язык нащупывает сломанный зуб, мысли его вернулись к Асе Лацис.

Он попробовал жить в Москве, выбросив из головы все помыслы о любви, но ничего не выходило. Не было почти ни одного дня, чтобы он не вспомнил об Асе. Иногда он доставал из бумажника ее фотокарточки и рассматривал их, словно это были репродукции картин Рембрандта, пытаясь представить, что она рядом, услышать ее голос. Таинственным образом он находил ее в зеленых глазах других женщин – с десяток таких он, как маньяк, преследовал на улицах. Часто он платил проституткам и в момент оргазма плотно закрывал глаза, каждый раз заново создавая образ Аси. Он очень тосковал по ней. Жизнь без нее опустела.

По Юле он тоже скучал, но не так сильно. Ася значила для него больше. Она была ярче, живее, норовистее. Она требовала от него больше, чем кто-либо, даже чем его мать, мучительница Паулина, десятилетиями давившая на него эмоционально. Ей никогда не были понятны его духовные запросы, его желание подняться над коммерческим миром отца. Она тайно помогала ему, присылала деньги, но он не мог дождаться от нее самого важного – простой любви, которой он так жаждал, даже сейчас.

В кармане портфеля, по соседству с рукописью, у него лежала книжечка стихов Гёте. Он пролистал страницы и нашел одно из своих любимых стихотворений:

Сердце, сердце, что случилось,

Что смутило жизнь твою?

Жизнью новой ты забилось,

Я тебя не узнаю.

Все прошло, чем ты пылало,

Что любило и желало,

Весь покой, любовь к труду, —

Как попало ты в беду?

Беспредельной, мощной силой

Этой юной красоты,

Этой женственностью милой

Пленено до гроба ты.

И возможна ли измена?

Как бежать, уйти из плена,

Волю, крылья обрести?

К ней приводят все пути.

Ах, смотрите, ах, спасите, —

Вкруг плутовки, сам не свой,

На чудесной, тонкой нити

Я пляшу, едва живой.

Жить в плену, в волшебной клетке,

Быть под башмачком кокетки, —

Как такой позор снести?

Ах, пусти, любовь, пусти![98]

В который раз он по наитию напал на идеальный текст. «Ах, пусти, любовь, пусти!» Читая, он заплакал.

Когда он поднял взгляд, всю долину омывало мягкое алое сияние, вдали можно было разглядеть работников, рассыпавшихся по виноградникам. Где-то в вышине слышался доносимый ветром дальний звон церкви Святого Симона, взиравшей на Баньюльс с небольшой горы и как бы парившей над ним. Скоро все вокруг зальет яркий дневной свет, в небе отразится темно-синее море, а спускающаяся к деревне зелень виноградников будет усыпана золотыми пятнышками. Над ним, вызывая трепет, проступит пурпурная зубчатая стена гор. А солнце, наконец высоко взошедшее, разметает во все стороны неисчислимые копья света, и самой смерти будет не убить столь величественную красоту.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Я оказался в лабиринте лестниц. Крыша над лабиринтом была не сплошной. Я взобрался наверх. Другие лестницы вели вниз. На одной из площадок я увидел, что стою на вершине, с которой открывается широкий обзор во все стороны. На других вершинах тоже стояли люди. У одного из них вдруг закружилась голова, и он полетел вниз. Головокружение передалось другим, и люди с других вершин стали падать в бездну. Все смеялись. Когда и меня охватило то же чувство, я проснулся.

11

Лиза Фиттко

Местные петухи давно закончили петь, когда Хенни Гурланд наконец попыталась разбудить сына, все переворачивавшегося с боку на бок и снова засыпавшего. Наверное, ему хотелось снова оказаться в сказочной стране, уничтоженной всего несколько месяцев назад, когда забрали его отца и тот больше не вернулся. Чем-то он напоминал мне моего брата Ганса, когда ему было столько же лет: красивый, мечтательный мальчик, которому непременно нужно знать все обо всем. Сохранится ли в нем эта любознательность после тех ударов судьбы, что уже постигли его? Неудивительно, что он не спешит открыть глаза и встретить новый день. Ему хочется унестись в прошлое, погрузиться в добрые сны, убежать отсюда.

– Раньше он так быстро, так живо вставал, – посетовала его мать, наклонившись над ним, так что ее рано засеребрившиеся волосы свесились, закрывая лицо. Чтобы ему легче было проснуться, она стала разминать ему мышцы шеи. – Его отец говорил, что Хосе вокруг света может объехать, пока мы зубы чистим.

– Его отца совсем недавно не стало, – сказала я.

– Хосе очень сильный, – продолжала она, не обращая на меня внимания. – Когда нам пришлось покинуть Испанию, он вовсю веселился. Видели бы вы его тогда, фрау Фиттко.

Хенни Гурланд удивляла меня. Это ведь была женщина далеко не глупая, образованная, с чувством собственного достоинства, но она как будто не осознавала, что война перевернула ее мир вверх дном и что она пытается совладать со своим горем и гневом. За всем, что она говорила, мне слышался подтекст: «Почему все это происходит со мной? За что мне все это?»

Я сидела на плетеном стульчике и изучала карту, нарисованную для нас мэром Азема.

– Нам нужно постараться выйти до восхода солнца, – твердо сказала я. – Мы не можем рисковать…

– Знаю, знаю! – перебила меня Хенни.

Ее сморщенные щеки рдели яблочным румянцем.

Я прикусила язык и напомнила себе: нужно набраться терпения. Она не виновата в том, что фашисты чуть не убили их с сыном и что мужа ее больше нет в живых. Сложись все иначе, Хосе спал бы у нее до обеда в их баварском доме, а потом она потчевала бы его на завтрак молоком с медом.

– Простите меня, фрау Фиттко, – сказала она. – Хотите соку?

Поняв, что ничто не заставит их поторопиться, я сдалась.

Через полчаса, в половине шестого, когда занимался мучнисто-розовый рассвет, мы покинули пансион «Люмиз». В домах пастельных цветов со ступенчатыми линиями крыш окна с ночи были все еще плотно закрыты ставнями; дома, спотыкаясь, на коленках всползали по склону холма, ведомые вереницей тонких, как карандаши, кипарисов. Узкие улочки городка были пусты, только где-то ребенок звал мать, а во дворах, как это было испокон веков, гоготали гуси и кудахтали куры.

Мы пошли по мощенной булыжником дороге рядом с железной оградой, потом через открытое пастбище к тропе, поднимавшейся на предгорья. Большая часть работников уже ушла из Баньюльса на виноградники, но многие отстали – десятки нескладных привидений в толстых свитерах брели со своими ведрами, и среди них нам можно было затеряться. Все хранили молчание, соблюдая повсеместный обычай людей, рано утром идущих или едущих на работу. То же самое я наблюдала по утрам в парижских и берлинских трамваях: неизбывную тоску по снам, оставленным дома, и, как у Хосе Гурланда, нежелание ввергать себя в пучину дня.

Я несла рюкзак с провизией и флягу с водой: Старина Беньямин, конечно же, умирает от жажды и голода. Он не из тех, кто с улыбкой переживет день без положенной нормы еды. Хорошо известно, что мужчины, принадлежащие к его классу и поколению, не могут пропустить ни одного завтрака, обеда или ужина, уверенные в том, что женщины как-нибудь все приготовят и горячим и вкусным подадут им на стол.

Я всячески пыталась уговорить Беньямина вернуться с нами в Баньюльс, но его было не разубедить в том, что он способен преодолеть за день лишь определенное количество шагов и уже исчерпал свой запас сил, поднявшись на эту первую возвышенность. Оставалось надеяться, что силы у него не иссякнут окончательно до того, как я успею перевести его через горы. Он заверил меня, что проведет ночь в конюшне и утром будет резв, как горный козел, и готов перевалить через Пиренеи, и я решила не спорить с ним. Что толку? Ведь после десяти-пятнадцати минут ходьбы без остановок у него начинаются мучительные боли в груди.

– У меня в груди сидит маленький человечек, он постоянно сжимает мне сердце, – говорил он. – Ловкий парнишка. Орудует моими легкими, как мехами. Я бы его прогнал, да жаль – уж больно хороший компаньон.

Такие замечания всегда ставили меня в тупик. В Беньямине была легкая сумасшедшинка, какая-то невероятная детская непосредственность. Да, разум значил для него все, но иногда он мог быть очень неразумным. Если бы я предложила ему вернуться, он бы просто рассмеялся и пошел дальше – со мной или без меня. В этом я не сомневалась.

Прежде чем начать сегодняшнее восхождение, я прямо сказала Гурландам:

– Вчера мы вели себя немного легкомысленно, и нам повезло. Давайте сегодня не будем рисковать. Когда выйдем на тропу, не разговариваем. Голоса тут далеко слышно. Идем спокойно, не торопимся, не шумим. Кто бы ни прошел мимо, в глаза не смотрим.

Меня немного беспокоило, что у Хосе на ремне нож, и я хотела уже попросить, чтобы он оставил его, но потом подумала: стоит ли лишать мальчишку удовольствия? Ему и так уже тяжело будет вспоминать свое детство. Ну хочется ему сегодня почувствовать себя лихим рубакой – кому от этого плохо?

Мы пробирались среди валунов и глыб. По обеим сторонам росли липы, некоторые из них уже позолотила осень. Широкие склоны, спускавшиеся к морю, сплошь поросли песколюбом. Плохо, что мы вышли из пансиона так поздно. Небо над восточным краем горизонта быстро светлело, в вышине вырисовывались изогнутые очертания гор. Вряд ли нам удастся перейти через них сегодня.

В паре километров от деревни мы увидели на тропе часового. Он сидел, прислонившись к большой скале, склонив голову на грудь, но вроде бы не спал. На коленях у него лежала винтовка.

– Не смотрите на него, – шепнула я Гурландам, шедшим за мной.

Мы прошли мимо него, и он даже не взглянул на нас – вот и хорошо. Он тупо уставился в землю, как будто не мог поверить, что его угораздило попасть на этот пост – черт знает где, да еще в такой час. Бедный мальчик, подумала я. Он всего-то года на два старше Хосе.

Тропа взяла круче вверх, и в одном месте нам пришлось карабкаться на четвереньках, цепляясь подошвами за влажные черные корни, торчавшие из рыжей глины. На прошлой неделе три дня подряд лил дождь, поэтому самые мокрые места приходилось обходить.

Вчера Старине Беньямину понадобился целый час, чтобы взобраться на этот пятачок, значит переход через Пиренеи займет больше, чем пророчил мэр Азема.

– До ужина успеете перевалить, – беззаботно сказал он. – Плюс-минус полчаса.

Плюс-минус Старина Беньямин, хотелось добавить мне.

Втроем мы шли быстро, но, когда поляна, на которой нас должен был ждать Беньямин, была уже недалеко, я заволновалась. Что, если он ушел погулять и заблудился в лесу? Что, если его уже нашли пограничники? Не расскажет ли он им про нас? У меня разыгралась фантазия, и я уже почти готова была увидеть в конюшне толпу хохочущих нацистов и вздернутого на балке Беньямина. «Лиза, ты всегда представляешь себе худшее, – часто говорил мне мой муж Ганс. – И это, кстати, не так уж плохо, ведь то, что ты можешь вообразить, никогда не случится. Так обычно происходит. Так что всегда старайся нарисовать себе самое страшное из того, что может тебя постигнуть, – и ты это предотвратишь».

Мне уже очень хотелось увидеть Ганса, я гадала, где он может сейчас находиться. Если ему удалось попасть в Танжер, он, скорее всего, дожидается меня там. Таков был наш последний план. Я должна добраться из Португалии до Танжера, что будет несложно, и мы вместе отправимся на грузовом судне на Кубу или в Нью-Йорк. Он сказал, что остановится в отеле «Ларуш». Как он умудряется знать названия всех гостиниц в мире? Почему доверяет мне самой находить дорогу во все эти экзотические места? Может быть, проверяет меня? С самого начала я чувствовала, что он гордится моей самостоятельностью, и я не могла не оправдывать его ожиданий. И сейчас я не имею права дрогнуть, испугаться неожиданностей. Сейчас не время для сомнений и робости. Нужно сделать дело. Эти люди отдали себя в мои руки, и я не должна их подвести.

Солнце грело мне лицо, по небу кое-где неслись розовые облака. Дальние склоны были усеяны крупными камнями, но пространство рядом с заброшенной конюшней поросло высокой травой. Я сделала несколько неспешных вдохов, созерцая оставленную позади долину, море, ветреное кружащееся небо, а Хосе побежал вперед, к Старине Беньямину. Он двигался широким шагом, но с какой-то запинкой, как будто что-то удерживало его сзади.

Он вошел в конюшню и тут же снова показался в дверях.

– Его тут нет! – закричал он.

Мы с Хенни бросились к нему, чтобы убедиться своими глазами.

– Как он мог так с нами поступить? – возмутилась Хенни. У нее перехватило голос. – Он же знал, что мы придем.

– Он, наверное, где-нибудь рядом, – сказала я. – Не думаю, что он просто взял и ушел.

– Зачем вы позволили ему остаться здесь ночевать? – не успокаивалась она. – Он же к такому непривычен.

– Все как-нибудь объяснится.

– Так объясните тогда! – тоном избалованного ребенка потребовал Хосе. – Похоже, у вас на все ответы есть.

– Не груби фрау Фиттко, – обратилась к нему мать. – Она пытается нам помочь.

– И у нее это всегда получается, да?

Хенни Гурланд посмотрела на меня извиняющимся взглядом, но я отмахнулась. Этому мальчишке не вывести меня из себя. Есть чем и без этого заняться.

Конечно же, мы нашли Беньямина: он спал поблизости, с книжкой стихов на груди. Точно так же он мог бы дремать где-нибудь на песчаном пляже, у столика, на котором стоял бы бокал вина, под плеск волн у самых его ног. Наши голоса и шаги не разбудили его. Его руки были покрыты черными, жесткими, как проволока, волосами, – казалось, они выросли за эту ночь.

Хосе присел на корточки и, дыша Старине Беньямину почти в самое лицо, осторожно потряс его и побарабанил пальцами по его груди. У Хосе приподнялись края брюк, и стали видны полоски молочно-белой кожи, и мне вспомнился мальчик, которого я знала в Германии и которого однажды поцеловала у моста. Удивительно, как вдруг иногда всплывают такие картинки из прошлого.

– Ага, ты пришел за мной, милый мальчик! – произнес Беньямин, открывая сначала один глаз, потом другой. – Рад снова тебя видеть!

Хосе тряхнул платиновыми волосами.

– Вижу, нашли себе уютное местечко, – сказала я. – Можно ли надеяться, что вы составите нам компанию?

– Несомненно, – ответил он. – Небольшая прогулка до Испании была бы мне полезна.

Мы улыбнулись друг другу, но вид у него был очень нездоровый.

– У вас с глазами что-то, – сказала Хенни Гурланд, имея в виду огромные круги сливового цвета у него под глазами.

Он снял очки и протер их носовым платком.

– Видите, роса. Испачкал лицо.

Может быть, это была просто грязь, только я помнила, что у моего отца такие круги под глазами были в том месяце, когда он умер. У отца тоже была землистого цвета кожа, как старый пергамент, и боли за грудиной, и покалывание в руках. Он умер сразу после того, как сводил меня покататься на коньках на реке у нашего дома, и, может быть, переутомление ускорило его смерть – по крайней мере, так говорила мать.

До сих пор слышу, как она меня упрекает: «Зачем ты это сделала, Лиза, потащила старика кататься?»

– Фрау Фиттко, у вас не найдется чего-нибудь попить? Чудовищно хочется пить.

Чудовищно? Я протянула ему флягу, и он стал пить громадными глотками.

– Пожалуйста, остановитесь! Вам будет плохо, – предупредила его я.

Я думала еще и о том, что нужно поберечь наши припасы: воды сегодня едва хватит на всех. Я отломила ему корочку хлеба и отрезала армейским ножом кусочек сыра.

– Подкрепитесь немного. Замерзли, наверное, ночью. В Баньюльсе холод был собачий.

– На самом деле в конюшне было очень неплохо. Я должен был родиться сельскохозяйственным животным. Люблю спать в соломе.

– А вы неприхотливее, чем я думала, – заметила я.

Под действием его церемонного тона я и сама заговорила чопорнее.

– Из меня вышел бы хороший солдат, – сказал он, – если бы только сердце было покрепче.

Хенни Гурланд сурово посмотрела на него из-под серебристого шлема волос:

– Вальтер, вы точно уверены, что готовы совершить этот переход? Может быть, разумнее будет нам вернуться в Баньюльс. Должна снова открыться дорога вдоль берега. Из Франции ведь можно и другими маршрутами уйти.

– Для евреев дела становятся все хуже, – сказала я. – Я против того, чтобы мы возвращались.

– Вы еврейка? – спросил Хосе.

– Да, – ответила я. – Но мой муж Ганс – не еврей.

– Он левый, – пояснил Беньямин. – Это хуже, чем еврей.

– Кто же в результате я? – спросила я.

– Еврейка-левачка, – сказал он. – Как мой брат Георг… Если он еще жив.

– И все-таки я считаю, что нам нужно изменить наш план, – стояла на своем Хенни. – То есть если доктор Беньямин…

– Мы перейдем Пиренеи, – громко перебил ее Беньямин. – Обо мне, фрау Гурланд, не беспокойтесь. Я куда крепче, чем кажусь.

– Достаточно разговоров, – сказала я, воздевая руки.

Просто поразительно, что беженцы могут настолько не понимать, в какой опасности они находятся. У меня постоянно было такое чувство, как будто я мешаю моим спутникам спокойно попить чаю после обеда.

Дальше тропа шла параллельно более доступному и широко известному маршруту, следовавшему линии горной цепи; на нескольких решающих участках она почти скрывалась под хребтом, и вероятность того, что нас заметят пограничники, там была невелика. На всем остальном протяжении пути оба параллельных маршрута почти сходились, поэтому нужно было идти как можно тише. Опасные места мэр Азема отметил на карте большими синими буквами «Х».

Беньямин сначала шел быстро, но скоро вынужден был остановиться и отдохнуть. Он присел на корточки, прислонившись спиной к скале. Дышал он шумно и неровно.

– Если я буду останавливаться каждые десять-пятнадцать минут, то смогу идти не отставая, – извиняющимся тоном сказал он. – Я понял, что мне нужны передышки, иначе сердце начинает болеть. Сейчас я слишком долго шел.

Я предложила измерить ему пульс.

– Какая разница, частый он или редкий? – сказал он. – Нам нужно попасть в Испанию.

– Поганое место эта Испания, – изрек Хосе. – Я там жил.

Фрау Гурланд вздохнула:

– Пожалуйста, дорогой. Ты же так не считаешь.

– Откуда тебе знать, мама, считаю я так или нет?

– Нужно сначала подумать, а потом уж изрекать что-нибудь.

– Папа так про тебя говорил, – ответил он.

Я решила не вмешиваться. Они мне, слава богу, не родственники.

Наконец Старина Беньямин сказал:

– Ну что ж, думаю, я готов.

– Давайте я немного понесу ваш портфель, – предложила я.

Мне трудно было понять, зачем он тащит с собой эту старую вещь, – как ребенок, которому не расстаться с любимым одеялом или плюшевой зверюшкой.

– Простите старому человеку его скучную манию. Понимаете, это все, что у меня есть. Лучше я буду нести его сам.

– Он легче, чем ящик вина, – сказал Хосе, – правда, веселья от него меньше.

Доктор Беньямин улыбнулся:

– Чувство юмора всегда помогает во время невзгод, Хосе.

Удивительно, но мальчишка совсем не действовал ему на нервы.

Вскоре мы прошли через лес, состоявший в основном из кипарисов. Несколько деревьев лежали с вывороченными корнями, с налипшей на них земли капала черная грязь. Глядя на голые ветви, раскиданные по склону, я представила себе трупы людей, хватающихся пальцами за воздух. Меня пробрала дрожь. Старина Беньямин плохо на меня влияет. Обычно я не допускаю у себя таких странных мыслей.

Мы почувствовали облегчение, когда вышли на главную часть маршрута Листера и стали подниматься сквозь баньюльские виноградники, густо усыпанные иссиня-черными набухшими гроздями, почти созревшими для сбора. Сверху спускались глубокие борозды, вымытые грозами, земля была еще мокрой, кое-где растекались ручейки. Маленькие потоки журчали, выходили из берегов.

Беньямин сорвал несколько виноградин и попробовал их.

– Сладкий! – сказал он. – Сахар придаст мне сил.

На краю виноградника мы устроили поздний завтрак под ярким солнцем. Гурланд-младший сел рядом с Беньямином, тот закурил, солнце светило им в спину. Глядя на Беньямина, я улыбнулась: сгорбленный, бледный, в помятом костюме, все еще тяжело дыша после ходьбы, он тем не менее сохранял и достоинство, и бодрость духа. Хосе, ссутулясь, повторяя позу Беньямина, примостился рядом, но от его кожи цвета кофе со сливками и блестящих волос веяло юностью и крепким здоровьем. В другое время они бы показались забавной парочкой: Усталый Отрок подле Постаревшего Раньше Времени; но я понимала, что под показной грубостью Хосе прячется неподдельное отчаяние. В адрес матери он мог съязвить, но на счет Старины Беньямина – никогда. Может быть, какой-то внутренний кодекс чести не позволял ему нападать на почти мертвого человека.

Мы с Хенни Гурланд решили собрать немного винограда. С краю виноградника мы обрывали посеребренные грозди и бросали их в сумку Хенни.

– Не сердитесь на моего сына, – сказала Хенни, нарушая благостную тишину.

Я пожала плечами:

– Он еще мальчик. Да и вообще, это не важно.

– Дело не в возрасте. Поверьте, раньше он таким не был.

– Он похож на моего брата, – сказала я. – Тот вечно с матерью пикировался. И так было долгие годы.

– Но это не в характере Хосе. Мальчик подавал такие надежды. Учился с увлечением, всегда что-то мастерил с Аркадием. Вечерами они говорили о машинах. Вместе гуляли, изучали деревья, животных – я-то так не могу. Я ничего не знаю из того, что ему интересно.

Конечно, она была права: дело было не в юных годах Хосе. Просто он был зол – и вполне оправданно в его положении. Хенни Гурланд хотелось, чтобы я сказала: «У Хосе все будет хорошо». Может, и будет, кто знает? Если так, то ему повезет.

Когда мы вернулись, Беньямин убеждал Хосе, что не стоит бояться испанской полиции.

– Это другая порода, – сказал он. – Они не антисемиты.

– Франко – тиран, – пробормотала Хенни.

– Не все же в Испании ему подчиняются, – вмешалась я.

– Поверьте, испанцы хуже французов, – продолжала фрау Гурланд. – Они ненавидят иностранцев в открытую. Французы, как вы знаете, хотя бы притворно любезничают.

– Они нас ненавидели, – сказал Хосе. – Особенно учителя. Из-за моего акцента не разрешали мне говорить в классе. Эти сволочи боялись, что я другим ученикам через уши какую-нибудь порчу наведу.

Старина Беньямин громко заговорил:

– Да, французы – гордецы, но я их всегда обожал. Ведь Париж был столицей девятнадцатого столетия. В нашем веке столица, конечно, – Нью-Йорк.

– Но вы-то берлинец, – сказала я. – Берлинцы – самые утонченные люди в мире.

– Берлинцев не существует, – ответил он. – Вы говорите о берлинских евреях или русских. Русские хорошо образованны и терпимы. Я имею в виду белоэмигрантов. В Берлине выходит больше русской литературы, чем немецкой. И это весьма прискорбно. Столицей двадцатого столетия должна была стать Москва.

Похоже, снова началась послеобеденная беседа за чаем.

– Вы были в Москве, доктор Беньямин? – спросила я.

Когда я произнесла это, он, кажется, покраснел.

– Да, один раз посетил. К сожалению, это невыносимый город. Большевики уничтожили все, в том числе свою собственную революцию.

– Насколько я понимаю, вы не марксист?

– Я никто.

– Вы писатель, – возразила Хенни Гурланд, – знаменитый критик.

– Знаменитых критиков не бывает, – сказал он. – Да, я критик. Вернее, был им. А теперь я, гм, – беглый еврей.

К полудню мы поднялись на возвышенность, с которой открылся потрясающий вид на Пиренеи, гряда за грядой переливавшиеся темнеющими оттенками синего. Позади нас склон круто уходил вниз, к долине; вдоль французской границы среди виноградников и сухого жнивья теснились деревушки.

На ветру над нами завис сокол, устремив взор на землю.

– Не беспокойтесь, – сказала я Беньямину, с некоторой тревогой смотревшему на птицу. – Это не стервятник.

– Если прижмет, любая падаль сгодится, – проговорил он. – Вот почему древние греки такое значение придавали похоронам. Никто не хочет, чтобы его расклевали птицы.

– Мексиканские индейцы как раз этого и хотят, – сообщил Хосе. – Старики взбираются на гору и отдаются на волю стихий. Дают птицам растерзать свои тела. Я бы тоже был не против.

– Надеюсь, они уже бывают мертвы, когда птицы на них набрасываются, – сказала я.

– Мертвее некуда, – подтвердил Хосе.

– Хосе, откуда ты это знаешь? – удивилась его мать.

– От отца.

Он произнес это как нечто само собой разумеющееся: откуда же еще?

Старина Беньямин сказал:

– Я в детстве очень увлекался культурой ацтеков.

– Ацтекские жрецы могли укокошить тысячу человек за неделю, – поведал нам Хосе. – Ножами с каменными лезвиями они выковыривали сердца и приносили их в жертву Уицилопочтли. Своему богу солнца.

– Они пытались предотвратить конец света, – сказал Беньямин. – Верили, что богу нужна от них эта страшная жертва.

– Сумасшедшие были люди, – заметила Хенни Гурланд.

– Они заблуждались не больше, чем люди многих других цивилизаций, – возразил Старина Беньямин.

Все замолчали. Я разломила хлеб, приобретенный два дня назад на поддельные продуктовые карточки, намазала на куски мягкий сыр, которым меня снабдил мэр Азема, и раздала их. Каждому досталось еще и по маленькому помидору.

Беньямин попросил разрешения:

– Можно угоститься, фрау Фиттко?

Я кивнула. В эти дни редко кто так соблюдал правила вежливости.

– Нам ведь предстоит долгий путь? – спросил он.

– Уже сегодня будете в Испании, – ответила я, – если мы поторопимся.

– То есть если нас не схватят нацисты, – уточнил Хосе.

– Хосе, сегодня неплохой день для альпинизма, – сказал Беньямин. – И нам повезло с компанией, правда?

Хосе лишь что-то буркнул себе под нос. Он явно не считал, что с нами ему так уж повезло.

– Будет дождь, – сказал он. – Носом чую.

– Ветер сильный, – заметила я, – так что, может, не даст облакам собраться над нами.

– Тех, кто в Альпы ходит, часто снежная буря накрывает, даже поздней весной, – продолжал Хосе.

– Очень оптимистично, – сказала его мать.

Тут у Старины Беньямина пробудились воспоминания о том, как он несколько десятилетий назад предпринял в Швейцарии прогулку с одной дамой, которая потом стала его невестой. Он долго рассказывал нам уморительную историю о своей нечаянной помолвке с этой женщиной, которую он едва знал.

Хосе, жадно внимавший Старине Беньямину, поинтересовался:

– Но вы все-таки на ком-нибудь женились?

– Да, и это тоже было ошибкой.

Хосе криво улыбнулся, и Беньямин объяснил, что его бывшая жена и сын сейчас в безопасности, в Лондоне, и он надеется снова увидеть их после войны.

– Мальчику почти столько же лет, сколько тебе, – сказал он Хосе.

Небо стремительно темнело.

– Нужно двигаться дальше, – сказала я.

Около часа нам предстояло подниматься по крутому, труднопроходимому склону. Согласно карте, впереди нас ждал резкий поворот вдоль хребта, с отвесным обрывом с одной стороны. Что еще хуже – как раз здесь основная тропа проходила в опасной близости от маршрута Листера, поэтому необходимо было соблюдать полную тишину.

В последующие переходы, когда я выучила маршрут наизусть, я могла перемахнуть через Пиренеи за полдня. Но тогда я шла в первый раз, да еще обхаживала очень больного человека. Иногда Старине Беньямину приходилось карабкаться на четвереньках: он вонзал в бока горы свои туфли, до несуразности неуместные здесь, полы пиджака взлетали, как крылья.

– Как волдыри? – спросила я.

– Лопнули, – сказал он. – Чулки промокли, но ногам стало легче. Обмен неплохой.

Мы взбирались наверх еще минут двадцать, и тут пошел град, белые горошины секли склон горы, шлепаясь на землю и тая, отчего стало скользко. Беньямин пригнулся, как бы пытаясь уклониться от сыплющихся градин, пошатываясь на краю тропы.

– Осторожнее, – прошептала я как раз в тот момент, когда Беньямин оступился.

Поездив ногами по земле, он упал в слякоть. Хосе и я бросились ему на помощь.

– Грязь – моя стихия, – проговорил Беньямин.

– Отдохнем немного, – сказала я, – переждем град.

Мы тесной кучкой укрылись под нависающим выступом скалы, и Беньямин затараторил. По любому поводу с его уст начинали сыпаться бесконечные истории. В этот раз он рассказал следующее:

– Мальчиком родители послали меня в загородную школу-интернат, она называлась «Хаубинда», это в Тюрингии, – чудное местечко. За школой был луг, и в апреле там всегда была сплошная грязь. Учителя у нас были строгие, но здравомыслящие. Они понимали, что мальчик и лужа – две половинки одного платоновского целого.

Я показала на каменный выступ, под которым мы стояли:

– Если карта точна, то тропа проходит прямо над нами. Пожалуйста, помолчите.

Беньямин мрачно посмотрел на меня. Мы посидели минут десять, пока град не кончился. Вышедшее из-за облаков солнце светило так ярко, что мне пришлось прикрыть рукой глаза.

Мы продолжили путь по травянистому участку и увидели разбросанные по тропе побелевшие кости какого-то крупного животного, вероятно козла. В черепе жутко зияли глазницы. Я боялась, что Старина Беньямин сейчас разразится монологом о бедном Йорике, но он удержался.

Когда тропа снова повернула к крутому откосу, над нами послышались голоса. Мы распластались спинами по скале и стали ждать. Прошло минут пятнадцать. Беньямин вдруг наклонился к своему портфелю, и у меня чаще забилось сердце. Может быть, ему плохо? Сейчас он начнет рыться, искать свое лекарство, и нас засекут. К моему удивлению, Беньямин, как ни в чем не бывало, быстро извлек из портфеля книгу стихов Гёте. Потом прислонился к известняковой стене и погрузился в чтение – пока еще минут через пятнадцать голоса не стихли. В какой-то момент у него беззвучно зашевелились губы. Хосе смотрел на него как зачарованный. Ему явно еще никогда в жизни не встречались такие люди, как Старина Беньямин.

Дальше мы пошли цепочкой, держась края скалы. Согласно карте, эту выпуклую стену известняка можно было обойти, наверное, за полчаса, затем предстоял подъем по относительно ровному участку, и, наконец, тропа круто поднималась к вершине. Я пустила Беньямина перед собой, за мной следовали Хенни Гурланд с сыном. Учитывая наши обстоятельства, мне показалось правильным, чтобы скорость задавал он, но потом, когда мы благополучно минуем этот отрезок пути, я собиралась пойти первой. Мы шли на расстоянии от десяти до двадцати шагов друг от друга.

Тут-то и случилось драматическое происшествие. Внезапно Беньямин начал терять устойчивость, и его повело в сторону от скалы. Я с ужасом смотрела, как он, шатаясь, приближается к пропасти, качается на краю, вновь обретает равновесие, а потом его снова бросает вбок. Я инстинктивно рванулась к нему, но было уже поздно. Я успела лишь увидеть, как он, переворачиваясь, покатился вниз по крутому склону, иногда снова принимая вертикальное положение, хватаясь свободной рукой за корни и ветки.

Пролетев метров тридцать, он рухнул на уступ скалы, приземлившись на куст горной сосны, не давший ему свалиться в ущелье. Если бы не этот куст, он бы все еще падал.

Мне страшно было окликнуть его, и я помахала рукой. Прошла ужасная минута, и он поднял руку в ответ.

– Я спускаюсь, – сказала я.

Хосе последовал за мной.

Фрау Гурланд не хотелось, чтобы ее сын в этом участвовал, но у нее не было выбора. Без его помощи мне не удалось бы вытащить Беньямина. Мы осторожно спускались по склону. В одном месте я споткнулась о корень и соскользнула c тропы, и только еще один корень, за который я уцепилась рукой, спас меня от полета а-ля Беньямин на уступ внизу. Хосе, прыткий и устойчивый, как горный козел, ухватил меня за руку и втащил обратно на вымытую потоками борозду.

Нам понадобилось полчаса, чтобы добраться до Старины Беньямина. Он лежал на спине, прижимая к себе портфель и устремив взгляд в небо. Я увидела, что возле виска у него глубокая ссадина и кровь стекает на подбородок. Пиджак порвался, но в остальном он, кажется, был цел.

– Я полагаю, вы – доктор Беньямин, – сказала я.

На его лице забрезжила грустная улыбка.

– Весьма вам благодарен за то, что вы оба рисковали жизнью ради меня. – Эту фразу он, наверное, придумывал все последние двадцать минут. – Но должен вам сразу сказать: пытаться помогать мне бессмысленно. Я не смогу идти дальше.

– Что за глупости! – сказала я.

– Но это правда. Видите, я серьезно повредил ногу, – объяснил он, потянувшись к левому колену.

– Сломали? – (Он застонал, лицо его исказилось от боли.) – Дайте я посмотрю.

Я тщательно ощупала его колено там, где, по его словам, было больно. На перелом не похоже.

– Скорее всего, связка, – сказала я. – Давайте посмотрим, сможете ли вы встать.

– Не стоит, – сказал он. – Вы же знаете: у меня слабое сердце. Моя жизнь кончена. Но вы должны забрать рукопись, мою книгу… Она намного важнее, чем я. Понимаете? – Он видел, что я не понимаю. Никакая рукопись не стоит человеческой жизни. – У меня друзья в Нью-Йорке, вы должны отправить ее…

Ему как будто не хватило дыхания, и он, обессилев, откинулся на спину.

– Я понесу книгу, – сказал Хосе.

– Да, книгу мы возьмем, – сказала я, – но и вас не оставим.

Времени на уговоры не было: небо темнело, тускнел свет. Нам нужно было добраться до вершины за два часа, чтобы к сумеркам они успели перейти границу.

Беньямин позволил нам поднять его на ноги.

– Ой! – вскрикнул он, не в состоянии полностью выпрямиться на подкашивающихся ногах. – Боюсь, это бесполезно. Левое колено у меня…

Я снова прощупала его колено, чтобы удостовериться, что нигде не выступает кость.

– Можете наступить на эту ногу?

– Нет.

– Прошу вас, попробуйте, доктор Беньямин!

Я посмотрела вверх, на тропу, и Хенни Гурланд помахала нам. Я вглядывалась в скалы над ней: нет ли пограничников. Кажется, там никого не было.

Беньямин постепенно, понемногу перенес тяжесть тела на поврежденное колено. Сделал пару шагов, потом еще несколько.

– Вот и хорошо! – сказала я. – Нога не сломана, иначе вы просто не смогли бы идти. Наверное, растяжение.

Старина Беньямин сделал гримасу, напоминающую улыбку.

– Вы удивительная женщина, фрау Фиттко, – сказал он, доставая из кармана пиджака носовой платок, чтобы вытереть вспотевший и перепачканный лоб. Левое ухо у него было поцарапано, и кровь все еще капала на воротник.

Вдруг я заметила, как на высокой скале что-то сверкнуло. Штык? Каска солдата?

– Здесь мы у всех на виду, – сказала я.

Беньямин обнял нас с Хосе за плечи, и мы с великой осторожностью потащили его по вымоине: не хватало нам еще сейчас втроем поскользнуться и полететь в пропасть. Вначале он всей тяжестью наваливался на нас, но вскоре стал больше опираться на больную ногу, и я подумала, что колено повреждено не так сильно, как ему кажется.

Почти целый час мы подталкивали, поднимали и волокли наш неподатливый груз вверх по размокшей от дождя борозде. Когда мы добрели до тропы, колено у него уже почти пришло в норму. Теперь он шел хромая, а на самых тяжелых склонах ему нужно было помогать, зато он смог продолжить путь, время от времени ненадолго останавливаясь, чтобы передохнуть, когда начинало теснить в груди. Чем ближе мы подходили к вершине, тем более сосредоточенным он становился – как-то по-дьявольски сосредоточенным, глаза его сверлили пространство, дышал он медленно, методично, рассчитанно.

Преодолев казавшийся нескончаемым подъем по склону, густо поросшему папоротником, мы оказались на небольшом плато – островке высоких красных сосен без подлеска. Стволы деревьев были розовато-лилового цвета, совершенно прямые, с пушистыми ветвями, смыкавшимися вверху и покрывавшими землю тенью.

По настоятельной просьбе Беньямина мы устроили небольшой привал.

– Как здесь хорошо! – сказал он. – Так и ждешь, что сейчас из-за этих деревьев выбегут друиды.

Губы у него стали бледно-фиолетовыми. Вряд ли он остановился здесь для того, чтобы полюбоваться друидами.

– Остался последний рывок наверх, – сказала я. – Думаю, можно здесь перекусить.

– Я проголодался, – согласился Хосе.

Хенни Гурланд сказала:

– Помни, Хосе, ты – лишь один из четверых.

– Конечно, он проголодался, – поддержал мальчика Старина Беньямин.

– Господи, вас никто не спрашивает, – огрызнулась Хенни. – Хоть раз не суйте нос не в свое дело.

– Прошу прощения, но Хосе еще растет. Его организм требует пищи.

– Все нормально, мама, – сказал Хосе, подходя к ней.

– Оставь меня в покое, – отрезала она, поворачиваясь к нему спиной.

– Хенни, идти осталось немного, – сказала я.

Хосе снова опустился на корточки.

– Да, еще засветло мы будем на свободе, в Испании, – подхватил Беньямин. – Это стоит каждого шага нашего ужасного пути!

Слава богу, эта вспышка быстро погасла, и я раздала последние корочки хлеба и кусочки шоколада. Оставался один маленький помятый помидор, и я отдала его Хосе. Только Хенни Гурланд совсем отказалась от еды.

– Когда еды мало, все почему-то кажется таким вкусным, – сказал Старина Беньямин. – Я замечал это во время прогулок в Альпах. Мы брали с собой немного сыра и хлеба, и это было просто объедение.

Как ни странно, в этом лесу у всех возникло ощущение безопасности, даже уюта, особенно когда полил дождь и задернул небо своим занавесом. Даже Хенни стала оттаивать и взяла погрызть корочку хлеба.

– Скоро кончится, – сказала я, показывая вдаль, туда, откуда мы пришли: там начинал пробиваться солнечный свет. – Это всего лишь грибной дождик.

Я легла на землю под соснами, положила голову на рюкзак и с наслаждением подставила лицо ласковым брызгам.

Неожиданно Беньямин запел старую еврейскую песню – он скорее бормотал, чем пел. Я слышала эту песню в детстве, и сейчас, под шум дождя, она зазвучала с забытой силой, забытым смыслом и нежностью. Она напомнила нам об ужасе того, от чего все мы бежали, и воскресила что-то, давно исчезнувшее. Его пение вобрало в себя тревогу, разлитую вокруг, и как будто построило убежище, в котором можно было отдохнуть и набраться сил. Вскоре Хенни Гурланд стала чуть слышно подпевать ему.

Дождь, как я и сказала, пронесся над гребнем горы и оставил за собой сияющий предвечерний свет, будто стеклом покрывший серые, как слоновьи спины, скалы. Беньямин умолк. Пахло свежестью, чистотой и свободой.

Мы начали наш последний подъем. Склон был крутым и скользким, его среди зарослей карликовой сосны всюду покрывали сыпучие камни.

– Не торопитесь, – сказала я нашему немолодому спутнику, при любой возможности обеими руками хватавшемуся за кусты.

Я старалась держаться поближе к нему. Если бы он сейчас сорвался с тропы, это был бы конец. Обрыв был отвесный, без гостеприимных уступов, за которые можно было бы уцепиться. Несколько раз кто-нибудь из нас сдвигал с места небольшой валун, и все мы останавливались, смотрели и слушали, как под ним гирляндами сыплются в глубокое ущелье камни.

Мы поднимались еще с четверть часа, и за это время Беньямин ни разу не попросил об отдыхе. Он совершал этот последний бросок наверх в каком-то исступлении, сжав кулаки, выставив вперед подбородок, как будто бросая вызов самому земному притяжению и пренебрегая немощью своего тела.

Как ни удивительно, мы вполне благополучно достигли вершины, и Беньямин повалился на колени. Он уперся лбом в землю и для равновесия выставил вперед руки.

– У вас получилось, доктор Беньямин, – сказала я и показала на скопление домов – игрушечную деревушку неподалеку. – Это Портбоу.

Городок гляделся в море, в котором багрово горел закат. Сверкал каталонский Коста-Бермеха, темные скалы сгрудились над водой. На западе облака пронзал розовый меч света, словно Бог Авраама и Моисея возвещал о своем благословении. Я готова была увидеть радугу, но ее не было.

– Красота какая, – сказала Хенни Гурланд.

– Жаль, что в такой прекрасной стране полно фашистов, – посетовал Хосе.

– Твой отец любил Испанию, – проговорила его мать. Ее щеки блестели.

Дальше они должны были идти без меня, но мне почему-то не хотелось отпускать их. Я решила спуститься с ними еще на пару километров, туда, где горная тропа выводила на настоящую дорогу.

Мы остановились передохнуть у зацветшего, покрытого пенистой зеленью озерца. От воды отвратительно пахло гнилью.

– Меня мучит жажда, – сказал Беньямин. – Простите меня, пожалуйста, я попью.

В моей фляге воды не осталось, и я не могла напоить его, но намерение Беньямина напиться этой жижей привело меня в ужас.

– Вы уже через час будете в Портбоу, – сказала я. – Там будет вдоволь чистой воды.

– Мне нужно попить, – стоял на своем он. – Обязательно.

Я разозлилась:

– Доктор Беньямин, прошу вас. Мы столько прошли вместе. Нужно вести себя разумно. Пить из этой грязной лужи опасно. Хотите заболеть тифом?

– Боюсь, я все-таки должен попить, gnädige Frau[99], – ответил он. – Извините.

Он на четвереньках подполз к водоему и зачерпнул несколько пригоршней, поднося воду ко рту и глотая взахлеб. Хенни Гурланд и ее сын отвернулись.

Когда он вернулся, я сказала им, что мне нужно идти обратно. Добрую часть пути мне и так уже предстояло преодолевать при свете луны.

– Мы весьма вам благодарны, фрау Фиттко, – сказал Старина Беньямин, обхватив ладонями мои руки.

Я позволила ему поцеловать меня в обе щеки.

Мне не нужна была их благодарность. Я делала это не только для них, но и ради моих дядьев, теток, других родственников и множества друзей, томившихся в нацистских лагерях. Этим я, как могла, бросала вызов, выказывала свое неповиновение чему-то невероятно отвратительному и бесчеловечному.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

«Если у человека есть характер, то он будет вновь и вновь проживать один и тот же опыт», – говорит Ницше. Так это или не так в большом масштабе, в малом это очень похоже на правду. Есть пути, снова и снова приводящие нас к людям, играющим в отношении нас одну и ту же роль, – ходы, всегда ведущие нас в самые разные периоды жизни к другу, к предателю, к возлюбленной, к ученику или к учителю.

12

Беньямин побаивался оглядываться назад. Он уже слишком много раз в своей жизни оглядывался и неоднократно превращался в соляной столп. Он предпринимал тщетные и жестокие попытки воссоединиться со своей женой Дорой: спустя годы после окончательного расставания он настаивал на новых встречах с ней, и она часто уступала. Наверное, трудно было сказать «нет» человеку, который не хочет причинить тебе зла и, как всегда казалось, вот-вот исправится и возместит ущерб оттого, что когда-то не сумел стать хорошим мужем и отцом.

Он вспомнил середину мая 1927 года, когда они с Дорой были в Париже. По берегам реки цвели груши, благоухая и наполняя воздух чувственностью. Между ним и женой уже стояли его романы с Юлой и Асей и множество других сердечных историй, он ей – вполне по заслугам – порядком надоел. Несколько лет они жили врозь, но вот он позвал ее, и они в Париже пили перно в кафе «Куполь» на Монпарнасе, как какая-нибудь уважаемая буржуазная пара.

Он редко пил спиртное в большом количестве, но из-за встречи с Дорой разволновался и напился почти допьяна.

– Вокруг этого кафе вращается все, – высокопарно произнес он.

И в самом деле, ресторан был битком набит известными художниками и скандально известными неудачниками, пестрой богемой со всех концов света, поэтами и рифмоплетами, философами и псевдофилософами, магами и шарлатанами.

– Французы такие чудаки, – заметила Дора.

– Думаю, французов среди этих людей не больше половины, – сказал он. – Посмотри вокруг: чехи, поляки, американцы, испанцы.

– И немцы, – добавила она.

Беньямин приподнял брови:

– Наш друг Шолем сказал бы, что мы евреи.

– Мы немцы, – возразила она. – В Германии много вероисповеданий.

Беньямин не стал спорить. Тема евреев и Германии больше не интересовала его. Себя он считал добровольным изгнанником и был как дома среди этих эксцентричных артистических натур: слушал и говорил, грезил над стаканом недорогого напитка, поглядывая на толпу и время от времени что-то быстро записывая в свою тетрадку. Он слышал удивительные разговоры, и многие из них слово в слово попали в его дневники. Он называл их «найденной поэзией».

Он провел с Дорой восхитительную неделю, ухаживая за ней, словно впервые. Мысль о том, что он может вернуться к ней, что огонь их супружества может запылать вновь, продолжала поддерживать в нем мучительную надежду. Он не «использовал Дору», как утверждала его сестра. Ведь Дора через все это с ним уже проходила, так что не его вина, что она соблазнилась. По крайней мере, так он себе говорил в бесконечные часы после полуночи, когда, словно таинственный гость в черной накидке, являлась Совесть.

До самого утра они с Дорой шептались за коньяком о религии, политике, литературе и философии, и он вспоминал, почему, собственно, женился на ней. Он даже забыл (на некоторое время), отчего распался их брак. Как-то ночью, просидев много часов под звездным небом на острове Сен-Луи на скамейке с видом на Сену, они вернулись в его захудалый номер в «Отеле дю Миди» на ничем не примечательной авеню дю Парк Монсури и предались любви, словно в первый раз.

Когда все кончилось, они лежали голые рядышком на влажных, надушенных простынях, и их разговор был выжимкой из их прошлой совместной жизни, напоминанием им обоим, что не стоило все это начинать снова.

– Вальтер, ты меня любишь? – со страхом, едва слышно спросила она.

– Да, – ответил он. – Я всегда тебя любил. Ты же знаешь.

– Как ты можешь это говорить, когда все время спишь с другими женщинами?

– Это преувеличение. Как бы то ни было, я должен следовать своим чувствам.

– А как насчет моих чувств? Они для тебя что-нибудь значат?

– Дора, я сожалею, что причинял тебе боль.

– И нашему сыну!

– Да, и нашему сыну. Больше всего я виноват перед Штефаном. Он не заслужил такого отца, как я.

– Ты хороший отец – когда захочешь. Во всяком случае, был им.

– На меня нельзя положиться.

– Это правда.

– Я всегда во всем сомневаюсь.

– Это точно.

– И не знаю, как все исправить.

– Досадно. Грустно все это.

– Дора, почему ты вышла за меня?

– Может, потому, что ты красавец? Не знаю…

– Хватит издеваться. Скажи правду.

– Я вышла за тебя, потому что ты всегда говоришь правильные вещи.

– В неподходящий момент?

– Вот-вот.

– Но ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Это всего лишь слова, которые тебе, наверное, приятно произносить. Они у тебя прямо во рту тают.

– Мы же только что были с тобой…

– У нас обоих есть животные потребности.

– А когда я не с тобой, эти потребности удовлетворяют другие мужчины?

– Вальтер, это не твое дело.

– Пожалуй, но мне любопытно.

– У тебя прекрасное воображение. Попробуй себе представить.

– Зачем ты так?..

– Я нужна тебе для самоутверждения? Чтобы ты чувствовал себя мужчиной?

– Я не могу тебе отвечать, когда ты так говоришь.

– Подлец ты, Вальтер.

– Это я знаю.

– Ты губишь женщин.

– Ты так считаешь?

– Я знаю.

– Дора, ты приедешь ко мне еще? Если я вежливо тебя попрошу?

– Наверное.

– Рад слышать это. Я не хочу тебя терять.

– Милый, ты безумен.

– А мир не безумен?

– Наш мир – нет.

– Но я люблю этот мир.

– Я знаю.

– И ненавижу его.

– Знаю, знаю. Я про тебя все-все знаю.

– Дора, что с нами будет?

– Мы умрем.

– А потом?

– Потом видно будет, – сказала она, – нужно набраться терпения.

Он как будто снова услышал тот разговор и улыбнулся сам себе. Сейчас было очевидно: то, что он беспрестанно оглядывается, – серьезная проблема. Так было с Дорой, и с Юлой, и с Асей, и еще с десятком женщин, которых он любил. Но как не оборачиваться, не обдумывать прошлое? Разве не естественно, что его влечет к неуправляемой Истории, терпящей крушение у нас за спиной и требующей, чтобы мы бросили взгляд назад и переосмыслили ее? Разве История – этот сплав повествований и вздохов, бед и догадок – не угрожает всегда снова вторгнуться в настоящее и стать будущим?

Он вздохнул, вспоминая, как много раз с ностальгией оглядывался на свою юность в вильгельмовской Германии, на отделанный темными панелями отцовский кабинет на Кохштрассе в Берлине. Воскрес в памяти и их дом, комната за комнатой: дорогие картины, персидские ковры. Вспомнился тот день в 1904 году, когда в их квартире впервые появился телефон – в то время доступный совсем немногим. И те бархатные летние ночи в Старом Западном квартале Берлина, у Ландверского канала, где они еще до Первой мировой войны собирались с друзьями в трепетные, окрашенные сепией часы и спорили об эстетике и морали до тех пор, пока последнего из них не сморит сон и не покинут умственные силы. А думая о своей первой невесте, пышке Грете Радт, он теперь улыбался. Боже, что за несчастье это было!

Снова думал он и о трагедии Фрица Хейнле, которому самоубийство помешало стать великим немецким поэтом своего поколения, и боль его ослабла совсем ненамного. Смерть одного этого человека изменила все, прежде всего его отношение к войне. После гибели Хейнле ничто не могло оставаться прежним. Он убил себя, но и унес с собой юность еще десятка людей; трупы, как пятна на полу, никуда не делись.

Чаще всего мысли его возвращались к неуловимому, невозможному гению Герхарда Шолема, чьи большие уши и подрагивающий взгляд являлись Беньямину в сновидениях. То швейцарское лето 1918 года было таким чистым, таким совершенным; после они безуспешно пытались вернуть то золотое время, вновь возжечь огонь полного родства умов, раздувая его мехами переписки. Но теперь уже всегда чего-то недоставало, ко всему примешивались грусть и недосказанность.

Последние десять лет, проведенные во Франции, оказались тяжелыми, и вряд ли можно было испытывать ностальгию по этому времени. Сейчас Беньямину нужно было будущее, мир, спасенный победой нравственности, новой диалектикой. Пожив на Манхэттене, он, наверное, однажды вернется в Париж и снова будет подолгу сидеть вечерами в кафе «Дом», «Куполь», «Липп». По четвертому или пятому разу пересмотрит все фильмы с Адольфом Менжу[100] – Менжу Великолепным. Будет ходить в «Гран-Гиньоль»[101] и попробует совершить невозможное: читать каждый роман Сименона, как только он будет опубликован. И снова начнет пополнять свои коллекции марок и игрушек, собрание старых книг и автографов. Все будет по-другому, но ничто не изменится. Он будет блаженствовать.

А еще после войны выйдет его книга о пассажах – так об истории еще не писали. Люди будут спрашивать: «Вы Вальтер Беньямин?» – а он, утомленный их вопросами и сердясь на них (самую чуточку) за беспардонность и бестактность, будет смотреть на них искоса. «Вальтер Беньямин? – переспросит он, приподнимая густые темные брови. – Кто такой Вальтер Беньямин?»

Сквозь завесу его грез прорвался резкий голос:

– Доктор Беньямин, как вы?

Это был Хосе Гурланд, его опора во время этого спуска в Испанию.

– Все хорошо, Хосе. Спасибо, что заботишься.

Хосе – хороший парень, хоть и со смятенной душой. Не важно, что он может хандрить, злиться. Кто бы сохранил невозмутимость на его месте? Беньямину самому было непросто с фрау Гурланд. Она была замужем за социалистом Аркадием Гурландом, служившим в руководстве у республиканцев во время гражданской войны в Испании. Он погиб, был убит нацистами, а его жена и сын сейчас спасаются бегством. Перевести их через границу стало для него чем-то вроде личной миссии, и он радовался тому, что это вроде бы удалось: только бы еще пройти испанскую таможню.

Беньямин благодарил судьбу за то, что она послала им Лизу Фиттко. До сих пор ему слышалось, как Ганс говорит: «Лиза позаботится о тебе». После войны нужно будет обязательно встретиться с ними обоими, поблагодарить их.

По плану Лизы, Беньямин и Гурланды должны были переночевать в единственной в Портбоу гостинице «Фонда Франка». Мэр Азема, упоминая ее, предупредил:

– Будьте осторожны с управляющей гостиницей. Она ненадежная.

Он не уточнил, в чем именно она ненадежна, но выражение лица у него было многозначительное.

Беньямин, хромая, шел рядом с Хосе, который нес его портфель, а фрау Гурланд ступала впереди по каменистой земле, по вымытым внезапными дождями бороздам. Когда спускаться оставалось уже немного, им пришлось пробираться к главной дороге на Портбоу через целое поле, заросшее высокой, по пояс, травой цвета меди. Посередине его Беньямин остановился, у него отказывали ноги. Потрясенный ультрамариново-синим сводом с клочками персиковой облачной пены, пришпиленными в вышине к уголкам неба, он задрал вверх подбородок и сделал несколько долгих, медленных вдохов.

– Нам нельзя задерживаться, – насупившись, сказала фрау Гурланд. – Еще час, и солнце зайдет. Если мы придем слишком поздно, пограничники заподозрят нас.

– Они заподозрят нас в любом случае, – сказал Беньямин. – Это их обязанность.

С тем же нахмуренным видом она отчеканила:

– Не нужно оспаривать все, что я говорю, – это утомительно.

Ее резкость, граничившая с грубостью, в этих обстоятельствах была непростительна. Если бы его ноги не отказывались идти быстрее, он шел бы.

– Не говори с ним так, – сказал Хосе.

– Что ты мне весь день сегодня дерзишь? – взорвалась она. – Был бы здесь твой отец…

– Да все хорошо, – перебил ее Беньямин, пытаясь потушить эту внезапную вспышку. – Вы совершенно правы, фрау Гурланд, нам нужно поторапливаться.

Его примирительный тон вроде бы смягчил ее гнев.

Сразу за лугом мокро блестела мощеная дорога на Портбоу. Ступив наконец на нее, Беньямин вздохнул с облегчением. Дальше будет не так трудно идти. Его не беспокоила даже таможня: говорили, что испанские пограничники смотрят на все сквозь пальцы. Да и документы у большинства переходящих границу во время войны фальшивые.

Хосе шел рядом с Беньямином.

– Доктор Беньямин, вы работали учителем? – спросил он.

– Я писатель, – ответил тот. – Пишу, в общем, критические статьи.

– Вам за это платят?

– Иногда.

Он сдержал смех. Его до сих пор ужасало, что вся его работа принесла ему так мало денег.

– Не надоедай человеку вопросами, – выговорила Хенни Гурланд сыну. – И вообще лучше помолчать. Вас ведь могут услышать.

– Мам, до города еще идти и идти, – возмутился Хосе.

– Вопросы – это чудесно, – сказал ему Беньямин. – Но твоя мама права. Лучше не возбуждать лишних подозрений.

Беньямин внимательно посмотрел на Хосе. Ему нравились его светлые – платиновые с более темными прядями – волосы, прямо ниспадавшие на лоб, и острый, прямой нос. Над верхней губой едва пробивался пушок, а кожа у Хосе была цвета кофе со сливками. После дня тяжелого восхождения он источал резкий, но почти пряный запах. Непосредственность делала его еще красивее.

Теперь они шли быстро, зная, что изнурительный день подходит к концу. С моря налетел, освежая их, резвый, напоенный солью ветерок. От него зашумел высокий бурьян по обеим сторонам дороги. По небу пронеслась большая птица и, долетев до солнца, растворилась в нем.

– Видели эту птицу? Потрясающе! – воскликнул Беньямин.

– Это крачка, – сказал мальчик.

Он рассказал, что отец однажды подарил ему каталог европейских птиц. Во Франции по выходным они часто отправлялись за город, чтобы увидеть некоторых из них собственными глазами.

– Так кем же ты хочешь стать, Хосе? Когда будешь взрослым? – спросил Беньямин.

Ему неловко было задавать этот ходульный вопрос, но как иначе заговорить с мальчиком, он не знал. С той же трудностью он сталкивался, когда пробовал разговаривать со Штефаном. Между отцом и сыном, наверное, неизбежно существует дистанция, и, может быть, и тот и другой чувствуют непреодолимую онтологическую преграду, разделяющую их. Как отцу говорить со своим двойником, наследником, палачом? Как сыну начать постигать беспредельный, тупой процесс продолжения жизни и тот единственный способ, который природа придумала для того, чтобы воспроизводить себя? Кто это существо, создавшее меня и поэтому думающее, что знает меня?

– Я буду ученым, – заявил Хосе, – или инженером.

– Он способный парень, – сказала фрау Гурланд, – и оценки у него на экзаменах по математике в лицее самые высокие. Хосе, расскажи о своих экзаменах.

При этих словах матери мальчик изменился в лице, и Беньямин пришел ему на помощь.

– Я всегда был слаб в математике, – сказал он. – И сейчас не силен.

– Как ваше колено? – спросила фрау Гурланд. – Вы, кажется, снова сильно хромаете.

– Просто ужасно, если вам хочется знать. Надеюсь, вы не против того, чтобы я пожаловался?

– Кто-то же должен жаловаться, – сказала Хенни Гурланд, чуть заметно улыбнувшись.

Жажда, голод и предвкушение отдыха в чистой постели гнали их вперед, хоть у каждого и ломило все тело. Не прошло и получаса, как тропа вывернула на мощенную розовым булыжником дорогу, и вдруг вдали засверкал, как мираж, Портбоу с красными черепичными крышами домов и возвышающимся над ними церковным шпилем. Под скалами боролось с самим собой море, окрашивая горизонт своим ярким кровавым блеском.

– Чую море, – сказал Хосе.

– Я тоже, – отозвался Беньямин.

Как же он любит море, хоть оно и напомнило ему вдруг о восхитительном, но грустном лете, проведенном в 1933 году на Ибице. До тех пор он не оставлял надежды вернуться в Берлин – единственное место в мире, где он не был иностранцем. Но подруга его детства Гретель Карплюс убедила его, что из Германии нужно уехать. «Евреям здесь не место, – писала она. – Тебе обязательно нужно где-то переждать, пока Гитлер не потеряет власть».

В те дни изгнание не казалось чем-то ужасным. Он довольно хорошо жил в недостроенном кирпичном доме у берега. Неподалеку жил его друг Жан Сельц[102], и они вместе взялись работать над переводами произведений Беньямина на французский язык. Еще одному другу, который пока оставался в Берлине, удалось продать его коллекцию автографов за сумму, достаточную для оплаты жилья и питания; кроме того, Беньямин обнаружил, что может немного зарабатывать, посылая под псевдонимом статьи и рецензии в немецкие газеты.

Как-то после обеда на второй неделе его пребывания на Ибице он познакомился на пляже с эфемерной молодой женщиной из Нанси, которая без всякого стыда принялась флиртовать с ним. Она была танцовщицей. Они проводили долгие дни у воды на горячем чистом песке, лежа бок о бок под белым небом, и пот блестел на ее загорелых ногах. Их пальцы, как пауки, подползали друг к другу, встречались, переплетались. Иногда она проводила ладонью по его рукам, возбуждая в нем дрожь, или – сводя с ума – прикасалась к бедру. Раз или два тронула его губы своими солеными губами. Вечер за вечером среди сочных апельсиновых деревьев за его домом он умолял ее пойти с ним в спальню, но она была неумолима. Говорила, что она католичка, что воспитывалась в школе при монастыре. Рассказывала она об этом, сидя у него на коленях, играя мочками его ушей и поглаживая его по бедрам. От желания он не мог шевельнуться, дышать, из груди его вырывались стоны. В один прекрасный день она без всякого предупреждения исчезла, не оставив адреса. И сейчас Беньямин не помнил даже ее имени – только соленые губы, опаловые колени.

Портбоу приближался малыми дозами: обычное нагромождение грязи и каменных домов, путаница грунтовых и мощеных улочек. Несколько пыльных пальм лениво помахивали листьями на морском ветру, там и сям стелились островки низкорослого можжевельника. Ничего похожего на аккуратные в большинстве своем французские деревни. Он перешагнул валявшийся на дороге желтый кусочек кожуры неспелого апельсина, удивляясь неопрятности представшего им вида.

Первым встретившимся им человеческим существом оказался маленький черноглазый мальчуган в широченных штанах, он вел за собой козу на веревке. Он не проявил к ним ни малейшего интереса, даже головы не повернул. Через несколько минут проехал на мотоцикле мужчина в кожаной куртке, но и он не обратил внимания на незнакомцев.

– Помните, что говорила фрау Фиттко, – прошептала Хенни Гурланд, – чем меньше разговоров, тем лучше. Сделайте вид, что никуда не спешите, вышли прогуляться – подышать свежим воздухом.

Беньямин согласился, что лучше всего будет ни с кем не заговаривать и идти с видом отдыхающих, – неплохой план, когда ноги в волдырях и каждый шаг – пытка. Ушибленное колено так распухло, что едва сгибалось, боль пронзала ногу, как огонь, бегущий по траве, а левое бедро почти не сгибалось, будто сустав заржавел. В голове от виска до виска словно протянули горячую проволоку, а на затылке он обнаружил шишку – видимо, набил, когда несколько часов назад свалился с тропы и ударился о камень. Дышал он неглубоко, хрипло, с трудом. В ушах зазвучала строка Гёте: «И вот я здесь, старик в чужом городе, одетый в боль».

Они вошли в Портбоу с юга и остановились у контрольно-пропускного пункта. В кирпичном домике, на двери которого висели какие-то правила на испанском и французском языках, никого не было. Лишь круглоглазые кошки осторожно крались по узким улочкам, словно гости из иного мира. На глиняных кровлях, воркуя и ласкаясь клювами, расселись голуби. За закрытыми дверями громко переговаривались по-каталански.

– Нужно дождаться таможенника, – сказал Беньямин. – Он, наверное, ужинает.

Хенни Гурланд покачала головой.

– Вальтер, нам снова повезло, – сказала она. – Здесь никого нет – тем хуже для них. Пойдемте отыщем нашу гостиницу.

И они прошли, вернее, проскользнули мимо заставы – Беньямин не мог в это поверить.

Откуда-то вдруг появилась пожилая женщина в черном платке, она что-то выкрикивала по-каталански. У нее были черные глаза и острый нос. Беньямин увидел в ней что-то похожее на летучую мышь в человечьем обличье, рассекающую вокруг них воздух раскрытыми крыльями. Фрау Гурланд пристально посмотрела на нее, и та, удалившись в темный дверной проем, проводила их подозрительным взглядом.

У Беньямина что-то непривычно содрогнулось в желудке, сердце глухо и неровно забилось. Он побледнел и остановился, согнувшись в поясе и медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы.

– Что с вами, доктор Беньямин? – спросила Хенни Гурланд.

– Все хорошо, – ответил он, сделав долгий, медленный вдох. – Наверное, мне нужно немного прийти в себя.

– Карта у вас?

Беньямин кивнул и, повозившись, извлек из портфеля грубую карандашную схему городка Портбоу, сделанную мэром. Знаком «Х» была отмечена гостиница «Фонда Франка».

Тщательно следуя указаниям, они пошли по лабиринту улочек – пустых, потому что все в городе сейчас ужинали. Приглушенные, но громкие голоса и звон посуды смешивались с запахами чеснока, жареной рыбы и лука.

– Скоро поешь, Хосе, – весело, несмотря на физическую боль, сказал Беньямин.

К их общему удивлению, не прошло и десяти минут, как они уже стояли у ворот своей гостиницы – бледно-розовой виллы «Фонда Франка», расположившейся на крутом берегу над морем, на отшибе, в конце дороги, обсаженной кипарисами. Главное здание окружали ухоженные сады.

Беньямин был очарован садом, его взгляд привлекла каменная скамейка, около которой росла мимоза.

– Оставайтесь здесь, доктор Беньямин, – сказала Хенни Гурланд. – Я пока впишу нас всех.

– Как хорошо, – обрадовался Беньямин. – Я скоро приду. Отдохну здесь немного.

Хромая, он направился к скамейке и сел, а фрау Гурланд с сыном вошли в гостиницу.

Снизу, из-под близлежащих скал, поднимался крепкий запах моря, и ему снова вспомнилась Ибица. Дни, проведенные там, и молодая красотка из Нанси, католичка-танцовщица, не шли у него из головы. Как ее звали? Белла? Бернис? Белинда?

– Беатрис! – во весь голос сказал он.

Имя эхом прозвучало в саду.

Он поднялся и, преодолевая боль в ногах, добрел до того места, где сад заканчивался и круто обрывался в море – в эту кипевшую внизу огромную чернильную тень. Прибой разбивался о черные скалы, и у Беньямина мелькнула мысль: не броситься ли в иссиня-черную воду – это была бы хорошая смерть. Он сам удивился своей необъяснимой готовности умереть сейчас. Осилив весь этот путь до Испании, когда впереди его ждут многие годы жизни в Америке или Португалии, он почувствовал какую-то усталость. Книга его, в конце концов, готова или почти готова. Правда, остается еще множество неоконченных работ, среди них – книги о Бодлере, Брехте, о влиянии кино на литературу. Идеи для книг и статей выстраивались в очередь каждый день, как недокормленные, жаждущие заботы дети в богадельне.

– Вы спите?

Он обернулся, перед ним стоял смущенно улыбающийся Хосе.

– Удалось устроиться в гостинице?

– Все нормально.

– Если постель чистая и можно принять горячую ванну, я буду счастлив.

– Мама пошла прилечь, – сказал Хосе. – У нее голова разболелась.

Беньямин кивнул:

– Я ее понимаю.

Хосе сел рядом с Беньямином, и тот положил руку мальчику на запястье.

Шелестела мимоза, дул холодный ветерок.

Они долго молчали. Потом Хосе сказал:

– Мне иногда так не хватает папы.

– Я знаю. Наверное, он был прекрасный человек.

Хосе кивнул и заплакал. Сначала где-то в самой глубине его существа родился едва слышный всхлип, но скоро он дал волю слезам и разрыдался. Его худенькие плечи тряслись, губы дрожали.

Беньямин положил руку на теплый затылок Хосе и притянул его к себе.

– В мире царит тьма, – сказал он. – Здесь всегда что-то не так. Но у нас – у тебя и у меня, Хосе, – есть небольшая надежда, возможность. Если мы очень, очень постараемся, то сможем представить себе, что значит жить хорошо. Мы можем придумать, как мало-помалу исправить положение.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Горная тропа воспринимается по-разному в зависимости от того, идешь ты по ней или пролетаешь над ней на аэроплане. Так же и впечатление от текста иное, когда читаешь его, нежели когда переписываешь от руки. Пассажир аэроплана видит лишь, как тропа пробирается через ландшафт, разворачиваясь по законам окружающей ее местности. И только тот, кто преодолевает путь пешком, по-настоящему понимает, какова сила тропы и как то, что летящему предстает лишь раскинувшейся внизу территорией, идущему тропа на каждом своем повороте преподносит в виде далей, смотровых площадок, просторов и панорам, подобно тому как командир размещает солдат на передовой.

13

Мадам Руис

Просто поразительно: эти бездельники пользуются моим гостеприимством как чем-то само собой разумеющимся. День за днем они стадами проходят через мою гостиницу, как будто у меня тут курорт, будто я, единственная владелица «Фонды Франки», рождена, чтобы их обслуживать. В последнее время стало хуже, хоть полиция и заверяет меня, что рано или поздно положит этому конец. Недавно заходил сержант Консуэло и сказал, что решительно взялся за «проблему беженцев», как он это называет, правда я не очень-то ему верю. (От него разило спиртным, и он все время забывал, как меня зовут.)

Слов нет, насколько неотесанны эти люди. Я пытаюсь убедить себя в том, что по-другому они просто не умеют. Все дело в воспитании. Они не знают (или им наплевать), что отец мой был членом городского совета Ниццы, что он изучал право и бухгалтерское дело в Парижском университете. Как сейчас вижу его, моего дорогого папу, в расстегнутом темно-синем жилете в тонкую полоску, упругие пластинки убраны из углов воротника, ноги в носках лежат на оттоманке с бархатной обивкой, он читает газету или роман Анатоля Франса. В наши дни редко встретишь мужчину такого калибра, как мой отец. Нынешние мужчины лишены чувства гражданской гордости, долг для них – пустой звук. Им бы все посмеиваться да над всем глумиться. Может, они и не виноваты, ведь наша культура вон куда катится. Но кто виноват? Кто-то ведь должен нести за это ответственность.

У нас была большая светлая квартира на авеню Виктора Гюго с двумя спальнями для прислуги. Летом дом защищали от зноя громадные платаны, по соседству у торговца можно было купить теплые каштаны, по тротуару, кружась облачками, неслись желтеющие листья. Мои сестры и я одевались в платья, пошитые в Париже – почти все у Chanteque, где обшивалась наша мать. Мы ели швейцарский шоколад, учились играть на альте и танцевать. Два раза мы подолгу отдыхали у дальнего родственника в Безансоне. Крепость этого города-жемчужины, образ его неприступности, до сих пор стоит у меня перед глазами.

В конце двадцатых годов, к нашему несчастью, отец почти полностью потерял свое состояние. Однажды я попыталась выспросить у него, что случилось, но он сказал: «Маленьким девочкам в финансах не разобраться». Боюсь, он не умел лавировать во власти, а политику без этого не обойтись. В то время в Ницце процветали интриги и клевета самого низкого пошиба, в городских верхах всюду засели мошенники. Отца обвинили в растрате и привлекли к суду. Один из его так называемых друзей наговорил о нем всяких гадостей, но дело в конце концов прекратили. Конечно, оно оказалось сфабрикованным. Но отец так и не оправился от позора (история попала на первые полосы местных газет). Положение стало еще хуже, когда вскоре его ценные бумаги на парижской бирже поглотил водоворот мирового экономического краха: к 1930 году они уже ничего не стоили.

Мать не перенесла превратностей судьбы и умерла от разбитого сердца в 1933 году, а до этого она и отец вынуждены были выехать из квартиры, в которой провели всю свою совместную жизнь. Им пришлось поменять ее на несравнимо меньшую и худшую, расположенную в районе, где мне в детстве запрещалось играть. Это было ужасно, унизительно. Прекратились мои уроки рисования и музыки. Из моей жизни, казалось, ушло все хорошее.

Моего будущего мужа Клаудио Руиса я встретила в одной из гостиниц Ниццы. Я устроилась администратором в «Кларионе», приятном отеле прямо у моря, а он остановился там на время отпуска. Как и мой отец, он был человеком достойным и образованным. Во время войны в Испании, когда мы жили в Барселоне, он вступил в Гражданскую гвардию и скоро дослужился до звания капитана. Генерал Франко однажды собственноручно прикрепил к его груди награду в Мадриде, таким героем он был. Но герои имеют обыкновение умирать молодыми. Клаудио был убит шальной пулей снайпера, когда переходил через площадь в каталонском городе Льейда. Если верить тому, что мне рассказали, его застрелили боевики ПОУМ[103] или одной из подобных групп. Мы с Клаудио всегда путались в названиях всех этих группировок, что действовали во время той войны. Сам он выступал за сильную монархию. С королями и королевами, аристократией и традицией чести. «Без королей и королев в мире не может быть порядка, – говорил он. – В мире природы нет анархии. Посмотри вокруг. Где ты видишь, чтобы муравьи разбегались по тысячам разных тропок? А разве озера пытаются подняться выше гор?»

После смерти Клаудио жить стало труднее. Наша дочь Сюзанна была еще маленькой, и мне пришлось отвоевывать наследство у его семьи. Это было довольно унизительно. Нет ничего хуже, чем семейные дрязги из-за денег. Два года назад, после того как мы пришли к соглашению, двоюродная бабушка Клаудио, восьмидесятилетняя карга, которой, очевидно, надоел Портбоу, предложила мне среди прочего «Фонду Франку». Я увидела в этом для себя возможность и ухватилась за нее. Хоть «Фонда Франка» и не шикарный отель, в ней есть свое очарование.

У меня были мысли вернуться в Ниццу, но я нахожу некоторое утешение в том, что моя семья и я живем на расстоянии друг от друга. Моим сестрам, ни разу не видевшим «Фонду Франку», кажется, нравится хвастаться, что я владею гранд-отелем на Испанской Ривьере. Испанская Ривьера!

Если говорить честно, Портбоу – просто дыра. Это жалкая кучка домов, здесь и поговорить-то толком не с кем. Тут нет никакой культурной жизни, нет общества людей, которые бы разделяли твои взгляды, могли бы поддержать тебя. Мэр городка сеньор Лопес – довольно милый, всегда сияющий улыбкой старичок, а вот наш врач, доктор Ортега, постоянно ворчит по любому поводу. Говорят, что наш священник, отец Мурильо, окончил философский факультет университета Саламанки – древнейшего и респектабельного учебного заведения, но по его разговору об этом ни за что не догадаешься. Он целыми днями дуется в карты в кафе «Мока», хлещет шипучее вино и травит похабные анекдоты про женщин. О нем ходят ужасные истории, но, наверное, это выдумки, во всяком случае не все правда. (Тем не менее я неохотно хожу на исповедь. В маленькой темной камере он дышит на вас перегаром, и как-то уже не верится в таинство покаяния.)

В просторной белой вилле на берегу живет пожилая английская герцогиня, она никогда не снисходит до разговоров с жителями городка. Всех нас она считает деревенщиной, простонародьем, дикарями даже. Ох уж эти англичане! У нее блестящий черный «испано» и шофер-мальтиец. Думаю, придет время, и генерал Франко ею займется. Англичан здесь не любят.

Мне приятно, что моя жизнь не лишена была и ярких моментов. Моя одноклассница и дорогая подруга Валери Фрюно когда-то жила в Антибе, в квартире с видом на старую гавань, и девочкой я часто приезжала туда летом на выходные. Как здорово было смотреть на яхты, на то, как их белоснежные паруса скользят вдоль горизонта. Потом Валери отправили в парижский лицей, там она повстречала банкира со связями по всему миру и вышла за него замуж. По непонятным мне причинам она не отвечает на письма, которые я иногда ей пишу. Подозреваю, что на нее подействовало разорение моего отца. От неудачников лучше держаться подальше.

Разумеется, я обедала во многих известных ресторанах Парижа, в том числе в «Сен-Жаке» и «У Люмье». Дальняя родственница моей матери по браку, мадам Фелис де Клюни, одно время жила на площади Вогезов в доме с видом прямо на павильон короля – недалеко от того места, где когда-то жил сам Виктор Гюго. Она впала в бедность, так сказать, по причине внезапного уменьшения состояния ее мужа и теперь живет у родственницы в Руане. Чем выше летаешь, тем больнее падать!

Сюзанне сейчас семь лет, у нее черные испанские глаза, как у ее отца. Каштановые локоны очаровательно ниспадают на воротник. Она замечательная девочка, но нелегко растить ребенка в этом убогом городишке: ей не с кем поиграть, некуда пойти. Временами я беспокоюсь за ее будущее, но поживем – увидим.

Когда жизнь наладится, когда закончится война, я повезу ее в Париж, как время приспеет. Нужно будет представить девочку ее двоюродному дедушке, доктору Морису Берло – у него прибыльная врачебная практика на улице Сен-Дени. (Жена его, признаться, никогда не отличалась гостеприимством. Несколько лет назад я как-то поехала к ним в гости, но она стала жаловаться на головные боли и не позволила мне остановиться у них. Это было оскорбительно, тем более что я была с Клаудио. Мне пришлось выдумывать жуткие небылицы, чтобы как-то обелить перед Клаудио совершенно неприличное поведение мадам Берло.)

Сюзанна ходит в местную школу, но ей там не нравится. Учитель сеньор Родригес какой-то бесцветный, ученикам с ним скучно. Он проработал в здешней школе уже тридцать пять лет, но так и не получил подходящего диплома. «Сеньор Родригес – придурок, – говорит мне Сюзанна. – Руки у него вечно трясутся, и от него плохо пахнет. А дети в школе – хулиганы». Насчет детей она полностью права, но что ж поделаешь?

Мне очень повезло, что я оказалась в Испании, ведь Франция гибнет: улицы кишат революционерами, по проселочным дорогам шныряет всякий сброд. Не далее как на прошлой неделе моя бывшая одноклассница, которая сейчас живет в Туре, написала мне, что ничего хорошего не предвидится. «Поезда забиты цыганами и евреями, – пишет она. – Никто больше не чувствует себя в безопасности». Буханка хлеба сегодня стоит больше, чем в моем детстве стоил приличный говяжий филей.

Во всем мире, кажется, ненавидят немцев, но ведь они всего лишь хотят навести порядок. Гитлер и национал-социалисты пытаются поддержать в поляках, бельгийцах и французах чувство гражданской ответственности, что же в этом плохого? Генерал Франко во многом старается добиться тех же целей для Испании, и уже видны изменения в лучшую сторону (хоть они происходят и не так быстро, страна-то отсталая). Впервые за десятилетия улицы Мадрида засверкали, поезда ходят точно по расписанию, и билеты на них стоят недорого, анархистов почти всех отправили на кладбище или пересажали – туда им и дорога. Генерал организовал борьбу с пьянством и добился в ней больших успехов: по крайней мере никто не спотыкается о тела, валяющиеся на тротуарах столицы! В Испании бодрствует новый дух – дух бдительности, и скоро он проснется во Франции и в других странах. Может быть, со временем он придет и в Портбоу.

Сам Гитлер как человек мне не нравится. Говорят, у него мания величия. Эти дурацкие маршировки его солдат с негнущимися ногами – совсем не к добру. Играй, да не заигрывайся. В кинохронике видно, что глаза у него горят безумным огнем, а усики подергиваются, когда он говорит. А говорит он, я слышала, отвратительно. Но иногда, особенно в тяжелые времена, нужно смириться с грубыми проявлениями самомнения и мелкого тщеславия политика. Гитлер несомненно сделал для немцев много хорошего, и они это, видимо, высоко ценят.

Однажды (если все будет хорошо) я продам «Фонду Франку» и вернусь на Ривьеру. Приятно будет окончить свои дни в небольшой гостинице у моря: в маленькой побеленной вселенной с позолоченными зеркалами и паркетными полами орехового цвета. Летом я каждое утро буду распахивать в моей спальне высокие деревянные ставни, чтобы поздороваться с морем, самым синим на свете небом, оранжевым солнцем. Из десятков глиняных горшков, выстроившихся, как солдаты, вдоль заросших плющом стен моего сада, будут, покачиваясь, свисать цветы, и все утро я буду пить на террасе café au lait с обедневшей русской княгиней, пока жара вне дома не станет нестерпимой. Чтобы освежиться и отдохнуть, я искупаюсь в море или уединюсь у себя в библиотеке и буду до вечера наслаждаться чтением книг и созерцанием картин. Потом после хорошей сиесты – обед в небольшой компании знатных гостей, их приглашения приехать в Париж, в Милан, в Мюнхен. «К сожалению, у меня нет времени, – вынуждена буду сказать я. – Я больше почти никогда не покидаю побережье. Но спасибо вам за любезное приглашение».

«Фонда Франка» располагается в старейшем саду городка, на известняковой скале, с видами на море, которые могут соперничать с панорамами Амальфи, где мы с Клаудио провели наш медовый месяц в отеле «Луна». (Padrone[104] рассказал нам, что в этой гостинице несколько лет назад жил Рихард Вагнер и написал там «Парсифаля». Странно, иногда такие маленькие детали застревают в памяти, как муха в ириске.) Как и в Амальфи, воздух здесь наполнен благоуханием лаванды и тимьяна, рощицы лимонных и оливковых деревьев перемешались с высокими кипарисами. На удивление хороши местные вина, особенно ароматные белые сухие сорта. Я стараюсь держать у себя в небольшом погребе приличный запас, но это нелегко: все так дорого.

В эти дни я иногда слушаю на граммофоне «Парсифаля». Эта музыка напоминает мне, что где-то есть мир – большой, возвышенный, в котором уважают достоинство и высокие порывы, даже благоговеют перед ними и где таинственные стихии жизни считаются чем-то естественным. Мало на что еще можно опереться, мало что еще так манит в будущее.

Мне жаль мою бедную Сюзанну. Ей в наследство достанется вульгарный, обедневший мир – если только он не будет подвергнут решительной чистке. Таким очищением вполне могла бы стать нынешняя война, но я сомневаюсь в таком ее исходе. Первая мировая прошла впустую.

Когда я только стала хозяйкой «Фонды Франки», она отчаянно нуждалась в ремонте. Вначале это было что-то ужасное, но я сделала все, что смогла, чтобы подновить ее, потратив тот небольшой капитал, который был у меня. В ней два основных этажа, и на каждом сдается по четыре номера. Мы с Сюзанной занимаем квартирку на первом этаже, в задней части дома. Через застекленные двери нашей гостиной можно выйти к маленькому водоему, куда слетаются дивные птички.

Высокие потолки общих комнат придают гостинице некоторую элегантность, правда штукатурка во многих местах потрескалась, в одной из спален отвалился большой кусок, обнажив балки. В другом номере недавно упала на пол и разбилась люстра, – к счастью, сонный господин из Румынии, остановившийся в нем, кажется, даже не заметил этого. От грохота проснулись все, кроме него!

На каждом этаже в конце коридора – туалет, и только в последние несколько месяцев их привели в порядок. Там довольно-таки удобные деревянные стульчаки английского производства, а для смыва нужно дернуть за зеленую веревку с кисточкой. Когда все исправно работает, приятно слышать, как журчит и уходит вниз вода. «Хороший туалет – начало процветания», – говаривал мой отец. Он позаботился, чтобы туалеты в «Отель-де-Виль» в Ницце, где он работал, были в идеальном состоянии. (Вот в Испании большинство туалетов пришлись бы ему не по нраву: здесь следуют арабской традиции использования дыры в полу – даже в некоторых хороших мадридских отелях.)

Со столовой еще придется повозиться. Скатерти и салфетки поистрепались, в комнате очень темно, главным образом потому, что ее окна выходят на северо-запад. Столовой положено располагаться в южной части дома. Пол покрыт буро-черным лаком, и это создает некоторую проблему: даже в самый солнечный день от этого пола веет скорбью, которую несет в себе этот цвет. Я борюсь с этим, расставляя комнатные растения, свежесрезанные цветы и развешивая яркие картины, но, если комната темная, мало чем можно исправить положение. Может быть, помогла бы хорошая хрустальная люстра, например баварская, но мне она сейчас не по карману: постояльцы все чаще не хотят или не могут платить. Пользуются моей добротой, это просто возмутительно! Впору назвать мое заведение «Богадельня у мадам».

Мое гостеприимство известно, но я уже сыта по горло попрошайками, неудачниками, всякой там богемой и бродягами. Они толпами бегут из Франции, прячутся в телегах с сеном, роют, как кроты, ходы в грязной земле, перебегают через горы, как альпийские козы, прокрадываются, как воры, на цыпочках мимо испанской таможни, которой просто не справиться с их наплывом. Сержант Консуэло говорит, что хорошо бы и жителям Портбоу подключиться. «У нас на все людей не хватает! – жалуется он. – Законопослушные граждане должны оказывать нам содействие!»

Конечно, он мог бы и сам делать больше, но я по мере возможности буду помогать. На прошлой неделе я сообщила ему, что в моей гостинице остановился человек, по которому явно петля плачет. Границу он, по всей видимости, перешел пешком, но от него несло бензином. Борода спуталась, сам улыбается, а зубы щербатые, я сразу почуяла неладное, хоть он мне и заплатил немедля наличными, как я потребовала. Причины для подозрений были: бумаги не в порядке, по-французски говорит отвратительно, по-испански не знает ни слова. Родной язык у него, видимо, венгерский или что-то в этом роде. «Большевистский шпион, дело ясное», – сказал Консуэло после двадцатиминутного допроса в его номере. И этого типа передали французской пограничной полиции, благо за последний год она стала не такая безрукая.

Сегодня утром по телефону забронировали номера несколько армейских офицеров из Леона – четыре человека на четверо суток. С нетерпением жду их приезда в эти выходные: один из них знал моего мужа по военной академии. Он обещал привезти фотографию Клаудио, на которой тому лет двадцать. Как жаль, что я сама никогда не фотографировала, – так уж вышло. И теперь Сюзанна фактически не будет иметь представления о том, как выглядел ее отец, так что я рада любому снимку.

Нужно до их приезда навести в гостинице порядок. Не очень-то большое удовольствие доставит им компания моих нынешних постояльцев – но других пока нет.

Три дня назад заехала парочка глупеньких девушек-француженок. Им всего по восемнадцать-девятнадцать лет, и я не посчитала необходимым расспрашивать, кто они да откуда. Документы у них в порядке. Думаю, им просто хочется в это время уехать из Франции, и я их понимаю. Но лишняя осторожность не повредит. Девушки планируют пробыть здесь до завтра-послезавтра, а потом продолжить свой путь в Португалию, куда устремились все. У одной из них есть сестра, она тоже скоро приедет, может быть, даже завтра.

Еще один подозрительный постоялец – пожилой господин из Бельгии, профессор Лотт. Он живет у меня неделю. Если верить ему, он несколько лет преподавал историю в Брюсселе. Мне, пожалуй, нравится, как скромно он держит себя, но есть в нем какая-то уклончивость. «Вы совершенно правы, мадам», – постоянно повторяет он, даже когда я не спрашиваю, согласен ли он со мной. Будь он помоложе, я бы его в чем-нибудь заподозрила, но ему, наверное, лет семьдесят пять – восемьдесят. Человек в этом возрасте заслуживает некоторого доверия и уважения. Да и нельзя ожидать совершенства от своих гостей. Борцу за чистоту нравов не место в гостиничном деле.

Сегодня вечером в гостиницу забрели трое немцев. Это явно евреи: мать с сыном – очень мало говорят – и помятый человечек, которого зовут доктор Беньямин, – он по дороге, видимо, повредил ногу. Он хромает, стонет, морщится и никогда не оставляет вне поля зрения свой портфель. Не брился он как следует уже, наверное, несколько дней, а идущий от него дурной запах будет совсем не к месту в моей столовой.

Перед самым их приходом вечерний буфет уже закрылся на ночь, но они были ужасно голодны, и я их пожалела. А как иначе? Человек есть человек, какой бы у него ни был паспорт и есть ли он вообще. Я выставила им тарелку с холодным мясом, оливками и сыром и буханку хлеба и потом старалась не смотреть, как они за десять минут все это уничтожили. Мальчик по имени Хосе ел как свинья – как все мальчишки в его возрасте. Сюзанну я старалась держать подальше от этих людей.

Перекусив, они разговорились и показали причудливый набор дорожных документов. То, что они поддельные, не подлежит сомнению: совсем не тот цвет бумаги, какие-то смешные печати. Фотографии и те размытые. Но эти люди не похожи на преступников или шпионов. Просто очередные евреи в бегах. Кругом, как всегда, одни евреи. Гитлер многих из них отправил в исправительно-трудовые лагеря или выдворил из страны, и французы скоро последуют его примеру. Но куда им деваться? В Испании им сейчас рады не больше, чем в пятнадцатом веке. Может быть, их впитает в себя Америка: американцы все всасывают, как огромная вонючая губка. Скоро их запах будет доноситься через Атлантику.

Доктор Беньямин утверждает, что у него французское гражданство, он довольно хорошо говорит по-французски, с едва уловимо проскальзывающим акцентом. Недавно я слышала, как он шептался в холле с профессором Лоттом, и подумала: уж не секретная ли это встреча какая-нибудь? А иначе с чего вдруг такая доверительность? Не хватало еще, чтобы «Фонда Франка» превратилась в известное заведение для шпионов, о каких пишут в дешевых детективных романах.

Я поселила доктора Беньямина в худшем номере – с дыркой в потолке. Его спутники, Гурланды, поживут в соседнем, с двумя кроватями. Они, по всей видимости, хотят сесть утром в поезд на Мадрид, и это очень хорошо. Ужасно было бы, если бы офицеры из Мадрида застали их здесь. Им будет не понять, как это я, вдова Клаудио Руиса, принимаю у себя таких людей.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Тепло покидает вещи этого мира. Предметы повседневного обихода мягко, но настойчиво противодействуют нам, отталкивают нас. День за днем, пытаясь преодолеть свое скрытое сопротивление этим предметам, мы вынуждены предпринимать чудовищные, особенные усилия. Мы должны уравновешивать холодность вещей нашим собственным теплом, чтобы они не заморозили нас до смерти, не убили нас своим отчуждением; нам нужно касаться их шипов с бесконечным терпением и осторожностью, если мы не хотим истечь кровью и умереть.

14

– А вы откуда? – спросила маленькая девочка со зрачками, похожими на опаловые бусы. На ней были белая кофточка и черная юбка, по-французски она говорила как-то странно. – Вы ведь не француз? У вас произношение не французское.

– Я прожил в Париже много лет, – сказал Беньямин.

– А раньше? Откуда вы?

Его беспокоило чрезмерное любопытство этой девочки, дочери хозяйки гостиницы. Что-то в ней пугало его. Она подкралась к нему в саду и начала допрос.

В дни его молодости в Берлине дети не заговаривали напрямую со взрослыми, они вообще редко говорили, если были не в компании сверстников. Он до сих пор вздрагивал, вспоминая, как однажды в Берлине встрял в разговор родителей во время званого обеда, устроенного ими для друзей. Неудовольствие, сверкнувшее в глазах отца, было достаточным наказанием, и он никогда больше не повторял этой ошибки.

Беньямин с радостью ответил бы девочке, откуда он. Вот бы рассказать ей о Берлине: о запахе глинистой почвы в парках, о сухой траве вдоль мостовой, о мишурном шуме ветра в умирающих деревьях; все напоминало ему о детских прогулках к Тиргартену[105], через мост Геракла со слегка покатой набережной рядом с ним. Ранней осенью после школы он осторожно спускался по склону и сидел под березой или лежал на мшистом берегу с видом на другую сторону канала. Чем-то тамошняя атмосфера была похожа на здешнюю, в саду у «Фонды Франки».

Настырность девочки, прикрывавшая собой глубоко укорененную вздорность, вызвала в его памяти образ одноклассницы Луизы фон Ландау. Эта бойкая черноглазая дочь состоятельных берлинцев была заводилой в той первой школе, где энергичная молодая учительница фройляйн Пуфаль руководила группой дерзких детей из буржуазных семей. Об ожесточенной борьбе за предводительство в этом классе были наслышаны многие, и фройляйн Пуфаль всегда уступала Луизе, неукротимой Луизе.

Она жила в элегантном доме из розового гранита у Зоологического сада недалеко от Лихтенштейнского моста. По выходным дням няня водила Вальтера в зоосад, и он попадал в тот пугающий мир антилоп гну и зебр, голых деревьев, на которых гнездились стервятники и кондоры, зловонных клеток, заполненных волками и медведями. Этим вечером воспоминания о духе дикости, царившем в зоопарке, и о Луизе странным, бодрящим образом смешались в нем. Они никогда не были близкими друзьями, но, несмотря на это, все летние каникулы Луиза посылала ему открытки из таких экзотических мест, как Табарц, Бриндизи, Мадонна-ди-Кампильо. Он до сих пор помнил, что было на этих открытках, видел их неяркие, пастельные цвета, вызывающие в памяти густо поросшие лесом склоны Табарца с папоротниковым подлеском и россыпью ярко-кровавых ягод вдоль дороги; ему виделись бело-желтые набережные Бриндизи, он даже чувствовал запах соленых брызг, превращавшихся в туман в горячем воздухе под пирсом; перед глазами у него стояли своды Мадонны-ди-Кампильо, синие на синем. Мир до Первой мировой войны был антологией таких образов – прекрасных, далеких, манящих.

– А зачем вы пришли в Портбоу? – спросила девочка. – Моей маме не все гости нравятся.

– Ну конечно, – сказал он, вытирая лоб влажным носовым платком.

Этим вечером он чувствовал сильную слабость, и было от чего. В ушибленном колене мучительно пульсировало, грудь и шею уже несколько раз пронзала жгучая боль, и он хорошо понимал, что это значит. Даже вздулись вены на запястьях.

– Она говорит, что бродяги в гостинице – это нехорошо, – продолжала радостно трещать девчонка.

– Разве этому заведению не нужны постояльцы, которые платят? – спросил он так строго, что сам удивился.

– О чем это вы?

– О вашей гостинице… Твоей маме ведь нужны гости, которые будут платить.

Странно было, что он говорит с маленьким ребенком, как с двадцатилетней. Но эта девочка и была как взрослая, и это наводило жуть. Ему вспомнилась латышская сказка о народце бесов, вселявшихся в тела детей и наносивших большой вред душам чувствительных взрослых, которые не хотели признать их злобную сущность. Он наклонился и внимательно посмотрел в ее темно-синие глаза.

– У нас слишком много всяких проходимцев останавливается, – резко сказала она. – Маме некоторые из них нравятся, а мне нет.

– Ах так, значит, это твое мнение! Твоя мама не со всем согласна, что ты говоришь.

– Мама сказала, что вы вонючий.

Беньямина задело это обвинение.

– Про меня сказала? Что я… вонючий?

– Вы и ваши друзья. Вы что, перелезали через горы в этой одежде? Она так сказала. Знаете, это глупо. Нужно в приличной одежде ходить.

Беньямин чуть не утратил дар речи:

– Ну да, мы шли по непроходимым местам.

У Сюзанны вдруг впали щеки, стали похожи на чернослив.

– Выметались бы вы все отсюда, – сказала она.

Беньямин в смятении смотрел, как она вприпрыжку бежит по усыпанной гравием дорожке в сторону гостиницы. У нее были такие прелестные, роскошные волосы и такие потрясающие глаза. Когда вырастет, станет красавицей из тех, что одним-единственным взглядом лишают прохожих покоя на весь день. Много дней его жизни было погублено такими женщинами.

Беньямин был в ужасе, услышав, что от него пахнет, и поднялся к себе в номер, чтобы принять ванну. Он немного задержался в дверях холла, где ели Гурланды, и стал подниматься по лестнице. Он чувствовал неимоверную усталость, сил не оставалось даже на то, чтобы поесть.

Он лежал в ванне, поливая струйкой горячей воды расшибленное колено, – теперь оно было зеленовато-синего цвета. Вдруг всплыли воспоминания: по каким-то необъяснимым причинам сильный запах дезинфицирующего средства вызвал в памяти череду образов. Каждое лето они семьей выезжали из берлинской квартиры в «дом с бабочками и травой», как всегда называл его отец, – в Потсдам, Нойбабельсберг, а лучше всего было на озере Грибниц. Ему особенно нравилось бывать у этого озера, с его прозрачной, изумрудно-зеленой водой и ивами, опустившими в мелководье свои длинные косы. В центре озера находилась утыканная сосенками полоска земли – Павлиний остров, названный так в честь обитавших там птиц, где Беньямина постигло первое в его жизни большое разочарование. Ему очень хотелось увидеть павлинов, и отец, наняв лодку, повез Вальтера, Георга и Дору посмотреть их. «Даже если они улетят, ты найдешь в траве их перья», – уверял Эмиль. Они прочесали остров в надежде хоть краем глаза увидеть этих славных птиц, но не нашли ни павлинов, ни перьев в траве. Когда Беньямин выразил свое недовольство, отец резко ответил ему: «Никогда не нужно ничего ожидать! От этого одни несчастья!»

С тех пор он научился жить без ожиданий. Даже сейчас, когда горизонт был на удивление чистым, он не смел надеяться, что ему удастся добраться до Нью-Йорка. Тем не менее он вспомнил, как берлинский знакомый рассказывал ему об университетах Америки и о том, как они нуждаются в преподавателях. Им будто бы позарез нужны гуманитарии с докторской степенью, полученной в Германии, и жалованье предлагается немалое. Он записал себе несколько названий: Нью-Йоркский университет, Городской колледж Нью-Йорка, Колорадский и Делавэрский университеты. Он разошлет письма во все эти места из Лиссабона, если когда-нибудь попадет туда, и предложит им свой курс лекций о развитии французской культуры в девятнадцатом веке. В поезде из Марселя в Пор-Вандр он исписал блокнот возможными темами курсов. Почти без подготовки он мог бы читать лекции о Гёте, Прусте, Кафке, Бодлере и еще десятке авторов. Мог бы преподавать философию, историю Германии, культурную политику. Ведь какой-нибудь университет обязательно должен взять на работу такого человека?

Особенно после того, как опубликуют его книгу о парижских пассажах. А позже ему, может быть, даже захочется уехать обратно в Париж. Или, наверное, лучше в Берлин. Несомненно, вернуться в родной город зрелым человеком, человеком культуры, многого в жизни достигшим, было бы весьма приятно. Отец его не раз заявлял: «Вальтер, ты никогда ни в чем не добьешься успеха. Ты слишком нерешителен». Если он станет профессором в Берлине, то это будет ответом на все, что ему когда-либо говорил отец. Он встанет над могилой Эмиля и спокойно, без обиды, скажет: «Значит, я нерешительный, папа? Так ты говорил?»

Сейчас бы он все отдал за одно свежее утро в Берлине в начале мая, когда цветы осыпались из каменных горшков вдоль дорожки к крытому рынку, где он так любил бывать в детстве. Тут одни навязчиво продавали, а другие не могли удержаться от покупок, царила атмосфера управляемого помешательства, манившая его войти через большие деревянные двери, с силой летавшие взад-вперед. Оказавшись в рыночном зале, он, словно невольник перед хозяином, взирал на торговок, этих высоких жриц Цереры, стоявших за своими ларями и предлагавших купить всевозможные съестные припасы: плоды полей и садов, дичь, угрожающе висевшую на крюках: из пустых глаз этих птиц и зверей глядела вечность. Пол из плит был всегда скользким от рыбной слизи, на нем валялись ошметки салата-латука и банановая кожура, и Беньямин, как сейчас, видел маленького горбуна со шлангом, смывавшего грязь, – его красная шапка то подпрыгивала вверх, то ныряла вниз.

– Дамы, посторонись! – кричал он.

В зале постоянно сменяли друг друга домохозяйки и пожилая прислуга, с корзинами из ивовых прутьев и полотняными мешками. Беньямин часто ходил туда с толстушкой Гретель, их поварихой. Он следовал за ней на некотором расстоянии и изумлялся ее искусству торговаться. Расчетливая и практичная, с ходу отвергавшая помятый плод, неважный кусок мяса или начинающий коричневеть по краям пучок салата, она вступала в решительный бой с каждой торговкой, выставляя вперед свои мощные груди, как пушки. «Это себе оставьте!» – рявкала она. Он восхищался Гретель – даже сейчас, раздумывая о том, нельзя ли сбежать из «Фонды Франки», проскользнув мимо сторожа. Даже если бы он выбрался из Портбоу, предстояло множество трудных переходов, и жаль, что рядом с ним нет Гретель: она умела быстро принимать правильные решения.

Розовое небо, обрамленное открытым большим окном ванной, затягивали грозовые тучи. Вдруг прямоугольник оконного стекла пересекла стая гусей, они клином направлялись на юг, к горизонту. Зловещие крики длинношеих птиц тянулись за их безупречным строем, как хвост воздушного змея. Беньямину они были слышны еще долго после того, как птицы мелькнули за окном, он вслушивался в них, стараясь не думать о колене, одышке, боли, пульсирующей в руках. Ему хотелось улететь с этими птицами на юг, подальше.

Ванна высосала из него нервную энергию, которая давала ему возможность идти все это время с предрассветных часов где-то там, теперь уже казалось, в другой жизни. Крайняя усталость вдруг заполнила своими мрачными тенями каждую впадинку его тела, забила легкие черной сажей, суставы его застыли в неподвижности. Как будто само его тело, сама его материальность испарились, и он лежал вялый, невидимый, вода остывала, а потолок ванной окрашивался в цвет вечера. И вот сам он стал гаснущим светом, поднимающимся ветром, звоном посуды этажом ниже, шумом прибоя вдали.

В бедно обставленном холле гостиницы, в обшарпанном кожаном кресле сидел, читая газету, профессор Лотт. Чистенький, причесанный Беньямин устроился в другом конце комнаты у овального стола красного дерева, с тарелкой холодного мяса на коленях. В стену рядом с ним упиралось небольшое пианино фирмы «Бехштейн», точно такое же, на каком когда-то играла его мать в их доме на Неттельбекштрассе в Берлине. Сам вид этого пианино действовал успокаивающе, а между тем где-то далеко прогремел гром, эхом прокатившись по заливу, и замигала люстра. На мгновение в комнате стало темно, потом снова, даже ярче, загорелся свет.

– На море шторм, – сказал по-немецки Лотт.

Беньямин без всякого выражения на лице посмотрел в его сторону. При его близорукости трудно было что-нибудь разглядеть на таком расстоянии.

– Я ничего не имею против хорошего шторма, а вы? – сказал он.

– Когда как. – Профессор сложил газету и снял очки. – Вы немец, сударь? Ваш выговор, кажется, напоминает берлинский.

Беньямин инстинктивно поверил этому человеку. Видно было, что это благородная душа, иначе он не говорил бы столь прямо.

– Да, так и есть.

Лотт энергично кивнул:

– Мадам Руис сказала, что вы сегодня перешли границу.

– Мадам Руис вас не обманула.

Беньямин был полностью вымотан, а кроме того, старался быть осторожным, поэтому говорил лаконичнее, чем обычно, и Лотту не удавалось завязать разговор.

– Я не хотел вас напугать, – сказал он. – Я сам беженец. Мать у меня, вообще-то, из Дюссельдорфа. Ее звали Ева Блум.

После этого признания Беньямин заметно расслабился. Рядом с ним еще один еврей с немецкими корнями.

– Я бельгиец, – продолжал Лотт. – Мой паспорт, думаю, позволяет мне похвастаться бельгийским гражданством. – Он помолчал. – Если вас вышлют обратно, идите в консульство Бельгии в Марселе. Мне говорили, что там все еще можно получить паспорт. Там понимают, в каком затруднительном положении мы оказались. Спросите месье Перо.

– Я запомню. Спасибо, – сказал Беньямин. Нетвердой походкой он прошел через комнату к Лотту. – Я доктор Вальтер Беньямин, – слегка поклонившись, представился он.

– Альфонс Лотт, – сказал профессор, склонив голову. – Вы, случайно, не пишете в журналы, доктор Беньямин? Знакомая фамилия.

Беньямин сел в плетеное кресло, видавшее лучшие дни. Он обрадовался, что встретил своего читателя. Это происходило с ним крайне редко.

– Да, но в основном в немецкие.

– В «Literarische Welt»?[106]

Беньямин просиял:

– И еще в несколько. Некоторое время я зарабатывал на жизнь как внештатный критик. Заработок ненадежный при самом лучшем раскладе.

Лотт рассказал, что был профессором в Брюсселе и сам немного писал. Его статьи выходили в нескольких известных бельгийских газетах, правда не в последние пятнадцать лет.

Они сидели рядом и говорили о книгах. Профессор Лотт, как и Беньямин, обожал Сименона, но читал и Пруста. Наконец-то Беньямин нашел человека, разделявшего его интерес к литературе и миру идей. Как утомительно было ему находиться среди людей, которых не интересовало то, чем жил он: приходилось притворяться, что он неравнодушен к тому, что наводило на него смертную скуку. С тех пор как он покинул Париж, ему так не хватало настоящего собеседника.

– А что вы сейчас читаете, профессор Лотт? – спросил он, всем телом подавшись вперед и приподняв брови. – Уже и не помню, когда я в последний раз пролистывал книги в магазине.

Беньямин пожелал профессору Лотту спокойной ночи и, медленно преодолевая ступеньки, пошел к себе наверх, спать. Колено по-прежнему не сгибалось, и ему приходилось отдыхать на каждой лестничной площадке. Когда он наконец добрался до своего номера, его грудь пронзила страшная боль, как будто сзади в грудную клетку ударили молотом. Он лицом вперед повалился на пол и некоторое время лежал, не в состоянии дышать, уткнувшись носом в замызганную коричневую пеньку коврика. Он попытался позвать Хенни Гурланд, чей номер был прямо напротив через коридор, но не смог издать ни звука. Наконец ему удалось перевернуться на спину.

«Я умираю, – сказал он себе. – Это конец, а мне не грустно».

Прошло полчаса, в груди отпустило, и вскоре он смог сесть, а потом и встать. Он ощупывал свое тело, как слепой руками читает стихи, написанные шрифтом Брайля. Он действительно здесь, жив, в своем теле. И боль прошла. Он чувствовал облегчение оттого, что кончилась эта мука, и в то же время был разочарован этим чудесным избавлением. Он был готов и даже вполне желал умереть. Казалось, пришел конец, и его это нисколько не печалило и не страшило. Он был даже почти рад.

Он долго влезал в ночную рубашку, забирался в постель, сидел, прислонившись спиной к дубовой спинке кровати, уставившись перед собой и размеренно дыша, и слушал, как гулко тикают старые часы на комоде. Между звуками, мнилось, простирается целая вечность: время до и после жизни, сияние по обе стороны этого темного коридора, сквозь который он пробирается вот уже почти полстолетия.

С потолка, изуродованного посередине зияющей дырой, время от времени сыпалась штукатурка: мелкие мучнистые кусочки падали на подушку и ему на лицо. Он назвал это про себя испанским снегом и мысленно усмехнулся. Он до сих пор испытывал удовлетворение оттого, что не было ни печали, ни сожаления, когда он упал на пол; смерть казалась милостивой, неким забытьем тела. Она – не конец, а начало. Плоть просто забывает о своем повседневном, полном горестей существовании, а душа отлетает и обретает где-то новую жизнь, попадает в реальное царство по ту сторону скорбей и пустячных неудобств, по ту сторону добра и зла, как говорил Ницше. Сейчас он рад был бы встретить все, что бы его ни ожидало: бесконечность, о которой столь много сказано, чистую абстракцию небес. Там он и его Возлюбленная, Ася Лацис, будут держать друг друга за руки – во веки веков.

Он поднял взгляд и в таинственном сиянии увидел, конечно же, лицо Аси, а не Юлы. Время совершило свой отбор.

Слышно было, как над заливом прокатился гром, по окну застучал мелкий дождь. С моря налетел порывистый ветер, проникая сквозь стены «Фонды Франки», как через решето. В номере было холодно. «Как жаль, что не затопили камин», – подумал Беньямин. Когда он вечером попросил об этом, мадам Руис лишь вздернула брови и резко вышла из комнаты. В приличных испанских гостиницах, видимо, не принято просить о таком. Желание согреться считается чем-то недостойным.

В доме на Неттельбекштрассе морозными зимними вечерами камин пылал в каждой комнате, а по утрам, перед самым рассветом, в спальню Беньямина проскальзывал кто-нибудь из прислуги, чтобы зажечь огонь. Пламя преображало высокий потолок, и Беньямин медленно просыпался, ожидая, когда комната впитает и начнет отдавать тепло. В дни, когда нужно было идти в школу и приходилось вставать до того, как комната толком прогреется, он выскакивал из постели и быстро одевался, ежась так близко к огню, что жгло голени. Но это была хорошая боль, боль богатых.

Воспоминания плотными мраморными глыбами навалились ему на грудь, пришло на ум знаменитое высказывание Брехта: «Начинайте с плохого нового, а не с хорошего старого».

Он поймал себя на том, что скучает по Брехту, его лукавству и бесподобному самомнению. Тот последний день, проведенный у него в Дании два года назад, – жаркий летний день, когда небо было пронзительно-голубым, – стал идеальной кодой их дружбы. После обеда Беньямин сидел до самого вечера в саду под плакучей березой за чтением «Капитала», который до этого несколько раз бросал. От солнца его защищала белая шляпа с обвисшими полями.

Брехт подошел к нему с чашкой чаю и сказал:

– А, Маркс! Это ведь уже старье. Его никто нынче не читает – и меньше всего марксисты.

– Я предпочитаю не читать книги, когда они в моде, – ответил Беньямин. – В этом есть что-то унизительное.

Брехт сплюнул в траву.

– Ты совершенно прав, Вальтер. Когда все восхищаются какой-нибудь книгой, мне бывает приятно подержать ее в руках, может быть, понюхать страницы. Но я ни за что не буду ее читать. До тех пор, пока не умрет автор – или его слава.

Накануне вечером Брехт показал Беньямину новое стихотворение под названием «Обращение крестьянина к своему волу». В нем косвенно говорилось о Сталине, хотя Беньямину трудно было понять отношение друга к этому правителю-злодею, пораженному манией величия. Очевидно было, что Брехт не поддерживает диктатора, но и не выступает однозначно против него, – видимо, он подстраховывался.

Беньямин, как и хозяин дома, все еще не терял фантастической надежды на то, что из мирового социализма может выйти что-нибудь путное, но не мог простить Сталину преступлений, совершенных в предыдущее десятилетие. Миллионы людей были убиты, замучены или брошены в тюрьмы. Сообщения о недавних показательных процессах в Москве и чистках среди интеллигенции удручающе подействовали на Беньямина и большинство западных социалистов. Что еще хуже, не было никаких известий от Аси, которая до сих пор жила в Москве. Он боялся, что случилось самое страшное, хоть ему и была невыносима сама мысль о том, что ее уже нет в живых.

То, как Кремль, по всей видимости, относился к литературе, одинаково тревожило и Беньямина, и Брехта. У Брехта, как всегда, и тут была своя теория.

– Писатели доставляют красным неудобство, – как-то сказал он. – От настоящего художественного творчества их воротит. Ведь оно зыбко, непредсказуемо. Невозможно заранее знать, где вдруг что-нибудь вылезет или как отреагируют люди. А сами они не хотят ничего творить. Боже упаси! Им нужны их аппаратные игры.

Беньямин перевел разговор на близкую ему тему – романы Гёте, но, когда посреди обсуждения он настойчиво потребовал ответа на один из вопросов, Брехт стушевался и сказал:

– Прости, Вальтер, но я читал только «Избирательное сродство».

Беньямину удалось скрыть изумление. Брехт всегда знал понемногу обо всем и редко признавал пробелы в своих знаниях. При этом он обожал обнаруживать такие пробелы у других.

– «Избирательное сродство», конечно, прекрасный роман, – продолжал Брехт, не удержавшись от того, чтобы высказать свое мнение. – И это удивительно, учитывая, что Гёте написал его в молодости.

– В шестьдесят лет, – сказал Беньямин с ноткой превосходства в голосе. – Для Гёте это, может быть, и молодость, ведь он прожил больше восьмидесяти. Но тогда выходит, что я еще из пеленок не вышел.

Брехт фыркнул:

– Ты надо мной издеваешься, Вальтер. Ну и молодец. – Он сложил руки, подняв локти, словно крылья. – Мне нравится, что в этом романе Гёте нет ни следа мещанства. А ведь даже лучшие из немцев – ужасные мещане.

– Роман ведь был плохо принят.

– Я не знал, но это и неудивительно. Я даже рад это узнать. Немцы – отвратительный народ. Неправда, что нельзя судить обо всех немцах по Адольфу Гитлеру. Боюсь, он вполне типичен. Все мои учителя в аугсбургской гимназии были похожи на Гитлера.

– А как же ты сам, Бертольт? Ты же немец!

Брехт выгнул спину, и солнечный свет образовал вокруг его головы белый круг.

– Позволь, Вальтер, кое в чем тебе признаться. Все ужасное в моих произведениях – от немецкости. И не удивляйся! Во всем, что я делаю, много действительно ужасного. Ты и сам это знаешь! – Беньямин попытался возразить, но Брехт взмахом руки остановил его. – Немцев делает несносными их узколобая самоуверенность. Нигде, кроме немецкой земли, не существовало ничего подобного нашим свободным имперским городам. Лион никогда не был свободным городом; независимые города эпохи Возрождения были городами-государствами, но это было совсем другое. Они знали, что такое сообщество. Немцы этого слова не понимают.

Лежа в кровати в номере гостиницы «Фонда Франка», Беньямин сейчас явственно слышал голос Брехта. Он потянулся за блокнотом, оставленным на столике у масляной лампы. Ему хотелось записать эти разговоры в точности так, как он их запомнил. Так много нужно было запечатлеть, вспомнить. «Искусство – это просто упорядоченная память», – сказал однажды Гёте, и эта строка всплыла в голове у Беньямина, когда он начал быстро записывать то, что помнил о разговорах с Брехтом.

Пламя лампы колыхалось, буквы расплывались. Кончик пера цеплялся за страницу. Тяжелый, напряженный день вымотал ему нервы, рука дрожала. Ни писать, ни читать было невозможно.

Он закрыл глаза и дал прошлому нахлынуть, как прибою, бьющемуся о волнолом и поглощающему сушу. Как будто к его уху несколько десятилетий была прижата раковина, и он мог слышать только самый дальний шум моря, сегодня же этот шум вдруг зазвучал непривычно близко. Он чувствовал запах воды, соль щипала глаза. Лицо со свистом обдувал морской бриз. Свет, отраженный от воды, ослеплял его. А по воде к нему плыла блаженная фигура, скользя по волнам, как Боттичеллиева Венера: божественное, но вполне воплощенное присутствие.

Это снова была Ася, его Венера. Его мысли, конечно же, устремились к ней, и он улыбнулся. Она и впрямь была здесь, а за ней стоял Брехт, положив руку ей на плечо. Беньямин не понимал, откуда это соседство, но вот вспомнил, что однажды она работала с Брехтом помощником режиссера в Мюнхене над постановкой «Эдуарда II». Батальная сцена, занимавшая в пьесе центральное место, должна была продолжаться почти три четверти часа – непосильный подвиг для большинства режиссеров. Во время одной репетиции Брехт повернулся к Асе и спросил: «Что происходит с этими солдатами? Что их мучит?» Она осторожно ответила: «Они бледны и боятся смерти». Брехт задумался. «Да, и они не на шутку устали, – сказал он. – Нужно сделать так, чтобы вид у них был как у призраков». Он распорядился покрыть лица всех солдат толстым слоем мела. Позже Ася сказала Беньямину: «В тот день внезапно родился эпический театр – из головы Зевса вышла взрослая Афина».

Стук в дверь вернул его в настоящее, и призраки Брехта и Аси Лацис улетучились через потолок.

– Одну минуту, – с досадой сказал он, через силу вставая.

Он надел рубашку и медленно пересек комнату, глубоко втягивая в себя воздух.

Постучали еще раз, громче.

– Подождите, пожалуйста! – закричал он. – Я иду.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Все близкие отношения освещаются какой-то почти нестерпимой, пронизывающей ясностью, в которой они едва ли способны сохраниться. Ибо, с одной стороны, сердцевину всех жизненных интересов составляют деньги, что разрушительно, но с другой – это тот самый барьер, перед которым пасуют почти все отношения; поэтому как в сфере природного, так и нравственного все больше не хватает доверия, спокойствия и здоровья.

15

Мадам Руис

Трудно описать мое одиночество, в нем даже признаться трудно. Часто я чувствую себя облаком – полупрозрачным, уносимым в сторону по высокому багровому небу истории. Ветер времени развевает мои волосы и шумит в раскачивающихся и иногда отламывающихся верхушках деревьев – это шелестят дни, с треском падают ветки. Я всегда парю над суетой: не столько участвую в жизни, сколько, как и многие, вечно за ней наблюдаю.

Я вижу, как другие матери нашего городка идут перед обедом через площадь, особенно по воскресеньям после мессы. Их дети одеты с иголочки, перед ними, как грязный снег, бросаются врассыпную голуби. Они не одиноки, не то что я: приходят домой к отцам этих детей, защищающим их, дающим поддержку и опору. Им не нужно быть сразу и отцом и матерью, кормильцем и воспитателем.

Я понимаю, что временами Сюзанне тяжко. Глаза у нее на мокром месте, она подолгу просиживает одна в саду, может по нескольку дней не разговаривать. Вот и сегодня она раскапризничалась. Видно, ее взбудоражили эти чумазые и измученные немцы, которые появились откуда ни возьмись. Они ничем особенным не отличаются от предыдущих и тех, кто останавливался раньше, так что я не понимаю, в чем дело. Больше всего ее мыслями завладел «старик» – так она называет этого доктора Беньямина.

Ему нет пятидесяти лет, но по цвету и виду его кожи, похожей на старый картон, много раз мокший под дождем и высыхавший, о нем многое можно сказать. По его глазам видно, что он страдал, а страдание не оставляет кожу прежней: это свидетельство того, что человеку пришлось в жизни нелегко. Насколько я понимаю, он много лет прожил в Париже и занимался какими-то исследованиями – не то литературными, не то философскими. Когда я их заселяла, женщина, составившая ему компанию, фрау Гурланд, не пожалела стараний и похвасталась его достижениями и связями. Она сказала: «Он очень важная фигура в литературном мире, пишет в журналы и газеты нескольких стран».

Увидев его, я почувствовала жалость. Сердце у меня мягкое, и он напомнил мне моего отца, так что я даже разволновалась: те же церемонные жесты, подчеркнутая благовоспитанность, печаль в глазах. Весь мир незримо покоится на его плечах, и от этого он горбится. Жизнь не уничтожила доктора Беньямина, но он разрушается, как одно из древнеримских строений около Пестума, в южной Италии, где мы однажды побывали с мужем, – развалины, свидетельство былой славы, которую уже не вернуть.

Прибыв сегодня вечером, доктор Беньямин с час просидел один в саду, а затем, хромая, прошел в дом. Вид у него был еще тот: лицо поранено, костюм измят и порван, туфли сношены, волосы сальные, растрепанные. Когда он вошел, очки у него запотели, но он смотрел прямо на меня, ничего не видя.

– У вас очень красивая дочь, – сказал он. – У нее такие темные глаза…

– Да, глаза у нее чудесные.

Мне, конечно, не нужно было добавлять, что глаза Сюзанны до жути похожи на мои.

– Она напоминает мне одну девочку, которую я знал в детстве, – вспомнил он.

– Вот как, – сказала я.

– Это была особенная, очень решительная девочка.

Я ничего не ответила. Мою дочь нельзя назвать ни особенной, ни решительной. Может быть, она тверда, как и я, иногда она бывает настойчивой. Я бы остановилась на слове «настойчивая». Но насчет «решительной» – не знаю.

– Я скоро спущусь, – сказал он и тут же зашелся в приступе кашля.

– Как пожелаете, – сказала я. – Вам принести воды?

– Нет, спасибо.

Когда он снова поднял на меня взгляд, я увидела, что губы у него синюшные, а щеки пунцовые. Это не свидетельствовало о хорошем здоровье. Такого же цвета было лицо у моего отца перед тем, как он умер от сердечной недостаточности.

Доктор Беньямин заковылял по коридору, хромая на одну ногу, потом, ступенька за ступенькой, стал подниматься на второй этаж. С собой он нес потрепанный портфель, в котором (как я узнала от фрау Гурланд) лежала какая-то важная рукопись. На то, чтобы преодолеть всего дюжину ступенек, у него ушло минут десять-пятнадцать, и несколько раз я уже думала, что он сейчас свалится вниз. Одна из наших горничных, Лусия, стояла внизу лестницы и с беспокойством наблюдала за ним.

– От старика пахнет, – сказала Сюзанна, сжимая мою руку, чтобы чувствовать себя увереннее.

– Пожалуйста, дорогая. В нашем доме мы не говорим о запахах. Это неприлично. – Я стала расчесывать ей волосы: ее всегда успокаивало, когда я так проявляла к ней внимание. – Бедняге нехорошо. Цвет лица у него совсем плохой. И еще он кашляет и хромает. Очень грустно это.

– А мне-то что? Воняет от него.

Ужасно, когда Сюзанна становится такой – злой, грубой. В окружении здешней деревенщины она меняется не в лучшую сторону, а их дикий каталанский говор успел испортить ее французский язык. Глаголы она теперь употребляет исключительно в настоящем времени, про грамматику совсем забыла. Когда ей что-нибудь нужно, она обычно ворчит или хныкает. Хорошо бы подыскать ей частную школу, например, в Мадриде: какую-нибудь хорошую монастырскую школу, где всем заправляют монахини-кармелитки. Они строги к детям и не допускают грубости. Дома я не так много могу для нее сделать.

Фрау Гурланд явилась ко мне на кухню с выпученными глазами. Волосы у нее – как куст, жесткие, с проседью. По-французски она говорит гортанно, на немецкий манер, как часто можно было услышать в Ницце. В двадцатые годы на Ривьере было полно приезжих немцев, некоторые из них покупали на побережье гостиницы.

– Чем могу помочь? – спросила я, стараясь говорить как можно безучастнее.

– Мой сын голоден, – сказала она. – Он давно ничего не ел.

Я лишь кивнула, не желая сразу обрадовать ее прямым ответом. Я, вообще-то, уже убрала весь буфет.

– Мы сможем еще поесть в холле?

– Придется немного подождать, – сказала я. – Как видите, у нас сейчас не хватает персонала.

Она вела себя возмутительно. Эта женщина напрочь лишена чувства такта и воспитания. А сын ее, подросток, хоть и по-мальчишески хорош собой, какой-то неотесанный. Один раз я застала его за тем, что он, стоя в холле и глядя в окно, ковырял в носу. Будь он моим сыном, я бы его за это отшлепала. В этом возрасте, когда природные инстинкты ведут не туда, куда надо, детей нужно держать в узде. Если пренебречь дисциплиной в раннем детстве, то ошибки придется исправлять позже, когда все уже дается вдвое труднее.

День оказался долгим, и, оттого что я много стояла, у меня опухли лодыжки, но я все-таки снова выставила еду, потом убрала и вымыла с Лусией почти всю посуду. Затем поговорила с Сюзанной о ее школьных делах, удостоверилась, что она помылась, и пустила ее в мою спальню почитать. Из-за грозы ее охватило беспокойство – это и понятно. Дождь все бился в окна, ветер завывал в деревьях, в воде отражались вспышки молний. Где-то распахнулись и хлопали ставни.

– Что это? – спросила Сюзанна.

– Не нужно бояться грозы, – сказала я.

– Я не боюсь.

– Наверное, тебе что-нибудь плохое приснилось сегодня, дорогая. Когда я была маленькой, с моря налетали страшные бури, особенно зимой. Грозы с Атлантики, конечно, хуже всего.

– Мне никогда ничего не снится.

– Неправда, Сюзанна. Ты ведь столько раз просыпалась в слезах… Тебя часто мучают кошмары. Как и всех нас.

– Меня они не мучают, – возразила она.

Мне было досадно. Годам к двенадцати-тринадцати с ней, наверное, совсем сладу не будет. Если так, да без отца в доме, который смог бы совладать с ее взбрыками, то меня, быть может, ждут тяжелые десять лет. Моя мать, бедная женщина, с таким не справлялась. Ей не хватало сил выдерживать тяготы жизни. Обычно она просто не вставала с постели, притворяясь, что у нее болит голова. Мы же оказались на попечении женской прислуги, а после того, как вложенные отцом деньги пропали, мы были предоставлены самим себе.

Я вышла из гостиницы посмотреть, где хлопают ставни. Сюзанну я оставила за чтением при свете горевшей у кровати масляной лампы, который должен был действовать на нее успокаивающе. Стоя в саду, я почувствовала бодрость: от земли шел пар, море бурлило, внизу прибой с шумом разбивался о гальку, яростно разбрасывая брызги. Я, не прячась, позволила дождю хлестать меня по лицу. Щеки пощипывало, но холода я почти не чувствовала.

Негодные ставни стучали на втором этаже, как раз над холлом, в номере, где остановился таинственный профессор Лотт. Я все больше уверялась в том, что это агент французского правительства, хоть с визой у него и было, по всей видимости, все в порядке. Меня начинало беспокоить, что по комнате у него всюду разбросаны книги Сименона и Моэма. У Моэма был дом в нескольких километрах от Ниццы, и мой отец говорил, что он английский шпион. А Сименон, конечно, прохвост. Нужно не упускать из виду, какие книги читают твои постояльцы. По ним всегда можно судить о характере человека.

Я разбудила профессора Лотта и попросила его закрыть ставни. Кажется, я застала его врасплох, но он исполнил мою просьбу. Затем я вернулась на кухню, чтобы выпить стакан молока. Лампа, стоявшая у раковины, мягко освещала мебель из теплого дерева, и от вида чистых поверхностей на душе у меня стало спокойнее. Полезно выпить молока перед сном, и я налила еще стакан Сюзанне. Стоя у раковины, я увидела, как в саду убегают в разные стороны тени каких-то мужчин. У меня заколотилось сердце: не воры ли? Но тут я увидела, как раскачивается огромный кедр, и поняла, что дело, вероятно, лишь в этом.

Внезапно у меня возник порыв рассказать о новых постояльцах сержанту Консуэло. Он только вчера просил меня сообщать ему обо всех подозрительных происшествиях, а в делах, связанных с законом, бдительность никогда не помешает. В чужой стране важно соблюдать местные правила. Нужно даже стараться предвидеть еще не существующие правила и быть готовым выполнять их.

Почти все беженцы, проходящие через Портбоу, разумеется, останавливаются в «Фонде Франке». А куда еще им деваться? Думаю, кое-кто из них – те, у кого нет денег, – ночует в близлежащих полях, на сеновалах и в коровниках. Километрах в десяти к югу от городка находится небольшая таверна «Эль-Фаро». Ее владелец, кажется, придерживается левых взглядов; говорят, во время гражданской войны он симпатизировал республиканцам. Я этого не знаю, да и мне все равно. Я стараюсь держаться подальше от политики – наверное, из-за того, что произошло с моим отцом. Я знаю, какие подводные камни могут в ней тебя ожидать.

Но я хочу помогать там, где могу. Испания сейчас переживает тяжелые времена. Сержант Консуэло очень хорошо понимает мои опасения, он рад был, что я связалась с ним. Не прошло и двадцати минут, как он пришел с молодым, только что принятым на работу полицейским по имени Рубио. Я предложила им на кухне по бокалу вина.

– Так вы говорите, они немцы?

– У них фальшивые паспорта, – объяснила я. – Мужчина – надо сказать, весьма хорошо воспитанный – превосходно говорит по-французски – с парижским произношением, но он точно немец. Виза у него такая размытая, что я едва смогла что-то разобрать.

– А женщины?

– Женщина одна, с сыном. Он, видимо, испанец. На самом деле мне не очень понятно. Паспорта у них чешские.

– Чешские?

– А какие же еще?

Чешский паспорт, конечно, совершенно бесполезен. Его можно задешево купить на черном рынке во Франции и в Германии. Фактически любой человек sans nationalité[107] может заявить о своем праве на чешское гражданство, даже если он не знает языка и едва ли сможет найти свою предполагаемую родину на карте Европы.

– И когда они прибыли?

– Сегодня вечером… Горы перешли.

– У нас нет отметки об этом.

– Еще бы.

Сержант Консуэло потягивал вино и курил сигару. Он грузный мужчина, с большими черными усами и острым взглядом, как у фокстерьера. Свои жирные волосы он ровно зачесывает назад, и они похожи на обшивку корабля. Ему, наверное, лет тридцать пять, но морщины на лице – глубокие борозды, умножающиеся, как складки раздвигаемого занавеса, когда он улыбается, – старят его. Я считаю его весельчаком, но, как и многие в нашем городке, он не умеет сохранять достойный вид. Человек, занимающий такую должность, должен и вести себя правильно, а его часто можно увидеть пьяным в одном из местных кабачков. Если бы его дочь и Сюзанна не были закадычными подружками и если бы он не возглавлял наш полицейский участок, то вряд ли бы я водила с ним знакомство. При имеющихся обстоятельствах у меня просто не было выбора.

– Видите, мадам Руис, какой у нас бардак, – сказал он. – Кто угодно может переходить нашу границу! Испанию заполоняют бродяги.

– Шпионы и уголовники, – добавил Рубио.

– Вам нужно поесть, – сказала я, пододвигая им тарелку с нарезанной свининой.

– Спасибо, мадам. Не откажусь, – сказал сержант, туша сигару в стакане. Он жевал, пуская слюну на подбородок, и тараторил: – Только что поменяли закон. В понедельник из Мадрида пришел циркуляр. Проезд через Испанию без документов запрещен. Мы начинаем с этим жестко бороться.

Он вытер губы рукавом.

– Сержант, может, на повышение пойдет, – сказал Рубио.

– Правда? – спросила я.

Сержант Консуэло выразил сомнение в этом, но ему явно было приятно, что я услышала о такой возможности.

– Бороться с этим надо, – вернулся он к прежней теме. – Как вы считаете?

– Обязательно, – согласилась я, – самое время. – Я рассказала ему, что многие беженцы не платят за гостиницу. – Эта война разорит меня, если что-нибудь срочно не предпринять.

Я напомнила ему, что у меня работают горничными несколько женщин из городка, а садовник, между прочим, двоюродный брат сержанта.

– У вас отличное заведение, – сказал сержант.

Я с некоторым отвращением смотрела, как он ест и пьет. Неудивительно, что у меня не возникает соблазна снова выйти замуж.

Скучая, мы немного поговорили о его жене и детях, о школе и, вскользь, о войне. Он, кажется, считал вероятным, что Испания может скоро вступить в войну на стороне Германии. Я полагала, что генерал Франко – он ведь не дурак – постарается как можно дольше сохранять нейтралитет, во всех остальных отношениях поддерживая Германию. Испания не сможет сколько-нибудь существенно помочь Гитлеру: это бедная страна, отставшая в своем развитии от Германии на десятилетия (если не на века), страна средневековая. Современный мир ей не интересен. Даже испанским коммунистам, кажется, мало дела до Сталина, а Маркса и Ленина они и подавно не читали.

– Ну а теперь расскажите мне про ваших подозрительных гостей, – попросил сержант. – Нужно хорошенько проверить их документы.

Рубио улыбнулся, сверкнув золотым зубом. Я сразу поняла, что это негодяй, которому совсем не место на государственной службе.

Сначала мы постучались к доктору Беньямину – в частности, потому, что у него горел свет. Ждать пришлось бесконечно долго: он, видимо, одевался. Наконец он впустил нас. Лицо его ничего не выражало, в комнате пахло несвежей одеждой. Постель была расстелена, двери шкафа широко распахнуты. По полу были разбросаны книги.

– Добрый вечер, доктор Беньямин, – сказала я, входя в комнату. – Это сержант Консуэло из полиции Портбоу.

– Здравствуйте, сударь, – сказал доктор Беньямин.

Он слегка поклонился, коснувшись правой рукой груди. Это было необычно.

Его церемонность и самообладание произвели на меня хорошее впечатление. Видно было, что имеешь дело с благовоспитанным человеком. С человеком, которого не сломили обстоятельства. Это было так не похоже на манеры сержанта полиции и его холуя, что я тут же пожалела, что позвала их, – но что сделано, то сделано.

Доктор Беньямин не говорил по-каталански, и мне пришлось выступить в роли переводчика.

– Он хотел бы взглянуть на ваши документы, – сказала я.

– Разумеется. Надеюсь, они убедятся, что все в порядке.

– Вы отметились на таможне?

– В домике никого не было, – сказал он. – Мы решили, что это не нужно.

Рубио ухмыльнулся ему, обнажив золотой зуб, длинный и влажный, и энергично кивнул.

Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, и ждали, пока доктор Беньямин отыщет в своем портфеле пачку документов. Не знаю, может быть, он нарочно тянул время, но казалось, прошла целая вечность. Он искал тщательно, не торопясь, и несколько раз останавливался, чтобы откашляться или высморкаться.

Как и до этого, хромая и тяжело дыша, он подошел к сержанту. Руки его дрожали. Он передал полицейскому перевязанные веревкой ужасно выцветшие документы голубого и розового цвета. Сержант Консуэло, сидя за столом, принялся изучать их при слабом свете свисавшей с потолка лампочки без абажура. Мне было очень неудобно, но где сейчас возьмешь деньги на нормальное обустройство гостиницы? А этот номер у меня совсем пришел в негодность.

– Гражданином какой страны он является? – поинтересовался сержант, принимая бюрократический тон.

На такой тон часто переходил мой отец, когда ему звонили по телефону подчиненные.

Доктор Беньямин, видимо, понял вопрос.

– Я гражданин Франции, – сказал он. – Видите ли, у меня квартира в Париже. Адрес действителен. Мы живем там с сестрой. – Он порылся в кармане и вынул читательский билет Национальной библиотеки. – Я занимаюсь исследованиями, пишу книгу. В Париже я живу уже много лет.

– Он ведь немец? – спросил сержант, глядя на меня.

– Вы немец? – спросила я.

– Я считаю себя французом, – ответил он. – Так я решил. Страну, откуда я родом, я больше не признаю своей. – Он высморкался в белый носовой платок. – Я отрекся от Германии.

– Он еврей, – сказал Рубио.

Сержант бросил на помощника сердитый взгляд. Не по чину ему было отпускать замечания.

Но доктор Беньямин понял и кивнул.

Сержант пригладил пальцами лоснящиеся волосы. Он чувствовал себя явно неловко.

– К сожалению, по испанским законам этот человек считается sans nationalité.

Он стал объяснять мне, что лицам без гражданства и правильно оформленной визы теперь не разрешается въезд в Испанию. И ничего не остается, кроме как передать его утром пограничникам – «конечно, после того, как он позавтракает».

Когда я пересказала это доктору Беньямину, кровь отлила от его лица, и оно стало мертвенно-бледным, как у привидения. Он, пошатываясь, отошел от нас.

– Рубио останется здесь на ночь. Утром он проводит этого человека в участок.

Фактически доктор Беньямин оказался под домашним арестом – он, видимо, это понял.

– Пограничники – люди ответственные, – сказала я. – Вам не нужно их бояться.

– Они убийцы, – сказал доктор Беньямин.

Сержант лишь грустно усмехнулся. Что еще ему оставалось?

– Где остальные? – спросил он.

– Номер фрау Гурланд с сыном – по той стороне коридора. Я вас отведу.

Консуэло потер руки, как будто ему было нехорошо.

– Спокойной ночи, доктор Беньямин, – сказала я.

Доктор Беньямин снова поклонился. Он был удивительно спокоен, даже полон достоинства. Но было видно: он сделал вывод, что его долгий путь вдруг самым плачевным образом прервался. Когда мы уходили, он стоял посередине комнаты – маленький, съежившийся, один из самых одиноких людей, которых мне приходилось когда-либо видеть.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Поведать обо всем рассказчику разрешает смерть. Это у нее он заимствует свою власть.

16

Хосе вытянул шею, оглядывая комнату:

– Мама, что случилось?

– Ничего, дорогой. Спи, спи.

– Где-то разговаривали.

– Да нет. Это просто гроза, ставни хлопают.

Полицейские ушли час назад, и, хотя ей теперь было уже не заснуть, она надеялась, что Хосе, может быть, все-таки отдохнет. Бедный мальчик очень устал. До сих пор он стойко все переносил, но тут достиг своего предела, она понимала это.

Его отец гордился бы им, подумала она. Все знали, каким выносливым был Аркадий Гурланд: усталость его не брала, он не беспокоился о том, когда сможет в следующий раз поесть. «Если ничего невозможно сделать, я лягу спать, а когда будет еда, буду есть», – говорил он.

От раскатов грома вся комната дрожала, молния при каждом его ударе превращала ставни в решетку из света. Дождь обрушивался на стены и крышу, то набирая, то теряя силу.

«Аркадий», – прошептала сама себе Хенни Гурланд, вызывая его отважный дух. Все, что у нее теперь было, – это Хосе, в котором она узнавала отголоски образа своего мужа: в том, как он наклонял голову перед тем, как ответить на вопрос, в его ухмылках и сдерживаемых смешках. Он по-отцовски запрокидывал голову на ветру, а во сне подтягивал коленки к подбородку.

В дверь постучали.

– Фрау Гурланд, пожалуйста! Откройте!

Голос, звучавший сквозь дубовую панель, казался бесплотным, но знакомым.

Сначала ее мышцы просто отказывались повиноваться мозгу. Перед этим она наконец позволила себе расслабиться и начала погружаться в глубокий, безысходный транс, который предшествует настоящему сну.

– Фрау Гурланд, прошу вас!

Хосе, дрожа, спустил свои длинные ноги на пол и встал в ночной рубашке. Сначала он только чуть-чуть приоткрыл дверь, как велела мать.

– Кто там? – прошептала Хенни Гурланд.

– Это доктор Беньямин.

– Впусти его!

Беньямин, шатаясь, вошел, прислонился к дверному косяку. Глаза у него были как темные впадины в черепе, волосы взлохмачены. Вездесущий портфель выпал из руки, Беньямин тяжело дышал. Лицо его подергивалось.

– О боже, Вальтер, дорогой, – выдохнула она. – Что такое с вами стряслось?

Беньямин двинулся к ней, с трудом сохраняя равновесие, как будто шел на ходулях.

– Простите, пожалуйста. Мое вторжение…

Голос его был едва слышен.

– Что случилось, доктор Беньямин? – спросила она, испуганная его видом.

– Я… я… – заикаясь, произнес он, повалился на колени и ухватился за столбик кровати.

Хосе с трудом удалось помочь ему сесть в кресло с подголовником у кровати, а фрау Гурланд осторожно положила его ноги на матрас и сняла с него туфли.

– Мы сейчас же вызовем врача! – сказала она, вытирая с его лба обильный пот.

– Не нужно врача, – прошептал он. – Незачем.

– Мы должны что-то предпринять!

– Не надо, – сказал он. – Уже поздно. Видите ли, я принял лекарство…

Он начал терять сознание, но сумел овладеть собой.

– О чем вы? Какое лекарство? – Она обрушила на него град вопросов, ей хотелось взять его за шиворот. – Доктор Беньямин, что вы с собой сделали?

Он знаком подозвал ее ближе, но она не поняла его. Она так перепугалась, что между ними как будто встала стена.

– Мама, пожалуйста, послушай его, – сказал Хосе. – Он что-то хочет нам сказать.

Непонятные слова падали с его губ с глухим стуком, вертелись на полу, как монеты, и исчезали сквозь решетки тишины.

Фрау Гурланд помогла ему сесть ровнее и ударила сначала по одной щеке, потом по другой:

– Вальтер, вы должны поговорить с нами! Что вы с собой сделали?

Голова Беньямина повалилась набок.

У Хосе перехватило дыхание.

– Он умер!

– Он не умер, – сказала его мать, – но умирает.

– Фрау Гурланд, – вскрикнул Беньямин, внезапно очнувшись. – Я… я…

Удивленные тем, как четко и громко он вдруг заговорил, мать и сын наклонились к нему поближе, чтобы расслышать, что он скажет дальше.

Хосе протер глаза. Он не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Он встал на колени перед умирающим, а Хенни Гурланд, желая утешить сына, положила руку ему на плечо.

– Он пытается говорить, – сказал Хосе.

Беньямин едва слышно забормотал:

– У меня, видите, сердце… И нога. Как бы я пошел? Вам нужно на поезд… в шесть утра. Охранник вас не остановит. – Он посмотрел на дверь. – Вам нужно идти… Вдвоем, и быстро.

– Без вас мы никуда не пойдем, – сказала Хенни Гурланд.

Он наклонился вперед, глаза его были широко раскрыты.

– Я скоро умру. Вам нужно спасаться. – От этих слов он как будто ожил. – Моя книга, – продолжал он, – отправьте ее Адорно… В Нью-Йорк. – Он попытался показать на свой портфель. – На этих страницах – все… Тедди удивится, понимаете, он…

Гурланды почти вплотную приникли к нему, чтобы услышать конец фразы, но он лишь закрыл глаза. Голова его упала на спинку кресла.

Фрау Гурланд бросила взгляд на часы: было почти четыре утра.

– Собирайся, – велела она Хосе. – Нужно быстро уходить.

– Я без него не пойду, – ответил сын.

– Боюсь, придется, – сказала она, уже укладывая пожитки в свой рюкзак.

Вдруг их напугал незнакомый голос:

– Что-то случилось?

Это был профессор Лотт. Он стоял в дверях в ночной рубашке, его густые белые волосы были похожи на шапку. В дрожащих руках он держал свечу.

– Прошу вас, professeur, входите.

Она жестом показала ему, чтобы он закрыл дверь.

– Доктор Беньямин принял какое-то лекарство, – сказала она.

Лотт сразу все понял.

– Я останусь с ним, – сказал он. – Но вы с мальчиком должны идти.

Фрау Гурланд была рада тому, что ее намерение поддержали, и умоляюще посмотрела на Хосе, который и сам уже видел, что помочь Беньямину невозможно.

– Вы уверены? – спросила она.

– Вполне. Вам нужно успеть на первый поезд. Пока не проснулся охранник.

Беньямин снова открыл глаза, но ни сказать что-нибудь, ни поднять головы не смог.

– Благослови вас Бог, Вальтер, – наклонившись к самому его уху, прошептала фрау Гурланд.

– Нет, – запротестовал Хосе. – Так нельзя.

– Пожалуйста, дорогой, – сказала мать, пытаясь оттащить его в сторону.

– Я хочу остаться с ним. Мы должны помочь ему!

– Ты не понимаешь. Он не захотел бы, чтобы мы оставались.

Мальчик всхлипнул. Он стоял – слишком взрослый, слишком высокий, чтобы плакать, – и рыдал как дитя. Мать прижалась щекой к его груди, и он положил руки ей на плечи.

Наконец вмешался профессор Лотт.

– Вам нужно срочно идти, – сказал он, – пока не поздно. Я позабочусь о докторе Беньямине, не беспокойтесь.

– Вы так добры, сударь, – сказал Беньямин, пытаясь сесть прямо.

Живой взгляд профессора Лотта напомнил ему Шолема, и это успокоило его. То был признак ума и уверенности в себе.

– Лежите тихо, – твердо сказал Лотт.

Он крепко держал Беньямина за руку, словно мать больного, напуганного ребенка.

– Думаете, я не должен был этого делать?

Лотт колебался. На полу в номере Беньямина валялась пустая бутылка из-под морфия, и он удивлялся, что тот вообще еще способен говорить.

– Понимаете, я не смог бы идти дальше. Мое сердце…

Но дело было не только в сердце. Дело было в самом мире. Он больше не хотел следовать с ним вместе по его жестокому пути.

В юности он так верил в здравый смысл и хорошее образование. В вымышленном ими университете Мури[108] они с Шолемом жадно хватали каждую частицу сведений о мире, попадавшуюся им, поглощая знания, как воздух и воду. Они радостно и без конца питались Платоном и Кантом, Фреге[109], Гёте, Гейне. Кафка сидел на плече каждого из них со своей подходящей случаю мрачной музыкой, как покрытая сажей ворона, а в лесах звучал темный смех Карла Краузе[110].

У Беньямина было столько любимых книг: это касалось и самих текстов, и их переплетов, обложек, бумаги. Драгоценные тома переезжали с ним из одного дома в другой, из страны в страну, но все они исчезли в печальной неразберихе трудов и дней, и теперь единственной вечностью, которую мог представить себе Беньямин, была вечность текста, мир, в котором никогда не перестают читать, когда последнее слово становится первым, и так до бесконечности – финальный лабиринт.

– Реальность как текст, как заметки на полях, – сам себе пробормотал Беньямин.

Сейчас он был в полном сознании, хоть и не мог внятно говорить с профессором Лоттом – на самом деле он вообще едва ворочал языком. Он как будто плыл в темноте, и ему, как в планетарии, виделся безбрежный свод небес. Над ним сияли светящиеся тела, наполнявшие его жизнь: Дора и Штефан, их отчетливые образы неотвратимо поднимались и опускались на горизонте, как Марс и Венера. Была там и Ася – солнце, вокруг которого вращались преданные планеты. И Юла, и Беатрис, и другие – огни, воспламенявшие его сердце. И Шолем, который так дорог ему и так сложен, губительно себялюбив, но который любит его. И Брехт – он так же сложен и тоже любит его. И все они убеждены в том, что их путь – единственно верный.

Столько знакомых лиц, думал Беньямин. А небо было усыпано звездами.

– Вальтер, вы слышите меня?

– Да, – четко произнес Беньямин.

– Как вы себя чувствуете?

– Как умирающий. – На его лице на миг появилась вымученная улыбка. – А в остальном – не так уж плохо.

– Вальтер, вы верите в Бога?

– Нет, – сказал Беньямин, закрывая глаза. – Видите ли, я много лет пытался объяснить это Ему. Он меня не слушает.

Профессор Лотт наклонился к нему:

– Что вы сказали?

Беньямин устало приподнял веки:

– Герхард, я знал…

– Герхард?

– Значит, ты нашел меня…

Профессор Лотт пытался понять, кто такой Герхард.

– Вальтер, вы не боитесь?

– Боюсь?

Беньямин тихо, про себя засмеялся.

– Иерусалим, – сказал он. – Да, если ты настаиваешь, я приеду.

Он слышал себя, но чувствовал какую-то странную отделенность от своих слов. Как будто кто-то говорил его голосом в соседней комнате, за тонкой стеной. Он почти понимал, что говорится, но не до конца.

– Вальтер, с кем я могу связаться?

Беньямин пристально смотрел на доброго профессора. Тот говорил с ним медленно и громко, как с младенцем, только начинающим осваивать язык. Некоторые слова он старался произносить особенно отчетливо.

– Расскажи Доре… моей жене, – сказал Беньямин.

Ему с трудом дались эти слова, каждое из них проталкивалось сквозь зубы, как распухший язык.

Лотт энергично кивнул: он рад был, что хоть что-то разобрал.

– Я обязательно ей напишу.

В этой трудной ситуации он как будто ожил. В своей ночной рубашке, с волосами, похожими на ермолку, он напоминал монаха.

– Я не был хорошим человеком, Герхард, – сказал Беньямин. – Я понимаю, что ты занимаешься важным делом. Каббала…

Профессор вытер пот, стекавший по подбородку Беньямина.

– Я так мало сделал.

Горячие слезы сожаления растеклись по его щекам. Его подташнивало, веки отяжелели. К горлу поднималась какая-то желчь, кислая и жгучая. Над ним то поднималось, то опускалось лицо Гершома Шолема, и он пытался дотянутьcя до него, прикоснуться к его живому лицу, добрым глазам.

– Вальтер, вы в хороших руках, – сказал профессор Лотт.

Беньямин внимательно смотрел вверх, как больное животное. Ничего хорошего в плохом новом нет. Ему хотелось, чтобы вернулось старое, хотелось снова попасть в город его детства, где небрежно проезжали со звонком по блестящим рельсам трамваи, а лошади галопом неслись по мокрой булыжной мостовой. Ему хотелось в город, где вдоль каждой улицы из тысячи труб, придавая тебе бодрости, поднимался дым. Хотелось снова пройтись по тем улицам, следуя знакомому узору их расположения, который можно до бесконечности открывать заново. Хотелось в мир, где было так много времени и так мало забот.

Перед его глазами проносились сцены: утро, когда он натолкнулся у реки на бойню. Ему тогда было лет девять или десять. Пораженный ужасом, он стоял и смотрел, как полный мужчина в забрызганном кровью фартуке зарубает куриц, петухов, гусей, уток. Они жутко крякали, пронзительно кричали, кудахтали; повсюду разлетались перья. Рот мальчика наполнился какой-то горькой пеной. Тогда он впервые узнал вкус смерти. И теперь снова ощутил этот вкус, зеленый, металлический.

Он плюнул в сторону.

– Евреи! – крикнул он. – Почему евреи?

Профессор Лотт попробовал успокоить его.

– Евреи, – пробормотал он. – Ты был прав, Герхард.

Он видел их, слившихся с толпой, в гитлеровских лагерях: вот его брат Георг, исхудавший, болезненно бледный, вот Фриц и Артур, его родня, вот маленькая девочка Элиза, которую он водил в парк в Мюнхене, и Густав Хугенберг, Йоханна Хохман, Феликс Кипенхойер, Герман Йеснер. Имена, попавшие в списки, – он не сомневался, что большинство этих людей уже погибли. Их зарубили и искромсали. Кровь на полу, покрытом опилками. Там нет криков и кудахтанья, там безмолвно вопиют безвинно проклятые. Только теперь он поверил всем этим рассказам.

Он думал о предполагаемых различиях между евреями и неевреями. Шолем страстно верил в существование таких различий. Он настаивал на том, что неевреи – это противоположность евреев. Ведь их Бог – земной человек, воплощение Бога. Бог же евреев находится по ту сторону царства смертных, Он не бесчеловечен, но определенно внечеловечен. Totaliter aliter[111] – там все «совсем по-другому». Он ни мужчина, ни женщина – Он абсолютно беспол, Он не может быть воспроизведен. Если у христиан Бог может стать человеком, значит и люди могут стать как боги и творить сверхчеловеческие дела. Поэтому им так нравится величие любого рода: тиранов и разрушителей почитают так же, как выдающихся художников, поэтов и музыкантов. Важных правителей славят, но чтят и героев-бунтарей. Боготворят святых – даже блудниц, если их страсть безмерна. Восхищаются бережливостью, но и большой щедростью: человека, который все раздаст, возводят на пьедестал. Евреи не преклоняются перед величием и не почитают вождей, даже своих собственных. Они роптали на Моисея, убили Захарию, а Иеремию бросили умирать на обочине дороги. Даже Самуила они отвергли.

Профессор Лотт тихо рассказывал. Он, кажется, плакал.

– У меня была жена Елена. Когда я переехал в Бельгию, она осталась в Берлине. Мы ссорились, понимаете. Глупо это было с ее стороны. Ну и с моей.

Он рассказал Беньямину о Елене все, что смог припомнить, а жива она или нет, он не знал. На письма, в которых он звал ее в Бельгию, ответов не приходило. Вполне могло быть, что ее уже нет в живых.

Беньямин сделал знак рукой – или только подумал об этом. Кое-что он уловил, и ему было жаль этого человека. Шолем ли это? Разве жена Шолема осталась в Германии? Вряд ли.

– Нам нужно в Иерусалим – всем нам, – прошептал Беньямин.

Профессор Лотт, кажется, понял.

– Иерусалим! – сказал он.

Беньямин кивнул, во всяком случае попытался, и вспомнил каббалистический текст, присланный Шолемом из Иерусалима всего несколько месяцев назад: «Когда внимаешь голосу Бога во всем, становишься в полной мере человеком. Обычно ум скрывает Божественное, заставляя верить, что существует отдельная сила, вызывающая к бытию все мысленные образы и голоса. Но это ошибочное представление. Слушая голос Бога везде и всюду, постигаешь Вечное. Оно становится твоим умом, течет сквозь него. К тебе приходит откровение».

Он слушал настороженно, как собака в ночь полнолуния. Будучи на все сто процентов человеком, он открывал для себя Божественное.

Как тонка перегородка, отделяющая живых от мертвых, думал он, беззвучно произнося слова. Тесно прижатый к ней, он почти проникал взглядом сквозь этот полупрозрачный барьер, перед ним как будто уже начинали представать бледные фигуры и тени по ту ее сторону: скоро они обретут лица, черты, свои неповторимые особенности.

Профессор Лотт закрыл глаза, вспоминая ту ночь, когда много лет назад в Берлине, окруженный своими четырьмя детьми, дома умирал его отец, торговец шелками. Они просидели с ним всю долгую холодную ночь до самого конца. Когда он наступил, все встали, поцеловали друг друга, и всех в комнате охватила какая-то странная радость. Они знали, что с этого момента навсегда собственная жизнь каждого из них утончилась, стала рельефнее, острее, осязаемее.

Беньямин попытался произнести имя своего друга: Шолем. Какое красивое имя, подумал он. С друзьями ему, несомненно, повезло. Так много великодушных созданий оказываются в тяжелую минуту рядом с ним – значит, исправление происходит. Тиккун олам.

– Не беспокойтесь, Вальтер, – сказал профессор Лотт, наклоняясь над самым лицом Беньямина. – Я обо всем позабочусь.

Беньямин услышал его, но ему незачем было беспокоиться. Слушать, воспринимать – вот что сейчас было важнее всего. Где-то звучала неземная музыка, виделись цвета за пределами известного ему физического спектра. Он не ожидал, что перед смертью будет так спокоен, так счастлив. Он не знал, что все свершится так стремительно.

– Гурланды ушли, – сообщил профессор Лотт, бросая слова, как семена, в мягкий суглинок подсознания Беньямина.

Тот поднял взгляд, увидел перед собой Альфонса Лотта, и по его телу разлилось тепло, как будто он лег в ванну. Ему хотелось говорить громко и четко, сказать профессору Лотту, что труд исправления бесконечен, его никогда не завершить. Так много нужно было сказать, и так мало слов было в его распоряжении.

– Тиккун олам, – прошептал он. – Исправление мира. Тиккун олам.

Профессор Лотт услышал эти странные слоги, но не понял, что они значат. С благоговением и почтением он смотрел, как Беньямин постепенно погружается в неподвижность и тишину. Через некоторое время он нерешительно приложил ухо к его груди, протянул руку к шее, потом к запястью, нащупывая пульс. Наконец, с чувством непостижимой утраты, он подтянул простыни к обвисшему подбородку, поправил шерстяные одеяла и на цыпочках вернулся в свой номер. Больше он ничего для него сделать уже не мог. Вальтер Беньямин умер.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Человек, слушающий рассказ, находится в обществе рассказчика; даже тот, кто читает рассказ вслух, вступает в такое общение. Читатель же романа более уединен, чем любой другой читатель. В своем одиночестве читатель романа набрасывается на его содержание куда ревностнее. Он готов полностью присвоить, как бы проглотить его. И в самом деле, он разрушает и поглощает предложенное ему повествование, как огонь пожирает дрова в камине. Интрига, пронизывающая хороший роман, сродни тяге, раздувающей пламя и заставляющей его плясать веселее.

17

– Поесть чего-нибудь нет? – спросил Хосе.

– На остановке что-нибудь достану. Дождешься?

Хосе кивнул, полный решимости вести себя как можно лучше. Мать не виновата в том, что они оказались здесь, что они в бегах, что им нечего есть. В голове у него стучало, солнце нестерпимо жгло, врываясь в вагон сквозь грязное окно. Небо за окном было словно выскоблено, как бывает после сильной грозы: синéе синего, без единого облачка. Это было совершенное утро.

Но ночь перед этим выдалась страшная: дождь хлестал, гром гремел над заливом. А потом, как будто Бог внезапно распахнул занавес, невообразимо ярко вспыхнуло солнце. Его свет лился везде, его сияние как будто исходило отовсюду.

Железная дорога шла вдоль берега, бескрайнее море, раскинувшееся по левую сторону, было покрыто золотыми пятнышками. Справа лежали осенние сжатые поля, и стога сена стояли на них, как часовые. Тут и там попадались ветряные мельницы, кое-где бродил без присмотра скот. Убегали вдаль безымянные деревушки, каменные дома жались друг к другу, мерцала оранжевая черепица их крыш, а упрямая дневная луна никак не хотела отстать от поезда. Совсем редко можно было увидеть людей: женщину, поднимающую из колодца ведро с водой, мальчика, пасущего коз на невысоком холме, старика, сидящего у дерева и дымящего папиросой.

Хенни Гурланд с сыном были в купе одни, но друг с другом говорили мало. Невозможно было облечь в слова события прошедших суток. И потом еще несколько недель они едва упоминали в разговорах о том, как переходили через Пиренеи, и о случившемся в Портбоу, да и позже годами почти не возвращались к этой теме. О таком лучше было молчать. Речь, язык лишь искажают пережитое, превращают его в карикатуру. Рассказ – это всегда ложь, ведь о столь многом обычно умалчивают.

Они так торопились уйти из «Фонды Франки» до того, как проснется охранник, что Хосе не успел ни умыться, ни почистить зубы. Он просто влез в ту же перепачканную одежду, что была на нем вчера. На рубашке вокруг подмышек расплылись пятна, и вонь была невыносима даже для него самого.

Он беспрестанно зевал, опираясь на портфель Беньямина, который держал на сиденье у себя под рукой. Мальчика так и подмывало открыть его, посмотреть, что это за рукопись там лежит, но он не осмеливался. Это было бы все равно что из любопытства заглянуть в гроб.

Невдалеке показался городок Жирона, и поезд начал замедлять ход.

– Запомни: если кто-нибудь начнет задавать вопросы, ничего не говори, – предупредила его фрау Гурланд, когда завизжали тормоза. – Мы едем в Саламанку, там нас ждет твой отец. Это все, что ты знаешь. Понятно?

– Да.

– Хорошо. Чем меньше будет сказано, тем лучше. Это всегда помогает. – Она добавила: – Не нужно волноваться, дорогой. Говорить буду я.

Хосе рад был позволить ей говорить за него. Показная независимость во время восхождения на Пиренеи вымотала его, и ему хотелось вернуться в прежнее состояние, разрешить ей заботиться о нем. Теперь он понимал, что в сложившихся обстоятельствах мать делала все, что было в ее силах, и что он должен проявить к ней сочувствие, попытаться помогать ей чем только можно, чтобы они все-таки благополучно добрались до Португалии.

Он положил руку на портфель из невыделанной кожи. Удивительно было, что доставить эту рукопись в Нью-Йорк выпало ему и его матери. Когда они покидали «Фонду Франку», он упрашивал мать разрешить ему нести портфель. Вес у него был немалый, и она была не очень довольна.

– Нам не нужны помехи, двигаться надо быстро, – сказала она, глядя на ношу.

Хосе крепче сжал ручку, он был полон решимости защищать эту частицу Вальтера Беньямина, оставшуюся у них. Дорогой ему человек как будто говорил: «Я так много своего вложил в эту книгу, Хосе. На ее страницах – я весь».

Поезд, дергаясь, остановился на крошечной станции, состоявшей из единственной платформы и крашеного сарайчика. Взяв двух или трех пассажиров, он рывками тронулся, свистя и выпуская пар. Вскоре он снова ровно катился, и Хосе положил голову на плечо матери.

Фрау Гурланд вдруг прослезилась. Во время перехода через горы с Хосе было нелегко. Он старался выпрыгнуть из детства и за один день повзрослеть, а значит, оторваться от нее. Теперь она, конечно же, снова нужна ему. То, что его голова мягко лежит у нее на плече, служит тому доказательством. Скоро он сполз ей на колени, и она берегла его сон, как будто он был совсем маленьким, когда ее святой обязанностью было защищать его. Аркадий сказал ей перед тем, как его забрали: «Позаботься о нем, Хенни». Хорошо, ответила она теперь. Я позабочусь о нем.

Поезд мчался вдоль берега на юг, в Барселону, солнце заливало светом лицо спящего Хосе. Проснулся он, только когда они уже подъезжали к Барселоне.

– Здесь у нас пересадка, – прошептала мать ему на ухо.

– Мы приехали?

– Да, это Барселона.

Хосе потянулся за портфелем, а мать сняла с верхней полки рюкзаки. Вокзал был большой, с высокими сводами. Хорошо одетые деловые люди стояли по трое-четверо и громко разговаривали. Фрау Гурланд остановилась у киоска купить буханку хлеба и немного мягкого сыра, но есть было некогда. Экспресс на Мадрид отправлялся через десять минут, и они сели в поезд всего за несколько секунд до отхода. Место они нашли рядом с тучным господином в костюме в узкую белую полоску.

Поезд впечатлял своим интерьером: голубая обивка и тисненая кожа на стенах каждого купе. Над головами пассажиров красовались незажженные лампы для чтения в форме тюльпанов. К стене под широким чистым окном был прислонен сложенный столик.

Тучный господин бросил взгляд на фрау Гурланд, как бы удостоверяясь в том, что она действительно вошла. Его пышная плоть – белая, одутловатая – напоминала тело запеленутого младенца, а крупные суставы пальцев утопали в коже, как вмятины в тесте. Выглаженный с паром костюм, до блеска начищенные туфли да еще цветочный запах одеколона свидетельствовали о достатке, если не о знатности. «Адвокат или коммерсант какой-нибудь; может быть, политик», – предположила Хенни Гурланд.

Он попыхивал толстой красноватой сигарой и сосредоточенно читал газету, время от времени кривя лицо. Новости ему явно не нравились. Но один раз он вдруг разразился пронзительным смехом, напугав Хосе, и тот, чтобы успокоиться, посмотрел на мать. Над блестящей лысой головой испанца висел дым, и вскоре в купе стало нечем дышать. Фрау Гурланд закашлялась, но возмущаться не стала: в их обстоятельствах это было бы неразумно.

В какой-то момент их сосед повернулся к Хосе, глядя на него с любопытством, и вроде бы уже хотел спросить его о чем-то, но передумал. Хенни Гурланд старалась не встречаться с ним взглядом, боясь привлечь лишнее внимание. Меньше всего ей хотелось, чтобы с ней заговорили. Это могло быть опасно. А вдруг он инспектор полиции или государственный чиновник?

Поезд медленно отъезжал от станции, огибая город, который фрау Гурланд хорошо помнила по временам гражданской войны: его широкие проспекты, ряды лип, игрушечные трамваи, булочные и кабачки. Эти картины проносились за большим окном купе, они больше походили на воспоминания, чем на реальность. И она почувствовала некоторое облегчение, когда городские пейзажи сменились густыми лесами, коротко стриженными деревнями и лугами, веером раскинувшимися в окне.

Примерно через час после отхода поезда пришел с проверкой билетов низкорослый проводник с ухоженной бородой. Он без всякого выражения на лице окинул взглядом Гурландов и на таком гортанном испанском попросил их предъявить билеты, что фрау Гурланд растерялась.

– Вы испанцы? – поинтересовался он.

Она лишь кивнула, протягивая два билета.

Проводник не стал рассматривать билеты внимательно. И с разговорами приставать не стал – к ее большому облегчению. По-испански она говорила сравнительно неплохо (все-таки она несколько лет прожила с мужем в Барселоне), но акцент и нетвердое знание грамматики выдали бы ее.

– Спасибо, señora, – сказал проводник, возвращая ей билеты.

Фрау Гурланд едва заметно улыбнулась и, отвернувшись, устремила взгляд в окно.

Когда проводник вышел, их сосед по купе бросил газету.

– Испанцы, говорите? – спросил он и улыбнулся.

Обнажившиеся зубы – донельзя белые, но неровные – были словно марионетки, вышедшие на сцену, чтобы показать небольшое импровизированное представление.

Фрау Гурланд, поколебавшись, сказала:

– Мой муж – испанец.

– Ага, а вы, наверное, колумбийка?

– Нет.

– У вас такое произношение… Оно напомнило мне одну женщину из Колумбии, с которой я когда-то был знаком.

Хосе, встревожившись, выпрямился: что этому человеку нужно от его матери? Сам он слишком плохо знал испанский, чтобы понять, о чем они говорят, но мать казалась невозмутимой, и он успокоился.

– Значит, вам нравится Испания? – продолжал сосед.

Фрау Гурланд заерзала на сиденье.

– Не бойтесь меня, – сказал он. – Простите, если мои вопросы неприятны вам. Я не желаю вам зла.

Хенни непонятно было, чего он хочет, но она поверила ему на слово. В выражении его лица была какая-то приветливая доброта, и его голос убедил ее. То, что он не желает им зла, казалось правдоподобным.

Она извинилась за свою неразговорчивость:

– Мы с сыном очень устали. Едем уже несколько дней.

– Я понимаю, – сказал он, снова углубляясь в чтение газеты.

Хосе наконец расслабился, зажав портфель Беньямина между лодыжками и вспомнив неприятного на вид человека, который помог им в Марселе. Он накормил их, хотя, по всей видимости, был совсем не богат. В тот же вечер он вызвался проводить их до испанской границы и представить Лизе Фиттко. Без него (и без нее) они бы почти наверняка все еще были во Франции, и, скорее всего, в лапах у нацистов.

Глубокие знания Беньямина произвели на Хосе большое впечатление: Беньямин, кажется, знал даже больше, чем отец Хосе. Сможет ли он сам когда-нибудь знать столько же? Он ведь прочел не так уж много книг. Особенно он недоумевал, зачем нужны романы: какой смысл читать книгу, в которой с самого начала объявляется, что вся она вымысел? Зачем выдумывать истории, когда жизнь каждый день преподносит что-нибудь куда более захватывающее, чем любой сочинитель? Адольф Гитлер уж точно превзошел любое воображение. (Гитлер уставился на него с обратной стороны газеты, которую читал испанец, глаза фюрера были как дырки, прорезанные в странице.)

Книгам Хосе предпочитал мосты и плотины, электрические системы и сложные механизмы. Он собирался когда-нибудь начать изучать инженерное искусство, чтобы узнать, как все в мире взаимосвязано и как передается энергия. Материя была для него величайшей тайной. Хотя все есть химия, сложность материального мира непостижима. Если изменить всего один маленький атом его тела, он уже не будет самим собой, Хосе Гурландом. Он будет другим человеком – может быть, остающимся в ловушке все тех же обстоятельств, но все равно другим, и поэтому сможет реагировать на эти обстоятельства совсем по-другому.

Поезд начал поворачивать, и Хосе очнулся от своих грез.

– Мама, можно я возьму немного хлеба? – попросил он.

Он произнес это по-французски, и Хенни испугалась. Но господин продолжал читать свою газету и дымить сигарой, переворачивая страницы и бормоча что-нибудь одобрительное или презрительно фыркая и приподнимая брови. Она отломила от маленькой буханки кусочек хлеба и отрезала полоску желтого, похожего на воск, сыра.

– Вот, возьми, – сказала она, – но этим придется ограничиться.

Хосе принялся за еду. Полный господин посматривал на него поверх газеты, едва сдерживая улыбку.

К концу дня поезд подъехал к вокзалу Торральбы – до Мадрида нужно было ехать дальше на юг. Когда они приближались к станции, Хенни заметила, что у путей скопилось несколько серо-коричневых военных автомобилей, и у нее от страха по спине поползли мурашки. Испанская армия всегда внушала ей ужас. Больше десятка солдат в черных беретах выстроились на платформе, некоторые – c винтовками наперевес. Офицер выкрикивал неслышные ей команды, грозно показывая на их поезд.

Хосе усердно намазывал сыр на хлеб и не видел солдат. Он что-то напевал себе под нос и, как ребенок, не замечал, что это получается у него довольно громко.

Господин в костюме в узкую белую полоску отложил газету, встал и опустил окно, чтобы выглянуть на улицу. Увидев, что впереди солдаты садятся в поезд, он повернулся к фрау Гурланд:

– Живо, мадам. Вам нужно сойти с поезда.

У Хенни Гурланд взлетели брови.

– Документы у вас, я полагаю, сомнительные? – спросил этот господин.

Она пристально посмотрела на него, стараясь ничем себя не выдать. У нее свело живот, и единственное, чего ей хотелось, – оказаться подальше от этого страшного места, от войны, от этой опасности, чтобы Хосе был цел, невредим и счастлив.

– Я скажу им, что ехал в этом купе один, – сказал их попутчик. – От Барселоны здесь, кроме меня, больше никого не было. Понимаете?

У фрау Гурланд закружилась голова. Можно ли верить этому человеку? А вдруг он говорит это, чтобы напугать ее? Чтобы доставить ей еще больше неприятностей?

– Делайте, как я говорю, – сказал он требовательным тоном.

В его глазах она увидела искреннее, неподдельное участие.

– Я очень вам благодарна, сударь.

Из соседнего вагона послышались крики, захлопали двери.

– Пожалуйста, не благодарите меня, – сказал он. – Уходите!

Фрау Гурланд и Хосе вышли из купе. В коридоре пока никого не было. Голоса в соседнем вагоне звучали все громче. Они спрыгнули с поезда и затерялись в толпе зевак.

Хосе крепко держал мать за руку.

– Что происходит? – спросил он. – Это нацисты?

– Вряд ли, – сказала она. – Это солдаты Франко. Но лучше не рисковать. Гестапо повсюду. Пока нам везет.

– Кто этот человек, в поезде?

– Не знаю.

Они стояли, спрятавшись за толпой, и смотрели. Раздался свисток, оставляя за собой слабое эхо, закрутились колеса. Поезд медленно исчезал за поворотом, а над платформой повисло облако золы.

– Солдаты остались в поезде, – сказал Хосе. – Ищут кого-то.

Мать согласилась:

– И это экспресс. По расписанию он не должен был здесь останавливаться.

– Мы тут застрянем?

Фрау Гурланд покачала головой:

– Поездов идет много, это точно. Все дороги ведут в Мадрид.

Она предложила поискать кафе. Они нашли вокзальную закусочную и сели в углу зала, наполненного синим дымом сигарет и громкими испанскими голосами.

– Хочешь еще сыра? – спросила фрау Гурланд.

Хосе протянул руку: он готов был поглотить любое количество еды – так неутолима была тупая боль у него в желудке, пустота, которую он носил в себе уже несколько месяцев.

– Ешь медленно, – сказала мать. – Так будет лучше.

Вдруг в глубине его глаз полыхнул огонек, рот у него приоткрылся. Он стал тереть руки, как будто замерз.

– Что случилось, дорогой? Что-то не так?

У Хосе чуть шевелились губы, но он не находил слов.

Мать встала, нависнув над ним:

– Что с тобой, Хосе?

– Портфель! – шепотом произнес он.

Хенни Гурланд почувствовала, как руки у нее превращаются в лед.

– Мы должны найти его! – громко сказал Хосе, вставая.

– Пожалуйста, сиди, – сказала мать: в их сторону смотрели.

Они ведь в бегах, и момент не самый подходящий, чтобы привлекать к себе внимание.

Увидев, как она переполошилась, Хосе сел. Он ударил кулаком о ладонь и, морщась, стиснул его. Ему хотелось колотить по столу, кричать, швырнуть через зал солонку.

– Все хорошо, – сказала мать.

– Нет, не хорошо, – возразил он. – Как ты можешь так говорить?

– Ты ничего не мог бы сделать.

– Я забыл этот чертов портфель в поезде!

– Ты же не нарочно, – успокаивала она его. – Мы торопились. Вот-вот вошли бы солдаты.

– Ну и что, – сказал он.

– Дорогой, пожалуйста, не нужно…

– Мы должны его найти! – перебил он ее.

Его глаза наполнились горячими слезами гнева на самого себя.

– Конечно, – сказала она, стараясь держать умиротворяющий тон. – Спросим в Мадриде у носильщиков. Этот добрый господин найдет, как правильно поступить.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Но как бы то ни было, в портфеле есть адрес. Если мы его не найдем, то он отправит его тому человеку в Нью-Йорке. Я уверена.

Она сама удивилась тому, с какой уверенностью говорила, ведь на самом деле она так не думала. В сложившихся обстоятельствах счастьем будет, если к наступлению ночи они доберутся до Фуэнтес-де-Оньоро и границы с Португалией.

Хосе гневно, обиженно смотрел на мать. Ее заверения ничего для него не значили. Он положил руки на мраморную столешницу и рассматривал свои длинные пальцы и грязные ногти, тонкую паутину голубых жилок под кожей. Руки как будто существовали отдельно от него, Хосе Гурланда, жили своей жизнью, и он чувствовал, что не властен над ними.

Фрау Гурланд потянулась к нему над столом, чтобы коснуться этих рук:

– Доктор Беньямин хотел, чтобы мы добрались до Португалии.

Хосе помотал головой, без стеснения дав волю слезам. Ему не важно было, что говорит мать, что думают другие люди. Эта рукопись так много значила для Беньямина: ведь в ней, наверное, содержится все, о чем он когда-либо думал, сплав прожитого им человеческого опыта. Он вспомнил, как Беньямин просил фрау Фиттко взять рукопись, а его самого оставить там, в Пиренеях, висящим над пропастью. И он не шутил. «Она важнее, чем я», – сказал тогда Беньямин. Важнее жизни.

А он ее потерял.

– Не вини себя, Хосе, – сказала Хенни Гурланд. – Ты же знаешь: он бы понял.

Хосе поднял глаза, вспоминая, как Беньямин вдруг неловко протянул к нему руку и привлек его к себе. Хосе как будто почувствовал сейчас его присутствие, прикосновение грубой шерсти его пиджака к щеке, крупных пальцев, массирующих ему шею. Он слышал его низкий, гортанный голос, ни на чей не похожий, с ему одному присущими интонациями. «В мире царит тьма, – говорил он. – Здесь всегда что-то не так. Но у нас – у тебя и у меня, Хосе, – есть небольшая надежда, возможность. Если мы очень, очень постараемся, то сможем представить себе, что значит жить хорошо. Мы можем придумать, как мало-помалу исправить положение».

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Рассказывают, что как-то вечером в субботу, священный день отдохновения, в дальней хасидской деревне собрались у камелька на захудалом постоялом дворе несколько евреев. Все они были местные, кроме одного – никто не знал, кто он. По всей видимости, он был бедняк, оборванец. Он тихо сидел на корточках, упершись руками в пол, в темном дальнем углу комнаты.

Говорили о разном. Кто-то предложил, чтобы каждый сказал, о чем он попросил бы, если бы могло исполниться одно-единственное его желание. Один хотел денег, другому нужен был порядочный зять, третий мечтал о новеньком столярном верстаке и блестящих инструментах. Все говорили по очереди, а когда закончили, один лишь нищий ничего не сказал.

Его, понятное дело, подначивали, и наконец он сказал с неохотой:

– Я хотел бы быть могущественным королем большой, сильной страны. Тогда, однажды ночью, когда я спал бы у себя во дворце, враг вторгся бы в мое королевство, и к рассвету его конница вошла бы в мой замок, а стража не стала бы ее останавливать. Когда бы я проснулся от глубокого сна, у меня не было бы времени, чтобы одеться, и мне пришлось бы бежать в ночной рубашке. День и ночь спасаясь бегством по горам, по долам, сквозь леса, я в конце концов попал бы вот сюда, на этот жалкий постоялый двор, и прямо сейчас сидел бы здесь, в этом углу на корточках. Вот мое желание.

Остальные, совсем сбитые с толку, обвели взглядами комнату.

– И чего хорошего ты бы от этого получил? – спросил один из них.

Помолчав, нищий сказал:

– У меня, по крайней мере, была бы ночная рубашка.

18

Гершом Шолем

Я человек мыслящий и склонен отдавать себе отчет в том, почему совершаю тот или иной поступок. Недостаточно просто действовать: так могут и животные, звери полевые. Человека отделяет от таких зверей самосознание, каким бы слаборазвитым оно ни было. Так что же именно привело меня сюда, в Портбоу, через целых десять лет после смерти Беньямина? Только ли чувство вины – несомненно, скучнейшее из всех побуждений?

С таким объяснением я не могу согласиться. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы помочь Беньямину уехать в Палестину, а это, надо сказать, было совсем не легко. Какие доводы я мог привести людям в его защиту? Какие свидетельства убедили бы их в том, что Вальтер Беньямин действительно сможет работать и приносить пользу? Опыта преподавания у него не было, и он, вероятно, просто растаял бы перед учениками и прямо у них на глазах растекся лужей по полу. И конечно, нельзя было рассчитывать, что он сможет систематически заниматься журналистской работой: даже его рецензии на книги трудно читать и у него не было привычки выдавать на-гора столько-то слов, чтобы успевать к сроку.

И на что бы он жил? Кто платил бы ему? То было время всеобщего безденежья. Я сам едва сводил концы с концами, когда впервые приехал в Палестину, и черпал силы главным образом в видении Эрец-Исраэля, Земли обетованной, которым жили мы все. Я почти не замечал нищеты, в которой жил мой народ. Мы счастливо выживали в пыли и солнечном свете, а иссушенная земля была чистой доской, ожидающей, что мы что-то на ней напишем. Помню, как я перебирал землю пальцами: те, кто видел меня стоящим на коленях, могли подумать, что это золото. Бог был везде: в упрямых растениях, цветущих в Негеве, в мерцании блестящей поверхности Галилейского моря, в янтарном сверкании старых городских стен Иерусалима. Как-то раз я безмолвно стоял перед Стеной Плача, желая помолиться, но не смог издать ни звука. Там каждое мгновение было молитвой, на которую получен ответ.

Увы, бедный Беньямин! Каким занятием он мог бы оправдать свое присутствие в Палестине? В конце двадцатых годов месяц за месяцем я все больше тревожился, понимая, что если вскоре что-нибудь не предпринять, то в ближайшем будущем его ждет гибель. Некоторые люди не умеют позаботиться о себе, не жалеют собственного сердца. К счастью, ему на помощь пришел франкфуртский Институт социальных исследований и предложил ему небольшой, но регулярный заработок в обмен на «исследовательскую работу». Но и тут вскоре возникли трудности. Беньямина злили их задания, которые, как он считал, никак не были связаны с основными направлениями его собственных исследований. «Почему я должен писать то, что интересно Адорно и Хоркхаймеру? Что я им, шут, чтобы устраивать представления по их приказу?» – полный негодования, вопрошал он. Даже когда ему хорошо платили, он с горечью жаловался, что вынужден заниматься этой работой. В середине тридцатых годов этот заработок стал уменьшаться, и он пришел в отчаяние, что произошло бы с любым на его месте. Работа на Институт требовала все больше времени за все меньшие деньги. «Они держат меня за школьника, – писал он мне из Парижа. – Это неприлично. Non serviam»[112].

Какой бы мизерной ни была предлагаемая ими оплата, он все же крайне в ней нуждался. Мучительно было видеть, как человек столь утонченных знаний и самобытного ума живет в таких условиях, впроголодь и занимаясь написанием эссе, малоинтересных ему самому. С другой стороны, без этих заказов Адорно и Хоркхаймера неизвестно, что бы он написал. Помню, однажды я спросил его: «Вальтер, сколько ты планируешь написать в следующем десятилетии?» Он посмотрел на меня мрачным взглядом поблескивающих глаз и сказал: «Подозреваю, что меньше, чем в прошлом». В другой раз, когда я умолял его писать больше – как ради себя самого, так и для своих почитателей, – он ответил: «Любое искусство стремится к тому, чтобы стать тишиной»[113].

Когда в конце тридцатых годов я начал понимать весь масштаб его финансовых – и духовных – трудностей, я попытался убедить моего издателя Залмана Шокена (который, к моему большому удивлению и удовольствию, был в полном восторге от моих собственных работ) заказать Беньямину книгу о Кафке. Однако тот, прочитав несколько посланных ему мною эссе, сказал: «Ваш друг Вальтер Беньямин пишет скучно. Я засыпаю, читая его сочинения. По правде говоря, я по большей части не понимаю, что он хочет сказать». На этом дело и кончилось. (Конечно, чтобы смягчить для Беньямина удар, который нанес бы ему этот критический отзыв, я сказал, что у Шокена в работе уже слишком много книг о Кафке.)

Беньямин был по натуре склонен к унынию, и от этого, бесспорно, ему трудно работалось. Мрачность была частью его облика: глаза с нависшими веками, казалось, с каждым годом темнели, все глубже впадая в череп, а черные усы и волосы усиливали эффект. Скорбный рот (который он часто прикрывал правой рукой, приглушая свою речь) лишь усугублял общее впечатление. Он не слишком заботился о своем внешнем виде, особенно в последние годы, хотя в некоторых отношениях был весьма щепетилен, а в выборе одежды даже щеголеват. Мне всегда было непонятно, как невнимание к обычным правилам гигиены может сочетаться c ношением строгих белых рубашек, элегантных галстуков и жилеток в полоску. Стиль одежды он, безусловно, предпочитал антикварный: так он доводил до общего сведения свое сродство с предыдущей эпохой, когда чтение и вообще культура имели значение. Но пренебрежение чистотой вносило долю иронии в такое предъявление себя. «Да, – как будто говорил он, – в мире есть хорошее, но оно порядком загрязнено. Смотрите! Даже я вот какой грязный!»

В Париже в самых плачевных обстоятельствах он окружил себя осколками прежней жизни, жизни образованного, хорошо воспитанного буржуа. Рядом с разнообразной керамикой и фарфоровыми безделушками стояли старые книги в ветхих коленкоровых обложках, на стенах висели небольшие карандашные рисунки и его любимые картины. Однажды, когда он жаловался на нищету, я предложил ему продать редкий рисунок Макса Унольда[114], за который можно было выручить некоторую сумму. На это он не без горячности сказал: «Да я скорее себя убью».

Беньямин открыто и часто говорил о самоубийстве, так что я не удивился, когда узнал о том, что произошло. Я всегда предполагал, что рано или поздно он может покончить с собой. Душным летом 1932 года в Ницце он даже написал завещание, оставляя все, что имело какую-нибудь материальную ценность, своему сыну Штефану; его рукописи должны были отойти мне. Этот печальный документ был доставлен мне по почте с запиской, в которой говорилось, что, когда я его получу, Беньямина уже точно не будет в живых. Было немного неловко читать следующее его письмо, в котором о предыдущем послании ничего не упоминалось. Из чувства такта я не стал снова затрагивать эту тему. Самоубийство, как и мастурбация, – дело частное.

Из переписки Беньямина видно, как он страдал. В одном из писем того времени он говорит о «маленьких победах», одержанных им в его писательской работе, и о том, какое незначительное вознаграждение они приносят, учитывая сокрушительные поражения, которые наносила ему жизнь. Но не такими уж сокрушительными они были. Очевидно, что он не достиг всего, на что был способен. Наверное, только Гёте и Шекспир сумели осуществить все, что им было предначертано. Гений такого масштаба совершенен и редок. Беньямин был совсем не таким, и все же это, без сомнения, был великий ум. Лучше всего о нем, пожалуй, свидетельствуют его письма: каждое из них я хранил как сокровище, хоть почерк у него и был такой мелкий и изломанный, что мне часто приходилось читать их с лупой, разглядывая запачканные страницы (он постоянно проливал на них кофе и вино), как будто я пытался понять общий смысл знаков на каком-нибудь древнем свитке. Но какие это были знаки!

Странным кажется, что человек столь утонченного и своеобычного нрава мог страдать тем же честолюбием и предаваться тем же заботам, что одолевают и самых коммерческих писателей. При всем своем донкихотстве, Беньямин страстно надеялся обрести достаточно большой круг читателей, чтобы зарабатывать на жизнь пером. В двадцатом веке это больше невозможно, во всяком случае для поэтов и философов. Читательская аудитория сузилась, почти исчезла. Я, например, не ожидаю, что для моих произведений найдется много ответственных читателей – «достойных слушателей, пусть немногих»[115]. Теоретически Беньямин это понимал, но в течение двух десятилетий тщетно старался выжать из своих геракловых подвигов небольшой доход. «Мой подход к рассмотрению любых тем, – писал он мне в один из грустных моментов самоанализа, – пока еще является слишком передовым, чтобы попасть в сферу интересов массового читателя». Так оно и было.

Даже я, десятилетиями общавшийся с этим человеком, смог лишь частично понять его самые трудные и оригинальные сочинения, такие как ранняя книга о немецкой трагической драме или позднее эссе «Тезисы о философии истории» – великолепный образчик афористической прозы, пусть и несколько поражающий своей непрямотой и герметичностью. Очень личная манера построения доводов, использовавшаяся Беньямином, часто сбивала меня с толку, но каждое из написанных им слов, безусловно, заставляет думать. Страшно вспомнить, сколько раз он обращал меня в бегство – в ту или иную сторону, нередко – в густой колючий кустарник. Как часто я довольствовался ссадинами и ранами! Тем не менее благодаря его эссе и письмам я узнал Пруста, Кафку, Лескова, Бодлера, Краузе и стольких других так, как будто никогда раньше их по-настоящему не читал. И только гадкий Брехт поставил и до сих пор ставит меня в тупик. Я никогда не пойму, чем может быть привлекателен этот человек, явный жулик.

Меня приводило в недоумение, даже тревожило, что, когда дело доходило до Брехта, Беньямин вдруг становился двуликим Янусом: ему он говорил одно, а мне – другое. В 1938 году в письме ему Брехт жаловался на его приверженность «мистицизму» и «иудаизму»: «Тебе нужно забыть все эти темные обрывки знаний, это почти восточное стремление найти единое. Единого не существует. Есть только люди и их проблемы, и смысл писательского труда – так сильно раздражать людей, чтобы они решали – или захотели решать – свои проблемы». Какой вздор!

Меня же прежде всего привлекали как раз мистический и иудаистский аспекты мышления Беньямина. Что он находил ценного в Брехте – это уже другой вопрос. Я без всякого интереса прочел несколько ранних сценариев этого драматурга, но в 1932 году по настоянию Беньямина посмотрел постановку «Трехгрошовой оперы». Она два года шла с аншлагом, и я решил, что в ней должно что-то быть. Люди не будут просто так выбрасывать деньги на ветер. В результате я был потрясен до глубины души, увидев, как публика, состоявшая из представителей средних слоев общества, аплодирует пьесе, автор которой мстительно плюет на нее. Эти зрители, ненавидевшие самих себя (и по большей части евреи), были, ей-богу, еще отвратительнее, чем сам спектакль. Уже через три месяца Гитлер полностью подчинит себе Германию. Когда оглядываешься назад, такое отношение публики кажется тем более непостижимым и ужасающим. (У меня есть некоторый соблазн сказать, что таким отношением в какой-то мере объясняется то, что случилось впоследствии.)

Кроме Брехта, Беньямин и знаться не хотел со «знаменитыми» и «значительными» писателями того времени – такими, как Лион Фейхтвангер или Эмиль Людвиг[116]. Исключением был Генрих Манн: его остроумные, искусно написанные, полные насмешки романы нравились Беньямину, и он настоятельно рекомендовал их мне (меня оставлял равнодушным их беспечный цинизм, но я понимал, чтó может восхищать читателя в мастерстве, с которым они написаны). Брат Генриха Манна, Томас, никак не трогал Беньямина до тех пор, пока не появилась «Волшебная гора». От него вдруг пришло послание, полное похвал: «Несомненная особенность этого романа состоит в чем-то волнующем и всегда волновавшем меня; я нахожу в нем то, что могу оценить, подтвердить и что во многих отношениях заслуживает превосходной степени восхищения. Какими бы неуклюжими ни были такого рода выводы, мне кажется, что в авторе, когда он писал, должна была произойти внутренняя перемена. На самом деле я уверен, что так оно и было».

Мне грустно думать о том, что я потерял. Но это и было уже потеряно. Мы перестали – возможно, раньше, чем мне хочется признать, – жить одной интеллектуальной жизнью так, как она продолжалась с тех первых, давних берлинских дней. Эта беда началась в конце лета 1928 года, когда Беньямин снова был ослеплен, сведен с ума Асей Лацис, презиравшей меня и делавшей все, чтобы разлучить нас. Она мучила его, изводила, в конечном счете заставила его перестать заниматься тем, что интересовало его больше всего, и начать впустую тратить время на диалектику самого низкого пошиба. Гегель и сам по себе плох, но псевдогегельянство! Беньямин, которого я знал в 1918 году, вряд ли ужился бы с Беньямином года 1928-го.

Мне и (как мне кажется) Беньямину было очевидно, что в Берлине его больше ничего хорошего не ждет. Брак с Дорой распался, а Ася если и собиралась с ним жить, то только время от времени и во лжи. Всем, чей взор не был замутнен, было ясно, что в Германии нет места для евреев. Евреев демонизировали, навесили на них ярлык «других»: Гитлер со своими приятелями прекрасно понимали, что для продвижения идеологии необходимо создать образ врага, и мы снова стали избранным народом.

Я еще раз настоятельно посоветовал Беньямину ехать в Иерусалим, и он согласился. «Мне наконец ясно, чем я должен заниматься», – писал он. Но сначала ему нужно было выучить древнееврейский язык, и я связал его с моим старым другом Максом Майером, происходившим из ассимилированной семьи, одним из немногих сионистов, остававшихся в Берлине, достаточно хорошо знавшим иврит, чтобы преподавать его. Беньямин энергично занимался в течение двух месяцев, но скоро из его писем мне стало ясно, что эта затея обречена. Интересы Беньямина тогда лежали в другой области.

Как я догадался позже, он тратил время на длинную статью о Гёте для какой-то так называемой энциклопедии, которую в то время стряпали в Кремле. Для Аси Лацис это означало очередной успех: теперь ей удалось проникнуть не только в его чувства, но и в его ум. Я написал гневное письмо, в котором распекал его за то, что он забросил занятия ивритом и свои планы эмигрировать в Палестину, и он ответил с характерным для него раскаянием: «К сожалению, мне совсем нечего возразить на твои упреки; они полностью обоснованны, и здесь меня захватывает патологическое непостоянство, которое – как ни прискорбно это признавать – я наблюдаю в себе время от времени». Время от времени!

Помню нашу печальную последнюю встречу в Париже за пару лет до начала войны. К тому времени мы не виделись уже лет десять, и грустно было видеть, насколько хуже он стал выглядеть. Он отяжелел; когда стоял, вперед выдавалось брюшко, а когда наклонял голову, появлялись складки второго подбородка. Даже костяшки пальцев приобрели у него легкую отечность, что, по моим предположениям, свидетельствовало о болезни сердца. Кожа у него теперь чем-то напоминала старую газету, а в черных как смоль волосах виднелись серебристые нити. Усы, казалось, стали гуще, неряшливее, как будто их почти совсем запустили. Зрение, остротой которого он никогда не мог похвастаться, ухудшилось, и, когда мы гуляли по улицам, он, бывало, как старик, брал меня за руку. Стоило ему пойти быстрее или подняться на несколько ступенек, как он начинал дышать с присвистом и восклицал:

– Герхард, ты меня убиваешь! Ты-то молод, сжалься надо мной!

Мы много лет спорили о марксистской теории происхождения языка, и вот я попытался переубедить его более целеустремленно.

– Ты хочешь отбросить магические аспекты языка, – сказал тогда я. – Языкознание – не наука.

– Ты не прав, Герхард. Ты, как обычно, не слушал меня.

Сколько раз за мою жизнь мой дорогой друг Беньямин произносил эти слова? Тысячу? Когда-то мне очень нравилось слышать их. «Ты не прав, Герхард. Ты не слушал меня». Это всегда говорилось по-дружески, с некоторым смущением. Но многолетнее чтение этого марксистского бреда не пропало даром, и ирония этой шпильки сошла на нет. «Ты не прав, Герхард» недвусмысленно означало, что я действительно не прав. Я не прав!

И все же, когда бы мы ни спорили о языке, он последовательно проводил различие между словами Бога и человеческими словами. Он считал, что на этом зиждутся все теории языка. Понимание разницы между словом и именем по-прежнему было живо в нем, хоть ему и требовались большие усилия, чтобы оставаться в рамках марксистской (или псевдомарксистской) мысли. Было больно слушать его, смотреть, как он весь извивается и ерзает: к этому неизбежно должна была привести его лукавая позиция.

После одного, особенно головоломного спора я взял его за руку двумя руками и сказал:

– Поехали, Вальтер. В Иерусалим.

Его глаза, спрятанные за толстыми стеклами очков, наполнились влагой.

– Я не могу поехать с тобой, Герхард, – сказал он. – Но поехал бы, если б это было возможно. Поверь мне.

Мы сидели на скамейке под тюльпанным деревом, разговаривали и смотрели на прогуливающихся людей. За нами был книжный магазин, и я подвел Беньямина к широкой витрине, заполненной сотнями экземпляров новой книги Селина – «Bagatelles pour un massacre»[117], разнузданных антисемитских разглагольствований на шестистах страницах. Книга захватила воображение французских интеллектуалов, ею восхищались, несмотря на ее вульгарность и расистское содержание.

– Что об этом говорят твои друзья? – спросил я Беньямина. – Они считают, что Селин не хотел никого обидеть?

– Они говорят: «Это же всего лишь шутка».

– Вальтер, ты тоже считаешь, что это шутка?

Беньямин покачал головой. Какие уж тут шутки. Над этим никогда нельзя будет шутить. Trahison des clercs[118], приведшее к сожжению миллионов людей в лагерях, только начиналось.

Тот вечер мы провели в малоизвестном кафе на Левом берегу со вздорной родственницей Беньямина Ханной Арендт и еще более утомительным Генрихом Блюхером[119], будущим мужем Ханны. Арендт была весьма обеспокоена сталинскими показательными процессами и произносила длинные речи в их осуждение.

– Сталин – чудовище! – восклицала она, привлекая к нам внимание других посетителей.

Беньямин отвечал ей:

– Ханна, ты сгущаешь краски. Это в твоем духе.

Блюхер на это сказал:

– Вальтер, не можешь же ты защищать то, что происходит в России!

– В Советском Союзе осуществляется смелый эксперимент, – заявил Беньямин. – Эксперимент этот, может быть, не удался… C этим я соглашусь.

Я рассмеялся:

– Ты меня поражаешь, Вальтер. Как ты можешь называть это неудавшимся экспериментом?

Я считал сталинский режим образцом варварства.

– Да, это печально, – сказал Беньямин. – То, что начиналось как благородная попытка сделать жизнь лучше… провалилось. – Повисло тяжелое молчание, потом он продолжил: – Капитализм в конечном счете обречен. Слишком большое внимание уделяется получению сиюминутной выгоды. Это скверная экономика, и это плохо для людей. – Он хрустнул костяшками пальцев и добавил: – Мир превратится в сверкающую кучу мусора, а потом полетит в тартарары.

Арендт с презрением относилась к такой позиции, одновременно все-таки проявляя к Беньямину большое уважение. На самом деле она преклонялась перед ним. Это было видно по ее глазам.

И я перед ним преклонялся, несмотря на его раздражающее упрямство и привычку цепляться за какую-нибудь обветшалую идеологию. Он страдал навязчивым желанием многих интеллектуалов исправить мир с помощью каких-нибудь особых разумных усилий, но человеческий ум не способен исправить мир. Когда его не сдерживают сострадание, смирение и глубокий скепсис по отношению к собственной зрелости, он может только разрушать.

– Он был замечательным человеком, – сказала мадам Руис.

Она согласилась показать мне его, как она выразилась, «настоящую могилу».

Накануне вечером служитель кладбища Пабло провел меня по усыпанной гравием дорожке к безымянной могиле. По его словам, он сам похоронил Беньямина именно в этом месте, а сержант Консуэло, местный полицейский, лично наблюдал за похоронами. Не знаю почему, но я ему не поверил. Он избегал смотреть мне в глаза – так делают лжецы.

– Пабло нельзя верить, – сказала мадам Руис. – На него никогда нельзя положиться, как и на них всех.

Она отвела меня к другой могиле, но и та была безымянной.

– Это точно она. Я была на похоронах. Было очень трогательно. В небе не было ни облачка, и рядом, прямо у плиты, села чайка.

Она тоже лгала. Чайка никому бы не запомнилась. Чайки тут были повсюду, на каждом надгробном камне. Но я решил, что это не важно. Он был где-то здесь, на этом кладбище, а место это удивительное, одно из самых красивых, какие мне доводилось видеть. По склону горы плывут вниз благоуханные ароматы – смесь цветочных запахов, чуть отдающая мхом и мятой. Кладбищенская рощица нависает над обрывом, падающим в Средиземное море, а лужайка похожа на ковер-самолет, парящий в льдисто-голубом воздухе. Гробы аккуратно спрятаны в каменных стенах, которые, кажется, бросают вызов земному притяжению.

Мадам Руис несомненно была неглупой, развитой женщиной, пусть и не заслуживающей доверия. По всей видимости, она сделала все, что могла, чтобы предотвратить трагедию, но это оказалось невозможным. Беньямин по каким-то своим соображениям решил, что лучше было покончить с собой в тот день, десять лет назад, чем продолжать путь в Испанию и Португалию с фрау Гурланд и ее сыном.

– Вы хорошо его знали, профессор? – спросила она.

– Мы впервые встретились в Берлине перед войной – Первой мировой, – сказал я.

Мне хотелось, чтобы она знала о том, как давно – пусть не о том, как близко, – мы были знакомы. Невозможно объяснить, какой глубокой может быть такая дружба. Это не поддается описанию.

– Ах Первой мировой, – проговорила она. – Мой отец был на той войне. – Она пустилась в длинные и скучные воспоминания о своем отце, который был мелким чиновником в Ницце. Потом спросила меня о Беньямине: – Он ведь был писателем? Знаменитый, наверное?

Я сказал ей, что его произведения не очень известны, но я ими восхищаюсь.

– Однажды его значение будет признано, – сказал я. – Его философские взгляды…

Я не мог продолжать в таком духе и замолчал.

– Стоит прочесть что-нибудь из его книг? – спросила она.

– Книга только одна, трактат о немецкой драме, – пояснил я. – Она очень трудно читается. Есть еще сборник эссе и фрагментов. Захватывающих, но написанных не по правилам.

Меня так и подмывало поразглагольствовать о жизни и творчестве Беньямина, но смысла в этом, похоже, не было. Стоя здесь, у его могилы, я понял: потерянного не вернешь. Мадам Руис слушала меня из любезности. Я был всего лишь одним из ее постояльцев. Чем дольше я пробуду в Портбоу, оплакивая своего друга, тем больше денег потрачу в ее гостинице.

Хоть я и проделал такой дальний путь, мне не хотелось долго оставаться у могилы Беньямина. Незачем было предаваться чувству вины, охватившему меня там, под ним не было никакой почвы. В конце концов, не я был виноват в его смерти. Беньямина убил Гитлер – и Карл Маркс. Его убили Ася Лацис, никогда по-настоящему не любившая его, и, да, его жена Дора, так и не понявшая, как нужно его любить. Вне всякого сомнения, его убил Ангел истории, которому он так и не смог угодить. Вполне очевидно, что его убило Время, которое часто, дразня вас, ожидает за кулисами, но в конечном счете всегда выходит на сцену, решительно заявляя авторские права на все, что было прежде, на каждый старательно исполненный шаг и каждое вздрагивание, мигание глаз, на каждую с чувством произнесенную строку и каждый случайный жест.

Я все думаю об этом его эссе, трудных для понимания, но пробуждающих мысль «Тезисах о философии истории». Беньямин писал: «Мессианский мир – это мир всесторонней и целостной непосредственности. Только в нем возможна всеобщая история». Эти слова, написанные в те зловещие дни, когда гитлеровские войска переходили через государственные границы Франции, запечатлелись в памяти необыкновенным белым светом. «Это должна быть не написанная история, – продолжал Беньямин, – а история, празднично воплощаемая. Этот праздник очищен от всякой торжественности. Он не знает праздничных гимнов. Его язык – цельная проза, разбившая оковы письма и понятная всем людям».

Им, как и мной, владел миф о Вавилоне. Толстые стены непонимания растут вокруг каждого из нас, тех, кто хоть сколько-нибудь претендует на то, чтобы именоваться человеком, и обращаться друг к другу мы можем лишь посредством грубых знаков и абстрактных жестов, на языках уникальных и слишком личных, чтобы их можно было понимать. Об этом часто и прекрасно говорится в книге «Зоар»[120].

«Однажды смешение языков закончится, – писал Беньямин. – И вместе с этим придет конец рассказыванию историй, которое будет поглощено одной всеобъемлющей прозой».

– Профессор, все хорошо? – почти прокричала мне в лицо мадам Руис. – Вас что-то грызет.

Я покачал головой. Нет, у меня не было все хорошо. Вальтер Беньямин мертв, а слова его, подобно множеству спор, развеяны черными ветрами, пронизывавшими Европу в 1940 году. Нет, со мной не все хорошо и никогда больше не будет совсем хорошо. Если только его слова, которые сейчас невидимы, вдруг не упадут в благоприятную почву, не найдут питательную среду, не пустят корни и, подрагивая, не заживут полной жизнью.

В словах этих – истина, а истину невозможно убить, хоть часто ее и приходится маскировать, искусно прятать там, куда никто не потрудится заглянуть.

От автора

Перед вами художественное произведение. Поэтому оно не претендует на такое соответствие действительности, которого ожидают от литературоведческих работ или обычного жизнеописания. Тем не менее я строго придерживался фактов биографии Вальтера Беньямина: имена, даты и географические названия мной не искажались, а описание событий в романе в целом не расходится с тем, что имело место на самом деле.

Я начал читать Беньямина в 1969 году, получив от одного из моих друзей экземпляр «Озарений», только что опубликованных в США. Голос, звучавший в этих невероятно сжатых, загадочных, заставляющих думать эссе, оставался со мной многие годы, и в 1970-е, когда Беньямин стал популярен в академических кругах, я с жадностью прочел бóльшую часть его произведений. В середине 1980-х годов в Италии мне в руки попала рецензия на мемуары Лизы Фиттко о ее жизни во Франции во время войны и о том, как она с приключениями помогала Беньямину и Гурландам перейти через Пиренеи. Почти одновременно я открыл для себя волнующие воспоминания Гершома Шолема «Вальтер Беньямин – история одной дружбы». С этого момента написание романа стало неизбежностью.

В 1989 году в Иерусалиме я разговаривал со многими друзьями и бывшими учениками Шолема и начал набрасывать заметки для этого романа. Мне также посчастливилось познакомиться и беседовать с Лизой Фиттко, которая на протяжении всей моей работы над этой книгой была неизменно доброжелательна и всегда готова помочь; без ее сочувственного отношения я не взялся бы за этот проект. Тем не менее она заставила меня пообещать ей, что в этом послесловии я недвусмысленно заявлю, что «Лиза Фиттко», действующая в моем романе, хоть и имеет своим прототипом реальное лицо, – литературный персонаж, созданный моим воображением.

При написании этой книги для меня очень важен был и ряд дополнительных источников, особенно воспоминания Аси Лацис, а также письма самого Беньямина (из «Переписки Вальтера Беньямина, 1910–1940 гг.», изданной Гершомом Шолемом и Теодором Адорно, 1978 г.) и его «Московский дневник» (под редакцией Гэри Смита, 1986 г.). Кроме того, я признателен авторам критических работ о Беньямине – Сьюзен Зонтаг, Ханне Арендт, Гэри Смиту, Ричарду Уолину, Лео Лёвенталю, Роберту Алтеру, Джону Мак-Коулу, Сьюзен Бак-Морс, Джеффри Мелману и Бернду Витте.

Все отрывки из произведений Вальтера Беньямина, цитируемые в этом романе, переведены мной, в частности для придания единства его голосу на английском языке.

И наконец, я хотел бы поблагодарить мою жену Девон Джерсилд за непрекращающуюся поддержку и интеллектуальное сподвижничество и выразить признательность Амосу Озу и сэру Исайе Берлину за многочисленные дружеские разговоры, которые помогли мне составить представление о Вальтере Беньямине и его мире. Я также благодарен персоналу парижской Национальной библиотеки за предоставленные мне комфортные условия для плодотворной работы.

Примечания

1

Иер. 2: 7. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Дата смерти Вальтера Беньямина – 27 сентября 1940 г.

3

Имеются в виду королева Изабелла I Кастильская (1451–1504) и король Фердинанд II Арагонский (1452–1516), которые в 1469 г. поженились и тем самым заложили основу для объединения Испании.

4

Густав Винекен (1875–1964) – немецкий педагог, доктор философии. В 1900–1906 гг. работал в Хаубинде в сельском воспитательном доме Г. Литца. В дальнейшем в пос. Виккерсдорф (Тюрингия) основал «свободную школьную общину», где обучение было совместным, преподавание имело светский характер, а также проводились творческие занятия, учащиеся трудились в саду, мастерских и т. п. Винекен рассматривал процесс воспитания и образования как формирование особой «молодежной культуры».

5

Курт Хиллер (1885–1972) – немецкий писатель и публицист, автор книги «О мудрости скуки» (1913). По своим убеждениям – пацифист, социалист; активно выступал в защиту прав сексуальных меньшинств. Но Шолем не прав относительного того, что он «заслуженно забыт». В 1998 г. в Гамбурге было основано «Общество Курта Хиллера» для изучения его наследия и издания его трудов. Также в честь Курта Хиллера назван один из парков Берлина в районе Шёнеберг.

6

Die Weisheit der Langenweile. Eine Zeit- und Streitschrift. 2 Bände Kurt Wolff, Leipzig. – Reprint: Kraus, Nendeln, 1973.

7

2 Кор. 11: 19–20: «Ибо вы, люди разумные, охотно терпите неразумных: вы терпите, когда кто вас порабощает, когда кто объедает, когда кто обирает, когда кто превозносится, когда кто бьет вас в лице».

8

С 1953 г. – Richard-Strauss-Straße.

9

Имеется в виду Груневальд – самый большой лесопарк в Берлине, расположенный большей частью в одноименном административном районе.

10

Эпоха грюндерства – период в истории Германии и Австро-Венгрии в XIX в., связанный с индустриализацией и все возрастающей ролью буржуазии, в том числе в культуре: архитектуре, художественных промыслах и пр. Окончанием эпохи грюндерства считается экономический кризис 1873 г.

11

Макс Неттлау (1865–1944) – немецкий анархист, историк анархизма.

12

«Призыв к социализму» (нем.).

13

Густав Ландауэр (1870–1919) – немецкий философ и писатель, анархо-индивидуалист, социалист. Создал «религиозно-мистическую» концепцию революции. По мнению Ландауэра, социализм возникает не в результате классовой борьбы, а благодаря примеру отважных одиночек, которые в рамках старого общества создают объединения людей, существующие по новым принципам.

14

Мозес (Моисей) Мендельсон (1729–1786) – еврейско-немецкий философ, толкователь и переводчик библейских текстов, критик, основоположник и духовный вождь движения «еврейского просвещения». Его называли «немецким Сократом».

15

Теодор Людвиг Визенгрунд Адорно (1903–1969) – немецкий философ, социолог, композитор, музыковед.

16

Имеется в виду Институт социальных исследований при Университете Франкфурта-на-Майне.

17

Вероятно, имеется в виду Эрнст Толлер (1893–1939) – немецкий поэт, драматург, революционер, антифашист, глава Баварской Советской Республики; один из ярчайших представителей экспрессионизма.

18

Макс Хоркхаймер (1895–1973) – немецкий философ и социолог, один из основателей Франкфуртской школы. Профессор, а впоследствии и ректор (1951–1953) Университета Франкфурта-на-Майне. В 1931–1965 гг. был также директором Института социальных исследований.

19

Старый, отживший режим (фр.).

20

Гретель Адорно (урожд. Маргарет Карплюс; 1902–1993) – жена и соратница Теодора Адорно (с 1937); по специальности химик.

21

Анри Лабруст (1801–1875) – французский архитектор. В 1830 г. основал в Париже «Рациональную школу архитектуры».

22

Карл Людвиг Бёрне (Иуда Лейб Барух; 1786–1837) – публицист и писатель, борец за эмансипацию евреев. Бёрне считается наиболее значительным после Генриха Гейне немецким писателем-евреем XIX в. Был одним из создателей жанра фельетона.

23

Эгон Фридель (1878–1938) – австрийский журналист, писатель, театральный критик и актер; также выступал в качестве конферансье.

24

Новый мост (Пон-Нёф) – самый старый мост через Сену в Париже, построен в XVI–XVII вв.

25

Исправление (ивр.), понятие в каббале – процесс исправления мира, потерявшего свою гармонию в результате предшествовавшей появлению мира космической катастрофы. Главным исполнителем служит Мессия, а инструментом – Божественный свет. – Примеч. перев.

26

Граждане Германии (фр.).

27

Аншлюс (нем. Anschluss – «присоединение») – так называют включение Австрии в состав Германии 12–13 марта 1938 г.

28

Фрицы паршивые (фр.).

29

«Хорошими немцами» называли во время (и после) Второй мировой войны немецких граждан, которые не поддерживали нацистский режим, но не участвовали в Сопротивлении.

30

Имперские немцы (нем.). В 1871–1945 гг. так назывались немцы, постоянно проживавшие на территории Германии. В 1935 г. в фашистской Германии был принят закон об их особом правовом статусе, в результате чего представители других национальностей, прежде всего евреи, официально стали считаться «гражданами второго сорта».

31

Велодром д’Ивер (фр. Rafle du Vélodrome d’Hiver – «зимний велодром») использовался французскими властями как лагерь для интернированных. А 16–17 июля 1942 г. туда были помещены более 13 тысяч евреев, захваченных в результате крупнейшей облавы во Франции в период Второй мировой войны. Далее все евреи были отправлены в фашистские концлагеря или уничтожены.

32

Пауль Клее (1879–1940) – немецкий и швейцарский художник, график, теоретик искусства, один из крупнейших представителей европейского авангарда. Его картина «Angelus Novus» («Новый ангел»; 1920) вдохновила Вальтера Беньямина на создание аллегорического образа ангела истории – образа, занимающего центральное место в его неоконченном труде «Тезисы о философии истории» (или «О понятии истории»), который сегодня считается одним из главных в творчестве Беньямина.

33

Твердая земля (лат.).

34

Просеивание, сортировка (фр.).

35

Имеется в виду гражданская война в Испании 1936–1939 гг.

36

Второе бюро (фр.) – Второе (разведывательное) управление Генштаба сухопутных войск Франции – орган военной разведки ВС Франции в 1871–1940 гг. – Примеч. перев.

37

Вечное Сейчас – один из вариантов перевода немецкого слова Jetztzeit (настоящее время, современность) – ключевого для понимания истории у Беньямина. Другой вариант: «актуальное настоящее» (Вальтер Беньямин. О понятии истории. Новое литературное обозрение. 2000. № 46. С. 81–90. Пер. с нем. С. Ромашко).

38

Пансион (ит.).

39

Вчувствование, проникновение в сущность чего-либо (нем.).

40

Актуализация, представление, воспроизведение (нем.).

41

Жорж Батай (1897–1962) – французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель, придерживался «левых» взглядов. Изучал иррациональные стороны общественной жизни, разрабатывал категорию «священного».

42

Лагерь работников-добровольцев (фр.).

43

Ханна А́рендт (1906–1975) – немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

44

«Журнал философии и философской критики» (нем.) – академический журнал, основанный в 1837 г. под названием «Журнал философии и спекулятивной теологии» и переименованный в 1847 г. Выходил до 1918 г.

45

Улица Старой Голубятни (фр.).

46

Сортировочная комиссия (фр.).

47

Адриенна Монье (1892–1955) – французская издательница, книготорговец, поэт и переводчик.

48

Жюль Ромен (настоящее имя Луи Анри Фаригуль; 1885–1972) – французский писатель, поэт и драматург; автор самого длинного в мире романа – в 27 томах – «Люди доброй воли» (1932–1947) о событиях во Франции в первой трети ХХ в.

49

В настоящее время – проспект Мерингдамм (в честь немецкого политика Франца Меринга).

50

«Сладка и прекрасна за родину смерть» (лат.) – Гораций. Оды, III, 2, 13. Эти слова обыгрываются в антивоенном стихотворении английского поэта Уилфреда Оуэна (1893–1918). – Примеч. перев.

51

«Умному достаточно (чтобы понять)» (лат.).

52

Раннее слабоумие (лат.).

53

Эдмунд Густав Альбрехт Гуссерль (1859–1938) – немецкий философ, основатель феноменологии.

54

Ге́рман Коген (1842–1918) – немецко-еврейский философ-идеалист, основоположник Марбургской школы неокантианства.

55

Старик (нем.).

56

Центр приема беженцев (фр.).

57

Специальный военный комендант Лурдского вокзала (фр.).

58

Удостоверение личности (фр.).

59

В Марсель (фр.).

60

Анри-Филипп Петен (Петэн; 1856–1951) – французский военный и государственный деятель, маршал Франции. В 1940–1944 гг. возглавлял коллаборационистское правительство Франции – так называемый режим Виши. Именно Петен в радиообращении 30 октября 1940 г. призвал французов сотрудничать с оккупантами и фактически ввел понятие «коллаборационизм».

61

Максим Вейган (1867–1965) – французский военный деятель. 19 мая 1940 г. был назначен верховным командующим французской армией, но проявлял нерешительность на этом посту. С конца мая вместе с маршалом Петеном выступал за перемирие с Германией.

62

Пьер-Жан-Мари Лаваль (1883–1945) – французский политик, социалист, был премьер-министром в 1931–1932 и 1935–1936 гг. Активный деятель коллаборационного «правительства Виши» и его глава в 1942–1944 гг. После окончания Второй мировой войны Лаваль был обвинен в государственной измене.

63

Не понимать, не говорить (искаж. фр.).

64

Район Марселя. – Примеч. перев.

65

«Прожитый Париж» (фр.).

66

После этого, спустя какое-то время (лат.).

67

В классическом варианте: Verba volent, scripta manent (лат.) – «Слова улетают, написанное остается».

68

Пьер Клоссовски (Клоссовский; 1905–2001) – французский философ, психоаналитик, писатель, художник, литературный критик, переводчик.

69

Элизабет Флора Шарлотта Гауптман (1897–1973) – немецкая писательница, журналистка, переводчица, драматург, сценарист. Сотрудница и подруга Бертольта Брехта.

70

Антонио Грамши (1891–1937) – итальянский философ, журналист и политический деятель; основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии и теоретик марксизма, один из основоположников неомарксизма.

71

Карл Краус (1874–1936) – австрийский писатель и публицист, поэт-сатирик, литературный и художественный критик, фельетонист.

72

Кофе со сливками (фр.).

73

Немецкий театр (нем.).

74

Бенно Рейфенберг (1892–1970) – немецкий журналист, критик, писатель и публицист. Публиковался под псевдонимом Флорестан.

75

Просперо – персонаж пьесы У. Шекспира «Буря».

76

Дьёрдь Бернат Лукач Сегедский (Дьёрдь Бернат Лёвингер; 1885–1971) – венгерский философ-неомарксист еврейского происхождения, литературный критик; один из крупнейших представителей марксистского литературоведения.

77

Вполголоса (ит.).

78

Так назывался Белорусский вокзал в Москве в 1922–1936 гг.

79

Имеется в виду Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС), которое располагалось в бывшем особняке Рябушинского на ул. Малая Никитская, д. 6 (в настоящее время в этом доме находится Музей-квартира Максима Горького). Руководила Обществом сестра Л. Д. Троцкого О. Д. Каменева (1883–1941).

80

Разумеется, конечно (фр.).

81

Господин мэр (фр.).

82

Ицхак Лурия (он же Ари; Рабби Ицхак бен Шломо Ашкенази Лурия; 1534–1572) – раввин, богослов, мистик, создатель одного из основных течений каббалы – школу лурианской каббалы.

83

Архилох (до 680 – ок. 640 г. до н. э.) – древнегреческий поэт-сатирик.

84

Вильгельм фон Мёллендорф (1887–1944) – профессор медицины, преподаватель Фрайбургского университета. Был избран ректором в конце 1932 г., но после прихода к власти Гитлера сам обратился к своему другу Хайдеггеру с предложением занять этот пост.

85

Народ, нация (нем.).

86

«Фрайбургская студенческая газета» (нем.).

87

Шабтай Цви (Саббатей Цеви, Саббатай Цви, также известный как Амира или Мехмет Эфенди; 1626–1676) – каббалист, лидер саббатианства – массового движения XVII в., еретического направления в иудаизме. Впоследствии он неожиданно принял ислам, и созданное им движение фактически сошло на нет.

88

Натан из Газы (Натан Хазати; 1644–1680) – каббалист; в 1665 г. объявил Шабтая Цви мессией и обосновавший движение саббатианства с богословской точки зрения.

89

«Растелли рассказывает» (нем.). – Примеч. перев.

90

Растелли Энрико (1896–1931) – «великий манипулятор», считается одним из величайших жонглеров всех времен.

91

Фридрих Гундольф (Фридрих Леопольд Гундельфингер; 1880–1931) – немецкий поэт, литературовед, германист, профессор. Был верным последователем Стефана Георге, входил в его знаменитый «кружок Георге». Во времена Веймарской республики в числе учеников Гундольфа был будущий министр пропаганды Третьего рейха Йозеф Геббельс.

92

Александр Баумгартнер (1841–1910) – швейцарский поэт и писатель, номинант Нобелевской премии по литературе 1901, 1902 и 1903 гг. Автор трехтомной биографии Гёте (1879).

93

Стефан (Штефан) Георге (1868–1933) – немецкий поэт и переводчик, придерживавшийся концепции «искусство ради искусства». Основал литературный журнал «Листки искусства» (Blätter für die Kunst) и был его главным редактором. Создал знаменитый «кружок Георге», распавшийся после его смерти в 1933 г. Недоброжелатели называли этот кружок «клубом экстравагантных одиночек».

94

Для месье и мадам (фр.).

95

Как следует из «Московского дневника» Беньямина, один «красный генерал, который только два месяца назад женился, 〈…〉…всеми возможными способами ухаживал за Асей и упрашивал ее поехать с ним во Владивосток». – Примеч. перев.

96

Новая жизнь (ит.).

97

Сесил Блаунт Демилль (1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер, лауреат премии «Оскар» 1952 г. за картину «Величайшее шоу мира». Один из основателей Академии кинематографических искусств и наук.

98

Перевод В. Левика.

99

Милостивая государыня (нем.).

100

Адольф Менжу (1890–1963) – американский актер, номинант на премию «Оскар» в 1931 г. В 1920-х гг. девять раз подряд был удостоен звания «Самый стильный мужчина Америки».

101

«Гран-Гиньоль» – парижский «театр ужасов» в квартале Пигаль (1897–1963).

102

Жан Сельц (1904–1997) – французский писатель, художественный критик и историк искусства, соавтор перевода книги В. Беньямина «Берлинское детство» на французский язык. Воспоминания Ж. Сельца «Вальтер Беньямин на Ибице» были впервые опубликованы в журнале Les Lettres Nouvelles (1954, № 11).

103

Рабочая партия марксистского объединения (POUM), существовавшая в 1930-е гг. в Испании, более известная по своей аббревиатуре ПОУМ. Левая марксистская партия антисталинского толка.

104

Хозяин, владелец (ит.).

105

Тиргартен (нем. Tiergarten – «зоосад») – парк в центре Берлина, а также название административного округа (в настоящее время – района).

106

«Литературный мир» (нем.) – независимый еженедельник времен Веймарской республики, издававшийся с 1925 по 1933 г. В 1934 г. был переименовал в «Das deutsche Wort» («Немецкое слово»).

107

Без гражданства (фр.).

108

Мури – город и округ в Швейцарии (см. с. 126).

109

Готлоб Фреге (1848–1925) – немецкий логик, математик и философ; один из основоположников современной символической логики.

110

Карл Христиан Фридрих Краузе (1781–1832) – немецкий философ; пытался совместить монотеистические идеи с пантеистическим, а также с эмпирическим пониманием мира.

111

Totaliter aliter – это латинское выражение происходит из средневековой легенды о двух монахах, которые пытались в деталях представить себе загробный мир. Они договорились, что тот из них, кто умрет первым, явится другому во сне, и если загробный мир выглядит так, как они себе представляли, то он скажет слово «taliter», а если иначе – «aliter». И вот один из монахов умер и действительно явился к другому в первую же ночь и сказал: «Totaliter aliter!» – что значит «Совершенно иначе!».

112

«Я не буду служить» (лат.). Эти слова приписываются Люциферу, отказавшемуся служить Богу. – Примеч. перев.

113

Парафраз знаменитого высказывания Уолтера Пейтера (1839–1894), английского эссеиста и искусствоведа, главного идеолога эстетизма: «Любое искусство стремится к тому, чтобы стать музыкой». – Примеч. перев.

114

Макс Унольд (1885–1964) – немецкий художник, график и писатель. Считается одним из самых значимых представителей соцреализма в Германии.

115

Из «Потерянного рая» Джона Мильтона, книга седьмая. Перевод А. Штейнберга. – Примеч. перев.

116

Эмиль Людвиг (1881–1948) – немецкий писатель, известный биограф. Автор биографий Гёте (1920), Бисмарка (1921–1926), Наполеона (1925), Иисуса Христа (1928). 13 декабря 1931 г. взял интервью у И. В. Сталина – это было первое большое интервью Сталина иностранному журналисту.

117

«Безделицы для погрома» (фр.). Луи-Фердинанд Селин (настоящая фамилия – Детуш; 1894–1961) – французский писатель, врач по образованию, известный своими антисемитскими взглядами. – Примеч. перев.

118

Название книги («Предательство интеллектуалов», 1927 г.) французского писателя, философа и публициста Жюльена Бенда. – Примеч. перев.

119

Генрих Фридрих Эрнст Блюхер (1899–1970) – немецко-американский философ, космополит-интеллектуал, преподаватель. Состоял в браке (третьем) с Ханной Арендт.

120

«Зоар» (Зогар, Зохар – «Сияние»), или «Сефер ха-Зоар» («Сефер ха-Зогар» – «Книга сияния») – литературный памятник на арамейском языке, мистико-аллегорический комментарий к Пятикнижию Моисея, главный источник каббалистического учения.

Content

Джей Парини
Путь Беньямина

1 Гершом Шолем

Письма

2

3 Лиза Фиттко

4

5 Шолем

6 Лиза Фиттко

7

8 Ася Лацис

9 Лиза Фиттко

10

11 Лиза Фиттко

12

13 Мадам Руис

14

15 Мадам Руис

16

17

18 Гершом Шолем

От автора

Примечания