КАТРИН ЛОВЕ

МЕСЬЕ И МАДАМ РИВА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Чего только не случается на вокзалах!

Впервые я встретила месье и мадам Рива в апреле на морском вокзале города Л., они шли под руку, направляясь к нашей группе, и мадам Рива дрожащими пальцами держалась за худую кисть мужа. Я прекрасно помню, о чем подумала, увидев пожилую пару. «Только бы эти двое не поехали с нами, только бы, только бы», — пронеслось в моей голове; не потому, что старики выглядели более жалкими, чем другие пассажиры, тоже, кстати, в основном люди немолодые, а потому, что в них угадывалось удивительное достоинство и при этом беспомощность едва ли сочетание таких качеств способствует большому плаванию.

Совершенно неожиданно в последнюю минуту я согласилась отправиться вместо своей подруги Летиции — не столько ради того, чтобы ее выручить, сколько из-за проблем с деньгами. Я ненавижу групповой туризм и презираю путешественников, у которых все расписано: развлечения, восхищение окружающими красотами и особенно приемы пищи; но я сделала исключение из правила, когда Летиция позвонила сказать, что не может поехать из-за спины и теперь, благодаря ее недугу, я легко смогу подзаработать, а всю ответственность за круиз берет на себя Алексис Берг. Она уточнила, что от меня требуется лишь следить за хомячками — именно такое слово пришло ей на ум… Мол, ты же знаешь, как бывает с этими созданиями, колесо крутится, а ты знай меняй соломку да вовремя подсыпай зерно и подливай волы.

Небеса, которые смеются надо мной и не бывают ко мне благосклонны, в тот день на морском вокзале внезапно меня услышали Месье и мадам Рива, чьих имен я тогда не знала, направились прямиком ко мне, хотя Алексис Берг с буклетом туристического агента стоял в центре группы, всем своим видом давая понять, что хозяин положения — он. Высокий, в красном галстуке. Алексис раздавал бейджи и комплекты документов, улыбаясь старикам, словно стайке только что вынырнувших из воды русалок.

Думаю, чета Рива решила обратиться ко мне, а не к Алексису, потому что мои мысли («только бы эти двое не поехали с нами») не растворились в воздухе, а каким-то образом достигли коллективного сознания пожилой пары, и что-то щелкнуло между нами, невидимый рычаг, давший зеленый свет.

— Мадемуазель, — произнес месье Рива удивительно чистым голосом, — мы с моей супругой пришли с вами поздороваться и попрощаться.

Пожилой мужчина хотел пожать мне руку, но я, сама не зная почему, отдернула ее и лишь через несколько секунд, осознав, что подписала договор на временную работу, проявила скупую вежливость и все-таки протянула ладонь. Во взгляде его бледно-голубых глаз не было ничего жалобного, напротив, старик выглядел уверенным в себе, говорил мягко и словно торопился покончить с формальностями, чтобы вместе с повисшей на руке супругой вернуться к той жизни, о которой наверняка хотел бы рассказывать в последнюю очередь.

Я с трудом объясняю свое чувство отторжения, тем более что слово «мадемуазель» в устах приятных пожилых мужчин всегда меня завораживало. Там, где другим женщинам видится старомодность, снисходительное отношение, даже унижение, для меня будто загорается искра жизни, доказывающая, что огонь не только горел или мог бы еще гореть, но пылает здесь и сейчас и будет пылать вечно.

Я могла бы толкнуть для новоприбывших приветственную речь — в конце концов, за это мне платили, — но смолкла, подозревая, что господин Рива без нее обойдется, и правда: горячо пожав мою выскальзывающую руку, он заговорил сам, представил супругу, мол, мы такие-то, живем в К. и зарегистрированы на средиземноморский круиз, организованный компанией «DreamWaterWorld[1]». «По странам, где жизнь точь-в-точь цвета морской волны», — прибавил он, стоически дочитав бейдж, приколотый к моей футболке.

— Мы с женой решили отказаться от этого путешествия, — произнес господин Рива. — Но хотели сообщить об этом лично, а не по телефону.

— У нас все равно сегодня дела в Л., так что нам не сложно было прийти, — уточнила мадам Рива.

— Заодно воспользуемся случаем и сходим в кино. Там, где мы живем, мало что показывают. Я имею в виду действительно достойные фильмы, — объяснил месье Рива.

— Мы не заболели, ничего такого, слава богу, просто хотели бы остаться дома, — продолжила мадам Рива.

— Не говорите, пожалуйста, нашему сыну. Он из жалости подарил нам этот круиз. И ни слова нашей дочери, она тоже хотела вложиться в путешествие, но ее брат сам все устроил, они оба очень настаивали, и мы не хотим их разочаровать, — прибавила мадам Рива.

— Ну вот, теперь вы всё знаете, и нам остается лишь пожелать вам счастливого пути, — подытожил господин Рива.

— Пускай все сложится хорошо, — снова вклинилась мадам Рива, — погода, плавание… Мы будем за вас молиться, чтобы вы не утонули.

— Ты будешь молиться, я не молюсь, — напомнил жене господин Рива.

— Этим капитанам иногда вовсе не стоит доверять, — заметила госпожа Рива, все еще опираясь о руку своего супруга. — Некоторые из них очень несерьезные, еще чего доброго корабль перевернут — недорого возьмут; надеюсь, у вас капитан не такой, а то сейчас всюду проблемы, не только капитанов хороших нет, даже приличного горного гида не найдешь — со многими я бы и дорогу перейти не согласилась, не то что в Альпы…

— Но эта компания вроде бы серьезная, будем надеяться, людям повезет с капитаном, — заключил господин Рива, поглядев на группу туристов, затем, с нежностью, на жену.

— Ну, до свидания, — сказала мадам Рива.

— До свидания, — сказал месье Рива.

Несмотря на временный характер моей работы, в тот момент, конечно, было бы уместно вмешаться, сказать хоть слово, хоть пожелать всего доброго, но я промолчала. Чета Рива медленно двигалась к главному выходу с морского вокзала — он в белой рубашке и светлой куртке, она в розовом жакете и серых брюках, едва касаясь земли, словно скользя по паркету в бальной зале, — когда я услышала вопль Алексиса Берга: «Господи! Не может быть!», — после чего он сломя голову бросился через холл.

Возвратился Алексис вместе со стариками, которых вел под конвоем, не спуская взгляда с выходов и возвышаясь над пожилой парой подобно красному командиру, поймавшему дезертиров. Хотя никакого специального распоряжения не последовало, группа туристов, уже готовых к путешествию, выстроилась вокруг беглецов. Еще немного, и толпа стала бы кричать, а затем господа Рива очутились бы на виселице. Я вдруг поняла, что эти мужчина и женщина, которых я совсем не знала, стоявшие, по привычке плотно прижавшись друг к другу, чтобы не упасть, за несколько минут превратились для меня в редкий вид, в дивную породу, нуждающуюся в сохранении. Я не хотела, чтобы им что-то угрожало, и особенно средиземноморский круиз, от которого они всем сердцем мечтали отделаться.

Алексис спросил у Рива, где их багаж. Чувствовалось, что он старается говорить сладким голоском. Господин Рива ответил, что у них с женой нет чемоданов, поскольку в путешествие они не едут. Тон допроса быстро сделался полицейским, Алексис проверял «досье Рива» на маленьком экране телефона. «Постойте, постойте, я смотрю ваши документы, вот они, господин Жюст Рива, это вы, не так ли? Господин Жюст Огюстен Эмиль Рива и госпожа — о, вас зовут Эрмина, какое прекрасное имя! — Эрмина Селина Анжелина Рива, вот видите, вы зарегистрированы на двухнедельный круиз, то есть на нашу полную версию, так сказать; вы, наверное, знаете, что есть короткая версия, когда путешествие заканчивается в Константинополе, да?» Господин Рива ответил, что им с женой все равно, длинный круиз или короткий, поскольку они не едут. «Но круиз уже выкуплен, посмотрите сюда, все полностью оплачено, — сказал Алексис, разворачивая экран, чтобы старики видели, однако ни месье Рива, ни мадам Рива даже не взглянули на телефон. — Вы к тому же выбрали каюту-люкс, с ванной», — подчеркнул менеджер турагентства, и по его тону стало ясно, что люкс и ванна — отягчающие обстоятельства.

В этот момент длинный суровый господин, чей возраст был надежно скрыт совершенно безвозрастной худобой, подал голос и заявил, что двухнедельный круиз в каюте-люкс просто бомба. Он кое-что в этом понимал, поскольку тоже выбрал такой вариант. «Я путешествую один», — уточнил он, пожал руку месье Рива, оставил без внимания протянутую руку мадам Рива и представился Дювалем, Конрадом Дювалем. «Конрад как персонаж Фонкиноса, племянник Кундеры, только не идиот[2], я великий путешественник, мировой путешественник, — подчеркнул он, — я даже плавал по Янцзы». И сей факт, разумеется, позволял ему утверждать, что Рива, месье Рива (казалось, существования мадам Рива он просто-напросто не заметил), «так вот месье Рива совершает, можно сказать, большую ошибку».

— Путешествие оплатил некто Жонас Рива, круиз — его подарок! — воскликнул Алексис, еще раз внимательно просмотрев досье.

— Жонас — мой сын, — пояснила до сих пор молчавшая мадам Рива.

Для Алексиса Берга уточнение мадам Рива пришлось как раз кстати.

— Мадам, вы не можете так поступить со своим любящим сыном! Так нельзя!

— Вы знаете Жонаса?

— Нет, но я уверен, что он сделал вам подарок от всего сердца.

— Если вы перестанете говорить с нами как с круглыми дураками, мы будем вам благодарны, — отрезала мадам Рива.

Внезапно в толпе туристов послышался голос более громкий и требовательный, чем все те, что без умолку перебрасывались репликами. Это был голос женщины в элегантной белой шляпе, она говорила, что старики могли бы хоть притвориться больными, чтобы им вернули деньги, а то, мол, надо совсем головы на плечах не иметь, чтобы пустить такую сумму на ветер.

— Не на ветер, а на воду, — осклабился мужчина в шортах, явно озабоченный тем, чтобы все его достоинства были выставлены напоказ.

— Кажется, это подарок их сына, — заявил другой женский голос.

— Так у этих людей еще и сын есть? И где он? Помнишь, Гюстав, что с нами случилось в Греции, это было ужасно, просто ужасно. Как можно так поступать с бедным мальчиком, который кровью и потом заработал деньги на круиз?

— Тот худой мужчина сказал, что плавал по Янзцы, к нему стоит прислушаться. Старики просто боятся сойти с берега, вот и все. Они нас задерживают, надо с этим завязывать.

— Мы как-то раз ждали одну пару, правда я уже не помню, в отеле или в афинском аэропорту, мы ждали несколько часов кряду, и день был потерян, а в результате оказалось, что муж с женой погибли в автобусной аварии. Я считаю, им повезло умереть вдвоем. Мы, когда узнали, вздохнули с облегчением. Уф! Представьте, если бы кто-то из них остался в живых… У нас пропало бы желание любоваться акрополем, пришлось бы проводить время в компании вдовы или вдовца.

— Всем счастливого пути! — прорезался внезапно голос господина Рива, которому наверняка было нелегко перекричать толпу.

— Да, всем приятного путешествия! — добавила мадам Рива, ни на секунду не отпустившая руки мужа.

Пара вновь направилась к главному выходу с морского вокзала, они сделали дело и теперь чувствовали себя свободными, а я, избегая разъяренного взгляда Алексиса, выключившего наконец телефон, думала о том, что отдала бы несколько часов или даже несколько дней своей жизни за возможность последовать примеру стариков, покинуть любителей круизов, менеджера турагентства, порвать контракт на временную работу и медленно пойти за четой Рива, как ни в чем не бывало присоединиться к ним на ближайшем пешеходном переходе. Я представила себе, как улыбаюсь Жюсту и Эрмине и признаюсь: мол, если бы у меня были бабушка с дедушкой, или родители, или хоть какие-то родственники, я бы хотела, чтобы они были похожи на Рива, чтобы держались друг за друга и выглядели разом сильными и хрупкими, способными отказаться от обязывающего подарка и сохранить себя такими, какие они есть, благодарными судьбе, не ропщущими и не печальными.

— Они просто чокнутые, — сказал Алексис Берг, протягивая мне свой кейс.

Я внимательно посмотрела на него и тотчас ощутила разочарование. Красивое тело, правильное лицо, густые волосы, почти умные глаза и… больше ничего? Неужели мне предстоит переплыть Средиземное море в компании этого существа, запрограммированного на следование четким инструкциям, точно выполняющего одни и те же действия, а потом со спокойной совестью проставляющего галочки в электронном досье, что тут же обрабатывается конвертером статистических расчетов? Неужели я не смогу полюбоваться дивными побережьями, не услышав за спиной голос менеджера, отмечающего, насколько изменились окрестности и как жаль, что теперь все на всем спекулируют, впрочем, лишь бы туризм приносил доход? Неужели за две недели я не найду — ни в Алексисе Берге, ни в ком-либо еще на корабле — родственную душу, с которой можно разделить горести и радости? Я имею в виду настоящие горести и настоящие радости, в то время как все будут наслаждаться жизнью — enjoy[3] по правому борту! Enjoy по левому борту! «Enjoy» — любимое слово, победный клич нашего времени: enjoy! Enjoy! Найдите мне гильотину, ради бога, свяжите этого «enjoy» по рукам и ногам, отрубите ему голову, сломайте позвоночник, чтоб он наконец отвалил, урод чертов!

Я вдруг заметила, что Алексис пристально смотрит на меня в ожидании ответа. Видимо, он задал вопрос. Но я его не слышала.

Я извинилась и попросила повторить вопрос.

Менеджер в отчаянии схватился за голову: «Проснись, пожалуйста, ладно?»

Я уверила Алексиса в том, что он может на меня рассчитывать, ведь я человек ответственный, хоть и не привыкла к организованному туризму, и никогда не полагаюсь на волю случая.

— Ну, мы это еще проверим, — заметил менеджер, прежде чем оставить меня наедине с группой и четкими инструкциями. — Итак, ты их пересчитаешь, потом отведешь чего-нибудь попить, а то они начнут просить, как только усядутся по местам, потом запихнешь каждого по очереди в туалет и, наконец, доставишь на пятую платформу, где я к вам присоединюсь, и только попробуй кого-нибудь потерять, бизнес на ладан дышит, нам только не хватало сумасшедших вроде Рива, поняла?

2

В жизни не всегда приходится выбирать. Это факт!

Я снова увидела чету Рива в мае, и отнюдь не случайно. Жонас, их сын, тот самый, что подарил старикам круиз, в который они так и не отправились, решил заставить кого-то за все ответить. «Кто-то должен заплатить, но на сей раз не я», — написал он в письме к менеджеру турагентства. На бумаге в качестве заголовка стояло имя Жонаса Рива, возглавлявшего инвестиционно-консалтинговую компанию, и его партнеров, налоговых адвокатов.

Я держала в руках этот факс, когда мы еще были на корабле. Все развлекались, я тоже — в том числе и сомнительным способом, под покровом тьмы, когда губы Алексиса Берга касались моих губ или мои губы касались его губ, наши языки сплетались, и наши ноги, и все такое. Я даже не могу оправдать себя чем-то вроде легкого опьянения или усталости, потому что страсть, охватывавшая меня тогда, не имела ничего общего с влюбленностью, скорее это было расчетливое единение разума и плоти, желавших получить удовольствие здесь и сейчас, и оба мы с Алексисом знали, что на его или на моем месте мог быть кто угодно.

Письмо, отправленное Жонасом Рива администрации турагентства, переадресовали Алексису Бергу сразу же, не дожидаясь его возвращения из круиза. Алексис, бледный как мел, протянул мне письмо, когда мы стояли на центральной лестнице лайнера, вызывающе разодетой в золото и фальшивый синий кобальт. Сын Рива требовал полного возмещения потраченной суммы. Он обвинял менеджера Алексиса Берга в непрофессиональном, если не сказать скандальном, поведении на вокзале Л., где сотрудник не потрудился позаботиться о пожилой паре, как подобает работнику его квалификации. В случае необходимости господин Рива оставлял за собой право прибегнуть ко всем существующим мерам, в том числе судебному преследованию. Ясно было одно: сын Рива не принял во внимание тот факт, что сам заслуживал преследования за небрежное отношение к делу, ведь он даже не подумал спросить мнение родителей о дорогом круизе, прежде чем отдавать деньги, он не позвонил старикам накануне — узнать, не надо ли отвезти их на вокзал, собраны ли вещи, все ли в порядке. Вне себя, Алексис уже представлял, как его лишают квартальной премии, почти такой же значительной, как стоимость каюты-люкс и неиспользованной ванны месье и мадам Рива.

— Держи, возьми это письмо и разберись со своими Рива, — сказал мне Алексис, протянув письмо на широченной лестнице корабля.

— Но они вовсе не мои! Почему ты так говоришь?

— Неважно, разберись с ними. Сходи к ним и потолкуй как следует. Они должны подписать бумагу о том, что берут ответственность на себя. Это поставит на место их сопляка.

— Почему ты так злишься? — мой голос немного дрожал, поскольку я обращалась к человеку, которому не так уж и редко расточала ласки.

— А почему ты такая дура? — рявкнул он.

3

Куда ни глянь — всюду исковерканная красота

Воздух был теплым, свет мягким, стоял чудесный майский день. Извилистая дорога, по которой я ехала к супругам Рива, за зиму сильно пострадала, к старым шрамам прибавились новые, но после оттепели местные власти так и не удосужились начать ремонтные работы. «Будьте осторожны», — предупредил меня месье Рива по телефону. Мне пришлось настоять на том, что я приеду сама. Узнав, что я хочу встретиться по поводу жалобы («Какая еще жалоба?»), написанной их сыном («Правда? — удивился господин Рива. — Но на что он жалуется?»), пожилая пара выразила желание приехать ко мне: «У людей нашего возраста полно времени, мадемуазель!» Но мне пришлось отказаться, объяснив, что агентство устроит мне выволочку, разнюхав, что я побеспокоила клиентов. «Значит, вам предстоит маленькое путешествие в горы», — весело заключил Жюст Рива.

Я с трудом нашла дом Рива. Казалось, на улицах деревни, где жили старики, указателей не было вовсе. По телефону, когда господин Рива передал трубку жене, та велела мне ориентироваться по деревьям и цветам, но, увы, я не способна даже магнолию от гортензии отличить. Госпожа Рива еще упомянула удивительную мирабель, которую видно издалека. Мне пришлось искать значение слова и фотографию в интернете, и, кстати, я убедилась в том, что ни разу в жизни не встречала подобного дерева и не пробовала его плодов.

Жюст и Эрмина ждали меня перед дверью. Госпожа Рива не опиралась на руку мужа, но все-таки казалось, что каким-то образом старики поддерживают друг друга. Внутри ожидал накрытый стол с гордым кофейником в центре. «В этом доме всегда есть кофе — в любое время дня и ночи!» — важно произнесла Эрмина Рива, будто сообщая тайный пароль. Еще она предложила заварить мне чай, указав на баночки с разной заваркой; увы, в заварке, как и в цветах, я тоже не сильна. «Мы выращиваем эдельвейс, но его не заваривают», — уточнил господин Рива, и я с интересом узнала, что эдельвейс — это растение, которое можно выращивать. На столе также красовались золотистые булочки-плетенки только что из духовки и открытый яблочный пирог, каких не купишь в самых изысканных кондитерских. Я несколько раз перевела взгляд с угощения на стариков и мысленно нарекла себя Матой Хари низкого пошиба. Я почти два часа колесила по горам, чтобы заставить этих милых людей, так гостеприимно меня встретивших, подписать какую-то бумагу, дабы извлечь бревно из глаза Алексиса Берга, который, кстати, накануне по телефону обозвал их идиотами. Так он мне и сказал: «Заставь этих идиотов подписать документ или не возвращайся». Одним махом я могла уладить проблемы компании, которая возобновила мой временный контракт сроком на три недели и собиралась под предлогом финансовых неурядиц сократить преданного сотрудника, на протяжении двенадцати лет служившего предприятию верой и правдой — мою подругу Летицию Ланг, лежавшую дома с больной спиной.

— Разумеется, мы сами приняли решение не участвовать в круизе, — твердо и с возмущением произнес Жюст Рива. — Не понимаю, почему у вас из-за нас проблемы. Мы ведь взрослые люди, имеем право самостоятельно делать выбор.

— Наш сын Жонас немного обижен, вы же знаете, как трудно бывает общаться с детьми, но мы ему уже сказали, что все уладим, — прибавила мадам Рива.

— Угощайтесь, угощайтесь, вы такая бледная, как будто не ездили в прекрасный средиземноморский круиз, — сказал господин Рива.

— Хоть полюбовались красивыми видами? — спросила мадам Рива.

Я ответила, что виды были довольно средними.

Старики печально склонили головы.

Я призналась, что выражаюсь не слишком верно, и добавила, что пейзажи прекрасны, но их сложно разглядеть и еще сложнее спокойно реагировать, когда видишь разруху, учиненную тамошними жителями.

— Это словно пытка, — продолжила я. — Сперва вас гладят по голове, а потом загоняют иголки под ногти.

— Хорошо, что мы остались дома, Жюст! — воскликнула мадам Рива.

— У нас все точно так же, Эрмина, тебе это известно. Куда ни глянь, всюду исковерканная красота, и не бедность тому виной, а наоборот, избыток комфорта, сладкая жизнь. Надеюсь, мои слова вас не задевают, мадемуазель.

— Мы не понимаем, зачем людям столько вещей, бесконечные увеселения, зачем им такие большие дома, если они там почти не проводят время и ничего, совсем ничего не делают, даже цветочками не полюбуются, — подхватила Эрмина.

— Мы старые перечники, не обращайте на нас внимания, — улыбнулся господин Рива, протянув мне ивовую корзинку с булочками.

Я откусила еще кусочек плетенки и сказала, что кофе и угощения восхитительны.

— Бросьте, это обычный кофе для кофеварки с фильтрами, — махнула рукой мадам Рива, прежде чем предположить, что качество напитка связано с качеством воды из источников, которые в деревне пока не перевелись.

— Мне кажется, что людей сейчас слишком… дрессируют, — вырвалось у меня.

Рива посмотрели на меня изумленно.

— Вы имеете в виду, что люди выполняют приказы, а не принимают решения самостоятельно?

— Да. Всех приучили давать лапу и вилять хвостом, чтобы получать угощение.

— Ах, вы об этом! — покачал головой господин Рива.

— Вы не любите собак, — усмехнулась мадам Рива.

— Знаю, лучше бы я держала рот на замке, — снова не выдержала я. — Но я рада, что вы отказались от круиза. Такое путешествие не для вас.

— Вот и мы тоже так подумали, — хором согласились старики.

— Мы сказали об этом Жонасу, нашему сыну, и Леоноре, нашей дочери, но, конечно, не прямо, вы же понимаете, мадемуазель.

— Мы сказали спокойно…

— Да, но все было ясно…

— Наши дети считают, что большие лайнеры созданы специально для стариков.

— Они не хотят, чтобы мы все время сидели в своем болоте, вы же понимаете.

— Тем более что сегодня это ничего не стоит, надо пользоваться возможностью.

— Слушай, Жюст, ты не прав, это все же стоит денег!

— Да, но, по сравнению с тем, сколько это стоило раньше, сейчас это ерунда, а раньше только коронованные особы да разные богачи-ворюги могли себе позволить дивный круиз.

— Да уж, публика еще та.

— Для таких, как мы, это было недоступно.

— Как и авиабилеты!

— Да, с перелетами была катастрофа.

— Просто безумие, как все изменилось, если вдуматься.

— Да, но для нас, Эрмина, это дела не меняет, у нас просто нет желания пользоваться возможностями.

— И дело не том, что мы постарели, мы с Жюстом, кстати, одногодки. Дело в темпераменте. Вот взять рюкзаки и отправиться через лес в горы — это да, это мы всегда любили и до сих пор любим, хотя теперь на скалы не забираемся.

— А я хотел бы съездить в Румынию! Вы бывали в Румынии, мадемуазель? Разумеется, я бы предпочел индивидуальный тур, только мы с Эрминой вдвоем, никакой толпы туристов. Если бы дети захотели поехать с нами, мы были бы рады, но я сомневаюсь. Я читал в газетах, что там, в Румынии, теперь тоже, к сожалению, технический прогресс, компьютеры, но все-таки не везде, и в некоторых местах еще сохранились яблоки, каких нигде в мире не найти, в детстве мы едали такие яблоки, а нынче их просто нет…

— Там не только яблоки, хотя яблоки — кислятина невероятная, от них зубы ломит, а желудку просто смерть, да и в пирог просто так не положишь…

— В общем, я бы с удовольствием съездил посмотреть на эти румынские яблоки, поговорил бы с деревенскими жителями, купил бы саженцы, понимаете? Наверняка кроме яблок в Румынии есть что-то еще, чего нет на нашей земле, мы могли бы обменяться опытом, у нас ведь тоже имеются диковинки — кое-какие виды капусты, абрикосов, все это стоит увидеть.

— Только вот мы не говорим по-румынски, Жюст. Но как-нибудь выкрутились бы, конечно.

Эрмина молча положила мне еще кусок пирога. Я не успевала допить кофе, как чашка снова наполнялась. Мое присутствие казалось таким же само собой разумеющимся, как пирог, кофе и наши разговоры на всевозможные темы, которых постепенно становилось все больше, и кто бы мог подумать, что я пришла обсуждать турагентство, менеджера, тем более жалобу, написанную налоговым адвокатом, пусть и членом семьи. Для супругов Рива я была чужим человеком, но как будто знакомым. Сама того не замечая, я начинала пальцами поглаживать розовые, красные, желтые и фиолетовые лепестки тюльпанов — прекрасный букет украшал кухоньку, где мы сидели.

— Вы тоже любите тюльпаны! — заметила Эрмина. — Мы с Жюстом их обожаем, но в этом году тюльпанов почему-то очень мало, хотя, конечно, холодно было. Ах, неважно! В саду все равно довольно много цветов, я составлю вам букет из тюльпанов в дорогу — пускай немного подышат городским воздухом!

Я положила обе ладони на стол, словно преступница, на которую вот-вот наденут наручники, и, глядя на супругов Рива смущенно, исподлобья, открыла рот, чтобы заговорить.

— Месье и мадам Рива… Я приехала попросить вас подписать бумагу, вот эту. — Я извлекла из сумки листок, развернула его и положила перед стариками, но они не придали значения моим действиям. — Здесь написано, что вы признаете свою ответственность за отказ от средиземноморского круиза и в полной мере понимаете последствия. Если вы подпишете документ, ваш сын уже не сможет угрожать компании «DWW» и турагентство не станет выплачивать ему компенсацию. Я лишь временный сотрудник. Мне обещали контракт на несколько месяцев, но на днях сказали, что это максимум на три недели. Я согласилась, потому что на моей основной работе сейчас проблемы с клиентами. Я провожу исследования в области туризма и путешествий, занимаюсь информационным обеспечением, но как раз сейчас не очень удачно. Еще должна вам сказать, что «DWW» собирается уволить мою подругу Летицию Ланг. Я заменяла ее в круизе, поэтому мы с вами встретились. Летиция работала на компанию двенадцать лет. А сейчас она заболела, и они воспользовались случаем, чтобы ее вышвырнуть, все свалив на экономический кризис, но это лишь отговорки. Если вы подпишете документ, компания «DWW» заберет себе деньги, которые потратил ваш сын. И кстати, — я посмотрела на стариков по очереди: они слушали меня с таким вниманием, словно я псалмы читала, — помните мужчину, руководителя группы в красном галстуке?

— Это тот тип, который спросил, где наши чемоданы. Помнишь, Эрмина? — спросил господин Рива.

— Да-да, помню, он говорил с нами как со слабоумными, — прошептала Эрмина на ухо мужу.

— Именно, — продолжала я. — Этого человека зовут Алексис Берг, у меня были с ним близкие отношения на корабле, так получилось, от безделья, надеюсь, я вас не смущаю, господин Рива, так вот, Алексис очень настаивал, чтобы вы подписали документ, иначе компания на нем отыграется, лишит его квартальной, а может, и годовой премии, ведь ваш сын оплатил очень дорогую каюту класса люкс. Алексис Берг считает вас чокнутыми и попросил меня об услуге, а я согласилась.

Тут я взяла маленький керамический кувшинчик, наконец налила в чашку молока и безо всякого желания сделала несколько глотков.

Супруги переглянулись.

Затем господин Рива напряженно заговорил:

— Мадемуазель, но этот… этот молодой человек… этот…

— Алексис Берг, — довольно громко шепнула мадам Рива.

— Ну да, — продолжил господин Рива, — этот парень… разве он вам совсем не нравится?

4

Подпишут или не подпишут?

На обратном пути я чувствовала, что не могу сосредоточиться, от каждого крутого поворота на петляющем шоссе у меня кружилась голова и меня тошнило. В конце концов я резко затормозила на обочине перед проселочной дорогой, не задумываясь, разрешена ли там остановка, и бросила машину, как есть, не закрыв. Если бы по какой-то причине мне было не суждено вернуться, детективы решили бы, что меня преследовали и вынудили бежать. Я шагала то по траве, растущей посередине дороги, то по боковым полоскам, состоящим частью из земли, частью из гравия. Мои изящные босоножки с узкими сиреневыми ремешками и тонкой, как обложка книги, подошвой, конечно, не предназначались для такой местности. Вокруг под наклоном простирались лишь ярко-зеленые луга, кое-где перемежающиеся обработанными полями, чья серая и светло-каштановая земля казалась свежевспаханной. Одинокие горделивые деревья и другие, столпившиеся, будто заговорщики, следили за мной взглядом. С грехом пополам я шла вперед, различая вдали опушку леса, высокого и темного, и сознавая, что лес подведет черту моим странствиям. В детстве мне случалось проникать в тревожную чащу, но с тех пор приключения для меня ограничились городскими тротуарами. В горах, в вышине, время словно остановилось. Существовало ли оно на самом деле? Редкие насекомые, которых я слышала, но не видела, должно быть, подобно мне, кружили, подгоняемые силой вещей. Серые горы, на которых снег оставил белые пятна, смотрели на меня презрительно, я почти слышала, как они злословят: ты стоишь на месте, точь-в-точь гора, трусишка, убогая сопровождающая, нанятая для жалкого круиза, тебе известно, почему тебя тошнит, петляющая дорогая тут ни при чем, и мы, горы, ни при чем, и луга, и деревья, и несмотря на то, что тебе хочется покурить, ты сейчас не закуришь, ведь твои сигареты остались в машине, которую ты бросила, а ты не хочешь туда возвращаться, и не потому, что стараешься меньше злоупотреблять никотином, а потому, что у тебя в сумке, помимо платочков, денег, удостоверения личности, кредитки, дисконтных карт, газеты, сигарет и черной зажигалки, лежит документ, который супруги Рива все-таки пожелали подписать, красиво и разборчиво: Жюст Рива, Эрмина Рива, признав тем самым свою ответственность в случившемся.

«Мы же не станем делать вид, что не признаем своей ответственности, верно, Эрмина? Мы не хотели ехать и не поехали. Так все и было, по нашей воле», — сказал господин Рива, сидя на кухне. Супруга прибавила, что, разумеется, решение принадлежало им, Жюсту и ей, они пока еще отдают себе отчет в том, что делают, черт возьми! Затем она стала переходить от стола к раковине и обратно с нашими чашками и тарелками. Я обратила внимание супругов на то, что, подписав бумагу, они не только подарят турагентству потраченные их сыном деньги, но и навлекут на себя его гнев. Рива закричали, что Жонас не разозлится, потому что они сами отдадут ему деньги до последнего су. Я сочла правильным напомнить им и о том, что благодаря этим деньгам, сумме очень приличной, можно много чего хорошего сделать, но Жюст Рива горячо возразил мне, указав на свое сердце, затем протянув ко мне обе ладони — мол, вот благодаря чему делаются добрые дела.

Эрмина принялась мыть посуду, а Жюст на минутку нас покинул. Он вскоре вернулся с совершенно обыкновенной ручкой. Идея попросить у меня прекрасную перьевую, лежавшую на столе рядом с документом, который я не советовала подписывать, не пришла ему в голову. Месье Рива сел и начал аккуратно выводить свое имя, одновременно говоря жене, что оставит ей место для подписи. Закрыв кран и сняв передник, мадам Рива тоже села, чтобы расписаться.

«Вот, мадемуазель, — произнес Жюст, сложив листок бумаги и протянув его мне, — и пусть никто больше не донимает вас этой историей!»

Подавленная неподвижностью пейзажа, сквозь который я неуверенно пробиралась, словно шагала по лунной дорожке, я рухнула в траву — ноги кверху по откосу — с чувством тревоги за всю ту растительную жизнь, что бурлила где-то здесь, подо мной. Раздосадованная отсутствием сигарет и абсурдностью происходящего, я попыталась заплакать — впустую! — слезы не закипали, словно сама печаль ждала более серьезного повода или менее трусливого существа. Почти поневоле, от безысходности я стала разглядывать высокомерные деревья, отягощенные крупными иголками, склоны, испещренные несколькими дорогами и многочисленными тропинками, а по другую сторону долины — редкие деревушки, затерянные в горах. Мне казалось, что под этими бедными крышами могут ютиться лишь разочарования, пусть и хорошо замаскированные. Напрасно мой взгляд искал бескрайний горизонт, всюду он упирался в препятствия, скалы или западню в виде заросли елок. Я дышала тем самым свежим сухим воздухом, который так любили Рива, ощущала то самое строгое спокойствие, которое старики предпочли средиземноморским радостям. Хотела бы я, чтобы они вдруг возникли откуда ни возьмись, у подножия склона по левую руку от меня, Эрмина в косынке и Жюст в рабочих сапогах, я бы им крикнула, что я здесь, наверху, мол, поднимите голову, нет-нет, я не заблудилась, ну, может, немного, я оставила машину на обочине, не знаю, какой черт меня дернул, мне просто надо было пройтись, вот и все, проветриться, здесь так пустынно, так до жути пусто, словно конец света уже наступил, вы не находите?

Глядя в лицо горам, возвышающимся на фундаменте невидимой равнины подобно степенным матронам, я поняла, что могу сколько угодно выбиваться из сил, пытаясь вообразить господина Рива в сапогах и мадам Рива в косынке — здесь, неподалеку от меня, в поле, будто наблюдая за тем, как они склоняются над землей и сажают, — а что они, кстати, сажают? — их присутствие ничего не изменит и уж точно не избавит меня от угрызений совести. Я могу ждать долго, до самой ночи, ничто не объяснит мне лучше, чем окружающая природа, причину, по которой супруги Рива подписали бумагу, не достойную ни их самих, ни их возвышенного мира.

5

Удивительная компания «DWW»

На следующий день после моего визита к чете Рива я отправилась в офис «DWW», где жизнь, может, и цвета морской волны, кто знает, но где меня вовсе не ждали обещанное рабочее место и компьютер. В сумке у меня покоился подписанный стариками документ. В тот момент я еще не решила, отдам ли бумагу Алексису, и хотела сперва взять пробу почвы. Я припарковала машину в зоне кратковременной стоянки, потому что не собиралась тянуть кота за хвост. Кроме Алексиса Берга и Летиции Ланг, которая была не в состоянии встать с постели, я не знала в турагентстве никого. И пришла я туда впервые. Раньше общение происходило по телефону. Я говорила с каким-то равнодушным сотрудником, уполномоченным заключить со мной временный контракт. Имя я не запомнила. Речь шла о маленькой временной замене, только и всего — это мужчина повторил несколько раз. Дабы себя утешить, я вообразила, что равнодушный тип тоже работает временно и начальник, президент компании, у него временный — Седрик-Мартен Д. Пирмез, чье имя мне удалось запомнить, поскольку на корабле Алексис произносил его часто, каждый раз полностью и с заискивающим выражением лица.

Здание выглядело исключительно обыкновенным, на лестнице было довольно грязно. Лифт не внушал доверия. Я от него сразу отказалась. Названия разных фирм, указанные на почтовых ящиках, говорили о том, что «DWW» не единственная обитель зла в этом королевстве. Пешком я добралась до нужного этажа, нашла дверь. Еще не перейдя порог, я поняла, почему контора предпочитает общаться с клиентами по телефону. Ничего похожего на приемную не обнаружилось, лишь узкий коридор, по которому я неуверенно зашагала вперед. Издали мне помахал рукой, словно старой знакомой, какой-то молодой человек. Когда мы поравнялись, он не сразу соизволил слегка отодвинуть один наушник, чтобы выслушать мой вопрос.

— Я ищу Алексиса Берга. Где его кабинет?

— Кто это?

— Алексис. Берг.

— Не знаю.

— Он менеджер.

Молодой человек снова надвинул наушник и указал мне на закрытую дверь в нескольких метрах. Я постучала. Никто не ответил. На белом прямоугольнике, где обычно пишут имя сотрудника, красовалась пустота. Я повернула ручку и оказалась в маленькой комнатке с голыми стенами. Перед большим экраном сидел человек и посасывал соломинку, вставленную в одноразовый зеленый стакан. Он выглядел ровесником Алексиса, но это был не Алексис. Когда я вошла, незнакомец и бровью не повел, он продолжал спокойно грызть соломинку в ожидании объяснений.

— Я ищу Алексиса Берга.

— Зачем?

— Мне надо с ним увидеться.

— Его сегодня нет.

— Он сказал мне, что будет.

— Его нет.

— Где я могу его найти?

— С ним произошел несчастный случай.

Сотрудник произнес новость таким обыденным тоном, словно говорил о пустяке, о том, что всем известно: дождь идет, пятница, в Сирии война и уже восемьдесят тысяч погибших.

Я пыталась прийти в себя, совершенно ошарашенная как самим фактом несчастного случая, так и поведением сотрудника. Руками и глазами я искала спинку стула или кресла, о которую можно было бы опереться, — впустую.

— Несчастный случай?

— Н-да.

— Где он сейчас?

— А вы кто?

— Я работала с Алексисом во время средиземноморского круиза.

— А! Ха-ха!

Мой собеседник вдруг рассмеялся, словно я отпустила первоклассную шутку.

Я молчала.

— Средиземноморский круиз хорош! Ха-ха! Чего уж там!

Я смотрела на сотрудника с недоумением.

— Мы организовываем тысячи средиземноморских и других круизов по всей планете, милочка, и в этом году побьем все рекорды!

— Это было в апреле. Я работала с Алексисом в апреле, — выдавила я, задохнувшись от волнения.

— Ну и как прошло?

Сотрудник смотрел на меня плотоядно, поглаживая плохо выбритый подбородок.

Я потребовала встречи с директором. Имя вспомнила сразу же. Сказала, что хочу видеть Седрика-Мартена Д. Пирмеза.

— Хочешь увидеть Седрика-Мартена Д.?

— Мы не переходили на ты.

— Ах! Милочка разозлилась.

— Вы хам.

— Я управляю отделом менеджмента, так что если хочешь поговорить с директором, давай! Говори!

— Я не давала вам разрешения называть меня на ты.

— Здесь все обращаются друг к другу на ты. Если ты у нас работаешь, тебе следовало бы это знать.

— Где Алексис?

— В больнице.

— Что случилось?

— Он сам тебе расскажет, когда сможет говорить.

— Я ему позвоню.

— Это бесполезно. Когда ты снова отчаливаешь?

— Где находится кабинет господина Пирмеза?

— Когда у тебя следующий круиз? Ты должна была опять работать в паре с Алексисом, верно?

Директор отдела менеджмента поднял левую руку и демонстративно уронил на пол стакан с соломинкой. Снова сел за компьютер. Я ждала, думая, что он смотрит расписание круизов, проверяет, не нужны ли где сотрудники с временным контрактом, сейчас спросит, как меня зовут. Однако он ничего мне больше не сказал, и внезапно я поняла, что меня прокатили — единственное пришедшее на ум слово. Не помню, чтобы когда-нибудь испытывала подобное чувство. Мой взгляд, устремленный на человека за компьютером, вдруг сделался пустым, мое тело — невесомым, мое существование — незаметным. Я шагнула к валяющемуся на полу одноразовому стакану с соломинкой, наклонилась, чтобы его поднять, огляделась в поисках мусорного ведра, но такового не обнаружила. Тогда я вплотную приблизилась к директорскому столу, тихо поставила стакан между экраном и клавиатурой, поправила соломинку и молча вышла из кабинета.

Я пробежала несколько метров по коридору, мне казалось, будто я провалилась в неведомое пространство и не чую под ногами земли. Навстречу мне в этой незнакомой вселенной, изредка оборачиваясь, плыли в основном молодые люди. Я словно превратилась в часть интерьера, не вызывающую ни малейшего интереса. Я замедляла шаг, сознавая, что все вопросы, вертевшиеся у меня на языке: «Где Алексис? Что с ним случилось? Кто-нибудь здесь его знает? Есть здесь его друзья? Что мы можем для него сделать?» — полная нелепость. С таким же успехом я могла обратиться к сотрудникам компании с философской беседой о вечной жизни.

6

Травматолог отвечает на вопросы

В больнице я сказала, что мне нужен Алексис Берг. Женщина за стойкой долго искала его имя, после чего заявила, что в списках его нет. Я настаивала. Она спросила, как пишется «Берг». Оказалось, она внесла его в компьютер с буквой «к» на конце. Мне опять пришлось повторить имя, и женщина воскликнула: «А-а! Довольно редкое имя. Чаще попадаются Александры, Алексы, но Алексисы…» Я не была на сто процентов уверена, что Алексис именно в этой больнице, может, он попросил отвезти его в какую-нибудь частную клинику. Я попробовала ему позвонить и оставила как нельзя более нейтральное сообщение на автоответчике. Внезапно женщина за стойкой произнесла имя моего менеджера, которое наконец обнаружила в документах. По ее взгляду я поняла, что ситуация сложная.

— Вы член семьи?

— Нет. Хотя да…

— То есть?

— Я сестра.

— Сестра?

Женщина смотрела на меня в упор. Профессия обязывала ее уметь оценивать степень родства и эмоциональной устойчивости.

— У Алексиса несколько родных сестер и сводных. Я сводная сестра.

— Ладно. Ваш брат в отделении интенсивной терапии.

— Ясно.

— Ему нельзя принимать посетителей.

— Ясно.

— Хотите поговорить с врачом?

— Да, пожалуйста.

Сотрудница сделала несколько звонков, затем назвала мне этаж и номер кабинета.

Я плутала. Мне всегда казалось, что больничные лабиринты задуманы специально для того, чтобы даже самые оптимистичные, самые наивные пациенты с ходу понимали: болезни так же безжалостны и коварны, как бесконечные коридоры, противоречивые указатели, таблички «Вход воспрещен», служебные лифты, нагромождения бинтов, шприцев и прочей дребедени на каталках, депрессивные цвета и химические запахи. Там, куда нормальный здоровый человек не сунется ни за что, больные вынуждены упорно бродить, подгоняемые страхом и чувством одиночества. Несмотря на то что красота — известное и лучшее средство от всех недугов, в больнице, где, кажется, принято заботиться о людях, от красоты избавились на корню. Меня охватила такая тошнотворная ярость, что, когда я хотела спросить у медбрата дорогу, не смогла выдавить из себя ни звука. «Успокойтесь, мадам, — обратился ко мне медбрат, сохраняя, однако, приличную дистанцию, близко ко мне не подходя, — ступайте прямо, потом налево на лестницу, пол-этажа наверх, можно на лифте сразу доехать до второго этажа, но тогда дальше будет сложнее, так что лучше следовать вперед по желтым стрелочкам, но не до конца, до большой железной двери, которую вы увидите по правую руку, там будет написано “Гематология”, вы повернете налево, посмотрите по сторонам, увидите бесплатный автомат с водой, попьете, и вам сразу станет легче, хорошего дня!»

Я поплутала еще, и с каждым шагом мне все меньше хотелось знать, что произошло с Алексисом Бергом. У меня никак не складывалось окончательное впечатление о нем: с одной стороны, за многое я презирала его — в основном это презрение было связано с работой, но с другой стороны, его личность казалась мне удивительной, его проницательность изумляла. Я терпеть не могла его чрезмерную услужливость и суетливость примерного сотрудника компании, днем и ночью готового к исполнению приказов, словно за ним следит камера наблюдения. Я так ему и сказала. Алексис резко ответил мне, что на самом деле за каждым из нас кто-то да следит. «Монстры в наше время уже не прячутся в диких лесах, — заявил он, — а идут рядом с нами, лязгая зубами, так что нам есть чего бояться. Ты, конечно, не веришь в монстров, а зря, моя крошка лань», — прошептал он как-то раз на корабле, назвав меня крошкой ланью впервые. Я попросила его больше никогда не употреблять этого выражения, как и других названий животных, и вообще воздержаться от кличек, поскольку у меня есть имя. Я не выносила его бесчисленные профессиональные улыбки, делавшие его похожим на самодовольную служанку, переполненную гордостью за то, что она достигла высот и взбивает подушки богачам. Об этом я ему тоже сообщила. Он посмеялся от души. «Ты ведь тоже прислуга», — просветил он меня на задней палубе лайнера. Мы вышли подышать воздухом в тот самый час, когда крепкий алкоголь, выпитый развеселыми путешественниками за вечер, наконец повалил их с ног. «В отличие от служанок прошлого, — продолжил Алексис, — нам даже не надо притворяться вежливыми или хорошо воспитанными, и знаешь почему, рыбка моя?» Я ответила, что я не рыбка и не понимаю, к чему он ведет. «Ты слишком много читаешь, ты теряешь нить происходящего, — произнес он, приобнимая меня, словно мы настоящая пара, отправившаяся в круиз. — Вот я мало читаю, мало размышляю, но говорю тебе, моя розочка, мой перчик, что капитализм — ты ведь понимаешь, о чем я? — ням-ням, хрум-хрум — сожрал демократию с потрохами и облизался, сечешь? Поэтому мы с тобой можем болтать разом на инглише, на мандаринском и на санскрите и при этом оставаться прислугой, готовой на все, лишь бы не потерять жалкую работенку, верно, моя тыковка?» Стоя на пустынной палубе, я дрожала, и, к моему удивлению, Алексис это заметил. «Мы немного согреемся, и твой котелок начнет лучше варить», — бросил он в ответ на мой озадаченный взгляд. Он быстро шагнул вперед, взял меня под руку и повел через коридоры и залы, столь же нескончаемые, сколь и безвкусные. Мой спутник воспользовался маршрутом, чтобы растолковать мне устройство мира, который я не желала, с его точки зрения, воспринимать таким, какой он есть. «Главная профессия, распространенная на нашей ультраразвитой планете, — раб. Другая популярная профессия, находящаяся под угрозой исчезновения, — мастер на все руки. Слуг постоянно сокращают, сотнями тысяч, моя птичка, на бирже труда не протолкнуться, поэтому мы все трясемся от ужаса и готовы к сизифову труду — еще одно усилие, мой цыпленочек, камень почти на вершине горы!» Без тени смущения он оперся на одну ногу, отставив и слегка согнув другую, приоткрыл рот и, буравя меня бесстыжим взглядом, честно признался, что больше всего хотел бы стать шлюхой, но, увы, эта престижная завидная работа ему недоступна. Подобрав отпавшую челюсть, я мысленно заключила, что Алексис говорит с искренним, глубоким, даже горьким сожалением. «И дело не в способностях, не в гибкости — полюбуйся, как мы красивы, моя лебедушка, — воскликнул он, глядя в зеркало залы под названием мисс принцесса», — дело в деньгах. Для того чтобы достичь вершины искусства проституции, нужны постоянные нехилые вложения, — вздохнул Алексис. — Таких денег у нас нет и никогда не будет». Тут я с ним согласилась, и он обнял меня за плечи, предложив вернуться назад. Я заявила, что для обогащения недостаточно одной жажды денег, необходимо ограничить свои стремления жаждой денег и только, иначе цели не достигнуть. Я также добавила, что те, у кого денег мало, должны обвинять лишь самих себя. Их неспособность изо дня в день работать на реализацию одной-единственной задачи — служение деньгам — объясняет поражение, и самые амбициозные из нас могут зарубить себе это на носу. Я уточнила, тут же об этом пожалев, что ценной считаю в нашей жизни только добродетель, а все остальное, начиная с бесстыдства, отвратительной гримасы нашего времени, для меня — страшный бич народов мира. Когда мы уже почти подошли к нашим каютам, я признала, что, возможно, моя точка зрения несостоятельна и смешна и до добра саму же меня не доведет. К моему изумлению, Алексис не усмехнулся. Он только заметил, что после длинного скучного рабочего дня самое время лечь спать, и пожелал мне доброй ночи, назвав по имени.

Петляя в лабиринте коридоров, почти таких, по каким мы с Алексисом проходили той апрельской ночью на корабле, я добралась до небольшого больничного холла, где стоял сложный автомат, который, как я не сразу поняла, бесплатно наливал воду. То есть судьба привела меня прямиком туда, куда рекомендовала медицина, с учетом моего состояния. Мне не хотелось пить, но поскольку для здоровья велено пить, я решила не сопротивляться. Нажала на кнопку, потекла вода, стаканчик, однако, не выскочил откуда ни возьмись, как ему положено. Я огляделась — ни намека на одноразовые чашечки или что-то в этом роде. Я громко выругалась. Голос вернулся ко мне до того, как я сделала глоток, и тут же в холле появился строгий мужчина в элегантном темно-сером плаще. Не проронив ни слова, он подошел к автомату, повернул ручку, которую я не заметила, из ниоткуда извлек стаканчик, поставил его на железную решетку, спросил, предпочитаю ли я воду комнатной температуры или холодную, — я не знала, что ответить, — нажал на темно-синюю кнопку (вторая былая голубой), подождал, пока емкость наполнится, и протянул мне стакан: «Вот». Я прошептала «спасибо», затем «извините». Когда мужчина направился к выходу, я вспомнила, что потерялась и мне надо найти кабинет врача. Я доверилась интуиции, которая подсказывала, что человек, способный налить психованной женщине стакан воды, наверняка хорошо ориентируется в пространстве. Я объяснила незнакомцу, что ищу кабинет 418, что никак его не нахожу и что разнервничалась из-за потерянного в бесконечных коридорах времени, из-за попавшего в беду друга, из-за пролитой воды. Незнакомец ответил, что ему нужно в тот же кабинет. Я сразу решила, что мы в одной команде, он и я, оба ждем новостей о тяжело раненных близких, и больница специально отправляет таких, как мы, в отдаленный холл — попить воды, чтобы мы случайно не встретили менее обеспокоенных людей, порхающих с цветами и шоколадом. Я последовала за новоиспеченным гидом, который прекрасно знал маршрут, и сделала вывод, что родственник несчастного никак не мог поправиться и лежал в больнице уже давно. Мы очутились в крохотной комнатке, где стояли три разных стула и низкий столик, сплошь покрытый старыми потрепанными журналами. Мой спутник оставил меня, чтобы войти в дверь, которую я не заметила. Вскоре он возвратился уже без плаща, зато в белом халате, посмотрел на меня так, словно впервые видит, протянул мне руку и представился профессором Каппелем, травматологом. Я сдержанно пожала ему руку. Доктор Каппель попросил меня следовать за ним, и мы оказались в такой же страшненькой комнатке, как предыдущая. Красивый плащ, брошенный врачом поперек стола, словно в знак того, что он недолго пробудет на работе, воспринимался как часть интерьера. Я вдруг подумала о том, что хотя о книге и не судят по обложке, лучше бы Алексиса отвезли в другую больницу. Но был ли у него выбор? Я понимала, что мне грозит услышать новости от человека, не соизволившего представиться, не надев белый халат, и это понимание затуманивало голову. Я ощутила досаду. Я сожалела, что набрела на автомат с водой, а еще больше — что последовала за человеком в плаще.

Доктор Каппель предложил мне присесть. Затем он выдвинул ящик, достал папку, раскрыл ее так, что одна сторона обложки оказалась на столе, а другая — на плаще, и принялся что-то изучать, одновременно выясняя, как меня зовут. «Луиза Кац», — ответила я, выдумав имя с изумительной скоростью.

Профессор Каппель все еще изучал медицинское досье. Мне пришло на ум, что раз уж на меня не смотрят, можно попробовать протестировать на докторе и другие имена, но сдержалась. Спустя несколько томительных секунд или минут врач поднял на меня глаза.

— Замечательно, госпожа Кац, новости по поводу вашего брата не очень хорошие.

— Вы про Алексиса Берга?

Вопрос стремительно слетел с моих губ, словно, повинная во лжи, я немедленно должна была за это заплатить, выслушав кошмарные новости о госпитализированном Каце.

— У вас есть другие братья в этой больнице?

— Насколько мне известно, нет, — резко ответила я.

— Мы делаем для господина Берга все что можем, уверяю вас.

— Спасибо.

— У него многочисленные переломы, раны, внутренние гематомы. Ваш брат в коме.

Доктор пролистал несколько страниц досье, на одной остановился.

— Не стоит спрашивать меня, в каком он будет состоянии, когда выйдет из комы, я не знаю. Обычно членов семьи интересует именно это, к сожалению.

— Ну тогда, будьте добры, расскажите мне все то, что членов семьи обычно не интересует.

Доктор Каппель наконец улыбнулся, и я решила, что он, пожалуй, красив, хотя, если вдуматься, меня скорее тронуло его оживившееся лицо, чем сама улыбка.

— Фаза собственно комы может длиться от нескольких часов до нескольких недель, не больше.

— Понятно. Значит, все не так страшно, и Алексис придет в себя.

— Боюсь, вы не совсем верно оцениваете ситуацию, мадам Кац, но я здесь, чтобы прояснить дело. Видите ли, мы называем комой состояние, при котором пациент находится без сознания и не реагирует ни на какую стимуляцию. Подобная ситуация, как я уже сказал, в худшем случае может длиться несколько недель, но не дольше.

— Именно так вы и сказали, я думаю, это хорошая новость.

Доктор посмотрел на меня так, как люди смотрят на домашних животных, от которых не стоит ждать понимания.

— После комы события могут развиваться по-разному, и мы поговорим об этом, когда придет время.

— Можете хоть намекнуть, о чем вы?

Врач снова обратился к досье, и мне показалось, что он искал там кислород, а не информацию.

— После того как пациент выйдет из комы, могут восстановиться все функции или часть функций организма.

— Отлично! — воскликнула я.

— Но мы также можем констатировать смерть мозга.

— А. И что тогда?

— Тогда, мадам Кац, мы считаем пациента мертвым.

Машинально и довольно резко я прижала правую ладонь к губам.

Доктор Каппель, наверное, меня пожалел, потому что поспешил добавить, что между очень хорошей и очень плохой новостью есть целый ряд промежуточных этапов, например, пациент может прийти в себя и время от времени открывать глаза, воспринимать окружающий мир, но оставаться парализованным. В подобном случае возникало множество вопросов, среди которых самый важный — определение степени вменяемости пациента. На этот вопрос нет внятных ответов, хотя исследований за последние десять лет появилось немало.

Я наконец убрала руку ото рта, не зная, что еще сказать.

Травматолог выглядел удовлетворенным.

— Ваш брат оставил письмо. Полагаю, полиция вам его передала?

Я глупо таращилась на врача, не в состоянии отреагировать, переваривая выстрелившие в упор слова «письмо» и «полиция».

Впервые за время разговора доктор Каппель посмотрел на меня с интересом.

— Мадам Кац?

Я не ответила.

— Ситуация сложная, это факт. Но ваш брат еще молод, жизнь на его стороне.

— Вы правда верите в то, что говорите?

В ту секунду врач показался мне одновременно удивленным и радостным.

— Возраст — решающий фактор, это доказано.

— Но я знаю, что если у человека рак, возраст не преимущество.

— В общем, да, хотя зависит от типа рака. Иногда раковые клетки действительно пользуются быстрым метаболизмом, чтобы распространиться. Но когда речь идет о множественных серьезных травмах, лучше быть молодым, чтобы поправиться.

— Вы хотите сказать, что тело Алексиса практически разрушено?

— В общем, да.

— Вы хотите сказать, что, будь он стариком, вы бы оставили его умирать?

— Мадам Кац, прошу вас! Я не говорил ничего подобного.

— Наше общество устроено так, что я не могу не задать вопрос.

Доктор занервничал. Он принялся тереть себе указательный палец на левой руке, словно тот чесался. Во всяком случае кольца на нем не было, как и ни на каком другом пальце.

— Должен вам сказать, что у пациентов, попавших в автокатастрофу или пострадавших, как ваш брат, больше шансов выкарабкаться, чем у тех, кого по-настоящему подвело здоровье.

Я подняла глаза, давая понять, что не понимаю.

— Все просто, — продолжал профессор. — Кома вследствие инфаркта или инсульта опаснее, чем вследствие внешней травмы, например, при падении с лестницы или откуда-то еще…

Я смотрела на собеседника, всем своим видом признавая, что перестала соображать, где хорошие, а где плохие новости.

Мне показалось, что доктор бросил на меня доброжелательный взгляд.

— У вашего брата, похоже, нет семьи?

— Что? — вырвалось у меня.

— Кроме вас, конечно.

— Кроме меня, — повторила я.

Врач положил досье обратно в ящик и немножко откатился назад в своем кресле на колесиках.

— Кто вы, мадам Кац?

Я не ответила.

— Вы ведь не сестра господина Берга, верно?

— Нет, я Алексису не сестра.

— Можете оставить свои координаты, чтобы мы держали вас в курсе состояния господина Берга?

— Я бы хотела его увидеть, если можно.

— В его отделении посещения запрещены.

Доктор Каппель взял плащ.

— Вне зависимости от степени родства, — прибавил он.

Врач поднялся с кресла, положил плащ на левую руку. Я почувствовала, что ради приличия доктор Каппель не станет одеваться передо мной, вспомнила, как он помог мне налить воды, хотя я не просила.

— Доктор Каппель, вы не могли бы сфотографировать Алексиса и показать мне фото?

Он посмотрел на меня так, словно я произнесла фразу на каком-то экзотическом языке.

— Простите, что?

— Вы говорите, что мне нельзя к Алексису, хорошо, но вам ведь можно к нему зайти?

— Фотографировать пациентов запрещается. Мадам, вы понимаете, где находитесь?

— Я должна увидеть его… Я хочу удостовериться в том, что он… жив.

Жестом доктор попросил меня встать, проводил до двери — она располагалась в трех шагах.

— Я врач, мадам Кац, и я уверяю вас: господин Берг пережил падение.

7

По поводу письма, написанного под дождем

Когда я вышла из больницы, шел дождь. Я чувствовала себя такой одинокой, что идея засесть в кафе и выпить чего-нибудь горячего показалась мне несуразной. Мое одиночество приобрело черты обезображенного тела, физического тела, для которого не было места в этом мире. Так что я решила просто неподвижно стоять перед главным входом больницы, ждать, пока полегчает. Люди приходили и уходили — чаще всего с опущенной головой. Закричала какая-то девочка. Ее заставили замолчать. Мне хотелось попросить ее покричать погромче: давай, кричи, смотрите все, она живая! Я сдержалась. На девочке был розовый плащ. Она скрылась за вращающейся дверью. Я надеялась, что она просто навещает новорожденного братика или сестричку и что ничего дурного в ее жизни не происходит. Многие из посетителей больницы выглядели старыми, отжившими свое, а может, их просто угнетала мрачная реальность. Я тоже казалась себе старой. И Алексис теперь состарился. А что, если сейчас поднялся бы ураган? Он бы очистил город. Снес бы больницу, положил бы конец страданиям, напрасным надеждам. Небо взяло бы на себя грязную работу, и никто бы слова не сказал. Мне вдруг захотелось услышать голоса месье и мадам Рива. Я соскучилась по чистому, удивительно молодому голосу Жюста Рива, по глубокому тембру и раскатистым «р» Эрмины. Я прикрыла глаза и услышала интонацию обоих супругов, спокойную, ровную, гармонирующую с их лицами, словно глаза и губы были частью одного идеально настроенного инструмента. Мне хотелось поделиться горем, и не с кем-то, а именно с четой Рива. Наблюдая за открывающимися и закрывающимися зонтиками, за этим серо-черным танцем вприсядку, я сознавала, что месье и мадам Рива — единственные люди в мире, способные правильно воспринимать чужую боль. Однако я не могла им позвонить. Малознакомых милых людей просто так не отрывают от жизни, чтобы сообщить печальные новости. Я подумала, что могла бы написать старикам, здесь, прямо сейчас, стоя в нескольких сантиметрах от вращающейся двери, пока девочка в розовом плаще не вернулась и не закричала снова. Я подумала, что могла бы набросать что-то в духе: «Господа Рива, я пишу вам, находясь перед главным входом в больницу Л., вторник, идет дождь, случилось горе. Вы, конечно, помните руководителя группы в красном галстуке, его зовут Алексис Берг, у меня с ним была интрижка на корабле, от безделья, на днях вы у меня спрашивали, нравится ли он мне хоть немного. Теперь, когда он без сознания и со множественными травмами лежит на больничной койке, — полагаю, что на койке, хотя я не видела, — я все еще не знаю, кто он для меня, кто я для него, имеет ли этот вопрос значение. Самое неприятное — двойственное чувство причастности и непричастности к жизни Алексиса. Переживали ли вы подобные минуты, месье и мадам Рива? Казалось ли вам, что вы одновременно присутствуете и отсутствуете, что событие вас касается и не касается? Наверное, этот дождь пойдет на пользу вашим растениям, вашим полям, надеюсь, вы довольны. Обнимаю вас, дорогие Эрмина и Жюст, пускай у вас все будет хорошо».

8

О правильном использовании слов «отшельник» и «мудрец»

Я позвонила в дверь Летиции Ланг и несколько минут ждала, пока мне откроют. Я не слишком тревожилась, понимая, что Летиции сложно двигаться из-за спины. Мне отворил ее сынишка, которого я до той поры видела мельком всего несколько раз и который здорово вымахал. Я поздоровалась и улыбнулась. В ответ он что-то пробурчал, развернулся и пошел прочь, оставив меня в прихожей незнакомой квартиры. Мы с Летицией старались не встречаться дома, считая, что семья и быт и без того занимают большую часть жизни. Я знала, что сын, которого язык уже не поворачивался называть ребенком, давал жару, и Летиция, строя планы на «лучшую жизнь» (она любила воображать лучшую жизнь), жаждала отказаться от самой идеи материнства. Я всегда относилась к ее планам с уважением и пониманием. Наши общие знакомые — в основном сорокалетние женщины, пробующие то гормональную терапию, то еще что-то с целью испытать радости материнства в удобное для них, но не для природы время, — не одобряли точки зрения Летиции на деторождение. Вечеринки и даже выходные с подругами частенько заканчивались скандалами. Проблема была не только в том, что Летиция махала рукой на банальную психологию (я неоднократно пыталась ей это втолковать), но и не упускала возможности поставить несчастных женщин, которым в энный раз не удалось забеременеть, перед фактами. «Простыми фактами», — уточняла Летиция. Простые факты в ее устах звучали примерно так: «Габриэлла, что за глупости; Алисия, ты ведь живешь прекрасной насыщенной жизнью, у тебя все есть, посмотри, сколько ты сделала, сколько ты смогла сделать, какие проекты тебя ждут; а ты, Карла, просто чудесно выглядишь; а ты, Елена, уже два, даже три года ведешь себя как безумная, только и говоришь о профессоре X, о клинике Y, о стране Z, где разрешена такая-то сперма, об овуляциях, ты уже сто лет не выражала своего мнения ни по какому вопросу, кроме беременности; Доминика, ты больше не рассказываешь нам о кино, а ведь ты работаешь в кино; Алессия, не правда ли, кажется, что в жизни нет больше новых горизонтов, ни единого нового пейзажа, нет любви, ни сумасшедшей, ни разумной, словно ты вся поглощена абсурдным желанием забеременеть, только взгляни, что с тобой делает это желание; Лана, жалкое зрелище, просто смешно, глупо, меня аж мутит, я тебе правду говорю, как подруга; Фредерика, дети яйца выеденного не стоят, поступай как знаешь, но женщины должны делиться друг с другом опытом, никто не сделает этого за нас, так что я тебе признаюсь, признаюсь в том, что ради моего мальчика, знаешь, моего ребенка по имени Бастьен, так вот, я бы за него выпрыгнула в окно, да, я бы сиганула ради него, потому что люблю его неописуемо, и дело не том, что я потрясающая мать или он восхитительный сын, а отношения между нами супер, нет, просто как только у тебя рождается ребенок, твоя судьба — бросаться ради него в окно, это правда, в прямом и в переносном смысле, выбора у тебя нет — окно или ничего, в моей жизни было полно и удач, и потерь, но ребенок — мало того что он бесконечно изводил учителей и кого только можно вокруг, так он еще у меня отнял дни и ночи, лишил меня самых лучших надежд, самых серьезных планов, он поглотил нас с его отцом без остатка, понимаешь? Он уничтожил все наши чувства до единого, мы с моим бывшим даже не звоним друг другу, чтобы узнать, как дела, и, вообрази, в моих самых безумных снах — понимаешь, о чем я? — в редких снах, после которых трудно прийти в себя, так они реальны, я одна, слышишь, Вероника, я совершенно одна в своей жизни, и мне хорошо, о да, ты не представляешь себе, как мне хорошо в одиночестве».

Я вошла в спальню Летиции, с первого раза угадав дверь, хотя понять, куда какая дверь ведет — в спальню или в ванную комнату, — казалось невозможным. Квартира была маленькой. Тот, кто ее спланировал, похоже, лучше разбирался в вопросах рентабельности, чем архитектуры. Летиция с закрытыми глазами лежала на кровати, забывшись скорее лекарственным, нежели естественным сном. Я внимательно вгляделась в хладнокровного монстра, в законченную эгоистку — так Летицию называли наши общие подруги. Большинство из них так и не стали матерями, но решили разорвать отношения с безнравственной и опасной Летицией Ланг. Даже Елена, знавшая Летицию еще со школы, отвернулась от нее. Окружение одобрило выбор Елены, стоивший ей почти таких же длительных рыданий, как неудачные оплодотворения, из-за которых очень переживал ее муж Жак. Кстати, Жак сказал, что Летиция только подливает масла в огонь сожалений, а подобные люди — самые отвратительные существа на рынке друзей. И еще он добавил, что поведение этой безумной вполне объяснимо, поскольку у нее уже давным-давно недотрах, вот она и несет полную чушь, лишь бы привлечь к себе внимание. С мужниного благословения Елена написала Летиции очень красивое прощальное письмо. Она оправдывала свое отстранение, искренне считала его временным, объясняла, что хочет сосредоточиться на себе и своей слишком долго пустовавшей матке, дабы наполнить ее новой жизнью. Елена надеялась, что Летиция ее поймет во имя их долгой преданной дружбы, ведь она (Елена) сражалась за возможность стать матерью, терапия стоила ей депрессии, но такова цена, порой в жизни приходится расставлять приоритеты, не так ли? Как давняя подруга, Елена советовала Летиции почитать прекрасное произведение под названием «Это просто, но одного желания мало», написанное мужчиной, который после многообещающих медицинских исследований пришел к выводу, что настоящие жизненные ценности не имеют никакого отношения к фармакологии. Автор книги (в письме Елена выделила его имя другим цветом) — доктор Патрис Беллажио-Делафонтен — просто-напросто решил в один прекрасный момент посвятить себя помощи ближнему. В книге он призывал всех отправиться на поиски истинного «я», которое не следует путать с надуманным искусственным понятием глубинного «я» (уточнял доктор). «Смысл в том, чтобы не потерять себя и сосредоточиться на главном», — резюмировала Елена специально для Летиции. Ведь наше тело и наш дух знают, что для нас хорошо, но мы этого не сознаем, поскольку наша жизнь загрязнена всевозможными желаниями, необходимостями и требованиями, навязанными средой. Елена обращала внимание подруги, с которой на время прощалась, на то, что жизнь не изменится от одного только прочтения книги. Елена окончательно прозрела, чтобы констатировать истину. Надо немедленно завязать с популярными книжечками по личностному развитию, с этими смехотворными чудодейственными рецептами счастья, с релаксацией, с дыхательными упражнениями — сколько можно! — с шарлатанскими пилюлями, с целенаправленной терапией, с дорогущими двухдневными семинарами на тему поиска равновесия. «СТОП! СТОП! СТОП!» — написала Елена большими буквами, обозначив свои убеждения восклицательными знаками. Идея доктора Беллажио-Делафонтена куда серьезнее. Он предлагал остановиться, просто остановиться для того, чтобы затем двинуться вперед по дороге испытаний и преград к реальным изменениям. Елена убеждала подругу в том, что не попала под влияние гуру-мошенника или хитроумного дельца, как можно подумать. Вовсе нет. Летиция должна знать и может сама проверить: профессор Беллажио-Делафонтен не один из тех бизнес-авторов, что строят финансовую империю, продавая воздух по цене золота. Отнюдь нет. На самом деле Патрис Беллажио-Делафонтен стал отшельником. Да, Летиция не ослышалась. Теперь он называл себя просто братом Патрисом, а не доктором и не профессором. К тому же он действительно жил жизнью настоящего отшельника. О нем даже сняли несколько видеосюжетов — в Интернете висят — брата Патриса можно созерцать на лоне природы: Святой Дух решил, что бывшему доктору самое место на природе, а не в городе. Единственной его амбицией стало отречение от каких-либо амбиций. Он проделал долгий путь и не скрывал этого. Брат Патрис пил только воду из источников и ел коренья, весил как птичье перышко и радовался тому, что не отяжеляет собой планету. Его худоба поражала воображение: на плохого качества фотографиях, выложенных в Сети какими-то неизвестными, доктор почти прозрачен. Единственная уступка этого западного садху современному обществу заключается в том, что он разрешил своему редактору, пожилому мужчине, единственному сотруднику крошечного издательства, которое феноменальный успех книги Беллажио-Делафонтена спас от разорения, — так вот, брат Патрис разрешил своему реактору время от времени, особенно перед началом зимы, приносить ему бумагу и карандаши. Мудрец презирал чернила и любые не возобновляемые ресурсы. Поэтому редактор приносил бумагу, чтобы доктор мог при желании, по вдохновению, а не из корысти, набросать свои мысли, которые день ото дня становились все более лаконичными и простыми, мгновенно публиковались, а затем переводились на бесчисленное количество языков.

Елена завершила письмо чистосердечным признанием. Она просила подругу сохранить его в секрете, поскольку за него стыдно, и хотела своей искренностью доказать, что, несмотря на холодок и недопонимание, дружба жива. Итак, Летиции предстояло узнать, что, с тех пор как Елена и ее муж отправились на поиски своих истинных «я», их сексуальные отношения преобразились, сделались интенсивнее, в них появилась новизна — да, именно новизна, — они с Жаком стали узнавать друг друга по-новому. Елена умоляла Летицию не смеяться над ней. Она сознавала, что на протяжении многих лет жаловалась на свой брак, на равнодушие мужа, называла его плохим любовником, пьяницей и обвиняла в нежелании заводить детей. Однако в момент, когда она меньше всего этого ждала, подул ветер перемен. И тучи рассеялись одна за другой будто по волшебству. Отныне в жизни Елены светило солнце, и, несмотря на возраст, она чувствовала, что все у них с Жаком впереди. Елена надеялась, что уж теперь-то Летиция поймет, до какой степени ее ранили безответственные речи подруги о материнстве — как ножом по сердцу! В заключение Елена пожелала Летиции поскорее пережить горькую супружескую неудачу, которая постигла ее с Анри. Анри, конечно, пренебрегал ею, изменял, а потом бросил, убежал бегом после того, как столько долгих лет обманывал. Но это не повод ненавидеть всех мужчин. «Ты говоришь о мужчинах в таких выражениях… — написала Елена. — Можно подумать, речь идет о недоразвитых существах, чем-то между простейшими и одноклеточными инфузориями». Елена пожелала Летиции поскорее встать на путь истинных изменений, открыть для себя новые радости жизни, их ведь так много (подчеркнула она), и наконец признать, что мужчины, как бы они себя ни вели, остаются лучшими спутниками женщин.

9

У подруг не всегда такая жизнь, как нам кажется

Я опустилась на краешек кровати Летиции и, поскольку она не просыпалась, стала кончиками пальцев поглаживать ее руку. Летиция поморщилась, лицо ее выражало боль и недовольство, глаза она так и не открыла. Видимо, моей подруге не удалось ступить на тот светлый путь, о котором в письме полугодовой давности упоминала Елена. Сквозь занавески, оттенок которых я не смогла различить, сеялся густой серый свет, не спасающий от апатии. Я никак не могла решить, что делать. Надо ли будить Летицию? Если да, то как облегчить ей переход от сна к реальности? Правильно ли было бы раздвинуть шторы и впустить в комнату тусклый дневной свет? Или лучше погрузить комнату в беспросветный мрак, накинув на карниз одеяло? А может, и вовсе забыть о свете, сходить на кухню, принести какой-нибудь горячий напиток, мед, молоко, печенье вместо традиционного стакана воды? В полумраке я лишь отчасти могла оценить, насколько болезнь ослабила мою и без того хрупкую подругу. Все казалось безжизненным: волосы, кожа, губы, мышцы, даже пальцы, которые словно вытянулись на несколько сантиметров.

Внезапно Летиция открыла глаза. Несколько минут она молчала. Я тоже не знала, что сказать, и чуть сильнее прежнего сжимала ее кисть. Наконец я решилась и почти шепотом, словно кто-то в комнате продолжал спать, спросила, не принести ли чего-нибудь попить.

— Да, виски, с большим удовольствием.

Я рассмеялась.

— Бутылка — на книжном шкафу, — оборвала Летиция мой смех, — если ты не принесешь, я схожу сама.

Я сглотнула. Пузырек радости, который надулся во мне, когда я услышала то, что приняла за шутку, лопнул, оставив во рту отвратительный привкус сырого мяса.

В деликатных ситуациях я склонна к компромиссам, а потому предложила Летиции сперва выпить чаю с легкой закуской, а потом уже подумать о виски.

— Кайфоломша ты, — бросила Летиция, глянув на меня без особой симпатии, и сделала вид, что собирается встать.

— Ладно-ладно, виски так виски, — я вскочила с постели. — Виски для дамы! Прекрасный выбор!

Готовая к компромиссу, я оказалась у книжного шкафа, на котором и вправду обнаружила початую бутылку крепкого напитка. Я взяла бутылку и, продолжая верить в то, что компромисс должен быть обоюдным, по коридору направилась в кухню, где рассчитывала найти разносолы, которые позволят составить трапезу, достойную моей поправляющейся королевы. Я хотела поставить бутылку виски в середину подноса и вернуться в спальню с гордым скорбным видом, подобно секунданту дуэли, вынужденному отдать пистолеты уже готовым порвать друг друга на части противникам. Что касается продолжения дискуссии о крепких напитках, я знала, что могу полагаться лишь на свое красноречие и умение убеждать, которое, однако, не всегда срабатывало. На кухне громоздились пустые коробки из-под пиццы и прочего фастфуда. Судя по спертому воздуху, не проветривали здесь давно. Я несколько раз споткнулась, прежде чем заметила на кафельном полу банки из-под лимонада — некоторые были еще не допиты. Зрелище бытовой катастрофы поглотило меня целиком, и я не услышала, как вслед за мной на кухню явился сын Летиции. Не дожидаясь, пока я поверну голову, он в спину спросил меня, какого черта я тут шарю, буквально такими словами.

Я повернулась столь стремительно, что слегка обескуражила парня, и попросила напомнить мне его имя.

— Бастьен, — ответил он, проглотив половину слогов, то есть один из двух.

— Очень хорошо, Бастьен, — сказала я, приблизившись к мальчику вплотную, что заставило его сделать несколько шагов назад, — сейчас я тебе объясню, почему я тут шарю, и лучше тебе пошире открыть уши, потому что я собираюсь заняться тем, чем должен заниматься ты, а именно уборкой. Ты посмотри, какой свинарник! Кола пролита прямо на обивку стула! А какая вонь! — Я направилась к мусорному ведру, вынула переполненный пакет и вручила Бастьену. — Кстати, сколько тебе лет?

— Семнадцать, — ответил он, выпустив из рук пакет.

— Семнадцать, — продолжала я, снова всучив парню пакет, — очень хорошо, Бастьен, дорогой. Как ты думаешь, что должен делать семнадцатилетний мальчик, если мама болеет? Прибираться на кухне, не сорить, готовить еду из нормальных свежих продуктов, а не заказывать всякую дрянь. Ты хоть спортом занимаешься? Взгляни на себя! — Я открыла холодильник и наклонилась, чтобы оценить ситуацию. — Вот, возьми немного денег на еду. — Я порылась в кармане джинсов и протянула купюры… в пустоту.

Мальчик пропал. Лишь перевернутый мусорный пакет подтверждал, что несколькими секундами ранее здесь стоял человек.

Мне стало невыносимо тоскливо, и я возмутилась. Но кто виноват? Да и в чем? Я надела резиновые перчатки и принялась тереть и скрести, словно изгоняла грязь из собственной жизни, затем вскипятила воду, сделала тосты, намазала на них паршивый джем, единственный имевшийся в запасе (я проверила все шкафчики), и соорудила поднос из коробки для пиццы: не то чтобы я терялась в изобилии кухонных принадлежностей…

Когда я возвратилась в комнату, Летиция все еще лежала. Одеяло она натянула до подбородка и, чуть прикрыв глаза, ухмылялась.

— Ты приготовила мне утиную грудку в апельсиновом соусе?

— Почти.

— А виски?

— Поднос не выдерживает, — ответила я, демонстрируя подруге коробку из-под пиццы.

— Ай-ай-ай, как нехорошо! — Летиция приспустила одеяло и села в кровати, опершись спиной о подушки.

— У тебя на кухне был полный кошмар.

— Вне всяких сомнений.

— Твой семнадцатилетний сын что — совсем безрукий?

— Напротив, у него руки и пальчики арфиста!

— Ты надо мной издеваешься?

— Вовсе нет. Очень мило с твоей стороны прибраться на кухне. Ты хорошая заботливая подруга.

— Я все помыла. Бастьен играет на арфе?

— Да. Он занимается этим профессионально. Я не говорила?

— Никогда. Ты не шутишь?

— Конечно, нет. Он начал, когда ему было шесть. Представь себе: вместо футбола твой шестилетний сын просит записать его на уроки игры на арфе. Между прочим, не так-то легко найти приличное место. Я водила ребенка в школу, куда записывались одни только девчонки с косичками и лентами, ждала, пока у него это пройдет. Но не прошло. Мало-помалу девчонки с косичками отсеялись, а мой Бастьен до сих пор играет. Он брал уроки регулярно и подолгу. Много лет подряд у него была учительница Мона, красивейшая женщина. Я думала, что он не бросает играть из-за нее, и, наверное, она тоже порой так думала, но время шло, и в конце концов я убедилась: дело не в красоте, а в инструменте. Бастьен очень рано поступил в консерваторию, кстати.

— С ума сойти! — вырвалось у меня.

— Да, такая у Бастьена история.

— А что еще, помимо арфы?

— Что еще?

— Ну, чем он еще занимается?

— Ничем.

— Ясно. Теперь понятно, почему, придя в кухню, где воняет, увидев переполненное мусорное ведро и вступив в лужу кока-колы, он и ухом не ведет.

— Ну да, его интересует лишь инструмент.

— Это бог знает что такое.

— Думаю, он воспринимает мир не так, как мы.

— Вздор!

— Несколько лет подряд я беспокоилась, расстраивалась из-за того, что он оторван от всего, занят лишь музыкой, но теперь смирилась.

— Естественно, человек привыкает даже к худшему, — беспощадно заметила я, помешивая приготовленный для Летиции кофе с молоком и сахаром.

— По крайней мере, у моего сына есть страсть, ради которой он отказывается от всего остального, в отличие от большинства из нас, влачащих жалкое тоскливое существование. Моего сына будто ведет за собой какая-то волшебная нить. Знаешь, его уже приглашают выступать за границей.

— Прости, но мне кажется, можно одновременно иметь страсть, быть превосходным музыкантом, даже избранным, и уделять время больной матери, заботиться о ней время от времени, или ты считаешь такие вещи несовместными? — Я протянула Летиции чашку, которую она оттолкнула.

Летиция порылась под одеялом, выудила оттуда толстый шерстяной свитер и натянула его, сообщив мне, что зима на дворе. Затем она попросила меня сходить за виски и оставить принципы, раз уж я согласилась отскребать дерьмо от ее кухонного кафеля.

Я вышла из комнаты, вернулась с бутылкой, стала наливать виски в стакан, а Летиция тем временем, к моему удивлению, съела один тост с джемом.

Без удовольствия она проглотила последний кусочек и подмигнула мне:

— Никакого алкоголя на голодный желудок. Я уважаю это правило.

— Тебе стоило бы уважать джем так же, как ты уважаешь виски, — сухо произнесла я, протягивая подруге стакан. — Не покупай больше такую гадость.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

— Да ладно, домашний джем такой же противный, как домашние корнишоны.

— То есть?

— Ты не пробовала домашние корнишоны?

— Нет.

— Вот и не пробуй. Фу-у! — Она поднесла свой стакан к моему носу. — За промышленное производство джема и консервированных корнишонов! — И Летиция залпом выпила все, что я ей отмерила.

Мне было не по себе. Я встала и направилась к занавешенному окну. Раздвинуть шторы одним махом? Раздвинуть потихоньку? Ничего не делать? Я сомневалась. Стала теребить ткань. Внезапно поняла, что, несмотря на многолетние доверительные отношения, только сейчас я осознала, как нелегко Летиции одновременно защищать сына и защищаться от него.

— И все-таки нельзя оставлять тело без внимания! Есть тело, есть дело, — грубоватым тоном заявила я.

Летиция взяла бутылку и налила себе еще.

— О чем ты?

— Я о теле.

— О каком теле?

— О том самом теле.

— Да что ты такое несешь?

Я отпустила занавеску, приблизилась к Летиции, снова села на край кровати и ущипнула подругу.

Она вскрикнула.

Я отдернула руку. Летиция смотрела на меня с возмущением.

— Я говорю о теле, которое чувствует, испытывает боль, живет, одушевляет те места, в которых появляется, вот о чем я говорю! О теле, которому плохо и хорошо, — я продолжала, не давая Летиции слова вставить, — о теле, которое входит на кухню, задыхается, потому что стоит дикая вонь и вокруг просто катастрофа, я говорю о теле, которое открывает окно, надевает резиновые перчатки, потому что ему нужна гармония во всем и повсюду, не только в музыке, я говорю о теле, которое ищет красоты даже в своей тарелке, замечает мелочи, переживает за свою больную мать, я говорю о живом теле и о миллиардах его живых клеток, понимаешь меня?

Летиция протянула мне свой стакан виски. Я взяла его и, не задумываясь, сделала глоток. Закашлялась. Хотела снова заговорить, но обожженное горло сопротивлялось.

— С Бастьеном уже семнадцать лет живу я, а не ты, — строго произнесла Летиция, забрав у меня стакан, словно я его недостойна.

— Я просто беспокоюсь за твоего сына, думаю о его жизни, о том, как он себя ощущает, запершись в комнате наедине с арфой, — выдавила я и не узнала собственный голос.

— Ты не живешь нашей жизнью, поэтому можешь только догадываться о том, что и как, — сказала Летиция. — Можешь пугаться, дрожать от страха, а мне приходится подстраиваться, понимаешь? Как могу, так живу. Когда надо выживать, комментарии излишни. Просто действуешь. Вот и все. Не ты сутками сидишь в комнате с арфой. И не я. Мало кто способен долгое время жить страстью. Большинство людей вспыхивают и тут же гаснут. Заешь, что я думаю?

Летиция сделала вид, что снова протягивает мне стакан, но когда я хотела его взять, она отдернула руку.

— Ты думаешь, что я не большой специалист по виски.

— Это правда, — она улыбнулась. — А еще я думаю, что не всем обязательно становиться в жизни такими, как мы привыкли. Некоторые люди просто менее приземленные, чем мы. Более легкие, более одухотворенные.

Обычно я могу часами дискутировать, не теряя хватки, — не из принципа, а потому, что любой сложный вопрос должен рассматриваться пристально, — и вопрос безответственного отношения к быту, нежелания пальцем пошевелить казался мне достаточно сложным, чтобы не давать слабину, однако вид моей больной подруги, прикованной к постели уже несколько недель, игнорируемой нашими бездетными знакомыми, почти уволенной с работы, вид одинокой матери трудного подростка, не имеющего понятия об элементарных человеческих ценностях, заставил меня замолчать, я лишь улыбнулась Летиции теплой дружеской улыбкой. Я подавила иронический смешок, который чуть не вырвался у меня, когда Летиция заговорила об одухотворенности. Только слепой мог бы назвать обрюзгшего равнодушного Бастьена легким и одухотворенным. В конце концов, подумала я, продолжая с пониманием смотреть на подругу, мои познания о мире музыки весьма скудны. Наверное, музыканты или, по крайней мере, одухотворенные арфисты — существа особенные, и необязательно им себя организовывать, их гибкий, как струна, позвоночник позволяет им лавировать, вилять, выходить сухими из воды, а плоть такая легкая, что без вреда для искусства можно целыми днями витать в облаках.

Сбитая с толку моим затянувшимся молчанием, Летиция в конце концов спросила, как у меня дела. Я честно ответила, признавшись, что дела у меня идут не плохо и не хорошо. Неужто я застряла где-то между добром и злом? «Хм…» — ответила Летиция. Затем под ритмичные глотки из стакана, который переходил из рук Летиции в мои и обратно, — при этом мы не забывали регулярно себе подливать, — я постепенно рассказала обо всем, что недавно со мной приключилось. Я долго описывала супругов Рива, которые чистосердечно отказались от круиза, их походку и лица, даже упомянула заварку для чая, которую видела у них на кухне. Я объяснила Летиции, что старик хочет поехать в Румынию и разыскать там сорт яблок, которого у нас нет, но который, возможно, сохранился там. Не упустила я и момент, когда Рива, не задумываясь о деньгах, подписали бумагу, подтверждающую их сознательный отказ от путешествия. Зачем-то я вплела в свою историю их сына Жонаса, которого ни разу в жизни не видела. Я дошла до того, что призналась, будто не понимаю, как Рива могли произвести на свет такого сына, ведь они удивительные, они скорбят не о своей судьбе, а о потерянной красоте: Жюст сказал мне, что, покушаясь на разнообразие мира, люди с корнем вырывают его красоту, и эта фраза так мне запомнилась, что я прокручивала ее в голове по нескольку раз в день. Как у Рива могла родиться такая пустышка? Я заявила, что знаю таких, как Жонас Рива, наизусть, потому что таких людей развелось видимо-невидимо, они вечно ищут виноватых и никогда не признают собственных ошибок, они хватают все, что плохо лежит, и обязательно находят жертву, которую можно разорвать на части и проглотить не жуя, они никогда никому ничего не должны, ни за что не несут ответственности и проживают жизнь в панцире равнодушия, который продолжает расти вплоть до самой их смерти. Я исправилась, уточнив, что, конечно, смерть, по мнению таких людей, не актуальна, поэтому им с большим успехом продают разные революционные лекарства для вечного консервирования.

Взгляд Летиции становился скептическим, и, хоть она слушала меня, не перебивая, по движениям ее головы я все отчетливее понимала, как велика пропасть между моим рассказом о Рива и моими реальными отношениями со стариками, которых я видела-то пару раз по делу.

— Ты ищешь гуру, только и всего, — отрезала Летиция.

— Прости?

Я посмотрела на занавески, словно за ними крылось объяснение моего абсурдного поведения.

— Многие люди так делают, — продолжила Летиция, — выбирают какую-нибудь знаменитость и ассоциируют себя с этим человеком, считают незнакомца лучшим другом, думают, что знают о его намерениях и поступках все. Но ты натура эксцентричная и решила выбрать себе вместо суперзвезды или психа, как Елена, прибабахнутых старичков.

— Черт знает что, — раздосадовалась я.

— Узнаю твой стиль, — произнесла Летиция так задорно, что я смутилась.

Тут я заметила, что бутылка виски опустела, подобно нашим стаканам. Алкоголь постепенно начинал замедлять мое кровообращение, и мне не нравилось это ощущение. Летиция, напротив, порозовела и выглядела энергичной.

Я заплакала и сама себе удивилась, потому что давным-давно этого не делала.

Летиция секунду подождала, затем стала шарить рукой по кровати в поисках бумажных платочков. Протянула мне упаковку, глядя в сторону.

Шумно сморкаясь, я сообщила о том, что Алексис Берг выпрыгнул из окна.

Летиция повернула голову и взглянула на меня так, словно я не я, а какой-то инопланетянин.

Я повторила, что Алексис Берг выбросился из окна. Я объяснила, что не знаю, из какого именно окна он прыгнул, но знаю, чем все закончилось, поскольку ездила в больницу и говорила с травматологом, неким профессором Каппелем, который не позволил мне навестить Алексиса и отказался его фотографировать.

— Ты с ним порвала?

На этот раз уже я посмотрела на Летицию с изумлением.

— Я знаю про вашу историю, — произнесла она, изо всех сил скрывая нахлынувшие чувства.

Я не понимала, откуда у моей подруги такие сведения, учитывая, что кроме меня и самого Алексиса о нас никто не знал, а мы, разумеется, не стали бы называть безобидную интрижку историей.

— Алексис ко мне заходил, мы разговаривали, — объяснила Летиция.

— Он заходил?

— Да.

— Когда?

— Не знаю. Неделю назад. Может, дней десять.

— И что он тебе сказал?

Тут Летиция вдруг вскочила с постели.

Словно я не сидела рядом с ней, словно у нее не болела спина, она бросилась к шкафу, достала вещи, молча оделась, направилась в ванную, вскоре вернулась оттуда с накрашенными глазами и забранными волосами, посмотрела на меня почти возмущенно — я-то до сих пор сидела на краешке кровати с платком в руках.

— Эй, шевелись, мы уходим!

10

О мнимых поэтах и черной кассе

Снова пошел дождь. Летиция вела машину не слишком умело, но неуклонно. По поводу пункта назначения она не сказала ни слова, а я не спросила. Я просто тихо сидела на своем месте, воздерживаясь от замечаний и стараясь не вскрикивать на каждом рискованном повороте. Внезапно Летиция затормозила перед пешеходным переходом. Перед нами продефилировала группа людей в костюмах и в галстуках, с большими зонтами в руках — они словно только что вышли из какого-то министерства или с семинара по фармацевтической промышленности.

— Взгляни на них, — воскликнула я. — Они выглядят такими уверенными в себе!

Летиция повернула голову и посмотрела на меня с недоумением, как смотрят на человека, внезапно сменившего амплуа и совершенно не в тему подавшего голос.

Я быстренько добавила, что меня поражала динамичность и самоуверенность, вернее уверенность этих людей в стабильности, в том, что жизнь никогда не изменится.

Летиция вновь сосредоточилась на дороге и сжала руль.

— Я вижу лишь хорошо одетых людей, которые пытаются не промокнуть, — заявила она, взвесив каждое слово.

Я сказала, что часто наблюдаю за людьми, которые куда-то очень спешат, бегут по улице, боятся опоздать на встречу, на мероприятие, и мне хочется представить себе этих людей спустя двадцать или тридцать лет на этой же улице, на этом же пешеходном переходе.

— Зачем? — резко спросила Летиция.

Я не знала, что ответить.

— Ты представляешь их мертвыми? — снова заговорила она. — По-твоему, многие из прохожих умрут через тридцать лет? Или, может, ты забавляешься, представляя их с ходунками?

Я молчала.

— Знаешь, врачи решили теперь вживлять людям чипы, — продолжала подруга. — Так что можешь оставить свои воображаемые ходунки и костыли. Не понимаю, зачем представлять себе страшное будущее. Реальность и без того… — Летиция выдержала короткую паузу, затем прошептала: — Лично мне хватает реальности.

И хотя мне не следовало развивать эту тему, я уточнила, что наблюдаю не только за прохожими, но и за собой, за нами, представляю, какими мы будем в старости, как мы будем относиться к тому, что провели свою жизнь на бегу, выполняя одну обязанность за другой, глядя лишь в будущее, уверенные в том, что никаких глубинных изменений в нашей жизни не произойдет, мы сами не изменимся, не изменятся наши интересы, наш статус, наша семья, общество, страна, мироздание.

Летиция нервно засмеялась.

Затем она спокойно заявила, что и старые, и молодые безнадежны.

— Ты тоже, — кивнула она на меня, — и когда тебе стукнет восьмой десяток, мы будем продолжать бегать как угорелые, утверждая, разумеется, что мы наслаждаемся размеренной жизнью, любуемся травкой и цветочками и все такое, ведь у нас ранимые, тонко чувствующие души, как у поэтов, а на самом деле, — вскричала Летиция, — мы будем по-прежнему за чем-то с утра до вечера гоняться, мы, мнимые поэты в компании настоящих поэтов, не замедлим шаг ни на секунду, потому что такова человеческая природа, мы вынуждены быть безумцами, у нас нет выбора, — почти завизжала Летиция, снова остановившись на светофоре, — мы обязаны стать безумцами, понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответила я.

— Мы должны быть безумцами, чтобы жить, — продолжала моя подруга, — иначе мы закончим, как Алексис, наберемся смелости и сиганем, чтобы остановиться раз и навсегда… Бедный, бедный Алексис, он потерял себя, — взвыла Летиция, изо всех сил вцепившись в руль.

Я опустила голову и принялась рыться в рукаве в поисках платочка, который туда засунула.

— Только бы Алексис умер, — сказала Летиция.

Мы тронулись, и Летиция, казалось, погрузилась в себя, но ненадолго, вскоре она снова подала голос, безо всяких логических связок сообщив мне, что мы держим курс на улицу Элмер-Фрессер, а точнее, в офис нашей драгоценной компании — прямиком к директору Седрику-Мартену Д. Пирмезу, с которым у нас не назначена предварительная встреча, но Летиции, да, Летиции Ланг есть что сказать этому уроду.

Не зная, с чего начать, я спросила, какого возраста этот самый урод, как будто возраст мог изменить наши планы.

— Откуда я знаю? Да и зачем мне знать возраст этого гаденыша? — возмутилась Летиция. — Он хочет забрать себе все деньги! Для того и избавляется от нас по очереди — оп, пинком под зад! Стоит мне лишь подумать о том, что Алексис облегчил ему задачу, сиганув в окно!.. Ох, кретин!

Летиция очень редко ругается, поэтому я воспользовалась случаем, чтобы осуждающим тоном спросить:

— О каких деньгах ты говоришь?

— Черная касса! — отрезала Летиция.

— Черная касса, — глупо повторила я.

— Конечно, какая же еще!

— И что в этой кассе?

Я спросила равнодушно, как человек, который не хочет афишировать свою неосведомленность.

— Ты забываешь о том, в каком мире живешь! — воскликнула Летиция.

Воцарилась тишина, Летиция довольно долго искала место на парковке. Затем она выключила двигатель, нагнулась, чтобы взять сумку, которую поставила мне в ноги, вскрикнула от боли, выпрямив спину, и объявила мне, что я должна узнать о Седрике-Мартене Д. Пирмезе правду, иначе он примет Летицию за полную дуру, которая привела с собой такого человека, как я, то есть очень, очень хорошего человека, ничего не смыслящего в финансах.

— Достаточно услышать твои вопросы, — бросила мне Летиция. — Ты ведь понятия не имеешь, как живут нормальные люди, не шишки какие-нибудь, а просто честный порядочный народ. Ты не знаешь, как они выкручиваются, чтобы не профукать свой хлеб с маслом.

Я уже собралась открыть рот, чтобы назвать слова Летиции оскорбительными, но в последний момент передумала.

Итак, я узнала от Летиции, что наша драгоценная компания, подобно всем прочим компаниям — не по причине своего малого масштаба, а просто исходя из логики вещей, — заключала так называемые эксклюзивные контракты или контракты на дополнительные проценты, чтобы иметь возможность складывать деньжата в неофициальную черную кассу, или синюю, или желтую (цвет не имеет значения), и даже такая недотепа, как я, должна понимать, что в туристическом бизнесе очень многие готовы заплатить двойную цену — транспортные компании, владельцы кораблей, машин, лошадей, повозок, отелей, апартаментов, домиков на колесах, хостелов, массажных салонов и салонов красоты, продавцы сувениров, гиды, говорящие на нескольких языках, — невозможно перечислить всех лизоблюдов, но никто долго не упорствует, кроме, может, суицидальных, потому что в наше время на экономику надеяться нельзя. Определенная доплата гарантировала, что клиентов отправят именно в южную часть дюны, а не в северную, что эксклюзивные ремесленнические изделия они купят тут, а не там, съедят вот такой бутерброд, а не другой, выберут эту экскурсию, эту вечеринку, эту шлюху — даже недолговечные сомнительные гарантии подобного рода на вес золота в наши дни, когда конкуренты наступают друг другу на пятки, изобретают ловушки, а пресыщенные уставшие клиенты забывают, что значит честность.

— И не надо читать мне нотации, — предупредила моя подруга, — потому что я тоже запускала руку в черную кассу, да, представь себе, у меня была своя необходимость, я оплачивала уроки Бастьена, арфу, музыкальные стажировки и все такое, как, по-твоему, мне это удавалось? В общем, придержи коней. Заранее спасибо.

Теперь мы имели дело с неприятной реальностью, которую, сидя под дождем в маленьком «фиате», нам предстояло рассмотреть «с праг-ма-ти-че-ской точки зрения» (важное слово Летиция произнесла по слогам), ибо все указывало на то, что Седрик-Мартен по какой-то лишь ему ведомой причине («Я выбью из него правду!» — хорохорилась моя подруга) решил положить в карман деньги из черной кассы, и этот факт лучше самого профессионального фотомонтажа объяснял странные события последнего времени.

— Да, — сказала Летиция, — вот уже несколько месяцев у нас в конторе творится неладное. Сперва уволили Венсена Б., ты его не знаешь, он слыл хитрецом, ему заплатили компенсацию и вытурили якобы из-за того, что компания не может предложить пост для специалиста такого высокого уровня. Видимо, он проглотил эту чушь, потому что ушел тихо — в январе или в феврале. Затем был случай с Бенжаменом П., нет, его ты тоже не знаешь, очень амбициозный тип под маской спокойного парня, он сорвался во время закрытия счетов. Вдруг снял галстук, расстегнул рубашку и принялся ласкать свой голый торс… знаешь, торс без единой волосинки… — Казалось, Летиция до сих пор под впечатлением. — А Бенжамен сам такой смуглый, волосы густые, было ясно, что он сделал эпиляцию и ноги побрил, да-да, штаны он ведь тоже снял, так что икры, бедра — все выставил напоказ, а ведь он даже не велосипедист, не профессиональный пловец — тем надо бриться, чтобы набирать необходимую скорость, а ему-то нет, он, наоборот, гурман, поесть вкусно любит, ну ты меня понимаешь… в общем, его коллеги не знали, куда себя деть, потому что директор по маркетингу вел себя совершенно ненормально, просто безумно, — заключила Летиция. — В тот день он ушел домой, и больше в компании его не видели. Говорят, его отправили в психиатрическую больницу. Но неизвестно, будет ли толк. Представь себе. Бенжамен заявил, что его зовут не Бенжамен.

— Боже мой! — вырвалось у меня.

— Ну да, — продолжала Летиция, которая, по всей видимости, решила взять отчет об этой истории на себя. — Так ты представляешь, он не только заявил, что его зовут не Бенжамен, но сказал, что его никогда не звали Бенжаменом!

— Ну надо же! — только и успела я ввернуть.

— Он говорит, что его зовут Андрас, что он венгр и родился в Трансильвании, — произнесла моя подруга почти шепотом, потирая лоб. — В общем, я хотела тебе объяснить, что все произошедшее совсем не совпадение, всего четыре человека в компании имели доступ к черной кассе, пятеро, если считать Седрика, которому достается чуть больше, чем остальным, поскольку он босс. Учитывая, что сейчас доступа к кассе нет ни у кого, можно сделать выводы. Сперва удалили Венсена Б., специалиста по рынкам, очень способного парня, — Летиция подняла большой палец, — затем очень вовремя спятил новоиспеченный венгр Бенжамен-Андрас, директор по маркетингу с чисто выбритым торсом, — Летиция подняла указательный палец, — далее Алексис, ответственный по развивающимся рынкам, решил самоуничтожиться, бедный-бедный Алексис! — Летиция медленно разогнула средний палец. — И, наконец, я, — большим пальцем левой руки Летиция прижала мизинец на правой руке, чтобы разогнулся безымянный палец, — я с дикой болью в спине, противовоспалительными средствами, транквилизаторами и новой должностью генерального секретаря, за которую мне даже зарплату не повысили, клянусь.

Повисла пауза.

Летиция исхитрилась и встала в своем кресле на колени, чтобы повернуться и достать с заднего сиденья зеленый зонтик.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, что этот гад Седрик-Мартен Д. хочет все себе захапать, — сказала Летиция, приняв подобающую позу в водительском кресле. — Но ему так просто со мной не разделаться! Пусть даже не мечтает! — зарычала она, открывая дверцу.

11

О том, как важно, чтобы под рукой всегда был хороший лечащий врач

Трижды обернув вокруг шеи шарф, спрятав под ним рот и нос, в каждом кулаке зажав по носовому платку, я вся в соплях сижу напротив своего терапевта, доктора Пилар Сандеман, и чувствую, как с каждой секундой растет моя досада. А ведь я сама выбрала этого врача, решительно отказавшись от услуг других специалистов, которых отсеивала годами. Да, всех людей, что, проанализировав мой недуг, хватались за ручку и выписывали лекарства, просили сдать анализы, изменить пищевые привычки, я нещадно вычеркивала из жизни. Я нуждалась в ленивом враче, который бы мало писал и уверял меня, что я здорова. Когда я заболевала, мне хотелось, чтобы рядом был тот, кто скажет, что я в порядке и что все будет хорошо. Я выбрала доктора Пилар Сандеман после того, как на первой же консультации она заявила, что, в общем-то, вне зависимости от лечения всем рано и поздно становится либо лучше, либо хуже и рано или поздно все кончают одинаково. «Так что, — сказала доктор Пилар, — если вы предпочитаете тратить деньги и расстраиваться, вместо того чтобы дышать полной грудью, если вы готовы глотать всякую химию, вместо того чтобы взять себя в руки, — дело ваше, но я вам этого не советую и не собираюсь прописывать таблетки». На протяжении последних четырех или пяти лет доктор Сандеман всегда говорила мне то, чего я от нее ждала, но во вторник двадцать пятого июня в наших взаимоотношениях произошел сбой. Мне вдруг захотелось, чтобы доктор восприняла мое недомогание всерьез, чтобы для меня был разработан достойный план действий: рентген, МРТ, обезболивающие на ночь, постельный режим, спреи, сиропы, антибиотики, кардиограмма, кислород, переливание крови, гипноз и снотворное. Но доктор Сандеман, казалось, меня не слышала. Я сказала: послушайте, доктор, со мной случилось неладное, меня унес ураган, я отбивалась, дрыгала руками и ногами, глупо и беспомощно, но мне так и не удалось победить стихию. Я уточнила, что угодила в воронку вихря, и там даже довольно тихо, и, может, мне стоит остаться там на какое-то время, да? Да, доктор Сандеман сказала, что прекрасно представляет себе и ураган, и воронку, и мою тревогу. Эта женщина пятидесяти или шестидесяти лет, спокойная, внимательная, понимала, что моя жизнь полетела под откос, потому что таково правило: жизнь каждого человека время от времени летит под откос. Но откуда доктору Сандеман знать? Ведь ее уютная жизнь проходит в чудесном кабинете в центре города, неужто у этой уверенной женщины тоже когда-то уходила почва из-под ног? Да ладно! Я смотрю на доктора Пилар С., разглядываю ее матовое лицо, ее кожу, которая выглядит мягкой и ухоженной, и думаю, что, наверное, она просто хочет показать пациентам, что она с ними в одной лодке, ну чтобы они не чувствовали себя одинокими, а на самом деле у Пилар С. идеальная жизнь. Она и вообразить не может, эта добрая беззаботная душа, которую каждый вечер где-то встречает славный муж с букетом цветов, как жизнь человека летит в тартарары. Не стоит чересчур досаждать Пилар С. в этот июньский вторник, ведь я должна получить от нее назначения на исследования, пока еще не слишком поздно.

Я напомнила доктору о том, что мы живем в забавное время — и не стоит понимать прилагательное «забавное» буквально. Пилар кивает. В общем, мы живем в эпоху, когда малейшая ошибка, малейший огрех — в любой области, не только в медицине — может оказаться фатальным, а ведь когда-то люди карабкались по деревьям и не боялись совершать ошибки, потому что почти всегда был способ их исправить, не то что сейчас — бабах! — и тебе на шею падает нож гильотины! Хрясь! Поздно, доктор… Какая жалость, все из-за вас, вы допустили ошибку, надо было проявить осторожность, изучить случай внимательнее, не искать легких путей. Нынче у людей нет времени на раздумья, они не могут позволить себе игнорировать волшебные технологии или сомневаться в них, а то окажутся на кладбище, и под кладбищем я подразумеваю не только клиническую смерть, но и жизненный тупик, подстерегающий каждого, кто упустил свой шанс. В моем случае нельзя было медлить ни минуты, и потому я сообщила мадам Сандеман, что мне трудно дышать, по ночам я встаю и слышу в своей груди жуткие хрипы, и нет ни малейших сомнений в том, что у меня какой-то страшный синдром, который надо срочно купировать, не так ли? Нет, докторша так не считала. Она считала, что у меня насморк, забиты пазухи, и, конечно, люди всегда плохо спят, когда им тяжело дышать во время простуды. Вот такую незамысловатую теорию высказала дипломированный врач. Неужели она верит, что мы, пациенты, утруждаем себя походами к врачам для того, чтобы услышать очевидность, которую и сами прекрасно знаем? Неужели она думает, что мы удовлетворимся признанием простого факта, когда наш организм требует правды, сокрытой за пугающими симптомами? Она даже не представляет, что на чеке, который я выпишу после приема, выступят написанные магическими чернилами слова — это будет мой смертельный диагноз. Да и вообще, известно ли Пилар С., внештатному врачу, что стоит мне выйти на улицу и сделать несколько шагов, как я найду другого врача, который с удовольствием на целую неделю загрузит меня исследованиями и анализами? Я слежу за руками своей докторши, которая ничего за мной не записывает, и вспоминаю о том, как выбрала ее из множества других, слушаю ее дивную певучую интонацию и чувствую раздражение, разглядываю искорки вокруг радужной оболочки глаза и угадываю ироническую улыбку, которую Пилар даже не пытается стереть со своего лица. Мне вдруг приходит на ум, что врачи — как машины. Если спишь по городу, достаточно маленькой недорогой модели, но если отправляешься в горы, в заснеженные дали, не стоит экономить ни на оснащении, ни на скрытых возможностях. Увы, Пилар Сандеман далеко до внедорожника. Я начинаю на нее злиться, вместо того чтобы упрекнуть саму себя. Я знаю, что мне суждено уйти восвояси несолоно хлебавши с улыбкой на устах, дабы не вызвать подозрений. Потому что больше никогда — даже если придется бороться с непреодолимым желанием — я не позвоню доктору Сандеман и не попрошу срочно меня принять, в чем она, кстати, никогда не отказывала. Я погрузилась в размышления о своих разочарованиях и о новых врачах, уже нарисовавшихся в моем сознании, как вдруг услышала заливистый смех и поняла, что доносится он отнюдь не извне, потому что окна закрыты. Нас в кабинете двое, доктор и я, а вокруг безжизненное медицинское оборудование и три впечатляющих макета самолетов, сделанных из материала, похожего на титан, и подвешенных довольно высоко. Однажды, рассказывая мне о необходимости дышать, а главное — помнить о дыхании, докторша призналась, что сама мастерит игрушечные модели и умеет к тому же управлять настоящими самолетами. На разговоры о дыхании я отреагировала скептически, мне казалось, что вопрос с дыханием Всевышний решил раз и навсегда, создав бронхиолы, альвеолы и прочие части человеческого тела, слава богу, хоть что-то в этом мире работает автоматически. Если бы нам приходилось еще и о дыхании думать, я бы решила, что Создатель проспал шесть дней сотворения мира. В тот раз, помимо аэронавтики, мы с терапевтом затронули тему эволюции, и я не помню, чтобы хоть раз мы подробно обсудили мои симптомы. А теперь она смеялась, хотя ни мое состояние, ни мои слова у меня лично не вызывали даже улыбки. К сожалению, Пилар Сандеман принадлежит к тому сорту людей, у которых наготове бессмертная теория на все случаи жизни. Докторша не стесняется вновь и вновь повторять мне: мол, беспокоиться стоит лишь о том, что от нас напрямую зависит. Моя история про ураган очень заинтересовала и позабавила Пилар. Та часть истории, где я дрыгаю ручками и ножками, пытаясь спасти свою шкуру, окончательно развеселила докторшу. «Что мы можем против урагана? — воскликнула она. — Только переждать его в безопасном месте, заделать окна». Пилар стала объяснять мне, что мы добрались до сути, что к ней постоянно приходят пациенты, считающие себя героями и героинями, борющиеся со стихией, с торнадо, с армиями врагов, пусть даже враги — их собственные домочадцы; этим людям кажется, будто они завоевывают мир, водружают свои флаги в горах, в Арктике, идут вперед, всех опережая. На самом деле эти люди зря тратят время, расходуют впустую столько энергии, что хватило бы ветряной мельнице, потому что бесполезно бороться с бурей и ураганом, ненастье надо переждать в укрытии, а затем, когда все успокоится, выйти на свет и заново выстроить разрушенный мир. Надо строить, а не разрушать. «Вот, например, солдаты, — продолжала докторша, схватив мою кисть и нащупав пульс, — солдаты, вернувшиеся с войны, для всех обуза: для страны, для работодателей, для людей, которые их любили. А почему? Потому что они опустошены. Как круглый хлеб, который за ночь выела изнутри прожорливая мышь. Случалось с вами такое? Встаете утром, начинаете резать прекрасный свежий хлеб, а внутри пустота. От вашего чудесного хлеба осталась лишь оболочка, корочка, так и солдат после войны», — заключила Пилар. Я лежу на смотровой кушетке и думаю: откуда этой болтушке известно, как себя чувствуют солдаты? Где она вообще видела солдат после войны? «Я повидала немало солдат, — сказала Пилар, — и хлеба, выеденного мышами; сначала у себя на родине, когда была молодым врачом, потом в другой, очень большой и могущественной державе, где я долго работала, прежде чем эмигрировать сюда, в эту крошечную страну, где никого не интересуют завоевания территорий, я каждый день радуюсь, что переехала, но вернемся к солдатам: когда они возвращаются с войны, все вокруг фальшиво улыбаются, устраивают разные почести, награждают героев медалями, но на самом деле никто видеть их не хочет, никто не знает, что с ними делать, ведь они совершенно пустые внутри, от них остается лишь скорлупа. Правда в том, — продолжала Пилар, — что между созиданием и разрушением пропасть, но люди почему-то часто путают одно с другим. Ваш друг выбросился из окна, понятно, но вы тут бессильны…» — Пилар подала мне руку, чтобы я поднялась с кушетки. Я оттолкнула ее руку, словно она меня током ударила, принялась бормотать: «Откуда вы знаете… но… но… кто вам сказал…» — «Ну перестаньте! — ласково произнесла докторша. — Вы ведь сами сообщили мне, что ваш друг выбросился из окна, вы не помните? Вы позвонили мне вечером, довольно поздно. Вы настояли на том, чтобы меня позвали к телефону. Вы просили меня позвонить профессору… как же его? Забыла. Вы думали, этот профессор скажет мне, в каком состоянии ваш друг, вы думали, что мне скажут правду, а вам правду не сказали, потому что вас сочли сумасшедшей, так вы мне заявили. Вы решили, что профессор Зепплен… Залеп… может… черт, я и вправду забыла, как его звать, но бог с ним, вы сказали, что у него есть основания полагать, будто вы не в себе. Вы соврали насчет своего имени. Вы были в смятении, вы не помните? — Докторша взяла меня за руку и легонько потянула, чтобы я наконец встала. — Я честно вам объяснила, что не считаю возможным звонить этому специалисту. Я ведь сказала вам об этом, правда? Я сказала вам, что вы ничего не можете сделать для друга, но можете позаботиться о себе, я настаиваю на этом, потому что надо мириться с реальностью, наше отчаяние не изменит ситуацию, наше непонимание не повернет время вспять, вы меня слушаете?..»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Хотелось бы знать, имеет ли смысл читать вслух тому, кто лежит без сознания

Прошло время, и я возвращаюсь к своему повествованию в середине ноября. Кто способен вынести ноябрь? Если я ничего не написала за лето и за первые месяцы осени, то не потому, что ничего не происходило. Люди вечно попадают в эту ловушку. Считают, что если жизнь не перенести на бумагу, значит, ее и нет, по крайней мере такой, какая заслуживала бы внимания. Многие наверняка считают, что все по-прежнему: супруги Рива у себя в горах, Алексис Берг в коме, Летиция Ланг мается спиной и денежными проблемами, а я устала от работы, недолговечных любовных связей и неопределенного, если не сказать туманного, будущего. Единственное, во что люди поверят, так это в то, что за прошедшее время десятки тысяч туристов отправились на каникулы в круизы. И это чистая правда. Десятки тысяч путешественников вернулись довольными, хотя и не такими уж отдохнувшими — не стоит забывать о том, что жизнь в круизах проходит строго по режиму, и это изматывает: вставать надо рано, есть и пить — по часам. Итак, многие вернулись из круизов, но не все: некоторые умерли, такое тоже случается, факторов риска предостаточно — возраст, закупорка артерий, жирная еда, чересчур красивые женщины на борту, слишком жаркая погода, полный вперед или сладкое безделье. Сердечные приступы и прочие недуги застают людей и в море, просто об этом никто не говорит. Мертвеца быстренько кладут в ящик — в наши дни корабли оборудованы специальными контейнерами для окочурившихся. Ящик ставят в холодное помещение, которое морские инженеры проектируют для подобных неприятных инцидентов, и, когда корабль причаливает к берегу, временный гроб тихонечко выносят через служебный выход в задней части трюма; вдову или вдовца, компаньона или компаньонку тоже выводят, а до того они, естественно, проводят время у себя в каюте и трапезничают в одиночестве. А если кто-то спросит, куда пропал человек, сопровождающие уполномочены отвечать: герр Бергман или сеньора Андресон (имена, разумеется, вымышленные) неважно себя чувствует. При этом необходимо уточнить, что медицинские работники уже занимаются упомянутым пациентом — лучшие говорить о медицинских работниках во множественном числе и прибавлять, что пожилому господину из Швеции и очень пожилой даме италошведского происхождения рекомендовано соблюдать постельный режим. Любопытного путешественника обязательно удовлетворит и успокоит такое объяснение. Даже самый проницательный турист ничего не заподозрит, ведь он и сам порядком устал от круиза и считает дни до возвращения домой. Тем временем сотрудник турагентства, впаривший мертвецу круиз «все включено» вместе со страховкой, гарантировавшей идиллический отдых в бирюзовых водах океана, займется ускоренной доставкой трупа на родину, дабы не затягивать с погребением. Надо представлять себе, что раньше ситуация порой сильно усложнялась. Родственники ждали покойника неделями и месяцами. Вмешивались коррумпированные санитарные власти разных стран, неблагонамеренные чиновники, кроме того, задержки объяснялись медленным движением транспорта и нехваткой транспортных средств. Теперь все изменилось. Люди могут чувствовать себя совершенно свободными и спокойно посещать любые уголки планеты, а если даже кто-то умрет, например, в долине Бутана, где ездят пока только на машинах с ведущими передними колесами, или на бурной африканской реке — не в самой реке, разумеется, а, скажем, на пироге, — можно быть уверенным, что тело доставят в Европу в кратчайшие сроки. Покойный возвратится домой в хорошем состоянии, и могилу или урну закроют так же быстро, как и откроют.

Но я, кажется, начала рассказывать о том, как прошло лето, чудесное, по большей части жаркое, а затем наступила осень, дождливая, брюзгливая, с безудержными порывами ветра, которые уничтожили разноцветную листву не хуже полчища короедов. Прошли месяцы, но Алексис так и не вышел из комы. Официально его кома уже не считается комой, потому что кома не длится так долго, однако его нынешнее состояние — как ни назови — не лучше прежнего. Теперь он без сознания лежит в простенькой палате больницы, где уже не так много разных мониторов и трубок и ничто не гудит, не щелкает, не мигает. Если заглянуть в стеклянную дверь, можно принять палату за обыкновенную комнату отдыха для врачей. Однако это впечатление обманчиво. Если войти и опуститься рядом с Алексисом на серый стул, — я попросила стул, потому что сесть в палате решительно некуда, — если приподнять простыню и собственными глазами посмотреть на то, что соединяет тело Алексиса с почти незаметными медицинскими аппаратами, если коснуться его руки и подождать, еще и еще немного — понимаешь, что всякий раз дотрагиваешься до одной и той же теплой, но неподвижной руки, которая не реагирует, не отвечает, не вздрагивает, не сжимается, не выражает покорности или возмущения. Во время первых посещений я предавалась исключительно созерцанию целлы, потом тела; надо сказать, мне сразу показалось, что Алексис очень красив на своем ложе. В какой-то момент я даже подумала: «Живой он не был таким красивым», — но тут же оборвала себя, вспомнив, что Алексис пока еще не умер. Много часов я потратила, пытаясь выяснить, как называется нынешнее состояние Алексиса, учитывая, что это не жизнь и не смерть. Существуют слова «кома», «вегетативное состояние», «состояние минимального сознания», но на самом деле мы способны различать только жизнь и смерть. Ни наша душа, ни наши глаза не улавливают промежуточных фаз, даже если для таковых имеются названия. И находясь в палате Алексиса, я не могла понять, кто или что лежит на кровати, кого я навещаю, в чьей компании я провожу время. Думаю, в первые десять или двенадцать посещений я не произнесла вслух ни слова. Может, я про себя ничего не говорила. Мысли просто не шли в голову, и хотя потом это кажется странным, на самом деле нет ничего странного в том, что ты впадаешь в ступор при виде не живого и не мертвого человека, который месяцами просто неподвижно лежит в постели. В действительности необходимо довольно долгое время, дабы приучить себя (я не говорю о визитерах, которые только на часы поглядывают) к мысли, что в этом пространстве, рядом с этим телом есть место чему-то еще, помимо вымученной тишины.

Невзирая на мое присутствие, в палате Алексиса царило безмолвие до тех самых пор, пока мне в голову не пришло, что, может, не лишним было бы поговорить с телом. Обычно в кино, когда герой впадает в кому, его родственники так и делают. Кажется, разговаривать с распростертым на кровати существом, не способным на человеческие реакции, — полезно. В кино компетентные врачи всегда объясняют, что, несмотря на отсутствие реакции, пациент иногда может слышать. Доктора, исполненные сочувствия и понимания, активно побуждают людей говорить с бездвижными телами, уверяя, что словами не навредишь, даже наоборот. В комедиях бывают жуткие сцены, когда родственники ругаются прямо в палате у несчастного больного, не подающего признаков жизни, обсуждают наследство, обещают свернуть друг другу шеи и так далее. Но и в этих случаях пациент не приходит в себя. Кстати, именно благодаря таким сценам из кино публика стала понимать, что такое кома и почему невозможно гарантировать выздоровление. Тем не менее фильмы не отражают реальности. В кино редко показывают беспомощных врачей, которые лишь имитируют деятельность, открывают рот только для того, чтобы их не сочли немыми. Кино не передает атмосферу безнадежной пустоты, пустоты палаты, куда не заглядывают больничные гуру, воспевающие радость завтрашнего дня. Пустыми воспринимаются палаты всех умирающих от долгой болезни. Этих людей в конце концов оставляют в покое. Рынок, где продают надежду, сворачивает палатки, так ледник, бывает, достигает своего предела, хотя мог бы простираться еще на километры вперед. Так вот именно из-за кинематографа люди, которые навещают родственников в коме, начинают воображать, будто благодаря голосу, каким-то приятным ободряющим словам пациент придет в себя, соберет волю в кулак и вернется к реальной жизни, хотя нет для того никаких причин — разве что за квартиру пора платить или еще какие-нибудь дела улаживать, за время комы дела имеют свойство накапливаться. Персонажи в кино обычно приходят в себя якобы благодаря голосу, который постоянно звучал у них в ушах. В кино мы, конечно, слышим голос всего несколько секунд, но за счет разных планов, монтажа и прочей операторской игры с подсознанием нам кажется, что голос звучал на протяжении многих часов, ведь кинематограф не живая жизнь, режиссеры знают это, а потому с удовольствием заставляют зрителя верить в несбыточное и выдуманное. Жаль, что прекрасный мир кино не имеет отношения к реальности. Можно подумать, режиссеры никогда не советуются со специалистами, чтобы довести до ума свои сцены с коматозными больными! Или, может, режиссеры считают, что реалистичные сцены не такие захватывающие, не такие интересные и не так понравятся публике, на которую рассчитывает продюсер, попивая водку и принимая решение о финансировании проекта. Еще режиссеры обычно подсаживают в палату к умирающему хорошенькую молоденькую блондинку или брюнетку. Девушка разрывает зрителю сердце страстными любовными монологами, иногда умеренным стриптизом — пуговички расстегнет и давай ласкать безжизненное тело, ложится рядом с ним — тут уж у зрителя не возникает ни малейших сомнений: да-да, персонаж придет в себя, откроет глаза, и ведь он действительно их открывает, и не только глаза — он и рот открывает, а там — сияющие невероятной белизной зубы. А что? Он их отбеливал, пока в коме валялся. Итак, дело сделано, режиссер может заняться следующей сценой.

Однажды — к тому моменту я посетила палату Алексиса не знаю сколько раз, и кажется, то, что я говорю «посетила палату» вместо «посетила Алексиса», свидетельствует о моем смятении лучше любых признаний — однажды я решила, что можно и побеседовать с телом, возле которого я провожу столько времени. Проблема заключалась в том, что я не знала, о чем беседовать с человеком в коме. Обычно я высказываюсь очень откровенно, выражаю свои мысли, не заботясь об удобстве, желаниях или мнении того, к кому обращаюсь. Прямота дорого мне обходится. Довольно быстро я сделала вывод, что мой способ общения социуму не подходит. Социум хочет, чтобы, высказываясь на ту или иную тему, мы принимали во внимание особенности наших отношений с собеседником, оценивали, насколько позволительна и уместна та правда, о которой мы хотим поговорить, и если правда не вполне позволительна, подгоняли бы ее по размеру, доводя до нужной степени приемлемости. Мне часто указывали на то, что главное — сделать заявление удобопонятным, а не правдивым. Многочисленные упреки заставили меня задуматься о том, что, вероятно, я общаюсь с людьми неправильно. Так я оказалась в ловушке, едва решив заговорить с Алексисом, но еще не осмелившись открыть рот. Компетентный посетитель сразу бы взял быка за рога, уверенным радостным голосом рассказал бы о последних новостях внешнего мира, чтобы пациенту захотелось поскорее вернуться к жизни. Умный посетитель, быть может, даже приукрасил бы происходящее, сказал бы, что улицы города залиты волшебным осенним светом. А мне вот хотелось, хоть рта я и не раскрывала, сказать Алексису, что его палата, где нет ни одного окна, внушает ужас, что по дороге в больницу меня сбивали с ног порывы ветра, а в лицо хлестал дождь, и у меня руки превратились в ледышки, потому что я не нашла в шкафу свои старые перчатки. Опытный посетитель наверняка утаил бы, что уже наступил ноябрь, а мне хотелось разболтать Алексису все на свете. И как раз про ноябрь я бы упомянула в первую очередь, я бы обязательно сказала, что этот жуткий месяц в самом разгаре и на месте Алексиса я бы еще немного полежала в коме, по крайней мере до января, ведь в декабре тоже очень тоскливо, хоть нам и навязывают ощущение праздника и суют в нос разные гирлянды и шарики для елки, а в январе уже легче, холоднее, но как-то светлее.

Вместо того чтобы произносить все то, что приходило мне на ум и, наверное, не слишком приличествовало случаю, я решила Алексису почитать. Например, можно было почитать книгу, которую я принесла в рюкзаке. У меня всегда с собой книга, хотя я никогда не читаю у Алексиса в палате. Я имею в виду, странно, что я никогда не читала для самой себя в палате у Алексиса, ведь делать там нечего, к тому же чтение пациенту никак бы не помешало. А тут вдруг мне показалось, что чтение вслух — отличное решение сразу двух проблем: во-первых, я наконец перестану печалиться, созерцая безжизненную красоту Алексиса, а во-вторых, мне удастся поговорить с человеком в коме, не тревожа его моими собственными мыслями. Читая вслух чужие слова, слова того, кто их взвесил, определив, насколько они приемлемы и правдивы одновременно, я снимаю с себя ответственность — не рискую сказать глупость и даю Алексису шанс услышать нечто оптимистичное, что поможет ему захотеть вернуться к жизни. Вынимая книгу из рюкзака, я подумала о том, что текст совершенно безопасен для Алексиса, поскольку прошел неоднократную проверку. Сначала его внимательно, хоть и второпях, в ущерб себе и поклонникам в ожидании невероятных приключений, громоздя правку на правке и заменяя один вариант на другой и третий, перечитал автор, спешащий поскорее все закончить, чтобы заняться зарабатыванием денег. Далее книгу добросовестно изучил издатель и редакторы, требующие изменить все, добавить драйва, дабы сделать текст увлекательным и понятным для публики, доступным. Другие редакторы, разумеется, сочли текст негодным и заявили, что читателей по очевидным причинам он не заинтересует. Дошла очередь и до критиков, которые пролистали или не пролистали изданный фолиант, а затем разгромили или расхвалили его. Так же поступили читатели. И наконец, чуть живой текст добрался до палаты Алексиса, где я изготовилась подменить им свое неустойчивое мнение об окружающей реальности. Увы, я не умела преподносить факты аккуратно даже тогда, когда они не были шокирующими.

Итак, я открыла книгу, на секунду задумалась: должна ли я начать сначала? Должна ли я рассказать об антициклоне над Россией и сделать скидку на то, что Алексис не в курсе всей этой истории? Или я могу начать с того места, на котором остановилась, учитывая, что главный читатель здесь я и пациент вроде не возражает? Я вынула закладку и положила ее на пол, потому что палаты для коматозных больных, в отличие от обычных, не оборудованы тумбочкой, ночником и прочими удобствами. В общем, по правде говоря, я начала с того места, где остановилась накануне вечером, лежа в кровати. Я повела себя так, словно Алексису уже известна история Ульриха и Диотимы, словно он знает, что над Атлантикой циклон. Я начала читать со слов «с тех пор», но с каких пор, в этом абзаце не уточнялось, и отношения Ульриха с женщинами представали в искаженном виде. Я осознаю жестокость такого вторжения в литературный материал, особенно если речь идет о человеке, не способном даже моргнуть в ответ. К счастью, вскоре рассказчик заговорил о многочисленных прогулках Ульриха с Диотимой. Правда, псевдоголубки в основном рассуждали об эпохе и критиковали наше восприятие реальности, вместо того чтобы целоваться в тени раскидистых деревьев и отдыхать на природе. Тем не менее я надеялась, что Алексиса хоть немного увлечет эта история и вместе с ее героями он вдохнет изумительно свежий воздух. Я была рада, что персонажи предпочитают передвигаться пешком, потому что скорость шага нравится мне самой, я могу выдерживать ее долго. Иногда текст меня так захватывал, что я забывала о слушателе. А порой, когда повествование замедлялось, я поднимала глаза на невозмутимое лицо неподвижного человека в надежде различить на нем тень смятения, какую-то едва заметную работу сознания. Мы с Алексисом никогда не говорили о любимых или нелюбимых книгах. Помню, однажды на корабле он сказал, что я слишком много читаю. Это правда, у меня маниакальная зависимость от книг, я держусь за них так же упорно, как некоторые люди — за психотропные препараты. Алексис еще тогда добавил, мол, ему необязательно читать, чтобы иметь представление о мире. Я сделала вывод, что его камень в мой огород как нельзя лучше отражает дух эпохи. Раньше люди стыдились своего равнодушия к литературе. Теперь они кричат о нем на каждом углу, словно о победе, не менее, кстати, славной, чем победа светского общества и торжественное избавление от Бога, ада и рая.

Не была ли моя процедура чтения злой и насмешливой пыткой? Ведь я навязала Алексису книгу, которую он не выбирал и сюжет которой я едва ли могла бы пересказать — если таковой там вообще присутствует. Вдобавок ко всему ни один из героев, включая знаменитого Ульриха, не принимал всерьез собственные идеи и рассуждения и, как правило, противоречил сам себе спустя пару абзацев. Текст растягивался, распухал от мыслей, раздумий, философствования, анализа, подробного разбора, изучения, измерения, исследования мира. Герои вели себя не так, как обычные люди. Они словно и не считали себя обычными людьми. Женщины не жеманились, не говорили, что им то холодно, то жарко, не желали иной жизни, не строили воздушных замков, не мечтали о принце или прекрасном любовнике. Если Алексис мало-помалу и начинал понимать суть истории, как могла вернуть его к жизни и взбодрить картина мира, в котором все герои впали в летаргический сон, хоть никто из них и не прыгал из окна? Окончательно махнув рукой на чтение, я вдруг испугалась, что Алексис придет в себя и обрушит на меня шквал упреков; впрочем, он оставался неподвижным, а я тем временем осторожно закрыла левой рукой напечатанное на зеленой обложке название книги. Я чувствовала, что поздно спохватилась. Алексис уже наверняка успел прочесть название, сделать выводы и окончательно разочароваться в жизни. Разочарование проникло в утробу Алексиса, тихо-тихо поднялось по нервным окончаниям к мозгу и там угнездилось. Завтра утром мне позвонят и скажут, что Алексис ночью умер и что так лучше, учитывая развитие событий в последние месяцы; разумеется, это большое горе, но по медицинским показателям смерть была неизбежна.

2

Если жертва была молодой и красивой и ее изнасиловали, это круто

Я спрятала книгу в зеленой обложке в сумку с чувством, что избавляюсь от страшного яда. Я взяла Алексиса за руку, посмотрела на него очень серьезно, как смотрят на людей, которым собираются сказать что-то важное, и вслух извинилась. Впервые с тех пор, как Алексис находился в коме, я смогла к нему обратиться. Воодушевленная собственными словами, я вслух признала, что мне не сразу удалось понять все тонкости. Я, как всегда, наваляла, знала ведь, что ему (Алексису) необходим заряд оптимизма и жизнерадостности, и ведь существуют подходящие тексты, я и сама их читывала когда-то. Да-да, я понимаю, что человек нуждается в утешении, законном и неоспоримом, а я просто не приняла этого во внимание. Я еще раз извинилась. Я не задумываюсь, насколько удобоваримы мои слова. Я сказала, что, наверное, не решилась строить отношения с Алексисом и ограничилась тем сплавом пустоты и скуки, который нас объединял, по той же причине — из-за собственной бесцеремонности. Вообще, если мы, как и многие другие, страдаем от пустоты жизни и скуки, это необязательно наша вина. «Разве мы несем за это ответственность? — громко спросила я, словно Алексис должен был ответить с минуты на минуту. — Вовсе нет! — заявила я, не дожидаясь ответа. — Мы бессильны». Когда мир рухнул, нас тут не было. И когда мир толкали в пропасть, нас не было. Алексиса не было. Меня не было. Не было никого из тех, кто сейчас живет на развалинах. Так и знай! Я торжественно пообещала Алексису, что в дальнейшем стану внимательнее отбирать тексты для чтения. Повсюду полным-полно приятных, легких, доступных для понимания книг. Наверное, существуют даже специальные библиотеки, посвященные этой теме, с рассказами разных людей, оказавшихся в коме и чудесным образом вернувшихся к жизни. Вот зуб даю! Я спросила у Алексиса, хочет ли он послушать какую-нибудь историю про кому. Распростертое на кровати тело, конечно, не шелохнулось. Окажись я жертвой язвы желудка, пожелала ли бы я услышать историю о язвах, пусть даже и безобидных, не оставляющих после себя никаких последствий? Нет, я, конечно, предпочла бы какое-то другое развлечение. Например, хороший детектив, историю, которая заставила бы меня немного напрячь мозги, вообразить, как юная Элиза, найденная изнасилованной и убитой спустя пять дней после своего исчезновения, села на поезд в 13:08 сразу после занятий в университете, как утверждает ее подружка Кларисса, у которой нет повода врать, хотя они с Элизой страстно увлечены профессором конституционного права Себастьяном X. Хоудером, отрицающим сексуальную связь с девушками, несмотря на откровенные фото, выложенные в социальных сетях: на них профессор запечатлен в непристойной позе в компании обеих подружек. Но все это еще полбеды. Открытым остается вопрос: почему могущественный банкир Кристиан Мортенсен утверждает, будто жертва заходила к нему ровно в 13 часов в тот самый роковой день? Банкир Мортенсен рассказал о том, что у них с Элизой был половой акт, быстрый и незапланированный, но завершенный. Кстати, лжесвидетельствовать Мортенсену совершенно невыгодно, учитывая его положение в обществе и то обстоятельство, что он женат на наследнице семьи, сделавшей огромной состояние на добыче сланцевого газа, и растит четверых детей. И тем не менее влиятельный банкир пришел в полицию с признанием спустя три дня после того, как нашли тело. Он рыдал, чувствовал себя опустошенным и не скрывал этого перед камерами. Мортенсен заявил, что главное для него — помочь найти убийцу двадцатиоднолетней Элизы, которая была любовью его жизни. О последствиях своих слов банкир не задумывался. Вот что странно: в сумке жертвы обнаружили прокомпостированный в пятницу 16-го в 13.02 на вокзале Л. билет на поезд на несколько поездок. Как убийце удалось прокомпостировать билет, а затем положить его обратно в сумку? Может, ему помогали? Может, банкир Мортенсен что-то скрывает? Может, Элиза и вправду заходила к нему в тот день, но в другое время, и события происходили не совсем так, как утверждает герой-любовник. Мортенсен связал жертву, засунул ей в рот кляп, изнасиловал, изуродовал и задушил прямо в собственном доме, где этажом ниже обычно играют дети и отдыхает жена, а затем банкир отнес тело на окраину города и спрятал под кучей компоста рядом с хижиной в общественном саду, где Элизу и нашли. Анализ ДНК подтвердил наличие спермы Кристиана Мортенсена во влагалище убитой, также были обнаружены следы еще трех видов спермы, принадлежавшей неизвестным мужчинам. Профессор конституционного права Себастьян X. Хоудер нанял адвоката и отказывается сдавать генетический анализ. В своем единственном заявлении прессе, которая дежурит возле его дома на возвышенностях Л., профессор Хоудер обвинил жертву и ее подругу Клариссу в нимфомании и политоксикомании[4]. Он также сообщил журналистам, что девушки, пытаясь достать запрещенные вещества, нередко прибегали к шантажу и распространяли сфабрикованные фотографии и фильмы, недаром обе подружки получили дипломы художников-графиков, специалистов по новым технологиям, прежде чем поступили в университет. Тем не менее психологический портрет жертвы, составленный родственниками, друзьями и различными ассоциациями, где Элиза работала на добровольных началах, абсолютно не совпадает с характеристиками профессора. Этот портрет, впрочем, не объясняет и связи Элизы с банкиром Мортенсеном, возглавляющим центральные комитеты нескольких национальных и международных фондов банковского управления. Удивительная правда заключается и в том, что, получив водительские права, Элиза тут же устроилась волонтером в региональную ассоциацию помощи больным, инвалидам и старикам или больным старикам-инвалидам, дабы развозить их по клиникам в случае необходимости. Доказано, что жертва посвящала благотворительности каждую субботу, а иногда и вечера в другие дни недели. Кроме того, она участвовала в кампаниях по сбору средств на борьбу с детскими болезнями, поскольку ее собственный восьмилетний брат Пьеро страдал тяжелым недугом и жил в специализированном медицинском учреждении. Никто пока не осмелился рассказать Пьеро о смерти сестры — ни родители, ни врачи, опасались, что мальчик не вынесет удара. Элиза часто его навещала, и ей единственной удавалось успокоить малыша, когда с ним случались истерические припадки. После исчезновения Элизы прошел двадцать один день, и Пьеро потерял терпение: он с утра до ночи рыдал, требуя увидеться с сестрой. Врачи решили увеличить дозу транквилизаторов, хотя исследователи до сих пор не предоставляют исчерпывающих выводов относительно воздействия подобных препаратов на детский организм и на психику ребенка. Порой лекарства лишь усиливают тремор и панику, вместо того чтобы успокаивать пациента. Препараты — порочный круг для организма, они загоняют сознание, заставляют мчаться по кругу на адовой карусели, которая никогда не останавливается. Тело, как и дух, перестает отзываться. Хуже всего, что дух и тело объединяются, начинают требовать все больших доз лекарства, считают, что без него жизнь не представляет никакого интереса. С сомнением я приподняла простыню и впервые внимательно рассмотрела Алексиса, вернее трубки, иголки и аппараты, к которым он был подключен. Я пыталась понять, в каком направлении циркулируют жидкости — что тело Алексиса вбирает в себя, а что отдает. Я вглядывалась в надписи на пакетах с капельницами, в экраны мониторов в надежде узреть идею спасения жизни, а не пустые махинации. За счет чего сердце продолжает биться? Почему к голове Алексиса не присоединены электроды? В наше время уже должны были изобрести компьютер, способный расшифровывать сознание, раз уж люди в добром здравии с нормальными нейронами не могут проникнуть внутрь черепной коробки и прочесть мысли. В мозгу у Алексиса происходят какие-то процессы несмотря на то что он бездействует. Но есть ли еще что-то, помимо химии, что поддерживает его жизнь? Может, душа? Ласково поглаживая неподвижные ноги Алексиса, словно покрывая их шелковистой защитной пленкой, я задумалась о том, хочет ли мой друг знать, кто связал, изнасиловал, изуродовал и задушил Элизу? А я в моем состоянии, чего хочу я? Вещество литературы действует так же эффективно, как лекарства. Никогда нельзя с точностью определить, полезна ли та или иная книга для здоровья. Авторы иногда говорят, что в их романах все точь-в-точь как в жизни. Вот еще! Лучше бы эти господа повнимательнее вгляделись в реальность. У них нет времени на обыденную жизнь. Они поспешно выхватывают из бытия то, что их завлекает, то, что заставляет их сердца биться быстрее и всегда во все времена заставляло людей трепетать. Разумеется, подобные авторы полагают, что прикоснулись в своих текстах к вечности. Но реальность не так проста и однозначна. Она правдива, многослойна и скучна. Она как две капли воды похожа на нашу жизнь, потому и утомляет нас. Писатели, будучи людьми довольно заурядными, эгоистичными, ленивыми, трусливыми, не всегда умными — в общем, самыми обычными, гонятся за деньгами и кусают себе локти в страхе остаться ни с чем, а в книгах, вместо того чтобы честно и хладнокровно поведать нам о реальной жизни, создают персонажей, с которыми без конца происходят невероятные, прекрасные или ужасные события. Герои книг оказываются втянутыми в череду немыслимых приключений, которые случаются и днем и ночью, превращая текст в концентрат саспенса, хотя мы отлично знаем, что меньше всего на нашу жизнь похожи блокбастеры. И конечно, дабы все увенчалось успехом, персонажи женского пола должны быть не старше тридцати лет. Дружный хор женщин за тридцать варит суп где-то на заднем плане или просто молчит, а затем исчезает.

Тем не менее историю надо двигать вперед. Тысячи искушений сидят в засаде, чтобы в любой момент переключить внимание читателя. Не говоря уж о том, что читателю еще надо сходить в фитнес-клуб, как рекомендует официальная медицина. Масса обязанностей ждет того, кто решил открыть книгу, а затем закрыть ее, убедившись, что жизнь человека в коме, вынужденного слушать мою декламацию, слишком замедленна, чтобы быть интересной. Автору следует проявлять осмотрительность! К счастью, непонятно какими силами обычно все-таки удается расшевелить героев, даже тех, на кого не рассчитываешь, вдруг раз — и кто-то, спрятавший голову в песок, показывает читателям свое лицо. Надежда снова в игре, жизнь стоит того, чтобы ее прожить, и в этой больничной палате словно тысячи Алексисов, таких же застывших и красивых, внезапно садятся на кроватях, выпрямляют спины, восстают из мертвых, влекомые жизнью, вновь ставшей интересной, а все благодаря нескольким словам рассказчика-бога. Ну что за чудо, дети мои, что за чудо!

3

Когда дни становятся короче, надо тратить время с умом

Наступил декабрь, и хотя никакой надежды этот месяц в себе не несет, у него есть большой плюс — он не ноябрь. Я решила съездить к супругам Рива. Они, кстати, совершенно не удивились моему звонку, и я это очень оценила. И не испугались. Не подумали, что я попрошу подписать еще какую-нибудь бумагу, из-за которой они опять потеряют деньги и окончательно испортят отношения с сыном. Им было приятно услышать мой голос, особенно в такое время года, подчеркнула мадам Рива. «А как приятно было бы, если бы вы заехали в гости, мы уж решили, что вы нас позабыли, это естественно, — поспешила добавить Эрмина, — у вас, наверное, много работы в городе?» Когда я призналась, что страдаю скорее из-за отсутствия работы и доходов, Эрмина назвала меня «бедной малышкой». Я напомнила мадам Рива, что найти клиентов очень сложно, поскольку мир изменился и за информацию никто платить не хочет. Всё есть в Интернете. На другом конце провода моя собеседница вздохнула. Затем послышался шорох и легкие толчки: Эрмина проделала с трубкой какие-то манипуляции, затем стала объяснять Жюсту, что малышка из турагентства так и не нашла стабильной работы. Рива взял трубку и заставил меня пообещать, что я скоро приеду в гости, но если вдруг ночью выпадет снег, подожду денек-другой, а то дороги стали так плохо расчищать, что ехать после снегопада — смертельный номер.

В день, когда я отправилась в горы, метеорологический кошмар, о котором предупреждал господин Рива, подстерегал меня во всей красе. Напрасно я вглядывалась в небо в поисках облачка, чья белизна сравнилась бы со снежной. Вокруг было белым-бело, но снег не портил настроение, он блестел на земле и на деревьях и казался смеющимся, даже игривым. Я бы не удивилась, если бы на месте какого-нибудь дорожного знака висела табличка «Въезд в волшебную зону», а дальше другая: «Ненастоящие феи будут немедленно изгнаны».

Когда я приехала к дому Рива, то сразу увидела Эрмину, тепло одетую, на скамейке и с биноклем в руках. Обняв меня и поохав по поводу того, что я без шапки, когда на улице такой холод, мадам Рива сказала, что я вовремя. «Я смотрела в бинокль, пыталась увидеть Жюста, там, — Эрмина указала пальцем вперед и вверх, — он где-то на склоне, мое зрение уже никуда не годится, а Жюст мог меня и ослушаться, я велела принести маленькую тоненькую елочку, что растут на опушке леса в пятнадцати минутах ходьбы от дома, а он, наверное, полез за высокой тяжелой елью, а ведь в любой момент может случиться снежный обвал». Я взяла бинокль, и после нескольких неловких попыток мне удалось настроить видимость. На фоне заснеженного пейзажа со скалами и деревьями ничто не напоминало человеческий силуэт с топором или сотрясаемую сверхъестественными силами ель. Я положила бинокль на скамейку и поймала на себе испуганный взгляд Эрмины. «Жюст уже давно должен был вернуться, — объяснила она. — Один бог знает, что он еще там задумал». Мадам Рива сделала над собой усилие, но улыбка едва получилась. Ей было не по себе, и я не знала, что сделать для того, чтобы Эрмина перестала воображать, как ее муж задыхается под сугробом высотой в два, или в три, или в четыре метра. Тут мы услышали откуда-то слева звонкий голос господина Рива, который даже почти не запыхался и шел к нам, влача за собой, словно убитого дракона, огромную замотанную в мешковину ель, которая спокойно бы могла красоваться на скромной главной площади маленького городка. Увидев меня, Жюст оставил дерево, чтобы мы смогли обняться, а Эрмина, наоборот, подбежала к ели. Мы услышали, как она охает и ахает на все лады, радостно восклицает, что дерево чудесное, иголочки сверкают, а какие они длинные, зеленые… «Но можно ли было жизнью рисковать ради какой-то елки! — Эрмина волновалась. — Это просто безумие, ведь в нескольких шагах от дома растут прелестные маленькие елочки». Мадам Рива раскраснелась и смотрела на мужа одновременно с упреком и восхищением. Жюст спросил, нравится ли ей дерево: да или нет? Эрмина ответила, мол, да, но… «Вот и хорошо!» — сказал Жюст, обратив мое внимание на то, что не было еще такого Рождества, когда они с супругой довольствовались бы тщедушной елочкой, вызывающей лишь сочувствие.

Когда мы уютно устроились в тепле, Эрмина заварила чай с домашней мелиссой, и каждый получил по куску восхитительного пирога и порцию сливок, супруги спросили, как у меня дела и как поживает парень, о котором я написала в открытке, тот самый, с кем произошло несчастье. Я честно призналась, что ответить на такие вопросы очень сложно. Откуда человеку знать, как у него дела? А если даже мы и знаем, то на какой промежуток времени распространяется это знание? Говорим ли мы о минутах, часах, неделях? А вдруг сразу после того, как мы ответим, у нас разыграется приступ кашля или жуткая зубная боль?

— Или случится инфаркт, — подхватила Эрмина, вспомнив Марселя Поннье, жителя деревни… — Которого вы, конечно, не знали, — уточнила она для меня, — но которого мы с Жюстом знали отлично, и вот однажды в расцвете сил…

— Это было двадцать восьмого мая две тысячи седьмого года около десяти утра, Марселю должно было вот-вот исполниться пятьдесят шесть — восьмого июня, — уточнил Жюст.

— И вдруг раз, и всё! — Эрмина уронила руки на стол.

Супруги замолчали, мыслями обратившись к покойному другу.

Спустя несколько секунд мои собеседники нарушили молчание, признав, что я права и, пожалуй, люди без конца повторяют, что все хорошо, из суеверия. Рива добавили, что мне они задали вопрос не просто так. Они действительно хотели знать, как у меня дела. Они меня часто вспоминали и говорили обо мне, потому что я им очень понравилась, хотя мы едва знакомы, в общем, они обо мне думали. Несмотря на спокойное времяпрепровождение вдали от города («ближайшая булочная в нескольких километрах, не говоря обо всем остальном», — вздохнула Эрмина), ясно, что жизнь везде сложная. Старики беспокоились, как бы со мной чего не приключилось, учитывая эти чудовищные туристические лайнеры, контракты на грошовую работу, молодого человека в больнице и наше общество, где все новости либо плохие, либо бредовые. Да-да, либо плохие, либо бредовые до такой степени, что Жюст перестал читать газеты и у него уже накопилось несколько стопок, а телевизор давно не работает, экран рябит, и Жюсту хоть бы хны.

— Кстати, насчет газет надо бы решить вопрос, пришли квитанции для оплаты годового абонемента, — напомнила Эрмина.

Жюст кивнул.

— Одному богу известно, отстанут ли от нас, если мы не заплатим за абонемент, — продолжала Эрмина, — знаете, конторы теперь совсем с ума посходили, сотрудники бегают за клиентами, как бешеные псы, даже если люди говорят, что не заинтересованы в услугах.

Ни с того ни с сего господин Рива заявил, что перечитывает Руссо. Не про воспитание и не сентиментальные романы, они немного чересчур, а вот «Исповедь» — самое то для долгих зимних вечеров. Столько страниц, что можно вполне обойтись без газет и телевизора. Кажется, будто он никогда не читал эту книгу, хотя на самом деле, конечно, читал. Только все перезабыл, одно запомнил: текст поразительный.

— А вы, мадемуазель, любите Жана-Жака Руссо?

Я склонила голову, не успев ответить.

Жюст признался нам с Эрминой, что его порой смущает чрезмерная откровенность этого Руссо, все-таки он мужчина, а не женщина. Некоторые фразы годятся для романсов, ну в какие это ворота? А с другой стороны, иные абзацы берут за душу, может, из-за того, что там описываются природа, растения и деревья, — трогают до слез. Жюст Рива вдруг опустил глаза, словно неосторожно ступил на хрупкую ледяную поверхность и рискует провалиться под воду.

Вновь воцарилось молчание, и мне в голову пришла мысль. Я спросила у господина Рива, захотелось ли бы ему послушать «Прогулки одинокого мечтателя», если бы он лежал в больнице без сознания.

Жюст глубоко задумался, затем уточнил у меня, испытывал ли бы он сильные боли.

— Мадемуазель ведь сказала тебе, что ты был бы без сознания! — возбужденно воскликнула Эрмина.

— Я понял, но и без сознания можно мучиться.

Я с ужасом подумала, что ведь господин Рива прав. Почему-то я решила, что Алексис спит сладким сном и единственная проблема — услышит он меня или нет.

Необъяснимый рефлекс заставил меня протянуть тарелку за второй порцией пирога.

— Жюст! — вскричала Эрмина, кладя на мою тарелку кусок пирога. — Ты своими рассуждениями пугаешь девушку, а ведь она думает о молодом человеке, который попал в больницу!

— Так вы хотите почитать Руссо этому парню? — ласково спросил у меня Жюст.

Я кивнула.

— Тогда честно вам признаюсь: когда у меня что-то болит, я предпочитаю тишину. Даже музыка, знаете, когда болеешь… Может, пара нот, но не симфонический оркестр. Может, скрипка или виолончель.

Я опять кивнула.

Тут в разговор поспешно вмешалась мадам Рива. Она хотела знать, каковы прогнозы докторов относительно комы, купила ли я елку и стоит ли украшенное дерево посреди моей квартиры, радуя глаз.

Я ответила, что врачи не то чтобы суетились вокруг коматозных больных и спешили с прогнозами, а атмосфера в том крыле больницы примерно такая, какая царила в замке Спящей красавицы спустя много лет после того, как та отравилась яблоком.

— Бедный мальчик! — вздохнула Эрмина и с сожалением добавила, что только в сказках от долгого сна спасают принцы.

Я сказала, что еще меня страшно бесит больничное кафе, куда люди заглядывают, чтобы хоть немного прийти в себя.

Супруги слушали меня с любопытством.

Я стала рассказывать о кафе, подробно описывая пустые прилавки, жирные подносы, дешевые столовые приборы, сэндвичи на мякишевом хлебе, бледные маленькие кусочки невнятного пирога, допотопные кофейные машины, я упомянула искусственный сахар, синтетическое молоко, печальные столики, гремящие неудобные стулья и сделала вывод, что такой ужас — это слишком даже для особо опасных заключенных.

Старики смотрели на меня круглыми глазами, они были под впечатлением.

Я признала, что моя наивность, конечно, не знает границ, но там, где человеческая жизнь в опасности или висит на волоске, хочется хотя бы видеть приличный чайный салон — не побоюсь этого слова.

Эрмина и Жюст смотрели на меня с сомнением.

Я объяснила, что считаю: именно в больницах должны ставить самые удобные на свете бархатные кресла; круглые столы со скатертями чуть ли не до полу на таком расстоянии друг от друга, чтобы и не в тесноте, и поговорить можно было; торшеры с абажурами, рассеивающими мягкий свет; именно в больницах должны подвешивать к потолку гигантские стеклянные люстры, расстилать ковры ручной работы, а приятный обслуживающий персонал в белых перчатках и с идеальными прическами волосок к волоску пускай бы возил тележки из белой латуни, нагруженные всякими деликатесами, даже если пациентам не хочется ни есть, ни пить, или здоровье не позволяет, или принципы какие-нибудь, — по крайней мере, больные и навещающие, к которым я теперь тоже отношусь, верили бы в существование Рая, ведь здесь, на нашей бренной Земле, что-то напоминало бы о нем.

Супруги Рива молчали.

— Ну так вы поставили елку? — вымолвила наконец Эрмина, слегка коснувшись пальцами моего рукава.

Я лишь вздохнула, чтобы не утяжелять атмосферу ненужными словами.

— Бедное дитя! — воскликнула мадам Рива и обратила взгляд на мужа.

Снова воцарилась тишина, позволившая каждому подвести черту под собственными мыслями и сделать несколько глотков чая.

Жюст встал из-за стола, чтобы подкинуть в дровяную печь полено. Затем он направился к кухонному ящику, выдвинул его и вернулся с листком бумаги. Он протянул его мне и попросил прочесть ответ румынского корреспондента, с которым господину Рива удалось связаться благодаря одному другу, занимавшему раньше пост главного лесничего коммуны. Я сразу поняла, что румын этот человек еще молодой, поскольку он явно прибегнул к помощи интернет-переводчика — изобретения, конечно, интересного, но имеющего лишь отдаленную связь с настоящим переводом.

Господин Рива подождал, пока я подниму глаза, и спросил, что я вычитала.

— Мне кажется, — осторожно ответила я, — что господин Имре Кэсэру Касуеску-Хейер — владелец яблоневой рощи на юге Карпат и что он готов уступить вам ее по выгодной цене.

— Так я и подумал, — усталым голосом ответил господин Рива.

— Сколько яблонь? — спросила Эрмина.

Я снова погрузилась в письмо, состоявшее из причудливого сплава букв и цифр, словно переводческая программа дала сбой или сообщение было зашифровано с помощью специального алгоритма.

— Несколько десятков или сотен тысяч яблонь, не очень понятно, — сказала я.

— Нас с тобой могут здорово надуть, Жюст! — воскликнула Эрмина.

— Единственное, что яснее ясного, так это то, что, если вы купите яблоневую рощу, ваш корреспондент сможет уехать в Бразилию и начать там свой грандиозный бизнес.

— Вообще-то я написал ему короткое письмо, задал конкретные вопросы и не говорил, что собираюсь покупать рощу, — проворчал Жюст Рива.

— Жонас предупреждал нас, чтобы мы не связывались с румынами, — напомнила Эрмина мужу.

Она повернулась ко мне и уточнила, что Жонас, их сын, адвокат, занимается очень серьезными делами и предупредил их с Жюстом по поводу Румынии.

Я шепнула госпоже Рива, что уже имела удовольствие пообщаться с ее недоделанным сынком. Разумеется, я выразилась иначе.

— Жонаса послушать, так вообще не стоит выезжать из деревни, всюду одни бездельники да мошенники — и в Германии, и у нас! — громыхнул господин Рива.

Эрмина посмотрела на мужа довольно холодно.

Я воздержалась от лишних слов, догадавшись, что Жонас у четы Рива играет роль мячика для пинг-понга, и матчи выдаются довольно сильные.

— Я напишу этому румыну, чтобы расставить все точки над «и», — невозмутимо произнес Жюст Рива. — Мы с Эрминой летом отправимся в Трансильванию, ни с кем заранее ни о чем не договариваясь, и на месте всё решим.

— Господин Рива, если позволите, небольшое замечание… не стоит ничего писать этому человеку, вы даром потратите время.

— Малышка права, — сказала Эрмина. — Может, этого человека вовсе не существует или у него столько яблонь, что нам в жизни не заплатить.

Я молча кивнула.

Жюст вернул бумагу в ящик стола и вернулся к нам — чуть сильнее сгорбленный, чем до того, как мне показалось.

Затем мадам Рива поднялась и включила духовку. Она вынула из холодильника большущее блюдо с гратеном и поставила передо мной. Спросила, что я об этом думаю — тут только молодой картофель, брокколи, лук, никакого мяса на ночь, лишь немного бекона, много грюйера, сметаны — не хочу ли я перекусить перед выходом, чтобы не вести машину по серпантину на голодный желудок, а то уже скоро совсем стемнеет?

— Здесь еды человек на десять! — воскликнула я, хотя полагалось произнести совсем другое.

Эрмина загадочно улыбнулась.

Затем они с Жюстом перемигнулись.

Мадам Рива поставила гратен в духовку и сказала, что сейчас все мне объяснит.

4

Ревность в человеческих отношениях многое объясняет

Эрмина снова села рядом со мной, налила всем чаю и начала свой рассказ, предупредив меня о том, что история, которую она хочет поведать, проста и в то же время сложна, история — доказательство того, до какой степени наш мир сошел с ума. Вы не представляете себе, насколько он обезумел!

Она подула на чай и сделала несколько глотков.

В общем, началось все просто. Понимаете, каждый в деревне знает, что Эрмина Рива — отличная повариха. Такие слухи быстро разносятся, в этом нет ничего особенного. В деревнях много чего происходит: у одних беды, болезни, у других радостные события, люди стареют, сил у них все меньше и меньше, и вот многие стали приходить — просить, чтобы Эрмина приготовила еду для такого-то или такой-то, пока человек на ноги не встанет, иногда это длилось днями, а иногда месяцами. Эрмина согласилась, решила: для пятерых или для десятерых приготовить еду — какая разница? Она стала готовить, учитывая вкусы и привычки разных людей, — сначала никто ей особо ничего не говорил, но мало-помалу сведения дошли, — так вот Эрмина стряпала, стряпала, потом раскладывала порции для каждого больного и уходила в деревню со специальной сумкой на колесиках, сохраняющей теплую еду теплой, а холодную — холодной. Все были довольны, но кое-кто заревновал, один или двое, но и двоих достаточно, чтобы распустить отвратительные сплетни. Стали рассказывать, будто Эрмина готовит для больных ради денег, мол, деньги так и текут рекой, зарабатывает старуха на бедах других людей, хотя Эрмина в жизни не скупилась ни на масло, ни на мясо, клала во все блюда только хорошие продукты — но что поделать с дураками! Пускай купаются в своей злобе в одиночестве — их стоит только послушать, руки опускаются, правда?

Я сказала, что полностью согласна.

— А потом однажды…

— И вот однажды…

Мадам Рива всплеснула руками, а месье Рива осторожно погладил жену по плечу.

Однажды вмешалась коммуна. Социальные службы. Эти, которые занимаются помощью на дому и прочим. Однажды Эрмине позвонила какая-то дама из главного города коммуны. Дама из службы. Она сказала, что ее коллеги хотят навестить Эрмину и задать вопросы по поводу еды, которую она готовит для соседей. Эрмина, конечно, спросила, что такого важного хотят узнать коллеги, но дама отказалась отвечать по телефону. Однажды в понедельник около десяти утра к господам Рива явились люди. Их было трое. Две женщины и мужчина. Они занимали какие-то важные должности.

Эрмина повернулась к мужу и спросила, не помнит ли тот, какие должности занимали те люди, но Жюст не помнил.

— Неважно, — продолжала Эрмина. — Они устроились на нашей кухне, как мы сейчас, я предложила кофе. Они отказались. Сказали, что пришли с проверкой — все выяснить по поводу моей кулинарной деятельности, — а не ради пустой болтовни. Вы представляете? И тогда…

Эрмина вздрогнула. Полено в печи еще потрескивало.

Незваные гости стали задавать вопросы. Они хотели, чтобы Эрмина показала свой кулинарный диплом. Какой еще диплом? Эрмина посмотрела на них круглыми глазами. «Неужели у вас нет диплома профессиональной поварихи, мадам Рива?» — заговорила пожилая женщина с шелковым платком на шее; платок был очень красивым, наверное, из редкого шелка с розовыми и красными маками, какие распускаются в мае — чудо! Эрмина ответила, что у нее, конечно, нет диплома, откуда такие странные вопросы? В свое время она, как все девочки, ходила в школу ведения хозяйства, потом работала то здесь, то там — в отелях, в ресторанах — до тех пор пока не родила. Жонас родился, когда ей исполнился двадцать один год, мальчик был здоровым, только вот спать не давал ни днем ни ночью, Эрмина никогда этого не забудет. Потом последовали два выкидыша, почти один за другим, и состояние стало… как сказать… тяжелым, большое горе. Наконец родилась Леонора, и Эрмина с Жюстом совсем сошли с ума от счастья, не будем преуменьшать. Так что нет, мадам Эрмина объяснила людям из социальных служб, что диплома повара у нее нет, но это не помешало ей готовить еду изо дня в день на протяжении почти шестидесяти лет семейной жизни — иногда по нескольку раз в день, и никто, кстати, никогда не жаловался, а если месье и дамы не верят, то могут спросить у жителей деревни, у соседей, у всех.

— Я им сказала, как сейчас вам говорю, — объяснила мне мадам Рива, и взгляд ее слегка затуманился — так на глади воды появляется рябь, когда стая диких уток взмывает в небо.

— Вы все сделали правильно, — кивнула я.

— Если вы думаете, что они на этом успокоились, то ошибаетесь, — продолжала Эрмина.

Мужчина из социальной службы вдруг выскочил из-за стола — как дикарь — и потребовал, чтобы Эрмина показала кухню. Мадам Рива чуть в обморок не упала, ей до сих пор дурно от одних только воспоминаний. «Но вот же моя кухня, у вас перед глазами! — ответила она. — Какую еще кухню вы хотите увидеть?» Мужчина и бровью не повел. Он лишь взглянул на Эрмину, которая в этот момент тоже встала из-за стола, сверху вниз, будто он возвышается над ней на метр, хотя на самом деле Эрмина была почти такого же роста, и сказал, что имеет в виду не личную кухню, а ту лабораторию, «где вы, госпожа Рива, готовите еду для наших клиентов». Эрмина и вправду чуть сознание не потеряла. Она схватилась за спинку стула месье Рива. «Какие еще клиенты? Какая лаборатория? Вы в своем уме?» Мадам Рива хотелось прокричать эти слова прямо в лицо бесноватому типу, который стоял прямо перед ее собственной раковиной, заметила она, у нее на кухне, но она не осмелилась, потому что «знаете, иногда с властями лучше не связываться». Одно неоспоримо: старый кусок сала мягче, чем этот тип, которому хватило наглости явиться в ее дом и свысока на нее смотреть. Эрмине пришлось вытерпеть еще две или три фразы, которые, вне всяких сомнений, навсегда останутся самыми глупыми из всех, какие она слышала и еще услышит. В частности, сотрудники социальных служб заявили, что она, Эрмина Рива, почти преступница, безответственная женщина, подвергавшая риску здоровье клиентов, занимавшаяся предосудительной деятельностью, не имевшая представления о гигиене, за огромные деньги продававшая еду, не соответствующую нормам сбалансированного питания. К счастью, государство вовремя вмешалось. И пришло время положить конец незаконному бизнесу, который организовала эгоистичная жадная женщина, не подумав о том, что кулинарная деятельность строго контролируется и подчинена конвенциям, соглашениям, меморандумам, жесткой оценочной системе: всё ради психического и физического здоровья граждан.

— В тот момент Жюст, тихо сидевший на стуле, вдруг встал, — продолжала Эрмина.

Он приказал этой сволочи убираться вон, Эрмина не предполагала, что ее муж способен обратиться к представителям власти в таких выражениях и таким тоном, так вот, супруг велел им выметаться, иначе он, Жюст Рива, угостит их топором по шее — так поступают с цыплятами, прежде чем их ощипать, и, конечно, цыплят жалко, но когда речь идет о негодяях, то удар топора может быть благословением, спасением общества.

Работники социальной службы убежали, поджав хвосты, а Эрмина перестала готовить еду для нуждавшихся. Только…

— Только на этом дело не закончилось, — прошептала Эрмина, и лицо ее озарилось, как у Святой Девы, чье изображение можно увидеть на открытках.

Я погладила Эрмину по руке и сказала, что мне нужно выйти на воздух и выкурить сигаретку, прежде чем я дослушаю историю до конца.

— Можете здесь курить, нам с Жюстом все равно, мы не очень любим запах табака, но я зажгу свечу, она будет благоухать, к тому же это красиво.

Я все же попросила, чтобы меня выпустили подышать воздухом, и, надев шапочку господина Рива и три вязаных кофты Эрмины, оказалась в кромешной тьме перед домом.

Было так холодно, что фильтр сигареты прилип к моим губам. В полной тишине царствовала зима. Свет, падавший из окон кухни, не озарял ничего, с таким же успехом можно было разглядывать пейзаж при свете зажженной спички. Напрасно мы пытаемся оставить после себя след, свет, напрасно отправляем в небо колечки дыма. Мы ничто. И с этим ничем надо уметь жить. Я сделала несколько шагов по снегу, которого после моего приезда выпало еще больше. Подумала об Алексисе. Я с трудом представляла себе, чтобы Алексис согласился отправиться сегодня вместе со мной в горы — если был бы в состоянии. Я гадала, смог ли бы он посмотреть на Рива моими глазами, а не как на двух старых идиотов, которым во что бы то ни стало надо впарить самые дорогие и самые бесполезные услуги. Сказал ли бы мне сейчас Алексис, забрав у меня сигарету, что обожает такие моменты — вне времени — и ждет не дождется гратена Эрмины? Он гурман. На корабле частенько заглядывался на мои десерты. Я улыбнулась воспоминанию, и мне вдруг захотелось схватить санки и головой вперед на животе скатиться с горы под детский смех и крики. Но где же эти раскрасневшиеся сопливые ребятишки, играющие в снежки? В темноте на белых полях я не различала ничего — ни следа чьего-то присутствия, даже снеговика с носом-морковкой не было, ни намека на снежный бой или едва сдерживаемые слезы из-за потерянной в снегу рукавички.

Голос Жюста Рива остановил мой жалкий поток сознания.

Он стоял рядом со скамейкой, где я нашла Эрмину, когда приехала. На нем был пуховик, показавшийся мне слишком легким для такого холода. Жюст вписывался в пейзаж точь-в-точь как черные деревья, следившие за нами со склона.

Я призналась, что все вокруг кажется мне таинственным и немного пугающим из-за тишины, из-за того, что не слышны детские голоса.

Жюст со мной согласился и попросил ничего не говорить жене. «Деревня пустеет, — объяснил он, — те, кто приезжает, никогда не задерживаются надолго». У них с Эрминой нет внуков. Так уж вышло. Жизнь теперь хватает людей прямо за горло и долго не отпускает, держит непонятно где, непонятно зачем. А когда все-таки отпускает, люди оказываются наедине с собой, со своим одиночеством и болью. Жюст замолчал. «И однако, — продолжал он, — на свете столько брошенных детей и столько неприкаянных людей». Люди всегда переезжали, переходили с места на место, мигрировали, так что у нас в крови частички всего мира, мы полны песка из пустынь, грязи равнин, известняка и гранита. Пока земля остается землей, люди будут странствовать. Хотим мы этого или нет. Жюст обращался ко мне всем сердцем. Он признался, что обычно помалкивает на эту тему. Тема опасная, ведь нынче никто не хочет знать, откуда он родом. Раньше люди всегда рассказывали, откуда они родом, иногда вечера напролет, конечно, кто-то врал, кто-то кого-то судил, кто-то с кем-то переставал общаться. Это не плохо и не хорошо, но по крайней мере за каждым человеком стояли другие люди, целая цепочка людей, добрых или злых, смелых или трусливых, и о них можно было говорить. Даже некоторым людям, родившимся в деревне, пришлось уехать. Даже работящим. Когда земли не хватает, добродетели не имеют значения. Многим пришлось уехать за тысячи километров. Мы предпочитаем об этом не вспоминать. Нам проще закрыть окна и двери и сидеть взаперти, карауля свой дом и жалуясь на одиночество и боль.

Жюст Рива пропустил меня к лестнице, ведущей в дом. Он попросил не обращать особого внимания на его болтовню. Может, просто мир стал слишком сложным, и старикам его не понять. Может, старикам самое время заткнуться и уйти на покой — Жюст не имеет ничего против — чтоб я знала.

Когда мы вернулись на кухню, Эрмина вручную взбивала яичные белки. Пока мы были на улице, хозяйка дома решила, что в такой холод шоколадный мусс никому не повредит. Не говоря уж о Кристофере, англичанине, давно обосновавшемся в деревне и несколько дней назад заболевшем, — ничего страшного, просто усталость, он гурман, не откажется от десерта Эрмины, который она занесет ему завтра к обеду.

Пока Жюст убирал со стола после полдника, чтобы накрыть к ужину, я наблюдала за движениями Эрмины, которая не пользовалась никакими мерными чашками и, однако, производила впечатление хозяйки, взвешивающей каждый ингредиент до грамма. Помешивая шоколад на водяной бане, Эрмина сказала мне, что социальные службы недолго паслись в деревне и что, конечно, это секретная информация. Спустя какое-то время после того, как пищу, приготовленную в подобающих лабораториях, доставили клиентам, Эрмине стали звонить — и по телефону, и в дверь. Люди приходили к Эрмине тайком — сын парализованной Мари-Луизы, две не слишком приятные дочери мадам Монтанжеро — Эрмина не собиралась перечислять мне всех, просто хотела дать представление; в общем, являлись люди, чьи родственники не желали есть пищу, которую доставляли социальные службы, больные просто-напросто выбрасывали эту стряпню в мусорное ведро или в сад, если таковой имелся. «А все потому, — объяснила Эрмина, — что социальный суп жидкий и пресный, как ключевая вода, ни грамма соли, а в картофельном пюре никакого картофеля — короче, ни запаха, ни вкуса у этой еды не было, она только отбивала желание жить». После многочисленных дошедших до Эрмины жалоб решено было схитрить и вступить в заговор. Доставку социальных обедов никто не отменял — боже упаси, это могло бы привлечь внимание властей. Так что государственные траты уменьшить не получилось, но что поделать! Вопрос социальной кухни решили мигом. Эрмина улыбнулась мне, признавшись, что ее курицы — десяток всегда приходится держать, чтобы были свежие яйца, — с удовольствием уминают государственную еду.

— Теперь понимаете, почему я приготовила такой большой гратен? — прошептала Эрмина, словно агенты, побывавшие у нее на кухне, оставили после себя жучка.

Я молчала.

Мое молчание Эрмину не смущало. Она выдвинула ящик, взяла нож с тонким длинным лезвием и открыла духовку. Надо было проверить готовность гратена, который, как я теперь поняла, ждали не только мы втроем.

5

У нас перед глазами разворачиваются неведомые сражения

Алексис Берг умер ночью. Или, может, на рассвете. Точно никто не знает. Из больницы мне сообщили приблизительно в восемь утра. Я лежала в кровати, но не спала. Я размышляла. Пыталась вспомнить, какой день на дворе. Несмотря на закрытые занавески, я угадала, что идет сильный снег, и надеялась, что снег шел всю ночь. Снег — вот что возвращает мне ощущение настоящего, здесь и сейчас, хотя сегодня впечатление слабее, чем обычно. Почему? Я лежала в кровати, прокручивая в голове этот вопрос. Потом зазвонил телефон. Снег уже не снег, потому что для него больше нет в мире места. Только упадут первые хлопья, как начинается жестокая борьба с ними. Грязные громыхающие машины заводят мотор, по дорогам разбрасывают химические вещества, автомобилисты хотят проехать любой ценой, а люди — протолкнуться, всем плевать на существование снега. По телефону медсестра спросила, я ли у аппарата. Я ответила «да». Она напомнила, что мы несколько раз встречались, я ее помню? У нее длинная коса, всегда уложенная на левую сторону. «Да, — подтвердила я, — я помню вашу косу, вас зовут Доротея, это я тоже помню». — «Да, правильно, Доротея, вы однажды еще разозлились и спросили, почему мы не пользуемся компьютерами для общения с пациентами в бессознательном состоянии, помните?» — «Точно, да, я задавала вам этот вопрос, и не только вам, даже главной медсестре, которая не хотела со мной говорить, мадам Шпинцихнаузер, кабинет сто девять, если мне не изменяет память, пришлось силой держать дверь, она обошлась со мной как с полоумной!» — «Да, мне рассказывали». — «Вам рассказывали?» — «Да, у нас слухи быстро разносятся, знаете, проблема в том, что вы не член семьи господина Берга, поэтому ваши права ограничены». — «Ну еще бы! Я прекрасно знаю, что мои права ограничены. Мадам Цельпихгауссер мне об этом раз сто напомнила, она в своем маразме до того дошла, что потребовала у меня общие счета за электричество — наши с Алексисом Бергом, а иначе она не собиралась отвечать на мои вопросы, представляете?» — «Мне очень жаль, Анита действительно бывает бестактной». — «Какая Анита?» — «Анита Шпильцейхгаузер бывает бестактной, но она настоящий профессионал. Мы заметили, что вы часто навещаете господина Берга и подолгу с ним сидите, не все родственники проводят с больными столько времени. А наша задача — правильное аккуратное лечение, понимаете?» — «Да, я понимаю, но проблема моего родства с Алексисом не имеет никакого отношения к вопросу, который я задаю: почему вы не используете больше новых технологий для того, чтобы вступить в контакт с поврежденным мозгом? Вы меня слышите? Это все равно что рыть землю голыми руками, когда в вашем распоряжении механическая лопата. Это просто непростительно, и наверняка здесь замешаны большие деньги, вы так не считаете? И конечно же, медицинский консерватизм, ограниченность мышления, без конца сменяющие друг друга учреждения, не говоря уж о начальниках, которые с утра до вечера думают, как подсидеть босса, хо-хо!» — «Послушайте, вы задаете очень сложный вопрос, а я просто медсестра, я работаю уже четыре года и могу вам сказать лишь одно: у нас очень четкий протокол, действительно четкий». — «Ну конечно, Доротея, я вам верю, и я рада, что вы сегодня позвонили. Какие новости? Как Алексис?»

По телевизору в новостях все время показывают сражения людей и машин со снегом. Чтобы мы следили за происходящим, затаив дыхание, нам внушают, что перед нами разворачивается трагедия, что силы противников примерно равны, а исход неизвестен. По воле СМИ мы кусаем губы и забрасываемся попкорном в ожидании нового эпизода. Однако мы отлично знаем, что Снежную королеву давно выгнали из дворца. И мы можем сколько угодно хлопать в ладоши, видя, как бедняжку выпроваживают пинком под зад всякий раз, как она делает шаг в сторону своих бывших владений. В этой истории не все чисто, в ход наверняка пустили вилы, копья, головы рубили только так, и чьи-то недостойные рты отдавали отвратительные приказы. Нынче палачи готовы проехать много километров, чтобы в горах насладиться настоящим снегом, который оказывается необходим для развлечений и хорошего настроения. Снежную королеву будто просят вынуть голову из петли и немного развлечь народ. А когда снег сползает с арендованных склонов, не желая покоряться лыжникам, когда лавина накрывает дороги, унося до зубов экипированных искателей приключений в Гималаи, все сразу сердятся на снег — такой-сякой, коварный, во всем виноватый, зловредный, лукавый, враждебный, от рук отбился, не хочет быть послушным пушистым домашним снежком. Вот о чем я думала, прислонившись лбом к кухонному окну и прижав трубку к уху, наблюдая, как падает снег, пока медсестра Доротея, которая работает в отделении коматозных больных уже четыре года, сообщала мне, что Алексис Берг умер то ли ночью, то ли на рассвете. Я слушала голос Доротеи, понимая, что она совершает вольность и ей может влететь за звонок, потому что я не член семьи и у меня нет общих с Алексисом счетов за электричество, а подделывать я не умею. Я сознавала, что медсестра действует не по протоколу, махнув рукой на правила и отчеты, и задумалась о том, почему одни люди способны видеть дальше своего носа, протоколов, отчетов и правил, а другие нет, и почему снежная феерия, превратившая город в сказку, трогает сердца одних, а других оставляет равнодушными.

Когда я повесила трубку после разговора с медсестрой, я поняла, что на дворе двадцать седьмое января.

6

Уход

Мертвый Алексис Берг не так красив, как живой. Теперь я это знаю. Я знаю это, потому что вижу это. На протяжении долгих месяцев, когда я навещала Алексиса в больнице, я этого не знала. Я все время сомневалась. Мне казалось, что без сознания Алексис красив, красивее, чем живой на корабле, отплывающем из Салоников. Я не могла подобрать слова, чтобы обозначить состояние Алексиса между жизнью и смертью.

Теперь я вижу смерть. Она у Алексиса на лице. Она угадывается в его теле, хотя тело уже в гробу, а гробы всегда отвлекают от смерти — покойник элегантен, красиво одет, кругом кружева из искусственного шелка. Смерть сразу видно. Стоит только порог переступить. Она отпечатывается на лице, она в теле, сокрытом под нарядной одеждой. У человека вроде бы сохраняется прежнее лицо, кожа, руки. Да, все по-прежнему. Но это уже не Алексис. Вот почему об умирающих говорят, что они уходят. Так всегда говорят. Детям так говорят, чтобы их успокоить, чтобы отвлечь их от неприкрытой правды, от суровой истины, от жестокости смерти и заставить думать о далеком путешествии — пешем походе или круизе. Себе мы тоже рассказываем такие сказки. Алексис ушел, ведь его здесь нет. Нет нужды заглядывать в гроб в маленькой больничной комнатке с серыми занавесками на окнах. Стоит только порог перейти, сразу чувствуешь, что никого нет. Никакого ледяного дыхания и других пугающих образов. Это вопрос восприятия, только и всего. Мгновенного восприятия отсутствия. Перед вами тело, но больше ничего. Тело уже не обитаемо тем, кто в нем находился. Улитка покинула свою раковину, черепаха — свой панцирь, змея сбросила старую кожу. Далеко ли они собрались? Как бы там ни было, языковые формулы, связанные с идеей ухода навсегда, — верны. Можно сколько угодно подбирать слова, мы этим и занимаемся, никто нам не мешает, но в конечном счете мы оказываемся в точке невозврата. Кто-то был здесь, и вот его здесь нет. Совсем. Кто-то, кто жил здесь, больше здесь не живет. И не оставил на хранение, например, глазное яблоко — на случай, если изменит решение и вернется. Осознание необратимости, окончательности решения все меняет. Не нужен сигнал тревоги, не нужен свет фар или специальное оповещение, чтобы уяснить — все кончено. И даже напротив, нет никакого света, никаких сигналов, полная кромешная тишина — все кончено. Те, кто не хочет близко подходить к гробу, могут себя не пересиливать. Они узнают о смерти не больше тех, кто достигнет цели, оценит искусственный шелк и обрадуется, что не лежит на месте покойника. Те, кто долго не отходит от гроба, в конце концов, конечно, начинают представлять себя мертвыми, в шелках и кружевах. Люди думают о том, что надо бы приложить усилия, чтобы прилично выглядеть в гробу — привлекательно, с чистыми волосами и ухоженными руками. У Алексиса кожа натянута, будто ее кто-то специально натянул. А ведь он не страдал. Он кажется маленьким, худым, хотя был высоким — метр восемьдесят семь, не меньше. Просто удивительно, как сдувается мертвый человек. Видимо, дыхание жизни, о котором все говорят, что-то, в сущности, нематериальное, занимает много места. Стоит лишь взглянуть на того, кто перестал дышать. Это зрелище потрясает. Ничто, даже обрушение собственного дома во время торнадо настолько не впечатляет. Человеческое сознание устроено особым образом, мы мгновенно воссоздаем разрушенный мир. Стихийное бедствие еще не закончилось, а наш разум уже выстраивает высоченную башню на месте дома, где раньше стояли наш рабочий стол с книгами, наше красное кресло, лежали наши вещи. Однако перед лицом мертвеца даже самые сильные из нас, даже те, чей разум воспаряет в космос, не смогут убедить себя — разве только на ничтожную долю секунды — в том, что обитатель тела вернется в свою оболочку. Опустошенное тело так твердо и необратимо заявляет об уходе, что все вокруг замирает: слова перестают звучать, слезы высыхают, жесты остаются незавершенными. Находятся, конечно, люди, способные усомниться в реальности. Они кричат: нет-нет-нет, рыдают: нет-о-нет, но в глубине души даже эти люди знают, что да. Те, кто в истерике начинает трясти мертвое тело, целовать его или обнимать, — тоже все знают. Те, кто прерывает малоприятную тишину и начинает рассказывать, будто умерший в другой жизни стал сильнее и счастливее и, освободившись наконец от плоти, чувствует себя прекрасно, — знают, что принимают на веру лишь одну из возможных версий одной из возможных сказочек. С пустой оболочкой не поспоришь. А все остальное вполне можно оспорить — да. Даже Большой взрыв кто-нибудь, вооружившись линейкой и составив пару уравнений, обязательно оспорит, и, может, это будет вовсе не любитель историй про яблоко, ад и Бога. Любовь тоже можно оспорить. В любви, впрочем, есть формулы, подобные смерти: например, «я тебя не люблю». Но даже в экстремальной ситуации найдется голос, который опровергнет эту формулу, скажет: нет, я знаю, ты меня все еще любишь. Мы видим, что, несмотря на тарелки, вылетающие из соседских окон, несмотря на пустые шкафы, любовь существует. Стоит лишь нагнуться и собрать осколки этой до сих пор дышащей любви. Но перед покинутым телом мы бессильны. Мы не можем доказать жизнь. В реальности, а не в научно-фантастических книгах — доказательств жизни после смерти нет. Если, конечно, не считать крутящие столы, свечи и замогильные голоса весомым аргументом в пользу загробных увеселений. И не забудем о привидениях в ночных рубашках. О кошачьем взгляде. О том, как покачивается таинственная лодка на волнах таинственной реки. Вот если все это не считать, то никаких доказательств.

Я не хочу брать Алексиса за руку, потому что знаю: рука холодная. Я привыкла к его бесчувственной, но теплой руке. Мне незачем прикасаться к его неподвижным пальцам, я знаю эти ощущения. Уже знаю. Я не хочу гладить его по лбу, ведь это уже не его лоб. Я не плачу. Даже если бы здесь, в этой подвальной отдаленной серой комнатке, отданной под погребальные дела, десять или двенадцать человек принялись бы хором реветь, Алексис бы их не услышал. Так что не вижу смысла поднимать шум, говорить о душе, обсуждать цвет рубашки, выбранной для Алексиса кем-то из ответственных за погребальные дела, удивляться тому, как по-прежнему хороши его губы, смотрите-ка, можно подумать, он улыбается, я не стану всего этого делать, убеждая покойника в том, что попрощаться с ним пришла толпа людей. Ведь я одна.

7

О необходимости превращать погребение в искусство

Моя подруга Летиция Ланг очень любит горы и прогулки в горах. По крайней мере, так она мне сказала. Но сейчас, когда мы с лыжными палками пробираемся через снега, я начинаю сомневаться. Во-первых, у Летиции уже совершенно мокрые ноги, хоть она хвасталась горными ботинками со специальной защитой от снега. А во-вторых, я чувствую, что с каждым шагом Летиция все больше от меня отстает, впрочем, не так сильно, чтобы я не слышала, как она пыхтит и жалуется: мол, склон слишком крутой, пейзаж никакой, на небе тучи, снег тяжелый, ветер дует прямо в лицо, мороз колючий, давление низкое, снаряжение плохое, ноги замерзли, во рту пересохло и есть хочется. Я стараюсь не отвлекаться на мысли о возможных препятствиях, двигаться вперед, чего бы это ни стоило, в надежде, что произойдет чудо, которое химики объясняют исключительно химическими процессами, а я предпочитаю не объяснять вовсе, а просто проживать, да-да, проживать моменты, когда душа воспаряет и тело становится таким легким, что можно почувствовать себя вне этого мира и не тревожиться о том, куда все катится.

Через два часа прогулки в гору, запомнившейся мне во всех деталях, включая монотонное ворчание у меня за спиной, я ощутила такую усталость, опустошенность, словно ко мне прицепили огромный камень в десять раз тяжелее меня самой. У меня в голове вот-вот произойдет короткое замыкание. Никогда раньше я не испытывала ничего подобного. Провод воспламенится — и привет. Честно говоря, я, конечно, приблизительно представляла себе, что такое всем известное выгорание, о котором постоянно пишут в журналах, но я не думала, что сама окажусь жертвой — да еще прямо здесь и сейчас, стоя в горах под облаками и тучами и созерцая невозмутимый пейзаж.

Расчистив палками клочок земли, я бросила на него клеенчатую подстилку с двойной защитой от влаги и бухнулась сверху, не удосужившись снять рюкзак. Я сделала глубокий вдох, закрыла глаза и уши, словно собиралась на неопределенное время погрузиться под воду. Я пришла в себя, когда раскрасневшаяся задыхающаяся Летиция наконец поравнялась со мной. Прежде чем она успела что-либо сказать, я сообщила, что у меня сейчас взорвется голова. Подруга поняла меня с полуслова. Она не предложила мне аспирин. Она знала, о чем я говорю, и просто плюхнулась в снег рядом со мной, не подложив под попу даже клеенку. Летиция протянула мне термос с горячим чаем. Я, прикрыв глаза, стала пить маленькими глотками. Обыкновенный сладкий чай в горах показался мне совершенством.

Сказать, что в горах было тихо, — ничего не сказать. Тишина воспринималась как что-то необычное, тревожное. Робея, мы с Летицией не решались ее нарушить. В понедельник мы присутствовали на церемонии в честь Алексиса Берга. Как иначе сказать? Слово «честь» кажется неуместным, учитывая обстоятельства, но другого слова нет. Два дня назад мы с Летицией принимали участие в церемонии прощания с Алексисом. Процедура была короткой, простой, формальной. Так всегда происходит, когда у покойного нет семьи или друга, который взял бы на себя организацию похорон. Осуществляется стандартная процедура. Мужчина, должно быть сотрудник больницы, с бейджем, на котором значилось «М. Мартен», заговорил и сообщил нам, что мы собрались попрощаться с господином Бергом, Алексисом, скончавшимся в ночь с 26-го на 27 января в возрасте тридцати семи лет. Сотрудник не осмелился сказать «мы все собрались почтить память господина Берга запятая Алексиса». Видимо, М. Мартен умел считать и, досчитав до трех, усомнился в том, что троих присутствующих, включая его самого, можно назвать «всеми». Что касается формулировки «некоторые из нас собрались почтить память Берга запятая Алексиса запятая скончавшегося в возрасте тридцати семи лет», то она была бы чрезмерной, хотя и грамматически правильной. Затем М. Мартен сделал пять шагов по направлению к черному аппарату и, прежде чем нажать на кнопку, объявил, что под музыку, когда он приведет в действие машину, мы можем помедитировать или вспомнить время, приятно проведенное с Алексисом, или все вместе — медитация плюс воспоминания. Сотрудник больницы отлично справлялся со своей ролью, он не улыбался, не выглядел ни грустным, ни бодрым, ни подавленным, не произносил лишних слов, не делал лишних движений, у него даже глаз не дергался. Он был словно компьютер, он выполнял то, на что его запрограммировали, компьютеры очень удобны, только иногда ломаются. Затем М. Мартен сел на маленький незаметный стульчик в углу комнаты приблизительно в семи метрах от гроба. Я вдруг задумалась, начинается ли имя Мартена с буквы «м» или «М.» на бейдже означает «месье»? В любом случае буква удобная, я тут же мысленно стала называть сотрудника месье Мартеном. Думаю, Летиция тоже. Если бы мы в ту минуту отвлеклись, мы могли бы шутки ради придумать Мартену имя на «м», например, Матьяс Мартен, или Матис, или просто Мэт, или вообще Мартен — может, его родители очень спешили и были великими шутниками. На двери кабинета у сотрудника висела бы табличка «М. М. Мартен» или «М. Мартен Мартен». Машина, которую месье Мартен привел в движение, стала издавать булькающие звуки с интервалом в десять секунд между вибрациями. Если бы раздался звук накатывающей морской волны, мне, возможно, удалось бы вспомнить время, проведенное с Алексисом на корабле. Но машина только булькала. И напрасно я мысленно билась головой о плексиглас, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях. Вины месье Мартена, конечно, в этом нет. Что он мог поделать? Так уж вышло, что больница, в которой умер Алексис, занималась похоронными делами. В отличие от большинства других больниц, давно отказавшихся от этой радости. Таким образом, благодаря застарелому консерватизму больницы, еще теплое тело Алексиса перенесли из палаты второго этажа в подвал. Там в маленькой лаборатории ответственные за подготовку тела занялись туалетом Алексиса: его помыли, одели, напомадили, причесали, напудрили и положили в гроб. Затем гроб вкатили в комнатку с занавешенными окнами — что толку раздвигать шторы, пускай все вокруг будет серым. Больница заботилась о том, чтобы тело выглядело достойно и чтобы с покойным могли проститься все желающие. Тот факт, что я оказалась единственной, кто пожелал увидеть Алексиса прежде, чем гроб закроют, говорит о том, как плохо продумана экономическая составляющая похоронного дела больницы: ради меня одной не стоило тратиться. Хотя нельзя сказать, что похоронный отдел бездействовал: тело Алексиса уже подготовили к процедуре прощания, а больница с помощью полиции все продолжала искать члена семьи или близкого друга, который компенсировал бы затраты. Потому что все имеет свою цену, особенно в больницах, которые много на себя берут. Ведь не моют же тело покойника бесплатно. Этим занимается санитарка или стажер, который едва сводит концы с концами и потому соглашается на сверхурочные. Те, кто думает, что М. Мартен занимается благотворительностью, тоже ошибаются. Этот сотрудник бог знает какого административного отдела выключил свой компьютер в понедельник примерно в девять пятьдесят утра и оставил недоработанную базу данных, чтобы спуститься в подвал и провести церемонию прощания далеко не бесплатно. Все знают, что публичные выступления оплачиваются лучше, чем перекладывание бумажек. Не забудем и о том, что бюджет, выделяемый больницей на процедуру прощания и выступление месье Мартена, не меняется в зависимости от числа присутствующих. Бросается в глаза бесперспективность подобного подхода. Стоит кому-то умереть, как начинаются разнообразные траты. Однако учреждение могло бы выбрать совсем иную стратегию заботы о людях, и странно, что этого еще не случилось. Если бы совет сосредоточился на результате, а не на услугах, выбор стал бы очевидным. Ведь с одной стороны, есть покойники, которых все хотят лицезреть и которые, следовательно, не нуждаются в бесплатных услугах больницы, а с другой стороны, есть те, с кем почти никто не приходит проститься. Так не выгоднее ли было бы сосредоточиться на первой категории и плюнуть на вторую? Иными словами, почему бы не бросить все силы на инновации, на развитие новых подходов, результаты каковых можно было бы оценить по достоинству, например, почему не подумать об организации благотворительного фонда и благотворительных гала-вечеров, которые вечно привлекают тьму щедрых знаменитостей и прессы? Никто не упрекнул бы больницу в том, что она делает ставку на результат, то есть на цифры, на имидж, ведь нет смысла вкладывать деньги, если этого никто не видит и если вложения не окупаются, по крайней мере, пятикратно. Пятикратно — это еще мало, учитывая нынешние представления финансовых рынков о прибыли. Окупится ли пятикратно вложение в прощальную церемонию Алексиса Берга? Конечно, нет! Логично предположить, что больница, в которой умер Алексис, обречена. На первый взгляд, подобные рассуждения могут шокировать, но попробуем разобрать ситуацию более подробно, дабы факты представились со всей четкостью и неоспоримостью. Вообразим, что мы, вы и я, живем в обществе, где смерть уже не фатальность, где умирают год от года все меньше и меньше, и в основном малоимущие, измученные тяжким трудом, а остальные пользуются благами жизни, которая удлинилась так, что ее можно назвать почти вечной. В таком мире, где все нацелено на результат и развитие, крематории, похоронные бюро, фабрики по производству гробов и урн из биоматериала, клиники психологической помощи людям, потерявшим близких, факультеты тантрической парапсихологии, специализированные цветочные магазины, газеты, публикующие некрологи, — все это закроют. Экскаваторы выроют огромные общие могилы для малоимущих, которые продолжат умирать в большом количестве, но никому не будет до них дела. Кстати, экскаваторы со временем тоже упразднят, а тому, кто в них нуждается, предложат мотыгу и лопату — как в старые добрые времена. Так чего ради в подобном обществе сохранять больничную похоронную службу, которая, вдобавок ко всему, дорого обходится? Господину Мартену — он, очевидно, не хватает звезд с неба, но достаточно умен, чтобы понять: его заработкам вот-вот придет конец — остается лишь надеяться на то, что Алексис Берг умер не без гроша в кармане, и черные цифры помогут решить финансовый вопрос, компенсировать часть расходов или лучше — расходы целиком. Матис или Мэт Мартен уже давно пополняет свой счет благодаря похоронному делу, у него грандиозный опыт, и он с высоты этого опыта с радостью сообщил бы нам, что внешность обманчива. Сколько раз скромные, если не сказать бедные, люди оставляли после себя солидный куш, тогда как с вполне благополучными — по крайней мере, с виду — можно всего ожидать.

— О чем ты думаешь?

Я с трудом открыла глаза.

Летиция смотрела на меня встревоженно.

Напрасно я пытаюсь сосредоточиться на взгляде Летиции. Густой туман воспользовался нашей передышкой, догнал нас, перегнал, и теперь мы были в ловушке белого слепящего света.

Прощупав карманы в поисках защитных очков против тумана, я вспомнила, что они лежат в рюкзаке, который я так и не сняла с плеч. Придется встать, чтобы достать их. Я чувствую, что не могу пошевелиться, словно кто-то выкачал из меня все силы, пока я сидела в снегу, вспоминая прощание с Алексисом, а заодно разрезал мои сухожилия.

— Эй, так о чем ты думаешь?

Моя подруга ждет ответа. Она пожирает сэндвич и демонстрирует мне пустой пакет: мол, она уже все сэндвичи съела.

— Ты все съела? — мой голос кажется грубоватым.

— Я съела все свои сэндвичи, да, твои пока не трогала. Но так и не наелась.

Я раздосадована. Нам остается еще по крайней мере два часа ходу до места назначения, где мы должны заночевать, а из-за тумана мы можем заблудиться, опоздать. К тому же в горах есть одно золотое правило — неужели Летиция о нем не знает? Разве она не убеждала меня в том, что обожает походы? Разве она сама мне не говорила, что всегда надо оставлять немного еды и воды на крайний случай? А теперь ведет себя как глупая горожанка, которая ест и пьет, когда заблагорассудится!

Подруга улыбнулась мне. Она нисколько не обиделась на мою резкость и морализаторство. Она сказала, что, учитывая мое состояние (она дважды повторила: учитывая твое состояние), нам придется вернуться на станцию и найти отель. Сейчас туристов нет, январские уже уехали, а февральские еще не подоспели, так что мы без проблем снимем уютный номерок за выгодную цену. Разве это не отличная идея?

Я посмотрела на Летицию, мокрую с головы до ног, в снегу, съевшую все сэндвичи и, уж конечно, выпившую весь свой чай из термоса, карабкавшуюся сюда два часа с таким видом, будто мы покоряем Монблан, а теперь вменяющую мне в вину то, что мы должны отказаться от наших великих планов, которые поддерживали меня в последние дни, пока мы готовились проститься с Алексисом, пока мы прощались с ним на фоне ужасных серых занавесок под какие-то булькающие звуки, под речи М. Мартена, который после церемонии очень профессиональным тоном сообщил, что мы с Летицией должны покинуть зал и можем в последний раз проститься с покойным тем способом, который нам удобен, — он сделал ударение на слове «удобен», — мы можем положить на гроб белую розу или любой другой цветок, и будьте уверены, служащий, который отвезет гроб в крематорий, проследит за тем, чтобы цветы тоже были доставлены куда следует; но у нас не было ни розы, ничего, чтобы воспользоваться услугами, продуманными до мелочей, как предложил господин Мартен, прежде чем еще раз повторить, что пора заканчивать, ведь транспортировщик уже ждет, нельзя его задерживать, поэтому нет времени включить музыку, под которую обычно проходит окончательное прощание. «Но ничего, тишина и строгость — даже лучше в такой душераздирающий момент», — прибавил Мартен, и я подумала, что, наверное, компьютер вряд ли запрограммировали на произнесение вслух прилагательного «душераздирающий». Затем М. Мартен снова отошел от гроба, чтобы мы с Летицией остались с Алексисом втроем, и, когда мы поднялись со стульев, Летиция напомнила мне, что скоро мы окажемся в горах, в снегу, среди скал, и я нашла в себе силы, чтобы погладить край гроба, как раньше я гладила теплую руку Алексиса в палате больницы.

Летиция встала и отряхнула лыжные палки, а я продолжала сидеть — совершенно без сил. Она мне все нервы вымотала. Хотела знать, о чем я думаю. И о чем я думала все это время. Я пообещала сказать, если она поможет мне подняться.

Она протянула мне одну из своих палок. Я за нее уцепилась.

— Итак?

— Я все думаю о том, что мы могли сами подобрать какую-то музыку для церемонии прощания с Алексисом.

— А… Ты знаешь, что ему нравилось?

— Нет. Но можно было выбрать что-нибудь, что нравится нам с тобой.

8

Те, кто живут не такой жизнью, как мы, могут многому нас научить

Я осталась в горах одна на несколько дней. Мы с Летицией выбрали очень хороший отель. Вполне себе мрачный, обставленный так, как понравилось бы тем, у кого совсем нет вкуса, населенный отчаявшимися туристами, которые путешествуют в несезонное время и упорно выставляют напоказ свой фальшивый энтузиазм, в общем, место идеального небытия для тех, кому все равно, где не быть. Я медленным шагом прогуливалась по снегу, не думая о погоде, не раздражаясь на то, что у меня за спиной кто-то выбился из сил. Я отдыхала в номере, не обращая внимания на интерьер, на освещение, не пытаясь представить себе, какой была бы моя жизнь, если бы мне суждено было провести ее в этих стенах. Кровать я воспринимала просто как постель, ванную комнату — как место, где из крана течет вода, стол и стул — никак, как место, где можно присесть на секунду, записать номер телефона. Лишь только дверь за мной захлопнется, единственное желание — выключить свет, броситься на кровать, забыв о печали, вообще обо всем, и погрузиться в глухой сон.

В тот момент только моя подруга Летиция Ланг знала, куда она направляется. Она была так уверена в своем знании, что после ночи, проведенной нами на станции, где начался поход, едва проглотив завтрак, решила немедленно двинуться в путь. Впереди ее ждали дела, среди которых новая любовь, мужчина по имени Тьерри, живущий везде понемногу. Летиция никогда не может точно сказать, где в конкретный момент находится Тьерри. Если спросить у нее, где Тьерри, например, сегодня в девять тридцать восемь утра, она не ответит. Тьерри Вагнер может оказаться в самолете между Куала-Лумпуром и Бангалором, а может быть, он в такси на улице Шанхая, вызывает машину в Бруклине, консультируется со специалистом по финансированию бизнеса в Монако, в Женеве, в Сан-Марино, пьет капучино в Роттердаме, посещает завод в китайской, вьетнамской, лаосской провинции, о которой никто и не слышал, хоть иногда в этих местах встречаются города с населением в несколько миллионов. Географическая неосведомленность доказывает, насколько мир для нас близок и далек, знаком и неведом, насколько обманчива популярная, крепко угнездившаяся в нашем сознании идея о том, что всё близко и достижимо и все мы тесно связаны. Обманчивые идеи, однако, не повод для бессонницы.

Тьерри Вагнер — человек, перед которым мир открыт и нет никаких преград. А если где-то война, восстание, массовые убийства, Тьерри перестроит свой маршрут. Если где-то голод, Тьерри проанализирует причины и следствия и прикинет, нет ли возможности сделаться посредником в поставке продовольствия. То же со стихийными бедствиями, которые всегда многообещающи в плане финансового посредничества. Не стоит, впрочем, полагать, что этот человек наживается на чужом горе. Когда все вокруг спокойно, он счастлив. Тьерри Вагнер зарабатывает на разнице — разнице в математическом смысле слова, и, может, это понятие не вполне прозрачное, может, его нет в словарях, но оно позволяет постоянно иметь заказы, иметь работу, благодаря которой человек не выживает, а живет на широкую ногу. Если бы я не познакомилась с новой любовью Летиции, я бы не знала, что такая возможность существует и что есть шанс построить на ней жизнь. И однако! Я лично беседовала с Тьерри — это было во вторник вечером — и слышала от него слово «разница», которое сначала показалось мне мертвым, одним из тех слов, которые учителя математики пишут мелом на перепачканной доске. А затем в устах моего собеседниках слово вдруг ожило, затрепыхалось, тусклое существительное вдруг окрасилось во все цвета радуги, заблестело и взмыло ввысь, стало кружить, подобно перелетной птице, чью траекторию я с увлечением угадывала.

В прошлом месяце (это был декабрь), во вторник, возлюбленный Летиции остановился в Швейцарии на тринадцать часов. Моя подруга непременно хотела мне его представить, и я согласилась. Причин отказываться я не видела, за исключением того, что мне не хотелось находиться в компании влюбленных голубков с горящими глазами и блуждающими руками в ту пору, когда у меня самой не было мужчины, по крайней мере такого, которого всю жизнь ждешь. Алексис тогда как раз лежал в больнице без сознания. Летиция могла бы понять, что ее предложение неуместно, но она, напротив, настаивала, окрыленная любовью и обуреваемая желанием показать мне своего мужчину во всей красе. Не забудем прибавить, что Летиция несколько раз повторила мне: мол, моя история с Алексисом совершенно бессмысленна, и это не связано с его скверным состоянием здоровья. Заставляя меня встретиться с Тьерри, моя подруга искренне верила в то, что, посмотрев на трепетных влюбленных, я вдохновлюсь и мне захочется новых отношений.

Узнав, что парень только вернулся из Азии, я предложила ресторан, где можно вдоволь наесться твердых сортов зерна — наверняка от студенистого тофу путешественник устал. Впрочем, Тьерри Вагнер совершенно не понял моего выбора, о чем сообщил нам с Летицией, когда мы втроем шли по тротуару в центре города, и тогда я во всех подробностях расписала итальянский ресторан, куда мы направляемся, и блюда, которые там подают. Тьерри прекрасно владел английским, как и многими другими языками, на которых ему приходилось вести переговоры. Его не волновал ресторан и еда. Он признался мне в этом нейтральным обыденным тоном — между делом поставил перед фактом. Затем он прибавил, что из практических соображений настроил свои биологические часы на время Гонконга в ожидании отмены системы часовых поясов, которая абсолютно себя не оправдывает в наши дни. Летиция, кстати, знала об этой мелочи, но мне решила не говорить.

Тьерри Вагнер не такой, как все мы. Не такой, как большинство из нас, — не будем преувеличивать. Его не подавляет глобализация, он не беспокоится каждый день о том, что через три месяца станет с его работой, а с семьей — спустя несколько лет, он не волнуется об отношениях, о медицинской страховке, о пенсионных взносах, он не боится хода вещей и перемен. Напротив, Тьерри воспринимает мир в процессе все новых перемен и принимает его таким. Это стало очевидно, когда мы с Летицией практически в один голос заказали зеленый салат, а также запеченную белую рыбу с жареным картофелем и шпинатом с чесноком. Тьерри заказал молочный коктейль. Он объяснил, что в Гонконге (Тьерри ведь настроен на тот часовой пояс, в отличие от нас) в это время он привык перекусывать на ходу или просто что-нибудь выпивать. По облику нового друга Летиции было видно, что он часто перекусывает на ходу.

Реальность такова, что, в отличие от всех нас или от многих из нас, Тьерри Вагнер не делал личной драмы из происходящих между ним и миром событий. Глядя на то, как Вагнер залпом выпивает молочный коктейль, практически вырвав его из рук официанта, сообщившего нам с Летицией, что салат будет готов минут через пять, а рыба — через тридцать, я нисколько не сомневалась, что новый друг моей подруги относится к окружающему миру так, как я бы никогда не смогла. Тьерри ничего не боится. Взревет ли чешуйчатое чудище, полетят ли искры из ноздрей страшных драконов, Тьерри и бровью не поведет. Он преодолевает препятствия, перепрыгивает через барьеры и легко заключает выгодные сделки, которые приходятся по душе и гигантским монстрам, и ему в его малости. Тем временем мы, другие, даже не подозреваем о возможности столько зарабатывать и при этом жаловаться на скорость, с которой все вокруг необъяснимо меняется. Доказательство — мое собственное отношение к молочному коктейлю, который Тьерри выпил перед нами залпом без удовольствия и каких-либо эмоций декабрьским вечером, когда мы познакомились. Думаю, на молочном коктейле следует остановиться. Даже если на первый взгляд это может показаться незначительным. Надо остановиться и вести себя честно. Лично я на месте Тьерри Вагнера, которому его девушка решила представить свою лучшую подругу, ни за что не стала бы ссылаться на Гонконг и оправдывать таким образом молниеносное уничтожение молочного коктейля, зная, что дамы хотят насладиться ужином. Я бы сделала над собой усилие, заказала бы нормальную еду и съела бы ее. Но это всего лишь мелочь. Даже если представить себе, что я заказала бы молочный коктейль, ведь у меня есть оправдание — моя бурная деятельность, связанная с поездками и сменами часовых поясов, — даже если вообразить, что я вырвала бы коктейль из рук официанта, невозможно допустить, что я выпила бы напиток без малейшего удовольствия! Нет, нет и нет! Я бы не смогла так себя повести, скажу прямо. И вот почему. Во-первых, я подождала бы, пока официант поставит стакан на красивую тарелочку и положит рядом салфеточку, ложечку, соломинку. Если бы гарсон случайно забыл про ложечку, я бы попросила принести прибор, потому что хочу располагать и соломинкой, и ложечкой — чтобы насладиться коктейлем, мне может понадобиться и то, и другое. Пока официант ходил бы туда-сюда, я бы разглядывала напиток, находя в нем все новые и новые недостатки. Пена показалась бы мне недостаточно густой, цвет — слишком желтым, напоминающим искусственную ваниль, сам стакан — слишком холодным, температура означала бы, что добрую часть молока заменили кубиками льда: уже и так кучу денег сэкономили, используя обычное мороженое вместо домашнего итальянского, так еще теперь молока пожалели. Возможен другой вариант развития событий, при котором пену я бы нашла в меру густой, цвет напитка — восхитительно золотистым, температуру — идеальной, но это не изменило бы сути дела. Я бы медленно, ложка за ложкой, проверила, соответствует ли густота пены ее вкусу и раскрывается ли аромат ванили. Все это заняло бы массу времени, не говоря уж о моих впечатлениях, которые окружающим пришлось бы выслушать вне зависимости от их желаний. В мире Тьерри Вагнера подобная сцена имеет название: потеря времени. Абсолютное время — абсолютно потеряно. Безвозвратно. Еще это называется — установить личный контакт с миром, возмущаться по пустякам, медлить. Вместо того, чтобы за секунду проглотить питательное вещество и вернуться к важным делам. Не произнеся ни единого слова, а лишь выпив коктейль, Тьерри Вагнер рассказал мне о том, как я ошибаюсь, стремясь установить с миром личные отношения. Смешные, низменные отношения со стаканом молочного коктейля. Мне показалось, что этот мужчина нацелен на сверхэффективный результат, — я отвечаю за свои слова. Если бы он заказал еду или позволил себе секунду промедления с напитком, наш вечер не был бы таким поучительным. Я боялась, что окажусь в компании влюбленных с сияющими глазами, и мне станет больно. Я не почувствовала никакой боли. Я боялась, что Тьерри Вагнер начнет говорить о том, как осчастливила его встреча с необыкновенной Летицией. Мол, он и не надеялся испытать такую любовь, никогда ничего подобного не испытывал. Я боялась, что Тьерри не преминет подкрепить свои слова фамильярными жестами и принятыми у влюбленных прилюдными ласками. Напрасно я боялась. Тьерри Вагнер не сказал о Летиции ничего. Он сидел рядом с ней, словно рядом со старой знакомой, которую не целовал даже во времена студенческой жизни, когда эта самая знакомая носила мини-юбку. Еще я боялась, что мне придется говорить о себе, и, несмотря на мое красноречие, моя жизнь покажется блеклой, тусклой, а ведь я не хотела выглядеть блеклой в глазах избранника моей лучшей подруги. Еще один напрасный страх — Тьерри не задал мне ни единого вопроса. Говорила ли ему Летиция про мою историю с парнем в коме? Если и да, то Тьерри напрочь об этом забыл. Часы тикали, мы доедали салат и приступали к рыбе, а мир вокруг оставался новым и чистым. Когда проводишь вечер с обычными людьми, спустя какое-то время начинаешь ощущать запах прогорклого жира. Благодаря Тьерри Вагнеру я сделала в тот вечер большой шаг к пониманию себя и своих проблем. Я узнала, что не обязана поддерживать с реальностью личные отношения. Я осознала, что не иметь отношений с реальностью гораздо выгоднее. И вообще двигаться лучше не зигзагами, как написано у Кьеркегора и Ницше, а по прямой. Надо только взять пример с Тьерри, начать воспринимать вещи как есть, проглатывая мир не жуя, и объяснять наивным окружающим, что самое увлекательное в жизни — это сделки, прибыль, разница!

Really exciting!

Really profitable!

Really, really!

And easy to grasp it![5]

Глядя на мое глупое (наверняка) выражение лица, Тьерри Вагнер объяснил мне, что планета, конечно, стала flat, то есть плоской, — информация общеизвестная, просто за плоскостью до сих пор прячутся разницы. Цен. Вкусов. Качества. Особенно качества. Возьмем, к примеру, китайцев. Не всех китайцев. Лишь платежеспособных, поднявшихся за последние годы к верхушке среднего класса. Жители Индии, Азербайджана, Ботсваны, Камбоджи, Гонолулу, Йемена за последние годы поднялись. Не все, разумеется. Суть в том, что вне зависимости от национальности этим людям надоело портить себе десны зубной пастой, произведенной непонятно где из черт знает каких составляющих. Эти люди замучились смотреть, как их дети икают из-за меламина в молоке и умирают в муках. Страшно подумать. Они больше не могут страдать аллергией из-за того, что надели футболку, окрашенную чем угодно, только не красителем для тканей, или из-за того, что купили коврик, диван, кровать, казавшиеся недорогими и стильными, но при этом отравившие всю семью. «Жители экзотических стран, получившие наконец свои кредитки, хотят одного: безопасности», — объяснил мне Тьерри, заклиная запомнить эту фундаментальную истину. И ради безопасности эти китайцы или, если угодно, узбеки готовы на всё. Поговорим теперь о тех, кто покупает долгосрочные визы и навсегда улетает в спокойные края. Они в меньшинстве, по сравнению с теми, кому приходится оставаться на местах. Именно на этих последних, по мнению Тьерри Вагнера, надо делать ставку, потому что они готовы платить любые деньги ради высшего качества и гарантии безопасности. Все это следует понимать и видеть, чтобы извлечь выгоду. Конечно, международные компании умны и давным-давно пользуются нишей, но они гигантские и очень дорогие. Они работают по-крупному, гребут деньги лопатой и всюду после себя оставляют лакуны, которые могут занять те, кто хочет создать более мелкий бизнес для определенной группы клиентов. Надо только мозгами пораскинуть. Мы знаем, что сделать бойлерную трубу в Европе — экономическая аберрация, или винт для зубного импланта, и сам имплант, или рукав пальто, или еще что-то, о чем никто не задумывается. Зачем нам бойлерная труба или рычаг управления зажиганием немецкого качества, которые и через тридцать лет будут в прекрасном состоянии? Все это можно произвести в другом месте. Дело в разнице цены производства. Очень большой разнице. Такой большой, что, сыграв на необходимости в дешевых трубах, безопасном питании и качественной одежде, можно получить суммы, которых с лихвой хватит, чтобы купить детишкам носочки. При условии гибкости. «Невероятной гибкости», — повторил Тьерри тем декабрьским вечером. Почему? Потому что упрямство не поможет. Если вы думаете, что нашли хорошую бизнес-идею, а ее оказывается очень сложно воплотить или она чем-то не нравится местной мафии, ущемляет ее интересы, — оставьте ее! Даже если вы уже запустили производство. В любом случае вы уже не увидите своих рабочих. Хорошая идея приносит доход уже через несколько месяцев или даже недель. «Вы забираете прибыль и переходите к другому занятию, к производству электрических зубных щеток, энергетических добавок, косметических кремов, как говорят французы: напиток не имеет значения, лишь бы он пьянил! Ха-ха-ха!» — обрадовался Тьерри. Я воспользовалась минуткой смеха, чтобы спросить, требуются ли для такого бизнеса какие-то специальные качества, например, ум. «For sure!»[6] — воскликнул мой словоохотливый собеседник. «И, наверное, обостренное чувство ответственности?» — спросила я. — «Absolutely!»[7] Возьмем, к примеру, завод, который хочет увеличить своим рабочим зарплату на сто рандов в месяц, потому что была, скажем, забастовка, восстание, кто-то погиб, как вы сообщите клиенту, что порядок цен изменился? Ответственный человек отправит ЮАР куда подальше и поищет более дешевый завод где-нибудь в Гватемале или в Аризоне. И бог с ними, с заморскими делами, с перелетами. Впрочем, если настроиться на часовой пояс Гонконга, можно чувствовать себя комфортно. «Кстати, знаете, что забавно? — продолжал Тьерри, которому, похоже, нравилось просвещать простушек вроде меня. — В Европе снова стали производить вещи, от которых отказались из-за огромной разницы в цене, по сравнению с Азией. Например, сноповязалки, бельевые прищепки, шнурки. Старый Свет взялся за старое, и это плохая новость! Да, — улыбнулся Тьерри Вагнер, — really chilling[8]. Кое-где в Европе теперь производят такие дешевые вещи, что даже таджикским деревням не снилось, безумие! Лучшие эксперты не предвидели, что в такой развитой зоне вдруг случится столь благоприятный для торговли упадок».

Тьерри надеялся, что на том этапе ужина я вникла в суть дела. И я действительно вникла. Тьерри Вагнер признался нам с Летицией — и мы восприняли его слова как откровение, — что если благодаря обнищанию Европы появится возможность меньше летать, меньше менять часовые пояса и гоняться за клиентами, он будет рад. Конечно, бизнес-класс неплох, некоторые авиакомпании предлагают настоящие удобства первого класса, однако самолет остается самолетом со всеми привходящими сложностями. Мы с Летицией выразили молчаливое согласие с оратором. После чего он заявил, что если мы думаем, будто колесить по свету так же легко, как сидеть в офисе, мы ошибаемся. Кажется, наш собеседник, как и мы, мечтал о будущем, в котором он будет зарабатывать больше, а уставать меньше.

Затем новый возлюбленный моей подруги наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Со стороны выглядело как сладкий щебет голубков. Однако далее, вместо поцелуя, последовало нечто другое: Тьерри встал, кивнул официанту, который поспешил принести пальто, оделся, удостоил меня очень милого прощального жеста и удалился восвояси. Официант, принесший пальто, воспользовался случаем и убедился, что мы с Летицией закончили с первой порцией рыбы. Он аккуратно взял приборы, твердой рукой ловко разрезал пикшу, остававшуюся до сего момента в тепле, и разложил по тарелкам.

Странная судьба у Тьерри Вагнера. Поглощая вторую порцию рыбы, я вспоминала, что рассказывала мне о своем возлюбленном Летиция в последние недели. Она рассказывала мало. Не из скромности, а потому, что я не проявляла должного интереса, следует признать. Тьерри немец. Получил отличное образование, после докторантуры стажировался в США. Не помню, какая у него специальность. Он хотел остаться в Америке, но все-таки вернулся в Европу по причине, которую Летиция, конечно, упоминала, но я забыла. Очень быстро Тьерри покорил какую-то важную компанию, занимающуюся тоже не знаю чем, а потом ему предложили преподавать в университете Ганновера. Какой предмет Тьерри позвали преподавать, я, разумеется, не помню. В любом случае он согласился и строил одновременно университетскую карьеру и карьеру в бизнесе, а еще занимал разные должности в ассоциациях по защите профессиональных интересов. Мало-помалу СМИ стали обращаться к Тьерри, брать у него интервью как у эксперта в разных областях. И он успешно совмещал роль эксперта с другими ролями, до тех пор пока однажды не случилось что-то серьезное, а может, просто накопилось много несерьезных событий, которые все вместе стали восприниматься как что-то очень важное, в общем, как бы там ни было, Тьерри решил, что достаточно прогибался и вкалывал на этот мир и пришла очередь мира прогнуться в ответ и дать Тьерри все, что он пожелает. Так он и сказал Летиции, а Летиция — мне. Еще моя подруга видела разные паспорта своего нового друга. Она гордилась тем, что среди прочих паспортов у Тьерри имеется и швейцарский. Помню, с каким восхищением она рассказывала о том, что многие документы Вагнера составлены на языках, о которых она даже не слыхивала. Было очевидно, что приключение Летиции обретает размах как благодаря значимости Тьерри, так и за счет всех его удивительных штампов, проставленных в соответствии с законодательствами разных стран. Летиция мне сказала (и я запомнила ее слова наизусть), мол, она бы никогда не поверила (я бы, кстати, тоже не поверила), что человек может иметь столько документов, а главное — что все эти удостоверения личности ему нужны, ведь большинство из нас пользуется одним-единственным паспортом на протяжении всей жизни, не говоря уж о тех, кто вообще остается без документов, и, однако, каким-то образом путешествует по нашим морям, островам, оказывается на наших пляжах, а затем проникает в наши кварталы.

9

Везучие женщины встречают мужчину своей жизни в тот момент, когда меньше всего этого ждут

Декабрьским вечером во вторник, когда Тьерри Вагнер примерно в двадцать один час отчалил и мы с Летицией остались за столиком вдвоем, моя подруга воспользовалась тем, что я до сих пор не доела рыбу, — она уже со своей порцией расправилась, — чтобы излить душу. Войдя в ее жизнь, Тьерри расширил ее границы. Словно Летиция, до сих пор державшаяся за край скалы, вдруг поняла, что может отпустить несчастный камень, забраться на него и увидеть прекрасные бескрайние земли. «Вот что происходит, когда встречаешь необыкновенного человека», — призналась Летиция дрожащим голосом. Когда подобное случается, спрашиваешь себя, почему все время жил так скучно, почему был таким посредственным? Таким жалким. Таким ограниченным. Таким обыкновенным. Таким безыдейным. Лишенным будущего. Планов. Почему мы готовы смириться с тем, что наша жизнь ограничена… ограничена этим… всеми этими препятствиями?.. «Короче, — сказала Летиция, — когда траектория такого потрясающе свободного человека пересекается с твоей, начинаешь смотреть на вещи совсем иначе», — убеждала меня она. Начинаешь думать, что у тебя есть выбор. Например, выбор — жить здесь или далеко-далеко, говорить на этом языке или на другом, общаться с этими людьми, а не с теми, бесконечно переживать из-за ребенка или нет, говорить «нет» вместо «да-да». «Все вокруг становится необъятным, клянусь, — воскликнула она, — твоя жизнь перестает быть захламленной комнатой, где не пошевелиться, жизнь превращается в замок, в замок, ты понимаешь, о чем я? В восхитительный, просторный замок, и это великолепно! Ты себе не представляешь, как у меня внутри все встало с ног на голову, когда я встретила Тьерри, и мне бы так хотелось, чтобы это произошло с тобой». Чтобы яснее выразить свое пожелание, моя подруга взяла меня за руку и посмотрела мне прямо в глаза — она действительно хотела, чтобы я содрогнулась и в корне изменилась, повстречав Тьерри Вагнера во плоти. Я ведь и вправду повстречала Тьерри Вагнера, и он не был выдумкой, ни он, ни его жизнь, ни его мир. Следовало это признать, и я изо всех сил постаралась улыбнуться, чтобы не раздражать Летицию сдержанностью, которую я никак не могла преодолеть.

После того как я доела пикшу, а Летиция завершила излияния, она набралась смелости заказать десерт. Я же набралась смелости как можно более спокойно спросить, где Летиция встретила такого мужчину, как Тьерри Вагнер. Подруга рассказала мне все о своих отношениях, но забыла упомянуть о том, как они начались. Летиция стала кокетничать: мол, поведаю историю знакомства только в присутствии тирамису. Мы дождались прибытия десерта в тишине. Наконец тирамису явился — бисквит выглядел чрезмерно пропитанным, по-моему. Летиция запустила в десерт ложку и сказала, что все произошло в прошлом ноябре. Десятого ноября. Вечером. Она выходила от остеопата. Тьерри Вагнер выходил из такси. Тьерри уже бежал. Летиция не бежала, но шла довольно быстрым шагом, не глядя перед собой. И Тьерри на нее налетел. Или, наоборот, она налетела. Неважно. Ударились они сильно. Во всяком случае достаточно сильно, чтобы Тьерри потерял равновесие и упал. Может, виной тому еще и его ботинки с экстрагладкой подошвой. Незнакомец лежал на земле. Он стонал и жаловался на боль. По-немецки. У него болела лодыжка. Болело плечо. И он не вставал. Летиция извинилась. По-английски. Английским она владела лучше, чем немецким, поэтому выбрала тот язык, на котором извинение получится более убедительным. Она сказала: «I'm sorry, Iam so, so sorry[9]» — хоть и не была уверена, что виновата в столкновении. Может, Летиция и не была ни в чем виновата, но ей стало не по себе, оттого что мужчина лежит на земле, а она стоит. Никто из прохожих не предложил помощь. Тогда Летиция сказала, что сходит за своей машиной, припаркованной недалеко, и отвезет пострадавшего в травму. Мужчина по-немецки ответил, что предпочитает вызвать такси. Он хотел взять телефон в кармане куртки. Но смартфона не было. Он исчез. Летиция искала его глазами, но не находила. Наверное, в момент удара телефон вылетел из кармана, разбился, а затем под ногами прохожих превратился в пыль. Мужчина потребовал, чтобы Летиция одолжила ему свой телефон. Моя подруга отказалась. Она проявила стойкость. Она сама удивилась, что при подобных обстоятельствах вела себя столь властно. Она объяснила незнакомцу, что надо поехать в травму и удостовериться, что связки не порваны. Каким чудом она вспомнила по-английски слова «связки», «рваться», «травма», она не знала. Она рассказала мужчине обо всех плюсах поездки на ее машине, о том, что ему понадобится помощь, чтобы войти в травму, заполнить бумаги для страховки и прочие формуляры, потом добраться до врача, потом — до рентгена, который, разумеется, назначат. Летиция предвидела ход событий. Мужчина все-таки согласился. А дальше моя подруга узнала, как его зовут, откуда он и чем занимается.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Йога, практика эндемических масштабов

И снова время прошло, и вот уже середина апреля. Вместо холода, который не пускал нас на прогулки и вынуждал двигаться, чтобы согреться, теперь сырость, разжижающая волю, настроение, планы, четко намеченные утром и полностью заброшенные к вечеру. Алексис Берг умер два с половиной месяца назад. Летиция Ланг обосновалась в Калифорнии и умоляет меня к ней присоединиться. Она рассказывает о чудесном климате и намекает, что речь идет не только о погоде. Чистое небо Калифорнии благоприятно влияет и на деловой темперамент. «Зачем печалиться и держаться за старую жизнь дорогая, — пишет мне Летиция, забывая ставить запятые, — тебе надо подышать воздухом, набраться сил! А если будешь сидеть на месте как чахлое растение в сухой земле к лучшему ничего не изменится».

Удивленная тем, что Летиция прибегла к литературному сравнению, я ответила ей длинным мейлом, для начала поздравив подругу с тем, что она нашла убедительный яркий образ. Затем мое естественное «я» взяло надо мной верх, и поздно вечером я села за компьютер и объяснила Летиции, что больше самой печали меня печалил тот факт, что мы не способны держать удар и воспринимать происходящие в жизни события спокойно, уважать бытие таким, какое оно есть, вместо этого мы плачем, опускаем руки, заворачиваемся в плед, смотрим телевизор, отказываемся танцевать, смеяться, веселиться, не хотим забывать о горе. Кажется, будто нас кто-то обокрал, обманул. Как будто в сказке «Красная шапочка» волку вырвали все зубы, а потом вообще выбросили его из истории, чтобы не пугать лишний раз обожаемых краснощеких пупсов — таких, как мы. Я завершила свое письмо, объявив, что я не пупс. Я напечатала эти слова жирным шрифтом, большими буквами, словно мою боль следовало увеличить.

На следующее утро я обнаружила сообщение от Летиции. Она обожает систему мгновенного обмена письмами. «Бедный мой человечек ты висишь на самом волоске, — Летиция продолжала плевать на пунктуацию, — я вижу что ты приклеилась к этой поганой Европе с ее извращенными представлениями о жизни. Приезжай ко мне в Калифорнию мы займемся йогой все встанет на свои места увидишь». — «Ты занимаешься йогой?» — сухо написала я, не вставая с постели.

RE: of course[10], цыпленочек

Господи!

RE: не прикидывайся дурочкой ok

И у тебя есть тренер и все такое?

RE: yes[11]

Святые угодники…

RE: мизорам… все эти упражнения… это гениально Мизорам?

RE: пффф

Где это?

RE: в индии конечно йога аштанга самый сложный и полноценный вид йоги невежа

На твоем месте я бы начала с чего-то попроще!

RE: трусишка

У тебя будет спинномозговая грыжа, растяжения и разрыв…

RE: СТОП

А Тьерри?

RE: что Тьерри?

Ну Тьерри Вагнер, мужчина… ну…

RE: у него все хорошо

Он с тобой?

RE: нет

Он приехал?

RE: нет хватит задавать вопросы

Ладно.

RE: короче приезжай ко мне

Я подумаю.

RE: значит не приедешь ((

Я буду думать, а ты пока продолжай называть меня ласковыми словами — моя дорогая, цветочек, звездочка, цыпленочек, ягодка, куколка. Это лишь слова, но мне нравится их читать и…

RE: sure baby[12]

Спасибо!

RE: не за что мой перевернутый цветочек лотоса

Не стоит изощряться, мне нравятся простые слова и выражения… Подожди секунду. Вот, сейчас я тебе напишу несколько фраз, которые я ночью прочла, смотри!

«Казалось, она жила в великую эпоху, потому что это была эпоха значимых идей.

Вы так спешите! Вам вечно необходима цель, идеал, программа, абсолют. А в результате получается лишь компромисс, средняя величина. Не кажется ли вам смешным и утомительным постоянное стремление к осуществлению грандиозных планов, которые в конце концов оказываются чем-то заурядным?

В пустой тишине утра из леса доносилось пение птиц.

Обрывки воспоминаний о далеком прошлом соединялись с жаждой любви, нежности, душевного покоя».

Ну как тебе? Хорошо, да? Эй? Летиция?

Моя подруга Летиция Ланг получила от своего бывшего шефа в турагентстве сумму денег. Она никогда не говорила сколько. Но судя по ее нынешнему образу жизни и разной технике, которую она закупила — Летиция называла это своим цифровым присутствием в мире, — сумма была солидной. Летиции заплатили не за двенадцать лет честного труда, а за молчание. И разумеется, ни в каких официальных документах сумма не значилась. Сделка осуществлялась напрямую, между Летицией и директором, Седриком-Мартеном Д. Пирмезом, главным акционером и держателем черной кассы. Моей подруге наплевать на молчание. Я бы сказала, молчание не имеет для нее никакого значения. Значение отныне имеют лишь новые горизонты, новая жизнь, любовь к Тьерри Вагнеру, которому, если я правильно поняла, предстоял рейс в Сан-Франциско. Что до Бастьена, арфиста, то он теперь живет в квартире один. Когда в прошлом феврале я спросила у подруги, не рановато ли предоставлять полную свободу несовершеннолетнему ребенку с ожирением, она резко возразила. Современное общество идеально подходит для того, чтобы ребенок мог развиваться самостоятельно — у него масса возможностей и перспектив. Когда-то раньше (Летиция не уточнила, какое время имеет в виду) подобное поведение со стороны матери было недопустимо, ведь молодежи было совершенно нечем заняться, а сейчас… Мы говорили о материнских обязанностях, пока Летиция собирала американские чемоданы. Заметив мою растерянность, подруга вежливо намекнула, что я не тот человек, который должен давать советы по воспитанию детей. Я, конечно, согласилась, настояв тем не менее на том, чтобы Летиция на всякий пожарный оставила сыну мой телефон. «Конечно», — заверила она меня, а затем показала фотографию, которую выложила на одной из своих страничек в какой-то социальной сети: расслабленная улыбающаяся Летиция в объятиях столь же расслабленного Тьерри Вагнера. К фотографии она сделала подпись: «Вылет в 05:00 супер!» Уже семнадцать человек лайкнули фотографию вместе с подписью. Видя, как с каждой секундой растет количество лайков, я подумала, что, очевидно, многие радуются счастливой паре, которая начинает новую жизнь в новом месте, и мечтают о таком же везении. Стоило лишь взглянуть на фотографию, как в голове проносились образы прекрасного бытия. Однако правда заключалась в том, что Летиция ехала в Калифорнию одна, Тьерри отнюдь не собирался с ней там жить, а в результате страдали интересы несовершеннолетнего мальчика, увлеченного камерной музыкой. Кто бы мог подумать? Под таким-то прикрытием лайков. Разумеется, никто не заботился о правде, думала я, и, наверное, виртуальным подружкам, чье число быстро выросло до шестидесяти трех, на самом деле до лампочки, кто куда с кем летит и когда возвратится… Поставив ничего не стоящий лайк, они вернулись к своим делам и другим новостям.

RE: hello[13]

Почему ты не отвечала?

RE: business as usual[14] ☺

Ты прочла то, что я написала?

RE: yes[15]

И?

RE: ну-у…

То есть?

RE: зловеще

А еще?

RE: слишком длинно сейчас так уже не говорят

Старушенция моя! Но это ведь не разговорный язык! Это литературный язык, совсем другое дело, понимаешь?

RE: да и писать в наше время так уже не стоит только не говори что это ты написала

Нет, не я.

RE: уф

Ты вообще книги читаешь?

RE: я целыми днями смотрю на экраны но не читаю фразы ради фраз я работаю

Ну, разумеется.

RE: ты забронировала себе билет?

Я пока размышляю.

RE: ладно я на коврик

В смысле?

RE: йога

Черт, я забыла.

RE: бестолковый пупсик

Извини, я думаю слишком о многом одновременно.

RE: перестань думать

Мысли бесполезны?

RE: нееееет

Твой учитель йоги так говорит?

RE: не он один

Ты знаешь, откуда этот парень?

RE: мизорам индия я же тебе говорила

И для тебя это гарантия?

RE: а что еще нужно

Многое.

RE: ты раздражаешь

А ты меня беспокоишь, дорогая.

RE:>((

2

Писать письмо вдвоем — значит, любить

Месье и мадам Рива очень огорчились, узнав о том, что молодой человек, впавший в кому, не очнулся. В феврале я отправила им по почте короткое письмо, в котором рассказала о смерти Алексиса. Я была удивлена, получив подробный ответ. Более всего меня поразило то, как письмо было построено. Абзацы Эрмины чередовались с абзацами Жюста. Различная интонация, разный нажим ручки на бумаге — все это свидетельствовало о том, что супруги Рива посвятили письму несколько дней, а может, и целую неделю. Старики делились со мной своими мыслями и догадками, рассказывали о делах и событиях, отметивших эти зимние дни, озаренные мягким светом. Именно со света Рива и начал, написав, что с тех пор, как у меня случилась беда, у них в доме постоянно горит белая, новая, очень красивая свеча. И еще: за несколько минут до того, как почтальон принес известие о смерти Алексиса, на карниз за окном села малиновка. Удивительно, ведь обычно эти птицы улетают до прихода зимы. Может, эта малиновка отбилась от стаи, а может, это был брошенный птенец. В любом случае не стоит беспокоиться. Жюст лишь надеялся, что зажженная свеча и малиновка, склевавшая с карниза крошки, меня немного порадуют. Он знал, что ненавязчивое проявление внимания помогает, когда человек вот-вот готов заплакать. Дальше в письме Эрмина объясняла мне, что занята переливанием меда в маленькие горшочки. Операция требовала сноровки. Мед получился превосходный, карамельный, словно закат в октябре. Она, конечно, даст мне попробовать или отправит горшочек почтой. Эрмина надеялась, что мне удалось провести с Алексисом немного времени, прежде чем он ушел, ведь теплая рука, которую мы держим, остается в наших воспоминаниях и позже; закрыв глаза, мы можем почувствовать эту руку и представить себе человека. Еще недавно приключились такие ночные заморозки, что Жюсту пришлось сделать себе подметки с шипами. Давно уже такого не было. Жюст даже забыл, куда положил шпоры для защиты от ледяных дорог. В этом же письме месье и мадам Рива говорили, что не до конца пока отказались от идеи отправиться летом в Румынию. Конечно, план безумный, учитывая их возраст, но что поделать, если хочется! На самом деле все зависит от времени, от отпущенных им дней. От дней, да, от дней, больше ни от чего. В любом случае Рива надеются вскоре меня снова увидеть. Они ждут меня, как только у меня появятся хоть какие-то силы. Они думают обо мне. Они знают, что печаль медленно прокладывает себе дорожку и в конце концов перестает мешать жить. «Боль никогда не уходит, но обретает новые формы, новые оттенки, — написал Жюст Рива, — подобно деревьям, которые меняются каждый сезон, оставаясь при этом собой». Старики советовали мне гулять в любую погоду, хорошо питаться, высыпаться. Иначе все идет наперекосяк. Иначе тело тянет дух к земле и даже ниже. Рива обнимали меня и заверяли, как я им дорога.

3

Пересказ разговора — это прекрасно, но достаточно ли его?

Обычно все складывается неправильно. Хотя об этом, конечно, не говорят. Коммерческая версия жизни: что ни делается — все к лучшему, ура, какая удача! В большинстве случаев коммерческая версия не работает. Человек умирает. Если бы болезнь проявила себя на пять с половиной или одиннадцать месяцев позже, пациента можно было бы спасти. Новое лекарство еще официально не одобрили, когда надо было атаковать опухоль или инфекцию. Фиаско с улыбкой удачи. Думать об этом невозможно, и мы не думаем, даже когда узнаём о том, что лекарство наконец одобрено. Мы пропускаем новость, словно ее и не заметили, и начинаем внимательно изучать прогноз погоды. Ведь для умирающего было сделано все что можно, разве нет? Проблема в том, что человеческая жизнь устроена запредельно сложно и хитро.

Теперь, когда Алексис умер, я читаю о том, что в неврологии сделаны значительные открытия. Разумеется, все проблемы не решены, даже и близко не решены. Однако в научных статьях сказано, что проекты по изучению головного мозга продвигаются семимильными шагами и все силы брошены на исследования, потому что стоит нашим нейронам начать отмирать, как — хоп! — глубоко в мозг, в зоны, определенные совсем недавно, крепятся электроды и таким образом применяется мощная терапия. Именно об этом я говорила старшей медсестре, мадам Шпильцейхгаузер, когда без приглашения явилась к ней в кабинет. Это было незадолго до Рождества. Я дважды постучала в дверь, вошла без разрешения и с ходу заявила, что бездействовать в случае с Алексисом просто возмутительно, когда он в распоряжении врачей двадцать четыре часа в сутки, а его только моют да причесывают. Я упомянула об электродах и компьютерах, которые могли бы стимулировать работу мозга. Грубо, хоть и сдавленным голосом я выкрикнула нечто вроде: где эти чертовы электроды, а? Где они? Я гневно спросила, не в каменном ли случайно веке оказалась эта больница, а?

Мадам Шпильцейхгаузер, которая, когда я вошла, рылась в шкафу, закрыла его, хлопнув дверцами. Она приблизилась ко мне, не сводя с меня глаз, и, поскольку она была гораздо выше меня, тщательнее накрашена, да еще и блондинка, я немного смутилась.

Сложно вспомнить подробности разговора. Еще сложнее воспроизвести разговор так, чтобы каждая сторона придерживалась своей роли и не путалась в сценарии. Проблема в том, что рассказчица была не только вовлечена в беседу, но еще и переживала в тот момент сильное эмоциональное потрясение. И тем не менее я попробую.

Анита Шпильцейхгаузер производит впечатление знающей женщины. Что именно ей известно? Неважно. Она просто знает.

Уверена: у родственников, которые приходят навестить больного и хотят задать вопросы о его состоянии, пропадает желание вопрошать, как только они знакомятся со старшей медсестрой. В этой больнице все специально так устроено, что любой жаждущий понять почему и зачем немедленно направляется медперсоналом к госпоже Шпильцейхгаузер. Удобно. Например, если вы задаете вопрос эрготерапевту, который выходит из палаты Алексиса, когда вы входите, то есть вошли в тот день, эрготерапевт ответит, что с господином Бергом все хорошо, да-да, а за дополнительной информацией следует обратиться к мадам Шпильцейхгаузер. Физиотерапевт и нефролог ответят то же. Если бы по коридорам больницы разгуливала гадалка, она бы наверняка присоединилась к хору. Возможно, Анита Ш. хотела стать врачом, нейрохирургом. Возможно, она отказалась от перспективы по каким-то уважительным причинам — нехватка денег, ума, а может, жениху не терпелось, чтобы она поскорее получила диплом медсестры и могла заняться семьей. В любом случае, несмотря на препятствия, Анита устроила свою жизнь. Не знаю, зачем я все это объясняю, когда просто собиралась передать наш разговор. Разговор был напряженным, и по ходу я пыталась выяснить, почему в эпоху высоких технологий и многообещающих междисциплинарных исследований никто не применяет результаты этих самых исследований, дабы вылечить человека, вышедшего из комы и застрявшего в вегетативном состоянии, лопни моя селезенка, почему не стимулируют его нейронную сеть, коли нам из достоверных источников известно, что аксоны способны расти — почти как волосы — и восстанавливать поврежденные связи.

— Садитесь.

— Спасибо.

— У вас нет права получать какую-либо информацию о состоянии господина Берга, так как вы не член семьи.

— Откуда вы знаете?

— Мы всё тщательно проверили с помощью полиции. У господина Берга нет никого, кроме двух кузенов, которые не пожелали им заниматься.

— У Алексиса есть кузены?

— Да. И знайте, что если надо будет принимать решения…

— Какие решения?

— Важные решения. В этом случае больница прислушается к мнению кузенов, даже если они не явятся, а не к вашему.

Я помню, что слова старшей медсестры задели меня за живое, и это было заметно по моему лицу. Затем у госпожи Шпильцейхгаузер словно прозвенел в голове профессиональный звоночек, и она снова заговорила.

— Я не имею в виду, что ваши посещения бесполезны, Я просто объясняю, что вы не имеете права вмешиваться в медицинские дела.

— Я хотела бы увидеть господина Каппеля, травматолога.

— Профессор Каппель не занимается господином Бергом.

— Перестаньте! Я с ним уже говорила, я знаю, что он занимается Алексисом.

— Отнюдь нет! После того как господин Берг вышел из комы, его передали другим специалистам.

— Ну конечно! Браво! Пациента передают из рук в руки, чтобы снять с себя ответственность! Каждый тихонечко делает свою работу, сидя в уголке, а потом — раз! — бросает мяч другому игроку и больше слышать не хочет о пациенте. Это просто отвратительно, мадам Шпигельцауссер, отвратительно.

— Я Шпильцейхгаузер.

— Извините. Шпильхаугзер.

— Забудьте.

— Я бы хотела видеть профессора, который занимается Алексисом сейчас. Я хочу сказать ему, что готова к любым необходимым стимуляциям мозга — просто дайте мне инструменты, инструкцию, и вам даже не придется делать свою работу. Я сама все сделаю!

Старшая медсестра посмотрела на меня так, как психиатры смотрят на своих нестабильных пациентов. Я отлично запомнила этот взгляд, потому что было очень неприятно. Однако я нашла в себе силы произнести волшебное слово.

— Пожалуйста, мадам старшая медсестра.

Моя собеседница изо всех сил пыталась сохранять самообладание. Она сделала вдох, стянув без того узкие ноздри.

— Представьте себе, мы занимаемся не только гигиеной и туалетом господина Берга. Его массируют, применяя всевозможные техники, и с помощью различных специалистов он делает упражнения. Со временем пациенту могут назначить дополнительные исследования, МРТ, например.

— Вот я и говорю! — вскричала я. — Вы бесконечно делаете Алексису всяческие исследования и массажи, но не предпринимаете ничего кардинального! Можно же, наверное, как-то простимулировать мозг человека с помощью каких-нибудь специальных компьютерных программ, которые способны активизировать нейроны, войти в контакт с сознанием.

Рот моей собеседницы сперва округлился, затем скривился так, что губы на какое-то время полностью исчезли. Рот снова сделался человеческим, когда старшая медсестра заявила мне, что врачи доверяют науке, а не научно-фантастическим фильмам, и лечат лекарствами, а не волшебством.

— Я и не говорю о волшебстве! Господи, просто невозможно быть до такой степени ограниченными! Я не вас лично имею в виду, мадам Шпильцигценойгер, вовсе нет… Я про медицину в целом… ну…

Мы посмотрели друг на друга убийственным взглядом.

— Вы могли бы навести справки, прежде чем рассуждать на тему, в которой ничего не смыслите.

— Пожалуй. — Я произнесла «пожалуй», опустив глаза, и тут же подняла их. — Но ведь я как раз и навожу справки, задавая вопросы вам, мадам Шпиц…

— Последние исследования, о которых я не должна с вами говорить, показали, что господин Берг пребывает в вегетативном состоянии, а не в состоянии минимального сознания. А это значит, — тут старшая медсестра сделала паузу, чтобы я оценила, насколько ничего не понимаю, в отличие от нее, которая хоть немного что-то соображает, — это значит, что редкие движения пациента носят исключительно рефлекторный характер. Из этого следует, что господин Берг ни на каком уровне и никогда не осознает окружающую реальность. Я ясно выражаюсь?

Я помню, что сидела напротив сестры, раскрыв рот. Она же выглядела вполне удовлетворенной.

— Тем не менее бывает, что пациенты в вегетативном состоянии проявляют большую осознанность. Реакция еле заметна, но это лучше, чем ничего.

— Да. — Я произнесла «да» почти радостно, ожидая, что собеседница разделит мои чувства, однако ее лицо оставалось холодным.

— Чем больше времени проходит, тем меньше у господина Берга шансов поправиться. Я от вас ничего не скрываю. По крайней мере, обычно бывает так. Но уверенности нет никогда. Каждый случай уникален. Все возможно. А теперь я прошу вас покинуть мой кабинет.

— Я должна кое-что вам рассказать, мадам Шпигельцойгнойссер. — Я снова весьма умело опустила глаза и долго их не поднимала.

— Я вас слушаю.

— Тут такое дело…

— Да-а?

— Несколько месяцев назад я стала читать Алексису вслух.

— Очень хорошо.

— Я не особенно раздумывала над выбором книги, взяла ту, что лежала у меня в рюкзаке. Я ее как раз сама читала.

— И?

— Произведение очень сильное, там есть юмор, ирония, но в сущности книга довольно безысходная… ну то есть в ней не прославляется человеческая природа, смысл бытия не раскрывается.

— Вы хотите сказать, что это детектив со зверскими убийствами?

— Вовсе нет. То есть там в какой-то момент один отвратительный извращенец без стыда и совести совершает убийство, но книга не об этом. Это так, вставной эпизод…

— Ну и?

— И вот. Мне показалось, что Алексис реагировал на чтение.

— Как?

— Сложно объяснить, потому что его тело оставалось неподвижным. Но его дух отреагировал. Мне даже показалось, что дух воспротивился. И я на себя разозлилась, подумала, что надо было подобрать более подходящее чтение, менее жесткое, обнадеживающее, понимаете?

— Так это был детектив или нет?

— Нет.

— Вот и хорошо. В наше время детективы слишком страшные. И вообще много пошлятины пишут.

— Я с вами полностью согласна и уверяю вас, книга не страшная и не пошлая. Но она полна отчаяния. И в этом нет вины автора. Он изо всех сил старается, выводит на сцену персонажей, которые во что-то верят, у которых есть интересные идеи, добрые помыслы, планы на светлое будущее. Но правда в том, что никто из героев книги ни во что не верит, все суетятся, но в конце концов ничего из этого не выходит. По-моему, на это Алексис и отреагировал.

— Но у вас нет доказательств?

— Нет.

— Продолжайте читать — и посмотрим.

— Отлично! Я рада, что смогла с вами поговорить! Действительно рада, спасибо!

— За что?

— Спасибо!

— Я не понимаю, почему вы меня благодарите.

— Все ведь ясно! Я рассказала вам о том, что читаю Алексису не слишком оптимистичную книгу, а вы как профессионал, знающий толк в вегетативных состояниях, подбодрили меня, велели продолжать чтение. Я и сама хотела продолжать!

— Что вы такое говорите?

— Я говорю, что если человек серьезно болен, не стоит приукрашивать ситуацию, полагая, что надежда помогает жить.

— Простите?

— Вы каждый день общаетесь с больными. Разве они начинают чувствовать себя лучше, если вы уверяете их в том, что есть прогресс, когда его нет? Конечно, нет!

— Что?

— Да ладно, мадам, вы меня прекрасно поняли! Я хочу сказать, что родственники, друзья, врачи, все те, то находится у постели больных, должны выкладывать пациентам всю правду, а не играть в исцеление надеждой. Мы должны иметь смелость, чтобы говорить о реальности, о настоящей жизни, не подслащивая пилюлю. И вы увидите…

— Разве…

— Вы увидите реакцию! А фальшивый оптимизм никогда еще ни у кого не вызывал отклика!

— Вы слышите, какой вздор несете?

— Это не вздор.

— Нет? Вы сказали, что подбадривать людей бессмысленно. Разве это не абсурд?

— Я такого не говорила!

— Нет?

— Нет! Я всего лишь прошу вас, если у вас хватит духу, сказать Алексису, что чем больше времени проходит, тем меньше у него шансов прийти в себя.

— Я приказываю вам покинуть мой кабинет! — Старшая медсестра вскочила, побежала к двери и распахнула ее настежь.

Я не шелохнулась.

Минута растянулась между нами, повисла в воздухе и лопнула.

Я снова заговорила, с трудом сдерживая дрожащие губы.

— Даже не представляю себе, сколько стоит провести в вашей больнице день, — произнесла я. — И я не понимаю, зачем тратить такие деньги, если вы не используете все средства, все технологии, чтобы помочь Алексису выйти из его состояния. И с психологической точки зрения, вы тоже частично лишаете его помощи. Оптимизм — это хорошо, но человеку надо предъявлять реальность, а не надежду.

— Вы говорите чудовищные вещи.

— А разве не чудовищно не делать того, что можно было бы сделать?

— Достаточно!

Старшая медсестра изо всех сил хлопнула дверью, закрыв ее.

Я сидела, сложив руки и чувствуя себя на высоте — бог с ним, с результатом, главное — я отработала свой долг на полную катушку.

— Видите ли, мадам Шпитцельройссер, я думаю, нам следовало бы поговорить спокойно и…

— Спокойно? Вы даже фамилию мою запомнить не можете!

— Мне очень жаль.

— Вдобавок ко всему вы решили учить меня уходу за больными, в котором ничего не смыслите.

— Я не собиралась вас учить!

— Я должна вам сказать: родственники больных, как правило, очень довольны нашими услугами.

— Я понимаю, мадам, я понимаю. Но я не очень довольна. Вернее, я считаю вашу помощь недостаточной.

— Это нормально.

— Вот видите!

— Когда с родственником беда, нормально желать для него невозможного.

Снисходительная улыбка, которой меня удостоила моя собеседница, заставила мой желудок произвести заброс желудочного сока в пищевод, и я ощутила привкус кислоты и неприятное жжение по всей длине последнего.

— Я вовсе не прошу о невозможном, мадам Шпи…

— Шпильцейхгаузер.

— Я не прошу о невозможном, только о возможном! Слышите? Я не просила приводить в палату ведьмака и колдовать. Я всего лишь молю о компьютерах и современных технологиях, вот и все!

— А я вам говорю, что если какие-то технологии и не были задействованы — хотя многие были, — то лишь потому, что специалисты, разбирающиеся в своей области, сочли, что в случае месье Берга нет необходимости в дополнительных мерах. Надо доверять специалистам, потому что ни у вас, ни у меня нет достаточных знаний, понимаете вы или нет?

— Я понимаю. Но еще я понимаю, что система здравоохранения работает таким образом, что больницы предоставляют разную помощь и с разной скоростью в зависимости от того, богат ты или беден, молод и красив или стар и плешив, знаменит или безвестен, и даже, дорогая мадам, в зависимости от патологии…

— Вовсе нет!

— Нет?

— Вы опять говорите невесть что.

— Вы осмеливаетесь заявлять, что всех лечат одинаково?

— Конечно.

Тон, которым медсестра попыталась пресечь мою наглость, чуть было не разъярил меня до предела, но я сдержалась. По крайней мере, так я запомнила тот момент.

— Наша больница одна из лучших в стране, если вы не знали.

— Значит, есть худшие.

— Я говорю вам, что наша одна из лучших.

— А я вам говорю, что это означает: есть худшие больницы, где лечат хуже, но все относительно, включая статистику, по которой вы среди лучших.

— Вы все усложняете.

— Нет, жизнь изначально сложна, я просто об этом не забываю.

— Мы куда более… И профессор Майерстр…

— Кто он?

— Профессор Майерстроффер, глава отделения, один из лучших в своей области.

— Отчего же ему в голову не пришло для начала перекрасить стены?

— Простите?

— Не хочу вас задеть, мадам Штольцхойссер, но когда пересекаешь порог этой больницы, хочется застрелиться. А если и возникают сомнения, то они рассеиваются, стоит лишь попасть в ваше отделение. Здесь определенно хочется пустить себе пулю в лоб.

— Дело в том, что бюджет не был…

— Ну конечно! Бюджет…

Воцарилась тишина, позволившая нам со старшей медсестрой мысленно подвести итог и решить, о чем еще имеет смысл поспорить, а что — оставить в стороне. В нашем положении мы со старшей медсестрой не всякую тему могли должным образом раскрыть.

Я снова заговорила — спокойно и даже в какой-то степени непринужденно — и призналась в том, что мне сложно доверять кому бы то ни было и особенно сотрудникам медицинских учреждений, потому что интересы сторон кажутся мне противоположными, если не сказать — противоречащими друг другу. Я развернула свою мысль, уточнив, что не стоит вешать мне лапшу на уши. Очевиден и не вызывает никаких сомнений тот факт, что врачи и медперсонал всегда предпочтут старые методы новым революционным технологиям, требующим усилий, способности видеть дальше своего носа, необходимости приобретать новые навыки. И вот вам, пожалуйста! А теперь поговорим о стажерах! Они обходятся дешевле, это точно. И манипулировать ими легче, чем готовыми профессионалами. Не потому ли я видела целые толпы стажеров в отделении Алексиса, а? А как насчет темного фармацевтического бизнеса? Того, что связывает больницы с поставщиками препаратов, оборудования, разных компьютеров. Готова побиться об заклад, никто не знает, что творится в этом бизнесе. Поэтому, мадам Шпитальхойзер, позвольте мне усомниться в том, что ваших пациентов лечат именно так, как подобает. Спасибо. И кстати, что касается иерархии и бесконечного перекладывания работы с одного врача на другого: разве это не способ убежать от ответственности? Разве это не способ сделать так, чтобы никто не увидел картину в целом, не разобрал медицинский случай по косточкам, как следует, в полноте? Пускай один занимается кишками, а другой мозгами, а третий еще чем-нибудь! Почему бы и нет! Все это очень способствует снятию напряжения, уходу от ответственности, удлинению счетов и отсрочиванию важных решений. «И пускай потом кто-нибудь попробует пожаловаться, если ему только удастся выбраться живым из живота кита», — выкрикнула я в лицо старшей медсестре, которая покраснела и сидела напротив меня тихо, как мышка.

Мадам Шпильцейхгаузер выглядела очень усталой. Она взяла платок и вытерла нос, хоть и не высморкалась. Затем она встала и объявила мне, что пошел уже двадцать седьмой час ее дежурства. Жестом она попросила меня освободить стул, проводила до двери, открыла ее передо мной и закрыла. Я очутилась в коридоре и замерла, не зная, что делать дальше, как провести остаток дня или вечера, и вообще какой на дворе день и час. Я прислонилась к стене рядом с кабинетом старшей медсестры и попыталась сосредоточиться. Внезапно дверь мадам Шпильцейхгаузер снова открылась. Сперва старшая медсестра посмотрела налево, но там меня не обнаружила, затем наши взгляды встретились. Анита Ш. не пересекла порога своего кабинета, словно электрические волны отделяли ее от окружающего мира. В тусклом свете коридора вырисовывались широкие больничные двери, предназначенные, казалось, лишь для того, чтобы ездить на каталках. Атмосферу загробного мира нарушала, пожалуй, лишь муха, которая билась в конвульсиях и жужжала — ее пока не успели прикончить средством от насекомых. В тишине зазвучал голос старшей медсестры. Голос спросил у меня, собираюсь ли я продолжать читать господину Бергу. Я ответила утвердительно. Голос сказал, что это хорошо. Что идея прекрасная, невзирая на то как все сложится. Затем после короткой паузы голос прибавил, что просто удивительно, насколько одинокими, далекими друг от друга сделались люди, не только пациенты, но и те, кто ими занимается, — у всех свои проблемы, своя частная закрытая жизнь, своя крохотная ячейка, хотя средств по уходу за больными и разных препаратов сейчас куда больше, по сравнению с прежними временами. Голос затих, затем повторил, что эволюция просто немыслима, необъяснима. И дверь закрылась.

4

Многие поколения оказались жертвами высоких технологий

Жюст Рива купил себе карту Румынии, такую, которая раскладывается. Я видела ее в марте, когда навещала супругов спустя чуть больше месяца после смерти Алексиса. Я взяла с собой лэптоп, чтобы научить Рива пользоваться GoogleMaps и GoogleEarth, а то старики совсем не разбираются в Интернете. Я решила, что если мы вместе соберем информацию, это поможет им ориентироваться в поездке, за которую они немного волновались, и сэкономит время.

Сперва мы взлетели над страной, затем я остановилась на конкретных городах и скомбинировала разные планы, показала трехмерное изображение, вид со спутника. Рива не верили своим глазам. Я сказала господам Рива, что перед нами настоящая, реальная Румыния, какую они увидят, если отправятся летом в путешествие. Супруги по-прежнему не вполне понимали, как такое может быть. Для них изображения городов были просто занятными картинками, не более того. Разумеется, старики не ставили под сомнение мои слова — Румыния так Румыния, с таким же успехом я могла сказать, что перед нами Эфиопская империя или Крым. То, что я показывала, вернее, то, что показывала нам компьютерная программа, не являлось той Румынией, которая интересовала Рива. Они мечтали о другой стране, волновались о путешествии в другие места. Я поняла это по равнодушным восклицаниям «А!», «Да?», «Ясно!», когда с восторгом показывала Великую площадь в городе Сибиу. Месье и мадам Рива согласились, что площадь красива, но не попросили меня провести виртуальную прогулку вокруг башни или вдоль дворца Брукенталя, хоть я и предлагала. Я объяснила, что с помощью этой волшебной программы можно виртуально передвигаться по улицам, видя каждый дом на своем пути. Господа Рива снова повторили: «А!» и «Да?» Наблюдая сдержанную реакцию стариков, я поняла, что они смотрят на экран компьютера так же, как я — на витрину с часами, которые мне не по карману: поглазеть — ладно, но все это не про меня.

Жюст Рива сбегал за картой и развернул ее на столе, стараясь не особенно шуршать. Мало-помалу внимание стариков полностью переключилось на неподвижный план страны, который Жюст оживлял, водя пальцем по нарисованным дорогам, рекам и горным хребтам. Палец задержался на голубых пятнышках, обозначающих озера, в которых Жюст собирался искупаться, и, конечно, на зеленых пространствах национальных парков, которые старик наметил себе покорить с рюкзаком за плечами. Эрмина слушала мужа, глядя на застывшую карту, и было видно, что национальные парки вдохновляют ее больше, чем озера. Мы добрались до границы с Украиной, в регион, который очень интересовал господина Рива. Он намеревался посетить эти края вне зависимости от того, растут там яблони, достойные внимания, или нет, потому что там развита резьба по дереву, там целая традиция резьбы по дереву, а еще очень впечатляющие ворота с лепниной и потрясающие церкви. Жюст весь дрожал, рассказывая о своих чудесных планах. Он видел фотографии в книгах, которые брал в библиотеке коммуны. Когда я предложила поискать в Интернете фотографии этих мест, господин Рива попросил этого не делать. Он собрал достаточно информации в нужных источниках, чтобы возбудить свое любопытство относительно Марамуреша. Остальное он предпочитает увидеть по приезде, объяснил он мне, а не сидя перед экраном, который не пахнет ни деревьями, ни воздухом, который не дает ощущения приятной усталости после прогулки и не имеет никакого отношения к жизни.

Эрмина в свою очередь собиралась сделать кулинарные открытия. Она любила пробовать новые блюда, угадывать, из чего и каким способом они приготовлены, подобно детективу, который, покидая место преступления, уже знает, какую шляпу и штаны какого покроя носил убийца. Конечно, о существовании некоторых румынских приправ и специй Эрмина не ведала. Она обещала себе привезти домой семена и посадить в саду что-нибудь новое. Но нельзя было забывать и о риске: ведь качество земли и воды в Швейцарии и в Румынии разное, да и солнечный свет в Швейцарии другой. «Даже на территории одной страны все это может отличаться», — сказала Эрмина. А вообще, она интересуется историей! О да! Не деталями, а масштабными событиями. Всякий раз, как она смотрела передачу или читала книгу о мировых войнах двадцатого века, она диву давалась: как перевернулась жизнь людей! Эти ужасные — другого слова мадам Рива не могла подобрать — катастрофы передвинули границы, заставили бедных людей переезжать. Сложно себе такое вообразить, когда всю жизнь живешь в одной маленькой стране. Эрмина не очень хорошо знала историю, но достаточно, чтобы понимать: и в Румынии людям не давали покоя — высылали, мучали, отправляли в тюрьму, уничтожали. Мадам Рива надеялась, что Румыния оставила свое страшное трагическое прошлое позади. Она с удовольствием посетит румынские музеи, пока Жюст будет гулять на природе.

— И, однако, в любой момент все может пойти прахом, и никакого путешествия не будет.

Эрмина Рива произнесла эти слова, когда я надевала на лэптоп чехол. Жюст посмотрел на жену с неодобрением. Я, конечно, захотела узнать, почему все может пойти прахом. Старики пожали плечами, и Жюст сухо ответил: мол, возраст, возраст.

— Полноте! Вы в прекрасной форме! — я выразилась не слишком оригинально, и голос мой звучал неуверенно.

— Может быть, наша дочь Леонора с нами поедет, даже наверняка, она нам так сказала, — радостно уточнила Эрмина.

— Леонора вовсе не считает, что мы сами не справимся, не думайте, — поспешил добавить Жюст.

Старики объяснили мне, что, в отличие от сына Жонаса, Леонора интересуется Румынией, особенно восстановленными внешними и внутренними фресками монастырей Буковины. Получив художественное образование и несколько лет проработав в сфере реставрации предметов искусства, Леонора занялась более легким и прибыльным делом.

— Но к пятидесяти годам, да-да, — мадам Рива словно саму себя убеждала в том, что ее дочь уже не маленькая, — Леонора решила вновь заняться прежней работой, потому что только реставрация имеет для нее смысл. А вообще…

Мадам Рива ненадолго замолчала, прежде чем сообщить мне, что не удивится, если ее дочь станет ортодоксальной монахиней. Жюст был явно недоволен признанием жены, которое считал исключительно нелепым. Он ничего не сказал, только что-то пробурчал — с момента нашего знакомства я впервые слышала от него подобные звуки.

Позже мы возвращались к вопросу человеческого предназначения и с Эрминой, и с Жюстом, но по отдельности. После смерти Алексиса я чувствовала себя словно в зоне невесомости. Я стала часто ездить к Рива, но, несмотря на их доброжелательность и искренность, мне не удавалось до конца прийти в себя. Старики приглашали меня все чаще, и я вместе с ними участвовала в разных фестивалях, к которым они привыкли, даже в фестивале скакалок. Еще я участвовала в семинарах, которые супруги регулярно организовывали и которые должны были меня развлечь. Тематика семинаров была столь разнообразной, что меня развлекало уже само чтение названий: «Макроэкономический фундамент неравенств в XXI веке»; «Применение медицинского терапевтического гипноза во время эпидемий»; «Репродуктивные способности чешуекрылых бабочек в Арктике»; «Электромагнитные волны и ионизирующие излучения: миф и реальность» и так далее. Такие темы кого угодно заставят твердо стоять на земле, позабыв о невесомости. Но ничего не выходило. И даже в те редкие дни, когда я оказывалась на семинаре с ручкой и бумажкой, готовая записывать и активно участвовать в дискуссии, уже спустя несколько минут после начала меня уносило, не знаю, в какой слой стратосферы, и я барахталась в нем, не зная, как выбраться. Знаю только одно: я витала в облаках и потом под дулом пистолета или, наоборот, даже за большие деньги не смогла бы описать ни одного участника семинара или рассказать, о чем шла речь. Тогда мне стало ясно, что можно убежать от реальности на много часов, не засыпая и не принимая психотропных препаратов. Сознание того, что вне моего тела и мыслей существует место, где я могу существовать, оставаясь живой, потрясло и взволновало меня. По контрасту с этим состоянием небытия, в гостях у месье и мадам Рива я чувствовала абсолютно все: холод, ветер, снег, жар духовки, вкус абрикосового компота и даже ход времени. Я отчетливо слышала голоса супругов, рассказы Жюста о деревне, по которой мы с ним прогуливались, и ее жителях. Я слышала, как мадам Рива говорит о дочери, и понимала, что именно она говорит, иногда Эрмина использовала понятные слова, иногда пыталась выразить то, что языку неподвластно, она часто повторяла: «Понимаете, что я имею в виду?»

Когда я была не в горах, я писала отчеты или пыталась веселиться на какой-нибудь вечеринке, но в конце концов уплывала далеко-далеко, словно забыла о том, что такое светское общение. Я слишком много пила. Пила еще и еще. Вот, в принципе, и все мое времяпрепровождение. Мне казалось, что окружающие люди, включая тех, которые мне нравятся, работают на батарейках, а я одна среди всех из плоти и крови. На вечеринках люди говорили о проектах, которыми занимаются и в которых я ничего не смыслю. Они говорили кратко, почти ономатопеями[16], занятые бесконечным комментированием своих постов в социальных сетях, словно пойманные в сети, словно в кандалах. Однажды я сказала об этом своему соседу слева, мужчине лет пятидесяти. Тот, не отрываясь от планшета, ответил мне, что «да, Корсика хороша, но Сардиния еще лучше». Казалось, никто не живет жизнью, в которой льет дождь, поезда уезжают без пассажиров, ноги не держат, а воздух временами такой тяжелый, что вы не в силах поднять руку. Я пила еще и еще. Иногда взгляд за что-то цеплялся, но я не находила никого, с кем можно было бы завязать разговор о переполненном транспорте или межпозвоночных дисках. Как-то ко мне подошла незнакомая девушка, она улыбалась широкой искренней улыбкой. Ни с того ни с сего она спросила у меня, знаю ли я о переселении душ. Я ответила отрицательно и в свою очередь спросила, почему незнакомка решила задать мне такой вопрос, задает ли она его всем подряд, или я просто выгляжу как человек, которого интересует переселение душ. Создание лет тридцати в ответ просто протянуло мне рекламную листовку и удалилось восвояси. На листовке с обеих сторон готическим шрифтом были напечатаны координаты некоего Либеллио, доктора молекулярной биологии, специалиста по переселению душ. Реклама также гласила, что после нашей смерти мыслящие частицы нас, придерживаясь определенной траектории, переселяются и начинают жить своей жизнью, и это доказано экспериментальным путем. Каждому предлагалось убедиться в этом самому в любое удобное время, лучше — как можно быстрее. Сунув листовку в сумку (обычно я сразу выбрасываю такие вещи в ближайшую урну), я задумалась о том, не приближается ли конец света. А может, мы просто вошли в такую фазу, когда история топчется на месте, никак не решит, куда податься. Раньше все было просто, неверующие знали, что их ждет ад. В общем-то ничего не изменилось. Тот, кто задается вопросом о своем происхождении, о смысле бытия и сомневается даже в существовании ответа, может злиться только на себя самого. В наше время Церковь уже не чувствует необходимости талдычить нам о расплате за грехи. Теперь принято считать, что человек хозяин своей судьбы: возьмите себя в руки, реализуйте свой потенциал, лежебоки, включите мозги, на дворе век высоких технологий, черт побери, раскройте свой талант, и вы спасены! Неудивительно, что я испытала облегчение, когда после долгого разговора Эрмина Рива уверенным тоном сказала мне, что некоторые вещи выше нашего понимания и не стоит пытаться опускать их с неба на землю до нашего уровня, чего ради? Существуют ли души? Парят ли они вокруг нас, делая нам знаки и порой посмеиваясь? Надо ли прислушиваться к внутреннему голосу? Откуда он доносится? Должна ли без пяти минут пятидесятилетняя Леонора Рива прислушиваться к голосу, который велит ей встать на лестницу и заняться реставрацией фресок в холодной румынской церкви, а заодно вступить в какое-нибудь религиозное сообщество, организованное, как и любое братство, во имя доброй воли, благородных стремлений и духа соперничества? Эрмина не знает ответа на эти вопросы. И не хочет знать. Она говорит, что каждый должен идти вперед, ведомый смелостью, а не страхом, доверием, а не подозрительностью. Когда я сижу на кухне у госпожи Рива и слушаю ее, все становится на свои места. А когда я уезжаю, все снова запутывается.

Эрмина хотела бы, чтобы дочь оставалась рядом и была счастливой. Чтобы у нее была интересная работа, дом, сад или, по крайней мере, хорошая квартира. Чтобы она родила детей. Внуки порадовали бы Эрмину больше всего на свете, маленькие гаврики, которых можно холить и лелеять. «Не свои дети, но почти свои», — призналась мне Эрмина, стоя возле дровяной печи, которая так замечательно грела нас в прошлом марте. Только вот Леонора никак не заводила детей и вряд ли заведет, особенно если станет ортодоксальной монашкой. «Жаловаться бессмысленно», — сказала Эрмина. Я ответила, что, может, жаловаться и бессмысленно, но у каждого из нас есть повод тосковать. «В сущности, наши мечты не менее законны, чем мечты других людей», — прибавила я. Мадам Рива молчала. Затем она спокойно заявила, что мечты не следует путать или смешивать одну с другой. Мечты, касающиеся лично нас и только нас, — одно дело: мы имеем полное право ими распоряжаться. Но мечты, касающиеся других людей, нам не принадлежат. И лучше держаться от подобных мечтаний подальше. По крайней мере, так думала госпожа Рива. «Мало-помалу у меня открылись глаза, — призналась Эрмина. — Но только после того, как я набила себе шишек и поняла, что надо не противопоставлять себя миру, а наоборот, дружить с ним». Жюст был согласен с женой по всем пунктам, кроме религиозного вопроса. Но что поделать? Этот риторический вопрос Эрмина задала, когда я собиралась покидать стариков, проведя у них почти весь день. Эрмина воскликнула «Но что поделать?», имея в виду супружеское разногласие и не ожидая ответа, а просто награждая окружающий мир собственным философским смирением.

5

Стоит ли брать пример с птиц небесных?

Итак, в семье Рива, как и в любой гармоничной семье, нашлось место щекотливым, если не сказать царапающим, вопросам — и эти вопросы касались не выбора между мясом и овощами на пару, твердым и мягким матрасом, не спора, класть ли грязные носки в корзину для белья и на какой стороне супружеского ложа спать, а отношений с Господом или с кем-то вроде него.

Жюст Рива сразу заявил мне, что при нем лучше не упоминать о молитвах, омовениях, коленопреклонении, раскаянии и очищении от грехов, потому что он выйдет из себя. Он не терпел, чтобы людям, и особенно его родственникам, так запудривали мозги. «Понимаете, это сильнее меня! Я слишком много насмотрелся на все это в детстве и потом тоже», — признался мне Жюст как-то раз в начале апреля, когда мы вместе бодрым шагом гуляли по снегу. Господин Рива вдруг остановился. На висках у него вздулись вены. Он ткнул в небо пальцем и сказал, мол, проблема Церкви в том, что она слишком мало времени уделяет Богу и слишком много лезет к людям, пытаясь решить их проблемы. Он знает, он сталкивался с этим. В детстве он ходил к мессе, как и все в деревне. Он читал молитвы. Говорил, что верит во всемогущего Господа Отца, создателя неба и земли. Знал катехизис наизусть. Участвовал в религиозных процессиях. Сознавал, что несет свой крест. Отмечал праздники святых. И паломничества без Жюста не обошлись, и благодарственные молебны, и посещения монастырей. Он принял свое первое причастие и прошел обряд конфирмации. Он внимал тому, что ему читали, тому, что говорили священники. И вдруг проблема бросилась ему в глаза. Огромная проблема. Послание было очевидным. Жюст никогда не забудет слова Христа. Стоя в снегу, надвинув шапку чуть ли не на глаза, он процитировал мне несколько фраз, которые привлекали его своей простотой и убедительностью. «Все, что вы делаете ближнему, вы делаете мне». Эта цитата нравилась Жюсту больше всех, он считал, что на ней можно построить философию всей жизни. Еще он любил фразу про бревно: «И что ты смотришь на сучок в глазу брата твоего, а бревна в своем глазу не замечаешь?» Очень полезная фраза, чтобы смотреть правде в глаза и, главное, видеть со стороны самого себя. Что до сокровищ, «которые лучше собирать на небе, а не на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут», Жюст заверил меня, что часто об этом думает, ведь эти слова помогают ему наводить порядок в жизни, расставлять приоритеты. «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — произнес Жюст, приглашая меня продолжить прогулку.

Мы шли по лесу. Снег там лежал не таким толстым слоем, солнце сеялось сквозь ветви деревьев. Может, атмосфера заставила Жюста разговориться и вспомнить о своем бунте. Само слово «бунт» кажется забавным в устах пожилого мужчины, но Жюсту было все равно. Вместо того чтобы утихнуть, детское чувство протеста со временем лишь возросло. Протеста против Церкви, которая проповедовала доверие, но не помогала идти вперед, не указывала дорогу, а лишь топила грешника в темных водах его греха. Разумеется, такое бурное возмущение — не лучшее чувство, и, наверное, с годами Жюсту следовало его укротить, но он не находил для этого оснований, да и не искал их. Когда ярость охватила господина Рива впервые, ему так сдавило грудь, что он не мог слова вымолвить. Ему тогда было девять лет. Один человек в деревне чинил крышу, упал и разбился насмерть. Ни тот человек, ни его жена, ни четверо детей не ходили в церковь. Жюст знал сына погибшего, они были ровесниками. Вдова решила устроить погребальную мессу. Господин Рива не знает, что произошло, но мессу не служили. Он слышал, в том числе и в собственной семье, что люди не хотели идти на похороны человека, лишившего себя Божьей милости. Мол, раз человек при жизни в церковь не ходил, нечего служить мессу теперь, когда он мертв. Мол, Господь знает, что делает, и если человек погиб в расцвете сил, то это неспроста. Жюст, который тогда был совсем ребенком, пытался закричать, но не смог выдавить из себя ни звука. В любом случае, никто не обращал на него внимания. Жители деревни не сочувствовали семье, потерявшей кормильца. Никто не принес вдове ни еды, ни одежды для детишек. Люди решили, что Господь признает лишь верующих, а вдова с детьми к ним не относятся. И жизнь продолжалась со сменой времен года, с изнуряющими работами, мессами, постами, исповедями, покаянными молитвами, молитвами по четкам, воздержанием, раскаянием, покупкой индульгенций.

Единственный плюс заключался в том, что у Жюста Рива открылись глаза, и мир отныне выглядел другим. Подросток, в которого Жюст превратился, продолжал внимать Церкви, но теперь он понимал, что ни священники, ни прихожане, несмотря на свои красивые слова, не осмелятся призвать к порядку местных негодяев. Конечно, негодяи попадались в основном мелкого калибра, но на своем месте они принимали важные решения, извлекали из всего выгоду, следили за тем, чтобы стадо трудилось в поте лица и жило в страхе. Кстати, те, кто был у рычагов власти и дергал народ за ниточки, словно кукол, часто сидели в церкви на первой скамье и тянули свои толстые, как сосиски, пальцы к причастию. А священник спешил услужить. Жюст раз и навсегда зарубил себе на носу, что кюре вечно будет говорить о милосердии Господа, но пальцем не пошевелит ради ближнего, а прихожане вечно будут жаловаться на тяжелую несправедливую жизнь и отыгрываться на слабых. Паства ни за что не сжалится над незаконнорожденным ребенком и будет изводить его, потому что его мать согрешила перед Богом, и теперь она — позор для всех. Паства проклянет сына, который женился на любимой девушке, а не на той, на которой надо, и не пошел по пути отца. Паства охотно пожелает самой страшной расплаты любой женщине, сделавшей шаг в сторону и выразившей мнение, отличное от общего. Паства засмеет пьяницу, клянчащего милостыню, хоть из любопытства и не преминет все разузнать о его горе, и никогда паства не защитит невиновных. Жители деревни презирали того, кто написал неуклюжее стихотворение на Успение Богородицы и прочел его вслух публике. Все сочли подростка тщедушным, совсем не мужественным. Позже начались жестокие оскорбления и драки с подозрительными личностями, считавшими, что нельзя уступать леса, луга и горы тем, кто хочет нажиться на чужой земле. Пришлось объяснять чиновникам, у которых никогда не было мозолей на ладонях, что здесь у людей тяжелая жизнь и им не до развлечений на природе. Сидя в шезлонге, не заработаешь себе на хлеб с маслом! В долине люди веками горбатились, перетаскивали булыжники, обеспечивали свои семьи, и они не хотели упускать шанс немного облегчить жизнь. Дальше были кадастровые изменения, продажи, железобетонные здания, модные нововведения, расширение и увеличение всего на свете, короче говоря, инвестиции. Овощи, все, что выжило, облили тоннами химических удобрений, чтобы помидоры, огурцы и прочее росло большим и сильным, чем больше, чем выше — тем лучше. А ведь так постарались те самые люди, которые сидели в церкви сложа руки и слушали про птиц небесных. «Вы знаете про птиц небесных?»

Жюст задал мне вопрос, присмотрев скамейку на опушке леса. Голыми руками, словно не чувствуя холода, он стряхнул снег, и мы сели. Внизу простиралась деревня или, скорее, маленький городок, где фасадов, отделанных штукатуркой, было значительно больше, чем деревянных.

— Притча о птицах из Евангелия от Матфея. Там речь идет о бесконечных заботах. Забавно, да?

Я призналась господину Рива, что плохо помню материал.

— Такая же притча есть в Евангелии от Луки, где речь идет о воронах, но это неважно. Притча говорит нам о том, что птицы не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец наш Небесный кормит их. Вопрос в том, намного ли мы, люди, отличаемся от птиц. В глазах бога, конечно.

Жюст надолго замолчал.

Затем спросил, что я об этом думаю.

Я ответила, что предпочла бы услышать его ответ, поскольку подобные притчи меня смущают, если не сказать — раздражают.

Старик пожелал, чтобы я продолжила свою мысль.

Я вздохнула. Собралась с силами.

— Конечно, не стоит понимать эту притчу буквально. С другой стороны, пещерный человек все-таки выбрался из пещеры и, к счастью, зажил нормальной жизнью. И безо всякой притчи. Что делать с таким суровым принципом? Поощрять беззаботность и учить людей слепому доверию, потому что Бог Отец, заботящийся о птицах, и о человеке заодно позаботится? Как-то это странно. Или идти вперед, созидать, творить, пытаться что-то улучшить, не прыгая выше головы? Где золотая середина между чрезмерным беспокойством о будущем и недостаточным? Где середина между здравым смыслом и жадностью, усовершенствованием и несоразмерностью прогресса? Не из-за таких ли притч, понятых буквально, католиков стали считать лодырями, которыми они, в общем, действительно казались, в сравнении с работящими и предприимчивыми представителями других конфессий, например с протестантами? Католики доверились Отцу Небесному и наплодили в своих захламленных домах такое количество детей, что, несмотря на распространенные детские смерти, народищу в каждой семье было хоть отбавляй. Это при том, что земель становилось все меньше и бедность возрастала со скоростью гепарда, настигающего жертву. Так продолжалось до тех пор, пока церкви, наполненные распятиями, сочувствующими девами и сверкающим золотом, не опустели — по крайней мере, в нашей части планеты. Разве это случайность?

— Согласен, — сказал господин Рива, широко улыбнувшись.

— К тому же меня и всех вокруг не перестает волновать вопрос: куда девается Бог, когда надо накормить голодных? Чего Бог ждет от этих людей? К моему стыду, я до сих пор задаюсь подобными вопросами. Учитывая нынешний уровень человеческого развития, эти вопросы актуальны.

— Точно, — кивнул Жюст.

— Прогресс в разных областях мог бы помочь накормить всех, приютить и обогреть, даже выучить каждого. Но реальность сопротивляется. В последние двадцать лет все зациклены на международных статистиках, проверяют, на какую долю процента увеличилась или уменьшилась бедность. А тем временем богачи богатеют еще больше. Стремительно. И кто эти люди?

— Думаю, вы сейчас сами скажете, — улыбнулся месье Рива.

— Хорошо. Не буду тянуть кота за хвост и избавлю себя от подробной характеристики замечательных людей, которые всегда умели и продолжают уметь управляться с деньгами и заставлять работать других.

— Да уж, какая жалость, — вырвалось у Жюста.

— Не стоит забывать и о тех многочисленных личностях, которые считают себя выше всех остальных и потому придумали систему специального премирования и бонусов. Сторонники и противники таких людей смотрят на ситуацию с недоумением и одновременно с восхищением, но ничего не предпринимают. И еще одна категория двуногих, о которой надо упомянуть, но я не стану долго говорить и заранее извиняюсь за лаконизм. Просто люди из этой категории вызывают наибольшее восхищение особенно в глазах бедных, потому что собирают вокруг себя толпы энтузиастов, хотя не делают для человечества ровным счетом ничего.

— Кто же это? — сдержанно спросил старик.

— Я имею в виду богов стадиона, тех, что виртуозно забивают голы, забивая на все вокруг. Их мячики, их шарики, их — как только ни назови штуковины! — делают их королями, потому что они на долю секунды успевают обогнать противника! На долю доли секунды! Браво! Богатство идет в руки этих героев не задумываясь, господин Рива. Богатство обожает тех, кто себя грубо рекламирует, наглеет, проявляет невиданный цинизм, совершает провокационные глупые поступки, которых можно перечислить миллион, но бог с ними. Списки богачей — чтиво занятное, читать и перечитывать можно долго, только не найти в этих списках людей, которые бы посвятили свою жизнь окружающим, помощи ближним, спасению утопающих. Они не изобрели профилактическое лечение опасных болезней и не обеспечили доступный уход больным СПИДом, номой, малярией, эболой, вирусом чикунгунья…

— Не забудьте холеру! — вставил господин Рива.

— Не забуду, — сказала я, чувствуя, что выдохлась, перечисляя болезни, и потеряла нить. Впрочем, мой собеседник быстро вернул меня к теме разговора, пошарив в кармане, выудив оттуда коробочку леденцов с целебными травами и протянув ее мне.

— И какое отношение ко всему этому имеют наши птицы небесные, которые не сеют и не жнут? — спросил господин Рива.

— Бог ты мой! Это для вас и вправду так важно?

— Да. — Жюст уже принялся сосать конфетку.

Я зажала свой леденец, завернутый в фантик, в руке.

— Ладно. Предлагаю решить проблему птиц, ответив на вопрос, который поставлен в притче, и не отвлекаясь ни на что другое. Итак, отличаемся ли мы от птиц в глазах Господа? А если да, то кто из нас ценнее?

— Отлично, — прошептал мой собеседник, приподняв шапку, чтобы лучше меня видеть.

— Возможны разные ответы. Некоторые из них банальны, но кто сказал, что банальность так уж плоха? Стоит лишь вспомнить о том, что самый короткий путь из одной точки в другую — прямой путь. Итак, ответ: мы отнюдь не ценнее птиц, мы в какой-то степени даже меньше птиц. Доказательство существует уже давно, с тех пор как человек стал человеком и его вскормили волки. Каждый ведет свой учет страданий и радостей, но страданий человек переживает куда больше. Легко было бы просто сказать, что Бога не существует или что он не наш Отец. Поэтому птицы, которые не сеют, едят от пуза, а люди, которые горбатятся на полях, голодают. Ситуацию можно рассмотреть и под другим углом: Бог Отец — друг зверей и птиц, но не друг человека. Пока на планете множатся черви, крысы, свиньи, гиены, соколы и разные другие птицы, связанные с дурными предзнаменованиями, кобры, гадюки и прочие ядовитые змеи, акулы, пауки, мурены, землеройки и так далее, восемнадцать тысяч детей умирают прямо сегодня, сейчас, не достигнув пятилетнего возраста. Всего выходит шесть миллионов триста тридцать шесть тысяч мертвых детей в год, в этот благословенный две тысячи четырнадцатый год тоже. Я привожу реальный пример, который волнует, потому что образ маленького ребенка до сих пор вызывает у людей определенные чувства. И дети умирают не из-за смертоносных циклонов, господин Рива, не из-за землетрясений или глобальных катастроф. Они умирают, потому что мало едят, пьют грязную воду, им не делают прививки, их не лечат, не защищают. А ведь на планете есть возможность защитить и накормить каждого, мы уже об этом говорили, верно? Есть условия для того, чтобы превратить миллионы обреченных детей в здоровых образованных юношей и девушек, у которых вся жизнь впереди.

— Вы мыслите очень мрачно, — вмешался мой спутник.

— Я просто отталкиваюсь от фактов, — возразила я.

— Вы говорите о том, что мы могли бы сделать, но не делаем.

— Именно. Впервые за времена нашей истории мы вышли на новый уровень. На уровень реальных возможностей. У нас есть средства. Это как с атомной бомбой. Пока ее нет, все молчат. Но когда она есть, есть и власть. Остается решить, как воспользоваться властью.

— И почему же мы не делаем того, что могли бы сделать? — перебил меня Жюст.

— Боюсь, потому что мы не лучше птиц.

— В глазах Господа?

— В наших собственных глазах, господин Рива. Мы как вороны.

— И что делает Бог?

— Полагаю, ничего. А что вы от него хотите?

— Ну, знаете!

Жюст выглядел разочарованным, поэтому я решила развить свою мысль.

— Возможно, Бог в наших глазах. В лучшем случае. Если он где-то и находится, то в наших глазах, понимаете? Если он так нам нужен, то лучшее место для него — внутри нас.

— Вы хотите сказать, что мы и есть Бог?

— Нет. Я лишь говорю, что если Бог существует, то с какой стати он должен быть более милостив, чем мы сами?

— Но мы говорим о том, кто гораздо выше и лучше нас.

— Как бы там ни было, вы и сами понимаете, что хороший отец не делает дела за своих детей. Он воспитывает их, старается раскрыть им глаза, сделать их смелыми, ответственными, добрыми. Он позволяет им жить своей жизнью, самостоятельно, — заключила я, довольная формулировкой.

Я задрожала. Не потому, что Господь наказал меня за богохульство, а потому, что холод добрался не только до моей попы, но сковал мое тело целиком.

Жюст предложил вернуться в лес, где деревья защитят нас от ветра. Пару километров мы прошли по крутому склону друг за другом в полном молчании. Наконец вырулили на довольно широкую дорогу, наполовину расчищенную от снега. Я поравнялась со своим спутником, который выглядел очень задумчивым. Я спросила, перечитывает ли он Библию. Он ответил, что не слишком часто. Он также интересовался буддизмом и даосизмом, но ему было тяжело читать священные тексты из-за обилия терминов и сложных понятий. Жюста удивляло то, до какой степени сегодня востребованы и старые, и относительно новые священные тексты. Он считал, что это явление будет набирать обороты и что это хорошо — особенно если думать об образовании детей. В масштабе человечества изучение различных священных текстов может принести замечательные плоды. Жюст вспоминал свое детство, конец тридцатых годов, и то, как никто ничем не интересовался, ничего не знал, какими в его родном сообществе все были суеверными. Жюсту казалось, что со времен его детства прошли века. Да, несколько столетий.

На этих словах я остановилась, почувствовав в интонации своего собеседника надрыв.

— Мы ничегошеньки не знали, — признался он, топча снег. — Мы не знали, как работает наш организм, мозг, мы не знали ничего ни о чем, нам не рассказывали даже о тех вещах, которые были уже известны, нас не просвещали.

— Но сегодня-то вы всё знаете?

Это был вопрос без подвоха.

— Сегодня мы столько всего знаем! И можем узнавать что-то новое каждый день. Каждый, кто хочет что-то узнавать, имеет такую возможность независимо от того, беден он или богат.

— Эта возможность лишает вас равновесия?

— Она лишает равновесия всех. Раньше все место в нашей жизни занимал Бог. Он заполнял собой пустоту незнания, а поскольку мы не знали ничего, места для Бога было сколько угодно. И мы не просили Бога объяснить нам, как устроен мир, нет! Нам это в голову не приходило, никто нас этому не учил, даже наоборот, нам это запрещалось.

— Люди предпочитали неизвестность?

— Да, неизвестность и тайну. Тайна принадлежала Богу. Тайна буквально раздавила нас, но этого было мало, а потому нас угнетали рассказами о грехах. Сперва говорили о первородном грехе, в котором мы ничего не смыслили, но который принимали как данность, как дождь и снег. Затем нас запугивали уймой других грехов — от простительных до смертных. И нас уверяли, что мы непременно совершим все эти грехи один за другим, потому что наша судьба — быть несчастными бедными грешниками.

— Я чувствую, что вы очень рассержены, — заметила я, прежде чем мы двинулись дальше.

— Напротив, я очень доволен, — ответил Жюст.

Должно быть, я скорчила забавную гримасу, потому что господин Рива расхохотался, и в глазах у него заблестели слезинки.

— Вы даже не представляете, как я доволен, — продолжил Жюст, шагая бодро, словно молодой человек.

Господин Рива рассказал мне о том, что видел, как умирали — в том числе и в его семье — люди, запуганные страшным судом. Большинство из них жили скромно, много работали, следовали правилам. А перед лицом смерти их мучали какие-то мелочи, которые они считали грехом, и они страдали так, будто языки пламени уже подобрались к их ложу. Жюст говорил, четко произнося каждое слово. Он ненавидел, именно ненавидел преступную Церковь, которая унижала, вместо того чтобы возносить, усложняла, вместо того чтобы облегчать. Он ни за что не собирался прощать эту Церковь и был бы рад, если бы однажды ее объявили еретической. Впрочем, такому не бывать. Жюст ненавидел все учреждения без разбору и дерзко полагал, что человек может общаться с небом напрямую безо всякой церкви и самостоятельно выбирать свой путь. Он радовался, когда узнавал, что люди ходят в церковь все меньше, читают умные книги и сами ищут смысл жизни, вместо того чтобы повторять непонятные назойливые формулы и пытаться вместиться в какую-то устаревшую систему ценностей. Разумеется, Жюст понимал, в какую удивительную ярмарку тщеславия превратилась Церковь, какие деньги делаются на Боге, но считал, что раньше было не лучше. Господин Рива радовался тому, что теперь люди могут наслаждаться свободомыслием и познавать мир, а еще он восторгался, утверждая, что за восемьдесят лет все изменилось, и даже такой человек, как он, малообразованный, ничего не видевший, способен оценить масштабы человеческой жизни, стремительный прогресс во всех ее сферах. Жюст думал: родись он на двадцать лет раньше, он не сумел бы понять, как устроен мир, поэтому он славил добрый час и прекрасную страну, где увидел свет.

Я слушала господина Рива с открытым ртом, поражаясь тому, на какие чувства, на какую решительность и радость способен человек его возраста. Продолжая путь, я осмелилась наконец задать Жюсту вопрос, который уже несколько минут крутился в моей голове.

— Так вы не боитесь смерти?

Он засмеялся.

— Вы хитрюга! — сказал Жюст.

Он снова остановился, помолчал, обернулся, посмотрел по сторонам, вытянул руку.

— Посмотрите, посмотрите, какая красота!

Я посмотрела.

— Вы чувствуете, как пахнет апрельский снег?

Поскольку я молчала, Жюст продолжил:

— Если окинете пейзаж беглым взглядом, увидите, что снег мягкий, пушистый, крепкий, словно сейчас январь или февраль. Но если принюхаетесь, потрогаете, ощутите снег каждой порой вашей кожи, то поймете, что он скоро растает. Все течет, все обновляется, скоро сойдет этот прекрасный снег. И я скоро уйду.

— Полноте, господин Рива! — глупо воскликнула я.

— Все меняется, и это хорошо, мы тоже меняемся, и это замечательно, — произнес Жюст, и мне показалось, что его шаги стали тяжелее.

6

Иногда нужен повторный прием

Мне неловко признаваться, но я решила снова пойти к своему терапевту, доктору Пилар Сандеман, хотя клялась, что больше к ней ни ногой. Читатель, конечно, об этом помнит. И меня беспокоит не собственный идиотизм наизнанку, а как раз читатель, которого совершенно не касаются мои медицинские дела. К тому же я бесконечно досадую на всех, кто выставляет свою жизнь напоказ, делая удачи и провалы — но в основном, конечно, удачи — вездесущими и общепризнанными, и не только в книгах, а на любых носителях, с картинками и музыкой: вот мы какие, господа Всемирские. Поймала я себя за хвост. Но раз уж я искренне делюсь своей историей, придется испить горечь уподобления виртуальным хвастунам до конца.

Когда я пришла на прием к доктору Сандеман 16 мая в пятницу, она сделала вид, будто не заметила, как я отдалилась от нее за долгие-долгие месяцы. А может, она и впрямь не обратила внимания на мое длительное отсутствие. Есть у меня еще одна гипотеза: я не вхожу в число самых интересных пациентов Сандеман. К докторам приходят самые разные пациенты: например, зануды, готовые часами рассказывать о своей жизни и о том, что они прочитали о болезнях и медицине в Интернете, где все отлично разъяснено, или депрессивные люди, мучимые неведомыми болями, не поддающимися описанию. Являются в массовом порядке ищущие выгоды потребители, внезапно решившие вылечить изжогу, раз уж страховка исправно оплачивается, и бедняки, коим не место в элегантном зале ожидания и которых быстренько перенаправляют в специальные центры для неимущих. К счастью, в скучной толпе попадаются действительно интересные пациенты — с медицинской и с человеческой точки зрения. Именно благодаря таким пациентам доктора начинают писать книги. Иногда врач наблюдает за пациентами в течение долгих лет, прежде чем взяться за перо, а порой просто чувствует: пора переключиться на что-то новое. Бывает, спустя всего несколько месяцев практики доктор начинает писать — и нет в этом ничего удивительного, ведь в нашем обществе, где табу отменены, а любое занятие можно быстро освоить, чем скорее вы поведаете миру о своем гении, тем лучше. Дабы книжка с первых строк первой главы легко читалась, доктор насыщает ее подробностями о жизни и недугах собственных пациентов, реальных людей из плоти и крови. Он инстинктивно знает, как знает любой писатель, что начать свой медицинский текст с истории о восьмилетней малышке Мелани М. и ее отце алкоголике, то есть, простите, отце, страдающем тяжелой зависимостью, выгодно во всех отношениях — и слезу вышибает, и жизненно. Соответственно, доктор постарается — следуя закону Архимеда, только наоборот, не погружая тело в воду, а изначально наполняя его жидкостью, — так вот доктор постарается выудить самые примитивные и наглядные факты из жизни своих пациентов, которые читатель сможет без труда пересказать друзьям за ужином, когда гости разговорятся и станут откровенничать, обмениваясь координатами своих терапевтов.

Когда я пришла к доктору Сандеман в пятницу 16-го, то почувствовала ее равнодушие, будто меня принимали лишь потому, что я отсидела в очереди. Кажется, мое появление Сандеман сочла совершенно естественным, и таким же естественным она бы нашла мое многолетние отсутствие. Я внезапно осознала, что не являюсь интересным пациентом и у меня нет ни малейшего шанса стать однажды героиней книги моего терапевта. Я ощутила разочарование, не скрою. А ведь я тоже была малышкой Мелани М., окруженной взрослыми с их нерешенными проблемами. Может, взрослые эти и не страдали алкоголизмом, но все же… Сколько раз в детстве и в подростковом возрасте я чувствовала себя потерянной и даже покинутой? Я не боюсь признаться в том, что, пытаясь справиться с эмоциями, играла с огнем, с настоящим огнем, способным спалить вас с головы до ног, в общем, я страдала не меньше, а может, и больше, чем типичные герои написанных докторами книжек. Конечно, я никогда не рассказывала об этом Сандеман. А ведь могла бы. Но не стала. И потому доктор Сандеман не увидит спрятанного под маской обыденности клейма немой трагедии, на корню задушенных страданий, о которых можно было бы написать в первых строках первой главы.

Доктор Сандеман пригласила меня в смотровую, закрыла дверь и спросила, как мои дела. Интонация была нейтральной, но чувствовалось, что она ждет ответа.

— Не очень.

— А что такое?

— Не знаю.

— У вас что-то болит?

— Везде немного побаливает.

— А.

— Да.

— Но нигде конкретно не болит?

— Нет, болит везде.

— Как вы спите?

— Я сплю.

— Хорошо. Но как вы спите?

— Не знаю. Ведь я сплю.

— Вы легко засыпаете?

— Да.

— Ночью просыпаетесь?

— Нет.

— Будильником пользуетесь?

— Нет.

— Отлично! Это победа, поверьте.

— Какая победа?

— Победа над сном. Важно, чтобы вы хорошо спали. Как вы себя чувствуете после сна?

— Плохо.

— Уставшей?

— Нет. Просто я сплю очень крепко и ничего не помню о том, что случилось во сне, где я побывала, и, проснувшись, я словно ступаю на неизведанную землю.

— Но с удостоверением личности?

— Простите?

— Когда вы просыпаетесь, то сразу понимаете, кто вы?

— Более или менее да.

— Так более или менее?

— Я примерно знаю, кто я.

— Хорошо. Можете сказать, о чем вы думаете, проснувшись?

— Ни о чем.

— Полноте!

— Я правда ни о чем не думаю, а лишь чувствую тяжесть, и все вокруг замедленное, мутное и скучное.

— Но вы наверняка думаете о том, какой вас ожидает день, нет?

— Да, я представляю себе все, что мне надо сделать, но у меня нет ни сил, ни желания.

— А дальше?

— День проходит.

— Как?

— Ну, в некоторые дни я делаю все, что мне надо сделать. Таких дней большинство. Я делаю все от точки до точки. Я скорее справляюсь с жизнью. Я часто думаю о том, что многие люди чувствуют себя лучше, чем я, у них не болит все тело, а работают они меньше. У меня есть специальный мотивирующий метод: я черчу себе таблицу и закрашиваю сделанные дела. В этой таблице всё — не только работа, развлечения тоже, например уроки танго для начинающих. Сходив на урок танго, я закрашиваю окошечко в таблице, а если не сходила — не закрашиваю. Еще в моей таблице имена моих друзей — они очень хорошие люди, любят меня, а я люблю их, и мы друг друга понимаем, и я закрашиваю имена, когда мне удается написать, или позвонить друзьям, или встретиться с ними.

— Я хотела бы спросить у вас: есть ли в этой таблице что-то, что действительно приносит вам удовольствие?

— Да, конечно.

— А любовь? Она тоже в таблице?

— Да.

— Ясно.

— Да.

— Если я правильно поняла, вы, несмотря ни на что, способны отличить приятные занятия от неприятных?

— Способна.

— Это хорошо.

— На самом деле разницы нет, потому что в конце концов я все закрашиваю серым карандашом.

— В таком случае, думаю, вам стоит на время убрать карандаш в ящик стола.

— Серьезно?

Просто удивительно, какими приятными лицами природа наградила некоторых людей. Таким людям не страшен искусственный свет медицинских ламп, таким людям можно рассказывать депрессивные истории, подобные моей истории о таблице, они остаются приветливыми и спокойными, несмотря ни на что, словно их изнури питает удивительная радость жизни. Глядя на таких людей, чувствуешь, что в любой момент их лицо может озарить улыбка, прячущаяся под эпидермисом. Такие люди умеют улыбаться всем телом. Кажется, эта способность врожденная. У доктора Сандеман я наблюдала ее неоднократно. Пока врач продолжала доброжелательно рассуждать о моем пристрастии к серому карандашу, я в очередной раз задумалась о том, как повезло людям с таким складом характера и как не повезло другим, лишенным покоя, а ведь и первые, и вторые ничего не сделали, чтоб заслужить или не заслужить хорошую нервную систему. Я решила быстренько перевести стрелки, пока разговор на личные темы не привел меня к краю бездны.

— А как дела у вас, доктор Сандеман?

— Ох-хо-хо! — Пилар от души рассмеялась, потирая руки.

— Все так хорошо?

— Все действительно неплохо. К тому же у меня есть планы, которые меня радуют.

— Профессиональные планы?

— Кое-что связанное с возвращением к земле.

— О, мы все когда-нибудь туда вернемся. Рано или поздно.

— Необязательно.

— О чем вы? Вы же врач и должны быть на стороне науки!

Пилар посмотрела на меня удивленно, потом с недоумением, потом весело и снова рассмеялась:

— Какая вы мрачная! Я говорю вовсе не о том! Я говорю о плодородной земле и том, что можно сотворить на ней в добром здравии! У меня планы, и я их обдумываю. Мне хотелось бы что-то делать руками.

— Вы можете писать.

— То есть?

— Вы могли бы написать книгу.

— Почему вы думаете, что я могу написать книгу?

— Все это делают. В том числе и врачи. Вы могли бы рассказать о своих самых интересных пациентах, например обо мне, которую вы уже изучили вдоль и поперек и которой рекомендовали в качестве лечения воздерживаться от использования серого карандаша. Современного читателя интересуют такие темы.

— Да ладно! К тому же я никогда не умела писать.

— Уметь необязательно.

— Вы смеетесь?

— Нет. В наше время вовсе необязательно уметь писать, чтобы писать. Многие вещи упростили до невозможности, чтобы людям было доступно максимальное количество занятий, например написание книг, хирургия, журналистика, резьба по дереву, кулинария, вообще искусство.

— Да как же так! Чтобы стать врачом, нужен диплом!

— Вы уверены?

— У меня, по крайней мере, он есть, у меня их даже несколько и годы практики за плечами, поэтому я имею право утверждать, что, во-первых, вам повезло со здоровым сном, даже если у вас сейчас и не лучшая полоса в жизни, а во-вторых, я не собираюсь писать книгу ни в ближайшее время, ни когда бы то ни было.

— Вы мечтаете вернуться к земле, верно?

— Да, я хочу работать руками.

— А что будет с врачебной практикой?

Пилар вновь посмотрела на меня с недоумением, но тут же взяла себя в руки и, будучи наделена способностью быстро воспринимать, анализировать и реагировать, спокойно ответила, что, когда придет время, она отойдет от врачебных дел.

Я вскрикнула так, словно моя душа не вынесла новости:

— Это невозможно!

— Очень даже возможно, — ответила Пилар, призывая меня логически взглянуть на ситуацию; кстати, она знала, что с логикой я не в ладу. — Как я могу заниматься своей землей в Боливии и одновременно лечить пациентов здесь? Между нами будут тысячи километров.

— Вы не можете перестать быть врачом!

— Конечно, могу.

— Конечно, нет!

— Послушайте…

— Послушайте лучше меня. Я скажу вам кое-что мудрое: вам надо построить себе ферму здесь, неподалеку, в наших краях, вы же знаете, какие у нас отличные земли! Будете по утрам сажать капусту, а во второй половине дня принимать пациентов. Все просто.

Видимо, мое выступление позабавило Пилар, потому что она вновь рассмеялась. Казалось, у нее из глаз сейчас польются слезы.

С некоторых пор мое чувство юмора — скорее черного юмора — мешало мне оценивать комизм происходящего, вот и теперь я подумала, что в нашей с доктором Сандеман ситуации нет ничего смешного. Если придерживаться фактов, то ситуация такова: врач объявила о том, что перестает быть врачом под хитрым предлогом — мол, хочу вспахивать родную землю, — а пораженному до глубины души пациенту, то есть мне, не хватало только этого повода, чтобы в очередной раз задуматься о невыносимости бытия.

Загнанная в угол, я окончательно вышла из себя, что со мной случается не так уж и часто, и высказала Пилар Сандеман, иностранке, работающей врачом в стране, которая ее приняла, то есть в моей стране, все, что думаю об ответственности доктора перед пациентом и остром ощущении зависимости от терапевта. Ясно, что большинство людей, которым врач объявил бы о переезде, записались бы к другому врачу так же спокойно, как съедают другое блюдо, смотрят другое кино, любят другую женщину. Но существуют иные пациенты, и не все из них страдают мелкими психосоматическими недугами, достойными осмеяния, так вот эти странные пациенты ни на что не променяют дом родной. Больницу могут закрыть, врач может переквалифицироваться в барабанщика джазовой группы, пациент, подобный тем, которых я выше описала, будет продолжать требовать, чтобы ему вернули его доктора. «Самое время понять, что даже если в этом мире низменных интересов, под предлогом повышения КПД, а на самом деле просто ради прибыли, все силы бросили на создание оружия, а не на лечение больных, некоторые умудрились не попасться в ловушку и выжить», — с серьезным видом сообщила я своему доктору в пятницу 16 мая. Кто выжил? Сколько их? Загадка. Можно лишь предположить, что связь между этими незнакомцами сильнее, чем между монозиготными близнецами. Их отличает жесткость, непреклонность. Как она проявляется? Да просто-напросто люди умеют делать осознанный выбор и того же требуют от других. Этих существ легко узнать по отказу — почти патетичному, отказу, который происходит почти на физиологическом уровне, — от сиюминутных развлечений, сиюминутного гения, сиюминутных цифр, сиюминутного невежества, сиюминутной глупости художественной мысли, сиюминутных небылиц, возмущения, сиюминутного нутряного бунта, вежливости и добросовестности. Они никогда не уступают, даже когда круг возможностей сужается, а именно так и происходит, ведь подобные люди редко бывают птицами высокого полета, они лишены власти. «Так что, — сказала я доктору Сандеман, — если представитель редкого вида выбирает вас в качестве врача и подтверждает свой выбор регулярными визитами, знайте: это неспроста, не от лени, можете мне поверить».

Но к какому же умозаключению я пришла, сидя в кабинете доктора Сандеман и оценивая прочность смастеренных ею самолетов, которые парили прямо над моей головой, привязанные еле заметными веревочками? Ах да, припоминаю. Я объявила, что если врачу повезло или не повезло — зависит от точки зрения — иметь такого пациента, как я, то есть, мягко говоря, особенного, он (врач) обязан нести ответственность и оставаться врачом до конца. Таков его долг. Если его одолевает какое-нибудь экзотическое, но законное желание — к примеру, хочет он огород развести, — ему стоит правильно организовать свою жизнь. Скажем, купить участок земли неподалеку от клиники, вычеркнуть из списка клиентов всех скучных обыкновенных пациентов, оставить только самых интересных людей, которые, увы, не очень хорошо себя чувствуют, и заботиться об их здоровье, выращивая в свободное время помидоры, стручковую фасоль, смородину и лук-порей. Или пускай хотя бы врач убедится в том, что его самый интересный пациент от презираемой наукой экзистенциальной тоски, которую страховка не охватывает, не принял пентобарбитал, чей горький вкус перед смертью неоднократно описывали те, кому доводилось сводить счеты с жизнью.

В приступе красноречия я сообщила доктору Сандеман, что не только врачи несут такой тяжелый груз ответственности. Люди других профессий тоже страдают. Например, писатели. Тут я попросила Пилар сделать над собой усилие и понять человека другой профессии. Я спросила у доктора, не кажется ли ей очевидным, что писатель, у которого есть читатели — и число не имеет значения, — не просто читатели, а те, кто сделал осознанный самостоятельный выбор, не имеющий отношения к рекламе, слоганам и стопкам книг возле полок с полуфабрикатами в супермаркете… разве не очевидно, что такой писатель никогда не сможет перестать писать? Разумеется, черт возьми, не сможет! Поэтому если доктор Пилар Сандеман оказалась в неловкой ситуации, из-за которой страдает, ей стоит лишь подумать о писателях или — почему бы и нет? — о матерях. «Мы с вами, доктор, отлично знаем, — сказала я, — что многие дети, рождаясь, не задумываются о том, кто их мать, но есть и другие, те, кто ходит под стол пешком, а мать со всеми ее достоинствами и недостатками уже про себя оценивает». Наверное, правильно делает. Но есть и третьи, те, кто привыкает к родительнице, но с ползунков и до старости открыто жалеет, что не попалась женщина получше. Судьба, конечно, не щадит никаких матерей. И не стоит слишком уж сгущать краски — материнство приносит радость. Но вывод один: мать никогда не перестает быть матерью. «Даже в предсмертной агонии, в возрасте восьмидесяти лет, страдая от гангрены, мать будет слушать рыдания и всхлипы свои шестидесятилетних детей, которые, невзирая на годы, нуждаются в ней, как я нуждаюсь в вас сегодня, в мае две тысячи четырнадцатого года, дорогая мадам Сандеман, — объясняла я, — такова жизнь».

7

Принимать или не принимать?

На следующий день после разговора с терапевтом, который не стоило упоминать и тем более подробно прописывать в этой книге, я вошла в аптеку. К сердцу я прижимала сумку. Во внутреннем кармане лежал рецепт, выписанный Пилар С. по моей просьбе. Выписывая рецепт, докторша рассуждала, но мысль была мне не вполне понятна, хотя все слова в отдельности я уловила. Назначенное лекарство не имело отношения к болеутоляющим или волшебной пилюле. Оно просто делало свою работу при условии соблюдения мною определенных правил: мне запрещалось пить алкоголь, и я должна была следить за дозировкой и принимать таблетки по часам. Дальше страдающему организму предоставлялась возможность поработать с веществом самостоятельно. «Тут дело обстоит примерно как с книгами, — заявила Сандеман, — у каждого человека своя реакция». Видимо, докторша вспомнила о том, что я часто приводила в пример абстрактного читателя. Вряд ли многие пациенты так делают. Чтобы далеко не ходить, мадам Сандеман объяснила мне, что лекарство — противотревожный антипсихотический нейролептик, содержащий барбитуровую кислоту, обладающий таким широким спектром действия, какой ему только исхитрилась приписать фармацевтическая компания с продвинутым маркетологом, — будет действовать как защитная маска. Я сразу представила себя в бальной зале с колоннами, только вместо парика и маски у меня лекарство. И вот я уже могу изображать мадам де Помпадур среди позеленевших от зависти гостей. В отличие от обычного атласного платья для бала, лекарство обещало мне гармонию с самой собой. «С таким средством, — сказала доктор Сандеман, — вы будете по утрам петь, и танцевать, и с аппетитом поедать тосты, а не чувствовать тяжесть бытия и не думать о том, что все кругом скучное, мутное и не стоит внимания». На очевидный вопрос, который я, разумеется, не могла не задать, а именно — зачем себя обманывать? — госпожа Сандеман ответила со всей честностью. С философской точки зрения, обман не имеет смысла. Но с медицинской точки зрения, смысл есть. Доказано, что лекарство нейтрализует пагубное воздействие на организм депрессии, продлевает жизнь, пациент чувствует прилив сил, радость, желание двигаться вперед, а это немаловажно даже в мировом масштабе. «Таково мое заключение», — сказала докторша. «Медицинский вердикт?» — спросила я. «Он самый», — ответила Сандеман.

На следующий день после того, как мне выписали рецепт, я добралась до прилавка, за которым царствовал фармацевт. Он кивнул мне, когда я только вошла, потому что, увы, я не отличаюсь осторожностью. Не уверенная в судьбе рецепта, я решила наведаться в аптеку, чтобы прощупать ситуацию, проникнуться атмосферой, но мне не повезло — народу в помещение набилось слишком мало, чтобы занять всех продавцов. А я готовилась сделать выбор. Потому что держать в сумке рецепт на сильнодействующее психотропное средство — это одно, а пересечь порог аптеки, вместо того чтобы пройти мимо, — уже другое. Мы все вечно убеждаем себя в том, что совершаем те или иные поступки, потому что так решили. А еще чаще — потому что у нас нет выбора. И мы встаем по утрам, выходим на холод, едем на работу в битком набитом транспорте, изо дня в день годами тратим силы на то, что нас абсолютно не интересует. Успешно ли на зависть окружающим складывается наша карьера, или мы не удовлетворены и нам тяжело, вопрос выбора все равно перед нами встает: спросили ли мы себя, чего мы хотим? Оказывались ли мы в жесткой ситуации выбора между А и Б? Войдя в аптеку и приблизившись к прилавку, я решала проблему выбора: достать рецепт из сумки или нет? Фармацевт стоял передо мной, готовый услужить.

— Здравствуйте, мадам.

— Здравствуйте, месье.

— Чем я могу вам помочь?

— Тут такое дело…

— Да-а?

— Я бы хотела знать, что вы думаете о селективных ингибиторах обратного захвата серотонина, а именно… подождите, сейчас я покажу вам рецепт! Вот он. Потому что, мне кажется, лечение хронических психических заболеваний или временных расстройств с помощью химии — неоднозначное решение. Ведь реальная польза не совсем доказана. Думаю, месье, что вы, стоя за этим прилавком и продавая вещества, спрос на которые за последние годы очень вырос, особенно в изысканных странах вроде нашей, должны лучше меня, простой смертной, представлять себе побочные эффекты. Я бы хотела знать, как себя чувствуют ваши клиенты, покупающие этот препарат ежемесячно. То есть приходят ли они к вам на своих ногах, живые, с улыбкой, полные сил, или у них течет слюна, взгляд затуманен, язык заплетается? Вот такие у меня вопросы, но прежде всего я хочу знать, приглашают ли фармацевтические компании вас лично как фармацевта в учебные поездки в жаркие страны с чудесными пляжами?

— Мадам, я…

— Да?

— Вы многое хотите знать, если я правильно понял.

— Именно.

— Вы есть в нашей медицинской базе данных?

— Нет. Отнюдь.

— В таком случае, может, в вашем районе есть аптека, где вы зарегистрированы в базе данных? Следует пойти именно туда, и там ваш знакомый фармацевт будет рад продать лекарство по рецепту, а заодно ответить на вопросы.

— Увы, нет такой аптеки.

— Нет?

— Я редко бываю в аптеках, месье. А к вам я зашла, потому что мне понравилась вывеска. Я подумала: надо же, не слишком большая, не слишком маленькая, одновременно серьезная и симпатичная аптека, здесь мне честно обо всем расскажут, хотя, конечно, мы с вами понимаем, что нулевого риска не бывает, и я приму решение относительно своего здоровья.

— Спасибо за комплимент, мадам.

— Не за что.

— Спасибо, что выбрали нашу аптеку.

— Конечно.

— Я управляю этой аптекой уже двадцать восемь лет. Семейный бизнес. Вообразите, я фармацевт в четвертом поколении. Признаться, я горжусь этим. Сомневаюсь, что пятое поколение продолжит дело. Времена не те.

— Боже мой!

— Это так. Думаю, вы знаете, что независимых аптек становится все меньше, и мы прозябаем, тогда как огромные сетевые аптеки с их невероятными скидками процветают, и скоро поставщики заломят такие цены, что мы просто вымрем, как динозавры. Поэтому, раз уж вы мне задали вопрос, я отвечу: нет, мадам, я никогда не участвовал и не буду участвовать в бесплатных семинарах фармацевтических компаний, потому что меня на них не приглашают. Во время каникул я катаюсь на лыжах с женой и детьми в Куртепуант-Десю, снимаю квартирку за триста пятьдесят евро в неделю, места мало, но есть все необходимое, и мы уже привыкли. Что до летних каникул, то мы проводим их в шале, не очень высоко в горах, мой отец оставил мне его. Кажется, я уже говорил, что отец тоже был фармацевтом во времена, более благоприятные для развития независимого бизнеса. А что касается шале, то его давно пора покрасить, кроме того, там надо менять всю электропроводку, но дела плохи, и я подумываю продать домик, отложить деньги, потому что дети еще учатся. И кстати, поскольку вы, кажется, любите вдаваться в подробности, скажу вам, что убедил старшего сына заниматься робототехникой, а не фармакологией. А вот моя младшая дочь удивила нас с женой — решила посвятить себя финансовой инженерии, хотя ни я, ни супруга, бухгалтер, не пытались давать ей советы относительно профессии.

— Спасибо, месье, за ваш рассказ. Я многое узнала. Прежде чем перейти к сути моего вопроса…

— Пресловутые селективные ингибиторы обратного захвата серотонина?

— Они самые. Прежде чем поговорить об этом чуде, я хотела бы спросить у вас, что бы вы сделали, если бы фармацевтические компании все-таки предложили вам разнообразные семинары и повышение квалификации в прекрасных условиях, в пятизвездочном СПА-отеле с бесплатным баром, в интересном, с точки зрения культуры, городе, а затем вас бы ненавязчиво попросили поспособствовать продаже розовых капсул вместо голубых, и взамен бы вы регулярно получали, скажем так, премии, которые позволили бы вам сто раз отремонтировать шале?

— Вы говорите невероятные вещи, мадам, потому что — вообразите — я сам неоднократно задавался этим вопросом!

— Я так и думала.

— Да-да.

— И?

— Я задавался этим вопросом. Да. Много раз. Но ответа не нашел. Может, его и нет. Увы.

— Позвольте заметить, господин фармацевт, ваша прямота вызывает уважение. Даже если вам и непросто произносить вслух то, что вы произносите. Я говорю как ваша потенциальная клиентка.

— Да уж. Так что мы будем делать с вашим рецептом?

— А что вы посоветуете?

— Зависит от ситуации. Что сказал ваш врач?

— Ох, знаете…

— Что он сказал?

— Мой доктор — женщина. Она родом из Боливии. Очень прагматичная. Она делает макеты самолетов, умеет управлять настоящими самолетами и собирается все бросить и уехать сажать капусту за тысячу километров отсюда.

— Ясно. Но что она говорит о вашем состоянии?

— Она говорит, что сейчас в моей жизни не лучшая полоса, но я должна радоваться тому, что хорошо сплю.

— Вы действительно хорошо спите?

— Как убитая.

— Вам повезло!

— А вы спите плохо?

— Ужасно!

— Как жаль!

— И не говорите.

— И как вы с этим справляетесь? Принимаете ингибиторы… как их там? Ну, вы меня поняли.

— Не совсем. Я скорее склонен выпивать пару бокальчиков или… несколько… иногда много… или курить этот… в общем, буду признателен, если вы сделаете вид, что ничего не слышали.

— Я могила, месье.

— Так чем я могу вам помочь, мадам?

— Будьте любезны, посоветуйте мне бальзам для губ. Такой, чтоб хорошо увлажнял, с приятным, но не слишком сильным запахом и из натуральных продуктов! Пожалуйста!

8

Некоторые секретарши на все руки мастерицы и работают лучше других

Утром пришло письмо.

Конверт не выглядел как те, в которых присылают квитанции за газ, за квартиру, за электричество, страховки, напоминания о членских взносах, выписки из налоговой, абонементы, кредитные карты. Бумага была грубее и не совсем белая. Закрывался конверт тоже не обычным прямоугольником, а равнобедренным треугольником, напоминающим крышу дома с детского рисунка, домика со ставнями, дверью, дымящейся трубой, а рядышком на лужайке — идеальной семьей и котом с длинными усами. Кто в наше время пользуется такими конвертами?

Разглядывая конверт утром в конце мая, я ощутила разочарование. Я вспомнила далекое прошлое, в котором один мужчина по фамилии Лендеман от руки писал мне длинные письма и отправлял их в похожих конвертах с марками чужой страны, к которой я до сих пор привязана вопреки здравому смыслу. Я всегда знала, что Джон — распространенное имя, к которому я почему-то отношусь с большим трепетом, — покупал конверты в специальном магазине у себя на родине или в Италии, потому что в том месте, где он жил и откуда мне писал, найти такие восхитительные канцелярские товары невозможно. Помню, что лишь дотрагиваясь до конверта — и, кстати, не так уж и давно это было, — я осознавала, как нам с Джоном Лендеманом повезло встретить друг друга. Текстура конверта, изысканного, мягкого и одновременного твердого, с белыми и красновато-коричневыми, почти золотистыми прожилками, предупреждала меня о том, что внутри спрятаны прекрасные точные слова, выстроенные фразы, перемежающиеся в загадочном ритме любовного танца.

Именно таким — идеальным и загадочным — мне представлялся почерк единственного мужчины, которого я когда-либо любила. Разумеется, Джон был простым смертным. И разумеется, как простой смертный, он точно не знал, чего хочет, вернее знал, но спустя час или сутки одно желание превращалось в другое, третье и так далее. К счастью, тогда я уже понимала, что мужчины — это мужчины, да и женщины — те еще штучки. Поэтому я просто наслаждалась тем, что в моей перенасыщенной, как некоторые гобелены, жизни на фоне всевозможных знакомых наконец появился тот самый мужчина. По фамилии Лендеман. Я уже говорила, что он был простым смертным, таким же, как все. Отличало его лишь одно качество, которое мне особенно дорого, — способность и умение взвешивать, осязать, собирать и разбирать, полировать, поглаживать, похлопывать, чинить и смаковать слова — как в разговоре, так и на письме. Вскоре я поняла, что Джон прилагает столько усилий не просто ради красивого результата. Он не был чужд языковой эстетике, но прежде всего старался, дабы описать все оттенки того чуда — не побоюсь этого высокого слова, — которое нас связывало и которое содержало в себе, помимо энергии жизни, смертельный яд. Джон хотел разделить со мной чудо и часто шутил, называя его отравленным подарком. Я, будучи читателем-визуалом, сразу представляла себе, как мы с ним идем навстречу друг другу, притягиваемые непреодолимыми чарами, и оказываемся во тьме, где нам суждено выпить зеленый, словно нефрит, яд.

Если бы вы могли вообразить себе Джона Лендемана таким, каким вспоминаю его я, держа в руках конверт, похожий на его конверты, вы бы поняли, что я чувствую, ведь далеко не каждый день мы встречаем людей, которые подходят нам по всем статьям. Такие встречи — случайность. Иногда вы просто вдруг слышите голос. Как-то раз, когда дождь стучал по западному фасаду делового центра, где проходила одна конференция, я услышала такой голос, он произнес: «А не послать ли нам подальше эту тоскливую международную конференцию, посвященную важным скучным вопросам, собравшую экспертов со всего мира, привлекшую уважаемых специалистов? Не отправиться ли нам на прогулку по широким бульварам большого безумного города, где никто никогда не останавливается, где скорость правит балом? Вам не кажется, что на этой скорости мы долго не протянем, разлетимся на мелкие кусочки, и нас унесет ветер?»

После этих слов мы с Джоном Лендеманом отправились гулять по тротуарам города, в котором не было никаких бульваров — одно название, зато были транспортные развязки, автострады, шоссе и поворотные мостки. Каждый из нас шел под зонтиком, медленно, и гуляли мы несколько часов, словно дождь обрушивался лишь на огромные здания, а к нам не имел никакого отношения, словно в незнакомом мегаполисе билось сердце, до которого мы хотели добраться. Конечно, ни сердца, ни чего-либо похожего мы не обнаружили. Блуждание в пустоте заставило нас обсудить довольно абстрактные темы. Например, мы говорили о том, что потеряли, пытаясь выиграть время и заработать деньги. О том, что разрушили, пока строили новое, прозрачное, чистое. Если бы дело происходило в европейском городе с платанами и скамейками, мы с Джоном в конце концов обсудили бы личную жизнь, наши заботы, планы, поражения и так далее, потому что обустроенное урбанистическое пространство располагает к задушевным беседам о мелочах жизни. Однако посреди азиатского мегаполиса, мира будущего, ставшего настоящим, осязаемым и видимым, мы чувствовали, как мы ничтожны, в сравнении со всем, что звучит, строится, продается, покупается, выторговывается, обменивается, отмывается и крадется — вокруг нас. Что мы собой представляли в этих джунглях, где обычный человек не имеет никакой власти? В атмосфере, где каждый полагался на себя и каждую минуту боялся, что мусоросжигатель превратит его в пыль — паф! — и нет человека, мы были словно батарейки, словно колесики в огромной машине.

После ночи, которая последовала за прогулкой, — мы с Джоном сели в разные самолеты и улетели туда, где мир не столь совершенен, но где есть тротуары. Перед отлетом мы оба на своих родных языках составили отчеты о важной международной конференции, в которой не участвовали. Спустя несколько дней мы стали писать друг другу письма, предпочитая ритм бумаги ритму компьютерной страницы. Мы открыли для себя прекрасное время, время ожидания письма, которое должно прийти. Время ожидания и еще — неожиданное пространство, порождаемое ожиданием. И безмерную радость при виде чудесного конверта. Гнев, если праздничные дни затянулись. Облегчение, потому что сердце немного успокоилось. Волнение из-за дурного сна, в котором почтальоны-садисты крадут письма, рвут письма, мочатся на них. Тревожное вздрагивание мысли, принадлежащей лишь тебе, мысли, которую слова ведут в мир, тебе не подвластный. Остановлюсь на этом, иначе текст от меня ускользнет. Риск уйти в сторону сразу чувствуется. Слова связываются между собой так, что тела сближаются, сплетаются. За этим следуют диалоги невероятной глубины, а персонажи тем временем меняют позы, придерживаясь рекомендаций сексологов, и говорят о жизни, о судьбе, о Боге, об электромагнитных волнах, о горе, о боли, о своем пупе, плутая во мраке. Все это превращается в сладкую кашеобразную массу, но многие читатели даже радуются — наконец-то им позволили отвести душу. Слова отлично знают, какими их хотят видеть. Если не остановить их вовремя, как я сейчас пытаюсь сделать, можно получить на выходе пятьсот страниц поражающего воображение текста о жестокости любви и трепещущем разуме — эхо подобных историй уже доносилось до нас из книг великих писателей, таких как Порций Лицин или Юань Хундао, да, и не забудем Алонсо де Эрсилью-и-Суньига, апостола Павла, Владимира Ильича и Мэрилин Монро. Да, ради денег (и не только денег) многие писали о сексе, прекрасном и ужасном, извращенном, поразительном в своей реалистичности. Так что я ограничусь этим, потому что писать об уникальности чьей-то истории любви, когда на карту поставлена жизнь месье и мадам Рива, просто нечестно. Мне стоит остановиться еще и потому, что конверт, который я держу в руках и который напоминает мне конверты Джона Лендемана — возможно, о нем и вовсе не стоило упоминать, — прислал Жонас Рива, сын месье и мадам Рива. Открыв письмо и не читая печатный текст, сразу скользнув взглядом к подписи, я понимаю, что отправитель Жонас Рива. Непроизвольно я сразу бросаюсь проверять, кому письмо адресовано — действительно мне.

Говоря, что Жонас Рива написал мне письмо, я, конечно, преувеличиваю, потому что текст напечатан на бланке адвокатской фирмы. Слева указаны имена партнеров — в столбик. Всего пять человек, включая самого Жонаса. Я делаю вывод, что сын месье и мадам Рива сам мне ничего не писал, а поручил своей преданной секретарше отправить мне послание определенного содержания. Дама все исполнила, как исполняет уже много лет, получая прекрасное вознаграждение в виде зарплаты. Подумать только — такая хорошая, такая надежная секретарша! Проблема лишь в том, что она не молодеет. Скоро ей перевалит за пятьдесят, и она будет обходиться адвокату Рива все дороже, одни обязательные социальные взносы чего стоят, чем ближе пенсионный возраст, тем больше надо платить за бесценного сотрудника. Это печально, учитывая, что зарплата у секретарши вполне разумная, по сравнению с зарплатами многих других сотрудников, на которых нельзя положиться и от которых просто так не избавишься. Так что Жонас Рива думает о смене секретарши без удовольствия. Тем более что господин Рива и партнеры полностью ею довольны, они просто в восторге от нее — сколько раз она им помогала, успокаивала их, слушала, холила и лелеяла их, выручала с реестром обязательств и когда надо было отправить цветы и конфеты, зарезервировать столик, быстро выбрать подарок, забрать из школы ребенка, которым законная мать по какой-то причине не может заниматься в этот день, отвезти в больницу жену, чей занятой муж, налоговый адвокат, не располагает свободным временем. Так что ожидая неизбежных и печальных перемен, Жонас Рива решил почаще, пока можно, пользоваться услугами своей преданной и верной секретарши, чье имя не фигурирует в письме, хоть она и написала его по заданию своего уважаемого босса.

Мадам,

прошу Вас с вниманием и осторожностью обдумать отношения с моими родителями, Жюстом и Эрминой Рива, пожилыми людьми, легко поддающимися влиянию. Я советую Вам прекратить поощрять их иллюзии относительно летнего путешествия в Румынию. В противном случае я буду вынужден вмешаться. Мы с Вами не знакомы, но, думаю, здравый смысл Вам не чужд, и Вы понимаете, что Румыния — неподходящее туристическое направление. Восьмидесятилетние старики, предоставленные сами себе, которым в любой момент может понадобиться медицинская помощь, не могут отправиться в подобную страну, разрушаемую коррупцией. Странно, что, учитывая взаимную симпатию, которая существует между Вами и моими родителями, Вы сразу не отговорили их от нелепой поездки, сулящей одни лишь неприятности. Надеюсь, Ваш энтузиазм и помощь в поиске полезной информации о Румынии в интернете не связаны с холодным расчетом и желанием продать родителям билеты, ведь, насколько мне известно, Вы работаете в туристической сфере. Между нами: здоровье моих родителей ухудшается, особенно мамино — она уже не вполне в своем уме. Несмотря на то что работа обязывает Вас повышать уровень доходов компании, профессиональный долг не оправдывает вмешательства в жизнь людей и попытку завоевать клиентов, уязвимых в силу возраста, болезни и одиночества и путающих жажду наживы с доброжелательностью.

С благодарностью и уважением. Подпись.

9

Некоторые письма требуют ответа

Здравствуйте, господин Жонас Рива!

Я получила ваше письмо. Оно отвратительно. Но я не стану поучать Вас. Хоть мы и не знакомы, мне кажется, Вы привыкли вести себя гнусным образом. Что я могу с этим поделать? Некоторое время назад я сделала наблюдение, и оно меня пугает. Гнусных людей в мире становится все больше и больше. Может, вдыхаемый нами воздух отравлен? Может, частицы азота или кислорода несут яд, несмотря на то, что в нашей стране все обязаны пользоваться каталитическими нейтрализаторами?

Интересно, откуда берется яд. Есть вероятность, что яд исходит от самих людей, но каким образом? Лично я полагаю, что мы сами источаем этот яд. Когда выбрасываем. Знаете, приходится освобождать место, и мы избавляемся от старых стен, от старых полок, от мебели, от вонючих ковриков, от фотографий, от картин, от вещей, которые мы раньше, как нам казалось, любили, от чувств, которых больше нет, а затем мы покупаем все новое, чтобы заменить старое, но новое изнашивается еще быстрее, и мы снова выбрасываем, снова покупаем, в конце концов мы так привыкаем избавляться от вещей, что начинаем делать это машинально, неосознанно. В наше время мы легко можем бросить кому-то: «Заткнись». Вы замечали? Мы говорим: «Закрой пасть. Отвали. Урод. Козел». Книги тоже стали мусором. Куда удобнее пользоваться планшетами, компьютерами последней модели, чем пыльными книгами. Без книг квартира чище, гостей принимать приятнее. Можно хвастаться красивыми вещами, и гости буду восторгаться, и музыка будет звучать приятным фоном, и картинки будут сменять одна другую. Класс. Шик. Куда проще вести разговор в такой обстановке, чем среди книг, валяющихся повсюду, в том числе и на расшатанных стульях, словно выброшенные на берег рыбы. Кроме того, какая польза от книг? Книги никогда ни в чем не помогали, ни от чего не спасали, даже от глупости, верно? Ни от пороков, ни от порочных мыслей, ни от страхов.

Климатологи утверждают, что из-за наших отвратительных отходов, из-за нашего мусора планета разогревается, и скоро океаны разольются, а летом будет идти снег. Вообразите, большего всего меня пугает не это. Я отлично плаваю и люблю зиму, так что зима летом меня не испугает. К тому же, как только я скоплю денег, куплю себе простенькое, но очень надежное жилище на приличной высоте в горах, чтобы никакие океаны и тающие снега мне не угрожали. Полагаю, вы как состоятельный человек уже позаботились о подобном убежище? Всем сердцем на это надеюсь.

Но позвольте вернуться к вопросу климата, который заставил меня немного уйти в сторону, а вас — потратить драгоценное время. По правде говоря, я считаю, что горы мусора, которые мы порождаем, выбрасывая, покупая и снова выбрасывая, в первую очередь захламляют наши головы, а уже потом вредят планете. Сначала температура повышается в нашей черепной коробке. Сосуды расширяются, потом лопаются, мало-помалу приводя к гибели нейронов. Я должна написать о катастрофе, которая происходит, когда кровь разливается, подобно океану, и затопляет одно, а в худшем случае и оба полушария. Мозг прекрасно защищен. Его надо очень долго добивать, чтобы добить взаправду. Но когда случается внутренняя катастрофа, берегитесь! Повреждаются зоны контроля, и тогда все отказывает, вплоть до сфинктеров уретры и ануса. Люди думают, что мысли нематериальны! Как же это глупо. Люди повторяют про себя «заткнись», запросто изрыгают из себя грубости, и что мы видим? Сотни тысяч безмятежных улыбок! В то время как все более темные воды уносят все больше отходов.

Честно вам скажу, я никогда не понимала, как образованные люди опускаются до грубости — я имею в виду не только мысли, но слова и дела — и почему они выглядят при этом такими довольными собой. В ужасе я представляю себе, как по ночам их охватывает чувство вины, мучает совесть, им снятся кошмары, а кожа горит и чешется. Но я знаю, что ошибаюсь. Достаточно взглянуть на них — они одинаковы во все времена. Ни единая черточка не дрогнет на их лицах; словно лишившись тормозов, они испытали неслыханную радость единения с природой. Истинного единения. Такого, при котором все просто и понятно и действует отработанная система отношений между хищником и жертвой. Кошмары преследуют тех, кто слышит «заткнись». Тех, кого обзывают козлами. Кому кричат: «Прочь!» Кошмары — для наивных людей, которые воздевают руки к небу с воплем: «Остановитесь! Вы сошли с ума!» — и глупо вопрошают, откуда столько ненависти. Такие люди могут не надеяться на спокойные дни и ночи. Если по окончании оргии чьи-то голоса и будут звучать, никто не прислушается к ним. Разве что вполуха. Потом пройдет время, и рассказами этих самых уцелевших народ заинтересуется. Не потому, что кому-то нужна правда о бесконечной трусости, которая так уютно гнездится в сердце каждого, а потому, что нужна хорошо продаваемая драма. Так чужими словами начнут торговать, слова очистят от шелухи, освободят от нюансов, приспособят к ситуации и подадут под выгодным соусом. И все станут аплодировать, и бизнес расцветет. И вскоре люди перестанут что-либо чувствовать. И никто не распознает анестезию, потому что в зверинце все живут по законам джунглей.

Я, простите, очень интересуюсь языком. И, снова простите, мозгом. Я вижу геморрагию[17] там, где другим мерещится новый талант, способный в два счета раскрыть людям глаза на правду жизни. Рецепт? Много картинок, приправленных досужим вымыслом. Прощай, работа с литературным языком! Прощай, смысл! Прощай, композиция! Всюду, где звучат голоса, где пишутся тексты, где кто-то что-то комментирует или создает, расползается гигантская тень карикатуры: на сценах современного театра, в рекламируемых книгах, на форумах, во время переговоров и конференций. Атмосфера играет свою роль. Крик, провокации, грубая сила, эпатаж — вот что сегодня в цене. Казалось бы, приятного мало. Казалось бы, печально. Хотелось бы от всего этого отвернуться. Ведь еще вчера было иначе.

Ваши родители — люди большой души. С тех пор как мы познакомились, они подарили мне столько тепла и так меня поддержали, как Вам и не представить. Я переживала сложный период, и месье и мадам Рива оказались для меня неожиданной тихой гаванью, хотя ничего особенного для этого не делали. Надеюсь, что в свою очередь я тоже подарила им немного радости. Они говорят живым языком. Когда Жюст упоминает о скалах, а Эрмина о своих растениях, чувствуешь их запах, почти видишь их в лучах закатного солнца. Когда Ваши родители говорят о любви, не нужно никаких доказательств — ни страстей на широком экране, ни танцующего на барной стойке стриптизера. Думаю, все дело в разнице. В разнице между теми, кто плачет и радуется по-настоящему, и тем большинством, которое лишь пользуется и выбрасывает.

Ваши родители не хотят ехать в круиз вместе с другими туристами. Они хотят взять легкую сумку, отправиться в загадочную страну и увидеть, что увидится. Они стремятся ускользнуть от всего того, что ждет путешественника, оплатившего отпуск от и до. Задавались ли вы вопросом — почему? Вы можете сколько угодно резервировать для родителей каюту с ванной и прочими излишествами, они не поедут. Стоит ли по этой причине называть их больными? Как вы смеете бесстыдно извращать правду? И утверждать, что мною движет корысть? Позвольте предположить: это вы привыкли использовать людей, верно?

Раньше не существовало способа погрузить человека, чей мозг сильно пострадал, в искусственную кому. Люди умирали просто, незатейливо. Сердце переставало биться. Достаточно было это засвидетельствовать и подписать бумаги. Сегодня специальные устройства запускают сердце, и оно бьется, благодаря нажатию кнопки, в ритме медицинского аппарата. В кровь поступает кислород, и мозг продолжает жить, поглощая кислород в огромном количестве. Результат: мы теперь не знаем, кто живой, а кто мертвый, чей мозг работает сам, а чей близок к смерти. Этот трудный вопрос, представьте себе, стоит перед человеком не только в больнице. На палубах кораблей им задаются постоянно. Подозреваю, что Ваши родители его предчувствуют. Проблема лишь в том, что они не знают, как Вам признаться, и не решаются. Речь не только о паромах. Сегодня искусственному поддержанию жизни обучились в стольких местах, что люди, конечно, стараются держаться подальше — кому охота погружаться в мрачные мысли о смерти?

Ваш отец интересуется особыми сортами яблок, которые, кажется, в нашем климате не прижились, а Ваша мама — пока ей не известными ароматическими растениями. И что я должна делать? Ваш отец знает, что скоро расстанется с жизнью. Он верит в Бога. Он верит, потому что смотрит на деревья. Он любит все деревья и не может сказать, какие нравятся ему больше. Он признался в мне этом, когда мы вместе гуляли. Сейчас, когда Ваш отец состарился, он часто внимательно изучает стволы и голые ветви деревьев, то, как они устроены. А еще он не надевает перчатки, если надо коснуться снега. И не потому, что строит из себя стойкого оловянного солдатика. Видно, что ему холодно, что пальцы еле сгибаются. Но мне кажется, Вашему отцу просто нравится чувствовать, что он живой. Я сразу вспоминанию о работе сердца, которое в случае опасности защищает жизненно важные органы, отдавая конечности на растерзание морозу. С возрастом мы вынуждены сосредоточиться на каких-то самых важных для нас чувствах и ощущениях. Если вдуматься, в глубоком детстве мы делали это инстинктивно. Многие люди так поступают, многие сожалеют об этом. Я не стану говорить, что Вашим родителям нравится такое положение дел, но мне кажется, что они принимают свое состояние. Ваша мать говорит, что можно сколько угодно кормить себя иллюзиями и верить в них, но стоит только поднять простыню, и увидишь, что под ней голая земля. Во времена, когда деньги и внимание толкают к публичным подвигам — старик на вершине Аннапурны, семидесятилетняя женщина, которая из кожи вон лезет ради того, чтобы выглядеть на сорок, — я чувствую потребность в общении с людьми, которые просто идут по жизни, не делая из нее шоу в духе «Гран-Гиньоля» или «Французского канкана».

Итак, Жонас Рива, я полагаю, что уже злоупотребила Вашим временем, если Вы дочитали до этого места, на что мне хотелось бы надеяться.

Надеюсь, я ответила на Ваши вопросы, во всяком случае — я постаралась.

Всего доброго!

10

Что такое счастье и не преувеличены ли его плюсы?

Господа Рива не знают, куда денут котов на время своего путешествия в Румынию. В любом случае они ни за что не доверят своих питомцев пансиону, какие в наше время существуют, поскольку один из котиков, пугливый и очень пушистый мальчик, не выносит резких перемен обстановки. Коты имеют свои привычки и не любят их менять, покидая знакомую насиженную территорию. Если привычки приходится менять, коты очень недовольны. Эрмина Рива просвещает меня на случай, если я вдруг этого не знала. Поэтому такое создание, как Милано (это имя самого пугливого кота), рискует получить сердечный приступ. Другие два кота, конечно, приспособятся к новой жизни, пока хозяева будут в отъезде, но ценой каких страданий? Эрмина сразу представляет себе страдания и мучения котов. «Я знаю, это глупо, — говорит она мне, — но я ничего не могу с собой поделать». Она даже попросила мужа, чтобы тот не произносил вслух слов «приют», «отдать», «стеречь» и не думал об этом. «Ведь коты понимают и читают мысли», — уверила меня Эрмина. Мадам Рива считает, что у котов есть специальные антенны, она представляет их как рожки улитки — только у котов они невидимые, и с их помощью коты видят человека насквозь, как рентгеновский аппарат. Именно поэтому кот всегда садится на колени к человеку, который хуже всех себя чувствует, даже если этого и не видно, даже если человек веселится из последних сил — кот выберет именно его, если сам в хорошей форме. «Потому что связь работает и в обратную сторону», — предупредила Эрмина. Если кот в депрессии, он, благодаря невидимым антеннам, вычислит самого здорового человека и сидят к нему на колени, чтобы его ласкали руки того, кому хорошо. «Даже если человек и не выглядит радостным», — уточнила Эрмина. Кот, в отличие от собаки, коровы, курицы и даже лошади, способен брать и отдавать. На слове «лошадь» я встрепенулась, чтобы избавиться от киски, которая запрыгнула ко мне на колени, стоило мне сесть за стол, и, делая вид, будто я ей безумно нравлюсь, играла с рубчиками на моих вельветовых штанах, вонзая в меня когти. Я тихонько ущипнула кошечку и сказала госпоже Рива, что боюсь лошадей. А про себя я задумалась над словами собеседницы, гадая, почему же эта кошка-мерзавка — ай! ай! ай! хватит царапаться! — выбрала меня: потому ли, что я здорова, или наоборот. Ответ на вопрос пугает меня больше, чем любое чудище, какое только могло бы ворваться на кухню с пыхтением и ржанием. Я объяснила мама Рива, мол, помимо личных проблем с лошадьми, дело еще и в том, что я всегда считала — поскольку все всегда так говорили, — что лошади, напротив, способны…

— Ну хватит, Троглодитка! Оставь уже нашу гостью в покое, — перебила меня мадам Рива, обратившись к кошке.

Кошка опускает глаза, словно в знак согласия. Но в ту минуту, когда мадам Рива вновь устремляет взгляд на меня и спрашивает, что я хотела сказать о лошадях, лицемерная тварь с силой вонзает в меня свой коготь, и я чувствую, как идет кровь.

— А-а-ай!

— Ах ты дикое животное, где твои манеры?! Брысь на свою подушку! — вскричала госпожа Рива.

Животное мгновенно повиновалось, и хозяйка стала извиняться, мол, Троглодитка, понимаете ли, еще слишком молода, во младенчестве потеряла мать, ничего о жизни не знает и не умеет рассчитывать свои силы, надо ее простить, во всем виновата Эрмина, Эрмина ее избаловала.

— Да, эта кошка действительно…

Я хотела сказать, что она и правда особенная — и по цвету, и по своему строению, — но тут я себя прервала, потому что нельзя говорить законной хозяйке и спасительнице, что ее любимый питомец странноват и ведет себя как негодяй. Избавившись от проблемы — по крайней мере, на время — я вернулась к лошадям и объяснила, что слышала, мол, лошадь способна вступить с человеком в диалог, быть с ним почти на равных и давать гораздо больше, нежели забирать.

— Все это коммерческие ухищрения! — заявила мадам Рива.

— Да?

— Ну да.

— В каком смысле — коммерческие?

— Ну, коммерческие — чтобы продавать и покупать. Знаете, когда я была маленькой, у нас были лошади, мы их разводили. Так что нет, спасибо. Больше не хочу!

— Значит, они не…

— Они трусливы и упрямы и с утра до вечера думают лишь о себе. К тому же они не слишком… — Мадам Рива крутит рукой у виска: мол, у лошадей не ума палата.

— Но говорят, что…

— Конечно, в том, что рассказывают, есть доля истины, к тому же человек вынужден приспосабливаться к животным, и он прилагает столько усилий, добиваясь своего, что потом как-то обидно не похвалить лошадь, верно? Кем себя выставит наездник, если не похвалит лошадь, которую долгое время дрессировал?

Я призналась Эрмине, что мне все время казалось: лошади смотрят на меня свысока, и, с одной стороны, так и есть, но мне не нравится это ощущение, тем более я всегда была уверена, что лошади меня оценивают, причем не слишком справедливо.

— О, дорогая, вы копаете слишком глубоко! Лошади не так умны. В отличие от котов, которые могли бы книги писать, если бы любили трудиться!

Уже пять дней идет дождь. Стена из воды, которая заставила реки выйти из берегов, вызвала многочисленные обвалы, сделала невозможным движение по некоторым дорогам, вынудила людей покинуть дома и заночевать в школах или других зданиях, оснащенных кроватями и теплыми одеялами. Подобное событие — такая редкость в нашей стране, что все СМИ, включая региональные, коим положено рассказывать о местах, где все спокойно и просто капает дождик, бросились освещать наводнение. В новостях жертвы ливней, или пострадавшие, как их называют, в красках описывают катастрофу. Насмотревшись по телевизору на беженцев, потерявших близких, дом, работу, родину и достоинство, мои залитые дождями соотечественники блестяще научились скулить и стенать, выказывая неприкрытое отчаяние. Однако на экране за головами людей виднеется довольно просторное и вполне приличное помещение, где приняли временно лишенных крова, поставили двадцать или тридцать новеньких кроватей, хотя можно было поставить вдвое больше, никого не стеснив. И через улицу, в которой утоплены машины, возвышаются вполне себе устойчивые большие дома стенающих свидетелей катастрофы, погреба немного пострадали — да, а в остальном все вроде бы в порядке. В общем, желание разделить мировую скорбь вполне естественно; даже если нам достается лишь крохотный кусочек скорби, мы за него хватаемся — нельзя же вечно наслаждаться покоем, это, в конце концов, утомительно. Утомительно жить без войн. Без сепаратистских движений, без бойни, без террористических актов, без стихийных бедствий и особенно без мощной коррупции, которая, кстати, повинна во многих природных и рукотворных катастрофах, хоть мало кто это и осознает.

Дорога к месье и мадам Рива со вчерашнего дня тоже закрыта, и не из-за оползня, а из-за того, что это опасное геологическое явление возможно. В нашей стране привыкли действовать сразу и не ждать, пока автомобиль с родителями и аккуратно пристегнутыми ремнями безопасности детьми вылетит с дороги. У нас привыкли к превентивным мерам. Движение по дорогам запрещено, машины с семьями или одинокими водителями разворачивают, отправляют в объезд, и регулировщик подробно объясняет маршрут, долгий, зато безопасный. И кстати, регулировщики часто бывают волонтерами, они сами приходят на помощь официальным сотрудникам дорожной полиции, никто их специально не просит. Тем временем команды специалистов-инженеров, даже тех, кто получает низкую зарплату, отправляются вниз по склону, по камням, которые могут обрушиться, и под дождем устанавливают временное защитное крепление. В других странах это временное крепление стало бы постоянным, но у нас, как только катастрофа минует, государство вложит впечатляющие средства в установку настоящих креплений, чтобы в следующий раз дорога оставалась открытой. А если во время следующего бедствия склон начнет разрушаться еще в каком-то месте, государство снова прибегнет к превентивным мерам, и все повторится. Мои сограждане смогут спокойно ездить по дорогам в своих машинах, оборудованных средствами безопасности нового поколения, и аварии будут случаться крайне редко, в основном из-за невидимых и нежданных повреждений в глубоких слоях земли, спровоцированных частой инфильтрацией в связи с ливневыми дождями, в свою очередь обязанными климатическим изменениям, в которых виноваты люди со своим неправильным образом жизни. Но если такие люди, как я, месье и мадам Рива и многие другие мои друзья и знакомые, гордятся нашей страной, гордятся законами нашей страны и тем, что являются ее гражданами, обладателями ее паспорта, а не какого-то другого (или нескольких других), так это потому, что мы уважаем нашу систему безопасности.

Воспользуюсь отступлением и замечу: очень жаль, что когда проводятся международные опросы на тему гордости за свою страну, о нашей стране почему-то постоянно забывают. Если внимательно изучить статистику, на которую выделяются огромные деньги, можно заметить, что списки стран очень длинные, там иногда даже встречается Зимбабве, но не Швейцария. Это печально. И ущемленная национальная гордость здесь ни при чем. Месье и мадам Рива сказали бы то же самое, они бы тоже прямо, не задумываясь, признались бы, что подобное положение дел их разочаровывает, — и, конечно, дело не только в обиде на тех, кто забыл включить нашу страну в бесконечный список опрашиваемых стран. Неприятно год за годом видеть, что Швейцарию упоминают лишь тогда, когда речь заходит о мошеннических финансовых операциях и пропавших деньгах, которые всеми силами — в том числе и прибегая к способам, не достойным порядочных людей, — разыскивают взбешенные налоговые службы соседних стран. Проблема не в этом. Она в другом. Проблема в самом понятии гордости, в том, что подразумевается под гордостью, когда проводят международные опросы. Вся гордость — а ведь это очень широкое понятие — сводится к истории завоеваний Луны и других планет, к нерушимости президентской власти, к так называемому тяжелому вооружению армии. Разумеется, бывает, что какой-нибудь боевитый народ вдруг в последнюю минуту вспомнит о качестве двух-трех своих сыров, или о парочке великих писателей, или о хореографах, или об архитекторах, об ушедших композиторах, но в целом аргументы всегда сводятся к одному, и тенденция прослеживается четко. Вот если бы жителей нашей страны опросили, мы бы сказали, мол, коли надо выбрать один-единственный повод для гордости среди всех прочих, приходящих на ум, то мы гордимся тем, что в нашей стране команды спасателей успевают сделать свое дело до того, как произойдет катастрофа. Силы нашей страны направлены на то, чтобы предупредить беду, чтобы раненых не ранили, чтобы погибшие не погибли, чтобы убежище с новенькими кроватями ожидало пострадавших, которые не лишились и не лишатся крова, — именно поэтому, кстати, их просят не брать с собой ничего лишнего: только пижаму, зубную щетку, лекарства от диабета второго типа и гипертонии. В дополнительных вещах нет необходимости, ведь помещения, где принимают пострадавших, оборудованы санузлом с джакузи и сауной, телевизорами с плоским экраном, компьютерами, кроватями с мягкими одеялами, а еще там подают обеды, состоящие из закуски, основного блюда и трех десертов на выбор для детей. В подобном убежище пострадавшие вряд ли проведут дольше одной ночи, потому что уже наутро или днем их, скорее всего, отпустят домой — команды, работавшие сутки напролет, обезопасят жилую зону и расчистят дороги. Честное слово, я думаю, что если бы нам, швейцарцам, дали поучаствовать в этом жалком опросе, имидж нашей страны изменился бы. Мы бы показали миру, что он (мир) не совсем такой, как это принято представлять.

К счастью, пока мы ждем предполагаемого дня, когда нас включат в международный опрос, что, по совести сказать, может произойти лишь в том случае, если мы его и профинансируем, сарафанное радио работает отлично. Стоит лишь взглянуть на вытягивающиеся шеи и круглые глаза наших иностранных друзей, которым рассказывают о том, что и как делается в Швейцарии. А те, кто не ездит за границу, могут посмотреть на иностранцев, прибывших на каникулы к нам. Спустя нескольких дней сумасшедших ливней и безнадежных снегопадов, неожиданных обвалов и наводнения иностранцы спрашивают: «Сколько погибших?» А им в ответ: «Нисколько». Разве что кто-нибудь ногу сломал. Да, надо видеть глаза этих путешественников. Они смотрят на нас так, как раньше верующие смотрели на статуи святых, думая, что имеют дело с существами, принадлежащими небесам, а не нашей бренной земле. Так мы и сохраняем блестящую репутацию. И наш имидж в целом становится все более привлекательным, несмотря на всякие дорогостоящие опросы, благодаря которым Швейцарию либо не знают, либо воображают преступной страной, славящейся финансовым бандитизмом.

Мы с Эрминой Рива были вынуждены прервать разговор о кошках и о причинах, благодаря которым лошади в нашем обществе заслужили столь лестное внимание, потому что на маленькую кухоньку вдруг вторглись пятеро мужчин в грубых сапогах. Одним из них оказался сам Жюст Рива, другим — сосед Жан-Батист Симон. Имена остальных мужчин, гораздо более молодых, я не запомнила, зато сразу поняла, что эти люди не боятся засучить рукава. После очередного наводнения мужчины собрались, чтобы обновить защитные укрепления и расчистить, где нужно, дороги. За кофе и ванильным пирогом с горьковатой апельсиновой глазурью господа обменялись короткими фразами, из которых было ясно, мол, обсуждать стихию бесполезно, они сделали что могли, а дальше природа сама распорядится. Меня представили как друга семьи, и я позволила себе спросить, скольких людей уже эвакуировали. «Никого, — ответил один из мужчин, — здесь, на вершине, мы в полной безопасности, а вот внизу не очень весело — туда вся вода стекает». Еще мужчины сказали, мол, им кажется, учитывая происходящее, местные жители должны быть готовы принять у себя нуждающихся в крыше над головой. Специальные убежища хороши, но можно и помочь друг другу. «Главная проблема со стариками, — произнес другой мужчина. — У них свой взгляд на вещи». Многие не хотят покидать дома — они, мол, видели обвалы и похуже в сорок пятом или сорок седьмом году, страшные бури, после которых должно было камня на камне не остаться, а ведь все целы и невредимы. «Так что чуть ниже в долине люди из службы спасения ходят по домам и глаз не спускают со строптивцев», — рассказывал мужчина, не стеснявшийся слова «старики», словно Эрмина и Жюст Рива, сидевшие за столом, к обозначенной возрастной категории не относились.

Вскоре трое самых молодых гостей встали, поблагодарили Эрмину, пожали руку Жюсту, Жан-Батисту и вышли под дождь с непокрытыми головами. Сосед охотно согласился на еще одну чашечку кофе. Мадам Рива спросила у него, какие новости. Он, как и молодые люди, говорил короткими фразами, но я поняла, что его жена в больнице и что «как будет, так будет». Мужчина сознавал, что ситуация не в его власти. Он словно стоял на берегу, а тем временем мощный поток уносил вдаль события и переживания, напрямую его касавшиеся. У его жены не было шансов поправиться. Почему? Я поняла это лишь после ухода Жан-Батиста Симона, который без особых церемоний попрощался с соседями и кивнул мне напоследок. Матильда Симон совсем потеряна. Так Эрмина подытожила состояние дел для меня и, кажется, для самой себя — тоном, какой люди используют, если хотят кого-то в чем-то убедить. Я сразу представила себе темное отделение, где неизлечимые больные доживают свой век. Затем я поняла, что речь шла о другом. Мадам Симон отличалась на удивление крепким для своего возраста здоровьем и не собиралась умирать, но разум ее покинул. Полностью. Жюст Рива молчал. Он внимательно слушал, как супруга рассказывает мне о Матильде, словно и сам впервые об этом слышал или словно озвученная версия болезни Матильды, доброй и неглупой женщины, отличалась от настоящей, секретной. «Если бы вы видели Матильду два года назад за этим столом, никогда бы не подумали, что такое может случиться, — сказала Эрмина. — Верно, Жюст?»

Я вновь оказалась в компании месье и мадам Рива. И вновь я чувствовала себя совершенно естественно, хотя ситуация подвернулась неподходящая, ведь я должна была сидеть в офисе, где ждали отчета о возможности заключить нечестную сделку с одним модным курортом. Я перенесла встречу, сказав, что необходимо собрать дополнительную информацию об отельном комплексе, отстроенном никому не известной белорусской компанией. И поздним утром села за руль, в объезд отправилась к Рива, отгоняя мысль о том, что горы, не самое прекрасное место во время наводнения и лучше бы я поработала.

Жан-Батист Симон проявлял смелость и терпение. Он до последнего прилагал усилия, чтобы его жена могла жить дома. В последние месяцы он не мог спать, потому что Матильда бродила по дому и днем и ночью, делала разные глупости. «Невозможно вообразить, — сказала Эрмина. — Да, невозможно вообразить, что происходит с умным здравомыслящим человеком, когда разум его покидает». Кроме того, надо представлять себе (мадам Рива хотела, чтобы я непременно представляла), что Матильда Симон так быстро превратилась из умной доброй женщины, со своими недостатками и достоинствами, конечно, в существо, которое сложно даже описать, что она, Эрмина, до сих пор в потрясении, и Жюст тоже, и другие жители деревни. «Так быть не должно, так быть не должно», — повторяла Эрмина, еще меньше обычного порываясь вставать из-за стола и убирать посуду. И странно, что это произошло так быстро, ведь у стариков обычно все процессы замедлены. Болезни прогрессируют постепенно, шаг за шагом. Можно даже сказать, что старикам в какой-то степени повезло. Но с Матильдой было иначе. «Это ужасно, понимаете, ужасно! Мы все время от времени теряем голову — кому какое дело? Но полностью лишиться разума… Она даже своего мужа, Жан-Батиста, которого вы только что видели, не узнает. Она даже не смотрит на него, когда он ее навещает. Он и поцеловать ее теперь не может. Не может погладить ее по волосам. Ничего не может. Жан-Батист отчаялся. Ему стало тяжело ее навещать. Так быть не должно, говорю я вам, не должно существовать на свете таких бед…»

— Но ты все еще можешь до нее дотрагиваться.

Голос Жюста Рива заставил меня почти подскочить — настолько я забыла о его присутствии за столом.

— Да, правда, я могу касаться Матильды.

— Как это?

Я бросила вопрос неожиданно, радуясь тому, что наконец во тьме, которая объяла маленькую кухоньку Рива, забрезжил свет.

— Не знаю, — ответила Эрмина. — Я каждую неделю ее навещаю. Беру ее за руку. Целую. Знаете, зацеловываю — как ребенка. А еще делаю ей массаж, массирую ноги и стопы. Ей нравится, ее это расслабляет. Я использую разные масла, которые смешиваю со своими травами. Ароматы чудесные. Я даю Матильде понюхать каждую баночку. Она улыбается. Не знаю, улыбается ли она мне или неизвестно кому, но она улыбается. Она никогда со мной не разговаривает. Не произносит ни слова. Но я болтаю с ней как ни в чем не бывало. Рассказываю новости. Описываю все события в подробностях. О муже рассказываю. Она не реагирует. Думаю, ей нет дела до новостей, но звук голоса много значит. Для каждого из нас важен голос. Мы одни, и вдруг чей-то голос все меняет.

— Я не такой смелый.

Я снова чуть не подскочила, хоть Жюст сделал признание еле слышным голосом.

— Вы никогда ее не навещаете, месье Рива?

— Один раз навестил. — Несколько секунд он молчал, словно добавить было нечего.

— Да, в первый раз Жюст поехал со мной.

— И больше не ездил?

Эрмина хотела ответить, но я подняла руку, показывая, что меня интересует версия господина Рива.

— Это невыносимо. Вот и все. Я привожу Эрмину, высаживаю перед входом, потом паркую машину чуть поодаль и гуляю, а если идет дождь — читаю газеты в бистро.

Супруги замолчали. Каждый словно прокручивал в голове собственные воспоминания — Эрмина представляла, как идет по коридорам с баночками массажных масел в сумке, Жюст — как направляется к парку, чтобы подышать воздухом.

Наконец господин Рива поднял глаза, которые до того были опущены в стол.

— Когда Жюст навещал Матильду, он разозлился. На многое. На комнату, например. — Эрмина не смогла удержаться и пришла на помощь смущенному мужу.

— А что с комнатой? — я посмотрела на господина Рива.

— Да ничего особенного, мебель нормальная. Только там их двое.

— Вы имеете в виду — два пациента?

— Да, две потерянные старушки. И так на всех этажах. Даже там, где люди в своем уме. Ни у кого нет отдельной комнаты, это ужасно.

— Как будто…

— Что?

— Как будто у них больше нет права быть собой, понимаете? Всех собирают вместе, чтобы легче было управлять, никакого личного пространства, словно эти люди никогда не жили своей жизнью, словно их загнали в какой-то детский лагерь, только этот лагерь — навсегда, до конца дней — кровать, тумбочка, две-три фотографии, какой-то чужой человек, который роется в ваших вещах, незнакомцы, решающие за вас все…

— Ты прав, Жюст, но там работают очень славные и терпеливые женщины.

Господин Рива принялся тереть глаза, ни капли не утешенный словами жены.

— А вас, Эрмина, эта ситуация не приводит в ужас?

— Конечно, приводит, но что поделать?

— Все менять, устраивать так, чтобы каждый мог дожить жизнь, сохранив, по крайней мере, свое личное пространство, — заявила я, возмущенная почти так же, как месье Рива.

— Но это слишком дорого!

— Перестаньте! — Жюст твердым голосом попросил нас замолчать, мол, для него это решенный вопрос. — Знаете, что происходит в подобных местах, нет? — спросил он, не дожидаясь моего ответа. — Там на всем экономят. На зарплатах, на рабочих местах, устанавливают сигнализацию вместо живой охраны, экономят на гигиене, на персонале, который занимается туалетом, причесывает, стрижет и бреет. Поэтому у славных женщин, работающих в таких местах, нет ни минуты свободного времени, чтобы поговорить с пациентами. И пока творится весь этот беспорядок, дома престарелых, представьте себе, приносят огромный доход!

Эрмина смотрит на мужа выразительно, но тот словно не замечает.

— Такова печальная реальность. А матерчатые скатерти на столах, цветы в вазах, меню, написанные красивым почерком, — это все по воскресеньям, для родственников, чтобы они видели, как прекрасно живется в доме престарелых. И они клюют, как ты, Эрмина… Да-да.

Не обращая внимания на вызов, Эрмина проверяет, остался ли кипяток в чайнике из зеленого фарфора.

— Ты, Эрмина, всегда говоришь, как прекрасно, что повсюду цветы, как все удобно, красиво, но на самом деле там экономят на каждой мелочи, бухгалтеры сидят и денежки пересчитывают, потому что на стариков всем плевать, хуже, чем в сороковых годах, а те, что пытаются выброситься из окна или в лестничный пролет…

Эрмина Рива грохнула чайной крышечкой.

— У самоубийц еще есть порох в пороховницах, они хотят свободы, но их подсаживают на химию, дают по десять-двадцать таблеток в день, и никто не следит за тем, как действуют эти безумные лекарства. А если кто-нибудь вздумает перечить, ему говорят: нет-нет, месье, у вас просто насморк, у вас проблемы с почками, у вас сердце больное, у вас легкие не в порядке, и — оп! — бедняге насыпают еще таблеток, готовят к операции — пускай все умрут со здоровым сердцем, это так выгодно…

Хозяйка тем временем сосредоточенно подбирала рассыпанные по столу крошки.

— Иногда стариков даже отправляют к городскому психологу, да, такое случается, и тогда дом престарелых включает в счет стоимость машины, сопровождающего, ожидания, сеанса. А прием ведет какой-нибудь молоденький неопытный психиатр. И как вы хотите, чтобы он разобрался в ситуации? Выдумает что-нибудь про недостаток железа или плохое кровообращение, да и все!

Эрмина начала убирать со стола тарелки.

Ее супруг положил ладони на пустую чашку и заявил, что прекрасно знает, как делаются дела в домах престарелых. Один из его кузенов все ему рассказал по телефону, добрый человек, и не такой уж старый. Провел в богадельне много лет, а прошлым летом умер…

Эрмина принялась убирать чашки — Жан-Батиста Симона и молодых мужчин, приходивших с ним. Но Жюст продолжал закрывать свою чашку руками, словно что-то защищая.

Кузен рассказал такие вещи, о которых не хочется и слышать, и его, Жюста, тошнит от всего этого лицемерия, плутовства, он говорит об этом открытым текстом, ему жаль, но он не может молчать, потому что это возмутительно. У него, у Жюста, не найдется доброго слова для этих заведений, и для него выбор очевиден: когда придет время, он бы предпочел принять лекарство и умереть, и никакого балагана с домами престарелых, понимаете?

— Не говори так, Жюст.

— Почему нет?

Супруги вздорили. Я почувствовала себя рядом с ними маленьким ребенком.

— Потому что такова жизнь. Не все складывается идеально.

— Я воспринимаю жизнь иначе.

— Жизнь убегает вперед — минута за минутой, и так у всех.

— У каждого свои минуты, Эрмина, мы уже говорили.

— Видите, у нас с Жюстом есть разногласия.

Эрмина взяла на себя смелость вернуть меня в разговор и заодно забрала чашку у мужа, которую он наконец отпустил.

Я посмотрела на супругов по правую и по левую руку от меня, подумала, что разговоры приятнее, когда речь идет, например, о животных.

— Так что вы будете делать с котами?

Я задала вопрос невпопад, и супруги Рива изменились в лице, вновь окунувшись в реальность, где существовала не только тревога за путешествие в Румынию, но и проблема с котами, при которых нельзя произносить слова «приют» или «отдать».

— Ваш сосед, Жан-Батист Симон, не смог бы присмотреть за ними? Они бы составили ему компанию. — Еще не закончив фразу, я знала, что мое предложение не совсем в тему.

— Жан-Батист ненавидит котов. Он их просто терпеть не может.

— Правда?

Я изо всех сил пыталась свести все разговоры к котам, и неспроста. К счастью, Эрмина мне очень помогала.

— Жан-Батист не переносит котов. Мы даже думали…

— Что вы думали?

— Ох, не знаю, стоит ли вам говорить, у нас ведь нет доказательств, понимаете?

— Боже мой! Доказательств чего?

Господа Рива выглядели такими встревоженными, что я поневоле тоже начинала волноваться.

— Ладно, я вам скажу. Мы подозреваем, что Жан-Батист установил этот отпугиватель, знаете, ультразвуковой, чтобы отгонять животных. Он их всегда ненавидел, особенно котов. А наши питомцы не стесняясь бегали к соседям, сколько мы им ни говорили — без толку. И конечно, Матильда давала им молоко, еще когда с ней все было в порядке, она очень любила кошек, но не заводила из-за супруга. А потом вдруг наши котики стали бояться ходить к соседям. Сначала Милано. Но он самый пугливый, и мы подумали: ладно, случайность. Однако двое других тоже не суются к Симонам. Останавливаются прямо у входа в сад, словно видят призрака или не знаю что… Вот мы и подумали о невидимом барьере…

— А вы не спрашивали у соседа прямо?

Эрмина пожала плечами. Ее муж выглядел невозмутимым.

— Думаю, Жан-Батист ничего бы не ответил. В конце концов, это его право. Не любит он котов, и ладно. Ему же хуже.

— Тогда, может, кто-то еще из деревни…

— Да-да, мы кого-нибудь подыщем, но лето нашим котикам предстоит тяжелое, это точно.

Эрмина теперь чуть не плакала, и я удивилась, что мысль о недолгом расставании с котами вы звала такую бурю эмоций, ведь, рассказывая печальную историю Матильды, она не проронила ни слезинки, только сокрушалась. Меня не впервые поражала странность поведения человека. Я давно заметила, что люди позволяют себе плакать, свободно выражать чувства, когда речь идет о том, что им подвластно, и полностью замыкаются в себе, запираются на все замки, занимают выжидательную позицию, если бессильны перед обстоятельствами. Я даже читала о чем-то подобном в воспоминаниях очевидцев разных драматических событий. Можно оставаться холодным, как камень, наблюдая убийство. Каждый из нас на такое способен. Мы отстраняемся, начинаем воспринимать пострадавших как героев сценария, который должен развиваться своим ходом и к которому мы не имеем отношения. Я вспоминаю об этом, дабы избежать разочарований. Важно представлять себе, что бездейственность, вызывающая порой недоумение, является наименьшим злом. Потому что те, кто готов воспользоваться случаем и ввязаться в драку, куда более многочисленны, чем те, кто отводит глаза, и уж тем более те, кто рискует жизнью, пытаясь положить конец жестокости. Сидя за столом у Рива и делая такие важные выводы, основываясь на мелочах, я попыталась разобраться с Эрминой и Жюстом. Эрмину я приписала к тем людям, которые закрывают уши, когда не хотят слышать дурные новости, правда Эрмина не бывает холодной, у нее всегда теплые руки; а Жюст оказался в оппозиции, среди тех, кто способен твердо сказать «нет» и действовать в согласии со своими принципами.

Возможно, я ошибалась.

Мадам Рива вытянула на столе руку, взяла Жюста за запястье и стала ласково его поглаживать. И я услышала, как Эрмина сказала: «Все будет хорошо, Жюст, вот увидишь, все будет хорошо». А он ответил: «Да, Эрмина, все будет хорошо, мы с тобой всегда находили выход».

11

География дружбе не приятельница

Я отказалась от поездки в Калифорнию. Это место меня совершенно не интересует. Не знаю почему. Я просто чувствую, что не хочу туда. Странно, тем более что о нем говорят много хорошего, по крайней мере больше, чем о Южной Каролине, Каринтии, Кампании или Петрозаводске и окрестностях. Сложно объяснить, почему нас тянет в одну страну, а не в другую, даже если достоинства другой расписаны и воспеты турагентствами. Хоть мы и живем в цифровом мире, однако, шагая по привокзальной улице, невозможно не заметить бесцеремонных объявлений, обещающих, что в Анталии можно целую неделю отдыхать за триста двадцать девять франков по системе «все включено»: билеты, шведский стол с американской и континентальной кухней, спиртные напитки без ограничений. Джерба-Марбелья-Хургада-Сафага-Ларнака-Малага-Мальта-Ольбия-Ибица-Апулия-Иксия-Дидима-Элунда и так далее предлагают путешественникам те же условия, довольно привлекательные, кстати, если учесть, что в Швейцарии за такую сумму можно едва ли позволить себе билет на поезд и одну ночь в затрапезном отеле с завтраком. Если вдуматься, мы соблазняемся именно дешевизной, ведь посмотреть в райских уголках земли, с которыми нас ничто не связывает, решительно нечего: огромные бетонные здания, бассейны, оранжевые или голубые шезлонги, кокосы. И тем не менее мы останавливаемся, читаем объявление, замираем взглядом на цифрах — все включено; удивительно, как туристическая индустрия умеет создать теплые дружеские отношения между пешеходом, который брел себе по улице, и путешествием, о котором он прежде думать не думал.

Дело в том, что мне не хочется говорить Летиции Ланг, мол, на залив Сан-Франциско как-то не тянет, поэтому в Калифорнию, где она ждет меня уже несколько месяцев, я не приеду, а вместо этого полечу в Анталию через Стамбул. Тут в силу очень доверительных отношений мне пришлось бы признаться, что кусочек моря и турецкой земли, запруженной бассейнами, меня тоже не слишком привлекает. Просто я хочу шесть ночей подряд засыпать в просторном комфортабельном номере с огромной плазменной панелью и в окружении услужливого персонала, который двадцать четыре часа в сутки будет готовить мне коктейли, сметать пыль, менять простыни, разделывать лангустов и с почтением улыбаться, лишь бы я была довольна системой «все включено». Но мне будет не по себе. Мне будет неловко. Мне будет стыдно, и я почувствую себя виноватой. И все это внутреннее безобразие не имеет никакого отношения к моей подруге Летиции Ланг. Она порадуется за меня, похлопает в ладоши. Отличная идея! Какое прекрасное сочетание цены и качества! Вот увидишь, как тебе полегчает! При нашем-то постоянном стрессе! Наша жизнь — сплошное напряжение. Супер! Я к тебе присоединюсь, если хочешь. «Или, — скажет моя подруга, — когда хорошенько отдохнешь там (она не станет утруждать себя и называть конкретное место), приезжай в Калифорнию, уверена, ты найдешь удобный прямой рейс». Как я уже сказала, мою подругу не особенно интересовало, откуда именно я должна была искать прямой рейс. Географическое расположение рая «все включено» не интересовало никого. Летиция понятия не имела, как я чувствовала себя, входя в турагентство, чтобы зарезервировать себе отель в Анталии. С одной стороны, меня привлекла цена — я была на мели, с другой — я так устала, что мне хотелось покоя. Я всегда говорила, что эти туристические предложения возмутительны. Мне казалось, что такой отдых обезображивает личность, лишает ее способности управлять жизнью, узнавать что-то новое, мы начинаем вести себя как никчемные тела, которые надо кормить, поить и лелеять. Жаль, если высказывание чересчур жесткое. Надо придумать еще более жесткое, чтобы описать степень деградации, которой мы на сегодняшний день достигли. Туры, которые мы покупаем, в полной мере соответствуют нашим потребностям. Тому, во что превратились наши потребности. Тому, во что превратились мы, подчиненные нашим финансовым возможностям, а вовсе не культурным или историческим, этнографическим интересам, не любопытству. Абсурдность предложений отвечает абсурдности нашего бытия. Ловушка закрылась. Хлоп! Нас поймали за хвост, за лапки, за мордочку, мы зверьки в капканах, расставленных почти повсеместно браконьерами новой породы. Опрокинувшись на шезлонги, мы спасаем то единственное, что осталось нам от достоинства, обеспечивая успех воротилам турбизнеса. Без нас они бы скопытились. Если скучнейший морской курорт и переживает экономический бум, то благодаря нам. Тру-ля-ля! Что сделал ягненок-клиент, увидев цену тура? Купил его! Тру-ля-ля! И ни секунды сомнений. И кстати, шестьдесят франков за перестилание постелей на протяжении недели — большая удача для женщины в этих местах. Вам здесь пятки согласятся лизать за меньшую цену. Просто сравните уровень жизни и пошлите подальше работу, стресс. Ни одного спокойного уикенда, я заслужила каникулы! Эй вы, «Кровавую Мэри», пожалуйста, или нет, водку с соком, или просто водку, двойную, и шампанского, и каких-нибудь закусок, ну да, «Кровавую Мэри», водку, шампанское и еду, все вместе на одном подносе, и я оставлю вас в покое, а через часик посмотрите в мою сторону, я махну рукой, нынче утром вы не слишком торопились, хоть я и свистела, а вы ничего не слышали, пришлось кричать, как же здесь здорово, вы живете в прекрасной стране, здесь все, чего душа просит.

Проблема в том, что в Калифорнию мне не хочется, но там моя лучшая подруга. Мне ее не хватает. Что делать, если друзья далеко, но это прекрасное далеко нас не привлекает, а даже отталкивает? Правильно ли пренебрегать географией в пользу дружбы и необходимости ее поддерживать? Недавно по скайпу Летиция заявила мне: если я не прилечу, она со мной больше общаться не будет. Она тут же взяла себя в руки, сказала, что пошутила, и тем не менее сказанного не воротишь. Я в свою очередь предложила ей навестить меня и обещала, что во время ее приезда глаз с нее не спущу и постоянно буду заниматься только ею. Не сработало. География брала верх. Летиция отказалась возвращаться. Слишком много дурных воспоминаний. Ощущение, что полжизни потратила даром. «Ты преувеличиваешь», — сказала я. «Вовсе нет», — ответила она. «Да ладно, ты здесь пережила массу приятных моментов, не говоря уж о том, что у тебя тут сын», — возразила я. Летиция быстренько пресекла мои рассуждения и повернула разговор так, чтобы мне пришлось оправдываться. Ведь я никогда не была на ее новой родине, верно? «И я никогда до этого не ездила в Калифорнию, — продолжала она, — а значит, у меня здесь нет никаких воспоминаний, ни плохих, ни хороших, так?» Именно так, и нет ни малейшей причины упрямиться, Силиконовая долина — одно из самых потрясающих мест на планете, Летиция хотела знать, в курсе ли я, что в мире нет более авангардистского, футуристичного, просвещенного пространства, все революционные высокие технологии родом отсюда (Летиция захлебывалась от восторга), здешние изобретения радикальным образом изменили нашу жизнь, и это лишь начало невероятных грандиозных перемен, со временем здесь научатся побеждать смерть, страдания, нищету, да-да, это только начало, но процесс, который нам едва заметен, уже запущен. «Перед нами зародыш, но на его голове уже растут волосы, и когда он появится на свет из материнского влагалища, волос будет много!» — произнесла Летиция, часто использовавшая странные и даже извращенные образы, чтобы заострить на чем-то внимание. «Ладно», — выговорила я скорее от смущения, нежели в знак согласия. «Что с тобой такое?» — спросила Летиция с искренней тревогой, глубоким голосом, тоном, который всегда выдает крайнее беспокойство за близкого человека. И тогда я принялась громоздить глупые перифразы, говорить, что все в порядке, мол, ничего страшного, взлеты и падения, прыжки в длину и полеты с парашютом, такие дела. «Хватит ерунду нести, — прервала меня подруга, — ты просто не хочешь сюда ехать, я тебя знаю, тебе не по душе это место, готова поспорить, ты бы с удовольствием здесь все раскритиковала, а мое поведение назвала бы инфантильным!» — «Нет, — перебила я Летицию, — не инфантильным, а подростковым!» — «Что значит подростковым?» — «У тебя переходный период, если так понятнее, гормоны скачут, ты играешь с огнем, развлекаешься на полную катушку, забываешь, что человек рождается, кричит, жаждет любви, воспоминаний, человек уходит и приходит, испытывает страх, танцует, страдает и умирает!» — «Ах вот оно что! Я же говорю: ты критикуешь, потому что ничего не понимаешь, это классическая самозащита, и ты отказываешься приехать и увидеть все собственными глазами, потому что тебя это якобы не интересует, а на самом деле ты просто растеряна, бедняжечка моя, прости, что я это говорю, но ты должна это услышать, потому что ты совершаешь ошибку». И я выслушала Летицию с облегчением и радостью и подумала о том, как здорово иметь друга, который по-настоящему тебя знает и, однако, продолжает желать тебе добра и нежно тебя любить.

В конце концов мы с Летицией договорились: у людей, дорожащих друг другом, такое случается. Я не собиралась в Калифорнию, а Летиция — на родину, по крайней мере, до конца десятилетия. Дружба состоит из симпатии и разногласий, это создает определенную динамику и особое пространство для компромиссов, которое обычно ограничивается первым попавшимся диваном, куда можно плюхнуться и болтать часами. Нам с Летицией предстояло выбрать нейтральную территорию, может быть, остров, куда не очень дорого лететь. Цены могут подскочить в любой момент — тут мы с Летицией были солидарны. Авиакомпании в итоге обанкротятся одна за другой, это неизбежно, некоторые из них за секунду до гибели выкупят за бесценок две или три небольшие компании, которые смогут выжить за счет очень жесткой рыночной политики. «Ведь если что-то происходит с людьми и демократическими странами, — предположила Летиция, — это же происходит и с авиакомпаниями».

А пока мы как люди доброй воли можем проклинать пальмовое масло, овощи и фрукты с пестицидами, мясокостную муку и прочие возмутительные вещи, не так ли? И мы правильно делаем, что при любом удобном случае возмещаем в организме СО_2, мы платим немного больше, чтобы наша совесть была чиста, и мы летаем в Лондон по работе или ради шопинга, и мы сортируем стекло и алюминий, пытаемся дольше сохранять планшеты, телефоны и прочие устройства — иногда на пару недель дольше, чем рекомендуется, мы имеем право противостоять — «No pasaran!»[18] Мы имеем право протестовать, зажигать свечи на подоконниках: нет войне, нет уничтожению и бесчисленным несправедливостям, произнесем это еще раз: несправедливости бесчисленны и возмутительны, и, кстати, свечной воск производят крайне неэкологичным способом, ведь свечами невозможно пользоваться в течение длительного времени, увы, даже они оказываются под ударом, и если бы мы прекратили зажигать их по каждому поводу, если бы мы, например, стали зажигать по одной свече в год на Рождество, выражая свое неприятие бесчестных войн и преступлений, планета была бы нам благодарна, планета склонилась бы над каждым из нас и с улыбкой сказала бы: «Thank you»[19].

12

Землетрясение — это когда земля делает незримым то, что лежало на поверхности

Во вторник вечером в половине одиннадцатого у месье и мадам Рива не горел свет, и это казалось странным. Жан-Батист Симон, сосед, немного удивился. Как всегда, он вышел из дома довольно поздно, прогулялся по саду, добрел до небольшого сарайчика, который лет двадцать назад обустроил для хранения сыра. Коротенькая прогулка до сарая и обратно была делом, которое завершало день Жан-Батиста. Вернувшись в дом, он ложился спать. Как правило, свой ритуал он совершал поздно, чтобы день казался более длинным и размеренным. Кроме того, Жан-Батист изо всех сил отсрочивал сон. Если он засыпал слишком рано, то потом просыпался среди ночи и уже не мог уснуть. Тяжелые, лишенные смысла минуты и часы сменяли друг друга, не давали ни на чем сосредоточиться, превращали старика в пленника собственного тела — неуклюжего, усталого, одинокого в пустой постели. С тех пор как жену поместили в специальное учреждение, дни и ночи Жан-Батиста растекались словно чернила на промокашке, хаотичные и бестолковые в своей анархии. Господин Симон переворачивал сыры, перекладывал их с полки на полку, увлажнял, подолгу проверял, как проходит створаживание разных смесей, из которых вскоре получатся новые сыры, аккуратно заворачивал куски для продажи, хотя чаще — для подарков, и вся процедура занимала у Жан-Батиста час или час десять. Если ему удавалось не улечься в кровать до полуночи, он спал четыре-пять часов.

Во вторник вечером, шагая по саду, господин Симон заметил, что ни в одном окне у Рива не горит свет. Он не сразу взглянул на дом. Но затем поднял глаза — дом соседей располагался на возвышенности — и заметил что-то странное. Странным было отсутствие света. Жан-Батист Симон задумался о том, почему супруги Рива легли спать так рано, ведь обычно они старались засыпать поздно — по той же причине, что и господин Симон. Во всяком случае так Жан-Батист считал, хотя никогда не говорил об этом ни с Эрминой, ни с Жюстом. Все трое, вернее все четверо, считая Матильду, когда она еще принимала участие в дружеских беседах, предпочитали не обсуждать собственную дряхлость. В деревне многие старики только и занимались бесконечными разговорами о болях в коленях, мол, вчера болело так-то, а позавчера иначе, а доктор сказал то, а рентгенолог се, а физиотерапевт совсем другое и так далее. Во вторник вечером по дороге в сарай, под мелким дождиком, который только начал моросить, господин Симон решил, что Рива, наверное, улеглись так рано из-за необъяснимой усталости — подобного рода бессилие на него тоже наваливалось все чаще. По крайней мере, Жан-Батист точно знал, что супруги еще не уехали в Румынию. Сперва они собирались отбыть в конце июня, но перенесли отъезд на 23 июля. Билеты были куплены, Эрмина ими перед соседом уже похвасталась. Она объяснила, мол, выбор в пользу поезда связан с тем, что поезд дает большую свободу, можно посмотреть разные города, например Триест, хотя для этого, конечно, придется сделать крюк. Еще друзья договорились, что в отсутствие Эрмины Жан-Батист сам будет массировать Матильде ноги. Мадам Рива объяснила, что это очень просто, и пообещала заранее приготовить баночки с маслами.

На следующий день, то есть в среду, шел сильный дождь. Жан-Батист Симон не очень помнит, чем занимался. Работал руками — так он обычно выражался — в подвальной мастерской и в гараже. Из дома не выходил до самого вечера — в этом он уверен. А когда вышел, понял, что у Рива опять не горит свет. Он сразу же взглянул на дом соседей, потому что накануне немного удивился отсутствию света и забеспокоился. Вместо того чтобы отправиться в сарай, где хранился сыр, Жан-Батист пошел к соседям и постучал в дверь. Никто не ответил. Он постучал еще раз. И еще. Он дважды обогнул дом, хотя ливень застилал глаза. Он громко позвал друзей. Несколько раз произнес имена Жюста и Эрмины, почувствовал себя глупо, как старый безумец, кричащий в темноте. Затем он вернулся домой и, не сняв ни грязные ботинки, ни мокрую куртку, позвонил Рива по телефону — это он отлично помнил. Никто не ответил. Тогда Жан-Батист Симон опустился на стул и задумался. Он не знал, что делать. Он боялся, что зря поднимет панику, и не хотел лезть не в свое дело. В конце концов, Жюст и Эрмина могли уехать в город — навестить детей. Жан-Батист точно не знал, где живут дети, но помнил Жонаса и Леонору, хотя и видел их в последний раз давным-давно. Проблема заключалась в том, что обычно Жюст с Эрминой не уезжали в город к детям надолго. То есть иногда они, конечно, покидали дом, но всегда возвращались ночевать к себе. Если бы Рива когда-то гостили у детей дольше, чем один день, Эрмина бы с радостью об этом рассказала. А еще, сидя на стуле в мокрой куртке и в мокрых ботинках, Жан-Батист думал, что если бы супруги решили уехать на пару дней, они предупредили бы соседа. Дело не в том, что они обязаны отчитываться о своих действиях, конечно нет, просто соседские отношения всегда были дружескими, несмотря на определенную сдержанность, а после того, как Матильда попала в больницу, Рива и Симон очень сблизились.

Жан-Батист Симон не придумал ничего более умного, как снова выйти под проливной дождь и еще несколько раз обогнуть дом соседей, будто бы абсурдные круги могли волшебным образом зажечь свет у Рива. Разумеется, темнота оставалась темнотой. Было ровно десять часов тридцать восемь минут. Жан-Батист помнит, потому что невольно взглянул на часы. Деревня стояла во мраке — слабый мутный свет нескольких фонарей ничего не озарял. И все-таки господин Симон решил отправиться куда глаза глядят в надежде встретить кого-то, постучаться в чью-то дверь и что-то разузнать о Рива. Более получаса он брел по дороге, никого не встречая и не решаясь ни к кому постучаться. Симону казалось, будто он понемногу лишается рассудка, он даже вдруг поймал себя на мысли: а вдруг всю эту историю с исчезновением Рива он себе вообразил? Тогда Жан-Батист просто вернулся домой, убедив себя в том, что увидит свет на кухне и в гостиной у Рива — именно там обычно горел свет по вечерам. Но нет — все поглотил мрак.

Дома, сняв наконец ботинки и куртку, Жан-Батист принялся искать телефон Жонаса Рива в справочниках. Старик никогда не пользовался справочниками и подумывал их выбросить. Тем не менее толстые и наверняка во многом устаревшие тома продолжали покоиться в тумбочке вместе с красной записной книжкой, куда Жан-Батист с Матильдой вносили номера, которые не хотели запоминать. Каждый из супругов и без того знал штук по тридцать номеров наизусть. Имя Жонаса Рива не значилось ни в одной из телефонных книг. Имени Леоноры тоже не было. Может, она сменила фамилию, когда вышла замуж. Жан-Батист с досадой убрал справочники на место и вспомнил о том, что в наше время всю информацию ищут в Интернете. Только вот у него не было ни компьютера, ни Интернета. В столь поздний час господин Симон не решился звонить в деревню — Селестену, которому на своем веку довелось приобрести не один компьютер. Селестен умел пользоваться чудесами техники, но господин Симон боялся разбудить семью, испугать — ведь ночью звонят, если случается страшное. Жан-Батист понял, что ему остается только растянуться на постели. Он не нашел в себе сил, чтобы высушить волосы, хотя бы промокнуть их полотенцем. Он ни на чем не мог сосредоточиться, его мучила тревога, тревога давила на грудь, и к ней присоединялось тяжелое чувство обреченности, связанное со всеми обстоятельствами жизни, которые старик не мог изменить. Он дождался рассвета лежа, словно колдовские чары приковали его к постели. А ведь он не верил в чары. Он понимал, что мучительная скованность тела связана со страхом обнаружить то, что окажется еще более безутешным, чем чувство тревожной неизвестности. Когда первые соседи умчались на машинах на работу и за окнами воцарилась тишина, Жан-Батист подошел к телефону.

Сначала он позвонил Розе Фишель. Она едва проснулась и еще не успела снять ночную рубашку. Это она любезно уточнила. Господин Симон говорил менее сдержанно, чем обычно; видимо, бессмысленная ночная битва со страхами за несколько несчастных минут сна развязала ему язык. В четверг утром Роза Фишель, с которой Эрмина исправно обменивалась новостями и гуляла, подтвердила, что супруги Рива должны находиться дома. Слушая господина Симона, она также осознала, что не видела Эрмину и не говорила с ней с утра понедельника, то есть уже примерно три дня, в чем нет ничего сверхъестественного, и, однако, Жан-Батист сделал еще несколько быстрых звонков, всполошил довольно много народа с одной целью — найти телефон Жонаса Рива. В конце концов тем же утром общими усилиями телефон нашли. Но лишь поздно вечером сын месье и мадам Рива перезвонил господину Симону. Секретарша Жонаса Рива немедленно переадресовала боссу все сообщения, полученные из родной деревни его родителей. Увы, у сына Рива в тот день был тяжелый график. Увидев несколько сообщений от людей, о которых Жонас давно позабыл, он хотел отругать секретаршу, но не сделал этого, потому что времени не хватило. Лишь расставшись с последним клиентом, казахом, пригласившим Жонаса в бар выпить траппы, Рива вспомнил о звонках знакомых его родителей, которые никогда раньше не давали о себе знать. Сын Рива сел в такси и попросил отвезти его домой, а не на парковку в центр города, где он оставил машину. Несмотря на выпитую траппу, Жонас Рива оказался в состоянии вспомнить, что человек по фамилии Симон, звонивший как минимум три раза, — тот самый старый сосед, о котором родители часто упоминали по разным поводам. Сын Рива позвонил Жан-Батисту прямо из такси, старик ответил сразу же. Короткий разговор позволил прояснить ситуацию. Но объяснение, которое обычно все упрощает, на этот раз все усложнило. Жан-Батист растревожился пуще прежнего. Жонас Рива утверждал, что родители должны быть дома, но все возможно. Он говорил нервно. С их причудами возможно все на свете. Взять хотя бы нелепую идею отправиться в Румынию. Они с этой Румынией забыли о здравом смысле. Да, они пока не уехали, но есть еще одно объяснение их исчезновения — я, которую Жонас Рива описал как (цитирую) «крайне подозрительную интриганку», с которой его родители недавно связались, не понимая, что их пытаются надуть. «Вполне вероятно, — заявил сын Рива, — что, всучив родителям билеты в Бухарест и бог знает куда еще, эта женщина впарила им дополнительный баснословно дорогой и бессмысленный тур в какую-нибудь дыру. Под маской недотроги, — продолжал Рива, — скрывается типичная алчная стерва, которая не остановится ни перед чем, не пожалеет даже старых уязвимых людей». Слушая свирепеющего адвоката Рива, господин Симон наконец понял, кого Жонас изобличает с такой яростью. Жан-Батист попытался возразить — по крайней мере, так он мне потом сказал, — объяснив Жонасу, что видел меня и я произвела на него прекрасное впечатление. Господин Симон даже уверил меня, что произнес нечто вроде: она показалась мне, напротив, доброй и способной к сопереживанию, человеком, который вовсе не собирается ничего продавать, а стремится к созерцанию, общению, взаимопониманию. Сын Рива не захотел слушать старика тем вечером в четверг. В его глазах проблемой было не беспричинное исчезновение родителей, которых никто не видел уже два дня и три ночи, а я, опасная женщина, мошенница, подлежащая немедленному аресту за все мои грехи. Жонас Рива заявил, что располагает неопровержимым доказательством моих дурных намерений, а именно длинным письмом, которое я отправила ему в ответ на его вежливое предупреждение. Письмо доказывало, до какой степени извращенным сознанием я обладаю. Сын Рива рассуждал столь категорично, что Жан-Батист повесил трубку, убежденный в том, что его соседи стали жертвами непорядочной коварной женщины, которая воспользовалась их добросердечностью и щедростью. Однако уже спустя несколько минут после разговора господин Симон понял, что аргументы Жонаса ни в какие ворота не лезут. Жан-Батист решил, что если после бессонной ночи, которая его ожидала, супруги Рива не вернутся домой, он пойдет прямиком в полицию. И будь что будет.

Пятница выдалась почти обыкновенной. Вся деревня знала о необъяснимом исчезновении супругов Рива, о том, что они не гостят у детей в городе, о том, что они до сих пор не уехали в Румынию. Или на Корсику? Куда они там собирались? Люди также знали, что, пока они задавались вопросами, супруги не вернулись домой. Оставалось только ждать. И пятница протекала как обычно, потому что всеобщая неуверенность и тревога не переросли в полномасштабную драму. Каждый занимался своим делом. Редкие крестьяне, которые не опустили руки из-за растущих долгов и сокращения субсидий, начали косить траву на лугах. Приближалась середина июня, а весь май шли дожди, и трава вымахала высоченная. Утром детишки на почтовом грузовике добрались кто до школы, кто до коллежа, кто до образовательного центра, до которого после грузовика еще надо было ехать на электричке. Когда-то детей развозил специальный автобус, предоставленный управлением общественного транспорта. Но вот уже пятнадцать лет, как детишек развозил грузовичок. Тем утром отцы семейств, как всегда, рано отправились на работу, не дождавшись, пока проснутся домочадцы. Кормильцы скрещивали пальцы, молясь на работодателей, которые обеспечивали не бог весть какую зарплату, но по крайней мере доход, позволяющий платить по счетам. Пальцы скрещивались почти до боли: только бы предприятие не закрылось, только бы работодатель не сменил место пребывания, как сделали многие за последние годы. А уж что там производят на этих предприятиях — вещи или вещества — кому какое дело? Никому и в голову не приходило критиковать производство, беспокоиться о безопасности. Люди были заняты главным — своим доходом. Женщинам и старикам никто не указывал, что они должны делать. В основном женщины ухаживали за стариками, за детьми, за внуками, занимались хозяйством, подрабатывали, если удавалось найти способ и не тратить время на дорогу в офис. Единственный вопрос, которым задавались эти женщины, когда никто за ними не наблюдал и не просил о какой-нибудь услуге: наступит ли день, когда можно будет наконец передохнуть?

Только Жан-Батист Симон, сосед супругов Рива, в тот день не занимался своими привычными делами. Накануне, смертельно устав от бессмысленного разговора с Жонасом Рива, страшась визита в полицию, ожидая бессонной ночи и стремясь немного себя успокоить, Жан-Батист выпил довольно много мирабелевой настойки. Увы, заснуть настойка не помогла. Хуже того — у старика так разболелась голова, что пришлось подняться с постели и полночи бродить взад-вперед: только в вертикальном положении голове было легче. Садясь в машину, чтобы ехать в полицию, Жан-Батист пообещал себе больше никогда не брать в рот спиртного и вылить оставшуюся настойку в унитаз.

В участке господин Симон попытался как можно спокойнее и убедительнее объяснить причину своего волнения, которое к тому моменту переросло в грандиозную панику. Полицейский, принявший Жан-Батиста, выслушал его, ничего не записав и с таким видом, будто подобные истории ему рассказывают с утра до вечера. А потом господину Симону вдруг стало плохо. Он вспотел, побледнел, грудью лег на стойку в приемной и медленно сполз на кафельный пол, словно его тело состояло из одних лишь мягких тканей. Очнулся Жан-Батист на кушетке. Улыбающаяся женщина уверенным голосом говорила ему, что все будет хорошо и беспокоиться не стоит. Мало-помалу господин Симон восстановил в голове ход событий и понял, что до сих пор находится в участке. Улыбающуюся женщину вызвал тот самый полицейский, который слушал Жан-Батиста, ничего не записывая. Докторша сказала, что господин Симон должен отдохнуть, а еще надо следить за питанием, чтобы приемы пищи были регулярными, иначе приступы слабости станут серьезной проблемой — организм истощен и подает тревожный сигнал. Господин Симон схватил милую докторшу, которой явно было не наплевать на происходящее, за руку и все ей рассказал. Сначала рассказал о жене Матильде, о том, что после сорока восьми лет совместной жизни она больше его не узнавала, не смотрела на него, не видела его, будто он превратился в тень, хуже, чем в тень. Господин Симон плакал, рассказывая свою историю незнакомке, на несколько минут он даже прервался, чтобы вволю порыдать. Постепенно он взял себя в руки и поведал-таки об исчезновении супругов Рива. Он был убедителен. Докторша могла ограничиться выполнением своих прямых обязанностей, но в ту пятницу господину Симону повезло. После обморока и долгого разговора с врачом Жан-Батиста выслушал не один, а целых трое полицейских. Они открыли в компьютере досье, сделали записи, задали вопросы, заверили старика, который выглядел изможденным и взволнованным, в том, что со всем разберутся в самое ближайшее время.

В субботу утром два инспектора в сопровождении сына и дочери Рива пришли в дом к супругам Рива. Спустя примерно сорок пять минут прибыл грузовичок и встал неподалеку от орехового дерева. Жан-Батист видел, как из грузовика вышли трое и направились к дому.

Ожидание становилось пугающим. У господина Симона даже слезы подступили к глазам. Он садился на стул, поднимался со стула, смотрел в окно, снова опускался на стул, выходил на террасу. Вглядывался в дом Рива снова и снова. Возвращался к себе. Наливал в стакан воды, но не пил. Собирался включить радио, но не включал. Признал, что день выдался прекрасный и самый теплый за последние недели. Подумал о том, что грузовик приехал больше часа назад и до сих пор не уехал. Господин Симон не помнил, сколько лет Жонасу и Леоноре, но помнил, что Матильда научила Леонору шить. Девочка часто навещала соседей, когда ей было — сколько? — лет двенадцать-тринадцать, и Матильда научила ее кроить, подбирать ткани и создавать красивые вещи. Господин Симон все еще как будто слышал швейную машинку, работающую то быстрее, то медленнее, и голос Матильды, которая говорила, что у Леоноры золотые ручки. Матильда часто говорила, что золотые ручки прилагаются к зоркому зрению девочки, что малышка умеет смотреть и что это умение самое важное. Грузовик до сих пор стоял на месте. Жан-Батисту очень хотелось пойти постучаться к Рива. Он вскакивал со стула. Он должен был что-то сделать. Он хотел сказать: я тот самый сосед, явившийся в полицию вчера, в пятницу. С утра пятницы минула вечность. Господин Симон вышел из дома и зашагал по саду. Ему не терпелось узнать новости. Он с радостью объяснил бы полицейским, что ожидание невыносимо, мучительно. Нельзя вот так оставлять человека в неведении. Ведь Жюст и Эрмина Рива его соседи. Они всю жизнь провели бок о бок, потому что дома рядом, а теперь, когда годы взяли свое, они друг другу помогают еще больше, чем раньше. Но посреди сада Жан-Батист вдруг почувствовал, что дальше малинника продвинуться не в состоянии. Он вернулся домой. Закрыл за собой дверь. И все-таки ему хотелось узнать, что происходит. Ему было необходимо убедиться в том, что Жюст и Эрмина не заболели, не упали с лестницы, что их не ударило током, когда они вставляли штепсель в старую розетку. Жан-Батист просто-напросто чувствовал потребность знать наверняка. Столько всего могло случиться. Столько всего, о чем лучше и не помышлять. Поэтому господин Симон снова оставил свое жилище. На сей раз он принял твердое решение — узнать, в чем дело. Может, он услышит голоса незнакомцев, вошедших в дом Рива, может, они наконец выйдут и встретят Жан-Батиста, который представится, скажет, мол, он сосед и ни в коем случае не хочет показаться навязчивым, но он был в полиции вчера, в пятницу, поскольку Жюста и Эрмины Рива с вечера вторника нет дома, и он беспокоится. Мы всегда отлично ладили, понимаете? Мы всю жизнь добрые соседи, поэтому если бы вы могли…

Собак прислали в воскресенье. Две собаки, и каждая под присмотром полицейского. Бладхаунды с высунутыми языками протрусили в дом Рива и довольно быстро выбежали оттуда. Непонятно, почему собак не привели раньше. Может, они были задействованы в других делах. А может, они нуждались в отдыхе между двумя расследованиями. Когда о собаках узнали в деревне, жители растревожились. Они испытали страх, потому что собак ради шутки не приводили. Все предчувствовали катастрофу, но никто не знал, чего именно ожидать. Те, кто знал супругов Рива, постарались сосредоточиться на повседневных заботах и выбросить из головы дурные мысли. Вместе с тем, многие сгорали от любопытства и даже ощущали некую гордость, ведь к ним в деревню привели настоящих собак-ищеек, способных найти людей, пропавших несколько дней назад, а иногда даже пару недель назад, — по крайней мере так говорили.

Жан-Батист задумался о том, не смылись ли следы Эрмины и Жюста проливными дождями, прибившими пыль на дорогах и тропах в среду и в четверг. Бладхаундов господин Симон видел впервые в жизни, хоть и стоял примерно в двадцати пяти метрах от собак. Господин Симон не считал себя слишком осведомленным, но точно знал, что, выбежав из дома, собаки сразу должны пойти по следу. Бладхаунды лаяли, но не так, как лают обычные собаки, и двигались они как-то по-особенному. Вскоре они исчезли из поля зрения. Тогда господин Симон пересек сад, миновал малинник, оказался на уровне дома Рива и прошел несколько сотен метров по асфальтовой дорожке за соседским домом. Он увидел, что собаки вместе с полицейскими отправились в сторону ущелья О-дю-Ван. Сосед супругов Рива отлично знал это место, хотя давно уже там не был, доходил лишь до моста де Мелез и возвращался назад. Расстояние до ущелья километров пять, не меньше. От моста туда ведут две-три прекрасные тропы, устланные еловыми иголками и спрятанные в чудесной тени деревьев, сквозь ветви которых льется мягкий свет. Встречаются, однако, на пути и крутые подъемы, и маленькие овраги — иногда сразу их не преодолеть. Жан-Батист Симон не помнил, чтобы Рива предупреждали его о своем походе к озеру Шармонтёй, например. В молодости они вместе с детьми часто туда наведывались в хорошую погоду. Жан-Батист помнил, что такой поход занимал целый день, и приходилось тащить тяжелые рюкзаки. Зато на берегу озера соседи устраивали пикник, а детишки играли на мелководье, но никогда не купались. Поговаривали, что озеро к людям не благоволит, и многих ныряльщиков так и не удалось из него выловить.

Тела месье и мадам Рива нашли в воскресенье незадолго до того, как стало смеркаться. В понедельник и во вторник многие жители деревни — особенно мужчины, хорошо знавшие лес, — ходили к тому месту, где, по словам полиции, Жюст и Эрмина упали. На вопросы потрясенных соседей люди отвечали, что в это поверить трудно. Каждый, кто побывал на месте падения, хотел оставить свое мнение при себе, но народ недоумевал, так что люди, наведавшиеся в лес по одиночке и в разное время, объяснили, что, конечно, в горах всегда можно упасть, по дороге к озеру есть несколько очень опасных участков, которые Рива благополучно преодолели, а вот упали они в неожиданном месте. Вот и все, что, качая головой, могли сказать некоторые деревенские жители.

Многие, в том числе Жан-Батист Симон, решили, что усталость сыграла непоследнюю роль. Иногда посреди самой легкой дороги наваливается такая усталость, что люди ломают плечо, ногу или еще что похуже. Помимо усталости, обсуждался и возраст. На самом деле возраст был, скорее всего, первопричиной, ведь именно старости приписывают неловкость и слабость. Пальцы вдруг перестают сгибаться, колени не слушаются. И невозможно предугадать, какая часть тела когда подведет. Просто однажды организм выходит из строя, и понимаешь, что молодость не вернуть. Супруги Рива давно пережили молодость. Все это знали. Эрмина и Жюст родились в один год, и даже если Жюст до последнего дня давал молодым парням фору в горах, он не становился моложе. Может, Эрмина поскользнулась, а Жюст попытался ее удержать и не смог? Как знать? Может, они подошли слишком близком к краю скалы, чтобы полюбоваться рододендроном или горечавкой, дотронуться до цветка? Старики ведь обожали растения. Несмотря на камеры и беспилотные летательные аппараты, несмотря на тысячи любопытных глаз на улицах и в небе, обстоятельства гибели супругов Рива остаются загадкой. Иногда уход любимых людей окружен тайной.

Жан-Батист плохо помнит, что было после того, как тела обнаружили, как дальше развивались события. Он видел два простых сосновых гроба без всяких украшений. Он обратил внимание на цветы, которые поставили между Жюстом и Эрминой — пылающие пионы, казалось, они вот-вот взмоют ввысь, пробьют потолок зала, где проходила церемония прощания, и вознесутся к небу. Господин Симон порадовался, что Жюста Рива избавили от церковных стен, а Эрмине спели очень красивый гимн и прочли несколько молитв.

Жан-Батист сказал мне, что в день похорон и в последующие дни он не узнавал самого себя. Он плакал — вот и все. Он плакал, как только его охватывала печаль, не сдерживался, не заботился о том, подходящий ли момент, день ли, ночь ли. Он чувствовал, как страдает каждая клеточка его тела, бесчисленные крупицы организма, связанные друг с дружкой человеческой глиной. Именно эти крупицы самого себя помогали господину Симону держаться, а вовсе не разум, на который он всегда рассчитывал. Отныне Жан-Батист прекрасно представлял, что происходит с листочком, который ветром срывает с дерева и уносит в неизвестность.

Позже случилось кое-что еще. Господин Симон долго откладывал поездку в больницу к жене, но в конце концов отправился. Когда он вошел в комнату, Матильда сидела на краю кровати и, казалось, не замечала ничего и никого вокруг, в том числе мужа. Жан-Батист взял стул, поставил его рядом с кроватью, сел и заговорил. Он говорил долго, и Матильда слушала его, опустив голову. Сначала господин Симон рассказал о своей грусти, о грусти, которая теперь была беспредельной. Господин Симон говорил легко, без натуги. Слова будто бы давно притаились в горле у Жан-Батиста и ждали нужного момента, чтобы предъявить себя миру. Господин Симон поведал супруге не только о сиюминутных переживаниях, но и о чувствах, которые никогда не выражал, даже когда они жили мирной семейной жизнью. Удивительным образом фразы составляли повествование о жизни, в которой сложные вещи казались понятными, и логика нигде не нарушалась. Речь Жана-Батиста завершилась новостью о смерти Жюста и Эрмины Рива. Какими словами господин Симон сообщил об этом, он не помнил. Но это случилось. Он рассказал жене обо всем, будто она в здравом уме, будто продолжается счастливая эпоха, и Матильда, как раньше, просит: поговори со мной, поговори со мной еще. Когда Жан-Батист замолчал, Матильда вдруг подняла голову и внимательно посмотрела на мужа. Она смотрела долго, не моргая, сложив руки на коленях. У нее не дрогнули губы, но ее поза и взгляд говорили о том, что она осознает происходящее и благодарна за разговор.

«Ну вот, теперь вы все знаете, через несколько минут мы будем у моста де Мелез. Вы увидите, как начнет меняться растительность. Это потрясающе. Вы взяли с собой карту?»

Жан-Батист смотрит на меня из-под козырька своей клетчатой сине-коричневой кепки. Уже дольше двух часов мы шагаем под палящим солнцем. Как только попадаются деревья, мы прячемся в тени. Пока господин Симон рассказывал о случившемся, мы шли довольно медленно и часто ненадолго останавливались. Иногда у нас перехватывало дыхание, иногда надо было смахнуть слезу. Вокруг простирался величественный и словно новорожденный горный пейзаж, который шептал, что все в этом мире просто, до всего рукой подать и ничего плохого никогда не произойдет. Но мы с Жаном-Батистом не столь наивны. Мы брели по лесу не ради походных радостей. Переживший катастрофу старик предложил горожанке, которую едва знал, проводить ее до моста. Дальше она пойдет одна.

В сердцах путников, плывущих мимо васильковых, фиалковых, ромашковых и дроковых полей, — покойные друзья. Тихие добрые мысли об этих людях умиротворяют. Старик в забавной клетчатой кепке зовет их Жюстом и Эрминой. Женщина в черной шляпе называет их месье и мадам Рива.

Несмотря на то что главная героиня живет в сказочной Швейцарии, над головой у нее голубое небо, а на горизонте горы, озера и зеленые луга, жизнь ее не назовешь прекрасной. Хрупкая душа девушки изнемогает от несовершенства современного мира. Вот если бы мироздание было устроено иначе!

Подарком судьбы становится знакомство с пожилыми супругами — месье и мадам Рива, живущими высоко в горах. Именно в них героиня обретает духовных наставников: благородных, бескорыстных, умных, любящих.

Но почему уже третий день не горят окна в доме стариков Рива?

И чьи следы ведут к вершине утеса?

Пронзительная, трогательная, философская история, которая, словно глоток свежего альпийского воздуха, спасает от повседневной рутины и заставляет задуматься о вечном.

Все книги издательства «Аркадия»

на www.labirint.ru

16+

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Водные круизы по миру (англ.).

2

Имеется в виду авантюрный роман Давида Фонкиноса «Идиотизм наизнанку», где в центре Парижа внезапно объявляется новый князь Мышкин, которого зовут Конрад и который приходится племянником знаменитому писателю Милану Кундере (см.: Фонкинос Д. Идиотизм наизнанку. СПб.: Азбука-классика, 2008. Пер. с фр. М. Таймановой).

3

Получать удовольствие, наслаждаться (англ.).

4

Злоупотребление двумя или более психоактивными веществами.

5

Действительно потрясающе!

Действительно выгодно!

Правда-правда!

И нет в этом ничего сложного! (англ.).

6

Конечно! (англ.).

7

Вне всяких сомнений! (англ.).

8

Просто ужас (англ.).

9

Мне жаль, мне так жаль! (англ.).

10

Конечно (англ.).

11

Да (англ.).

12

Конечно, детка (англ.).

13

Привет (англ.).

14

Дела, как обычно (англ.).

15

Да (англ.).

16

Словотворчество, слово, являющееся звукоподражанием: мяукать, кукарекать, кудахтать и т. п.

17

Кровотечение, кровоизлияние.

18

«Но пасара́н» (исп. ¡No pasarán! — «Они не пройдут») — политический лозунг, выражающий твердое намерение защищать свою позицию.

19

Спасибо (англ.).

Content

КАТРИН ЛОВЕ
МЕСЬЕ И МАДАМ РИВА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1 Чего только не случается на вокзалах!

2 В жизни не всегда приходится выбирать. Это факт!

3 Куда ни глянь — всюду исковерканная красота

4 Подпишут или не подпишут?

5 Удивительная компания «DWW»

6 Травматолог отвечает на вопросы

7 По поводу письма, написанного под дождем

8 О правильном использовании слов «отшельник» и «мудрец»

9 У подруг не всегда такая жизнь, как нам кажется

10 О мнимых поэтах и черной кассе

11 О том, как важно, чтобы под рукой всегда был хороший лечащий врач

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1 Хотелось бы знать, имеет ли смысл читать вслух тому, кто лежит без сознания

2 Если жертва была молодой и красивой и ее изнасиловали, это круто

3 Когда дни становятся короче, надо тратить время с умом

4 Ревность в человеческих отношениях многое объясняет

5 У нас перед глазами разворачиваются неведомые сражения

6 Уход

7 О необходимости превращать погребение в искусство

8 Те, кто живут не такой жизнью, как мы, могут многому нас научить

9 Везучие женщины встречают мужчину своей жизни в тот момент, когда меньше всего этого ждут

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1 Йога, практика эндемических масштабов

2 Писать письмо вдвоем — значит, любить

3 Пересказ разговора — это прекрасно, но достаточно ли его?

4 Многие поколения оказались жертвами высоких технологий

5 Стоит ли брать пример с птиц небесных?

6 Иногда нужен повторный прием

7 Принимать или не принимать?

8 Некоторые секретарши на все руки мастерицы и работают лучше других

9 Некоторые письма требуют ответа

10 Что такое счастье и не преувеличены ли его плюсы?

11 География дружбе не приятельница

12 Землетрясение — это когда земля делает незримым то, что лежало на поверхности

Примечания