Дарья Волкова, Наталья Литтера

Синий бант

© Волкова Д., Литтера Н., текст, 2018

© Литтера Н., иллюстрации, 2018

© Оформление ИПО «У Никитских ворот», 2018

* * *

Из разговора авторов:

Даша: я пришла с кофе и колбасой, у меня полтора часа примерно

Наташа: отлично, я с чаем и слойкой.

Спектакль или ледовое шоу?

Даша: ледовое шоу точно. Бант можно один. НО БОЛЬШОЙ.

И в горох. Я настаиваю)))

Наташа: вижу, как наяву)))

Часть 1. Музы, авторы, герои

Музы бывают разные

Она впорхнула в легком розовом платье, расшитом по подолу бисером, сняла изящную шляпку, украшенную крошечными незабудками, взбила тонкими пальчиками пепельные локоны, огляделась вокруг. И застыла.

Это же ужас! Это же кошмар! Никакой утонченности, никакой изысканности! Нет, комната просторная и вроде бы – светлая. Два больших стола, правда, в углах – сундуки какие-то, на окнах совершенно простые цветы.

А где, где изящная софа с небрежно оставленной шалью? Где хрустальная ваза с этими, как их… каллами? Фарфоровая конфетница с монпансье?! Томик утонченных элегий, опять же. Что за условия труда? Где уважение к ней – Музе?!

За столами сидели два Автора и, уставившись на прекрасную гостью, хлопали глазами.

Один быстро набрал на компьютере: «Это к нам?!»

«ВИДИМО…»

«Э-э-э…»

В это время Муза, сдвинув брови, смотрела неодобрительно на баночки варенья, кожуру от недавно съеденных мандаринов (авторам так и хотелось пробормотать: «Только что съели – не успели еще убрать»), горку бумажек-напоминалок, где неровным почерком были написаны разные обрывки фраз, и в конце концов ее взгляд уперся в распечатанные на принтере фотографии.

– Это… это кто? – наконец подала голос гостья.

– Герой, – ответил один из Авторов.

Второй в это время спешно скидывал в мусорное ведро кожуру от мандаринов.

– Второстепенный? – с надеждой уточнила Муза.

– Да, – закивал головой Автор. – То есть нет. Главный.

– Угу, – подтвердил второй, высовываясь из-под стола.

– Ну, знаете ли… – Муза открыла расшитую бисером сумочку, достала из серебряного портсигара длинную тонкую сигарету и закурила. – Это не герой, это… Вы вообще представляете себе, кто такой герой? Герой – это… нет, лучше сами ответьте мне на вопрос, кто такой герой.

– Человек, – хором ответили Авторы.

– Сверхчеловек! Сверхчеловек! – подняла указательный палец вверх Муза. – А не обычный человек. Он обязан уметь все. У него не должно быть слабостей. Кроме героини, естественно. Вы посмотрите на этого героя: ни коня, ни «феррари», ни доспехов… просто Ванька! Роман должен быть красивым, понимаете? Романтичным! Изысканным, изящным, завораживающим… А у вас герой в кедах!

Авторы, опустив головы, молчали.

– А это еще кто?

Взгляд гостьи наткнулся на другой лист, который находился под блюдцем с фантиками. Муза постучала пальцем по сигарете, пепел упал на блюдце. Прекрасное создание вытащило фотографию.

– Пенза, – припечатала она. – Это не Нью-Йорк, не Лондон, не даже Москва. Это Пенза!

– Ну… – замялись Авторы. – Пенза… а что? Хороший город…

– Но не для героини! – отрезала прибывшая.

Муза затушила сигарету и начала ходить по комнате, красиво заламывая руки, совсем как актриса немого кино:

– Куда меня отправили! Куда меня отправили?! Вы! – она уставилась на притихших Авторов. – Вы, самоучки! Вы сидите здесь, в этой ужасной комнате, вы ничего не понимаете в красоте, вы даже встретить Музу не умеете подобающе! Где моя софа? Где арфа? Где приют мечтаний и грез? У вас тут… это чердак какой-то, а не колыбель Вдохновения… я не могу работать с такими героями… не могу… Ах, как раскалывается голова, как сдавливает виски… я не могу вдохновлять в таких условиях!

– Хотите орешков? – поинтересовался один из Авторов.

– К-к-каких орешков?

– Фисташек. Знаете, нервы очень успокаивает, у меня тут где-то были на черный день… Вы не расстраивайтесь. Вон в уголке есть кресло, мы оттуда только атласы дорог и Паустовского уберем, и нормально будет.

Муза шмыгнула носом.

– У нас еще есть вязаные носки теплые!

Муза заметно побледнела. Она внимательно оглядела свои маленькие ножки, обутые в шелковые туфельки. Очевидно, перспектива теплых носков ее не устраивала.

Муза долго рылась в крошечной сумочке, прежде чем вытащить сердечные капли и командировочное направление. Направление она положила на стол.

– Так вам в комнату номер шесть! – вдруг радостно воскликнул один из Авторов, прочитав бумагу.

– Да, – скорбным голосом ответила Муза.

– Так это не к нам, – вступил в разговор второй.

– Как не к вам? – в голосе гостьи появилась слабая надежда.

– Не к нам! – хором ответили счастливые Авторы.

– Так у вас же на двери…

– Девять! – так же хором прозвучал ответ. – Там гвоздик отлетел, цифра перевернулась, а вам на этаж ниже.

Муза схватила направление и пулей вылетела из комнаты. Авторы вздохнули.

– Чай наливаем?

– Угу.

– И чего ей Пенза не понравилась?

– Не знаю.

Не успел вскипеть чайник, как дверь снова широко распахнулась. В помещение вошла рыжая девчонка с веснушками и торчащими в разные стороны тоненькими косичками, остановилась в центре, огляделась…

– Девятая?

– Девятая.

– Ага, – гостья подошла к окну, – под самую крышу вас заселили. Между прочим, пахнет мандаринами. У вас не осталось?

Муза должна хорошо питаться!

– У нас орешки есть.

– Ну давайте орешки.

Рыжеволосая взяла из протянутых рук пакетик.

«Пеппи Длинныйчулок», – быстро настрочил один Автор.

«Наш вариант», – ответил другой.

Рыжая Муза села на подоконник:

– Ну и что у вас тут с героями?

– Э-э-э… кхм… тупик, если честно.

– Ясно. Слушайте, я тут на такую музыку недавно наткнулась. Мне кажется, очень подходит. Вот.

Гостья взмахнула рукой, и комната наполнилась мелодией.

– А еще недавно на глаза попались строки, страница сорок пять книги, которая под фломастерами лежит… да-да, та самая… так вот, если попробовать совместить музыку и слова, то можно представить…

– Я думаю, как вывести на эту сцену.

– У меня есть идея. А что, если…

– Давай попробуем. Только чаю налью, ы?

– Угу. Кто начинает? Как ты это представляешь?

– Мне кажется, что здесь должен начинать герой… и вот тогда…

– А она говорит…

– Ты тоже это видишь?

– Да.

– Отлично. Идем дальше…

А Рыжеволосая Муза-Длинный-Чулок сидела молча на подоконнике, грызла орешки и наблюдала за своими подопечными.

Контракт

Это была переговорная в огромном бизнес-центре из стекла и бетона. Кожаные кресла, стол, обязательная икебана и абстрактные картины. Окно во всю стену позволяло любоваться столицей с высоты птичьего полета. Минималистично, красиво, холодно и о-о-очень дорого.

Нет, тот, с кем предстояла встреча, не задерживался. Это я пришла раньше. Он же был точен всегда и во всем. Как только часы покажут ровно одиннадцать – дверь откроется. В этом я не сомневалась. Потому что придумала этого человека сама.

Вы когда-нибудь встречались с героем собственного романа? Нет? Я вот тоже… нет.

А ваш герой когда-нибудь был умнее вас?

Все началось довольно безобидно. Мы с Дашей решили написать роман про любовь. Совместное творчество. Почему бы нет? С фантазией проблем не было никогда, поэтому в скором времени появились и герой, и героиня, и сюжет… В общем, полностью захваченные своей идеей, мы взялись за работу. Есть девушка, которая, путешествуя, встречает молодого человека. Естественно, этот молодой человек оказывается ее судьбой – избранником, рыцарем в серебряных доспехах и тем, без кого жизнь не мила. Самонадеянные авторы в нашем лице решили не останавливаться на такой простой истории и капельку усложнить сюжет. Героиня не совсем свободна – у нее уже есть другой молодой человек. В процессе романа девушка встает перед выбором: богатый, успешный, но нелюбимый или Дон Кихот без «мерседеса», с которым сердце все время поет. Понятное дело, Дон Кихот! И все шло хорошо… до определенного времени. Ровно до того момента, когда «богатый-успешный» вдруг понял, что у него отнимают героиню. И вот тогда персонаж вышел из-под контроля, он отказался подчиняться авторам и назначил мне встречу.

Большая стрелка встала на цифру двенадцать. Часы показали одиннадцать ноль-ноль, дверь в переговорную открылась, и на пороге появился он – Илья Юльевич.

Все мои мысли куда-то исчезли. Я просто смотрела на этого человека. И очень хотела его потрогать: глаза не обманывают? Живой? Из плоти и крови? Не привидение?

– Добрый день, Наталья, – послышался негромкий голос.

– Здравствуй… те, – как-то неуверенно поприветствовала я.

Илья сделал вид, что не заметил этой неуверенности. Я же почувствовала себя соискателем на вакантную должность, а не автором. Дожили.

– Итак, – начал разговор мой герой, удобно устроившись в кресле напротив, – вот мы и встретились.

– Всегда подозревала, что персонажи где-то на самом деле существуют. Не может быть, чтобы настолько живые существа оставались плодом воображения, – кажется, я начала приходить в себя.

– Существа? – иронично переспросил мужчина. – Однако… значит, для вас я существо.

– Для меня вы человек, Илья, но ведь мир литературы огромен. Его населяют не только люди, но и драконы, эльфы, оборотни, – я почувствовала, что сажусь на любимого конька, начав рассуждать о жанрах.

– Допустим, – согласился мой визави, – только в том романе, который вы пишете сейчас, драконы отсутствуют.

«Ну, это как посмотреть, – подумала я, – возможно, ты как раз на него и тянешь».

Вслух же сказала:

– Вы правы.

Он ничего не ответил. Вообще замолчал. И я отлично понимала, что означает эта пауза. Илья был моим созданием, а я слишком хорошо запомнила знаменитое правило Джулии Ламберт: «Держать паузу до конца». И в том, что этот мужчина ее выдержит, не сомневалась.

Так кто кого переиграет?

Вынужденное молчание дало возможность разглядеть своего героя очень внимательно. О, эти манжеты с запонками, эти часы, этот прекрасно сидящий костюм, поворот головы, проницательные глаза. Мне кажется или он и правда читает мои мысли?

Ну что же, должна признать, вы великолепны, Илья Юльевич. С моей стороны было абсолютно наивно полагать, что подобный человек просто так уступит свою девушку другому мужчине.

«Именно», – ответили его глаза.

Мы продолжали играть в молчанку. До тех пор, пока не зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Даша». Игнорировать звонок соавтора нельзя, поэтому, пробормотав «Извините», я нажала на соединение.

– Привет, прочитала твой текст, – сразу приступила к делу Даша. – Ну что могу сказать… ты уверена, что мы хотели именно такого героя?

– Не уверена, – осторожно ответила я, стараясь не смотреть на сидящего рядом мужчину и говорить так, чтобы не выдать тему беседы. – Он сам.

– Я так и поняла. Не слушается?

Какой понимающий у меня партнер!

– Совершенно.

На том конце раздался вздох:

– Житие мое… И что будем делать?

– Пока не знаю точно, но вырулим.

– Тебе неудобно сейчас разговаривать? – наконец догадалась Даша.

– Да… у меня тут… встреча с… Ильей Юльевичем, – я все же подняла глаза на творение воображения своего, и это творение вежливо улыбнулось, салютуя стаканом с минеральной водой.

Откуда взялась вода? Я посмотрела на столик. Рядом с икебаной самым волшебным образом появился поднос, бутылка минеральной, стаканы.

– Эмн… сочувствую, – подбодрила соавтор.

– Передавайте привет Дарье, – проговорил Илья.

Его, кажется, забавлял сдержанный тон моего телефонного разговора.

– Даш, тебе тут привет передают.

– О как… то есть вот так вот, да?

– Да.

– Ладно, ты ему тоже передавай. Пламенный прямо. Позже созвонимся.

– Вам привет от Даши, – сказала я, положив трубку.

Илья улыбнулся. В тот момент мне показалось, что напротив сидит гроссмейстер, который в одиночку ведет партию против двух игроков одновременно. И полностью держит ситуацию под контролем. И его совершенно не смущал тот факт, что вообще-то игроки являются авторами и именно они устанавливают правила игры.

– Вы в этом уверены? – спросил он.

– В чем? – захлопала я глазами.

– В том, что правила игры устанавливаете именно вы?

– Вы подслушиваете чужие мысли, Илья Юльевич?

– Вы слишком громко думаете, Наталья.

Возможно…

– Я считаю, что правила устанавливает автор, именно он придумывает сюжет и героев, именно он складывает из букв историю, которой потом сопереживают читатели.

– А если мне не нравятся ваши правила? – он все еще был удивительно спокоен и расслаблен. Словно это не деловая встреча, а светский разговор. Он со мной играл – я это отчетливо чувствовала. И начинала злиться.

– Придется принять. Вы мне ломаете сюжет.

– А вы мне – жизнь, – и вот тут я наконец услышала их – те самые стальные нотки, о которых писала.

Голос остался таким же негромким, только слегка изменился окрас.

– Вы сильный человек, Илья, у вас есть все: бизнес, деньги, положение в обществе…

– Нет, так дело не пойдет, – прервал меня «сильный человек». – Вы и вправду считаете, что я настолько глуп, чтобы поддаться на эти утешительно-льстивые речи? Дуня – необычная девушка, вы это знаете не хуже меня. Красивая, умная, добрая, с прекрасным чувством юмора, мне с ней хорошо. Почему я должен отдавать свою женщину другому мужчине в угоду вашему сюжету? Назовите хоть одну причину.

– Она не любит вас.

– С чего вы взяли?

– Потому что Дуня встретила другого человека и поняла, что ваш мир и ваши друзья ей чужды.

– Согласно сюжету романа, правильно?

– Да.

– Перепишите сюжет.

– Вот так просто?

– Вот так просто, – он даже позволил себе улыбнуться.

– Я не могу. Есть роман. Есть героиня и есть герой. Вы меня извините, конечно, но этот роман не про вас. Вы… как бы это сказать, чуть ближе ко второй линии актеров на сцене.

– Наталья, Наталья… – покачал головой Илья Юльевич, – вы же меня сами выдумали… неужели до сих пор не поняли, что то место, которое мне отведено, – это место проигравшего. И оно меня не устраивает. Я не проигрываю.

– Понимаю, – вести беседу было все труднее и труднее, – еще как понимаю, но сюжет переписывать не буду! Ваня влюблен в Дуню по уши. Он страдает! Мы с Дашей должны обязательно соединить героев!

Вот уж в чем я могу точно посоревноваться с моим собеседником, так это в упрямстве.

– А я – не люблю? – он впервые повысил голос и выказал хоть какое-то волнение.

– Любите, – вздохнула я.

Он любил. Я это знала как никто другой. Я знала, какую боль вскоре ему причиню, и боялась писать предстоящие сцены. Не просто боялась – трусила. Но все же знала, что должна провести Илью через все это: измену, боль, разрыв, одиночество… а он сидел передо мной с четким намерением не отступать. Мой прекрасный герой.

– Так в чем же дело, автор? Исправьте сюжет, добавьте пару сцен. Что может ей дать этот Ваня?

– Целый шар земной, – тихо ответила я.

Он пренебрежительно хмыкнул:

– Все это сказки. Я смогу дать больше. Подумайте, поговорите с Дашей, обсудите… я умею ждать.

«И выигрывать», – подумала я. В этом все дело. Он не знал поражений. А человеку обязательно надо познать не только вкус победы, но и поражения. Пройти испытание. Узнать цену себе. Через страдание в том числе.

– Это невозможно, – упрямо ответила я. – Понимаете, вы не половинки с Дуней. Да, она хорошая, да, необыкновенная, и вы, без сомнения, прекрасный герой, достойный, но… вы не половинки. Ваня и Дуня – единое целое. А вы…

– А я ее не отдам.

Он просто поставил перед фактом. И я подозревала, что так и будет. На каждый Ванин шаг он ответит своим. Дуня станет канатом, который начнут перетягивать из стороны в стороны. В итоге измучаются и устанут все, авторы зайдут в тупик, а прекрасная история любви превратится в долгую изматывающую войну. Я слишком хорошо знала Илью. И мучительно искала выход. В конце концов, почему я должна проиграть собственному герою?

– Подождите… не надо делать таких бескомпромиссных заявлений. Ведь весь жанр любовного романа построен не просто на романтической истории, а на встрече двух половинок. И если Дуня не ваша половинка, то…

– Продолжайте.

– То где-то бродит ваша! – победно закончила я. – И однажды она обязательно найдется.

– Правда? – в его голосе отчетливо слышалась ирония.

– Конечно, – мой голос был неправдоподобно оптимистичен.

– И что же это за половинка?

– Я пока не знаю.

Снова образовалась пауза. Но уже не такая, как в начале разговора. Мы оба усиленно думали. И я очень надеялась, что бизнесмен в моем герое возьмет верх. На это, в общем-то, и сделала ставку.

– Хорошо, – сказал наконец Илья, взвесив все за и против. – Наверное, я мог бы уступить вам Дуняшу… при условии, что вы отыщете мою половину.

Бинго! Я скрестила пальцы на удачу. Найду, я тебе найду, не сомневайся, только отдай Дуню, пожалуйста. Я тебе даже контракт напечатаю, подпишу, заверю печатью, если надо!!!

Очень трудно было сохранять невозмутимое выражение лица.

– Я ее найду. Слово автора.

– Я буду счастлив?

– Очень.

– Мое требование – покажите мою половину до того, как Дуня уйдет к другому. Я должен ее увидеть. Если этого не произойдет, наша сделка аннулируется.

Я не представляла, где искать героиню, не знала, какая женщина ему нужна, какой у нее должен быть характер и род деятельности. Такие вещи невозможно вычислить и запрограммировать, но это был хоть какой-то шанс не запороть роман. Это был робкий свет в конце тоннеля! Поэтому я сказала:

– Согласна. Портрет, возраст, характер, привычки и паратройка сцен из вашей счастливой жизни будут ровно в срок.

Он кивнул головой. Сработало.

Бизнес-центр я покинула с легким сердцем. Стоял август. Еще жаркие дни, но уже порывистый предосенний ветер. Москва. Мне предстояло проехаться до института архитектуры, который оканчивала Дуняша. Надо было сделать пару фотографий, пройтись тем маршрутом, которым вскоре пройдет героиня вместе с Ваней.

Я выиграла. И это было радостное чувство. Роман допишется, история любви прозвучит, и я выиграла!

«Вы в этом уверены? – раздался невозмутимый голос в моей голове. – По-моему, я совсем недавно отвоевал себе право на счастье. Не все ведь находят свои половинки, правда?»

– Вот гад, – выругалась я, не в силах скрыть восхищение.

И отчетливо услышала тихий смех.

Что оставалось делать?

Только набрать в телефоне сообщение: «Даша, мы влипли».

«Я уже поняла», – пришел ответ.

Некоторое время спустя

Наташа: мы пока не обговаривали девочку)))) он не в курсе, КТО ЕМУ ДОСТАНЕТСЯ))))))))))) студентка, девственница, авантюристка и вруша))))))))))

Даша: это называется КАРМИЧЕСКАЯ ПОВАРЕШКА! Знаешь, альтернативное название этой истории будет «Катарсис Ильи». У него реально мир перевернется)

Наташа: эта девочка, которую мы придумали, доведет его до сумасшествия.

Даша: а нечего было мешать нам писать роман. Вот пусть и получит свою половинку.

Наташа: да будет так.

Часть 2. Царица, автостопщик, ТТ, ИИ

Свадьба

Дуня беспокойно вертелась перед зеркалом. Спальня была маленькой, отойти на нужное расстояние никак не удавалось. А там, на спине, – бант!

Катя расправляла складки атласной юбки:

– Не крутись!

– Да-да, не крутись, – вторила ей Марина Рох, которая держала в руках большую кисточку, завершая макияж Дуняши.

А как тут не крутиться, если не видно? Дуня очень долго искала свадебное платье, потом прятала его от Вани в чехле – жениху же нельзя видеть наряд невесты заранее. И вот теперь, когда время пришло, ничего не видно.

– Ой, Дуняшка, какая ты хорошенькая! – восхитилась Катя.

– Все веснушки замазаны, – констатировала Рох.

– Ваня найдет, – уверенно заявила Дуня и, поняв, что все равно ничего не увидит, спросила: – Бант как?

– Хорошо, – ответила Марина, – главное, чтобы дожил в целости и сохранности до конца свадьбы. И чтобы ИванИваныча удар не хватил от такой красоты.

* * *

– Это чей такой красивый мальчик? – ладонь Тихона увесисто похлопала друга по спине. – А, это Дуни-без-пяти-минут-Тобольцевой мальчик.

– Тин, перестань! – Ваня дернул плечом и нервно поправил воротник рубашки. – Лучше скажи: все нормально?

– Галстука не хватает, – вместо Тина ответил Рося, жестом контрабандиста распялив на пальцах несколько упомянутых галантерейных изделий. – Смотри, вот этот, серенький с черным. Исключительно везучий. Я в нем ни одного процесса не проиграл.

– Никакого галстука! – хором рявкнули Тихон и Ваня. А потом Иван вздохнул и продолжил: – Ладно, пошли. Уже пора.

– Не дрейфь, – ладонь Тихого пришлась в этот раз на плечо. – Драку я беру на себя. А то какая ж свадьба без драки.

Ваня махнул рукой и вышел из комнаты. За его спиной Славка что-то шипел Тину про то, что так нельзя и что человек нервничает.

А человек не нервничает. Человек женится.

Три быстрых, три медленных, три быстрых. Mayday, mayday. Спасите, тону.

– Только не говори, что ты снова порезал палец, – ответила из-за двери Дуня с нервным смешком.

– Никак нет. Выходи, царица. Замуж пора.

* * *

На кухне три женщины готовили обязательный реквизит для ЗАГСа – конфеты, цукаты и шампанское. Они деловито хлопотали и дружелюбно переговаривались, но в помещении все равно чувствовалось напряжение между недавно познакомившимися людьми, которые внимательно присматриваются друг к другу. Как-никак, будущие родственники.

– А все-таки жаль, что вы Евдокию не отдали в музыкальную школу, – стоявшая у окна Идея Ивановна в любимом синем платье и с тщательно уложенным облаком пепельных волос обернулась к своей… через час уже сватье.

– Зато ее научили варить борщ, – невозмутимо парировала собеседница – голубоглазая женщина с гладко убранными волосами и роскошной шалью на плечах. При этом она продолжала упаковывать последнее из реквизита – коробки с шоколадными конфетами.

– Хватит в семье и одного музыканта, – вставила Антонина Марковна свое веское слово.

– Пока двух, – Ида Ивановна едва заметно поджала губы. – Вот когда родятся внуки…

– Чтобы они родились, надо не опоздать в ЗАГС, – баба Тоня поднялась из-за стола. – Так что пойдемте, девоньки, пойдемте.

Дунина мама взяла пакет со сладостями, Ида Ивановна – со спиртным, намереваясь его передать Ростиславу. Но сначала этот пакет проинспектировала Антонина Марковна.

– Ида, а ты мою наливочку что, не положила?

Женщины переглянулись, улыбнулись друг другу и дружно вышли с кухни.

* * *

Все получилось быстро, весело и немного сумбурно. Дуне в какие-то моменты казалось даже, что происходящее – сон. А вот когда в красиво убранном зале строгая женщина спросила ее: «Согласны ли вы?..», – сразу поняла: оно, настоящее, главное. И немного помедлила с ответом. Просто для того, чтобы запомнить эту минуту. Дуня не волновалась совсем, взглянула на Ваню и твердо ответила:

– Да.

Гулять решили в «госТИНцах». Потому что… потому что… Тихий, хитро посмеиваясь, сказал, что с меню и вообще с ресторанными делами разберется сам.

На пороге ресторана молодых встречала баба Тося в красивом французском берете (чай, на дворе не май месяц!), держа на расшитом птичками рушнике румяный каравай. Кто больше откусит, тот и глава дома.

– Кусай под колоском прямо, там подпилено, – услышала Дуняша басовитый шепот Тихого прямо на ухо.

Под колоском так под колоском! А подпилено было хорошо, даже отлично! Так, что полкаравая сразу оказалось у Дуни. Пришлось срочно подставлять ладони, чтобы кусок не упал на землю.

– Отличное фото! – закричал Фил, любуясь невестой с половиной пирога в зубах.

Ваня рядом хохотал в голос. Дуня все же откусила кусочек, а остальное у нее из рук забрал теперь уже муж.

– Не надо было таких жертв, – сказал он негромко и улыбаясь, – я и так на царскую власть не претендую.

После чего… быстро съел весь кусок сам! Ну, врун же!

Теперь уже смеялась Дуняша. И в какой-то момент встретилась глазами с бабой Тосей, которая утирала кончиком пальца слезу – то ли от смеха, то ли…

Они потом сумели немного поговорить, когда Дуня во время перерыва между холодными и горячими закусками обходила гостей, в очередной раз принимая поздравления. Антонина Марковна сидела на стуле, повернувшись лицом к залу, и рассматривала гостей. Дуня села рядышком, взяла ее немолодые натруженные руки в свои и сказала единственное слово, которое вмещало в себя всё:

– Спасибо.

Спасибо за внука, спасибо за то, что помогли встретиться с Ваней после мучительной разлуки и стали настоящим ангелом-хранителем, спасибо, что приняли меня и полюбили, спасибо, что вы, такая мудрая и добрая, живете на этом свете.

– Спасибом сыт не будешь, Дуняшка. Правнуков бы понянчить…

Как раз в это время мимо пробежала дочка Тихого – Марфа. Обе собеседницы проводили ее взглядом. Девочка остановилась около Идеи Ивановны и начала ей что-то говорить.

Дуня едва слышно вздохнула, а потом совсем не по-царски обняла бабулю:

– Мы очень постараемся исполнить ваше желание, – прошептала она.

* * *

Маленькая детская ладошка утонула в крупной мужской. И потянула за собой.

– Папа, папа, я такую тетю видела! Пойдем покажу!

– Хорошо, – рассеянно кивнул отец, следуя за дочерью и попутно простреливая банкетный зал взглядом внимательных серых глаз. Сегодня у Тихона праздник, свадьба друга, и он искренне рад. Но и вместе с тем он на работе и должен обязательно проконтролировать, чтобы все было сделано на высшем уровне. Это просто сильнее его.

– Это такая хорошая тетя! – между тем щебетала Марфа, с унаследованной от отца напористостью таща его за собой. – Она обещала научить меня играть на пианино!

Тихого посетила ужасная догадка, и он резко притормозил. Но было уже поздно.

– А вот и мой папа! – торжественно объявила Марфа. Женщина, к которой обращалась девочка, восторгов ребенка явно не разделяла, но кивнула и улыбнулась нейтрально.

– Мы знакомы с твоим папой, – и после паузы и внимательного взгляда. – Здравствуй, Тихон.

– Здравствуйте, Идея Ивановна, – демонстративно бодро ответил Тин, намертво и злорадно запамятовав, что женщина настоятельно всем рекомендовалась Идой.

– Правда? – восхитилась Марфуша Тихая с истинно детской непосредственностью. – Тогда вы сами все ему скажете, хорошо? А я танцевать пойду!

Тихий проследил взглядом за дочерью и какое-то время наблюдал, как девочка в белом, отделанном кружевами платье самозабвенно кружится под музыку посреди танцпола. Ида Ивановна тоже посмотрела туда.

– Кто бы мог подумать… что ты отец этого очаровательного создания.

Сарказма в этой фразе было дозировано с ювелирной точностью – Тихон оценил. И комплимент собственной дочери тоже оценил и даже от всей души с ним согласился. Поэтому решил не вступать в открытую конфронтацию.

– А что, очаровательное создание в самом деле заинтересовано в пианино?

– Неужели отец не знает этого о собственной дочери? – Ида Ивановна невозмутимо поправила брошь у ворота платья.

– Она твердит о пианино последние три месяца. Но предыдущие три месяца она требовала полет на параплане. Так что я не уверен, что это стоит принимать всерьез.

Его собеседница какое-то время внимательно смотрела на Тихона, а потом вздохнула.

– Что же… Если захочешь проверить, насколько это у нее все серьезно, мой телефонный номер есть у Вани. Позвони, я посижу с девочкой пару часов у инструмента – в школе или дома. Этого хватит, чтобы понять, стоит ли овчинка выделки. Или тебе лучше ждать, когда она переключится с фортепиано на что-нибудь другое.

Тин несколько секунд исподлобья разглядывал женщину напротив.

– А если… – он нахмурился, явно подбирая слова, – если у Марфы не обнаружится никаких способностей к пианино: ни слуха, ни… чего там еще надо… – вы ей об этом скажете?

– Нет, конечно, – Ида Ивановна даже пожатием плеч выразила удивление таким вопросом. – Это я скажу тебе или Серафиме Андреевне. Я умею работать с детьми, Тихон. И не переживай. Твою дочь я не обижу. Уж ее… тем более.

Собеседники внимательно посмотрели друг на друга. А потом одновременно кивнули. Два умных человека всегда смогут понять друг друга. Рано или поздно. И несмотря на все былые взаимные разногласия.

Один умный человек еще хотел что-то добавить, но другой умный человек прижал палец к губам.

– Тише! Сейчас Ванечка играть будет.

* * *

В четыре руки они сыграли первый куплет. А потом Ваня кивнул музыканту и убрал пальцы с клавиш. И сидел какое-то время, прикрыв глаза. Ждал, пока музыка наполнит его и потечет по венам. И только тогда встал с места.

Он шел к ней. Шел долго, от обочины пензенской трассы, через встречи и разлуки, ссоры и примирения, разлуки и встречи. Чтобы пригласить на самый главный танец. Свадебный.

Дуня смотрела, как он шел к ней. И снова исчез зал и люди вокруг. Весь мир исчез. Только музыка, он и она. Та, которой он сегодня любуется весь день. Все в ней было сегодня невероятно красиво. И изящное платье с меховой пелериной и роскошным бантом сзади. Яркими камушками сверкающая диадема в сложной прическе. Но больше всего Ваня любовался сияющими звездами глаз и тонкими пальцами, на одном из которых теперь красовалось обручальное кольцо. Его Дульсинея. И он молча протянул ей руку.

Вложив ладони в ладони, вышли на танцпол и замерли, подняв соединенные руки. Ожидая нужного такта. Они репетировали заранее, но сейчас собирались танцевать только для себя. Только он, она и музыка.

– Наконец-то мы одни, царица моя.

И царица тут же споткнулась. На третьем шаге. Замерла, глядя ему прямо в глаза.

– Я люблю тебя.

Дульсинея Тобольцева – просто мастер признаваться в любви в самых неожиданных местах. А с другой стороны… Сегодня их свадьба. И нет никого. Только она, он и музыка.

Иван коснулся губ жены легким поцелуем.

– Я тебя тоже, – а потом крепко сжал тонкие пальцы. – Левый квадрат на счет три.

Они разошлись в стороны, держась за руки. А потом встали в нужную позицию, чтобы начать все заново. Это их день, их танец. И Иван с Дуней двинулись вслед за музыкой, не отрывая глаз друг от друга.

В зале звучала медленная, немного чувственная мелодия. Но, словно играя с ней, пара в центре зала двигалась сдержанно и деликатно. И очень красиво.

На последних аккордах партнер аккуратно взял партнершу и несколько раз повернулся. Так аккуратно, что даже бант, который он развяжет спустя несколько часов, не шелохнулся.

А когда Иван опустил жену на пол, она обхватила его за шею и на последней, еще звучащей ноте прошептала: «Мой Ваня». И каждый в зале мог видеть светящиеся счастьем женские глаза, выглядывающие над мужским плечом.

Креветки

Иван поверх меню разглядывал кафе. Кафе находилось в выставочном центре, выставочный центр – в городе Франкфурт-на-Майне, город – в земле Гессен, земля Гессен – в государстве германском. Прибыл сюда Тобольцев по делам служебным. Однако помимо работы был тут у Вани и личный интерес. И сейчас этот интерес уже на десять минут опаздывал.

Когда стало ясным, что им с Дуней удастся поехать вдвоем в деловую поездку, они были ужасно рады. Не так уж часто у них подобным образом складывалось. С учетом плотных рабочих графиков вдвоем они ездили только отдыхать, и то – раз в год. А тут получилось совместить приятное с полезным. Крупнейшая европейская выставка, посвященная оформлению интерьеров. Ваня едет в составе русской делегации фотографом, а Дуня вывозит порезвиться какую-то очень состоятельную клиентку. Очень удачно все совпало.

А вот теперь так уже не казалось. Нет, дорога была весьма веселой. Первая ночь в отеле, на новой постели – и вовсе жаркой. Но вот потом они друг друга практически не видели. Вечером, едва добравшись до номера, приняв душ, перекинувшись парой слов и разобрав служебную почту – падали в постель, успевая лишь обнять друг друга. Особенно зверствовала Дунина клиентка, захватив царицу в совсем не полагающееся по статусу рабство. И сейчас явно по ее вине Дуняша опаздывает. А, ну вот, наконец-то!

– Надо было кеды надевать, – Дуня совсем не по-царски плюхнулась на стул, залпом выпила уже заказанный Ваней сок и тут же потянулась за его стаканом.

– Надо, надо было мужа слушать, да, – Иван протянул руку и заправил выбившуюся у румяной щеки прядь волос за ухо. А потом подвинул жене меню: – Хека по-царски в наличии нет. Погляди, чем заменять будешь. Я присмотрел стейк. Наши вчера тут обедали – хвалили.

Дуняша кивнула, допивая сок.

– Чувствую, клиентка меня за оставшиеся два дня укатает, еле вырвалась. У нее энтузиазма на пятерых хватит. А главное, выбирает все то, что невозможно сочетать между собой. Как я потом этими покупками буду комнаты декорировать?

Вопрос был риторическим, и Иван мог только сочувственно помолчать. Дуня между тем обратила наконец внимание на меню, бегло проглядела его и вынесла вердикт:

– Раз хека по-царски нет, беру креветки.

– Может быть, все-таки лучше стейк? – Иван взглядом нашел официанта и кивнул. – Стейки тут достоверно вкусные, а креветки… кто их знает?

– Я царица или нет? – Дуня вздернула нос. – Хочу креветок!

– Дело царское, – кивнул Иван, когда заказ был сделан. – И кеды завтра тоже не надевай ни в коем случае.

Дуня рассмеялась. Нога в серой лаковой лодочке под столом коснулась бордовой замшевой кроссовки. А на столе встретились руки – его с широким браслетом черных пластиковых часов и ее – с алым маникюром. Им было что сказать друг другу.

* * *

Вечером Дуне стало плохо. И это «плохо» никак не заканчивалось. Вечер перешел в ночь, сил не осталось совсем, но внутри с завидной периодичностью что-то туго завязывалось в узел, рождая болезненные спазмы, и надо было успеть добежать до ванной. Измученная, с испариной и влажными волосами Дуня бессильно доползала до кровати и укрывалась одеялом, потому что начинался озноб.

Ваня уговаривал ее по глоточку пить воду, чтобы избежать обезвоживания. А Дуня и на воду смотреть не могла.

– Говорил же я, говори-и-ил, что мясо лучше креветок. Надо было мужа слушать.

Надо. Теперь она с ним соглашалась. Сил спорить не было. А при одном только воспоминании о креветках… вскочить и снова в ванную.

– Может, врача вызвать? – он встретил ее у двери и, поняв, что сил у Дуни совсем не осталось, подхватил на руки: – Если тебе до утра не станет лучше, поедем в больницу.

Дуня послушно закивала головой. И так же послушно чуть позже, уже сидя на кровати, сделала маленький глоточек, когда ей под нос сунули стакан с водой.

– Эх ты, царица моя упрямая, – вздохнул Ваня, положив голову жены на свое плечо, – горе мое луковое.

Царица упрямая согласно шмыгнула носом. Было очень себя жалко. Так жалко… в общем, шмыгнула носом еще раз.

Организму в больницу, видимо, хотелось не очень, поэтому часам к трем ночи он успокоился, дав двум уставшим людям временную передышку. Сон пришел мгновенно. А ближе к рассвету Дуня проснулась из-за все той же противной тошноты. Да что же такое! Лежала и боролась с этим неприятным ощущением. И тошнота какая-то… ноющая, без спазмов. И вроде уснуть с ней даже можно, если постараться, а не получается. Надо посчитать барашков. Нет. Сначала надо барашков представить. Они такие маленькие, беленькие, пушистенькие, не вот тебе большие бараны, а еще детки… и на этой мысли, когда в воображении уже выстроился ряд барашков для пересчета, сон окончательно исчез.

Просто потому, что… она уже в командировку летела с небольшой задержкой, но по этому поводу не беспокоилась – подобное периодически случалось… а напряженные дни с клиенткой на выставке совсем заставили забыть… и…

Дуня все же вернулась к счету, только на этот раз уже дней, и получалось… получалось…

А Ваня спал. Крепко. Оно и понятно – после такой-то ночи. А Дуня вот не могла. Она и лежать теперь спокойно не могла. И вообще, недалеко от отеля есть аптека – правда, неизвестно, дежурная или нет. Хорошо бы дежурная, круглосуточная, потому что ждать открытия терпения не было совсем. А вдруг? Вдруг это вовсе не отравление?

Аптека оказалась дежурной. Нетерпеливая спешно одетая Дуня узнала об этом внизу на ресепшен.

Правда, провизор по-английски не понимал, а Дуня не изъяснялась по-немецки. Пришлось рисовать две полоски на листе бумаги. Из-за стресса она купила пять разных тестов. Чтобы уж наверняка. И все пять показали одинаковый результат – положительный.

А Ваня все спал…

А тут…

Дуня смотрела на веер из тестов. Сколько он еще будет спать? Она не выдержит ждать. Присев на край кровати со стороны мужа, Дуняша свободной рукой тронула плечо с темной вытатуированной вязью.

– Вань, Ваня-я-я…

Он не проснулся.

Пришлось тихонько потрясти. Подскочил как ужаленный, сразу схватил за руку, в глазах…

– Тебя тошнит?

Дуня покачала головой:

– Нет.

И сунула ему под нос все тесты.

– У меня… у нас… вот…

Он долго рассматривал представленную новость, а потом констатировал очевидное:

– У нас НЕ КРЕВЕТКИ.

– Не они… – очень тихо, почти шепотом подтвердила Дуняша.

Ваня зевнул, закрыв ладонью рот.

– Ну и отлично. Раз тебя больше не тошнит и это не креветки, давай спать. Нам вставать в девять.

Сказал и лег. И глаза закрыл! И даже задышал ровно, словно уже начал дремать.

Дуня растерянно смотрела на спину мужа. И это все?! Вся реакция на новость?!

А потом опустила голову и заморгала. Нет, она конечно, предполагала, что у мужчин и женщин разная реакция на подобные события, но не до такой же степени… Это ведь ребенок! Это… это…

Не хотела и все же хлюпнула. И губы задрожали.

* * *

Он лежал и старался дышать ровно, притворяясь спящим. И ждал. Визга. Удара сзади подушкой по голове. Нагоняя.

Ничего не происходило. А когда тишина стала совсем странной, раздался звук. Всхлип.

Что, не смешно сейчас было?!

Тут же очевидно стало, что не смешно. Иван подскочил, развернулся. Успел заметить дрожащий подбородок и повисшую на ресницах слезу. И обхватил руками жену, прижал крепко.

Прости, ох, прости. Я думал, будет смешно. Хотя какие уж тут шутки.

Он обнимал и укачивал Дуню как ребенка. Так, как, наверное, будет качать через какое-то время своего малыша. Осознание произошедшего стало медленно расширяться в голове. Или в груди. И тут же возникла острая необходимость что-то сказать.

– У твоего мужа дурацкое чувство юмора, – в темные волосы над ухом. – Надеюсь, наша креветка его не унаследует.

Дуня перестала хлюпать. Прижалась и обняла поперек спины. Наверное, они выглядели со стороны странно: он – в одном исподнем и она – в джинсах и футболке, надетой задом наперед. Только наблюдателей тут не было. Лишь он и она. И еще… кое-кто.

– Ты… ты рад? – проговорила Дуня тихо ему в трайбл.

– Я СЧАСТЛИВ, – Иван вдохнул полной грудью. – И очень-очень тебя… вас… люблю.

– Ваня… Ванечка мой…

А он гладил ее по голове, зарывался пальцами в волосы, массировал кожу. Успокаивал как мог. И одновременно пытался справиться с тем, что все разрасталось в груди.

Да, они планировали. Да, собирались. Да, не предохранялись. И как им в голову пришло грешить на креветки?

Господи, они дураки.

Господи, неужели это правда?!

– Я так ждала эту поездку, никогда не была на подобных выставках. Здесь все очень интересно и… – Дуняша вздохнула и прижалась плотнее к его плечу. – А сейчас больше всего хочу домой. Ты хочешь домой?

– Мой дом там, где ты.

Свершившийся факт расширился окончательно и обрушился во всей своей непреложности на совершенно растерявшегося Тобольцева.

Ему казалось, он сейчас лопнет. Просто лопнет от знания, открывшегося ему. Как все будет. И что он больше не сам по себе. Теперь он отвечает не только за себя. И не только за Дуню, которая вполне взрослый человек и в целом сама за себя в состоянии ответить. Теперь есть еще некто, кто появится на свет благодаря ему, Ивану. И за которого он отвечает отныне и до конца дней своих.

Как страшно.

И прекрасно.

В голове что-то перемкнуло, и, чтобы не сойти с ума окончательно, он произнес, прижимая крепко и бережно свою женщину к груди.

– Если будет сын, то назовем Франк… фурт. А если дочка – то Майна.

Дуня рассмеялась. И даже не стала спорить.

А родившееся спустя восемь месяцев дитя не назвали ни Франкфуртом, ни Майной, потому что бабушка Идея была против.

ТТ

Дочитать статью про новинки косметики не получилось. Интересный рассказ о свойствах ночного крема 30+ прервал возмущенный детский возглас:

– ПапА-А-А!!!

Именно так – на последний слог. Практически по-французски.

Дуня отложила глянцевый журнал и перевела взгляд туда, где около самой кромки воды строился замок из песка. Вернее, замок уже был построен, и теперь начинались дурачества. В чем в чем, а в этом Ваня был мастер. Как показала жизнь, детство все эти годы мирно спало в нем, а с появлением Танечки – проснулось, и если папа и дочка начинали играть, то выглядели ровесниками.

– А взлослая у нас мама, – важно объясняла Таня бабушке Иде совсем недавно, когда та красноречиво посмотрела на грязные джинсы сына после догонялок в детском городке.

Взрослая мама Дуня в умопомрачительном купальнике в крупный горох удобно устроилась на пляжном лежаке и принимала солнечные ванны. Потому что долгожданный отпуск, и можно рано не вставать и наслаждаться беззаботностью целых десять дней. На столике под зонтиком стоял стакан с апельсиновым соком. Море было голубым-голубым, совсем без волн, а солнечные блики сверкали серебристыми пятнышками.

– ПапА-А-А! – восторженный визг, и дочка быстро отскочила в сторону, успев увернуться.

Все-таки на берегу было намного интереснее, чем под зонтиком в компании глянца.

Дуня взяла широкополую шляпу, украшенную маками, – подарок свекрови, поднялась на ноги и пошла на встречу с детством.

* * *

Замок для принцессы был построен. И теперь пришла очередь коварного дракона. Танечка широко распахнутыми глазами, полными любопытства и предвкушения, смотрела на небольшую горку песка. И вот внезапно, взметнув песчаное облако, оттуда появилась мужская рука в попытке схватить маленькую пухлую ножку.

– Нет, папа, нет!!! – восторженный визг слышен по всему пляжу. Отскочив на пару шагов и едва удержав равновесие, Таня вновь смотрит на папину руку, ожидая, что будет дальше. Как у истинной женщины, ее «нет» означает… все что угодно.

А дальше к их компании присоединяется пара женских ног.

Иван смотрел на аккуратные пальцы с алым лаком. И вверх – по загорелым икрам, округлым бедрам, через закрытый купальник в крупный горох, к затененному шляпой лицу. Другая рука сама собой потянулась к телефону в кармане шорт и тут же запечатлела женские ступни, присыпанные песком. А потом, вернув телефон на место, принялась нагребать песок на безупречный красный педикюр.

– Вы купаться пойдете? – донеслось сверху.

Довершив начатое, Ваня поднялся на ноги, попутно прихватив на руки дочь. Она тут же уставилась на него огромными глазами в обрамлении бесконечных ресниц. Эти глаза смотрели на Ивана отовсюду – с экрана смартфона, с фоторабот на стенах квартиры, из рамочки на рабочем столе, с монитора ноутбука. Глаза его любимой дочери. Его принцессы.

– Мы пойдем вон туда, – наклонив голову, он поцеловал жену в слегка облупившийся от солнца нос с выводком веснушек и махнул рукой. – Потому что там самые красивые…

– Йакуськи! – с важным видом дополнила Танюша.

– Вам будет нужен фотограф! – и не подумала оставаться в стороне царица. – Вы не сможете сразу и ракушки искать, и фотографировать!

– Возьмем маму с собой?

Таня переводила взгляд с отца на мать.

– Я отлично фотографирую! – часто закивала Дуня.

– Возьмем, возьмем! – Танечка начала подпрыгивать на руках отца, теребя от предвкушения пальчиками оборки. Горох на ее штанишках был братом-близнецом маминого.

Глаза под полями соломенной шляпы с красными цветами сузились. Указательный палец указал на присыпанные ноги.

– Откапывай, автостопщик!

Иван улыбнулся. Несмотря на годы брака и почти четырехлетнюю дочь, он по-прежнему был для нее автостопщиком. Тем, кого Дуня когда-то заметила и полюбила. Тобольцев перевел взгляд вниз. А может, это и справедливо, что женщинам с таким задорным характером достаются еще и очень красивые ноги. И не только ноги.

– Да что там откапывать, – он потянул жену за руку и выдернул из горки песка. – Пошли, фотограф. Покажешь свое мастерство.

И потащил ее за собой. Дуня сжимала его ладонь и улыбалась, но при этом ворчала:

– Надо было вчера на ночь читать про Василису Премудрую, а не «Репку». Наслушался… Таня за Ваню, Ваня за маму и… вытащили маму.

Иван не выдержал и расхохотался. Танечка тоже рассмеялась звонко и захлопала в ладоши.

– Мама – Йепка! Мама – Йепка!

– Вот так вот, – негромко произнес Иван. – Никакая ты не царица. Ты – Йепка!

Дуня лишь показала язык, воспользовавшись тем, что Танечка с восторгом разглядывала летящую низко над морем чайку.

* * *

Фотограф из Дуни, может, получился и не блестящий, но определенно подающий надежды. А некоторые кадры так вообще просились в рамочку. Дуня сидела с ногами в кресле гостиничного номера и просматривала снимки.

Танечка держит в руках ракушку.

Ваня, сидя на песке, поправляет дочке панамку.

Двое невзрослых строят рожицы одной взрослой.

А вот над следующим фото она замерла и долго его разглядывала.

Танечка на руках у Вани. Оба в профиль. У обоих на плечах – тату. Только у мужа – настоящая темная вязь, а у дочки – переводные картинки: единорог (куда же принцессе без него!), цветочек и звездочка.

– Я как папА-А-А! – прыгала от восторга Таня, разглядывая себя в зеркало утром после того, как Дуняша навела всю эту красоту.

Движением пальца увеличила кадр, разглядывая лица. Совершенно одинаковые глаза, совершенно одинаковые пушистые ресницы. Умопомрачительные просто ресницы.

Такому добру пропадать нельзя.

Дуня слегка закусила губу и отправила сообщение.

Ответ от Идеи Ивановны пришел незамедлительно.

«Танечка совсем шоколадная стала».

И пока Дуня раздумывала над тем, что написать, получила еще одно послание.

«Надеюсь, тату переводное».

Ну вот, совсем другое дело! Теперь можно пикироваться. Время пошло. Пальцы с алым маникюром быстро набирали текст.

«Боюсь, у Вани – нет».

«Боюсь, пенять ему на это уже поздно. Ты не забываешь надевать шляпу, которую я тебе подарила?»

«А Ваня вам разве не присылал меня в шляпе?»

«Только Танечку. Но поверю на слово».

Дуня широко улыбалась, глядя на экран телефона. Она была абсолютно уверена, что другой дуэлянт получал не меньшее удовольствие от переписки.

Однако раунд пришлось срочно завершать. На кровати по соседству Таня тыкала пальцем в тетрадку и заставляла «папА-А-А» писать имена, а потом показывала буквы и требовала, чтобы их называли.

– А, – говорил Ваня.

– А это?

– О.

– И это «О»! И это!

– Молодец!

Дуня примирительно ответила свекрови: «Верьте», сведя к традиционной ничьей, и поднялась с кресла.

На тетрадном листе зеленым фломастером было написано: «Танечка Тобольцева». Сама Танечка, которая нашла все буквы «А» и все буквы «О», с задумчивым видом смотрела на свое имя. Для усиления мыслительного процесса погрызла палец, а потом довольно воскликнула:

– Я нашла! Есть еще двойняськи! Это? – и показала на первую букву в своем имени.

– Т, – ответил Ваня.

– И тут Ти! – объявила Танечка, указывая на заглавную букву фамилии. – ТиТи!!! ТиТи!!! ТиТи!!!

Родители переглянулись.

– ТиТи! ТиТи! ТиТи! – на все лады повторяла Танечка, кружась по комнате в новом платье.

– ТТ? – подняв бровь, спросила Дуня у мужа.

Ваня почесал затылок и широко улыбнулся:

– Ну, с самозарядом[1] точно.

Принцесса и дракон

– В далеком-далеком королевстве жила прекрасная принцесса. Была она так красива, что все принцы мечтали сделать ее своей женой. Когда принцессе исполнилось семнадцать лет, старый король решил устроить смотр женихов для своей дочери. Глашатаи разнесли весть во все концы земли, и вот в назначенный день принцы прибыли в королевский дворец, где готовилось состязание на самого умного, сильного и ловкого. Но только был объявлен первый конкурс, небо вдруг потемнело, солнце скрылось за тучами, раздался гром, и на землю опустился огромный черный дракон, изрыгающий из пасти пламя. Все в страхе разбежались кто куда. А принцесса спрятаться не успела, край ее платья зацепился за маленький золотой трон. Схватил дракон красавицу и поднялся высоко в небо. Унес он ее в свою далекую-далекую страну… – Тобольцев перевел дыхание. Ничего себе, сказка на ночь. Страшилка настоящая.

Танечка лежала в своей кроватке с закрытыми глазами. Неужели заснула? Оказалось, нет. Как только Иван умолк, дочка быстро открыла глаза, в которых не было ни капли сна, и потребовала продолжения:

– Давай дальше!

– Не страшно?

– Неа.

– Ни капельки? – допытывался Тобольцев.

– Ни капельки, – уверила его дочь. – Мне уже мама эту сказку читала, и я знаю, что дракон принцессу не обидит. Он окажется заколдованным принцем.

Танечка снова закрыла глаза и скомандовала:

– Давай!

Иван вздохнул и продолжил:

– …в свою далекую-далекую страну, где были высокие горы и чистые голубые озера, и…

– Папа, а я ведь принцесса? – прервала дочь чтение.

Она скинула с себя одеяло и села на кровать.

– Конечно, принцесса, – подтвердил Тобольцев.

– Значит, когда я вырасту, ко мне тоже прилетит дракон, да? – глаза девочки возбужденно заблестели.

– Ну… – Иван закашлялся, – это ведь сказка.

– Но ведь я же всамделишная принцесса, – настаивала Танечка, – значит, мне положен дракон! И этот дракон унесет меня в далекую страну.

Детская логика была безупречна, а вот Тобольцеву поплохело. Он вдруг отчетливо понял, что все именно так и будет. Его девочка вырастет, станет очаровательной девушкой, в чем он ни капли не сомневался, и тут появится некто… какой-нибудь прыщавый хлыщ… какой-нибудь самодовольный юнец… какой-нибудь лоботряс… и все! И заберет у него дочь!

И станет его Танечка принадлежать чужому мужчине, начнет для него готовить, стирать, покупать еду, ждать вечерами. И не дай бог, слезы лить.

А этот будет дотрагиваться до его дочери…

– Так, на сегодня, я думаю, достаточно, – раздался негромкий голос.

Иван вздрогнул и обернулся. На пороге детской стояла Дуня:

– Уже совсем поздно, сказку дочитаете завтра.

– Мама, – Танечка, только что сделавшая неожиданное открытие, явно не собиралась послушно ложиться в кровать. – А вот если я принцесса, значит, и ты принцессой была, да?

– Да, – Тобольцев был рад переключиться с ужаснувших его мыслей на разговор, – наша мама царских кровей.

– Значит, к тебе тоже прилетел дракон? Значит, наш папа дракон, а ты его расколдовала?

Дуня посмотрела задумчиво сначала на мужа, потом на дочку, потом, аккуратно придерживая рукой округлившийся живот, присела на край кровати и погладила Танечку по голове:

– Нет, наш папа не дракон. Не ко всем принцессам прилетают драконы. Тут кому как повезет. Мне вот встретился Иван-царевич. Он шел из далекой земли в Москву. На дороге мы с ним и познакомились.

– Он прямо пешком шел?

– Прямо пешком, – улыбнулась Дуня, глянув на мужа.

– Понятно, – серьезно проговорила дочка и погладила мамин живот. – А скоро братик вылупится? Я все жду-жду… а он все никак.

– Скоро, – успокоил всамделишную принцессу Тобольцев.

– А вот… – вечер вопросов никак не заканчивался, – вот если мы человеки, то вылупляется человек, правильно?

– Правильно, – хором ответили взрослые.

– А вот у принцессы и дракона, у них родится кто – человек или дракон?

Родители переглянулись, и после паузы Дуня спросила:

– А ты как думаешь?

– Человек-дракон! – гордо заявила дочь, с видом победительницы посмотрев на недогадливых маму и папу. – Он похож на человека, а потом превращается в дракона и летает как самолет!

После этого Танечка зевнула и наконец снова легла, закрыв глаза.

Дуня накрыла дочурку одеялом, поцеловала ее в нежную щечку.

Тобольцев с облегчением захлопнул книжку.

– А за мной прилетит дракон, я знаю, – сонно пробормотала принцесса и улыбнулась.

Я принес тебе…

Пластилин – 1 шт.

Цветные карандаши (не менее 12 цв.)

Альбом для рисования

Кисточки – 2 шт.

Краски гуашь (не менее 6 цв.)

Цветная бумага

Клей-карандаш

Ножницы с тупыми концами

Мальчики на весеннем утреннике будут скворцами, а девочки – цветами.

Дуня вышла из родительского чата и выключила экран смартфона. Со списком проблем не было. В выходные надо просто заглянуть в магазин канцтоваров – и дело сделано, а вот с «девочки на утреннике будут цветами»…

Предполагалось, что костюмы родители приготовят сами. Нет, проблем с фантазией у практикующего дизайнера не было никогда, проблемы имелись с наличием свободного времени.

Звонок.

– Евдокия Романовна, я забыла спросить, вы Ванечку во сколько заберете?

Дуня вздохнула. Вот, кажется, частные ясли, где все красиво и уютно, и детишек встречают с улыбками, и плату берут немаленькую, а вопросы…

– Анна Владимировна, – быстрый взгляд на планер, а потом на часы, – у нас же ведь почасовая оплата, правильно?

– Да, но…

– Вот и прекрасно, – оборвала Дуня воспитателя. – Я оплачиваю ваши услуги, ребенка всегда забираю вовремя. Вещи на смену положила в шкафчик. А сейчас извините, у меня важная встреча, – и отключилась.

Повертела в руках телефон. С Ванечкой было сложно. Дуня прекрасно понимала, что заниматься с гиперактивным ребенком, который постоянно норовит залезть куда не следует, все попробовать, потрогать и узнать, сложно. Особенно если в группе он не один. Занятия Ванечке были неинтересны. Рисовать пальчиками на бумаге как все – не нравилось. Нравилось водить разноцветными руками по стенам и окнам. Собирать домик из кубиков – скучно. А весело – найти у няни в шкафчике ложки и бить ими по эмалированной кастрюле.

Все это Дуня прекрасно понимала, но помочь не могла. Работа. Она и так старалась делать заказы в большей степени на дому и выходила в офис всего три дня в неделю. Поэтому в такие дни Ванечку, которому исполнилось два с половиной года, приходилось возить в ясли.

Он был незапланированным ребенком. Никто не думал о втором малыше, все радовались Танечке. Иван занимался своей студией и не отказывался от параллельных проектов, Дуня активно работала, жизнь была устроенной, отлаженной, и вдруг… Ванечка. Все устроенное и отлаженное сразу же превратилось в полный кавардак.

Ванечка не спал, Ванечка плохо кушал, Ванечка был беспокойным ребенком… Дуня его обожала. В своем маленьком сынишке она часто видела мужа. Ей почему-то казалось, что Иван в детстве был точно таким же – любопытным, непоседливым и шумным.

Танечка от неуемной энергии младшего брата очень страдала, прятала всех своих кукол в закрытый шкафчик. И книжки с принцессами тоже. Тишина в доме царила только ночами.

Дуня смотрела на компьютерный монитор, пытаясь сосредоточиться. Очень не хватало мужа. Она соскучилась, устала и жалела себя. Ужасно не любила чувство жалости к собственной персоне, но иногда… накатывало.

С Иваном почему-то всегда даже самое сложное оказывалось простым. Может, оттого, что сам он – легкий. Смотрел на нее темными глазами с девчачьими ресницами и говорил:

– Не грусти, царица.

А сейчас муж в Риме. На своей первой персональной заграничной фотовыставке. Вернее, именно сейчас он должен уже быть в аэропорту – садиться в самолет до Москвы. И Дуня его очень ждет.

По телефону Иван говорил, что все проходит даже лучше, чем можно было предположить. Интерес к русским огромный, посещаемость очень хорошая. И отзывы в интернете тоже. Это Дуня вечерами сама лазила по сети. И фотографии для выставки помогала отбирать тоже она. Муж доверял ее вкусу. Когда дети были уложены спать, Дуня просто разложила на полу уменьшенные копии работ, из которых требовалось оставить пятьдесят. Сначала сидела, внимательно рассматривала, а потом начала все складывать в три стопки: «Да», «Нет», «Может быть». Ване было интересно, но он молчал. И лишь просмотрев отобранные фотографии, спросил: «Почему именно эти?» И она ответила. Про цвета, про грусть старого сквера, про небо весной, про узловатые руки с портрета. Он слушал и после сказал:

– Ты знаешь мои работы лучше меня. Иногда мне кажется, что в объектив мы смотрим вдвоем.

А потом улетел. В Рим. А у нее в эти дни все валилось из рук. Ничего не успевала. Ванечка капризничал. Танечка плакала из-за проделок Ванечки. И впереди встреча, которую важно не затянуть, потому что надо успеть в ясли, затем в детский сад и домой – готовить ужин.

Царицы не раскисают. Дуня посмотрела на свой алый маникюр. Вот сейчас приведет лицо в порядок… припудрит нос, нанесет помаду, подправит прическу… Выключит компьютер…

В приемной Евдокия Романовна Тобольцева оставила подписанные документы и со словами «Завтра в одиннадцать будет совещание по квартире на Чистых прудах» покинула офис.

Встреча была назначена в частном театре с просторным холлом. Очень статусное место. На такие встречи не опаздывают. Ну, она и не опоздала. Даже наоборот, пришлось ждать заказчицу – Инну Воронец, известную бизнес-леди и столичную светскую львицу, чье лицо не сходило с деловых журналов и глянцевых страниц.

– Мне рекомендовали вас как специалиста высокого класса, – начала Воронец без предисловий. – И я надеюсь, что не подведете. Мероприятие планируется серьезное, приглашены очень важные гости. Благотворительный вечер с аукционом. Публика в высшей степени солидная. Вы меня понимаете?

Как же тут не понять? Конечно, понимает. Так же как и то, что лично она, Евдокия, к этой публике никакого отношения не имеет. Ей это отлично дали почувствовать.

– У вас есть какие-нибудь предпочтения в оформлении?

– Но ведь это вы дизайнер, – медленно проговорила Воронец. – До планируемого вечера три недели.

Ответить было нечего. Поэтому Дуня поинтересовалась более подробной программой предстоящего мероприятия и сказала, что завтра приедет на обмеры, а через пять дней подготовит варианты оформления. На том встреча и закончилась.

А осадок… остался. Дуня не любила подобных заказчиков. Они часто оказывались капризными. В телефоне остались фотографии фойе и холла перед зрительным залом. Вечером дома она подумает предметно над общей идеей оформления, а сейчас пора забирать Ванечку.

Воспитатель встретила Евдокию с плохо скрываемым облегчением. Впрочем, радовалась Анна Владимировна недолго, потому что ее проинформировали, что завтра мальчик придет снова.

– Я привезу чистую одежду, – сказала на прощание Дуня, собрав в мешок перепачканные кашей вещи.

– Ну, герой, как прошел твой день? – спросила она сынишку позже, сажая его в детское кресло автомобиля.

Ванечка посмотрел на маму огромными темными глазищами и произнес:

– Таня.

– Да, – улыбнулась Дуняша, чмокнув родное чудо в щечку, – едем за сестренкой.

И они поехали и забрали из садика Таню. По радио передавали исключительно романтические песни, а слушатели поздравляли друг друга с Днем всех влюбленных.

«Точно, – подумала Дуня, – сегодня же День святого Валентина: сердечки, шоколадки, признания в любви».

Она глянула в зеркало заднего вида и увидела две пары абсолютно одинаковых тобольцевских глаз.

– И мы ставим для Марии из Краснодара легендарную песню «На тот большак, на перекресток».

– Когда я вырасту, то буду как эта тетя, – сказала вдруг Танечка.

– Ты будешь певицей? – поинтересовалась Дуняша.

– Нет, я буду сидеть в радио и всем все рассказывать.

– А петь не хочешь?

– Петь я на утреннике буду. И танцевать!

Дуня улыбнулась. Каким же цветочком сделать дочурку?

Дверной звонок прозвучал, когда она утешала расплакавшуюся Таню, потому что Ванечка раскрасил лицо куклы в зеленый цвет.

– Не расстраивайся, – увещевала мама дочку, – этот фломастер стирается водой.

Приготовление ужина откладывалось, потому что рев раздался в тот самый момент, когда Дуня начала резать куриные грудки и только-только поставила воду для макарон. Вода уже, наверное, вовсю кипела.

– Я сейчас открою дверь, – сказала она Танечке, – а потом пойдем умывать куклу.

– Буль-буль, – изобразил звуками воду Ванечка.

– Буль-буль, – согласилась Дуня и направилась в коридор.

Первое, что она увидела, открыв дверь, – необыкновенную пушисто-цветущую ветку.

– Я принес тебе мимозу в бутылке золотого как солнце… лимончелло!

Губы сами собой разошлись в улыбке: Ваня! Дуня так и застыла на пороге с врученной мимозой, пока ее обнимали и целовали. Только глаза зажмурила от счастья.

И тут раздался привычный боевой вопль: в прихожую выбежала Танечка, за ней не отставал Ванечка. Оба резко затормозили, увидев папу, а потом вопль повторился – на этот раз в радостном исполнении.

– Так, я понял, романтику откладываем, – тихо сказал Иван на ухо. – Включаем режим суперпапы.

И подхватил Танечку на руки. И поднял высоко-высоко. Так, что дочка засмеялась от восторга, а Ванечка стоял и повторял:

– Я! Я!

– И тебя сейчас поднимем, – послышался отцовский ответ.

Дуня выдохнула и быстро побежала на кухню готовить ужин. Муж дома, а это значит – жизнь начала налаживаться. Через пять минут куриные грудки обжаривались на сковороде, макароны варились в кастрюле, мимоза стояла в вазе посреди обеденного стола, а хозяйка спешно приводила себя в порядок в ванной, приглаживая волосы и стирая со щеки зеленый фломастер. Потому что перепало с экстремальным макияжем не только кукле.

А еще через полчаса вся семья приступила к ужину. Наблюдая за тем, как аккуратно орудует маленькой вилкой Танечка и внимательно разглядывает звездочки-макароны в своей тарелке Ванечка, Тобольцев спросил негромко:

– Что, Ивановичи вели себя по-царски?

Его ладонь слегка поглаживала Дунину уставшую за день поясницу.

– Как обычно, да.

– Какие цыпленки! – Танечка восторженно глядела на мимозу с замершей вилкой в руке.

– Это цветочек такой, – объяснила Дуня, – необычный.

– Пушистый, – с придыханием произнесла девочка.

– В Италии в День всех влюбленных мальчики дарят девочкам веточку мимозы. Вот такая традиция, – сказал Иван.

Танечка перевела взгляд на папу:

– А этот цветочек кому?

– Кажется, цветы теперь надо привозить двум дамам, – резюмировал Иван, входя в спальню после того, как дети были уложены и мирно сопели в своих кроватях.

От ветки пришлось отсоединить одну кисточку «с цыпленками» и поставить маленькую вазочку в детскую комнату.

Зато вопрос с костюмом на утренник был решен.

Дуня лежала в кровати и наслаждалась установившейся наконец тишиной. Она очень устала за этот день и за все дни до, пока приходилось справляться одной. Но несмотря на усталость, настроение было замечательным. Потому что Ваня вернулся, и потому что все снова стало легко.

– Ты был не прав, сказав, что я знаю твои работы лучше тебя, – произнесла Евдокия, глядя на мужа. – Через них я узнаю тебя. Твои фотографии – твое отражение.

Иван некоторое время молча смотрел на жену, а потом сел рядом и наклонился, чтобы ее поцеловать, но вдруг замер:

– У тебя веснушки… Дуня.

Она улыбнулась.

– Значит, – сделал вывод Тобольцев, – первые весенние цветы на День святого Валентина кстати.

Предсказание

День перед Рождеством выдался не самым счастливым. С утра Дуня поссорилась с мужем. Ну как поссорилась… криков не было, упрекнула два раза, а он собрал все, что нужно для работы, и ушел. И весь день из-за этого тоскливо. Глупо очень получилось. У него встреча. Потом фотосессия. Она знала обо всем заранее. Какая-то недавно поженившаяся пара захотела сняться в свадебных нарядах в одном из крупнейших универмагов Москвы на фоне большой елки и украшенной к празднику галереи. Конечно, Дуня была в курсе, потому что долго шли переговоры с универмагом о дате и времени проведения фотосессии, да и Иван всегда делился своими рабочими планами.

Но что-то с самого утра пошло не так. Наверное, просто накопилось. Предновогодняя пора традиционно напряженная, усталость одолевала обоих, Дуня так надеялась на праздничные дни, так хотела, чтобы все вместе… И слово за слово… Ладно, не два упрека. Монолог. Он не ответил. Молча ушел. Дуня же весь день чувствовала себя виноватой. А потом еще сын заставил сильно понервничать – убежал в многолюдном месте, еле нашла.

Где же твои хваленые терпение и женская мудрость, Дуль-синея?

– Мама, печенья не пора вынимать? – в кухню заглянула Таня.

Дочь унаследовала от Дуни любовь к кулинарии, и сорок минут назад женская половина семьи Тобольцевых старательно вырезала из теста с помощью формочек звездочки и сердечки.

– Пора.

Евдокия открыла духовку, аккуратно вынула противень с первой партией печений. Пока они остывали, Таня достала большое красивое блюдо. Потом мама с дочкой аккуратно на него укладывали готовую румяную выпечку, а после загружали в духовку вторую партию.

Дуня смотрела, как Танечка сосредоточенно стирает тряпочкой муку с рабочей поверхности стола. Ее дочурка.

А у Ильи сын. На вид – ровесник Ванечки.

Она увидела его сегодня совершенно случайно и не сразу поняла, кто это. Только по стоявшей рядом женщине, в ней Дуня узнала вдруг ту девушку-скрипачку, для которой когда-то помогала организовать концерт, неожиданно осознала, что мальчик – ЕГО сын.

Это было какое-то удивительное чувство. Немного щемящее и очень-очень теплое. Наверное, дало о себе знать некогда мучившее ее чувство вины.

За прошедшие годы Дуня ни разу больше не видела Илью. Не вспоминала о нем. Не думала. И вот сегодня…

Мальчик, держа в руке палочку с сахарной ватой, стоял перед ней и внимательно смотрел прямо в глаза. Это был взгляд Ильи. И губы тоже его. Такой маленький серьезный Илья. Хотя от мамы там тоже было достаточно.

Потом, когда Дуня уже отошла от лотка с сахарной ватой, вдруг наступило облегчение, ошеломляющее, мощное, похожее на накрывающую с головой морскую волну. Там сложилось. У него есть сын.

И эта мысль на какое-то время заглушила противное и ноющее чувство, которое не покидало с самого утра.

А за окном уже давно темно. И скоро должен вернуться Иван. И она опять чувствует себя виноватой. Почему все самые скверные ссоры случаются из-за мелочей, глупости, несдержанности? Почему не всегда хватает этой самой женской мудрости? И впереди бежит женская обида: ты мало бываешь дома, я так старалась устроить праздник, и ты даже не знаешь, что елочные игрушки, которые я сделала своими руками, хранят секрет, и еще я купила новое платье, я хотела в нем сегодня пойти с тобой…

Продолжать этот монолог можно до бесконечности.

– Мам, я отнесу одно печенье Ване?

– Конечно.

Таня пошла в зал, а Дуня закрыла ладонями лицо, пытаясь успокоиться. Ведь сегодня сочельник. Все плохое должно отступить, все хорошее…

Из комнаты вдруг раздался такой громкий испуганный визг, что Дуня подскочила на табуретке, а потом бросилась в зал.

Там было темно, только елка сверкала новогодними огоньками, а по полу передвигалась… светящаяся фосфорная челюсть. Таня где-то в стороне тихо попискивала, а Ваня устрашающим шепотом вещал:

– Я – Щелкунчик! Я – Щелкунчик! Я – Щелкунчик!

Дуня включила свет. По полу медленно шла черепаха, на панцире которой была прикреплена челюсть. Фантазии ее сына мог позавидовать любой. И как ловко он нашел применение двухстороннему скотчу!

Таня замолчала, захрустев тем самым печеньем, которое несла брату.

– Ваня, где ты взял эту челюсть? – Дуня безуспешно пыталась отсоединить фосфорные зубы от панциря.

– Выменял в садике у Костика на машинку.

– Ясно. А зачем Таню пугал?

– Я не пугал! Я устраивал световое шоу со спецэффектами!

И так всегда.

«Спокойно, – сказала себе Дуняша. – Сегодня сочельник, все плохое отступает, а хорошее…»

В дверь позвонили.

– Папа! – дети с громким криком бросились в коридор.

* * *

Требуются чудеса ловкости, чтобы нажать на кнопку звонка, если у вас в руках объемные коробки, а на плече – сумка с аппаратурой. А чтобы отвлечь внимание двух детей, которые уже вопят за дверью, перекрикивая звонок, «Папа, папа!», нужны чудеса сообразительности. У Тобольцева за плечами десять лет отцовства, и на чудеса он мастер.

Иван аккуратно спустил коробки на пуфик и тут же громко провозгласил: «Кто первый обниматься?» Оба желающих бросились наперегонки и комфортно устроились в отцовых руках. А Тобольцев поверх двух темных маленьких макушек кивнул жене на коробки. Там были детские подарки на Рождество. И только тут разглядел, что держала Дуня в руках. Это была Ванина черепаха, а на ее панцире… Креатив у сына в крови, и можно только гадать, от кого. Скорее всего, и от папы, и от мамы.

Пока трое Тобольцевых шумно обнимались, Дуня аккуратно опустила зубастую черепаху на пол и перепрятала подарки на верхнюю полку встроенного шкафа. А значит, можно снимать куртку и идти мыть руки, параллельно выслушивая новости от Тани и Вани.

– А мы с мамой печенья испекли! – и рот Ивану заткнули детской ладонью с крошками.

– А я когда вырасту, буду световые шоу под бессмертную музыку Петра Ильича Чайковского делать! – поспешил вставить свое слово сын. Черепаха с челюстью на спине была явно частью этого плана. За спиной Ивана послышались удаляющиеся шаги жены, а чуть позже по квартире поплыл запах выпечки. Все трое Тобольцевых дружно повели носами.

– Знаешь, а мама гадание приготовила! – дочь примостилась у отца под боком. Сам отец устроился в гостиной под елкой, с черепахой в руках. Надо как-то этот перформанс модифицировать, а то ночью неровен час увидишь… – Это она уже давно сюрприз готовила, но держала в тайне. А вчера мне под большим секретом сказала, что будем гадать. – Танечка мечтательно вздохнула и добавила: – Прямо как в сказке.

Иван рассмеялся, поворачивая живность в разные стороны. Двухсторонний скотч, надо же. Ванину бы энергию да в мирное русло. Но для младшего Тобольцева мирное русло – это скучно.

– А ты мне рассказала. Значит, он уже больше не секрет. Я пойду скажу маме, что мамин секрет больше не секрет, – вскочил на ноги сын.

– Нет! Нет! Я сама скажу!

Дети умчались на кухню, дав Ивану пятиминутную передышку на борьбу с двухсторонним скотчем. Освобождая черепашку, он прислушивался к перепалке с кухни.

– Мам, а если секрет кому-нибудь рассказать, это уже не секрет? – звонкий голос сына.

– Да, – мягкий ответ жены.

– А Таня рассказала про твой секрет папе!

– А папе можно! – возмущенный ответ дочери. – Он никому не расскажет.

– А если секрет, то вообще никому нельзя!

К тому моменту, когда троица вернулась в гостиную, освобожденная черепашка торопливо ковыляла в сторону дивана, а светящаяся челюсть в руках Ивана обрела голос и интонации Джека Воробья:

– Ну и где ваше гадание?!

Дети дружно взвизгнули от восторга, а Дуня наконец улыбнулась. Впервые с того момента, как он вернулся домой.

Хорош переживать, царица, ну поругались, с кем не бывает.

Зато сейчас – нарядная елка, довольные дети, вкусно пахнет печеньем. И челюсть Джека Воробья плотоядно укусила красивую женскую ногу. А потом и руку, и ухо – когда женщина устроилась рядом и положила голову Ивану на плечо.

– Не спи, не спи! – челюсть громко клацала в умелых руках. – Что нам готовит наше будущее?!

– Да! Да! Да! – наперебой загалдели дети.

– Ваше будущее на елке, – рассмеялась Дуня. – Там висят красные бархатные шарики, а на их ленточках написаны предсказания. Ищите!

Первым шарик снял ветки, разумеется, сын, при этом чуть не уронив елку, – Иван вовремя поймал.

– Папа, прочитай!

Пока Иван разворачивал ленточку, Танюша, обойдя елку кругом, спросила:

– Мама, а пятый кому?

– Бабушке Иде, – Дуня снова прижалась щекой к мужнину плечу. – Ну что там, уважаемая челюсть, написано для Ванечки?

Челюсть профилактически цапнула царицу за палец, а потом прочла одно слово: «Друг».

– Здорово! – обрадовался сын. – Я бы хотел друга. Такого, как…

И замолчал.

Тане выпала поездка на море. Практичная дочь тут же заявила, что ей срочно нужен новый купальник. В горошек. А потом Дуня негромко прочитала свое:

– Ваше желание сбудется.

Она подняла на мужа большие влажные глаза и одними губами произнесла: «Сбылось». Ответить Иван не успел – дети наперебой затребовали, чтобы папа прочел свое предсказание. И, сдерживая улыбку, он исполнил их желание:

– Вас ждет очень вкусный ужин.

– Сбылось! Сбылось! У нас есть вкусное печенье. У папы желанье сбылось! – дети принялись скакать вокруг елки и родителей.

– Ужин был не весь. Десерт зажали, – заговорщицки прошептала Дуне на ухо челюсть, воспользовавшись тем, что дочь и сын отвлеклись на прыжки.

– Ваше желание сбудется.

Перед глазами Тобольцева вправо-влево качалась алая с зеленым ленточка.

* * *

Дуня ошиблась. Это был очень счастливый день. Настоящий сочельник, когда все плохое уходит, а все самое хорошее сбывается.

После того как неугомонные дети наконец уснули, родители с удовольствием начали ползать под елкой. Ваня вынимал яркие упаковки с бантами из принесенной домой коробки, а Дуня красиво все это раскладывала. Завтра Танечка с Ванечкой встанут…

– А это тебе, – Иван протянул Дуне красный пакет.

Внутри оказались тапочки. Мягкие, удобные, розовые. С вышитыми коронами. На правом корона. И на левом корона.

– Дарю тебе, Дульсинея, домашних росинантов, – важным голосом произнес Иван.

И Дуня не смогла сдержать счастливую улыбку. А потом надела росинантов на ноги, чуть притопнула, словно попробовала, хороши ли в носке, и, бросив «Погоди, я сейчас», скрылась из комнаты.

Через пять минут она вернулась с синим пакетом.

– Это тебе, – протянула мужу.

Внутри оказались тапочки. Мягкие, удобные, темно-серые. С вышитыми коронами. На правом корона. И на левом.

– Жалую тебе, автостопщик, тапки царские, – важным голосом произнесла Дуня.

– Любимый Ванечка, – поправил жену Иван.

– Любимый Ванечка, – согласилась Дуня и села рядом.

Целоваться под елкой было замечательно. Продолжение оказалось еще более замечательным.

И все же последняя мысль засыпающей Дуняши была не о муже, а о свекрови, которая обещала пожаловать в гости на старый Новый год.

Дуня отлично помнила все пять предсказаний, которые прикрепляла к ленточкам. Она придумывала универсальные, те, которые смогут подойти всем.

И когда писала то, что осталось на елке, думала про себя, потому что работа, домашнее хозяйство, двое детей.

Думала о муже, потому что работа, ответственность, двое детей. Думала о дочке, потому что Танечка начала ходить в танцевальный кружок и у нее не все получалось.

Думала о сыне, потому что Ванечка осенью пойдет в школу и, скорее всего, там будет непросто.

А в итоге ленточку развяжет Идея Ивановна. Дуня довольно улыбнулась. Текст она помнила дословно.

Терпение вознаградится.

Наказание

Светик: Гулять выйдешь?

ТТ: нет

Светик: жаль

ТТ: мне за Наказанием следить надо. Мама с работы придет, напишу

Светик: договорились

Через 10 минут

Светик: а давай Наказание с собой возьмем?

ТТ: Куда? На аллею? Там Денис будет, Ленка. А я бегать перед всеми? Смотреть, чтобы в лужу не влез или чего не натворил? Лучше маму подожду

Таня отложила телефон и вздохнула. Вот была бы у нее сестра… хотя бы общие разговоры были, мода там, наряды, актеры… А тут… брат.

Платье лучшее чернилами испачкал – решил узнать, как в древности писали, насмотрелся передач. Это раз.

Игру любимую на планшете стер – потому что места для своей не хватило. Это два.

Во время разговора с подругами по телефону подлетает со спины и орет на ухо – монстра изображает. Это три.

Шампунь новый французский вылил – решил шоу мыльных пузырей показать родителям. Мыльную пену собирали целый час даже в коридоре. Это четыре.

И продолжать можно до бесконечности.

Одним словом, наказание.

Таня еще раз вздохнула. Хотелось на аллею. Там наверняка Денис катается на скейте. Самый красивый мальчик в классе.

А дома Ваня с гипсом на руке, причем гипс уже три раза умудрился намочить только за сегодняшний день. Глаз да глаз. На вопрос папы: «Ваня, ты зачем на гардероб полез?» – брат ответил:

– Охотился на зомби.

Ну, вот теперь Таня его так и называла – полузомби: гипс очень походил на бинты мумий.

Вздохнула в третий раз. Как же тяжело быть старшей сестрой!

Светик: а твоя мама когда придет?

ТТ: сказала, что скоро, но задерживается

Светик: у Ленки новая юбка

ТТ: ты уже гуляешь?

Светик: да

ТТ: ясно

Светик: все наши вышли, Денис Ленку учит на скейте кататься

Настроение совсем испортилось. Там мальчик, который нравится, – с другой девочкой, там вообще весело, а тут…

– Я чай сделал. Сам! Пойдешь со мной пить?

Таня грустно посмотрела на брата.

– Пойду, – ответила обреченно.

Наверняка на столе капли от чайного пакетика – вытирать придется.

На кухне ее ждал сюрприз. Две кружки с чаем, вазочка с вареньем, вазочка с печеньем и криво нарезанная колбаса. Как он умудрился колбасу-то нарезать с такой рукой?

– Это… мне?

Ваня слегка покраснел.

– Ты была такая грустная… а мама, когда ты грустная, всегда варенье открывает.

И правда. А Таня не замечала этого раньше. Зато Ваня заметил.

– Ладно, – сказал она бодро. – Давай пить чай. Я сейчас хлеб нарежу для бутербродов.

– Скорей бы мама пришла, – сказал Ваня, грызя печенье. – С мамой можно петь песни «кто громче» или в настольный хоккей поиграть.

– А давай я с тобой поиграю? – предложила Таня.

Ей вдруг стало обидно, что с мамой интересно, а с ней нет. – Ты? – удивился Ваня.

– А что такого? Вот возьму и выиграю!

– А я и одной рукой хорошо играю! – похвалился Ваня.

– А вот сейчас и увидим!

Светик: мама пришла?

ТТ: да

Светик: ты скоро выйдешь?

ТТ: пока не могу

Светик:?

ТТ: я в хоккей проиграла, надо отыгрываться

Светик: Наказанию проиграла?

ТТ: Ваня – не наказание. Он – мой брат.

Рояль или гитара?

Этот небольшой зал видел много разных музыкальных конкурсов. И сегодняшний – лишь один из череды. И волею случая устроившиеся рядом, в соседних, истертых от времени бархатных креслах, два человека тоже были одними из многих. Однако развернувшаяся между ними словесная баталия стала для этих стен сюрпризом.

Впрочем, начиналось все довольно мирно. Оба внимательно наблюдали за сменявшими друг друга на сцене юными пианистами. В кресле слева сидел очень немолодой, но державшийся весьма бодро мужчина. Остатки его волос были абсолютно седы, крупные руки с выступающими венами покоились на рукояти трости, а на носу поблескивали очки в толстой оправе. Дама справа немного уступала соседу в возрасте, явно следила за собой и сейчас сидела, очень прямо держа спину и благоухая парфюмом, помадой и лаком для волос. Лишь пальцы, то и дело поправляющие камею у горла, выдавали волнение.

Со сцены звучала классика фортепианных конкурсов – «К Элизе». Пожилой мужчина внимательно следил за мальчиком, который был едва заметен на фоне рояля. Не сводил взгляда и чуть заметно кивал в такт.

– Ну, ребенок явно не понимает, о чем он играет, – вынесла вердикт дама с камеей, лишь только смолки звуки бетховенской музыки и последовавшие за ними аплодисменты. Мальчик на сцене между тем слез с табурета, чинно поклонился и быстро скрылся за кулисы.

Ее сосед по креслу проводил детскую фигуру взглядом, полным любви и гордости, и только тогда соизволил вступить в диалог.

– Мой внук отлично понимает, о чем играет. Я подробно разбирал с ним это произведение.

– В таком возрасте невозможно понять, что играют любовь! – фыркнула Ида Ивановна.

– А вот и можно! – запальчиво не согласился Михаил Львович.

– Вы думаете, он знает, кто такая Элиза? – женщина сузила глаза.

– А он и не про нее играет!

– А про кого же? – насмешливо уточнила Ида Ивановна.

– Про девочку с синим бантом! – победно провозгласил Михаил Львович.

– Прямо-таки с синим бантом? Соседка по парте?

– Муза.

На это Ида Ивановна не нашла, чем парировать, и некоторое время они молча слушали следующего конкурсанта. А потом женщина все-таки не утерпела и решила высказать все:

– У вашего внука левая рука сильно опаздывает. Поработайте над этим элементом – это я вам как педагог с сорокалетним стажем говорю.

– В этом возрасте полностью равных рук не бывает. Это я вам как пианист с шестидесятилетним стажем говорю.

– А вот у моего внука на обеих руках пальцы сильные, – Ида Ивановна подняла подбородок еще выше. – Он, знаете ли, в теннис играет.

– Как фамилия у вашего внука? – невозмутимо поинтересовался Михаил Львович.

– Ванечка Тобольцев, – гордо ответила женщина.

– Это тот, который Паганини двумя пальцами исполнял и сбился раз пять? У меня дочь в Большом театре первая скрипка, я ЗНАЮ, как звучит Паганини. Пусть ваш мальчик и дальше играет в теннис. Музыка – явно не его.

Этот спор мог бы продолжаться долго. Но тут на сцену вышли объявлять результаты, и спорщики замолчали.

* * *

Идея Ивановна сидела, поджав губы.

– Нет, я, конечно, понимаю, – сказала она через некоторое время, – я даже склонна согласиться с решением жюри по поводу первого места, хотя, на мой взгляд, там есть над чем поработать, но то, что Ванечка занял последнее…

Ванечку занятое место не расстроило ничуть. Он с удовольствием уплетал пирожок с мясом, запивая его чаем.

Дуня готовила ужин и одновременно слушала впечатления о прошедшем конкурсе. Свекровь специально приехала на выходные в гости, чтобы лично отвезти внука на событие всей своей жизни. Ванечка Тобольцев и музыкальный конкурс! То, что ребенок совершенно не склонен к игре на фортепиано, ее не смущало ничуть. Идея Ивановна свято верила: «Все придет». Дуня же точно знала, что это закончится объявлением в сети «Продам пианино, недорого», а Ванечка терпеливо ждал, когда закончится учебный год, потому что летом…

Впрочем, сейчас он сидел с чистыми руками и ушами в еще не снятой белой концертной рубашечке и был очень примерным мальчиком. Бабушку расстраивать нельзя!

– Шестьдесят лет практики, – ворчала бабушка, – дочь – первая скрипка, подумаешь, экая важность… но первое место его мальчика, оно, конечно, было бесспорно…

А потом перевела взгляд на внука, и губы разошлись в улыбке:

– Ванечке очень идет белая рубашка и бабочка.

Дуня повернулась от плиты, посмотрела на сына. Тоже улыбнулась.

– Ваня, ты молодец.

– Мам, а наш договор в силе? – он уже доел пирожок и задал вопрос, который волновал больше всего.

– Конечно, – подтвердила Дуня.

– Какой договор? – встрепенулась Идея Ивановна.

– Если до конца учебного года Ваня доходит в музыкальную школу по классу фортепиано, – Дуня говорила негромко, помешивая деревянной лопаткой мясное рагу с овощами, – то на следующий год запишем его в класс гитары.

Звон фарфора заставил обернуться. Идея Ивановна промахнулась и поставила чашку мимо блюдца, задев сахарницу.

– Ваня, у нас в роду не было гитаристов! – в ее голосе слышался почти ужас.

После этого свекровь перевела укоризненный взгляд на Дуню. Дуня пожала плечами.

– Мне кажется, ему надо совершенствоваться, – сказала она спокойно. – Паганини на рояле – это, конечно, интересно. Теперь то же самое можно попробовать сыграть и на одной струне.

Ванечка, конечно, ничего не понял про одну струну, но на маму посмотрел с благодарностью. Глаза его светились. Мальчик предвкушал гитару.

Дуня тепло улыбнулась сыну.

– Я поговорю с Иваном, – пробормотала Идея Ивановна, все же поставив чашку на блюдце. Но в голосе ее уже не было прежней уверенности. – Конечно, если мальчику дали последнее место… – бормотала она. – Какая тут мотивация… что они понимают в Паганини?

День математика

– Всем доброе утро. В эфире школьное радио и я, Таня Тобольцева, или ТТ. На календаре сегодня 1 апреля, а это значит, что у вас просто обязано быть хорошее настроение. Вчера, в последний день марта, на улицах Москвы мы провели опрос на тему «Что такое 1 апреля» и вот какие результаты получили. Двадцать пять человек ответили – День смеха, пятнадцать – День дурака, девять из пятидесяти вспомнили, что это первый день второго месяца весны, а один человек сказал: «День математика». Да-да, оказывается, сегодня еще и День математика. Поэтому в нашей студии – ученик 9 «А» класса, участник и неоднократный призер городских математических олимпиад Кирилл Максимов.

– Привет, Кирилл.

– Привет.

Таня закрыла микрофон рукой и, выразительно постучав пальцем по голове, прошептала:

– Со слушателями здоровайся, а не со мной!

– Привет, слушатели.

Оптимистичное начало, ничего не скажешь, но настоящий ведущий всегда быстро сориентируется и грамотно вырулит из любой ситуации.

– Вот так лаконичны наши математические гении. Скажи, пожалуйста, Кирилл, а ты знал, что сегодня твой практически профессиональный праздник?

– Нет. Ты уверена, что он именно сегодня?

– Конечно, уверена. После эфира сможешь проверить сам. В прошлом году ты занял второе место на городском состязании, и вся школа гордилась этим успехом. В этом году ты выиграл школьную олимпиаду. Впереди очередная городская. Скажи, существуют какие-то особые секреты подготовки к таким важным стартам?

Кирилл молчал и смотрел на Таню. Она сделала знак глазами «отвечай». Он продолжал смотреть, словно в первый раз ее видит. Ладно…

– Ты готовишься к олимпиадам, Кирилл?

– Что?

– Ты как-то специально готовишься к олимпиадам?

– Да, конечно.

– Как?

– Решаю задачи и уравнения.

– Помогают ли тебе в этом наши учителя?

– Да.

– Есть ли у тебя репетитор?

– Да.

– Занимаешься ли ты с ним по специальной программе?

– Да.

«Уф-ф-ф… его вообще разговорить возможно?»

– Вот видите, дорогие слушатели, у нашего подающего надежды математика существует целая программа подготовки к предстоящему важному событию – городской математической олимпиаде. И если кто-то думает, что математики – скучные люди, это глубокое заблуждение! Знаете ли вы, что великий Ломоносов увлекался мозаичным делом, Софья Ковалевская писала романы, а выдающийся математик Чебышёв владел портняжим искусством? Вот так! Декарт же был не только математиком, но еще и философом.

– Декарт говорил… – неожиданно подал голос Кирилл и резко замолчал.

– Что говорил Декарт?

– Декарт говорил: «Мыслю – значит, существую».

Хоть что-то.

– Отличная фраза и очень точный афоризм. И раз уж речь зашла об известных высказываниях известных людей, мне сейчас пришла идея устроить в пятницу День афоризмов. Присылайте ваши любимые фразы на наш электронный адрес, не забывая указывать свое имя и имя автора слов. Будет устроен розыгрыш призов! Ну а наш эфир подходит к концу, на следующей перемене вас ждет топ-10 веселых первоапрельских розыгрышей, а пока – слушаем самую математическую песню всех времен и народов «Дважды два – четыре», которая, несомненно, поможет ученикам начальной школы подтянуть таблицу умножения.

Таня пустила в эфир песню и сняла с головы наушники. Как ей пришла в голову мысль пригласить этого уникума в эфир? Утром идея казалась интересной и необычной, но кто же знал, что он совсем неразговорчивый? Хорошо, что в ведении передач уже имелся небольшой опыт, и Таня быстро сориентировалась с наводящими вопросами.

Песня почти подошла к концу, а гость все не шевелился, слушал, наверное. Беда с этими отличниками. В следующий раз надо спортсмена пригласить.

– Неужели на улице правда кто-то сказал про День математика? – у Кирилла прорезался голос.

– Правда.

– А я думал, ты все ответы сама придумала, подогнала.

– Какой в этом смысл? Ведь интересны же не придуманные результаты, а настоящие, разве нет?

– Наверное.

– Встаем, сейчас звонок дадут, я не успею в класс.

Таня вышла из маленького отгороженного закутка, который теперь гордо именовался радиоточкой, и плотно закрыла дверь. Отличник топтался за спиной.

– Тебе чего? – спросила она, оборачиваясь.

– Ничего… – пробормотал он и покраснел, а потом добавил: – Ты классный диджей, и вообще.

Ответить на комплимент Таня не успела, потому что подбежала Светик:

– Слушай, ну ты даешь, ты про День математика сама придумала, да? Чтобы математичку задобрить перед контрольной? Только она могла 1 апреля придумать контрольную по алгебре.

– Ничего я не придумывала. Чао, – попрощалась Таня с Кириллом, а потом пошла вместе с подругой в класс.

– Она тебе за такую передачу на четверку уж точно контрольную натянет. Ну ты хитрая.

– Да не хитрая я. Просто вчера мне правда на улице так ответили.

Но Светик пропустила слова одноклассницы мимо ушей.

– Ленка про тебя слухи распускает, мол, все, у кого ты берешь интервью, они не за так приходят на радио. Ты обещаешь им свидание. Вот стерва, да?

Тане стало обидно. Она очень старалась, много всего придумывала, а про нее… сердито махнула головой, и волосы, собранные в высокий хвост, качнулись красивой темной волной.

– Вот ее я точно не приглашу на интервью.

Звонок прозвенел ровно в тот момент, когда подруги зашли в класс.

– Интервью с ботаником – такая умора, – шепнул Денис, с которым она сидела за одной партой. – Он ведь и правда поверил про День математика. Круто ты его разыграла в День дурака.

ИИ

– Мама, я застукал его с сигаретой!

– Неужели?

– Да! А еще он заявил, что теперь вегетарианец и не ест мясо! Вчера на ужин давился брокколи.

– За здоровый образ жизни? Как-то не сочетается с сигаретами…

– По моральным соображениям! Ему зверушек жалко! А еще он сказал, что поедет автостопом до Владивостока! И будет делать путевые заметки! Радищев двадцать первого века!

– Какая тяга к литературе…

– Мама! Ему тринадцать!

– Ваня, в каком возрасте еще об этом мечтать, если не в тринадцать?

Шумный выдох.

– Мама… Что мне делать?

– Терпеть, мальчик мой, терпеть. Он обязательно вырастет и поумнеет.

Иван принялся медленно убирать телефон в задний карман джинсов. Разговор с матерью ничего не дал. Кроме очередного осознания собственного родительского бессилия.

У кого-то это называется – трудности переходного возраста. У них же – катастрофа. И ведь с Таней такого не было.

За стеной подала голос их семейная катастрофа.

И я пою этот гимн,

Посвященный бро-о-окколи…

Тобольцев замер. Гимн брокколи. Прекрасно.

В защиту животных

Всей планеты нашей.

У мальчика определенно прекрасное умение владеть словом. Он за ним в карман не лезет. И переспорить нет никакой возможности. Но вот голос…

Я хочу, чтобы лошади

По земле цо-о-окали.

Ида Ивановна утверждала, что у внука очень редкий тембр – альтино. И если не сломается в пубертат, мальчика ждет прекрасная вокальная карьера. А вот им-то сейчас как не повеситься от таких гимнов собственного Ваниного сочинения, исполняемых высоким пронзительным голосом на пределе терпения ушей окружающих.

А люди питались

Растительной кашей!

Пение стихло. Тобольцев-старший пару раз приложился лбом к стене, а потом вздохнул и пошел на кухню. Откуда на всю квартиру пахло этой самой растительной кашей.

* * *

Дуня отключила плиту и плотно накрыла крышкой кастрюлю с борщом. Пусть настаивается – ароматный и наваристый. По соседству от кастрюли на сковороде томились зеленые стручки фасоли. Дуня не знала, будет ли ценитель растительной пищи их принимать в таком виде или опять заведет разговор о полезности «растительных каш», и тогда содержимое сковороды перекочует в блендер.

За спиной хлопнула дверь. Дуня обернулась. На кухню вошла Таня. Она выразительно посмотрела на фасоль и поинтересовалась:

– Это заготовка для растительной каши?

Дуня утвердительно кивнула головой.

– А для людей еда есть? – дочь устроилась за столом и взяла с тарелки хрустящий белый посыпанный мелко рубленной зеленью гренок.

– Борщ, – ответила Дуня, села рядом и тоже взяла гренок.

Вообще, они предназначались для борща, но выглядели так аппетитно…

– Мам, меня на свидание пригласили, – задумчиво произнесла Таня.

– Когда? – Дуня не донесла хрустящий хлеб до рта.

– Сегодня вечером. Вот думаю: пойти – не пойти…

То, что дочь нравится мальчикам, новостью не было. Нравится – еще как! И давно… да всегда нравилась, с такими-то глазищами и длинной до талии косой. С самого детства, в общем. А уж когда ей исполнилось четырнадцать и фигура приобрела плавные формы, начались свидания. То кино, то кафе, то приглашения на концерты музыкальных групп районного масштаба… И такое положение вещей Таня принимала… как данность, само собой разумеющееся. Ни разу Дуня не видела дочь влюбленной, но всегда, когда речь заходила об очередном ухажере, удивлялась: когда же успела повзрослеть ее девочка, которой совсем недавно заплетали косички и покупали платья с оборочками как у принцесс.

Сейчас предпочтение сдвинулось в сторону джинсов, футболок и высокого, забранного у затылка цветной резинкой хвоста.

Таня привыкла нравиться. И Дуня не раз задавалась вопросом, что будет, когда ее дочь влюбится. Наконец-то и по-настоящему. Ведь однажды такое случится. Не может не случиться. Как это будет? Когда это будет? Кто это будет? И что в итоге получится?

– Он тебе нравится? – спросила, разглядывая гренок.

Совсем взрослая дочь, через год школу окончит.

– Этот ботаник? Нет, конечно, – беззаботно ответила Таня, с удовольствием хрустя поджаренным хлебом. – Умненький мальчик, знающий все на свете, – такая скукотища.

Дуня хотела задать вопрос «Так зачем тогда ты думаешь о свидании с ним?», но не успела. Женское уединение было нарушено, в кухню вошел Иван со страдальческим выражением лица. Увидел сковородку с фасолью и обреченно спросил:

– Это что?

Девочки ответили хором:

– Заготовка для растительной каши!

– А для людей еда есть?

– Борщ!

И тут из-за стены под аккомпанемент двух гитарных струн громким альтино раздалось:

Я ем стручковую фасоль

И прославляю крыс и мышек,

Мой путь, как тернии, непрост,

И зло в затылок вечно дыши-и-ит!

Дуня закусила губу, чтобы не расхохотаться. Вот уже полгода, как сын увлекся стихоплетством, оставляя строки своей высокой поэзии везде, где только можно: на тетрадных листах, полях журналов, салфетках. Самой эффектной в этих текстах была подпись, завершающая каждое творение. Росчерк с вензелями – ИИ. Дуня была уверена, что над придумкой этого росчерка Ваня провел очень много времени. К переходному возрасту сына она относилась философски, к его громким песенным лозунгам – с юмором. Дуня с интересом наблюдала за творческими поисками собственного ребенка. Бунтарская пора, что поделать. А вот муж воспринимал все очень болезненно. Даже сейчас вид у него был как у человека, который мучается острой зубной болью.

Дуня поднялась, подошла к Ивану и утешающе поцеловала его в щеку.

– Сейчас обедать будем. Ты со сметаной?

Он кивнул головой. Звуки двух струн за стенкой смолкли.

Когда подающий большие надежды ИИ зашел в кухню, на столе стояли три тарелки с борщом. К ароматному первому прилагались сметана и хрустящие гренки с зеленью.

С трудом оторвав взгляд от всего этого великолепия, сын с тоской посмотрел на сковороду:

– Это что?

Ответ прозвучал слаженным хором:

– Заготовка для растительной каши!

Часть 3. Май, Июнь, Июль

Вибрации

За все четыре с половиной года обучения Майя не видела подобного столпотворения в холле. Такое ощущение, что перед стендом с объявлением собралась вся консерватория.

– Сева, ты в курсе, что случилось?

Разумеется, Шпельский был в курсе.

– Сегодня в пять в малом зале Гарретт дает мастер-класс.[2]

На осознание потребовалось время.

– Гарретт? Тот самый? Дэвид Гарретт?!

– Тот самый! – передразнил ее Севка. – Ты знаешь другого ДЭВИДА ГАРРЕТТА?

– Ого… – только и оставалось сказать. Ну, тогда понятен такой ажиотаж.

А ведь и в самом деле, у него же гастроли в Москве. А у Майи даже мысли не мелькнуло сходить на концерт. Нет, не так. Мысль мелькнула и тут же была отброшена. Одна не пойдет, Илье некогда. Да и у Майи тоже много дел. Она стоит на пороге огромных перемен в жизни. У нее свадьба в феврале. Свадьба! Поэтому сейчас внимание – только учебе, постараться все, что возможно, сдать заранее, получить «автоматы» и максимально разгрузить январь. Ведь надо еще к свадьбе готовиться. Вот завтра, например, Майя и мама Ильи едут к какой-то удивительной мастерице-портнихе. Платье заказывать. Точнее, сначала обмеряться и обсуждать. Не до концертов виртуозов тут уж.

– Ты пойдешь? – прервал ее размышления Всеволод.

Майя отрицательно покачала головой.

– Начало поздно и наверняка надолго. Да и смысла не вижу. Там будет толпа народу. Посмотри, – махнула рукой в сторону стенда с объявлением. – Все скрипачи точно придут.

– И не только скрипачи, – согласился Сева. – А даже некоторые контрабасы. Но тебе придется присутствовать.

– Почему это придется?

– Потому что, МайМихална, – Севка покровительственно обнял ее за плечи. – Ты в четверке тех, кого отобрал деканат. Именно над вами Гарретт Великий и Ужасный будет ставить свои бесчеловечные эксперименты.

– Правда? – недоверчиво уточнила Майя.

Она такого поворота событий совершенно не ждала.

– Правда, – кивнул Всеволод. А потом вздохнул: – Правда, есть и плохие новости: Влада тоже отобрали. В каждой бочке затычка! – после добавил что-то вполголоса, а затем уже вслух: – Пошли, сейчас пара начнется.

Майя была разочарована. Она наблюдала за мастер-классом из-за кулис. Первым на сцену вышел Влад, и сейчас он с выражением крайней степени внимания слушал, что ему говорил знаменитый виртуоз. А говорил виртуоз, судя по тому, что Майе удалось разобрать, какие-то совершенно общие и банальные вещи. И это называется мастер-класс?

На Влада у Дэвида ушло от силы десять минут. И вот уже первая скрипка курса спускается в зал, освобождая сцену Майе. Девушка решительно шагнула вперед.

Гарретт улыбнулся ей, и Майя все-таки споткнулась. Ой, он настоящий. Живой. И улыбка. И ямочки. А скрипач удобнее устроился на высоком табурете, взял пачку нот и махнул рукой, предлагая начинать.

Майя приготовила для исполнения фрагмент из скрипичного концерта ми минор Мендельсона. И даже прорепетировала его с педагогом перед мастер-классом.

Девушка вздохнула и подняла смычок. Отыграет по максимуму, а там видно будет, что скажет ей мировая знаменитость.

А знаменитость, после того как смолкли звуки, пожал ей руку. И даже слегка похлопал по плечу.

– Fine, very fine. What’s your name?

Ого. А у Влада имя не спрашивали.

– May.

– Wonderful name, – сверкнул скрипач своим знаменитыми на весь мир ямочками. – And suits you. Well, what about vibrations…[3]

Кто бы Майе сказал год назад, что она будет стоять и разговаривать с Дэвидом. Кто бы ей сказал… Наверное, не поверила бы. В обморок бы шлепнулась от счастья. А сейчас стоит на сцене Малого зала Московской консерватории и разговаривает. На весьма интересные темы. Дэвид говорит по-английски свободно – и гораздо лучше самой Майи. Но она его понимает прекрасно, а кроме того, скрипач помогает себе жестами, ставит пальцы на гриф – сначала свои, потом ее.

Все ее разочарование куда-то рассеивается. Так вот что такое правильные вибрации!

* * *

Май дома не было. Илья это понял сразу, как только открыл дверь. В квартире темно, тихо и никто не выбегает встречать. А ведь уже довольно поздно, и она не предупреждала, что поедет к родителям. Может, в консерватории задержали?

Илья снял пальто, вымыл руки, переоделся в домашнее и прошел на кухню. Елена Дмитриевна уже ушла. На плите стоял еще теплый ужин. На столе – забавная, в виде ромашки, вазочка с конфетами – новое приобретение Майи. Ей нравилось обустраивать дом. Не менять его, а просто привносить какие-то свои черточки, отчего и без того теплая квартира становилась теплее.

Илья взял из вазочки конфету с ярким фантиком, повертел ее в руках, а потом положил обратно. Сегодня он собирался поговорить с Май о дате свадьбы и о том, что пора подавать документы в ЗАГС.

А ее нет.

И это так странно.

И непривычно.

Илья набрал в телефоне ее номер, но после третьего гудка вызов был сброшен. А потом пришло сообщение.

«МайМихална на мастер-классе».

А телефон, значит, у Контрабаса? И что это за мастер-класс такой, при котором свои телефоны отдают? Илья ничего не понимал. Но это непонимание продолжалось недолго, потому что через несколько секунд пришла фотография.

И на этом снимке… Май со скрипкой на сцене. Вернее, не так. Скрипку почти не было видно. Это была фотография Майи с близко стоящим крашеным блондином. Блондин был не просто близко, а совсем рядом. Он держал свои пальцы на грифе инструмента поверх ее и улыбался как довольный сытый кот! И она смотрела на него. И тоже улыбалась.

Мастер-класс, что же тут непонятного? Конечно…

Ответом Контрабасу на фотографию было краткое: «Спасибо».

В голове что-то перемкнуло. И вспомнилось, как давно, еще в самом начале, она прилепила постер с этим смазливым музыкантом на дверь спальни, как восхищалась его игрой. И это было… почти по-детски. Детская влюбленность, да… но на сегодняшней фотографии Май смотрела на скрипача с тем же самым восторгом.

Илья взял пульт и включил телевизор. Там передавали новости. Он смотрел, как ведущая что-то рассказывает, потом на экране появились кадры прямого включения. О чем был репортаж, Илья не понял, он и слов-то разобрать не мог.

Вот на Контрабаса Май не смотрит с таким восторгом никогда. Она вообще ни на кого так не смотрит. Вернее…

Илья открыл кастрюлю и закрыл ее снова. Кажется, голубцы. Наверное, надо поужинать. Майя теперь, скорее всего, нескоро возвратится. У нее же мастер-класс с богом скрипки.

Он снова заглянул в телефон и посмотрел на фотографию, чувствуя, как что-то холодное и жаркое одновременно расползается внутри.

Она ТАК смотрела всегда только на Илью. И больше ни на кого.

Все же написал Севе: «Это надолго?»

И получил вполне исчерпывающий ответ: «Наверное. С МайМихалной уже 20 минут стоит. Она ему как скрипачка больше всех понравилась».

Еще бы!

Чувствуя, что думает что-то не то и не так, Илья сказал себе: стоп. Девочка учится. Именно учится. И скоро приедет домой. А пока есть время – можно проверить рабочую почту. Он честно загрузил компьютер и честно вошел в свой почтовый ящик. Даже прочитал пару сообщений, но блестящие глаза Май не выходили из головы. Глаза и улыбка, адресованные другому мужчине.

Май зашла в дом в тот момент, когда Илья еле увернулся от дуршлага, слетевшего с кухонной полки. Просто захотелось кофе, он полез искать банку с уже молотым, открыл створку…

Таким она его и увидела, влетевшая, светящаяся от счастья и возбуждения – с дуршлагом в руке.

А он увидел розовые с мороза щеки и блестящие глаза – совсем как на той фотографии.

Дуршлаг, конечно, заставил Май удивленно притормозить, но не остановиться, поэтому Илью почти сразу обняли и поцеловали в щеку.

– Привет! Я сегодня поздно. У меня ПОТРЯСАЮЩИЕ новости!

– Да? – Илья немного отстранился и задумчиво посмотрел на предмет в своей руке.

Глупо стоять вот так, надо куда-то его положить.

– Да! – Май отняла дуршлаг и убрала на место.

Кажется, она теперь точно знала, где хранится разная кухонная утварь.

– У нас сегодня в консерватории давал мастер-класс… угадай, кто?!

– Тот, кто так и не повесился на двери спальни, – Илья никогда не думал, что способен так язвить.

– Повесился? В каком смысле? – сначала Майя растерялась, но быстро сообразила, вспомнив, как ей не дали приклеить пост с музыкантом. – А, да! Представляешь, нас четверых отобрали для мастер-класса. В Малом зале. Зал был битком! А Дэвид слушал, а потом указывал на ошибки и давал советы! Это так здорово!

– Действительно, здорово, – голос Ильи звучал ровно-ровно. – И у тебя нашел ошибки?

Она засмеялась:

– У всех есть ошибки. Зато он очень понятно объясняет, совсем не так, как наши преподаватели. И я наконец поняла, что такое правильные вибрации. Ты ужинал? – Майя еще раз обняла его крепко-крепко.

Илья понял, что это от избытка эмоций. Да оно и ясно. Правильные вибрации. Да.

Правильные вибрации…

Кажется, он собирался сделать кофе, для чего искал уже молотые зерна. Снова открыл дверку. С полки свалился дуршлаг. Илья не стал его ловить – насладился грохотом и задумчиво посмотрел на упавшую посуду.

– Мне надо поработать, я не голоден, – и, коснувшись губами макушки Май, он вышел из кухни.

* * *

От него фонило красным. С острыми темно-оранжевым и даже местами багряными всполохами. При внешнем абсолютном и даже ледяном спокойствии. Или ей кажется. Или это уже паранойя?

А вот и не паранойя. Ей стоило увидеть спину Ильи, чтобы понять. Напряжение в шее, скованность в плечах. Его спина сказала Майе все. Да еще дуршлаг этот. Бонд явно что-то скрывает. Нет, ему положено, как спецагенту, все скрывать. Но не от своей девушки же! Которая без пяти минут жена.

Настигла у двери кабинета, обняла поверх рук. И спросила прямо в спину между лопаток:

– Скажи мне, что случилось?

Молчит. Нет, не молчит. Думает. О чем тут можно думать?!

– Ничего.

Врет. Нагло и бесстыже врет. Стоит тут красный и врет!

Потянула за локоть. Повернулся лицом – однако без особой охоты.

Что случилось? О чем она не знает? Или…

Гладкие темные короткие волосы ласково скользнули между ее пальцами.

– Это из – за мастер-класса, да?

Ей совершенно не нравится этот контраст между застывшим лицом, ровным голосом и видимым напряжением в шее.

– Что происходит, скажи мне!

– Май, – этим так пугающим ее теперь бесцветным голосом. – Ты задержалась и не предупредила. Не делай так больше, пожалуйста.

Отчетливо поняла: дальнейший разговор бесполезен. Июль выставил внутри стену. Непонятно почему. Неясно, из-за чего.

– Хорошо. Извини, пожалуйста.

Илья кивнул и повернул голову в сторону двери кабинета. Майя отступила.

Иди.

И подумай над своим поведением.

И я тоже подумаю. Над твоим.

На кухне Майя снова вернула упавшую на пол утварь на место. И тут пиликнул телефон. Сообщение от Севки: «Пришла в себя после мастер-класса?».

Отвечать Майя не торопилась. Она внимательно изучала переписку. И еще пропущенный от Ильи. А ведь ей даже в голову не пришло проверить телефон, когда забрала его у Севы, – так полна была новыми впечатлениями и эмоциями. А надо было.

Стало немного стыдно. Но совсем немного. Майя не сделала ничего, чтобы к ней поворачивались спиной. Хотя если судить по фото…

Она прижала ладонь ко лбу. Севка словно специально момент и ракурс выбирал! На этом фото кажется, что Дэвид ее обнимает. Хотя Майя прекрасно помнила, о чем они говорили в тот момент. И как Дэвид ей пальцы ставил – довольно жестко и бесцеремонно беря за руку. Нет, оно того стоило, конечно.

А может, и нет…

Майя не выдержала и прыснула, осознав в полной мере весь масштаб… явления. А потом тут же зажала себе рот ладонью.

Ох, Июль.

Ох, Илья Юльевич.

Ко всем своим многочисленным достоинствам ты еще и Отелло. Найти тебе гуталин? Ладно, обойдемся конфетами на первый случай. Хотя хочется надеяться, что продолжения банкета не последует.

Спустя десять минут Майя, надевшая поверх джинсов и блузки фартучек с надписью «Девушка Бонда», с подносом, на котором красовались чайник под кошкой-грелкой, вазочка-ромашка с конфетами, сахарница и чайная пара, чинно постучала в дверь кабинета. И получив утвердительный ответ, дверь открыла.

Отелло Юльевич в очках на своем идеально ровном носу сидел за ноутбуком. Типа, работает. Ну-ну.

Поднос аккуратно поставлен на край стола.

– Я заварила твой любимый чай. И попробуй конфеты. Очень вкусные. Совершенно особые.

От экрана он повернулся только после паузы. Взгляд внимательный. Уже чуть более живой.

– Чем они особенные?

– Они помогают при острых приступах ничем не обоснованной ревности.

И мягкий поцелуй в упрямо поджатые узкие губы. Который почти тут же перестает быть мягким. Становится жестким, требовательным, собственническим.

Даже свою неправоту он признает в собственном, Июльском стиле.

И когда они вспомнили о чае, он безнадежно остыл, несмотря на все усилия грелки-кошки.

Явление Майи

Черный «мерседес» ждал ее на привычном месте. К нему Майя шла под перекрестным огнем взглядов. Самых разных, но большей частью – завистливых. Шла, глядя ровно перед собой и подняв от зимнего ветра ворот черно-серой кроличьей шубки до колен. Да, и это тоже куплено на его деньги. Деньги мужчины, чье имя, так же как ее, теперь обсуждали за спиной Майи, – спасибо тем ток-шоу. Обсуждали, не слишком стесняясь в выражениях.

– Почему ты не скажешь им, что выходишь за него замуж?! – бесновался периодически Шпельский, который все еще не научился мириться с несправедливостью. – Они бы заткнулись.

– Они никогда не заткнутся, – Майя легко сжимала тогда пальцы Севки. – И прошу тебя, не лезь в это. Ты же мужчина, что тебе до этих сплетен.

Сева в ответ лишь смешно сопел. Он с ней. Концерты в галерее отыграны и окончательная черта подведена. И по одну сторону от черты с Майей остался лишь Всеволод.

Навстречу девушке вышел с водительского места Виктор Тарасович. Да, у нее получилось все-таки разговорить молчаливого водителя Июля. И она знала теперь его имя, и что он уже больше десяти лет работает на Илью Юльевича, и даже то, что он выращивает на даче совершенно потрясающего вида и размера тыквы. Между прочим, Майя вместе с Виктором Тарасовичем весь ноябрь посвятили спецоперации по пристраиванию урожая в хорошие руки. Илья даже не знал, что фантастическим тыквенным пирогом они обязаны не только Елене Дмитриевне, но и водителю. Это была их маленькая с Виктором Тарасовичем тайна.

– Не замерзла? – перед ней открыли заднюю дверь. Это тоже часть традиции. Майя положила туда скрипку, а сама устроилась впереди.

– Нет, не успела. Не опоздаем?

– Не должны.

Это было сродни возвращению. Хотя в голове упорно крутилась фраза про два раза и одну реку. И не сравнивать невозможно. Она вспоминала себя годичной давности. Как пришла сюда.

За своим счастьем.

И приемная та же. И секретарь все такой же строгий и невозмутимый.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

И тот же ровный тон. И все так же. И все же что-то иначе. Но что-то – неизменно. Например, ее собственный непослушный язык.

– Вы не волнуйтесь, я сегодня играть здесь не буду! Я даже без скрипки, – Майя развела в стороны руки.

– Жаль. Это было очень яркое событие в жизни нашего офиса, – улыбка была ни на губах, ни в глазах. В голосе. – Я сейчас сообщу Илье Юльевичу, что вы пришли.

Да, все иначе. Совсем.

Майя расстегнула две верхние пуговицы на шубке и ослабила шелковый платок на шее, наблюдая, как секретарь снимает трубку с аппарата. В этот же момент в приемную зашла какая-то дама с бумагами в руках. Офис, у всех дела. И только Майя здесь потому, что собирается… нет, не играть на скрипке. А ехать со своим женихом за обручальными кольцами.

– Илья Юльевич, к вам пришли, – раздался ровный голос. – Да, Майя, – секретарь посмотрела на девушку. Ответ был явно уже не нужен, но Майя кивнула. Да, это я.

И тут же почувствовала на себе очередной сканирующий взгляд. Да не привыкать уже. Смотрите, не жалко. Она повернула голову, разглядывая абстракцию в раме на стене. Обернулась только на звук открывшейся двери.

– Я еще не закончил, подожди минут десять, – Илья вышел из кабинета, приглашающим жестом придерживая дверь. – Хочешь чаю?

Она прошла внутрь, чувствуя спиной пристальный взгляд. И под слова Ильи: «Светлана Егоровна, сделайте нам чаю» – дверь закрылась.

Шубка и платок не без помощи Июля пристроены в шкаф, а Майя оглядывается. Совсем другой кабинет. Совсем не тот, что дома. И больше раза в три, и стиль совершенно иной – функциональность и хай-тек. И огромное панорамное окно, которое манит.

Майя прошла к окну. Замерла. Коснулась кончиками пальцев стекла. И обернулась.

– Отсюда хорошо слышно скрипку в приемной?

– Ты хочешь проверить?

Нет, она уже другая. Повзрослела. И октябрьский урок Майей выучен на пять с плюсом. Счастье любит домашнюю тишину, а тягу к публичным представлениям ей есть где реализовывать.

Но как же хочется поцеловать. Когда он так рядом. Именно здесь и сейчас поцеловать. Кто бы ей сказал год назад, когда она ежилась под его взглядом в переговорной, что будет целовать этого мужчину у него в кабинете?

А, нет. Не будет. Она взрослая.

– Возможно. Но не сегодня, – Майя сделала крошечный шаг назад. И снова прижалась пальцами к стеклу.

И заметила на его лице секундный отблеск разочарования.

Ты?! Ты тоже?! Думаешь об этом же?!

– Посидишь? Подождешь?

Нет, конечно! Поеду с Виктором Тарасовичем кольца покупать. И вообще – перестань. Пе-ре-стань так на меня смотреть! А то я тебя точно поцелую! Вот прямо в этом твоем черном костюме и галстуке! Такого чужого когда-то и такого родного сейчас. Вот поцелую ведь! И тут как раз по закону подлости нам чай принесут.

– Буду вести себя тихо и чинно.

– Ну, если уж отказалась сыграть для Светланы Егоровны…

– Еще успею.

Отойди от меня, умоляю!

Он вздохнул, словно признавая поражение. Протянул руку, чтобы поправить ее стянутые в хвост волосы. Потом погладил по щеке. И кратко поцеловал в висок.

– Еще успеешь, – и все же отступил. – Располагайся.

А тут как раз и чай принесли. В раскрытой двери кабинета Майя увидела несколько любопытных лиц. Кажется, ее появление произвело фурор. Эх, жаль все-таки, что без скрипки…

* * *

В приемной генерального директора было настоящее столпотворение. Несмотря на то, что до конца официального рабочего дня оставалась всего четверть часа.

– Ну как? – это бухгалтерия.

– Что как? – секретарь в строгих очках деловито впечатывает необходимую информацию в бланк приказа.

– Как Илья Юльевич?! – это экспертный отдел.

– Нормально.

– Что делает? – снова бухгалтерия.

– Документы подписывает.

– И все?! – включается отдел продаж.

– А этого мало?

– А она? – все-таки бухгалтерии надо больше всех знать.

– Она не мешает ему работать, в отличие от вас.

– Мы не мешаем! – на диво слаженным хором.

– Вы мешаете мне.

Железной рукой в две минуты Светлана Егоровна наводит на своей территории идеальный порядок и тишину, не выдав ни крупицы информации о загадочной гостье шефа.

* * *

Виктор Тарасович стоял на пороге бухгалтерии с бумажками в руках. Дело касалось бензина, и за автомагазин еще надо было отчитаться. А его никто не замечал, и, кажется, это к лучшему. Рабочий день почти подошел к концу, обычно женщины в это время уже начинают наводить красоту, но сегодня… пожалуй, лучше по поводу бензина подойти утром.

– Ну и как она? – вела допрос Галина Николаевна.

– Да ничего особенного. Любая так будет выглядеть, если приодеть. Но моло-о-о-денькая… – отчитывалась Аллочка в откровенном декольте.

– И слава богу, – подала голос Мария Петровна, женщина пышных форм и пенсионного возраста, которая, однако, на заслуженный отдых не собиралась.

– Чего слава богу?

– Не один. А то куковать одному-то не сладко, поди. Может, еще образуется.

– Чего образуется? – накинулась на нее Аллочка. – Там по телевизору показывали, каких он любит. И никакого «куковать» не было. Это мы тут: «Ах, Илья Юльевич, какой хладнокровный, человек-лед», а потом выясняется, что в этом льде такие черти водятся – ноги от ушей и грудь с силиконом!

– То-то я смотрю, ты после тех шоу одежду сменила, – усмехнулась Мария Петровна, намекая на декольте Аллочки.

Та слегка покраснела. Виктор Тарасович понял, что пора давать деру.

– Куда? – раздался командный голос Галины Николаевны. – Куда это вы собрались, Виктор Тарасович? А документы?

– А-а-а… ну да… – не успел. – Вот это самое, тут еще вот…

– Ты чего у дверей толчешься? Давай сюда все, что принес, – сладким голосом пропела Аллочка, сама подлетев к Виктору Тарасовичу и забрав бумаги. – Может, чаю? Весь день в машине, устал, наверное. Галина Николаевна, у нас чайник горячий?

– Горячий!

– Ты садись, садись, Виктор Тарасович. Вот скажи нам, откуда взялась эта… гостья?

– Какая гостья?

– Да та, что сейчас в кабинете Ильи Юльевича. Ты привез?

– Я в кабинете у Ильи Юльевича не был и не знаю, кто сейчас у него там, – водитель старался как мог противостоять осаде.

Но бухгалтерия – это очень страшно! В ней столько скрытой силы.

– Ты нам зубы не заговаривай, – включилась в допрос Галина Николаевна, поставив перед Виктором Тарасовичем кружку с чаем. – Ты – личный водитель шефа. Ты все знаешь про его жизнь: с кем ездит, куда ездит, с какими женщинами по ресторанам ходит. Ходит же?

– Очень вкусный чай, – главное, не захлебнуться.

Помощь пришла от Марии Петровны:

– Да что вы пристали к человеку? Он на то и личный водитель, что язык за зубами держать умеет. Если бы болтал как вы, то ездил бы экспедитором. Девушка зашла в кабинет, эка невидаль.

– Да вы просто не видели ничего! – у Аллочки от возбуждения даже глаза расширились. – Он сам, САМ дверь открыл! Вот когда вас туда вызывают, человек-лед даже голову от документов не отрывает, а тут и дверь открыл, и спросил, хочет ли чаю, и голос такой… мягкий, я даже не знала, что он умеет таким говорить. А ничего особенного в ней и нет вообще. Так, молодость, которая, как все мы знаем, проходит быстро. Чем же девчонка его так окрутила?

Кружка со стуком опустилась на стол. Виктор Тарасович поднялся на ноги.

– Значит, так, чай был вкусным, а мне пора. Да и вам бы по домам. А Майя окрутила тем, что человек хороший. Бывает такое – хороший человек. Это тот, который порядочный, добрый и верный. И все у них как у людей. По-людски, значит, по-семейному. Еще бы ребеночка народили, так вообще было бы хорошо. А слушать ваши бабьи сплетни противно. Для таких, как вы, эти самые шоу и придумывают, чтобы было о чем языками чесать.

Бухгалтерию Виктор Тарасович покинул как раз в тот момент, когда из приемной вышли Илья Юльевич и Майя.

Это было настоящее представление. Столько народу собралось в коридоре по очень важному делу! Важнее не придумаешь. Каждому хотелось увидеть необычную гостью шефа.

* * *

Майя молчала всю дорогу. Водителя Илья отпустил и за рулем был сам. Ему очень хотелось ее поцеловать. Еще там – в кабинете, прижать к себе и долго целовать лицо: глаза, щеки, губы. Он чувствовал себя мальчишкой. Там. И приходилось сосредотачиваться, ставя подписи на приказах и деловой корреспонденции, пока Май тихо пила чай. Совсем-совсем чинно.

– Какое ты хочешь? – Илья все же нарушил тишину салона и получил незамедлительный ответ.

– Круглое!

Голос Майи звенел. Волнуется.

Припарковались без проблем. Темный город в уличных огнях. Темный салон автомобиля. Напротив – светящиеся окна магазинов.

– Май?

Она повернула голову. И он все-таки коснулся ее губ. Медленно. Аккуратно. Нежно.

Все хорошо, Май, все хорошо.

В магазине посетителей не было. В такие магазины заходят нечасто и не все. Яркие витрины ослепляют золотом, платиной, бриллиантами, сапфирами, изумрудами, рубинами. И брендами. Май стояла перед всем этим великолепием и молчала. Илья даже не знал, видит она то, что так красиво разложено перед ее глазами за стеклом, или нет.

Наконец девушка подняла голову и попросила:

– Выбери мне сам.

Он точно знал, что делать этого не будет.

– Это твое кольцо, – тихо сказал Илья, чуть наклонив голову. – Просто не торопись. Внимательно рассмотри каждое и скажи, какое ты хочешь… нет, не хочешь, а будешь носить, – потом немного помолчал и повторил, – какое из этих колец ты будешь носить.

Май кивнула и снова обратила свой взгляд на витрину. На этот раз – осмысленный.

Продавец старательно и лучезарно улыбалась.

Выбор пал на простой тонкий слегка выпуклый ободок из золота.

– Картье, отличное решение, – прокомментировала продавец. – У нас есть такие же, но с бриллиантом, вот посмотрите сюда, может быть…

Май беспомощно обернулась к Илье.

– Нет, нам именно это, – сказал он, – и если размер не подойдет…

– У нас есть другие, – заверила продавец.

Кольцо вынули и положили на обтянутую замшей плоскую подушку.

– Прошу вас… – приглашающим жестом.

Покупатели расположились в удобных креслах за изящным столиком.

Подушка с украшением легла перед Майей.

Майя не шелохнулась. Она смотрела на кольцо. Словно то было живое. И они знакомились.

– Знакомьтесь! Алиса, это пудинг! Пудинг, это Алиса[4]!

Пауза затягивалась.

– Что-то не так? – послышался голос сотрудницы магазина.

Илья взял украшение, потом руку Майи и надел на ее безымянный палец кольцо. Кольцо оказалось впору. Май завороженно смотрела на свою руку, потом пошевелила пальцами, а потом наконец подала голос:

– Ничего так. И не мешает.

А Илья все никак не мог понять, это то самое кольцо или нет. Еще утром он не задумывался над этим вопросом. Утром было все ясно: по окончании рабочего дня они заедут в магазин, выберут то, что понравится, и все. А оказалось, что вот и не все. Он вдруг отчетливо понял, что хочет, чтобы Майя это кольцо носила и чтобы ей было удобно в нем. Много лет удобно.

– Может, еще что-то хочешь посмотреть?

– Меня все устраивает! – она все еще глядела на свою руку, а потом вдруг повернула голову. – Давай выбирать тебе!

– Я уже выбрал.

– Какое?

Илья обратился к продавцу:

– Такое же, будьте добры.

И ему дали такое же. И нужный размер снова оказался в наличии. И теперь уже Майя смотрела на мужскую руку и даже легонько прикоснулась к ней пальцами.

– Тебе идет обручальное кольцо, Июль.

Он улыбнулся:

– Ну, раз идет… Значит, берем.

Они одновременно сняли и вернули украшения.

На замшевой подушке лежали два кольца.

– Да, – тихо проговорила Май. – Это именно те самые.

Девочка и Дракон

– Какое интересное название. Что это, Май?

Мужская рука держит нотные листы.

– Это экзамен по композиторскому мастерству. Я написала пьесу для скрипки и контрабаса.

– И кто исполняет партию Девочки?

– Скрипка, естественно.

– А Контрабас, значит, Дракон?

Взгляд поверх очков.

– В МОЕЙ пьесе – да.

– Композитору, конечно, виднее, какой музыкальный инструмент лучше передает характер героя, – кладет листы на стол. – И как Контрабас, справляется с ролью?

– Между прочим, за экзамен нам поставили ОТЛИЧНО, – чихает в носовой платок.

– Дракон в финале Девочку не съедает на завтрак? – передает стакан с разведенным противовирусным лекарством.

– Нет, не съедает.

Первый глоток.

– Чем заканчивается твоя пьеса, Май?

– Она выходит за него замуж, конечно.

Второй глоток.

– А про свадьбу в твоей пьесе написано?

– Нет. Свадьба же только через неделю.

Третий глоток.

– Ты капли закапала?

– Да.

Четвертый глоток.

– Ты не надела теплые носки.

Пятый глоток.

– Врачу звонила?

Утвердительный кивок головой, и пустой стакан возвращается на столешницу.

– Хорошо. Сейчас заварю тебе травяной сбор.

– Июль, – тоном исчерпавшего все запасы терпения человека. – Прекрати обращаться со мной как с маленькой… девочкой. Это всего лишь насморк! Который почти прошел.

Женский и мужской взгляды встречаются.

– Хотя бы раз позволь мне побыть Драконом, который неожиданно обнаружил в своей пещере Девочку.

Улыбаются друг другу.

– Только сегодня.

Женские руки тянутся за заварным чайником, но остановлены мужской рукой.

– Я все сделаю сам.

Годовщина, или Четыре дня спустя

Это было обычное утро. Завтрак, кофе, обмен планами на день. Если ли бы не два «но». Одно «но» красовалось на ее безымянном пальце, другое – на его. И вот это второе «но» не давало Майе покоя. Она в очередной раз уставилась на тонкий золотой обруч на пальце мужской руки. Сама рука держала в этот момент чашку. А обладатель руки внимательно смотрел на Майю. Девушка словно очнулась и отвела взгляд.

– Совсем не обязательно везти меня на занятия.

– Я знаю, – негромко.

– Хорошо, – она едва слышно и удовлетворенно вздохнула. – Тогда поехали?

Спустя сорок минут «мерседес» остановился на своем обычном месте. Там, где он частенько высаживал или забирал пассажирку со скрипкой. Но сейчас она не торопилась выходить. Сидела, смотрела на мужчину за рулем и молчала. Молчал и он. И тоже смотрел теплыми карими глазами. Наконец тонкая девичья рука легко тронула мужскую, лежащую на рычаге коробки передач.

– До вечера, Июль.

– До вечера, Май.

Это все, что они могут себе позволить. И еще глазами – глубокое, глубинное, потаенное.

Дверь автомобиля захлопывается с мягким щелчком, и почти тут же он трогается с места.

* * *

– Ну и где тебя носило? – недовольно буркнул Шпельский, едва Майя села рядом. В аудитории установилась странная тишина, хотя до начала занятия оставалось еще пять минут.

– А куда мы так торопимся? И вообще, у меня есть уважительная причина опаздывать, если что. Рискну тебе напомнить, что у меня четыре дня назад была свадьба.

– В напоминании нет необходимости, – все тем же непонятно с чего мрачным тоном ответил Сева. – Все в аудитории только об этом и говорят.

Майя недоверчиво огляделась по сторонам. Все, кого она касалась взглядом, либо отводили глаза, либо утыкались в телефон. И – да, точно. Замолкли при ее появлении. Когда она посмотрела на Чеплыг, та усмехнулась и вздернула вверх большой палец. Угу, стандартное положение рук при игре на арфе, знаем-знаем.

Вот, значит, как… А как, кстати?

– Гости ваши постарались, – ответил на ее невысказанный вопрос Всеволод. – Выложили в соцсетях – и фото, и видео. Даже я в кадр попал и получил свою долю… славы.

– Ну и как тебе слава? – рассеянно спросила Майя, переваривая услышанное.

– Дрянь, – негромко, но с чувством ответил Сева. – По мнению общественности, я там был как пятое колесо и лишний.

– Если бы ты был лишний, Илья бы тебя не пригласил.

Севка хмыкнул.

– А вам досталось по полной. Всё обсудили: и вальс, и платье, и букет, и торт. Желаешь знать подробности? Я, правда, только краем уха слышал.

– Нет, спасибо, – Майя достала тетрадь. – Неинтересно.

– Привет, – рядом плюхнулась запыхавшаяся Аня. – Чуть не опоздала! Ой, а это бриллианты? – девушка бесцеремонно отвела волосы подруги от шеи.

– Да, – Майя резким движением поправила прядь.

– А чего такие маленькие? Слушай, – Аня возбужденно зашептала, параллельно разглядывая серьги. – Говорят, что мужики, когда женятся, становят жадными. Вон сережки какие крошечные. Мог бы и побольше купить. Ты это пресекай, слышишь?

Шпельский с мученическим видом закатил глаза. Дискуссию и шепоток в аудитории прекратил звонок и одновременно с ним вошедший в дверь преподаватель.

Но обсуждалась эта тема в консерватории еще долго.

* * *

Впрочем, обсуждалась она не только в консерватории. В другом районе столицы в одном из офисов «Москва-Сити» было не менее оживленно. Женская часть коллектива ждала появления шефа. Который, к слову сказать, задерживался.

– Вот что женатая жизнь с человеком делает, – резюмировала Аллочка из бухгалтерии. – Раньше в девять тридцать уже на совещании все должны сидеть, а теперь…

Послышался звонок внутреннего телефона.

– Марию Петровну просят зайти, – раздался в трубке голос Светланы Егоровны.

Главный бухгалтер поднялась из-за своего стола, захватив ежедневник и ручку.

– Ни пуха вам, – напутствовала Аллочка и добавила, – кольцо-то, кольцо посмотрите – на пальце? И какое?

Мария Петровна глянула на Аллочку и сказала:

– Замуж тебе нужно, вот что.

После чего покинула кабинет, чуть не столкнувшись в дверях с молодым юристом Жанной, которая занималась договорами поставок.

– Умираю, как хочу кофе, – упала она на стул. – У вас есть?

– Растворимый.

– Давайте. Слушайте, я в выходные в инстаграме наткнулась на свадьбу нашего Замороженного принца. Боги-боги… кто бы мог подумать… – Жанна выразительно закатила глаза.

– Торт видела? – оживилась Аллочка.

– Да-а-а… там еще крохотные пирожные были!

– А цветы?

– А вальс! Он умеет танцевать!

– А гости? Ты заметила…

– А ты видела…

– А…

– Все, конечно, по высшему разряду, но невеста моло-о-оденькая…

– Вот и я думаю, поторопился, – согласилась Аллочка, – совсем же еще жизни не знает. Как они жить-то будут? С таким, как шеф, на одной молодости не выедешь. Я как вспомню себя в двадцать лет – ветер в голове!

– К двадцати восьми мало что изменилось, – Мария Петровна стояла на пороге кабинета.

– А вас что, уже отпустили?

– Уже. Ну-ка, девоньки, и мне, пожалуй, кофейку не помешает.

– Ну и как? – глаза Аллочки горели от любопытства. – С кольцом?

– С кольцом, – хмыкнула Мария Петровна.

– И как оно?

– Кто?

– Кольцо!

– Кольцо как кольцо, – пожала плечами главный бухгалтер, – обычное.

– И никаких бриллиантов? Или там… инициалов?

– Никаких.

– Вот и платье у невесты было каким-то уж очень простым, – Аллочка осуждающе покачала головой. – Кружева там если только, но никакого эффектного выреза, никаких тебе жемчугов или колье. Даже диадемы не было. Кажется, деньги есть, а выбирают…

– Ты ничего не понимаешь, – Жанна считала себя знатоком высокой моды и посмотрела на подругу чуть свысока. – Чем меньше всего, тем элегантнее. У платья кружева дорогущие и вообще там атлас. Я в комментариях читала, что платье на заказ шили – это эксклюзив!

– Ну, я не знаю, какой там эксклюзив…

– Свадьбу обсуждаете? – в кабинет вошла начальник отдела продаж.

– Видели?

– Видела.

– В сети?

– Да нет, почему же, только что из кабинета.

– И как? – хором спросили Аллочка и Жанна.

– Как обычно, – пожала плечами начальник отдела продаж. – Завтра в девять тридцать будет совещание по новому жилищному комплексу. Мне надо отчет успеть подготовить. Мария Петровна, я вам вчера служебную к счету отправляла.

– Да-да, – подтвердила главный бухгалтер, – видела. Всё согласовали.

– Отлично.

– Вот ведь, – вздохнула Аллочка, – кажется, женился, наслаждайся, так нет – в девять тридцать совещание!

– А тебе-то что? – поинтересовалась Жанна. – Ведь не тебя же вызывают.

– Да я в общем рассуждаю. Никакой романтики. Не верю я в этот брак. Не верю.

* * *

Он приехал домой довольно рано. Так, что Майя едва успела все приготовить.

– Здравствуй, Май.

– Здравствуй, Июль.

Традиционный поцелуй в щеку. А еще она не удержалась и взяла его за руку. И коснулась безымянного пальца. На месте. На месте. Да, она ведет себя глупо, но ей нравится касаться обручального кольца своего мужа. И он догадывается об этом. Да что там догадывается – знает. Потому что ответно сжимает ее руку. И она чувствует под губами его улыбку.

– Май, ты оформила заявление?

Она со вздохом отступила, наблюдая, как Илья раздевается. С утра ей была выдана четкая инструкция по замене паспорта. И уже начали спрашивать ее исполнение.

– Нет. Не успела.

– Постарайся завтра, хорошо? До занятий.

Майя послушно кивнула, снова взяла его за руку и повела в полутемную кухню. На столе красовался торт с гордой одинокой свечкой.

– Какой повод?

– Ровно го-о-од наза-а-ад… – она щелкнула зажигалкой, и свечка загорелась маленьким желтым огоньком. А потом Майя обернулась. В глазах Ильи крошечными яркими пятнами отражалось пламя свечи. – Я к вам пришел навеки поселиться. И тапочки свои принес притом.

– Это мы сейчас отмечаем годовщину гастролей Михаила Львовича в Шанхае? – уточнил он очень серьезным голосом.

– Да. Папа даже не подозревает, с каким успехом он гастролировал по Китаю! Поможешь мне?

Майя изо всех сил надула щеки.

– Подожди, когда задуваешь свечку, надо обязательно загадать желание, – сказал Илья, а потом после паузы спросил: – Загадала?

– Да, загадала, – выдохнула весь заготовленный воздух ему в ухо. – Люби меня всегда!

Еще один глубокий вдох, шумный выдох – и свеча задута. На кухне снова стало темно, а Майе на плечи легла теплая рука.

– Буду, – тоже в ухо. – Желания задутых свечек сбываются обязательно.

На них, обнявшихся, едва хватало падавшего из прихожей света. Надо включать освещение и ужинать, а потом пить чай с гастрольно-тапочным тортом. Илья обнял ее еще крепче и снова заговорил на ухо.

– Мне все-таки интересно, как ты тогда решилась на такую душещипательную историю про гастроли родителей?

– Кто не рискует, тот не… – обернулась и поцеловала в любимый гладкий подбородок. И окончила торжествующе: – Тот не носит фамилию Королёва!

В темноте его улыбка звучала неприкрыто. А вот лицо, когда зажегся свет, было спокойным. Лишь голос выдал веселье:

– Главное, чтобы Королёва с паспортом не тянула.

Первые гастроли

– Он ужасный человек, ужа-а-асный. Бедная его жена.

Всхлипывания Аллочки из бухгалтерии слышали все, кто выходил в коридор, даже сам ужасный человек, который решил наведаться к программистам лично.

У программистов его не ждали, но визит пережили стойко.

Светлана Егоровна предпочитала молчать – просто выполнять указания. Два дня назад, решив сделать приятное шефу и начав разговор со слов «Вчера в новостях показывали триумф Большого в Вене…», поспешно закончила фразой: «Еще кофе?»

Чертова Вена! Нет, он все понимал и радовался. Первые гастроли. Ее первые гастроли, возбужденные глаза, радостная улыбка, незамолкающий рот:

– Вена! Ты представляешь?! Венская опера! Это же мечта папы! И Севку заодно повидаю, я ему вчера звонила, он будет ждать, уже целый список продиктовал того, что надо привезти. И почти все – продукты!

Нет, он, конечно, понимал, понимал абсолютно, радовался и гордился. А как же иначе? И чемодан ей упаковывал сам (чтобы концертное платье не помялось!), и носки теплые положил (там зимой с отоплением в отелях не очень), и аптечку (на всякий случай под рукой должно быть все), и в аэропорт отвез сам. Только…

Теперь не находил себе места. Май не встречала, не ужинала с ним, не прижималось вечерами, не целовала на ночь. Он скучал очень, сидел на работе допоздна, внушая себе, что дел невпроворот, подчиненные тихо вешались и, кажется, тоже начинали проклинать Вену. Хотя он, конечно, и вида не подавал, что это все из-за города. Между прочим, великого города. Пропади он пропадом.

Она звонила. Каждый день. А то и по два раза на день:

– Привет! Тут так красиво! Я видела Дунай! Я сейчас фотографию скину!

– Сегодня встречалась с Контрабасом. Он стал еще упрямее и прожорливее. Мы обедали вместе, передавал тебе привет!

– Я видела такой галстук с Санта-Клаусом!!! Шикарный, да. Но что-то в последний момент остановило от покупки. Подумала – «не твой стиль».

– У них тут необыкновенный оркестр! А как они играют Штрауса! Но мы не хуже, вот честно!

Вчера он ужинал у мамы. Мама была в форме и держалась великолепно. Только под конец, прощаясь, сказала:

– Знаешь, я очень жду приезда Майи. Поторопилась бы. А то к ее возвращению никого живого не останется в радиусе трех метров от тебя.

Она прилетает послезавтра. Осталось всего ничего. Сегодня, завтра… Надо попросить Елену Дмитриевну приготовить что-нибудь… Пирожки. Майя очень любит ее пирожки. Ну и подарок купить… Первые гастроли все-таки… И какое-нибудь снотворное для себя. Совсем отвык спать в одиночестве.

В коридоре стало тихо. Аллочка успокоилась. Вот и славно. Вызвать к себе юристов, что ли? Договор к обеду не успели подготовить…

Через два дня в зале встречи аэропорта стоял высокий темноволосый мужчина. Вся его почти неподвижная поза говорила о спокойном ожидании. В руках – аккуратный букет. Рейс Вена – Москва проследовал без задержек, пассажиры уже прошли паспортный контроль. Среди группы людей с музыкальными инструментами выделялась молодая длинноволосая брюнетка со скрипичным футляром за спиной и небольшим чемоданом на колесиках. Выйдя в зал встречи, она сразу нашла глазами высокого мужчину в черном пальто и направилась к нему, не сдерживая радостную улыбку.

– Здравствуй, Июль.

Он протянул букет.

– Здравствуй, Май.

Она опустила лицо в цветы и вдохнула нежный аромат, а потом подняла на мужа счастливые глаза:

– Поехали домой. Я так соскучилась.

Вторая скрипка

– И сколько твой муж заплатил за это?

Майе перекрыли выход из репетиционного зала.

– Он ничего не платил, – устало сказала она невысокому плотному мужчине и добавила, – освободите дорогу.

– Это я должен был стать второй скрипкой, я! Два года ждал, все в оркестре знали, что следующий – я, – его глаза смотрели на молодую женщину с ненавистью. – А тебя-то за какие заслуги? Дирижеру понравилась? Сколько ему сунули, чтобы ты понравилась?

Майя подняла глаза и отчетливо произнесла:

– Какая разница – сколько? У вас этого все равно нет, – а после обошла скрипача и вышла из зала.

Настроения не было. Прошло всего несколько дней с тех пор, как она стала второй скрипкой оркестра – небывалый успех, головокружительный для человека, который прослужил в театре всего три года.

Первое чувство – «не верю!», как тогда, когда ее взяли в труппу после прослушивания. Я?! Не может быть! И счастье, как радуга на небе после дождя. Я – вторая скрипка!

– Папа, я вторая скрипка! Ты только представь!

– Севка, это невероятно, но меня назначили второй скрипкой!

– Я стала второй скрипкой, Июль, в оркестре, где есть всевсе цвета и звуки… Ты рад?

– Я горжусь тобой, моя скрипачка.

Ликование было недолгим. Вслед за новостью тут же последовали шлейфом сплетни и домыслы. Майя просто физически ощущала, как за ее спиной ведутся доверительные разговоры:

– Этого следовало ожидать.

– Через год станет первой, вот увидите.

– Я слышал, там столько денег отвалили.

– А я слышала, что обещали дачу отстроить.

И никто, абсолютно никто не желал верить, что это она сама, ежедневными репетициями, внимательнейшим изучением партитур, пометок, оставленных композиторами, вдумчивостью, обсуждением нюансов с маэстро и снова репетициями.

Никто.

Всего несколько человек из оркестра поздравили и еще те, с кем Майя не пересекалась по карьерным делам, – танцоры и певцы, да буфетчица – Тамара Семеновна, добрейшая женщина. Так Майя начала постигать цену успеха.

Возвращаться домой после репетиции не хотелось. Хотелось пройтись, проветрить голову, привести свои мысли и эмоции в порядок. Она вышла из театра и направилась к консерватории – ноги сами понесли туда, в родную альма-матер. Теперь из ее дверей выбегали другие студенты, казавшиеся Майе совсем юными. И наивными. Когда-то такой была и она.

– Майя? – кто-то окликнул женским голосом.

Она обернулась и даже не сразу узнала. Аня и не Аня одновременно. Они не виделись почти с самого с выпуска. Пару раз после встретились и все – жизнь развела. Внешне бывшая сокурсница практически не изменилась, а вот стиль одежды – нарядный гламур. Надето все лучшее сразу – и из одежды, и из украшений.

– Привет.

– Слушай, я так рада тебя видеть, – затараторила Аня, параллельно оглядывая-ощупывая Майю оценивающим взглядом. – Ты что здесь делаешь?

– Решила пройтись, посмотреть на родные стены.

– А-а-а, – протянула она. – А я тут вылавливаю своего друга, он подрабатывает семинарами. Ну как друга, выступаем вместе. Давай, если есть время, пойдем посидим в кафе, сто лет тебя не видела.

Время изменило одежду Ани, но не изменило ее саму. Майе по-прежнему даже поддерживать беседу не пришлось – только слушать. И как прежде, долго она не выдержала, через четверть часа, сославшись на срочные дела, ушла. А в ушах заезженной скрипучей пластинкой крутился-продолжался монолог:

«Все еще с ним, да? Ну, ты тогда правильно все сообразила. А я помыкалась-помыкалась, ну что эти областные филармонии, там ловить нечего абсолютно, а потом нашла одного импресарио. Пришлось, конечно… Вот почему все через постель в нашем деле, а? Зато устроил нашему квинтету выступление в Ницце! Представляешь, я прошлым летом была в Ницце! Какой-то олигарх катался на яхте, устраивал там летние пафосные вечеринки, а мы на них выступали. Самого олигарха я не видела, зато познакомилась с его то ли партнером, то ли другом. Пять дней пробыла типа девушкой друга олигарха и видишь – кольцо с каким бриллиантом? А у тебя, я гляжу, все те сережки свадебные маленькие. Говорю же, когда женятся, становятся жадными. Зато в Большой устроил. Это очень круто. Ну, расскажи, как вы живете? Гуляет на сторону? Знаешь, я в этой Ницце насмотре-е-елась, они все гуляют. Вот все! Главное, что ты в Большом».

Майя шла по улице, чувствуя за плечом привычную тяжесть скрипичного футляра, и вспоминала Севку. Как искренне и по-детски они верили в свое будущее, светлое, наполненное музыкой, радостью и успехами. И дружбой всех музыкантов – ведь они же делают общее дело! Уминали тогда в буфете пирожки с чаем и строили великие планы.

А папа? Милый добрый папа, как ты не утратил эту веру в светлое и доброе? Как удалось пройти мимо сплетен, Ницц и скандалов, не запачкавшись?

Дома Майя раскрыла футляр и долго смотрела на свою скрипку. Гладила пальцами теплое дерево, касалась тонких струн, любовалась. Но так и не сыграла. В этот вечер скрипка болела. Она тоже непросто переживала свое повышение и хотела немного помолчать. Они отлично понимали друг друга: Майя и ее скрипка.

Илья так и застал жену в репетиционной – за разглядыванием инструмента.

– Привет, – привычно наклонился и поцеловал в макушку, а после начал ослаблять узел галстука, – как твои дела?

– Нормально, – она заставила себя улыбнуться.

– Что со скрипкой?

– А что с ней?

– Со стороны кажется, что вы знакомитесь.

Теперь Майя улыбнулась по-настоящему:

– Мы с ней разговаривали.

– Мне тоже надо с тобой поговорить.

– Да? – Майя внимательно посмотрела на мужа.

– Ты знаешь, что на этой неделе у меня важная делегация и кроме деловых вопросов для гостей организована культурная программа. Завтра намечен поход в Большой, а после спектакля – ресторан, общение в неформальной обстановке.

Майе не надо было объяснять, что это означает. Она должна быть там. После того, как отыграет в оркестре. Несмотря на усталость. Фамилия Королёва подразумевает обязанности и понятие «должен».

– Хорошо, – проговорила негромко и снова погладила скрипку.

Завтра утром она встанет, поедет на репетицию, постарается войти в зал, высоко держа голову и расправив плечи…

– Посмотри на меня, – пальцы Ильи приподняли ее подбородок, и лицо уже не спрятать.

И он его читал. Внимательно, пристально, а потом сказал:

– Это будет всегда. Чем выше и дальше ты будешь забираться, тем больше завистников и недоброжелателей окажется вокруг, а еще больше – домыслов. Но ведь это не значит, что ты остановишься, правда?

Понял. Все понял сам. А она думала, не замечает, слишком занят делегацией, не до театральных глупых сплетен ему.

А он понял. И как-то разом отпустило.

– Я буду играть.

– Вот и славно, – легкий поцелуй в лоб. – Уже поздно. Скрипке пора спать.

Когда Майя проснулась следующим утром, его уже дома не было. Только на соседней подушке лежал лист бумаги. Четкий почерк с резкими выбросами вверх и вниз. Письмо от Июля. Чуть позже, по дороге на кухню, она положила его в скрипичный футляр.

Елена Дмитриевна напоила вкусным кофе с булочками. Потом Майя проинспектировала гардероб, решая, в чем пойти на поздний ужин с делегацией, а после начала собираться в театр.

Полтора часа спустя, зайдя в репетиционный зал и открыв футляр, она, прежде чем взять в руки инструмент, внимательно перечитала утреннее послание мужа.

«Дам вам совет, будущие поколения. Меня послушайте. Не смиряйтесь, до самого края не смиряйтесь. Даже тогда – воюйте, отстреливайтесь, в трубы трубите, в барабаны бейте… До последнего мига боритесь… Мои победы только на том и держались. Характер – это и есть судьба.

Майя Михайловна Плисецкая»

Лестница

Ступенька за ступенькой. На ногах удобные кроссовки. Вверх. Можно подняться на лифте – быстро, просто, комфортно.

Но Майя точно знала, что на крышу Дуомо[5] надо подниматься по лестнице. Только одолевая ступень за ступенью, осознаешь в полной мере, что ты – поднимаешься. Зачем. Ради чего.

Кружевные готические ладони раскрылись, явив в середине последнего пролета миланское небо. Такое же, как везде. И совершенно уникальное одновременно.

Лестница вдоль северной стены Дуомо ведет в небо.

Телефон пиликнул там – уже у края неба. Июль.

«Ты где?»

Вместо ответа навела камеру. Милан с высоты птичьего полета. Сообщение прочитано, ответа нет. Но Майя знает все и так.

Июль закончил дела и вернулся в гостиницу. Пора и ей поторопиться. Сегодня они идут в театр.

Спускалась Майя на лифте. Потому что ее ждала другая лестница – Ла Скала[6]. И Июль.

* * *

Фото в телефоне красноречиво рассказало о том, где в данный момент находится Май. Радовало то, что она нашла чем себя занять в его отсутствие.

Это была деловая трехдневная командировка. Итальянцы – непревзойденные мастера по части отделочных материалов, и у Ильи интенсивное расписание: несколько поездок на заводы, встречи с руководителями, обсуждение поставок продукции напрямую, минуя посредников, что значительно уменьшит затраты. Кроме этого, за неторопливыми обедами устанавливались новые знакомства и связи. Рукопожатия, вежливые разговоры, обмен визитками – целый церемониал. И по-настоящему деловые вопросы с новыми знакомыми начинали обсуждать уже за чашкой кофе, после трапезы. Другая культура, другие традиции. Илья уезжал после завтрака, а Май оставалась одна. И все же вопрос, лететь одному или вдвоем, не стоял. Италия весной была прекрасна, и оба помнили свое чуть запоздавшее свадебное путешествие. Майе удалось уладить вопрос отсутствия в театре на несколько дней, и деловая поездка стала вдруг деловой только наполовину.

Выключив экран телефона, Илья глянул на часы и понял, что времени осталось не очень много. Впрочем, если надо, Май умела собираться быстро. С этими мыслями он направился в душ, где и провел последующую четверть часа.

Любимая женщина влетела в номер в тот момент, когда Илья уже застегивал свежую рубашку.

Слегка притормозив у порога, она направилась к мужу, прикоснулась губами к его груди – где стучало сердце, и почти восторженно выпалила:

– Там так красиво, просто невозможно! Я быстро!

И тут же умчалась в ванную. В этом была она вся. Илья посмотрел на захлопнувшуюся дверь, услышал шум воды, а затем продолжил свои приготовления к вечеру. Застегнуть рубашку, завязать галстук, надеть пиджак, потом линзы… И вот линза, подцепленная из контейнера с жидкостью, в самый последний момент упала. Поэтому вышедшую из ванной Майю встретил набор негромких, но емких фраз.

– М-да… – задумчиво произнесла она в ответ.

Илья обернулся. Красноречиво выгнув бровь, мол, «я оценила набор слов», Майя прошествовала к шкафу, из которого вскоре были извлечены платье и чулки.

– В чем причина столь гневной тирады? – поинтересовалась она, скидывая с себя толстый махровый халат.

Илья не ответил. Он смотрел, как Май, повернувшись к нему спиной, надевает чулки, поставив на край кровати сначала одну ногу, а затем вторую. Он смотрел на ее стройную спину с выступающими позвонками, на собранные в небрежный узел волосы и думал о том, что эта женщина – его жена. Кажется, давно уже должен был привыкнуть. И привык. Но в некоторые моменты, наблюдая за Май словно со стороны, любуясь ею, ее почти уже зрелой красотой, Илья открывал для себя жену заново.

А Майя, будто не чувствуя пристального взгляда, потянулась за платьем и, надев его, подошла вплотную:

– Застегни, пожалуйста. И ты мне так и не сказал, из-за чего ругался.

После этого развернулась, демонстрируя обнаженные лопатки. Закрепленные на затылке волосы открывали красивую шею, от чистой кожи пахло… Май, и Илья, прежде чем взяться за язычок молнии, наклонил голову – прикоснулся губами к чувствительному месту чуть ниже уха, и потом, не отнимая губ, тихо проговорил:

– Я потерял линзы.

Ее кожа покрылась мурашками. Он поднял голову, любуясь произведенным эффектом.

– К черту линзы, бери очки и пойдем. А то опоздаем, – решительности слов Май противоречил голос, в котором недоставало уверенности.

Илья улыбнулся.

– Боишься опоздать? – спросил, повернув ее лицом к себе.

Мурашки не исчезли. Он чувствовал их под своими пальцами, трогая плечи. И целовал губы. Неторопливо. Обстоятельно.

Словно никто никуда не спешил.

Все закончилось тем, что Майя, забыв о платье, прижалась к Илье всем телом.

– С тобой я ничего не боюсь.

Большие и важные планы оказались под угрозой, потому что обоим захотелось вдруг остаться и провести этот вечер в номере, очень захотелось, но… он легко коснулся кончика носа Май и прошептал:

– Нам пора.

А после все же застегнул молнию на платье.

Пока Илья доставал из портфеля очки – линза была потеряна навсегда, Майя распустила волосы, чтобы собрать их вновь. На этот раз в аккуратную ракушку. Потом она красила губы и наносила духи на запястья и шею.

Илья проверил билеты, деньги, банковскую карту, положил телефон во внутренний карман пиджака.

Из гостиницы они вышли вовремя. До театра было всего несколько минут пешком.

Несколько минут, чтобы пройтись, взявшись за руки, переплетя пальцы в замочек.

Уже четыре года как…

* * *

По улице шли двое. Элегантно одетая молодая женщина и мужчина в превосходно сидящем костюме. Склонив голову, он слушал рассказ о коварном соблазнителе герцоге Мантуанском[7]. Слушал внимательно и невозмутимо. И весь был тоже такой спокойный и невозмутимый.

И ведь верили ему. Все верили. И все велись на этот покер-фейс и размеренный голос, в котором редко-редко прорезался металл. И только соединенные руки – мужская и женская – не вписывались в эту картину. Переплетенные крепко пальцы. За те минуты, что пара дошла от гостиницы до театра, он успел погладить своим большим пальцем ее руку целых три раза.

* * *

Поначалу Майя подсознательно сравнивала колыбель итальянской оперы с родным Большим. А потом перестала. И просто впитывала все.

Гулкий вестибюль и две статуи: слева – Гаэтано, справа – Джузеппе[8]. А потом – зал. А там – серьезные люди в черном с массивными золотыми медальонами на груди, у ближайшего из которых Илья купил совершенно потрясающий каталог. И была еще программка – бесплатная – уникальная, именно для сегодняшнего дня. Майя не удержалась, поднесла ее к лицу. Запах программок имел над ней какую-то волшебную власть до сих пор. Июль едва заметно улыбнулся, а она в отместку потащила его к оркестровой яме. Любопытно же! Потому что профессиональный интерес тоже давал о себе знать. Последнее, что Майя успела разглядеть перед тем, как начал гаснуть свет, – это невероятная по красоте люстра.

Остальное было ей под стать. И все представление они с мужем держались за руки. Разнимая пальцы только для аплодисментов.

В перерыве супруги пили шампанское, стоя у крошечного столика, на котором нашлось место только для пары бокалов и вазочки с орешками. И вокруг красиво одетые люди тоже пили шампанское и бурно обсуждали оперу. Звучала в основном итальянская речь, но слышались отголоски английской и французской. Русских представляли они. Илья, поднимая бокал, утверждал, что нельзя быть в Ла Скала и не выпить шампанского. А Майя смеялась и отвечала, что в Ла Скала ходят не пить, а слушать и смотреть.

На них оглядывались. Может быть, из-за русской речи. А может, потому, что это была очень красивая пара.

На Милан легло темное ночное одеяло, когда они вышли из театра. Их ждала галерея Виктора Эммануила II. И столик в ресторане.

– Что будешь?

– Вино.

* * *

Она без раздумий сказала: «Вино».

Илья улыбнулся – вспомнил вчерашний вечер и поездку в маленький магазин под Бергамо, владельцем которого был один из лучших специалистов по винам в Италии.

Илья, являвшийся большим поклонником хороших вин, очень хотел открыть перед Майей этот мир изысканных вкусов, но… не получалось. В гораздо больший восторг его жена приходила от рюмочки ликера лимончелло, что подавали после еды, и вот вчера… Может быть, сказалось место – дом стоял на реке, и с маленького балкона открывался изумительный, почти венецианский вид, может быть – гостеприимство хозяина, а может, итальянец просто угадал с вином, когда не задумываясь взял с полки бутылку, открыл ее и наполнил на треть два огромных бокала на тонких ножках, а затем приглашающим жестом предложил продегустировать. Майя наблюдала, как Илья делает круговые движения своим бокалом.

– Зачем? – спросила тихо.

– Так вино насыщается кислородом. Попробуй.

Она начала аккуратно, как старательная ученица, повторять увиденные движения. А потом они пили вино на балконе, любуясь ранним вечером и чувствуя запах свежей весенней зелени и реки, вели неторопливый разговор с владельцем магазина, и после Майя шепнула, что такое вино нужно обязательно купить.

В Милан они вернулись с пятью разными бутылками. И вот теперь Май решила продолжить дегустацию в ресторане.

– Какое хочешь? – поинтересовался Илья.

– То, которое нравится тебе.

Выбор пал на красное. Конечно же, сухое. Других здесь не держали. Оба были голодны, поэтому заказали горячие блюда. Пока ждали приготовления, официант принес бутылку, бокалы и сырную тарелку, украшенную орехами и виноградом.

Май внимательно наблюдала, как официант налил вино сначала в дегустационный бокал и лишь после пробы и утвердительного кивка головой Ильи наполнил два остальных.

Она начала насыщать свое вино кислородом, только когда они остались вдвоем, а потом подняла бокал и сказала:

– Спасибо. Опера была совершенно волшебной.

Илья тоже поднял бокал. Стекло, соприкоснувшись, зазвенело. Он сделал глоток. Она сделала то же самое.

Несмотря на довольно позднее время, в ресторане было еще достаточно посетителей, но столик в углу давал ощущение уединения. Илья молча пил вино и смотрел на Майю. Игра, начавшаяся в гостиничном номере, продолжилась. Было полное ощущение, что он пригласил ее на свидание. Собственную жену.

– Тебе понравилось? Хорошо провел время? Я вот – замечательно, – Май прервала молчание.

– Очень хорошо, – ответил Илья. – Пытался расслышать вторую скрипку.

Она негромко засмеялась:

– Удалось?

– Должен признаться, что нет.

– Не расстраивайся, – Майя поставила бокал и взяла кусочек сыра. – Я тоже не расслышала. Зато я слышала… или может, мне показалось… что кто-то рядом подпевал песенке герцога?

– Да? – Илья вопросительно поднял бровь – Рядом с тобой сидел знаток оперы?

– Не знаю, знаток ли… – задумчиво прозвучал ответ. – Но пел неплохо. Жаль, тихо. Это точно не ты?

Вместо ответа он снова задал вопрос:

– Ветер мая изменчив?[9]

– Значит, пел все-таки ты! – глаза Май победно заблестели.

Они безотрывно смотрели друг на друга, пока она совсем другим, тихим и серьезным, голосом не сказала:

– А твой Май кое в чем ужасно постоянен.

И в этот момент стала вдруг снова похожа на двадцатилетнюю девушку, студентку консерватории. Словно та девушка никуда не делась, просто пряталась, чтобы в особенные моменты, такие, как этот, вновь показаться.

Ты Июль, мое солнце в зените.

Илья взял с тарелки несколько орешков и протянул в раскрытой ладони Майе. Это определенно было свидание. И обольщение.

Она сначала взяла один орех, коснувшись своими пальцами его руки. Потом второй.

– Главное, что Май – мой, – негромко произнес Илья.

И она… чуть покраснела. И снова он почувствовал в Майе ту спрятавшуюся девушку.

– Как прошел твой день? – спросил, сделав глоток вина.

Май тоже сделала глоток. Ответила не сразу, сначала чуть покрутила в пальцах тонкую стеклянную ножку, а когда подняла взгляд, у нее были глаза уже взрослой женщины.

– Завтрак, Соборная площадь, обед, Дуомо.

– Не скучала?

– Скучала. Очень, – ее голос прозвучал чуть ниже обычного, окончательно спрятав Маленькую Май. – А ты был на крыше Миланского собора?

Она раскрыла перед Ильей свою ладонь, на которой была ягода винограда.

Майя приняла правила игры. Все же обольщение. Обоюдное.

– Не был, но у нас завтра вечерний рейс.

– Пойдешь со мной? – спросила она, не опуская глаз.

Илья взял виноград.

– Обязательно.

Май улыбнулась:

– Не пожалеешь. Туда можно добраться на лифте, но лучше – по лестнице. Когда поднимаешься по последним ступеням, такое ощущение, что ты идешь по лестнице в небо.

Ее ладонь оставалась раскрытой, когда Илья легко провел пальцем по четкой линии жизни и оставил у самого запястья ядро миндаля.

Ощущение свидания с собственной женой не покидало. И, наверное, она тоже переживала схожие эмоции, потому что, почувствовав прикосновение, на секунду прикрыла веки.

А когда открыла – долго смотрела на Илью, и в ее блестящих и чуть потемневших глазах было предвкушение. И обещание. И ожидание.

Миндаль упал в бокал с вином. Оба проследили за ним взглядом.

– Подняться до неба непросто, но кто сказал, что невозможно? – тихо спросил Илья.

– Вдвоем?

– А разве есть другие варианты?

Мой Лев

Оно напоминало небо. Россыпь ярких звездочек в темноте. Майя поправила тонкую лямку. Платье прилегало к телу как вторая кожа, было очень красивым и… откровенным.

То, что требуется. Третий месяц ее тайного плана снова не принес желаемого результата. Она понимала, что нужно время. Что природа сделает все в наиболее подходящий момент. Что нет никаких объективных предпосылок для беспокойства. Но… но… но…

Она бросила еще один взгляд в зеркало. И когда это у вас, Майя Михайловна, успело подрасти то, что уже можно вложить в такое смелое декольте? Подмигнув своему зеркальному двойнику в амплуа роковой соблазнительницы, Майя развернулась и направилась к выходу из спальни. Негромко цокали каблуки по паркету. На шпильках она теперь передвигалась вполне уверенно. Но все же перед дверью кабинета замерла. Несколько лет назад юная девочка очень хотела соблазнить чулками и алой помадой мужчину, которого мечтала сделать своим. Та попытка была смешной, нелепой. У стоявшей сейчас перед кабинетом молодой женщины не было ни малейших сомнений как в том, что мужчина за этой дверью – ее, так и в том, что шансов противостоять соблазну у него нет. И самое время напомнить ему об этом. Опять же, возможно, смена места действия повлияет благотворно на желаемый результат. К тому же день самый что ни на есть подходящий.

Она мягко нажала на дверную ручку.

Взгляд первый – в сторону стола. Но там, кроме вороха бумаг, ничего и никого. Майя повернула голову. Ее мужчина стоял у книжного шкафа и водил пальцами по корешкам. Джинсы, темно-синяя футболка, очки и не видные отсюда – но она точно знала, что они там есть, – тонкие, пока едва заметные серебристые нитки на висках.

Обернулся. И неотрывно смотрел, как она прошла в кабинет, как остановилась, как уперлась рукой в бедро.

Смотришь? Смотри. Для тебя.

– Начинаю потихоньку готовиться к премьере «Раймонды». Нравится?

А что? Отличная легенда, между прочим. Вполне жизнеспособная. Но на слово ей не поверили. Его взгляд сканировал: вверх – задержался – вниз. Вниз – задержался – вверх. Даже голову опустил, чтобы смотреть поверх очков удобнее было.

Я сейчас обеспечу тебе дополнительное удобство, дорогой мой муж.

И Майя повернулась спиной. Там вырез был еще глубже. Но трусики все же под это платье надеть можно – не видно. Если с заниженной талией модель.

За спиной молчали. Снова сканировали, наверное. Майя повернулась, когда услышала голос.

– Май, мне казалось, что к премьере ты всегда готовилась репетициями на инструменте.

Он отлично держал свой любимый покер-фейс. Да вот только анимато[10] дыхания выдавало.

– Это обязательно, – шаг к нему. – Но новое платье на премьеру – это же твоя идея, – еще пара шагов. – Смотри, какие… стразики, – совсем рядом. – Это Сваровски.

Анимато сменило аллегро модерато. В компанию к нему – потемневший взгляд. Долгий. А потом тишину нарушил звук захлопнувшей дверцы книжного шкафа.

– В этом платье ты не пойдешь.

Она увидела и услышала все, что ей было нужно.

– Не нравится платье? Окей, к черту его.

Указательный палец поддел лямку, Майя легко повела плечами. И звездное небо упало к ее ногам.

Потому что солнце в зените.

И можно через небо переступить, чтобы обнять солнце руками за шею, прижаться и поцеловать. И ощутить обнаженной грудью мягкий хлопок домашней футболки. Все так же сладко до головокружения.

Ответа Майя так и не получила. Мужские ладони прошлись по голой спине, подхватили под кружевное с заниженной талией. И когда она обвила его ногами, Илья выдохнул что-то невнятно ей в шею и понес.

Как оказалось, на стол. Под спиной зашелестели какие-то бумаги, когда Июль навис над ней.

– Платье никуда не годится, – он говорит, едва разжимая губы. И зачем вообще говорит?!

– Твои очки, – левой рукой сняла и отбросила их, – и твоя футболка – тоже, – теперь двумя руками потащила темно-синий хлопок вверх.

– Я не собираюсь в ней на премьеру, – он отшвырнул футболку в сторону. Майя не сразу ответила – любовалось мощной и красивой верхней декой. И только налюбовавшись, потянула свое сокровище на себя.

– Я в этом платье – тоже. Оно для тебя. Считай, у нас сегодня… репетиция премьеры.

– Первая, – по привычке оставил за собой финальное слово в споре Июль. А потом сдался. Тому чувству, что сделало его взгляд темным, а дыхание довело до виво. И было виво. Очень виво. И еще – ларго, анданте, престо. В общем, все было.

И тишина потом. И только два аллегро модерато – женское и мужское.

– Скажи мне, – он неостывшим жаром дышал ей в шею, удерживая за спину. – А сколько у нас еще запланировано репетиций до премьеры?

Майя бы рассмеялась, но пока сил не было. Она просто сидела на краю стола, обнимая мужа руками за плечи, а ногами за бедра. И не хотела ничего говорить. Не сейчас. С мыслями удалось собраться только после долгой паузы. После того, как поняла: что-то немилосердно колет в… бедро. Ну, почти в бедро.

– Я повешу график репетиций на двери кабинета.

Илья улыбнулся, не разжимая рук. Он еще улыбался, когда она выудила из-под себя то, что кололось. Это оказались очки. Одной дужки недоставало, зато за вторую зацепился безнадежно измятый лист бумаги.

– Ой, мы что-то сломали. И что-то помяли. Надеюсь, не очень нужное.

Он наконец разжал руки. Разгладил смятый лист. И вздохнул.

– Боюсь, очень…

Майя не успела осознать толком, как он легко шлепнул ее по… бедру. Почти.

– Ну-ка, что там у тебя еще?

Самое красивое – когда у него улыбаются глаза.

* * *

Она была очень заботливой женой. Сама освободила просторный стол на кухне от лишних предметов типа сахарницы и солонки, сама принесла тонкий плед, застелив им половину столешницы, сама сверху заботливо пристроила простынку и потом только включила в розетку утюг. Как раз к тому моменту, когда Илья появился на пороге кухни с измятыми документами. Листов было немного, но все – очень важные. И их предстояло привести в надлежащий вид. Положив бумаги чуть в сторону, он начал разглаживать первый документ.

Май пристроилась с другой стороны стола.

«В зрительном зале», как решил про себя Илья.

Она неспешно пила чай с хрустящими печеньями и внимательно наблюдала за работой утюга.

Илья старательно игнорировал веселые взгляды жены, которая от души забавлялась ситуацией, и аккуратно разглаживал травмированный лист.

– Очки жалко. И бумаги жалко. Верхний угол прогладь получше, мой неукр-р-р-ротимый Лев.

В то, что ей жалко очки, он почти верил – Май питала какую-то необъяснимую слабость к ним, но вот по поводу помятых документов сожалений не имелось точно – чтобы понять это, достаточно было взглянуть в ее довольные смеющиеся глаза.

Сидит и дразнится! Прямо-таки доводит, испытывает терпение.

– Верхний правый или верхний левый? – поинтересовался Илья негромко.

Май встала со своего места, обошла мужа со спины и заглянула через плечо:

– Правый, – а потом на ухо тихонечко: – Р-р-р…

Терпение оказалось не бесконечным. Илья взял роковую соблазнительницу за руку и молча вложил в ее ладонь утюг.

– Пойду и я чаю попью, – сказал он, отступая от стола.

После чего направился к полке, взял кружку и, пока наполнял ее еще горячим крепко заваренным чаем, предупредил:

– Только аккуратнее, от этой бумажки зависит твое платье на премьеру и наш зимний отпуск.

А потом он подошел к жене со спины и тихо прошептал на ухо:

– Моя львица.

Май с утюгом была великолепна. Она сосредоточенно разглаживала третий по счету лист, бормоча под нос:

– Чудеса дрессуры – львица с утюгом.

Илья неторопливо и с удовольствием пил чай, наблюдая.

А Майя, потянувшись за последним листом, вдруг запела:

Тюх, тюх, тюх, тюх…

Разгорелся наш утюг…

Не ревную я к другой,

Это переменится,

Все равно он будет мой,

Никуда не денется.

Готово!

И подняла глаза. И встретила его взгляд. Они стояли друг напротив друга: она с утюгом, он – с кружкой чая. Стояли и улыбались, абсолютно счастливые, оставившие все заботы и проблемы за порогом своего дома.

Через две недели тест на беременность показал две полоски.

Пересдача

Майя любовалась сразу всем. И своей новой машиной, припаркованной прямо под окнами, и вторым транспортным средством, которое как раз в этот момент проезжало мимо серебристого «мерседеса» – синей коляской, ведомой руками няни. Юня отправился на прогулку, и на колесах он доедет только до сквера. А там будет гонять голубей и лезть в снег уже на своих ножках.

Трубку зазвонившего телефона Майя взяла, едва взглянув на экран.

– Майя, мне надо с тобой посоветоваться по поводу музыки на день рождения Юлия Модестовича, – сообщила свекровь после приветствий. – Я просто сбилась с ног. Поможешь?

– Конечно, – слегка рассеяно кивнула Майя. Коляска уже скрылась из виду, и любоваться осталось только на автомобиль. – Знаете что? Я сейчас к вам приеду.

– Отлично! – обрадовалась собеседница. – Жду.

На сборы Майе потребовалось пять минут. Затянуть волосы в низкий хвост, надеть удобные сапожки на низком каблуке и прихватить со столика ключи от машины. Пора, уже пора проверить ее нового железного друга на большой дороге. И свои новые права обкатать по-настоящему.

Мартовский день радовал рассеянным светом из-под набежавших облаков и чувствовавшейся в воздухе отчетливой предвесенней сыростью. Весна. Время рождения чего-то нового. Например, супергонщицы Май.

Дороги были не слишком загружены, машина вела себя великолепно, другие участники дорожного движения оставались позади заднего бампера серебристого «мерседеса» легко и непринужденно. Когда Майя добралась до дома родителей мужа, в кончиках пальцев покалывало от восторга. Кто говорил, что водить машину сложно? Это восхитительно!

* * *

На дисплее высветились три пропущенных от мамы. Илья не взял телефон, когда выходил в переговорную. А переговоры затянулись. Что-то произошло? Родители не молодели, и каждая такая настойчивость воспринималась подсознательно с тревогой.

– Привет. Ты мне звонила?

– Да, был вопрос по папиному дню рождения, но теперь я уже все решила. Мне Майя помогла.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо я себя чувствую, – в голосе матери послышались недовольные нотки. – Илья, я не малый ребенок, а вполне самостоятельный человек. У тебя есть за кем приглядывать. Майя рассказала о твоих отцовских подвигах. В жизни бы не подумала, что ты способен сварить молочную кашу, – она не скрывала своего веселья. – Я ужасно соскучилась по своему внуку и планирую в субботу приехать в гости. Кстати, у твоей жены очень красивая машина.

Илья улыбнулся:

– Она уже похвасталась?

– Уже, и я даже в ней посидела.

Улыбка застыла на губах:

– Где посидела? – спросил он.

– В машине, конечно, – удивленно ответила мама. – Она стоит на площадке перед домом.

– Ясно.

Так… Илья подошел к окну. За окном намечался пасмурный мартовский вечер. Нечто среднее между снегом и дождем сыпалось с неба…

– А Майя сейчас у тебя?

– Да, – растерянно ответила мама, – мы чай собираемся пить.

– Хорошо… у меня будет к тебе одна просьба. Не отпускай Майю до тех пор, пока я не приеду.

– Ладно… – растерянность перешла в беспокойство. – Илюша, у вас… все в порядке?

– В полном, – успокоил он мать и отключился.

Черта с два в порядке! Он смотрел на телефон, подавляя желание запустить им в стену. Май выехала за пределы города, одна, по скользкой мартовской дороге без опыта вождения. Права получила только на прошлой неделе. До этого рулила исключительно с инструктором или по району с Ильей. И вот… проявила самостоятельность.

К тому моменту, когда он покинул Москву, началась настоящая мартовская метель, дворники работали не переставая, потому что мокрый снег мешал и без того малому обзору. Илья не представлял, как можно растянуть чаепитие на час, но в способностях матери не сомневался. Лишь бы Майя не тронулась в обратный путь раньше его приезда. И тогда… Илья был в бешенстве. Он знал, что Майя импульсивна, что действует часто под действием эмоций, но поступить настолько безответственно…

Более опытные водители в такую погоду не всегда справляются с управлением. Он проехал уже две аварии, одна из них была серьезной и создала пробку. Снег усилился. Илья не мог не думать о том, как повезло его жене, которая ехала по светлому и до метели, потому что… потому что… и хорошо, что у нее «мерседес» – у этой марки концепция безопасности реализована на высочайшем уровне. И вообще хорошо, что она сейчас пьет чай у мамы.

Чем ты думала, Май, когда решилась на загородную поездку? Ты вообще думала?!

Она не думала. Когда Илья вошел в столовую, его глазам открылась полная идиллия: красиво сервированный стол, церемонное чаепитие из тонких фарфоровых чашек, вазочки с конфетами, тарелки с легкими закусками, на стульях – образцы материалов и цветочные каталоги. Женские посиделки, в общем.

Мама отлично справилась с поставленной задачей.

– Илюша, – поднялась она навстречу сыну и, целуя его в щеку, спросила: – Чай будешь?

– Буду, – ответ прозвучал кратко.

Мать внимательно посмотрела на сына, а потом едва заметно кивнула головой:

– Проходи, садись, я сейчас принесу еще один прибор.

И подошла к буфету.

Май сидела улыбающаяся и довольная, а Илье хотелось взять ее за шкирку, как котенка, запихнуть в машину и увезти домой.

– Ужинать будете? – перед Ильей поставили чашку.

Он бы и чай не пил, просто не хотел расстраивать маму.

– Нет, спасибо, нам пора домой, там Юня один.

Май, глаза которой вдруг стали настороженными, согласно закивала.

– Что-то случилось? – шепотом спросила она, пока мать складывала в стопку каталоги.

Он не ответил. Лишь когда чай был выпит, поднялся на ноги и отрывисто сказал:

– Майя, нам пора, – и, не оглядываясь, вышел из столовой.

Обе женщины последовали за ним.

– Ты знаешь, я совсем сбилась с ног с днем рождения твоего отца, а он продолжает капризничать.

– Что случается каждый год в марте, – Илья улыбнулся, обнимая на прощание маму, и прошептал в ухо: – Но ты каждый год героически это переносишь.

– У вас точно все в порядке?

– Абсолютно.

На освещенной площадке перед домом стояло два «мерседеса»: черный и серебристый.

Илья открыл пассажирскую дверь своего и сказал:

– Садись.

– Я приехала на другой машине, – прозвучал негромкий ответ.

– Другую машину доставит на место водитель.

– Почему?

Май явно была настроена на разговор. У Ильи желания разговаривать не было.

– Потому что ты не готова ее водить, – отрезал он и, оставив Майю в раздумьях с нахмуренным лбом, пошел к водительскому месту.

Дверь со стороны пассажира сердито хлопнула, когда Илья поворачивал ключ зажигания.

Мама стояла у окна в столовой и провожала гостей.

Метель и не собиралась заканчиваться.

Дорога домой была долгой и прошла в абсолютном молчании. В молчании, потому что Майя, чувствуя его настроение, тихо сидела рядом, а долгой, потому что погода ухудшилась, автомобилей на трассе собралось много, и ехали они очень медленно, а те, что попали в аварию, еще не были увезены. «Мерседес» неторопливо миновал столкновение «форда» и «рено» на повороте, а чуть позже – перевернутый «пежо» в кювете на обочине.

Нужно что-то еще объяснять, Май?

Он надеялся, что нет.

Домой зашли так же молча, отпустили няню и разошлись по комнатам. Она в детскую, он – в кабинет. Из-за плотно закрытой двери кабинета до Ильи доносились громкие возгласы сына, которого готовили к купанию. Илье очень хотелось туда, подхватить на руки своего ребенка, которому уже два с половиной года, и провести с ним остаток вечера. Но вместо этого из ящика стола была выужена пачка сигарет и зажигалка. Там Май. И он пока не готов ее видеть. Достаточно того, что жена дома, в целости и сохранности.

Илья боялся, что если столкнется с ней в квартире, то не сдержится, начнет орать и трясти за плечи как грушу. И напугает сына. И Май тоже.

Глубоко затянулся, прислушиваясь к звукам дома. Закрыл глаза. Ей сегодня повезло на дороге. Очень повезло.

На следующий день Илья уехал на работу рано, когда все еще спали. Он некоторое время смотрел на Майю, которая хмурила брови – сердилась на кого-то в своих сновидениях (на него, наверное), осторожно укрыл одеялом ее плечи, а перед самым выходом заглянул в детскую. Там мирно сопел сын в окружении любимых мягких игрушек. Обычно Юня просыпался рано и провожал папу на работу хлопаньем в ладоши, но вчера, словно чувствуя напряжение в доме, не мог уснуть до полуночи, отказывался слушать сказки и капризничал. Успокоился у Ильи на руках. Круглосуточная няня, как это было принято в домах знакомых и партнеров, у них не прижилась. Оказалось, что ни сам Илья, ни Май не выносят в доме присутствие чужого человека. Была приходящая, помогающая и выручающая, когда надо заниматься музыкой или отъехать по делам, хорошая, высококвалифицированная, с кучей самых лучших рекомендаций. Но и она, как чувствовал Илья, недолговечна. Потому что с самого рождения Юни на эту роль претендовала Елена Дмитриевна и не стеснялась недовольно поджимать губы, если расходилась во мнении с няней профессиональной. Майя начинала уставать от этой непрекращающейся партизанской женской войны и была склонна принимать помощь Елены Дмитриевны.

Вчера молчание нарушено не было. Он не мог заставить себя произнести и слова. Когда Илья зашел в спальню, Май уже находилась в кровати. Притворялась спящей. Но он знал, что она не спала. Так и лежали оба в темноте и в тишине, делая вид, что спят.

* * *

Самое страшное – когда он молчит.

До этого такое было всего раз. Когда во время беременности Майя пошла в торговый центр покупать мужу подарок на Новый год. Невзирая на категорический Июльский запрет на посещение мест публичного скопления людей – чтобы избежать встреч с вирусами, традиционно зимой наводнявшими столицу.

Тогда он тоже замолчал. Она капала в ванной капли в нос, а от обиды и под воздействием гормонов потекло еще и из глаз. Терпеть не могла плакать, но тогда не удержать было. И на третий час молчания, уже в постели, после ее очередного конспиративного шмыгания Илья притянул ее к себе и первый нарушил молчание:

– Не делай так больше.

Сейчас тремя часами дело не обошлось.

Они не сказали дома друг другу ни слова. Майя могла бы, но знала точно – бесполезно. Это будет монолог. Ее монолог, который вполне может превратиться в истерику. А дома ребенок, и нельзя его напугать.

Она почти не спала в ту ночь. Просто не могла заснуть. Слушала его дыхание, боролась с желанием коснуться. И говорила. Почти до утра говорила с ним. Обо всем. Что осознала преступную необдуманность своего поступка. Что поняла: вчера обратно она бы одна до дома не добралась. Что сделала выводы. Что…

Господи, как тянется эта бесконечная ночь.

Уснула Майя только под утро и не слышала, как муж ушел на работу. Разбудил ее голос Елены Дмитриевны и рев Юни. Майя подскочила как ошпаренная.

Сын продолжал оставаться не в духе и требовал папину кашу. Урезонить его не могли ни Елена Дмитриевна, ни мать.

– Папа, папа, папа! – скандировал сын, стуча ложкой по столику.

Да, конечно, надо позвонить Илье Юльевичу и вызвать его срочно домой по такому поводу.

Так уж получилось, что после рождения сына у Июля обнаружился новый, неизвестный доселе талант. Он прекрасно варил детскую кашу. И на это можно было любоваться бесконечно. Серьезный, сосредоточенный на процессе мужчина с ложкой в одной руке и часами – на другой, стоящий над кастрюлькой с кашей. Илья утверждал, что весь секрет – в точном соблюдении пропорций, сроков готовки и равномерном помешивании. Но сейчас, слушая размеренный стук ложки по столу, Майя была склонна считать это чистой воды мужским сговором.

Юня в конце концов сменил гнев на милость, откушал приготовленной не папой каши и отправился с мамой на строительные работы в детскую.

Готовиться к мероприятию Майя начала уже после детского дневного сна, когда сын снова отправился на прогулку. Вот что бы ей вчера не пойти самой с сыном гулять, а свекровь проконсультировать по телефону? Сейчас бы не было так тоскливо…

Собиралась Майя без настроения. Просто по привычке. Из необходимости. Одно из тех протокольных мероприятий, которые Илье приходится посещать. Для Майи это тоже стало работой. Конкретно сегодня – минимально приятной, потому что организатор мероприятия – Инна Воронец. Та самая Инна Воронец, что когда-то стала свидетелем ее фиаско. Хотя это как посмотреть. В тот день Майе сделали главное предложение в ее жизни. Она усмехнулась, заводя руку за спину, чтобы застегнуть платье. Не хватает Июльских рук. У него очень хорошо получается справляться с застежками на спине. Особенно расстегивать их. Может, сегодня, после званого вечера…

Хотя вряд ли.

Самое страшное, когда он молчит.

Все так же молча он кивнул, когда вернулся с работы, чтобы переодеться. Это был бесцветный кивок, просто галочка. Оглядел ее всю – волосы уложены от лица волной, а на затылке в низкий узел, платье до колен с длинными рукавами и открытой спиной, алая помада. Все как положено согласно формату мероприятия. Поставил галочку и ушел в душ.

Больше всего ей сейчас хочется стереть помаду, снять платье и открыть дверь ванной.

Но вместо этого она сидит ровно на краешке дивана. Пока из спальни не выходит ноль – ноль – семь – смокинг, бабочка. Все как положено. Формат мероприятия, мать его! Чтобы окончательно свести ее с ума.

И наверное, она выдавала желаемое за действительное. Почудилось, что, когда ей накинули на плечи манто, пальцы его задержались на плечах. Чуть-чуть, слегка. Майя поправила темный мех и бросила краткий взгляд на мужа. Непроницаем, как сейф в швейцарском банке.

Нет, показалось.

Сидеть рядом на заднем сиденье было совершенно невыносимо. Сидеть рядом, почти касаясь коленями, коситься на его словно нарисованный остро отточенным карандашом профиль, чувствовать легкую горчинку парфюма. И впиваться короткими ногтями с алым лаком в собственные ладони от желания развязать эту чертову бабочку.

Разумеется, он подал ей руку, выйдя из машины. А потом не отпустил. И привычно переплел пальцы. И это было кстати, несмотря на давно и умело укрощенные десятисантиметровые шпильки. Майя крепко-накрепко сжала его ладонь и решила для себя твердо, что не отпустит. До конца вечера не отпустит.

Он с ней заговорил!

* * *

Это был тот же самый театр, куда она много лет назад в первый раз вышла с Ильей в свет. Только теперь все иначе. И хозяева выступали в роли приглашенных, потому что помещение на этот вечер сдано в аренду, и обстановка благодаря работе талантливого дизайнера была другой. Красивые лиловые и белые драпировки, пушистые ветки цветущих мимоз в высоких вазах, изящные стулья, аккуратные фуршетные столики с лиловыми же и белыми скатертями. Просто, дорого и изысканно. На верхнем ярусе, где находился вход в зрительные ложи, были расставлены отдельными группами уютные кресла – отличное место для уединения, если вдруг надо переговорить о важном. У деловых людей всегда найдется серьезная тема.

Да, все совсем иначе.

Да и Майя уже не та. Давно прошли времена, когда каждое светское мероприятие воспринималось экзаменом. Теперь на подобных вечерах она чувствовала себя свободно и уверенно – знакомилась с легкой улыбкой, непринужденно вела ни к чему не обязывающие разговоры, умела занять жен партнеров мужа, если того требовала ситуация.

На этом вечере половину приглашенных Майя знала, и со многими установились вполне ровные вежливые отношения. Только не с хозяйкой мероприятия. Обе женщины: и Майя Королёва, и Инна Воронец – прекрасно помнили обстоятельства своего знакомства. И не желали их забывать.

Официальная часть началась с торжественной речи. В ней говорилось о значимости благотворительности в современной жизни, о том, как организаторы благодарны всем участникам сегодняшней акции, и о том, что все вырученные деньги пойдут в детский фонд. Завершая свое выступление, Инна Воронец предложила гостям пройти в зрительный зал, где вскоре должен был начаться аукцион.

И они прошли. Отпускать руку мужа все-таки приходилось, когда он обменивался рукопожатиями, приветствиями и дежурными улыбками со знакомыми. В эти моменты, когда выпускала его руку, Майе становилось страшно. Словно это ее первый выход, и ей двадцать, и все впервые. Но Июльскую руку ей неизменно возвращали, и с ней возвращалась уверенность.

Аукцион сменил фуршет. Пока гости под негромкую музыку угощались шампанским и легкими закусками, зал готовился для следующего номера вечерней программы. А к чете Королёвых подошла организатор благотворительной акции, бывший деловой партнер Ильи, а ныне – светская львица Инна Воронец.

– Илья Юльевич, я так рада вас видеть. Извините, что не поприветствовала раньше, сами видите, как много гостей.

– Я вас поздравляю, Инна, замечательно организованное мероприятие.

Лучезарная улыбка Воронец была адресована напрямую и только Илье. Майе она лишь мимолетно кивнула.

– Не могу не поблагодарить за ваш вклад. Отличный выбор для аукциона, он стал одним из самых популярных лотов.

– Я очень рад, что идея Майи принесла вашему фонду неплохую сумму, – с вежливой улыбкой ответил Илья.

Для аукциона Майя несколько дней назад передала изделие известного испанского дома фарфора из лимитированной коллекции, которое привез из Валенсии Всеволод. Шпельский упорно не забывал разбитый сервиз и компенсировал его различными статуэтками. Поскольку коллекция Севкиных подарков грозила отнять уже вторую полку, Майя без зазрения совести рассталась с парочкой испанских фарфоровых танцоров-стиляг, выпущенных ограниченным тиражом. И они пришлись, как оказалось, кстати.

Лучезарная улыбка несколько поблекла. А Майя подавила в себе желание спросить Воронец, отчего на ее платье с весьма смелым для ее возраста декольте нет жабо. Куда кофе выливать?

– О, уже начинает играть музыка, сейчас будет танцевальная часть, – жаба-без-жабо решила сменить тему. – Вы видели среди гостей Полину Севастьянову? Самая высокооплачиваемая на сегодня актриса, недавно вернулась со съемок в Голливуде. Еле удалось заполучить ее на этот вечер.

И действительно, в зале почувствовалось оживление, и показалось, что щелчки фотокамер на некоторое время стали заглушать музыку.

– Любой желающий может купить танец с ней, – продолжала вещать Инна.

– Удачная идея, – согласно кивнул Илья.

– Я тоже так считаю.

Майя поняла, что надо что-то сказать – разговор вдруг повернулся таким образом, словно ее тут совсем нет. Только что бы такое сказать, чтобы не нахамить? Желание-то есть, и острое.

Но пока Майя искала подходящие слова, раздался голос ведущего, который объявил первого выкупившего танец. Взгляды всех троих повернулись в сторону центра, где роскошная длинноногая блондинка в алом платье вкладывала ладонь в руку упитанного мужчины на голову ниже ее ростом. Спустя несколько секунд к этой паре начали присоединяться другие танцующие гости.

– Вы не желаете поучаствовать в этой акции? – вкрадчиво спросила Воронец и быстро добавила: – Все деньги пойдут в фонд помощи детям.

– Я оплачу танец, – кивнул Илья.

Так. Та-а-ак. Так-так-так.

– Тогда я сейчас распоряжусь вписать вас в лист, – лучезарная улыбка вернулась на жабье лицо с троекратной силой.

– В этом нет необходимости. Я просто пожертвую деньги, но танцевать не буду.

Обе женщины уставились на Илью. Одна – непонимающе. Вторая… начала понимать. А он добавил невозмутимо:

– Я танцую только со своей женой.

И они пошли танцевать, оставив Воронец в компании поблекшей улыбки.

Руки. Теплые родные руки. И он так рядом, и теперь обязательно выслушает ее.

– Говорят, нельзя ложиться спать, будучи в ссоре, – Майя старательно разглядывала мужское плечо в черном смокинге. – Теперь я знаю это точно. Нельзя.

Он молчал. Нет, не молчал. Слушал. Слышал.

Палец с алым лаком залез под воротник рубашки, мимолетно погладил шею. Плевать, что на публике. Никто не заметит. А она заметила изменение ритма дыхания.

– Прости меня, пожалуйста. Я все осознала.

Он молчал. Нет, не молчал. Думал.

– Давай ты заберешь у меня машину и права. Пока не… – тут она не смогла подобрать слова, но это было уже и не обязательно.

Он заговорил.

– Давай пока не будем торопиться с такими кардинальными решениями.

Слова были сказаны ровным тоном. А на обнаженную женскую спину легла мужская ладонь. И прижала свое крепче к себе.

* * *

– Майя, собирайся.

– Куда? – Майя оторвалась от изучения партитуры.

– Поедем к моим родителям. Мама звонила, ждет.

Через пять минут перед Майей открыли водительскую дверь серебристого «мерседеса». Молодая женщина перевела недоверчивый взгляд с машины на мужа. Неужели мораторий на вождение окончен? Июль не стал отвечать, а просто сел на пассажирское кресло. Когда Майя спешно заняла свое место, на руле ее ждала бумага.

– Будем считать, что у тебя сегодня пересдача, – раздалось невозмутимо справа.

Майя взяла листок в руки. Квитанция на штраф за превышение скорости с камер автоматической фиксации. Тот самый день.

Она внимательно все прочла, стараясь не выдать эмоций. Кивнула, убрала квитанцию в карман куртки и потянулась к ремню безопасности. И, протянув руку за ключом, проговорила:

– Первый раз я сдавала вождение капитану, а пересдача… – вздохнула, – уже спецагенту. Крупно я… накосячила.

Спустя минуту серебристый «мерседес» неспешно и аккуратно тронулся с места. У пассажира авто улыбались глаза.

Портрет

Портрет был великолепен. Илья сам забрал его из мастерской. Дома, сняв обертку, водрузил картину на кресло в кабинете и стал внимательно рассматривать. Любоваться. Какая настоящая на ней Май. В картине не было фотографической точности, но она удивительным образом передала суть Майи – этот взгляд, когда она уже там – в музыке. Художник очень точно поймал поворот головы, линию плеч, шеи… Как же Илья любил ее красивую шею…

Художник был настоящим мастером и для создания портрета потребовал от модели позировать лично, чтобы было нужное освещение, чтобы подобрать единственно правильные для этой картины тона. Представить же Май сидящей в одной и той же позе час казалось совершенно невозможно. Неудивительно, что она восприняла обязательные сеансы как настоящую пытку.

Но Илья выдвинул неоспоримый аргумент:

– Я придумал себе подарок на день рождения. Это портрет.

К подаркам она относилась очень трепетно, поэтому, тяжко и громко вздыхая, все же согласилась на позирование. И вот теперь картина закончена и привезена домой.

Пока Илья разглядывал портрет, любуясь собственной женой, в кабинет вошел Юня. Он увидел изображение и захлопал в ладоши:

– Мама! Мама!

– Да, мама, – Илья подхватил сына на руки. – Нравится?

– Да! – громко крикнул ребенок и снова захлопал.

В кабинет заглянула Елена Дмитриевна:

– Илья Юльевич, я могу покормить мальчика ужином.

– Не нужно, мы справимся сами. Езжайте домой.

С появлением Юни Елена Дмитриевна все чаще задерживалась в их доме. Собственные внуки жили далеко, и рождение сына у Ильи было воспринято как нечто личное. Юня словно восполнял женщине недостающее общение с родными. К трехлетию мальчика няня была выжита окончательно. Елена Дмитриевна с удовольствием гуляла с ребенком, готовила ему детскую еду, кормила и сидела вечерами.

– А это… это же Майя… – домоправительница увидела портрет. – Очень красиво.

– Я тоже так думаю, – согласился Илья.

– Вы точно справитесь?

– Конечно.

Майя вернулась в оркестр. Правда, вышла не на полную занятость, но все равно теперь два раза в неделю играла вечерами. В такие дни Илья старался пораньше возвращаться домой, чтобы не оставлять сына без родительского внимания. И спать укладывал сам. В общем-то, делом это было несложным. Юня рос послушным ребенком и любил слушать на ночь книжки. После чего мирно засыпал. Правда, с книжками оказалось не совсем все просто. Когда сына укладывала Май, она читала «Три поросенка», «Репку», «Красную Шапочку» и другие сказки, которые полагается читать детям в таком возрасте и что им обычно нравится. Юне тоже нравилось. Вот только когда ребенка укладывал спать Илья, эти книжки не годились. Сын отказывался слушать сказки в исполнении отца и требовал читать ему «Записки о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря.

«Между нашим и неприятельским войсками было небольшое болото. Враги ждали, не станут ли наши переходить его, а наши стояли под оружием в полной боевой готовности…»

Это было необъяснимо. В качестве альтернативы для Юни купили большую красочную детскую энциклопедию про римлян, там открывались окошки, двигались фигурки, раскладывались макеты зданий. Книга не имела успеха. Мальчик упорно тыкал пальцем в невзрачный серый том и твердил: «Сезаль, Сезаль…»

Приходилось читать…

«В лагере был один знатный нервий по имени Вертикон, который с самого начала осады перебежал к Цицерону и на деле доказал ему свою полную преданность…»

Май безумно веселило такое положение дел, она даже пыталась сочувствующе смотреть на Илью, но у нее это плохо получалось.

– Век живи, век учись, – говорила она, стараясь не расхохотаться, и подарила на Новый год сборник речей Цицерона – «один на двоих вам с Юней».

Он подарил ей кольцо с темным, почти черным сапфиром, в которое Майя сразу же влюбилась и носила почти постоянно, за исключением тех дней, когда выступала. Кольца мешали ей играть. Все. Кроме обручального.

Вернулась Май привычно поздно – в половине двенадцатого. Усталая, но довольная. Илья привычно ее ждал.

– Голодная? – поцелуй в холодный с мороза нос.

– Очень. У нас там есть что-нибудь вкусное?

– Конечно.

– Тебе завтра очень рано вставать? Посидишь со мной? – щекой по его щеке.

– Посижу.

И не только посидел, слушая рассказ о том, что спектакль прошел с заменой балерины во втором отделении, но и рассказал, как прошел вечер с сыном. А потом повел Май в кабинет и показал портрет. Она долго молчала, рассматривая картину.

– Знаешь, – проговорила Майя наконец, – а я ведь ни разу ее не видела. Мастер не разрешал смотреть на результат после сеансов.

– Нравится?

– Нравится. Очень. И где она будет висеть?

– Здесь.

Май оторвала взгляд от портрета:

– Ты хочешь запереть такую красоту в кабинете?

– Конечно, ведь это же мое.

Она положила голову на плечо мужа и прошептала:

– Ты, оказывается, жадина.

– А ты разве не знала? – спросил он, обняв. – Кажется, я наконец-то понял, что меня в этой картине смущает.

– Что?

– Размер смычка, – задумчиво произнес Илья. – Думаю, великоват.

Май прикусила губу, оценивающе глядя на смычок, а потом ответила уверенно:

– В самый раз.

Инструкция

Когда Юне исполнилось четыре года и он научился произносить букву «Р», на первый план вышли вопросы мироздания. А именно – как он появился на свет. В том, что истина где-то рядом, Юня не сомневался. Он усиленно размышлял над интересующим его вопросом во время вечерней сказки, дневных прогулок, просмотров мультфильмов и игры в «Лего». В общем-то, большая коробка «Лего» и дала подсказку. Ведь в ней много деталей, и домик предстоит построить, и маленький двор и… даже человечков!

Подарив пластмассовым туловищам руки-ноги-головы, а некоторым – кепки, Юня решил проверить свою догадку на маме. Он взял инструкцию в качестве шпаргалки и отправился на серьезный разговор. Мама была на кухне, она наливала в тарелку суп:

– Мой руки, сынок, сейчас будем обедать.

Разговор пришлось на некоторое время отложить. Минут на пять. Зато взяв в руки ложку, Юня сразу перешел к главному:

– Мама, а кто меня построил?

Мама подавилась супом. Вернее, подавились и мама, и папа. Одновременно. Потому что когда Юня вернулся из ванной на кухню, папа уже сидел на своем месте за столом.

На вопрос почему-то не отвечали, поэтому пришлось подсказать:

– Ты?

Мама кивнула головой:

– Я.

– Сама?

– Ну… мне помогал папа.

Юня посмотрел на папу. Папа, наверное, был очень голодный. Юня с таким аппетитом только после прогулок ел. А папа вот не гулял, а хорошо есть все равно получалось. Наверное, потому что он – взрослый. Взрослым всегда дается легко то, что детям с трудом.

– А зачем вы меня построили?

– Юня, ну как же мы жили бы без тебя? – удивилась мама.

– Скучали бы? – обрадовался Юня.

– Очень, – уверила его мама.

Все постепенно прояснялось. Остался самый главный вопрос.

– А откуда вы узнали, как меня строить правильно?

Кажется, папа все же наелся. Он поднял голову и посмотрел на маму. «Второе просит», – подумал Юня.

Точно. Она поднялась из-за стола и пошла к холодильнику.

– Давай ты ответишь сыну, – раздалось за спиной Юни.

Папа задумчиво посмотрел на книжку «Лего» и ответил:

– По инструкции.

Ну вот! Он так и знал! Юня повернулся к маме. Мама стояла у раскрытого холодильника, и у нее подозрительно тряслись плечи. Наверное, замерзла. Там же, в холодильнике, живет мороз.

Вопрос инструкций и правильности их исполнения занимал Юню все ближайшие дни. Особенно после того, как домик из «Лего» был построен, а потом и дворик, а потом и целая пожарная станция.

– А дома строят по инструкции? – спрашивал он, идя по городу. – А дороги строят по инструкции? А машины тоже по инструкции, да?

На деревьях и цветах Юня застрял. Чувствовал, что-то с ними не так. Ему объяснили, что деревья и цветы растут из семечек. В качестве примера они с мамой посадили в горшочек семечку, и однажды Юня увидел росток. Это оказалось так интересно!

А потом он играл под столом, неосторожно поднял голову и получил шишку. Было очень больно. Особенно если нажать на место за ухом. И тут Юня забеспокоился. На следующий день голова еще болела. Пришлось снова идти к маме с важным вопросом:

– У меня вот тут болит.

Мама подула и сказала, что скоро все пройдет.

– А ты мне аккуратно голову прикрепляла? – на всякий случай уточнил Юня. – Там же клей нужен.

– Очень аккуратно, – улыбнулась мама. – Скоро все пройдет, вот увидишь.

Мама оказалась права. Шишка скоро исчезла, а Юню стали интересовать вопросы космоса.

Скрипка или рояль?

Дочь заваривала чай, а отец рассуждал. Наконец все для чаепития было готово, и Майя устроилась напротив Михаила Львовича за столом. Наполнила и протянула чашку.

– Я так понимаю, ты пропускала мимо ушей мои слова, – Михаил Львович взял в руки чашку с только что налитым чаем, подержал ее и вернул на блюдце. – Почему ты такая упрямая, Майя?

– Я совсем не упрямая. И я никак не могу быть против занятий музыкой собственного сына. Но не кажется ли тебе, что рано?

– Рано?! – Михаил Львович и взятое печенье тоже вернул обратно на блюдце. – О каком рано может идти речь, если у мальчика явная тяга к музыке?

Майя не выдержала и улыбнулась.

– Но почему именно фортепиано, папа? – пододвинула ему тарелку с бисквитами. – Скорее уж… скрипка.

Михаил Львович иронию не поддержал, а заговорил убежденно и слегка запальчиво.

– Майя, мы сидели с ним за инструментом. У Юни поразительные способности, поразительные, уверяю! И именно к фортепиано! Ну что мы с тобой спорим, пойдем спросим!

– Папа, ему еще нет и четырех с половиной.

– И что? – отец уже встал с места. – Голова у него соображает на семь! С половиной.

Юня обнаружился на своем самом любимом месте. Ведь ковер в папином кабинете такой мягкий. И еще там много бумаги и ручек.

Мальчик лежал на животе и, высунув от усердия кончик языка, что-то писал на листе. Рядом с точно так же высунутым языком пристроился Сатурн – лучший друг Юни и по совместительству померанский шпиц.

– Юня, а ты хочешь играть на фортепиано? – дедушка не стал ходить вокруг да около.

Внук поднял голову от листа и энергично закивал. Шпиц не менее энергично повторил этот жест.

– Тогда напиши письму Деду Морозу. Чтобы он подарил тебе на Новый год настоящий рояль.

– Папа, рояль – это против правил! – Майя рассмеялась.

– В гостиной достаточно места, – невозмутимо парировал Михаил Львович. – Пиши, внучек, пиши!

Юня послушно перевернул лист, и смех замер у Майи на губах. Обратная сторона была не пустой.

Майя подошла к сыну и протянула руку.

– Сынок, дай мне, пожалуйста, посмотреть.

– Мама, но я еще не написал письмо! – недоуменно смотрел на нее Юня. Глаза у него такие же, как у Майи. Светлые и каре-зеленые. В остальном он точная копия отца.

– Я посмотрю, что ты писал до этого.

Юня с неохотой выпустил лист из рук. Ну, так и есть. Подписанный контракт. Майя вздохнула. Прости, фиолетовая печать. У матери с сыном это, видимо, семейное.

– Ты взял ее со стола? – мягко спросила Майя.

Сын довольно кивнул.

– Это папина бумага. И, боюсь, папа расстроится… что ты на ней решал свои задачки.

Малыш засопел.

– Сильно расстроится? – Юня явно обдумывал сложившееся положение. – Ругаться будет?

– Не будет, – вмешался в разговор Михаил Львович. А потом вытащил из пачки чистый лист бумаги. – Давай-ка, Илюша, писать письмо Деду Морозу. Ты буквы-то все знаешь?

– Все! – гордо ответил Юня. – Только когда пишу, я их путаю иногда.

– Ничего, – Михаил Львович сел за стол, а внук тут же устроился у него на коленях. – Вместе, поди, справимся.

Майя потихоньку убрала испорченный контракт в шкаф.

Папа, разумеется, не стал ругаться. Спокойно и терпеливо объяснил сыну, где лежит чистая бумага и что именно ее надо брать, если понадобится что-то написать. Похвалил письмо Деду Морозу. А рояль в квартире Королёвых появился спустя три месяца.

16–8-16

Оркестр Большого готовился к репетиции. Два музыканта из группы первых скрипок негромко беседовали. Один из них был штатным сотрудником, второго пригласили на замену вместо внезапно заболевшего скрипача, и он волновался. Сегодня его прослушивание. Может быть, удастся попасть в оркестр Большого. Хотелось бы.

– Сегодня же Королевна выходит из отпуска, – голос штатного скрипача звучал с явными нотками зависти в голосе. – Наверное, загорелая и в новых дорогущих шмотках.

– Королевна – это кто? – музыкант, претендовавший на место в Большом, жадно впитывал любую информацию.

– Втора[11], – охотно стал делиться информацией его собеседник. – Замужем за каким-то олигархом, дирижер в ней души не чает. Говорят, ее готовят в первые скрипки. А, да вон она. С самим.

В зал вошла пара – седой мужчина в круглых очках и красивая темноволосая женщина. Дирижер что-то эмоционально говорил ей, она внимательно слушала и кивала.

Молодой мужчина узнал ее. Но ни обдумать, ни как-то среагировать уже возможности не было. Вторая скрипка пожала руку первой и заняла свое место. Дирижер положил ноты на пюпитр и поднял руки. Репетиция началась.

* * *

– Здравствуй, Майя!

Ну кто так здоровается – из-за спины? Она остановилась и обернулась.

В первые секунды не поняла, кто это, даже нахмурилась. А потом он усмехнулся, и Майя узнала. Перед ней стояло позабытое прошлое. И нет уже давно тех чувств, что Влад когда-то вызывал, – страх, отвращение, паника. Ей нет никакого дела до человека, который смотрел на нее и ждал ответа. Но ни поприветствовать, ни тем более пожелать здоровья ни малейшего желания не было. Ограничилась кивком.

– И в самом деле королевна, – Влад продолжал улыбаться. – Ты знаешь, что тебя так зовут за глаза в оркестре?

– Знаю.

Повисло молчание. Майе было нечего сказать ему. И вообще – ей надо спешить. Но едва сделала попытку развернуться, ее настиг вопрос.

– Мы сегодня вместе играли, знаешь? Я планирую поступить в Большой.

– А я-то думала, кто это так безбожно фальшивил в секции первых скрипок?

Она не видела со стороны, как на секунду исказила ее лицо гримаса презрения. Она не видела, а собеседник заметил. Но показно расхохотался:

– Все еще не можешь простить меня, Маечка? Нехорошо говоришь, зло.

– Это не мое мнение, а маэстро. Я бы на твоем месте не рассчитывала на место в оркестре.

Он перестал даже улыбаться.

– Если женщина ведет себя как стерва, этому есть причина. Все еще со своим старичком? Как он? Сколько ему – сорок пять, пятьдесят? Видимо, уже не в состоянии удовлетворить молодую жену?

Наверное, схожее чувство испытываешь, если на улице, в публичном месте, увидишь справляющего физиологическую нужду человека. Брезгливость.

– Считается, что музыка оказывает облагораживающее влияние на человека, – говорила она медленно. Чтобы стоящий напротив услышал и понял все точно. – С тобой-то что не так? Может, ты не человек? Или дефективный? Инвалид? Как ты живешь с такой грязью внутри? – Он и в самом деле стал ей так омерзителен, что Майя поняла: достаточно слов. И все же, развернувшись, добавила: – Ты не стоишь пылинки с его пиджака.

Телефон, переведенный на время репетиции в беззвучный режим, сейчас, когда Майя села в машину, показал пять непринятых от Светланы Егоровны. Звонки от секретаря мужа были не такой уж и невиданной редкостью. Но пять подряд…

Что-то холодное заворочалось в районе солнечного сплетения, пока она слушала гудки. Всего три. А потом там взяли трубку.

У Ильи великолепно вышколенная секретарша – безо всякой свистульки вышколенная. И сейчас она говорила предельно четко. Только факты. Что случилось, когда случилось, какие предприняты меры.

Майя задала лишь один вопрос. Прилагая серьезные усилия, чтобы голос звучал внятно.

– Что сказали врачи?

Предынфарктное. Пред-мать-его-инфарктное.

Серебристый «мерседес» резко рванул со своего парковочного места у Большого.

Май спешила к Июлю. Мимо скверов, домов, станций метро, площадей, тормозя только на светофорах и срываясь с места на зеленый. Грубо нарушая скоростной режим. Кажется, мелькнул в зеркалах заднего вида синий проблесковый маячок, но она не сбавила хода. Может быть, это не ей. А если ей – плевать. Правила созданы для того, чтобы их нарушать. В совсем особых случаях. У нее был особый случай, и Майя нарушала все правила.

Врач в больнице тоже пытался говорить с ней о правилах. Что нельзя. Что режим. Правила не внушали Майе никакого пиетета даже в детстве и юности. А уж сейчас… сейчас ее не остановила бы и стена.

Медики вздохнули и проводили к палате, перед дверью дав строгий наказ не волновать пациента.

Да уж не извольте беспокоиться.

В палате зеленые стены и того же оттенка жалюзи на окне. Наверное, этот цвет должен внушать спокойствие. Но именно из-за него лицо лежащего на высокой кровати человека кажется совсем лишенным красок, присущих лицам живых людей. Нездоровая зеленоватая бледность. И открывшиеся на ее появление глаза.

Измученные.

Семисантиметровые шпильки вздумали Майю предать и покачнуться. Пресекла. Все пресекла и задавила в себе.

Дрожь в ногах. Ком в горле. И острое желание упасть на колени перед высокой кроватью и разрыдаться.

Все скрутила, завязала, затолкала внутрь. И осталось только самое настоящее и важное.

– Здравствуй, Июль.

Здравствуй, слышишь меня?! ЗДРАВ-ствуй.

Помнишь, я сказала однажды, что твое сердце принадлежит мне? Я не позволю, чтобы с МОИМ сердцем случилось что-то плохое.

* * *

Здравствуй, Июль… сколько раз он слышал эти слова. В разных ситуациях, шепотом, в полный голос, радостно, осторожно, озорно, ласково… но никогда – вот так.

Что он мог ей ответить?

Только:

– Здравствуй, Май.

И собственный голос показался чужим, незнакомым. И говорить было трудно.

А она шла навстречу. Ему навстречу. Медленно, неумолимо. Потом остановилась и стала внимательно изучать капельницу, затем перевела взгляд на монитор, к которому его присоединили. Словно понимала что-то, словно ноты свои читала на экране.

И Илья отвернулся, обратив голову в другую сторону. Чтобы не видеть.

Это было невыносимо – лежать и ощущать полную беспомощность, осознавать, что в ближайшие дни будешь здесь – в палате, с врачами, зависим от других людей. Не-вы-но-си-мо.

Но вдвойне невыносимо было осознавать, что таким его видит Май. Илья не хотел. Потому что он должен быть для нее опорой – всегда. Он – мужчина и глава семьи. А не… не лежачее существо, напичканное лекарствами.

Он даже не понял, как все случилось. Рабочий день без нештатных ситуаций. Изучал новый проект жилого комплекса, и вдруг стало душно. Мало воздуха. Ослабил галстук. Мало. Расстегнул верхнюю пуговицу. Все равно мало. Встал, чтобы шире распахнуть окно… не дошел. Словно кто-то в груди ржавой отверткой что-то закручивать стал… сил хватило только опереться ладонью о стол. Последнее, что помнит, – вошла Светлана Егоровна с папкой, а дальше темнота.

– Как ты? – послышался тихий голос жены.

– Все нормально, – ответил он через силу, затылком чувствуя ее взгляд.

Не смотри на меня.

Иди домой, Май.

Тебе нечего здесь делать.

Я сам справлюсь.

– Ты так и не научился мне врать, Июль, – негромкий цокот каблуков, голос послышался теперь с другой стороны.

Илья открыл глаза. Май обошла кровать и стояла сейчас перед ним. Какое-то время они смотрели друг на друга. Он просил ее взглядом: «Уходи». Она понимала. Он точно знал, что понимала, но…

Вместо того чтобы послушаться, начала снимать туфли. Одну, потом вторую, потом подняла до середины бедра узкую юбку и…

– Что ты творишь, Май?!

– А ну-ка, подвинься!

И залезла на высокую кровать!

– Май, зачем ты это делаешь? Перестань. Тебе… тебе вообще здесь быть необязательно. Лучше езжай домой, к Юне.

Но она не слушалась. Разве она вообще слушается, если что-то вобьет в свою революционерскую голову? Майя устроилась рядом, опустила свою голову рядом с его плечом, обняла рукой, очень осторожно, не потревожив ни один провод, и положила ладонь совсем рядом с сердцем, прошептав:

– Шестнадцатая, восьмая, шестнадцатая.

Словно волшебные слова из сказки. Словно это работает. Словно исполнится загаданное желание.

Не-вы-но-си-мо.

– Май, это не двухместный номер отеля.

– Помолчи, а? Сейчас я начну тебе рассказывать, что мы будем делать дальше. Я говорю – ты слушаешь и выполняешь.

– Май, ничего не получится. Ты без скрипки. Аншлага не будет.

Ему снова хотелось отвернуться, но ее голова была так рядом, и щека почти на плече. Совсем как утром. Сегодня утром они лежали точно так же. Только у себя дома. И впереди был целый день. У нее репетиция, у него – новый проект, и она такая соня, еще хотела дремать, и он привычно целовал ее в макушку. Он вообще не знал, как жить, если не целовать ее туда, и все было совершенно ясно и понятно еще утром. Всего несколько часов тому назад.

Илья не отвернулся только потому, что рядом была эта самая темноволосая макушка.

А Май ухитрялась самыми кончиками пальцев гладить его кожу, ничего не задевая.

Все правильно. Она же… музыкант. Скрипачка. Уткнувшаяся носом в его шею скрипачка.

– Наш сын ждет дома папу, чтобы разобраться вместе с ним, как работает новый радиоуправляемый катер. А твоя вероломная жена вернется сегодня домой и повесит на дверь портрет твоего любимого скрипача. Если тебе не нравится такое украшение нашей спальни, приезжай и сними его оттуда сам.

– А у меня есть любимый скрипач? – он все-таки обнял ее свободной рукой и сжал тонкое плечо.

– У тебя есть любимая скрипачка! Которая очень-очень тебя любит.

Нос перестал касаться шеи, потому что любимая скрипачка приподнялась и посмотрела на Илью. И отворачиваться уже было поздно. И закрывать глаза тоже.

– МЫ тебя очень-очень любим. И ждем дома, – поцеловала. – После того, как врач спустит с тебя три шкуры за кофе и сигареты.

– И тебе не жалко трех моих шкур?

Она тихонько рассмеялась. И от этого смеха вдруг что-то изменилось, стало светлее и… легче. Дышать легче. Смотреть легче. На нее смотреть. И не отворачиваться.

Майя… вечный родник с живой водой…

Интересно, у родников бывает острый язык? У его есть точно. – Тебе пойдет на пользу, – уверила она Илью. – Может быть, тебе даже понравится. Без трех шкур, сигарет и кофе. Будешь как новенький. Вернешься домой – начну регулярно практиковать.

– Я даже знаю чем – смычком.

Они засмеялись оба, поэтому не услышали, как почти беззвучно открылась дверь палаты интенсивной терапии. Врач заглянул проверить состояние пациента. За годы своей практики он повидал многое, но лежащих в обнимку и смеющихся мужчину и женщину через несколько часов после экстренной госпитализации больного – впервые. Это было настолько ошеломляюще и интимно одновременно, что доктор просто тихо закрыл за собой дверь.

Он зайдет чуть позже.

Пациент, только что поступивший, лежащий под капельницей и присоединенный к монитору, смеется. Негромко, но искренне и легко. По-настоящему.

А это значит – там все будет в порядке.

* * *

Рядом с «мерседесом» стояла патрульная машина. И двое полицейских. Один что-то говорил в рацию.

– Ваш автомобиль?

– Мой, – собственный голос звучал бесцветно и был прозрачным, как стекло.

Майя, прикрыв глаза, слушала гневную нотацию. Про безответственность на дороге. Про вопиющие нарушения. Про последующее наказание – штраф и, вполне возможно, изъятие прав. Про автоматическую и неоднократную фиксацию фактов.

– Что вы молчите?! – не выдержал сотрудник ДПС. – Нечего сказать в свое оправдание?!

Он на вид чуть старше Майи. Что же вам сказать, господин полицейский? Сейчас у меня и в самом деле нет слов. А мне еще сыну дома объяснять, что случилось с папой.

– Скажите, вы женаты?

Вопрос мужчину удивил. Он помолчал, хмуро глядя на Майю.

– Да, женат. Двое детей. Это имеет какое-то значение?

– Вот представьте себе, – Майе казалось, что она говорит под гипнозом – медленно и будто неохотно, – что вашу жену привезли в больницу в предынфарктном состоянии. И вы не знаете, что сейчас с ней. Жива ли вообще? Ваша любимая женщина, мать ваших детей. Вы бы соблюдали правила? Или включили мигалку и помчались, наплевав на все? Я бы тоже включила мигалку… Вся разница между нами в том, что у меня не было этой гребаной мигалки.

Ноги вдруг перестали держать. И силы держаться кончились. Покачнулась. Скинуть к черту эти шпильки, что ли?

Спустя пару секунд Майя рыдала в полицейский погон, царапая щеку о маленькие звезды. А капитан неловко гладил ее по руке и что-то говорил. Что штраф все равно выпишут, иначе просто нельзя, но права оставят. И что он все понимает.

А она была готова даже с правами расстаться. Если это вдруг – цена.

* * *

Он повернул ключ в замочной скважине и открыл дверь. Дверь собственной квартиры. Никогда не думал, что это станет так важно – просто открыть дверь своего дома. Май, стоявшая за спиной, хотела это сделать сама, но Илья протянул руку. И она безмолвно вложила в нее ключи.

После больницы с ее распорядком, осмотрами, процедурами, запахами стерильности и лекарств одновременно это была свобода. Он устал быть в больнице. Выполнять предписания. Слушать, как надо себя беречь и бездеятельно проводить дни.

Видеть страх в глазах Май он тоже… не хотел.

И вот теперь – дома. Илья сделал шаг в сторону, пропуская вперед жену, потом зашел сам. Фортепианные гаммы звучали громко и с чувством. Судя по запахам, на кухне колдовала Елена Дмитриевна. Теперь она уже не вела хозяйство, этим занималась приходившая на несколько часов три раза в неделю помощница. А вот кухню Елена Дмитриевна не отдавала никому и оборону держала стойко.

Илья снял обувь, заглянул в гостиную. Юня сидел за роялем и старательно нажимал на клавиши. А за его спиной, пристроив передние лапы на табуретку, стоял песик и пытался частично подпевать, а потом вдруг залаял.

– Ну вот, мы сбились, ты зачем так громко гавкаешь? Теперь надо сначала…

Но маленький шпиц уже не слушал своего хозяина, он с радостным лаем устремился навстречу слушателю.

– Папа!

Юня тоже спрыгнул со своей табуретки и побежал к отцу. И обнял его за шею. Потому что папа всегда приседал и обнимал его в ответ.

– Папа, почему ты так долго? Ты совсем-совсем выздоровел? Я очень тебя ждал! Тут столько всего произошло! – начал выдавать информацию Юня. – Мне обещали новую энциклопедию про космос! Еще я собираюсь сделать чертеж космического корабля и разработать специальный скафандр для Сатурна. Для этого мне надо стать хорошим математиком, поэтому я начал учить таблицу умножения, а завтра меня будет слушать какой-то музыкант очень известный, который учитель, и мы должны поехать к нему рано, и я не успею погулять с Сатурном…

Илья внимательно слушал этот непрекращающийся поток очень важных новостей от своего сына, который родился пять лет назад в июне. И все домашние поэтому называли его Юней.

– Не переживай, сынок, – раздался за спиной Ильи сладкий голос Майи. – Нашему папе теперь тоже обязательно гулять два раза в день. Так что у Сатурна будет отличная компания для утренних и вечерних прогулок.

Илья понял, что процесс сдирания шкур начался.

Он был дома.

* * *

– Что на тебе надето, Май?

– Это пижама.

– Это пижама твоей мамы?

– Это МОЯ пижама!

– В таких спят только бабушки.

– Серому Волку, конечно, виднее, в каких пижамах спят бабушки, – укладывается в постель. – Но это отличная пижама от «Виктории Сикрет». Спокойной ночи, Июль.

– Нет, не спокойной.

Первая пуговица.

– Доктор прописал тебе покой.

Вторая пуговица.

– Ты таблетки выпил?

Третья пуговица.

– Ты сегодня мало гулял!

Пижама летит на пол.

– Ладно. Но я сверху. А ты лежишь и спокойно дышишь.

– Май, – тоном исчерпавшего все запасы терпения человека. – Прекрати обращаться со мной как с инвалидом.

– Господи, ну хотя бы раз… хотя бы один раз позволь мне побыть сверху.

Мужские лопатки касаются шоколадного атласа.

– Только сегодня.

Мужские руки касаются резинки пижамных штанов, но остановлены женской рукой.

– Я все сделаю сама.

* * *

– На этой развязке надо было уходить налево.

– Не мог раньше сказать?! – чертыхнулась Майя, выискивая место для разворота. Терпение уже истончилось до прозрачного состояния, и сказывалась накопившаяся за последние недели усталость.

– Я же предлагал уступить мне место за рулем, – тоном змея-искусителя. – А ты пока отдохнешь…

Не отрывая взгляд от дороги, под радостное повизгивание Сатурна – вот уж кто точно радовался поездке! – Майя выудила из бардачка пакет с медицинскими документами. Верхним среди них лежал отдельный листок, содержащий общие рекомендации относительно режима дня и питания.

– Там синим по белому… – голос ее тоже был вкрадчив, но давалось это с большим трудом, – написано, что пока тебе стоит воздержаться от управления автомобилем.

Темная бровь пассажира на переднем сиденье едва заметно изогнулась. Он не прекратит свою борьбу за место главы семьи, откуда его временно подвинули. Не прекратит ни на минуту, пока не добьется своего.

– Мама, а что такое боготворить? – подал сзади голос сын.

Родители переглянулись. В борьбе за руль установилось временное перемирие.

– Очень сильно любить, – ответила Майя, сдерживая улыбку. Вот и разрыв. Можно развернуться.

– Как вы меня?

Тут она все-таки улыбнулась.

– Как мы тебя, – серьезно ответил Илья. – А откуда ты узнал про это слово?

– У мамы из книжки какой-то Марии. Правда, я не очень понял, что там написано, – и, пока Майя пыталась понять, о какой Марии идет речь, сын торжественно процитировал: – Женщин надо либо боготворить, либо оставлять. Другого быть не может.

Ремарк. Кто бы мог подумать?! Даже Июль улыбнулся. А любознательный Юня поинтересовался вдруг:

– Папа, а ты маму очень сильно любишь?

– Бо-го-тво-рю, – ответил Илья, внимательно наблюдая, как Май делает разворот, чтобы поехать в обратную сторону.

Через сорок минут серебристый «мерседес» прибыл к месту назначения.

* * *

Илья открыл глаза. Сквозь окно с незадернутыми шторами струился яркий солнечный свет. День обещал быть ясным. Рядом, почти касаясь носом его плеча, спала Майя.

Май… и на ее расслабленном родном лице Илья вдруг впервые заметил… крохотные, едва заметные морщинки около глаз. И, наверное, их причиной был он.

Майя устала. Илья точно знал, что устала. В том числе и бороться с ним. Но роль послушного больного на реабилитации была выше сил Ильи. Уже все хорошо. Уже пора включаться в жизнь… и каждый день как бой.

– Я сяду за руль.

– Нет, ты не сядешь за руль.

– Мне нужно в офис.

– Нет, тебе не нужно в офис. Есть телефон.

– Какой дом отдыха? Мы только недавно вернулись из отпуска.

– Врач говорил о минимум неделе реабилитации!

От споров уставали оба. Она боролась за предписания докторов. Он… за право быть мужчиной. Опорой. Потому что иначе не мог.

А у нее – первые морщинки. Его девочке уже тридцать один.

И эта неделя – для нее. Майя выспится, отдохнет, нагуляется. Пусть думает, что ему необходим этот самый режим и отдых. На самом деле отдых необходим ей. Май смешно нахмурилась во сне, а потом ее лицо вновь разгладилось.

Они приехали три дня назад всей семьей: Майя со скрипкой, Юня с Сатурном, сам Илья с ноутбуком. Да, три часа ежедневной дистанционной работы не обсуждались. Вернее, почти всей семьей. Черный «мерседес» остался в Москве.

Номер в многоэтажном комплексе решили не брать – сняли маленький отдельный домик недалеко от пруда. Меньше людей, больше простора, и никому не мешают репетиции. На обед и на ужин они ходили в ресторан, а завтракали у себя. Май по утрам была совсем домашней и счастливой. И сейчас, глядя на нее спящую, Илья очень хотел ее поцеловать. Он был почти готов разбудить, почти…

– Папа, папа! Пойдем катер-р-р запускать! – сын с громким криком влетел в спальню и плюхнулся на кровать. За ним с радостным лаем запрыгнул Сатурн.

– Юня, еще очень рано… – сонно, не открывая глаз, пробормотала Майя.

Мальчик внимательно посмотрел на часы, вмонтированные в стену над тумбочкой, и сказал:

– Не рано. Сейчас восемь. Встать и умыться – пятнадцать минут, одеться к завтраку – пять минут, позавтракать – двадцать минут, повторить таблицу умножения – десять минут. Еще десять минут на непредвиденные ситуации, а в девять уже самое время пускать катер.

Когда Юня закончил свои подсчеты, Май просто молча сползла с головой под одеяло в надежде хоть на чуть-чуть продлить свой утренний сон.

– Ты забыл про время приготовления завтрака, – улыбнулся Илья. – Давай дадим маме немного отдохнуть и сами сделаем чай. И еще мне кажется, что скафандр для Сатурна требует доработки. Посмотри внимательно на свой вчерашний рисунок. Как думаешь, чего там не хватает?

Юня озадаченно посмотрел на отца:

– Думаешь, там чего-то не хватает?

Илья пожал плечами:

– Может быть.

Сына как ветром сдуло. Илья сел. Надо вставать, пока Юня не вернулся. Но перед тем, как окончательно подняться, он все же подцепил край одеяла и поцеловал Май.

День выдался теплым и солнечным. Вторая половина августа. Уже не лето, еще не осень. Из раскрытых окон домика слышались звуки скрипки. В театре сейчас репетиции перед началом сезона, а Май взяла неделю за свой счет. Договорилась. Поменялась. Илья не переживал, он был уверен, что по возвращении в Москву Майя все нагонит. Гораздо важнее было по утрам видеть ее посвежевшее лицо.

Он сидел на берегу пруда и терпеливо объяснял сыну принцип работы радиоуправляемой модели. Зная Юню и его способность разобрать любую игрушку до винтика, чтобы понять, как она устроена, на отдых взяли два катера – так хотя бы один все-таки поплавает на воде. В итоге пока целы были оба, поэтому возникла идея устроить гонки.

К тому времени, когда скрипка смолкла, регата была в самом разгаре.

После четвертого заплыва из дома вышла Май с пледом через плечо. Ее руки держали термос и вазу с фруктами. Илья смотрел, как неспешно жена приближается. На Майе были узкие брюки и тонкий джемпер. Волосы она убрала в хвост. Без косметики и украшений. Только крошечные сережки и обручальное кольцо, которое Май никогда не снимала. Самая любимая и самая родная.

– Кажется, у нас намечается пикник, – поделился с Юней своими предположениями Илья.

– Ура!

Илья снял с плеча жены плед и расстелил его на траве. Майя начала открывать термос. Они взяли его из дома в дорогу. И вот сейчас пригодился.

– Аккуратно, – предупредила Май сына, протягивая ему чай. – Горячий.

Юня осторожно сделал первый глоток.

Майя устроилась рядом с Ильей и коснулась щекой его плеча. – Ты будешь чай?

– Буду, – он поцеловал ее в макушку.

– Термос является разновидностью сосуда Дьюара, – провозгласил Юня, наблюдая, как Май наполняет второй стаканчик.

Родителям оставалось только вздохнуть и промолчать. Они понятия не имели, откуда их сын столько всего знает. Его голова напоминала энциклопедию, набитую самой разной информацией.

– А у нас была регата, Сатурн болел за меня, но я все равно не выиграл.

– Какой счет?

– Два два, – вздохнул Юня.

Он очень любил выигрывать, но Илья считал, что проигрывать тоже надо уметь, поэтому поддавался через раз.

Юня допил свой чай и потянулся за пультом.

– Мам, я тут подумал… может, у тебя получится выиграть? А мы с Сатурном будем за тебя болеть?

– Думаешь, у нее получится? – задумчиво спросил Илья и посмотрел на жену.

Май получила вызов. И, конечно, не могла его не принять. Уголки ее губ уже подрагивали от едва сдерживаемой улыбки.

– На что спорим? – демонстративно безразличным тоном.

– Водительское место по дороге домой, – негромким спокойным голосом.

Через пять минут они стояли на берегу пруда. Катера были спущены на воду. Сатурн бегал вдоль кромки воды с громким лаем.

А Юня от нетерпения прыгал, громко крича:

– На стар-р-рт! Внима-а-ание… Марш!

* * *

Через неделю Илья Юльевич вышел на работу. Поздоровавшись с секретарем и открывая дверь своего кабинета, он четко давал распоряжения:

– В десять тридцать – совещание с замами, все важное за время моего отсутствия на стол и, пожалуйста, приготовьте мне…

Он не успел договорить – послышался звук сообщения в телефоне.

«Не забудь, тебе нельзя кофе».

Неисправима.

– …Чай, пожалуйста. Покрепче и с лимоном.

Синий бант

Майя торопилась. Они не опаздывали, нет. Но если едешь куда-то с Юней, лучше иметь запас времени – мало ли какая идея придет ему в голову.

Парковочное место нашлось удачно – недалеко от главного входа в «Лужники». Но оно приглянулось не только серебристому «мерседесу». Майя едва успела нажать на педаль тормоза – с другой стороны задом на тот же самый парковочный пятачок сдавала красная «ауди», которая замерла от громкого звука клаксона. Некоторое время машины стояли не двигаясь, проявляя чудеса выдержки и взаимной вежливости. Пока эту негласную дуэль двух немецких концернов не прекратило дитя корейского автопрома, шустро втиснувшееся на свободное место. И серебристому «мерседесу», и красной «ауди» пришлось искать другие места для стоянки в совершенно разных концах площадки перед спортивным комлексом.

Звонок мобильного раздался сразу после того, как Майя заглушила двигатель.

Илья.

– Привет. Мы у «Лужников», только припарковались. Еле нашли место – тут столпотворение!

В трубке молчали. Улыбались и молчали – это Майя знала совершенно точно. Но все же ответили после паузы:

– Главное, что нашли. И у вас еще есть время до представления. Во сколько оно заканчивается?

Теперь улыбнулась Майя. Муж хотел с ними пойти, но так получилось, что и в дни новогодних каникул необходимо провести несколько деловых встреч. И сегодня – одна из них.

– В пять.

– Отлично, – еще одна пауза, полная улыбки. – Что планируют делать зрители «Щелкунчика» после окончания шоу?

– Тебя интересуют зрители всей ледовой арены или конкретные люди? – двое по разные концы беспроводного канала сотовой связи улыбались друг другу.

– Мне интересно, в этом году мы пойдем на рождественский базар? – невозмутимо. – Ты скрипку меняешь раз в сколько лет?

Она не выдержала и рассмеялась. В голос, не скрывая.

– У меня все в порядке со скрипкой. А вот твоя свистулька совсем износилась. Загонял ты секретаря. Так что пора купить новую.

– Именно об этом я и говорю, – предельно серьезным голосом. – Не думаю, что встреча затянется. Ровно в пять буду вас ждать.

– Договорились.

И когда она уже решила, что разговор завершился, в трубке раздалось:

– Май…

Тем самым особым тоном. Которым он произносил только это слово. Ее имя. Май. Так, что мурашки по спине и по рукам. Три буквы. И миллион чувств и красок.

– Не начинай, – прошептала. Неосознанно сжала пальцы на руле. А потом уже громче и тверже: – Мы будем в пять.

– Мама, мама, мы опоздаем! – это Юня отстегнул самостоятельно ремень безопасности и забарабанил по ее плечу. Илья тоже услышал голос сына.

– Хорошо проведите время.

Юня запросил сладкую вату, едва увидел. И отказать Майя не могла. Она даже догадывалась, от кого у сына страсть к этой сладости. Очередь небольшая, времени в запасе достаточно. До покупки оставалось всего трое человек, когда к ним вдруг присоединился мальчик, по виду – ровесник сына. Хулиганская стрижка с фигурно выбритыми висками, толстовка с каким-то монстром на груди и джинсы с дырками на коленях – не разобрать, так задумано или это уже ребенок довел свое дизайнерское решение до ума самостоятельно. И большие любопытные глаза с длинными девчачьими ресницами.

– Можно, я с вами постою? Очередь длинная, – он мотнул головой. Юня во все глаза уставился на вновь подошедшего.

* * *

Дети с любопытством разглядывали друг друга. Аккуратно причесанный мальчик в брюках со стрелками и вязаной жилетке разглядывал прорехи на джинсах своего визави, а тот внимательно изучал галстук-бабочку напротив. А потом протянул руку.

– Иван Иванович.

– Илья Ильич, – солидно ответили ему на рукопожатие. Мама Ильи Ильича едва сдержала улыбку. И решила понаблюдать за мальчиками. На ее памяти сын в первый раз так раскованно вел себя с незнакомым сверстником.

– Я думал, тут монстры будут! – Иван Иванович ткнул рукой себе в грудь. – Годзилла против Кинг-Конга. А тут… – он скорчил презрительную гримасу.

– Ты что! – поспешил не согласиться Илья Ильич. – Это же бессмертная музыка Петра Ильича Чайковского. Я очень жду китайский танец!

Иван Иванович некоторое время сосредоточенно рассматривал своего собеседника.

– А меня уже в школу записали. А тебя?

– А я – гений. У меня индивидуальные занятия. Я в уме умножаю двузначные числа.

Эффектная темноволосая женщина слушала диалог сына со все возрастающим изумлением. А поклонник монстров насупился.

– А ко мне завтра друг придет! Мы будем в приставку играть, – наконец нашел чем парировать «гения» Иван Иванович.

– А у меня… собака есть, – после паузы тихо проговорил Илья Ильич. Его мама подняла было руку, чтобы погладить сына по голове. И опустила.

– Ух ты! – восхитился Иван Иванович. – Здорово! А я хотел крысу. Но сестра так визжала в магазине, что… – он вздохнул. И докончил совсем уныло: – Купили черепаху.

Ответить Илья Ильич не успел. Потому что в разговор вмешалась подбежавшая женщина. У нее было бледное лицо, растрепавшаяся прическа, сбившийся набок платок на плечах и почти обезумевшие от паники глаза. И даже в таком стоянии было видно, что женщина хороша – простой степенной славянской красотой. За руку она держала яркую темноволосую девочку лет десяти с толстой косой до талии. И бант на косе, и платье на девочке были одной расцветки – синие в белый горошек.

– Ваня!.. – женщина держалась за грудь, пытаясь унять дыхание. – Ваня, ну как ты мог убежать! Мы тебя потеряли. Ты почему ушел?

– Мне ваты захотелось, – ничуть не обескураженно ответил Ваня.

– А почему молча? Почему не сказал?

– Я думал, что быстро, а пришлось стоять.

Во время этого разговора мама Ильи бегло оглядела вновь подошедших. И все поняла. Женщина – мать Вани, девочка рядом – его сестра. Очень похожи между собой дети.

А вот мальчик Илья глядел на тех, кто теперь стоял рядом с Ваней, не отрывая взгляда широко раскрытых глаз. В первую очередь от банта – огромного, синего, в белый горошек. И от того, что к этому банту прилагалось. А когда дошел до лица девочки, даже дыхание задержал. Таких глаз – больших, темных, густо обрамленных длинными ресницами, отчего они напоминали звездочки, – Илья никогда не видел. И теперь глядел с восторгом и едва дыша.

– Ее покупают, у тебя даже денег нет, – продолжала распекать мама Вани своего сына. Между тем мама Ильи обернулась к продавцу – подошла их очередь.

– Есть! – мальчик с гордым видом вынул из кармана довольно крупную купюру. – Бабушка сказала, что я могу купить себе все, что захочу. Правда, она сказала, что нужно программку, но вата вкуснее.

– Ваня, посмотри, как много здесь людей, какой это огромный комплекс. Ты мог бы потеряться и не найтись. Не делай так больше, пожалуйста, – женщина говорила уже спокойно и вполне пришла в себя.

– Не волнуйтесь, мы бы в любом случае присмотрели за мальчиком, – мама Ильи вручила своему сыну палочку с ватой. – Вы будете брать?

Ее голос звучал ровно и вежливо, и в нем почти не чувствовалось искреннего недоумения тем фактом, что кто-то может потерять собственного ребенка.

Мама с дочкой наконец стала замечать кого-то, кроме сына. Она перевела взгляд на людей, что стояли рядом. И узнала эту молодую женщину, для которой когда-то, лет десять назад, украшала концертный зал. А значит, этот малыш…

Женщина в ярком платке на плечах внимательно посмотрела на ребенка рядом со своим сыном. Вату тот держал как древко знамени – идеально прямо и ровно.

– Здравствуйте, – вежливо сказал мальчик Илья, когда заметил, что на него обратили внимание.

– Здравствуй, – мягко проговорила женщина. А потом подняла глаза на маму Ильи. – Нет, спасибо. Сейчас уже представление начнется, а мы в другой части арены. Нам пора, купим вату в перерыве.

Уводимый за руку матерью, мальчик Ваня весело пообещал своему новому знакомому:

– Увидимся в перерыве! – а потом еще было слышно уже удаляющееся: – Вот если бабушка сказала, что деньги мои, то после ваты что останется тоже мое, правильно? Может, все же купим крысу?

Мальчик Илья проводил синий в белый горошек бант долгим и завороженным взглядом. И бантов таких красивых он тоже никогда в жизни не видел.

В перерыве дети не встретились, хотя мальчик Илья упорно водил маму по всему коридору вокруг арены. Но очаровавший его синий бант в белый горошек так и не встретился им.

Он увидел бант позже, на парковке, за секунду до того, как за ним захлопнулась дверь красного автомобиля. А мама уже тянет Илью в другую сторону и говорит, что папа ждет их около машины. И сейчас они поедут покупать рождественские подарки. Мальчик обернулся в последний раз, но синий бант уже исчез.

Чтобы вернуться спустя четырнадцать лет.

* * *

Он скучал по собственному дому, в который возвращался каждый вечер, по собственной семье, с которой общался каждый день. Так бывает. Потому что конец года выдался очень напряженным и почти весь декабрь, за исключением редких выходных, Юню Илья видел спящим и разговаривал с ним лишь по телефону днем. А Май… у Май была череда предновогодних спектаклей и концертов. И если бы не две важные встречи в самом начале января, Илья обязательно уехал бы. С семьей. И уедет. Обязательно. В феврале. Майя договорится о подмене ее в оркестре на несколько дней, и они все вместе махнут в Альпы, будут жить в шале, кататься с гор на лыжах и пить обжигающий и пахнущий пряностями глинтвейн. Юне, конечно, глинтвейн не полагается, зато полагается горячий шоколад. В честь зимнего отпуска. Но все это будет потом.

А сейчас Илья стоял около серебристого «мерседеса» и ждал жену и сына. В этом году зима порадовала снегом, поэтому Новый год был без слякоти и унылых грязных луж. В общем, настоящий. В пять уже темно, но фонари ярко освещали парковку, и Илья наблюдал, как снег хлопьями летел на капоты машин. А потом:

– Папа!

И запоздалый жест Май, которая не успела схватить ребенка за шарф. И Юня уже на руках у отца, тыкается холодным носом ему в шею, словно отогревается, обнимает крепко за шею и тараторит:

– Папа, папа, так жалко, что ты с нами не пошел! Там такой смешной китайский танец был! Мандарины сыпались из карманов и все смеялись, – а потом прислонил свои губы к самому уху Ильи и прошептал: – А еще там девочка была с глазами-звездочками. И мальчик, который мечтает о крысе, а ему никто не покупает, а мне купили сладкую вату.

Май уже стояла рядом. И двое взрослых смотрели друг на друга и улыбались, а потом Илья сказал:

– Пошли.

И они пошли к черному «мерседесу», а ключи от серебристого отдали водителю, чтобы тот доставил машину к дому.

Черный же взял курс на один из центральных, старейших и знаменитейших универмагов страны с высокой стеклянной крышей, с кучей самых разных магазинов, с красивыми прилавками, конфетами, елочными игрушками, кафе и даже… даже маленьким луна-парком около огромной новогодней елки.

Увидев карусель, Юня замер. Единственное, что сказал:

– Я думал, на них катаются только летом. А это рождественская?

Да, эта была рождественской, настоящей и сказочной одновременно, и Юня засмеялся, когда чуть приподнялся в своем самолетике над полом и начал кружиться.

А Май бегала вокруг карусели, пытаясь найти удачный ракурс и сфотографировать сына – успеть. Илья стоял чуть в стороне и за всем этим наблюдал: видел, как чуть покраснели от возбуждения щеки жены, слышал восторженный смех сына, и внутри привычно начало щемить. Там постоянно болело за них – за Май, которая всегда будет младше, и он в ответе, за Юню… Они с Майей не сразу поняли, что их ребенок не обычный, не такой, как все. Юня научился читать в три года – сам, по детским книжкам с большими картинками и почти такими же огромными буквами. В четыре с легкостью выполнял логические задания для подготовительной группы детского сада, в пять перечитал все детские энциклопедии и, обладая уникальной памятью, сыпал самой разнообразной информацией, такой, о которой не каждый взрослый знает. Еще в жизни Юни были музыка и цифры. Цифры и музыка. Илья не раз наблюдал, как, усердно изучая гаммы, сын вдруг срывался с места и бежал к столу, где лежала раскрытая тетрадь с карандашом, и что-то торопливо там записывал, а потом возвращался на свое место около рояля и продолжал занятие. Словно музыка помогала ему решать задачи. А задачи были музыкой. Впрочем, так, наверное, и было, потому что однажды на вопрос Ильи, почему тетрадь с математикой всегда лежит рядом с роялем, Юня удивленно посмотрел на отца и ответил:

– Но ведь они же так похожи! Только в музыке ноты, а в математике цифры.

Словно это объясняло все. А может, и правда объясняло. Илья смотрел на сына, на его счастливое лицо и думал о том, как сложится жизнь этого необычного мальчика. Как он найдет свой путь в этом мире, свой собственный угол? И внутри – да, щемило. Пока Юня укрыт от всего любовью родных, теплотой и уютом дома, живет в своем мире нот и цифр. А что дальше? Как дальше?

Илья слишком хорошо знал жизнь: знал, что можно купить за деньги, а что нельзя. И знал еще, что сделает все для счастья своего ребенка.

После карусели пришло время магазинов и подарков. Юня выбрал себе огромную красочную книгу с головоломками и заданиями, к которой прилагался набор цветных карандашей. А потом потянулся к небольшому яркому мячу. «Для Сатурна, – прокомментировал мальчик свой выбор. – Ведь Рождество же у всех, правда? Значит, у Сатурна тоже!»

В итоге к мячику прибавилась собачья игрушка-косточка, которую купили в зоомагазине.

После этого было решено подняться на второй этаж и, как заявил Юня, «празднично поужинать». Все знали, что в его понимании «празднично поужинать» означало заказать большую порцию картофеля фри, «который очень вредный, но по праздникам можно».

Но подняться на второй этаж сразу не получилось, потому что на пути попалась еще одна нарядная елка. Ее необычные огоньки постепенно меняли свой цвет. Юня сначала застыл перед елкой, потом захотел потрогать огоньки, потом захотел узнать, как так получается, и Илья старательно искал слова, которыми можно было бы объяснить шестилетнему ребенку принцип работы разноцветной гирлянды. Отец и сын настолько были заняты разговором, что не сразу заметили отсутствие мамы.

Майю они нашли спустя десять минут у прилавка с народными поделками из дерева. Она не менее внимательно изучала ассортимент, чем ее сын чуть ранее – разноцветную гирлянду.

Впрочем, про гирлянду Юня тут же забыл, потому что увидел нечто, состоявшее из множества деревянных расписных пластинок, собранных на ленту словно бусы. Мальчик никогда не видел ничего подобного. И даже предположить не мог, для чего можно использовать такую конструкцию.

– А это что? – спросил он, не отводя глаз от трещотки.

– Папа тебе расскажет, – Майя достала кошелек. – Это любимый папин музыкальный инструмент! После рояля и скрипки.

– Ну, в общем, сынок, с учетом болтливости твоей мамы, к трещоткам у меня слабость, – негромко парировал Илья.

Май, расплатившись, обернулась и весело засмеялась.

Юня тут же взял с прилавка покупку и стал ее изучать, чуть нахмурив брови. Что же это за неведомый музыкальный инструмент такой? Озадаченно повертел в руках, а потом все же спросил:

– Как это работает?

На что родители ответили одновременно:

– Папа покажет.

– Мама покажет.

Юня посмотрел на двух взрослых, поджал губы и произнес:

– Сам разберусь.

И они продолжили свой путь под громкий стрекот трещотки, с которой Юня все же разобрался и заявил, что это отличный музыкальный инструмент, идеально подходящий для китайского танца, который он, собственно, и исполнял.

Чуть позже, разместившись за столиком и сделав заказ, Илья внимательно рассмотрел новое приобретение, которое лежало около начатой бутылки вина, потом перевел взгляд на жену и спросил:

– Трещотка, значит?

– Твоя ЛЮБИМАЯ трещотка, – уточнила Май, вертя в пальцах тонкую ножку высокого бокала с красным сухим.

После поездки в Милан, которая случилась несколько лет назад, он все же научил ее любить и понимать вина. Нашел способ. Однажды поставил перед Май пять бокалов с пятью разными винами и попросил назвать каждое именем композитора. Ей пришлось долго неторопливо дегустировать – маленькими глотками, ощущать послевкусие, подбирать к каждому вину свое дополнение: орехи, сыр, виноград, сухие галеты.

В итоге теперь терпкие вина Испании назывались «Равель», Штраус и Кальман отвечали за шампанское, Шопен, Дебюсси и Малер – за белые вина, а красные делились на Пуччини, Альбинони, Вагнера. И далеко не каждое вино удостаивалось своего собственного имени.

– Будешь давать уроки? – Илья снова бросил взгляд на деревянную игрушку.

– С удовольствием. Хотя в плане потрещать… – Майя сделала неторопливый глоток, – ты безнадежен.

И это была правда. Илья любил слушать. Смотреть на свою жену и слушать ее рассказы о новостях в театре, репетициях, о том, как прошел день сына и что приготовлено на ужин. И даже о том, как Сатурн чуть не испортил любимые туфли и что Илье на день рождения подарят упаковку кофе без кофеина – пусть готовится.

Он просто любил на нее смотреть. Маленькая Май стала красивой зрелой женщиной, и теперь яркая помада и крупный жемчуг делали ее еще более красивой. Вместе со зрелостью пришла утонченность. Илья думал о том, что к тридцати пяти в ее глазах появится мудрость, а в сорок… в сорок она будет еще прекраснее. Май – это то самое вино, которое они сейчас пьют, с каждым годом вкус становится только богаче и насыщеннее. И он никогда не устанет смотреть на нее и подмечать маленькие изменения, наслаждаться ими.

Любить ее.

– Я прошел до конца!

Конечно, Юня не стал дожидаться, когда они доберутся до дома, – открыл новую книжку прямо в кафе и, пока ждали заказ, начал выполнять задания.

Илья перевел взгляд на страницу и увидел огромный лабиринт с нарисованной красным карандашом петляющей дорогой.

Мальчик гордо смотрел на отца, а тот пододвинул книжку ближе к себе:

– Ну-ка, давай посмотрим внимательно, ты точно нашел правильный выход?

Они оба склонились над картинкой, пока Май неторопливо пила «Верди».

Вскоре принесли картофель фри и остальные блюда. А внизу, около большой елки, устанавливали свет и готовились к съемке. Со второго этажа это было прекрасно видно. Почти сразу выяснилось, что фотосессия – свадебная, потому что появились жених и невеста. Юня, наблюдавший за происходящим, даже забыл про долгожданную картошку.

– Папа, – спросил он, не отрывая взгляда от девушки в белом платье, – как ты понял, что должен жениться на маме?

Илья посмотрел на Май. Та скромно потупила глаза, но не смогла скрыть улыбку. Ему тоже с трудом удалось сохранить серьезный вид.

Как объяснить ребенку про девочку, которая однажды купила ему на рождественском базаре глиняную свистульку и отчаянно врала, чтобы переселиться в его квартиру, и играла на скрипке по телефону, и всегда встречала.

Встречает. Если дома.

– Просто понял и все. Потому что она у нас особенная. Добрая, красивая и самая лучшая. Когда ты подрастешь, то обязательно встретишь свою особенную девочку. Ты это почувствуешь.

– А я уже знаю, на какой девочке женюсь, – уверенно сказал Юня.

Илья с Майей переглянулись. Это было что-то новое.

– Точно знаешь? – поинтересовалась Май.

– Точно.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что она особенная, – многозначительно заявил Юня, потом подумал и добавил: – Вообще одна такая.

– Как же ее зовут? – спросил Илья.

– Этого я пока еще не знаю.

Часть 4. Музы, авторы, герои

Муза в гостях у авторов

– Синий бант, значит? – рыжеволосая Муза подняла глаза от страниц и посмотрела на Авторов.

Авторы молчали. Муза кусала губы, пытаясь не рассмеяться.

В комнате на чердаке пахло кофе и булочками.

За окном шел снег. На подоконнике стояла маленькая елочка, ветки которой были украшены синими бантиками.

– А что, креативно, – наконец подал голос один из Авторов. – А то все шарики и шарики.

– Угу, – подтвердил второй.

– И как вы себе это представляете? – Муза слегка потрясла листами с текстом. – Значит, Таня и… Юня.

– Прекрасная пара, – из-за компьютеров послышалось бормотание. – Очень неплохо вместе смотрятся.

– Даже не сомневаюсь, – Муза поправила бантики на елке. – Вот только что с Тобольцевым и Ильей Юльевичем?

– А что с ними?

Авторы старательно делали вид, что не понимают заданного вопроса, но при этом упорно прятались за мониторами.

Муза положила листы на стол, подошла к вазочке с печеньями и захрустела тоненьким крекером.

– Вы вообще представляете, как Иван переживет тот факт, что за его дочерью ухаживает сын Ильи? Я уже молчу про реакцию нашего бизнесмена на дочь Дуни и Тобольцева.

В комнате повисла пауза. Слышался только хруст крекера.

– Ну, вообще тут… – тщательно подбирал слова один из Авторов.

– Главное, чтобы МайМихална не узнала, что это дочка бывшей Ильи! – выпалил второй. – А то будет такое…

И оба сочинителя обменялись понимающими улыбками.

– Вот-вот! Будет! – подтвердила Муза. – И кстати, это чья идея была назвать мальчика Ильей? Как-то не верится, что счастливого отца.

– Нет-нет, Илья Юльевич тут не при чем! Он вообще хотел Сережей, это все Майя, это она!

– И авторы не имеют к этому никакого отношения?

– Никакого! – хором ответили Авторы и для подтверждения своих слов один замотал головой вправо-влево, а другой – вверх-вниз.

– Ну а как же эти ваши игры с инициалами: два ИИ и одна ТТ? – Муза явно наслаждалась разговором.

– А…м-м-м… кхм…

Дальше последовал красноречивый жест «разведенные в стороны руки», выполненный синхронно.

– Ясно. Я бы сказала, что это вообще что-то алгебраическое:

2ИИ + ТТ.

И все же… как вы себе представляете Ваню, Дуню, Илью и Майю в такой ситуации?

– Пока с трудом, – признались Авторы. – Но мы очень-очень представляем себе двух ИИ и одну ТТ вместе. Они необыкновенные!

– И он пианист? – Муза устроилась на подоконнике рядом с елочкой и накручивала на указательный палец рыжую прядь.

– Похоже, да. Мы вообще думали – либо скрипач, либо гений бизнеса, но…

– Но гены Михаила Львовича оказались сильнее, – послышалось утвердительное со стороны подоконника.

Авторы вздохнули.

– Ладно, раз уж пианист… бедный Илья Юльевич, вы все же умудрились поставить ему шах и мат, ловите клип на мониторы, – Муза почесала кончик носа, поправила полосатый гольф на ноге и добавила: – Илья-то ладно… а вот Тоболу за что такое счастье?

Но Авторы уже не слышали. Они были заняты просмотром клипа. В комнате на чердаке играла музыка Рахманинова. Фрагмент фортепианного концерта номер два. И параллельно шла оживленная переписка.

– Ты видела? Руки видела?

– Да, руки уникальные.

– Он даже не нажимает на клавиши. Он их словно гладит, извлекая звуки. А ведь клавиши тугие.

– Я не понимаю, как у него так получается. Потрясающе.

– Это ведь он, да? Это же Юня.

– Да-а-а))) наш сына)))

Все исчезло. Остались только музыка, руки пианиста и снег за окном. Да Муза, которая в ожидании авторских идей сидела на подоконнике и листала папку «А что же дальше?». В папке было девять рассказов.

Все хорошо

– Илья Юльевич, в стране кризис. За полгода обанкротились три крупнейших компании, банки закрываются. Кредит на такую огромную сумму нам не дадут.

– Готовьте заявку.

– Илья Юльевич, да даже если дадут, это самоубийство, мы не погасим. Мы и так на грани.

– Готовьте заявку.

Чайки… Каждое утро он завтракал на пятнадцатом этаже отеля, сидел на открытой веранде, смотрел на горы, море и чаек. Пил чай.

Чайки были необыкновенно красивыми. Илья впервые в жизни их рассмотрел. В небе птицы казались маленькими, но мощными самолетами. Особенно потрясающе смотрелось, когда они, словно гимнасты, вытянув в струнку ноги, планировали, широко расправив крылья. Белые чайки-самолеты.

– Мне нужна вся информация по данному объекту.

– Это госзаказ. Нам его не дадут. Там сидят свои компании. Это огромные деньги, Илья Юльевич…

– Вся информация по объекту и вся информация о тех компаниях, которые претендуют на его получение.

Ездить на море в несезон – в этом есть своя прелесть. На треть заполненный отель, тишина, спокойствие. Илья даже не подозревал, насколько ему нужна была тишина. Прогулки по пустынному пляжу. Шум волн. Как они размеренно накатывают на берег, а потом неторопливо отступают. И воздух. Совершенно не такой, как в Москве. Несколько дней несезона. И крепкого сна.

– Илья Юльевич, под ту сумму, которую мы просим, требуют огромный залог. Почти все имущество компании…

– Закладываем.

– Но…

– Я сказал, закладываем.

Первые два дня он просто спал. И понял, насколько устал, только после того, как не смог ответить на самые простые вопросы жены. Он не улавливал суть беседы. Она что-то говорила, о чем-то спрашивала, а он лишь смотрел на нее, слушал звук голоса, который звучал единой любимой мелодией, и думал о том, как хорошо жить. Просто жить. Просыпаться и смотреть на покрытые дымкой горы, пить утром чай вместе с семьей, никуда не спешить.

– Почему вы решили, что застройщиком должна стать именно ваша организация? У нас есть свои компании…

– Которые едва держатся на плаву и, даже получив этот заказ, неизвестно, удержатся или все же пойдут ко дну. И когда это случится, будут очень большие неприятности.

– С чего вы это взяли?

– Я слишком хорошо знаю, что сейчас происходит. Практически все еле-еле сводят концы с концами.

– И вы?

– Возможно. Но мои дела немного лучше, чем у других.

– Голым словам правды нет.

– Я могу предоставить финансовые документы.

Он блефовал и играл по-крупному. У него не было другого выхода. Ему нужны были деньги, чтобы закрыть финансовые дыры, и нужен был хороший настоящий заказ, чтобы устоять. Такой заказ, который исправит всё. Другие тонут. Тонут каждый день. Но он ДОЛЖЕН выплыть.

– Илья…

– Тс-с-с… выключи, пожалуйста, свет.

– Голова? Сейчас, потерпи, сейчас будет легче… наклони шею… вот так… сейчас…

Болела не только голова. Но он подавлял. Всё подавлял. Пил горстями таблетки, пока Май не видела, и продолжал борьбу за выживание компании. Дал себе слово, что потом, когда все закончится, обязательно покажется врачу. Но только потом. А сейчас некогда. И блистеры убирал так, чтобы жена невзначай не наткнулась.

На выяснение отношений с ней сил не было. А маленькая революционерка становилась настоящим Маленьким Командиром, если вдруг замечала, что ему нехорошо. Она тут же начинала обрывать телефоны кардиологов.

И он ненавидел такие моменты.

– Илья Юльевич, вы же понимаете, что даже с учетом предоставленного вами залога это очень большая сумма.

– Понимаю.

– У вас есть источники погашения кредита?

– У меня есть очень серьезный госзаказ.

– Вы можете предоставить подписанный договор?

– Я не могу пока предоставить вам подписанные договора, потому что они в стадии согласования и являются конфиденциальной информацией. Но как только все будет оформлено – конечно.

– Ну что же… когда договора будут подписаны, вот тогда и решится вопрос кредитования.

– Боюсь, что, когда договора будут подписаны, под такой стоящий залог, да с такой безупречной репутацией и рейтингом, какая есть у компании, я уже получу кредит в другом банке. И свой процент на сделке заработают они. Всего хорошего.

– Подождите…

Он до сих пор не верил, что все получилось. Вероятность успеха была минимальной, но банк все же выдал кредит, с помощью которого удалось подлатать финансовое состояние. Отчетность теперь выглядела вполне красиво. И Илья предоставил ее как доказательство своей стабильности. Ему поверили. Заказ был получен. Копии подписанных договоров направились в банк, как и обещалось.

Илья Юльевич Королёв всегда следил за своей деловой репутацией.

Все сошлось. Все срослось. Заказ, который будет кормить его пять лет, который позволит погасить кредит и не уволить половину штата сотрудников. Пять лет… а за это время многое произойдет, в том числе и возможный рост экономики.

– Илья, ты знаешь, что я никогда не вмешиваюсь в твою работу. Но так больше нельзя. Необходима пауза.

– Потерпи еще чуть-чуть.

– Я не о себе.

– Я знаю. Но потерпи. Мне нужно две недели.

– А потом?

– А потом мы уедем.

– Куда?!

– Куда-нибудь. Решим.

Он некоторое время лежал с закрытыми глазами. Море шумело так же, как вчера и позавчера. Умиротворенно. Они вышли погулять. Несмотря на ноябрь, был удивительно солнечный день. Все лежаки пустые. Выбрали те, что ближе всего к воде. Илья наблюдал, как волны омывают серую гальку. Юня искал среди камней фрагменты стекла. Ему нравилось собирать эти разноцветные, совершенно гладко обработанные кусочки. Он не очень понимал, как вода на такое способна, и был порядком впечатлен, говорил, что зеленое стекло очень похоже на изумруд.

И вот под тихий разговор Май и сына, под мерный шум волн Илья и заснул.

А когда все же открыл глаза, увидел на своих плечах укрывавший его плед. И Май сидела с книгой на соседнем лежаке.

– Привет, – подняла глаза от страниц и улыбнулась, заметив его шевеление.

– Привет. Откуда это? – поинтересовался Илья, указав взглядом на плед.

– Из кафе на берегу. Мы пообедали замечательной ухой.

– Рекомендуешь?

– Да. И еще там готовят очень вкусный яблочный чай с грушевым сиропом.

Илья сел и потер ладонями лицо.

– Звучит очень соблазнительно.

Май отложила книгу в сторону, посмотрела на мужа.

– Я могу составить тебе компанию.

Он улыбнулся, потянулся рукой к ее руке. Пальцы привычно переплелись.

Май…

– Интересная книга?

– Есть над чем подумать. Не мемуары Черчилля, конечно…

Илья бросил взгляд на обложку:

– Но не менее впечатляюще. И что говорят дневники Толстого?

Майя задумчиво посмотрела на мужа, а потом негромко процитировала:

– Как странно передается – мужчинам ум отца, характер матери, и наоборот.

Илья молчал. Он не выпускал руку Май, медленно гладил своим большим пальцем ее. Низко над морем летела чайка, выискивая в воде добычу. Крик птицы перекрывал шум прибоя.

– Кажется, я становлюсь похожей на Юню, – проговорила Майя. – Обычно он у нас озвучивает умные фразы умных людей.

Илья улыбнулся.

– А где он, кстати?

– Вон там сидит, – жена махнула свободной рукой в сторону открытого кафе около пирса. – Пьет тот самый яблочный чай и решает в планшете какие-то загадочные уравнения.

Они снова немного помолчали, и снова тишину нарушила Майя:

– Однажды ему придется сделать выбор. Нельзя усидеть на двух стульях одновременно.

Илья поднял голову, посмотрел на небо – высокое и голубое. В Москве сейчас не такое. В Москве скоро начнет смеркаться и наверняка дождь.

– Математика или музыка, – проговорил он наконец, – и мы уже уверены, что именно это его путь. А вдруг что-то произойдет, и жизнь подкинет третий вариант? Не думала об этом? Может, со временем проявится интерес к бизнесу, и однажды наш умный сын придет и скажет: «Я решил профессионально играть на бирже».

Майя рассмеялась:

– Юня и котировки акций.

– Почему нет?

– Звучит как пари. Наука математика и музыка на одной чаше весов, международные биржи – на другой. Хочешь поспорить?

Илья поднес пальцы Май к своим губам, поцеловал их, а потом отпустил ее руку и поднялся на ноги:

– Пожалуй, я воздержусь от спора. Боюсь, ставки окажутся слишком высокими.

Они оба засмеялись.

В случае с Май спор срабатывал всегда, но Илья прибегал к данному средству крайне редко.

Только когда это был единственный вариант. В самом начале их семейной жизни, еще до появления Юни, Май подхватила воспаление легких. В ноябре, когда все уже готовились к Новому году. Госпитализация, антибиотики и наблюдение врачей сделали свое дело, но она почти перестала есть. Аппетит все никак не приходил, и Май долгое время была очень слаба. Илья приезжал к ней дважды в день: до и после работы, чтобы смотреть на впалые щеки и полупрозрачную кожу. А из окна палаты была видна елка, которую установили во внутреннем дворе, и каждый вечер он брал Майю на руки и подносил к окну – показать новогоднюю елку.

– Я очень хочу домой, – всякий раз говорила она.

– Пока не отпускают, – неизменно отвечал он.

А потом пришла идея. А вместе в ней появились и два билета на вторую половину декабря. Гранд-опера в Большом. «Самсон и Далила» Сен-Санса.

– Жаль, конечно, что такие билеты пропадут, – сказал Илья, подвешивая их на шелковую ленточку и прикрепляя к оконной ручке, чтобы постоянно мозолили глаза. – Надо подумать, кому подарить, если тебя не выпишут.

Не выписали. Но на оперу они попали, потому что через неделю Майю, начавшую вдруг усиленно питаться, из стационара перевели на домашний режим.

Поход в театр до выписки… Абсолютно безответственный поступок под полную ответственность Ильи. Платье в тот вечер висело на похудевшей Майе как на вешалке. На обратном пути в машине она устало откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, а вернувшись домой, сразу же обессиленно легла в кровать. Но при этом была абсолютно счастливой. А главное – вставшей на ноги.

Тогда Илья впервые после случая с музыкальной темнотой и глухотой Май прибег к негласному пари. А в последний раз – несколько лет назад, когда они устроили шуточную регату с радиоуправляемыми катерами на берегу озера. Ставкой было место за рулем «мерседеса». В последний момент Илья, лидировавший на протяжении всего пути, поддался, и Май первой достигла финиша, к полному восторгу Юни, который бегал вдоль берега и кричал, перекрывая громкий лай Сатурна:

– Ура! Ура! Мы выиграли! Три два!

Илья смотрел на бурную радость сына и улыбался, а Майя подошла сзади, уткнулась носом ему между лопаток и тихо сказала:

– Руль твой.

Уха и правда оказалась очень вкусной, а с учетом того, что обед проходил на свежем воздухе, съедена была с большим аппетитом. Май сидела напротив и неспешно пила чай с грушевым сиропом. Юня хмурил брови, глядя в планшет. Уравнение решить не получалось. Рядом на столе лежала горка обтесанных морем разноцветных стекляшек.

Илья наслаждался днем. Небо оставалось все таким же высоким и светлым. Чайки все так же низко летали над морем, выискивая себе пропитание. Посетителей в кафе не было. Не сезон. Замечательное время.

Зазвонил телефон. Илья посмотрел на дисплей. Секретарь.

– Слушаю.

– Илья Юльевич, не хотела вас тревожить, но…

– Я слушаю, говорите.

– Начальник юридической службы написал заявление об уходе.

– Ясно. Спасибо.

По собственному желанию от него уходили очень редко. И почти никогда те, кто проработал так долго. Умные. Надежные. Проверенные. Почему? Сделали более выгодное предложение? Переманили конкуренты? Или какие-то личные мотивы? Семейные обстоятельства? Состояние здоровья? Что? Продуманное или спонтанное решение? Надо будет разобраться. В понедельник. В понедельник он выйдет на работу и прояснит ситуацию. А сейчас пятница.

– Что-то случилось? – Май отставила чашку и внимательно смотрела на Илью.

– Нет, – он положил телефон рядом со стеклянными сокровищами сына, – все хорошо.

– Правда?

– Правда, – сказал и улыбнулся. – Подлить еще чаю?

Концерт

Малый зал Московской консерватории наполнялся зрителями. За пятнадцать минут до объявленного времени начала мероприятия кресла были заняты уже на две трети, и люди продолжали входить, здороваться, рассаживаться.

Сегодня здесь состоится сольный концерт талантливой скрипачки из оркестра Большого театра. Среди приглашенных значительная часть – коллеги по музыкальному цеху. Большинство пришли посмотреть на красивый концерт и послушать Вивальди и Сен-Санса в прекрасном исполнении. Но какая-то часть находится здесь, чтобы получить материал для сплетен и кулуарных обсуждений. И главное для них другое.

Вы же знаете, кто организовал концерт? Ну да, конечно, с таким деньгами все что угодно можно сделать.

– Спасибо большое, что пришли, – грудной женский голос с легкой хрипотцой мягко плыл над зрительным залом. – Для меня большая честь и удовольствие сегодня играть здесь для вас.

И все. Вот такое краткое приветствие. А потом женщина в элегантном черном платье поправила от шеи тяжелый узел волос и положила на плечо скрипку. И зазвучала музыка Антонио Вивальди.

В этом концерте потом еще случилось много интересного. Самыми запоминающими стали два дуэта.

Мать и сын исполнили скерцо Брамса. И на этом моменте даже у завистников не поднялся язык шептаться и злословить. Потому что если мастерство взрослой скрипачки было понятным, то игра девятилетнего мальчика поражала удивительной чистотой и не по-детски зрелым прочтением мелодии. В аплодисментах зала после номера слышались и потрясение, и задумчивость. Там было о чем поразмышлять.

А вот дуэт с приехавшей специально по случаю юбилея Майи Королёвой звездой мирового уровня, приглашенным солистом Венского филармонического и ряда других оркестров Всеволодом Шпельским сорвал бурю оваций. «Поэт и Муза» звучал так проникновенно и слаженно, что нельзя было и заподозрить, что за два часа до концерта из-за двери репетиционного зала слышалось темпераментное «Ты ослица, Всеволод!» – безо всякого уважения к мировой известности господина Шпельского.

Завершил концерт безукоризненный и мощный «Шторм» Вивальди, перед которым прозвучало грудным женским голосом с легкой хрипотцой:

– Для господина из единственного ряда. Это был совершенно необыкновенный подарок на день рождения.

И он действительно был в единственном ряду – ряду стоячих мест. Потому что, сидя в кресле, невозможно обозревать зал полностью, а нужно видеть одновременно и зрителей, и сцену. Чтобы все прошло идеально. Почти по правилам. Почти… ибо совсем по правилам с Майей в большинстве случаев не получается. Только она могла вот так, не боясь ничего, снова бросить вызов, объявив во всеуслышание, что да, это подарок.

Илья улыбнулся, вспомнив, как окрестил ее в первую встречу: революционерка.

Когда необходимо, сдержанная и немногословная, безупречная спутница для деловых выходов.

А в остальное время… Май. Его Май. Весна с порывами свежего ветра и полной радугой цветов и звуков.

Та, кто делит с ним победы и неудачи, кто снимает головные боли и лечит бессонницу. Кто рядом все эти годы…

«Шторм» шквалом обрушился на зал, то нарастая, то чуть стихая, то вновь набирая силу. Скрипка творила чудеса, рождая грозу, раскаты грома и тяжелые дождевые капли. Она царствовала.

Илья стоял и смотрел на жену, которой сегодня исполнилось тридцать пять лет и которая сейчас, играя только для него, доказывала каждому сидящему здесь слушателю, что достойна этого зала. По праву мастерства.

День резервного копирования

1

На визитной карточке значилось «Банк “Ваш выбор”. Высогорский Георгий Олегович, советник председателя правления по вопросам развития». Советнику на днях исполнилось тридцать три, полгода назад он перебрался в Москву из Саратовского филиала – пригласили, оценили, поощрили. Уже сейчас карьера складывалась головокружительно. Современный офис в центре Москвы, хорошенькая секретарша, близость к сильным мира сего, ВИП-клиенты, ВИП-переговоры, бизнес-ланчи тоже со знаком ВИП, служебная машина, итальянские туфли, хорошие деньги (а будет еще больше), презентации, фуршеты, полезные связи, женщины.

Или женщина. Одна. Он увидел ее три недели назад на концерте. Был большой банковский форум, про который рассказывали по всем центральным каналам. Форум завершился концертом оркестра Большого театра. Музыка Георгия Олеговича не очень впечатлила, но он поддержал всеобщий восторг: так принято – выказывать уважение перед классической музыкой. А вот одна скрипачка, что сидела у самого края сцены… Скрипачка была хороша. Правда, на ее руке блестело обручальное кольцо, но Георгий Олегович уже очень хорошо знал, что это и не такая большая проблема. Особенно если у тебя есть деньги, статус и возможности.

Правда, пока красавица не покорялась, знаки внимания не поощряла, на приглашения поужинать согласием не отвечала.

Он думал над тем, что можно включить административные рычаги: «Вы в составе оркестра на каждой премьере или просто запасная скрипка – все зависит исключительно от вас».

Георгий Олегович уже смаковал эту фразу, готовился. Кто-то – он не помнил, кто именно, кажется, музыкант из оркестра, – пытался намекнуть, чтобы строптивицу оставили в покое, мол, она замужем, у нее муж… Но Высогорский отмахнулся, не дослушал. У всех мужья, а за право играть на премьерах надо побороться. Предвкушал, как придет покорно скрипачка и сдастся.

Надо наладить полезные связи с Большим. Красивая визитка в этом поможет.

2

Лилия Святославовна Тригорская бросила последний взгляд на зеркало и осталась довольна результатом. Пора выходить из машины. Через пятнадцать минут третий этап собеседования, который она собиралась пройти. А через неделю ей исполнится двадцать шесть лет. Лилия была хороша собой, обладала безупречными манерами, знала три иностранных языка, имела красный диплом, опыт работы в иностранной компании и неуемное честолюбие. От этой жизни Лилия хотела взять все.

Пора сделать очередной шаг. Красивое здание из стекла и бетона ждало ее появления.

3

Майя смотрела на бессмысленный набор знаков на бумаге. Возможно, сейчас в своем офисе на аналогичную абракадабру смотрел ее муж. Перед глазами Майи лежал экземпляр какого-то договора, а у Ильи остались ее ноты. Супруги Королёвы с утра перепутали папки – одинаковые, темно-коричневые, кожаные, отличающиеся только тиснением в правом верхнем углу. На ее – бемоль. На его – строительный кран. Сегодня бемоль уехал гостить к Илье Юльевичу. А нужен Майе.

Придется ехать в офис к мужу. Майя вздохнула, и тут зазвонил телефон. Некто «Егор Высогорский». Такое красивое имя – Егор, или, как он настоятельно рекомендовался, – Георгий. Георгий Победоносец. А этот – бедоносец натуральный. И откуда только номер добыл? Поначалу Майя не придала этому знакомству значения, не поняла сразу, какой породы человек. Говоря откровенно, не было у Майи Королёвой большого опыта общения с такими – наглыми, беспринципными, не понимающими отказа. Обручальное кольцо словно бы берегло, создавало буферную зону, и, хотя Майя часто нравилась мужчинам, за невидимую границу никто не заходил. А этот – то ли слепой, то ли упрямый сверх меры. Цветы, звонки, приглашения. Какие слова подобрать, чтобы понял? Кажется, таких слов скрипачкам Большого театра знать не полагается.

А жаль.

Значит, в черный список его.

По офису Майя шла быстро, глядя перед собой. Но, проходя мимо дверей кадровой службы, замедлила шаг. Сидевшие люди – двое мужчин и три женщины – явно соискатели на должность в компании, но привлекло внимание не это. А одна из трех женщин – яркая платиновая блондинка, словно сошедшая с плаката «Идеальная сотрудница крупной компании». Строгий дресс-код и яркая внешность – безупречное сочетание, сделанное с точным расчетом. Такие расчеты в одном пространстве с собственным мужем Майе не нравились. И она прибавила шагу.

Кивнула приветственно Светлане Егоровне.

– У себя?

– У себя.

– Один?

– Да.

И Майя нажала на ручку двери.

Хозяин кабинета поднял голову. За стеклами очков промелькнуло удивление: нечасто к нему входили, не испросив предварительно высочайшего соизволения. Но ей – можно.

– Я принесла тебе твои поставки бетона, – папка легла на угол стола. – Взамен прошу вернуть мне моего Баха.

Илья снял очки. Самое красивое – когда у него улыбаются глаза.

– Поставки бетона на музыку не ложатся?

– У нас в оркестре нет необходимого инструмента, – Майя демонстративно открыла папку и прочла по слогам: – БЕ-ТОНО-МЕ-ШАЛ-КИ!

– А бетономешалка больше контрабаса и арфы, – проговорил муж, с задумчивым видом поворачивая в руках дужку. – Могла бы стать самым большим инструментом в оркестре. Есть шанс уговорить остаться выпить чаю или господин Бах тебя с нетерпением ждет?

Не так уж и часто выпадало ей пить чай в офисе у мужа – они четко разделяли дом и работу. Поэтому Майя решительно кивнула, откладывая свидание с Иоганном Себастьяном:

– Даже уговаривать не придется. Очень хочу чая с печеньем. Будет же печенье?

– Попробуем найти, – улыбнулся Илья, помогая ей снять пальто.

Они пили травяной чай с печеньем и говорили обо всем понемногу – о сыне, о его занятиях, о предстоящем концерте. На прощание муж традиционно поцеловал ее в висок и тихо пожелал:

– Удачного концерта, моя скрипачка.

Без этих слов не обходилось ни одно ее выступление.

4

Влад все-таки устроился в оркестр Большого. Пришлось побегать, попросить, подключить связи, заплатить, пригласить и прочее. По всему выходило, что карьера удалась, но удовлетворения не было. Ни от жизни, ни от карьеры. Это перед другими можно распускать хвост и важно говорить в компании знакомых и не очень людей: «У нас в Большом…» Правда же состояла в том, что он все время сидел на скамейке запасных. Второй состав, второстепенный концерт, замена слегшего с высокой температурой музыканта. Все не то и не так. Влад подозревал, что если бы за него так не просили и не договаривались, то в оркестре давно бы уже не держали. А ведь когда-то он был первой скрипкой и подающим большие надежды музыкантом. Куда все делось? На что так бездарно и безвозвратно потрачено время? Да, он всегда привлекал внимание женщин и с удовольствием оказывал им знаки внимания, особенно если эти женщины были полезны в продвижении по карьерной лестнице. Всем известно, как важно закулисье для блистания на сцене.

Взять хотя бы Майку. Кем была? Так, рядовая студентка консерватории, пока ее не заметил богатый дядя и не вывел в люди. Теперь Майя Михайловна Королёва – первая скрипка, любимица дирижера, звезда Большого и прочая, прочая, прочая.

Влад ее почти ненавидел, винил в своих неудачах. Ведь все пошло не так еще там – в консерватории, когда он не попал на музыкальный конкурс. Именно с этого момента блестящее будущее потихоньку начало отдаляться для Влада, а для Майки – приближаться.

В оркестре она его не замечала. Нет, здоровалась из вежливости, как со всеми, но никогда не разговаривала и гордо проходила мимо. Не простила.

Появление на горизонте настойчивого поклонника не только позабавило обитателей театра: любопытно же, чем дело закончится, – но и встрепенуло Влада. Интересный поворот событий намечался. В том, что бывшая сокурсница мужу рога наставит, он не был уверен. Хотя… все в нашей жизни может быть. Но вот нервы попортит точно. А попортить нервы этому надутому индюку Влад мечтал еще со времен консерватории. И кажется, более подходящего момента не сыскать.

5

Прощальные слова мужа еще грели, когда Майя вышла из здания офиса. Но около машины вылетели из головы, потому что она услышала другие слова и другой голос. Обернулась. У соседнего автомобиля стояла та самая блондинка. Прошла, значит, этап собеседования.

– Извините, вас плохо слышно, – она говорила так громко, что игнорировать было невозможно. – Салон «Все звезды»? Я хотела бы записаться на укладку на завтра… два часа дня, да… нет, позже не могу. За час мастер управится? – блондинка села в машину, но дверь не торопилась закрыть. И слышимость была по-прежнему отличная. – Нет, не вечерняя укладка. Деловой стиль. Но такой… я должна понравиться и как сотрудница, и как женщина, понимаете? Отлично. Лилия. До свидания.

Хлопнула дверь, машина уехала. Лилия, значит. Внезапно Майя решила, что ей срочно нужно мороженое. С манго. И чашка эспрессо. Илья утверждает, что он отлично прочищает мозги. И муж оказался прав.

6

Звонить пришлось через приемную, представиться, сказать, что коллега Майи Михайловны по Большому, а в прошлом – сокурсник.

Влад был почти уверен, что соединят. Соединили.

– Слушаю, – негромкий четкий голос.

Он его помнил. И на мгновенье вернулось прошлое, и промелькнули мысли о неудавшейся жизни. Ну, вот и реванш.

– Здравствуйте, Илья Юльевич. Вы меня помните?

– Помню.

И я тебя помню.

– Не хочу беспокоить, да и лезть не в свое дело не хочу, но роль мужа, который всегда обо всем узнает последним, вам все же не к лицу. У Майи Михайловны появился поклонник.

Илья Юльевич молчал. Видимо, ждал продолжения. Ну что же…

– Не из наших. Со стороны богатого успешного бизнеса. Ваша супруга внешне оборону, конечно, держит, но эти навязчивые знаки внимания, цветы… развлекают весь театр.

Там продолжали молчать. Влад удовлетворенно улыбнулся. Зерно упало в почву. Вот так-то!

– Вы меня слышите, Илья Юльевич?

– Слышу.

– Не отвлекаю?

– Отвлекаешь. Но ты ведь еще не все сказал, верно?

– А что я должен сказать еще?

– Имя.

7

Выпив чашку, Майя набрала номер Светланы Егоровны. Ответили сразу же.

– Слушаю, Майя Михайловна.

С секретарем мужа у Майи сложились свои отношения. Пожалуй, их можно было назвать доверительными. Более того, существовали вещи, о которых знали только Майя и Светлана Егоровна. Нормализующий давление чай, который заваривала ничего не подозревающему шефу секретарь, баночки с таблетками, которые однажды привезла в офис Майя и попросила всегда держать под рукой и периодически обновлять, если вышел срок годности. В том, что Светлана Егоровна даст всю необходимую информацию, Майя не сомневалась. Так оно и вышло.

– Скажите, я сегодня видела людей около кадровой службы и забыла спросить мужа. Планируется расширение штата?

– У нас формируется новый отдел, – с готовностью ответила секретарь. – Это уже третий этап, до него дошли пятеро. Сегодня собеседование проводил главный юрист, двое отсеялись.

– А кто примет окончательное решение?

– Илья Юльевич. Он лично посмотрит трех оставшихся и примет окончательное решение.

– Ясно. А когда будет это итоговое собеседование?

– Завтра. В шестнадцать тридцать.

– Вы можете назвать мне тех, кто прошел?

Майя почти не удивилась, услышав имя Лилия. Так вот ты какой, цветочек аленький…

– Спасибо.

Значит, блондиночка хочет понравиться не только как специалист, но и как женщина? Майя повторила заказ и принялась методично уничтожать мороженое, запивая его горьким кофе.

Ни единого раза за все время брака Майя не усомнилась в муже. И Лилии этой белой ничего не светит. Но по ней видно – настырная, по головам пойдет. Зачем доставлять лишние хлопоты любимому мужчине? Сами справимся. И всякие сорняки залетные выполем тихо и аккуратно. Только надо все обдумать как следует. И попросить у секретаря номера телефонов претендентов.

Покончив со второй порцией мороженого, Майя отправилась на свидание к Иоганну Себастьяну. Но мысли ее были сосредоточены совсем на другом. Лишь за десять минут до концерта удалось изгнать белобрысую стерву из головы. Больно много чести, когда на повестке дня Бах.

8

Щелкнула зажигалка. Илья Юльевич Королёв глубоко затянулся, а потом медленно выдохнул, наблюдая за тем, как дым, похожий на легкий туман, рассеивается в воздухе.

В том, что его жена нравится мужчинам, секрета не было. Но это ничего не значит, если она сама не дает повода.

Артисты, музыканты, художники и другие представители творческих профессий постоянно окружены поклонниками – это неизбежно. Он всегда доверял Майе. И всегда думал, что, если что-то вдруг случится, он почувствует. Обязательно почувствует. Как много лет назад, перед уходом Дуни, когда все начало незримо ломаться, а он все никак не мог понять причину.

Стряхнул пепел и снова затянулся. Мысль о Дуне была неожиданной. И неприятной. Он о ней не вспоминал много лет. Но тогда, тогда он почувствовал, а с Майей, если честно, никогда всерьез и не рассматривал подобную возможность. За прошедшие годы в театре Илью знали все. Все привыкли к его визитам за кулисы, к тому, что он на каждой премьере, часто подвозит жену до театра и забирает вечерами. Все знали, что это «его территория», и глупо было рассчитывать, что он ее кому-либо уступит. Правда, за последние полтора месяца в Большом Илья не появлялся: сначала одна командировка, потом вторая, потом череда вечерних деловых встреч.

Всего полтора месяца и такие перемены? Глупость.

Верить словам Влада основания не было. В недобрых намерениях позвонившего он не сомневался. И все же следовало прояснить ситуацию. Затушив в пепельнице сигарету, Илья взял телефон.

– Здравствуйте, Илья Юльевич.

– Добрый день, Тамара Семеновна, – поздоровался он с буфетчицей, сына которой несколько лет назад помог устроить на работу, Майя просила.

– Скажите, – он тщательно подбирал слова, – за последние месяца полтора в театре не произошло ничего… необычного?

– Рассказали уже, вот что за люди! – в голосе буфетчицы слышалось одновременно и осуждение, и сожаление, и удовлетворение. – Нарисовался тут один… хлыщ. По-другому и не скажешь. Проходу Майе Михайловне не дает. Она уж ему и так и эдак, и, мол, замужем, и делает вид, что не замечает, а ему хоть бы хны. Цветы прямо в яму оркестровую посылает, после спектаклей за кулисы попадает. Весь театр этим цирком любуется. Я уж ей намекала: поговори с мужем, а она – «я сама». А у самой не очень-то получается. Вы уж разберитесь, Илья Юльевич.

– Разберусь.

Вот, значит, как.

Он вызвал к себе начальника службы безопасности и зажег вторую сигарету.

– Высогорский Георгий Олегович, я хочу знать о нем все.

9

«Абонент недоступен» за сегодняшний день уже десять раз. Потребовалось время, чтобы понять: его просто заблокировали. Георгий (он терпеть не мог, когда его кто-то из прошлой жизни называл по-простому – Егором) с некоторым удивлением смотрел на телефон. Неужели решилась? Вот так просто? Заблокировать? А ведь при знакомстве он протянул визитку, где значилось весьма высокое положение. «Такими, как я, не разбрасываются», – говорил Георгий тогда всем своим видом.

А она решилась.

Ну что же, тем интереснее. Чем недоступнее была Майя, тем больше распаляла его аппетит. И с высоты своего нынешнего положения Высогорский уже начинал думать о ней как «о простой скрипачке-что-она-о-себе-возомнила».

А традиционный букет после утренней репетиции он все же пришлет. Расписание Георгий знал, за деньги вообще можно все узнать.

Белые лилии. Он решил, что белые лилии и одна оранжевая роза в небольшой корзине – это очень изысканно и имеет свой почерк. Он давно видел нечто подобное в одном отеле, и тогда Высогорскому этот букет показался штучным – со знаком люкс.

И… завтра, наверное, не получится – с утра совещание, а послезавтра он уж точно постарается наладить связи с администрацией театра.

Идея влиять на периодичность выступлений Майи казалась все более заманчивой. Власть вообще занятная игрушка.

10

Концерт был отыгран, эмоции впитаны, аплодисменты выслушаны, цветы получены. И настырная Лиля снова вернулась в мысли, пока Майя катила сквозь темную трехбалльную Москву домой.

Квартира встретила тишиной. Майя разделась, помыла руки – стандартный ежевечерний ритуал. И прошла в кабинет.

Хозяин кабинета был занят делом. Важным. Он поправлял картину, висевшую на стене за креслом. Ее портрет.

Илья поправил один угол картины, посмотрел, наклонив голову. Наморщился, потянул за другой край и снова принялся разглядывать.

– Предлагаю надеть очки.

Муж обернулся – привычно спокойный и невозмутимый. Ты и не догадываешься, дорогой, какие тучи сгустились над твоей головой. И что на тебя объявлена охота, мой милый.

Он не знал ее мыслей, а потому улыбнулся:

– Я не слышал, как ты пришла.

Майя повернула голову, подставляя щеку для супружеского поцелуя.

– Как прошел концерт?

– Нормально. У вас в порядке? Как Юня?

– У нас все в полном порядке. Сын давно спит, у него завтра репетитор в восемь утра.

Они обменивались обычными фразами, а перед глазами у Майи стояла белобрысая Лиля. И якорем выбуравливалась в сознание мысль, что эта Лиля завтра будет сидеть тет-а-тет с ее мужем. Вся из себя после салона и во всеоружии.

Майя прошла к портрету. На нем она молодая и цветущая. И гораздо красивее, чем на самом деле. Что бы там ни думал Илья, а художник ей польстил. Майя вдруг почувствовала себя очень уставшей.

– С каждым годом сходства все меньше и меньше, – голос прозвучал тихо.

– Посмотри на меня.

Майя обернулась. Илья некоторое время переводил взгляд с ее лица на портрет и обратно. А потом кивнул удовлетворенно:

– Ты все та же, только чуть повзрослела.

О да. Я очень взрослая. Многое теперь знаю и понимаю. И никого на свою территорию не пущу. И свое не отдам.

11

Перед тем как выключить свет, Влад подумал, что день прошел на редкость удачно.

Звонок небожителю по имени Илья Юльевич доставил большое удовольствие. Это раз.

Он сегодня не сидел на скамейке запасных. Вечером играл на концерте, программа была серьезной – для гурманов, и Влад справился отлично. Это два.

А вот многоуважаемая Майя Михайловна оказалась явно не в форме. Это три. Она едва не опоздала и в перерыве выглядела как человек, у которого назревают проблемы.

А проблемы у тебя назревают, Майюша. Я позаботился.

12

– Да, сегодня у меня выступления нет, только репетиция.

Илья заставил себя оторвать взгляд от женской руки, которая держала чашку. На безымянном пальце приглушенно поблескивало обручальное кольцо. Его Майя никогда не снимала.

Переведя глаза на лицо жены, он вдруг понял, что она тоже смотрит… на обручальное кольцо. Только на его руке. Которое он тоже никогда не снимал.

– Я вдруг подумал, что мы давно не выходили вдвоем. Как насчет ужина?

Майя посмотрела на Илью:

– У нас намечается праздник?

Он пожал плечами:

– Если верить календарю, то у нас каждый день какой-нибудь праздник. Подходящий повод можно найти всегда.

В это утро Илья задержался дома. Он дождался, когда проснется Май, и теперь они завтракали вдвоем. Сын уже минут пятнадцать как уехал на свои занятия.

– Отличная идея, – Майя улыбнулась. – Кто выбирает место и время?

– Ты.

Она согласно кивнула и сделала глоток:

– Хорошо. У меня есть возможность подумать?

В ее глазах зажегся интерес, словно началась игра.

– До тринадцати часов семнадцати минут, – Илья почувствовал, что начинает получать удовольствие от утра.

– Прямо-таки семнадцать минут? – уточнила его жена.

– Мне кажется, симпатичная цифра.

– Договорились. Ровно в тринадцать часов семнадцать минут будет звонок с местом и временем встречи.

Он улыбнулся. Майя… его Майя. Какие глупости лезли вчера в голову. Невозможно даже представить кого-то роднее и ближе.

Через полчаса она провожала его на работу.

– Удачного дня, Июль, – прошептала, стоя на пороге и целуя его на прощание.

– Удачного дня, Май, – скользнул он губами в ответ по нежной щеке.

13

Перед тем как выйти из дома, Лилия в последний раз пролистала папку с собранной информацией про Илью Юльевича Королёва. Хотя все и так знала наизусть. Сегодня – последний этап собеседования и первое очное состязание. Двое других соискателей на место ей и в подметки не годились. Может, они старше, может, опытнее, но далеко не факт, что умнее. К тому же вчера быстрота их реакции на задаваемые вопросы была не такой мгновенной, как у Лилии.

А самое главное, не стоит списывать со счетов то, что он – мужчина, а она – красивая женщина. Лилия делала на это ставку.

Она впервые увидела Илью Юльевича полгода назад на деловом вечере. Увидела и заметила. И – интернет в помощь – узнала практически все, что интересовало: сферу бизнеса, положение, рейтинг компании, возраст, семейный статус и прочее. Удивилась, узнав, что жена – музыкант. Захотелось необычного?

Жена-музыкант не казалась помехой. Скорее интерьером. Жена-музыкант не вписывалась в мир бизнеса, конкуренции и больших денег. К тому же если верить тому же интернету, она уже не первой свежести.

На стороне Лилии были молодость, красота, ум, цельность, честолюбие и далеко идущие планы.

Сначала – получить работу, потом – стать любовницей, а потом… видно будет.

14

Букет внесли ровно в тот момент, когда двери репетиционного зала открылись и музыканты складывали свои инструменты в футляры.

Небольшая корзинка с белыми лилиями и оранжевой розой.

Да что же это такое? Закончится когда-нибудь?

Это давно перестало быть даже смешно. Это было уже даже не нелепо. Это становилось по-настоящему неприлично. Но идей, как прекратить, не находилось. А тут еще Лилия эта.

Лилия…

Майя подхватила корзинку одной рукой, а другой вытащила из сумочки телефон. Четверть второго! А надо столько успеть. И она набрала номер мужа.

– Половина седьмого вечера, кофейня на Цветном бульваре.

Едва успела вернуть телефон на место, как над ухом раздался вкрадчивый голос:

– Звонок поклоннику, Майюша?

Оглянулась. За спиной стоял Влад и выразительно смотрел на корзину с цветами. В свое время Майю почти не задел тот факт, что Влада все-таки взяли в оркестр. Он ей был неприятен, но не более. К сожалению, не единственный неприятный человек в оркестре. Но сейчас перешагнул грань допустимого.

– Королёвы всем подряд о своих планах не отчитываются.

С корзинкой в одной руке и скрипичным футляром в другой Майя покинула репетиционный зал. Ей предстояло несколько дел и один звонок. Но сначала надо купить sim-карту.

15

С Высогорским Георгием Олеговичем для Ильи было все ясно. Файл подробнейшим образом изучен и закрыт. Как ни странно, вспомнился Влад и события большой давности. Тот тогда тоже думал, что взлетел, и голова закружилась. У этого, видно, закружилась еще больше.

Илья глянул на часы. Планируемое вечером совещание можно перенести, тем более что на повестке всего два вопроса. Собеседование с претендентами на должность начальника нового отдела в шестнадцать тридцать. Он управится за минут двадцать – двадцать пять. Там достаточно задать пару вопросов, чтобы все для себя понять. В половине седьмого – Май…

Илья дал распоряжение секретарю связаться с приемной Высогорского Георгия Олеговича, банк «Ваш выбор», на предмет встречи в неформальной обстановке. Например, в семнадцать тридцать в ресторане «Савва».

Через двадцать минут секретарь информировала о согласовании встречи.

16

– Лилия?

– Да, это я.

– Вас беспокоят по поводу сегодняшнего собеседования.

– Да-да? – с легким волнением. Не волнуйся, детка, больно не будет. Ты даже ничего не заметишь.

– В связи со срочным совещанием собеседование переносится на восемнадцать тридцать.

– Хорошо, я поняла, – слегка растерянно.

– Не опаздывайте, руководитель ценит пунктуальность.

– Обязательно буду вовремя! – уже снова уверенным тоном.

Да уж, милочка, не опоздай. Тебя будут ждать.

17

Илья припарковался около ресторана и вышел из машины. Несмотря на последний день марта, погода была почти февральская. Припозднилась в этом году весна. Пока ступил на тротуар перед «Саввой», успел прочувствовать промозглость и холодный ветер. Было уже довольно темно, город освещался фонарями. Какая-то девочка подбежала к Илье в тот момент, когда он почти дотянулся до ручки двери.

– Можно вас на минутку? – голос был звонкий и немного просящий.

Он обернулся, посмотрел на девчушку. Школьница, старшеклассница, нос покраснел. Стоит, притоптывая ногами. Наверняка замерзла.

Сначала он хотел проигнорировать. В конце концов, нельзя опаздывать на важные встречи, но этот покрасневший от холода нос и руки в вязаных перчатках, которые прижимали к груди папку, почему-то заставили сказать:

– Ровно минута.

– Мы делаем опрос для школьного радио, – затараторила девчушка, – завтра 1 апреля. Что такое 1 апреля для вас?

Начало второго квартала – это первое, что пришло на ум. Потом – весна, любимое время года Майи, а потом он подумал о сыне и сказал:

– День математика.

– Правда? – девочка даже перестала притоптывать ногами. – Вы не придумали? Завтра на самом деле День математика?!

– Да, – он не заметил, как улыбнулся, глядя на ее удивление и восторг.

– Это классно и необычно. И никто не знает! Понимаете, я тут стою, ну не прямо вот тут, хожу по центру, опрашиваю, а все либо День смеха, либо День дурака называют, ничего сюрпризного. Хотя математики – это не актеры и не певцы. Они все же скучные.

– Как тебя зовут?

Девочка вскинула на Илью взгляд, и он подумал, что через пару лет такие глазищи сведут с ума не одного парня. Если уже не начали сводить.

– Таня, а что?

– Сколько человек ты опросила?

– Вы пятидесятый.

– Я думаю, Таня, что пятьдесят человек – вполне достаточно для опроса. Любую тему можно сделать интересной, даже про скучных математиков. Ты знаешь, например, что Софья Ковалевская писала романы, а академик Чебышёв вообще был отличным портным?

– А откуда вы это знаете?

– Просто я знаком с одним… математиком.

– Ух ты! И как он – скучный?

– Немного зануда, но терпимо.

– Спасибо вам большое, вы мне очень, очень помогли, – Таня потерла рукой в вязаной перчатке замерзший нос.

– Удачи, – сказал Илья и во второй раз повернулся к двери ресторана.

Внутри ресторана было тепло. Работник гардероба сразу услужливо предоставил руку для пальто, менеджер проводил в зал. Илья без труда нашел взглядом Высокогорского и направился к нему.

– Добрый вечер.

– Здравствуйте, Илья Юльевич, – поклонник Майи поднялся со своего стула и протянул для пожатия ладонь.

Пришлось пожать. Они сели напротив друг друга. В глазах Высогорского – тщательно скрываемый почти восторг. Еще бы, ВИП-клиент банка (да, случаются такие совпадения) лично просит о встрече в неформальной обстановке. Илья привычно читал мысли собеседника. И молчал.

– Меню? Что-то желаете? – Высогорский явно еще не бывал в подобном положении и не знал, как правильно себя вести.

– Это лишнее, – ответил Илья, – я вас долго не задержу.

А потом сказал подошедшему официанту:

– Воды, пожалуйста, без газа.

– А я даже сразу не поверил, когда секретарь мне передала, что вы просили о встрече. Один из самых уважаемых клиентов нашего банка. Я пока не знаю, о чем пойдет наша беседа, поэтому приготовил сразу несколько ВИП-предложений.

Официант принес воду, аккуратно разлил ее по высоким узким стаканам.

– ВИП-предложения – это замечательно, – проговорил Илья, когда они остались одни. – Чем мне нравится ваш банк, так это его гибкой и диверсифицированной системой предложений.

– Очень приятно это слышать от такого человека, как вы. Ваш бизнес…

– Идет неплохо, спасибо. Обычно все вопросы я решаю напрямую через председателя правления, но сегодня решил познакомиться с вами как с новым членом команды.

Высогорский, услышав эти слова, не смог сохранить невозмутимость и немного, самую малость, покраснел. От удовольствия.

– Даже не знаю, что сказать, – его лицо расплылось в улыбке. – Я совсем недавно в Москве, работы, конечно, много, столица есть столица, вы понимаете…

– Понимаю, – Илья неторопливо пил воду и поверх стакана пристально рассматривал своего собеседника.

– Мы сейчас разрабатываем новую программу для представителей крупного бизнеса, градообразующего, скажем так, и все, чем можем вам помочь…

– Можете, – Илья поставил стакан на стол.

– Я вас слушаю, – Высогорский сразу внутренне подобрался и стал очень серьезен.

– Вы можете мне помочь, оставив в покое мою жену.

– Простите? – он явно не понимал, о чем идет речь.

– Майя Королёва, скрипачка из Большого театра, – внес ясность Илья.

Лицо советника председателя правления пошло пятнами:

– Простите…

Он залпом выпил воду в своем стакане.

– Майя очень занятой человек, дом, семья, сын, работа в театре, – продолжал негромко Илья.

– Простите, я не знал…

– Она очень красивая женщина, я согласен…

– Я не знал, что она ваша жена…

– Я удивлен, – сказал, вставая, Илья, – что человек вашей должности не изучил подробно информацию о ВИП-клиенте банка. В бизнесе ошибки прощаются редко.

18

Это была какая-то ошибка, какое-то недоразумение. В офис Лилию не пустили, сказав, что отдел кадров закончил работу в шесть, а Илья Юльевич давно уже уехал. Телефон, с которого звонили днем, оказался недоступен.

Она набрала приемную. Там трубку подняли. Лилия даже не сомневалась, что секретарь задерживалась после окончания рабочего дня.

– Добрый вечер, я Лилия Святославовна Тригорская, у меня на сегодня было назначено собеседование с Ильей Юльевичем.

– Все верно, но вы не появились в назначенное время. Собеседование прошло без вас.

– Это какое-то недоразумение! Нельзя ли назначить повторное?

– К сожалению, нет. Илья Юльевич уже принял решение и утвердил кандидатуру на должность.

– Но…

– Я сожалею. До свидания.

В трубке послышались гудки. А в бесстрастном голосе секретаря не было никакого сожаления. Лилия не могла поверить в случившееся. Не может быть. Этого просто НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Всего один телефонный звонок, и весь долго разрабатываемый план блестящего будущего полетел к чертям. Кто же так над ней подшутил?

Молодая женщина повернулась к двери.

– Простите, вы ведь Лилия? – послышался за спиной голос охранника.

– Да.

– Вам просили передать.

В руках мужчины оказалась небольшая корзинка с белыми лилиями и одной оранжевой розой.

– Кто просил?

– Майя Михайловна, супруга Ильи Юльевича.

19

За прошедшие годы рядом открывались и закрывались магазины, салоны, рестораны, а кофейня работала, как и тогда. И как и тогда, здесь подавали отличный кофе и десерты. И не только. Майя замедлила шаг. За столиком у окна, отчетливо видный с улицы, сидел красивый мужчина в черном костюме. И кого-то ждал. Майя сделала пару шагов, потянула на себя дверь.

Он встал ей навстречу.

– Такси опоздало, – она расстегнула последнюю пуговицу, отдавая пальто в руки мужа. – Долго ждал?

– Нет, – его руки на мгновение коснулись ее плеч. – А вот шампанское немного заждалось.

– Отлично, – Майя села за столик. – Давай его сюда.

– Удачный был день? – Илья сам разливал напиток.

– Неплохой. А у тебя?

– У меня тоже.

Он поднял свой бокал.

– Так какой сегодня праздник?

– День резервного копирования, – торжественно сообщила мужу Майя.

Стекло тонко звякнуло, чествуя эту знаменательную дату.

20

Влад разочарованно глядел на пару за столиком. Он не сразу нашел нужное место. В центре города всегда много различных ресторанов и забегаловок, и, когда увидел вывеску «Кофейня на Цветном бульваре», облегченно выдохнул. Очень уж хотелось увидеть собственными глазами, как Королевна наставляет рога своему довольному жизнью мужу с не менее довольным, но молодым банкиром.

Майю он увидел сразу, она сидела с бокалом шампанского в руке и улыбалась мужчине напротив. Хороша, как всегда. Красивый профиль, низкий узел темных волос, открытая шея. Женщина на свидании. Только после этого Влад перевел взгляд на ее спутника, и настроение испортилось.

Поражение. Он вдруг резко почувствовал, что проиграл в собственной игре. А ведь был так уверен…

– Желаете присесть за столик? – поинтересовался официант и сделал приглашающий жест рукой.

– Нет, спасибо. В другой раз.

21

– Егор, не спишь? – председатель правления упорно отказывался называть его Георгием.

– Что вы, работы много…

– Ну, раз не спишь, сообщаю новость, – прервали Высогорского на том конце, – ты завтра уезжаешь в командировку.

– Так срочно? – Георгий Олегович почувствовал, что в горле у него пересохло.

После встречи в ресторане хороших новостей он не ждал. Но думал, что в запасе есть еще хотя бы пара дней.

А ведь ему намекали не трогать эту женщину. Кто именно намекал, теперь и не вспомнить. Надо было слушать.

– Так складываются обстоятельства, Егор. Ты же знаешь, мы сейчас активно развиваем филиальную сеть, пять офисов на Алтае. Боюсь, без жесткого и четкого руководства не справимся в срок.

– На Алтае?

– Ну ты же сам видел план развития, что переспрашиваешь.

– Но ведь у нас есть целый департамент по развитию сети, – робкая попытка изменить ситуацию, – разве они…

– Егор, – голос председателя правления стал жестким, – командировки не обсуждаются. Либо ты едешь, либо… свободен.

– Я понял.

– Вот и славно. Рейс уточни у своего секретаря, она занималась билетами и твоим размещением на Алтае.

– А… надолго командировка?

– Месяца на два-три. А там посмотрим.

22

– Мне ужасно нравится, что ты женат.

– Да?

Илья повернул голову и посмотрел на Май. Она еще не открывала глаза. Еще была наполовину там – в своих ощущениях. Он столько раз за прошедшие годы смотрел на нее в эти моменты, и не надоедало.

Разве может надоесть смотреть на женщину после любви? Свою женщину, расслабленную, чуть утомленную и… довольную.

Смотреть и знать, что все это сделал ты. Ты довел ее до состояния истомы, ты заставил ее прерывисто дышать, забыться. И закрыл губами шумный выдох. Потому что они в квартире не одни, и пусть сын уже спит, все должно быть очень тихо.

Юня встретил их на пороге, скептически окинул взглядом коробку с пирожными, которая была красиво перевязана атласной лентой с бантом, и проинформировал, что День святого Валентина все люди отпраздновали еще полтора месяца назад.

– Мы отмечали другой праздник, – сказал Илья, вешая пальто.

У сына намечался переходный возраст, который, похоже, наступит раньше среднестатистического. Он знал наизусть «Евгения Онегина», цитировал «Ромео и Джульетту», отзывался об Анне Карениной как не о совсем умной женщине и всячески давал понять, что вся эта романтическая дребедень его не интересует. Брокгауз и Ефрон гораздо интереснее, но каждый образованный человек должен прочитать Пушкина, Шекспира и Толстого.

Илья не спрашивал у Юни, много ли он понял из Пушкина и Толстого, но задавался вопросом, в каком возрасте у мальчика проснутся гормоны. Ведь однажды же это должно случиться. Должна природа взять свое. Должна появиться девочка…

– И какой праздник вы с таким размахом отмечали? – спросил сын, держа в руках коробку с пирожными.

У его ног сидел Сатурн, который любил быть в центре семейных событий.

– День резервного копирования, – ответила Май и поставила сапоги на обувную полку.

– Впечатлен.

– Так ты к нам присоединишься? – поинтересовался Илья.

Юня с нарочито задумчивым видом покрутил коробку, а потом широко улыбнулся:

– Да! Любви все возрасты покорны, любви к пирожным и тортам.

Увы, недолог век десертов, они съедятся трам-пам-пам.

– Неси сладости на кухню и поставь чайник, поэт, – засмеялась Майя. – Ты ужинал?

– Конечно! – донеслось из кухни. – Я решал очень сложное уравнение, и оно разожгло во мне аппетит зверя! Зверя утихомиривал котлетами и Бетховеном.

Илья вспомнил сегодняшний уличный разговор со школьницей и подумал, что его сын станет математиком, который играет на рояле.

– Тебе очень идет быть женатым на мне, – Май наконец открыла глаза.

– Очень?

– Ты даже не представляешь насколько!

Илья тихо засмеялся. А она привычно легла ему на живот и уткнулась носом в шею. Это было ее место.

Каждый раз, обнимая ее крепко и чувствуя на себе тяжесть тела жены, Илья представлял, что он словно вбирает ее в себя, внутрь. Туда, где она и должна быть. Женщина, сотворенная из ребра мужчины.

– Люби меня всегда, – в который раз за прошедшие годы прошептала Май свое самое заветное желание.

– Буду, – в который раз пообещал он, крепче прижимая ее к себе.

Буду, Маленькая Май, конечно, буду. До последнего вздоха.

Ведь ты моя душа.

Клянусь нашим роялем!

Майя смотрела на себя в зеркале. И видела там цифру. Тридцать семь. Именно столько ей исполнится через месяц.

Да, она прекрасно выглядит. И это не лесть, это факт. Ухоженное лицо, стройная фигура, длинные густые волосы. Так она выглядит уже второй десяток лет. Одинаково. Меняются лишь одежда, украшения, аксессуары и оттенки помады.

А вдруг ему надоело? Приелось? За столько лет – неизменный стиль в одежде, неизменная прическа. У мужа в офисе много красивых и ярких сотрудниц. Не то что Майя Михайловна – классические брюки, юбки от колена и ниже, жемчуг на шее и тяжелый узел волос. Когда она стала такой скучной теткой?!

Майя протянула руку и взяла телефон. Какое-то время задумчиво смотрела на темное стекло, а потом решительно тряхнула головой и разблокировала экран. Пришло время перемен.

– Паша, привет. Запиши меня на стрижку и окрас.

– Как-кой окрас? – от неожиданности ее стилист Павел стал заикаться.

– Придумаешь, какой. Я решилась.

– Отговаривать бесполезно? – вздохнул Паша.

– Бесполезно.

– Понял. Но учти, если твой муж придет меня бить, я скажу, что сделал это под угрозой жизни!

– Договорились! – рассмеялась Майя. Решение принято, и стало вдруг легко.

Сюрприз сорвал любимый сын. Пока Майя доставала из духовки пирог, поставленный туда полтора часа назад домработницей, Юня уже проскакал бодрым галопом в прихожую встречать отца. И Майе были отлично слышны их голоса.

– Привет, пап. Советую морально подготовиться: у мамы новая прическа. Сделай радостное лицо.

Вот же малолетняя ехидна! Майя замерла, ожидая ответа Ильи.

– А ты сделал? – раздался спокойный вопрос.

– Да. Мне нравится. У мамы прическа теперь почти как у меня.

Сыну и в самом деле понравилось – он долго восхищался и разглядывал медные пряди в глубине темных, длиной теперь только до плеч, волос. И самой Майе ее новая прическа нравилась – несмотря на то, что Паша демонстративно охал и изображал фейспалм. Она чувствовала себя помолодевшей, посвежевшей и даже по этому поводу надела сегодня джинсы и футболку с надписью «Девушка Бонда», подаренную когда-то Июлем. И то и другое было ей по-прежнему впору. Будто сбросившая несколько лет, стройная – такой она себе очень нравилась. А вот реакция Бонда на свою новую девушку… откровенно говоря, тревожила. Значит, пора перестать тревожиться, а пойти и проверить.

– Мамочка, ты самая красивая! – Юня чмокнул ее в щеку (одиннадцатилетний сын почти догнал мать в росте) и умчался собираться. Внизу ждала машина, на которой приехал Илья. Эта машина должна отвезти мальчика к репетитору на последнее перед математической олимпиадой занятие. И ненадолго они остались в прихожей одни. Илья молча смотрел на нее. Кажется, у Майи получилось его удивить. Вот прямо с порога удивить. Как когда-то.

– Привет, – наконец проговорил он.

Так, надо брать ситуацию в свои руки. Она коснулась легким поцелуем гладкой щеки и шепнула на ухо.

– Привет. Нравится?

– Необычно.

Она и не ожидала, что будет легко.

– Необычно – это лучше, чем не нравится, – произнесла спокойно и даже беспечно. – Пойдем ужинать?

Ужинали они тоже вдвоем – сын поел заранее и сейчас уже наверняка сидел за решением зубодробительных задачек под присмотром репетитора. И супруги изображали видимость обычности, пока не прозвучал Июльский вопрос.

– У тебя все в порядке, Май?

Она на секунду прикрыла глаза. Значит, тебе НАСТОЛЬКО не понравилось? Ох. И голос – зеленый, тревожный. С некоторых пор Майя не любит зеленый.

– В полном, – теперь надо как-то выруливать из сложившейся ситуации. – А у тебя как день прошел?

– День – скучно, – Илья слегка улыбнулся. – А вечер – с сюрпризом. Девушка решила, что Бонду пора встречаться с блондинками.

Майя облегченно рассмеялась. Может, все не так страшно. Может, он привыкнет. Может быть, ему еще понравится.

– Бонд – самоубийца, если решит встречаться с блондинками. Всего пара медных прядей, ноль – ноль – семь!

* * *

Эти медные пряди ему понравились. Очень даже понравились. И вообще, новый цвет волос Май удивительно подходил. Но вот стрижка… Нет, она тоже была хороша. И, наверное, Илья даже готов был согласиться, если бы не так коротко. Особенно сзади, где у основания шеи почти ничего не осталось, и не пропустить между пальцами пряди, не любоваться, как они вечерами укрывают плечи. Не хватало. Очень не хватало. Еле удержался в тот день от вопроса: а когда все это отрастет обратно? Илья хотел прежнюю Май. Свою. И думал, как ей это объяснить, чтобы не обидеть и чтобы она поняла.

Идея пришла неожиданно, когда, вернувшись в обед из аэропорта, куда отвозил жену и сына, Илья включил телевизор. Там шел фильм «Д’Артаньян и три мушкетера» и Михаил Боярский пел: «Пора-пора-порадуемся на своем веку…»

– Ну что, попробуем? – спросил Илья совета у Сатурна, который подбежал к хозяину квартиры в надежде получить что-нибудь вкусное и завилял хвостом, дополнив свои чаянья громким «Гав!».

«Гав» был принят за утвердительный ответ. Илья улыбнулся.

– Нам с тобой придется тут пожить вдвоем некоторое время, потерпим? Сейчас чай допью, и пойдем гулять.

Сатурн отлично знал слово «гулять», поэтому сразу же засеменил в коридор, демонстрируя полную готовность.

* * *

В бухгалтерии, как всегда, жизнь била ключом. За прошедшие годы сменился коллектив, ушла на заслуженный отдых Мария Петровна, и только Аллочка оставалась на своем посту. Она вышла замуж, родила ребенка, параллельно похоронив мечты стать однажды главным бухгалтером.

– Да и вообще, – говорила она, – ответственности выше крыши, одни нервы, мне это не надо. Есть работа, платят неплохо, я – специалист с опытом, так что… – и многозначительно смотрела на собеседника, давая понять, что если бы уж очень захотела, то и главбухом сумела бы.

Впрочем, главную свою должность – разносчик новостей – Аллочка не уступала никому.

– Вы видели? Нет, вы видели? Совсем на старости лет с ума сошел. Вот правду говорят: седина в бороду, бес в ребро, – заваренный в кружке чай остывал, пока Аллочка хваталась за сердце. – У нашего шефа, когда жена куда-нибудь уезжает, всегда начинается катаклизм. Спасайся кто может, называется.

– Уволить может? – почти шепотом спросила молоденькая девушка, которая только неделю как работала и находилась на испытательном сроке.

– Может, – трагическим голосом подтвердила Аллочка. – Он все может. Но такого даже я не припомню.

* * *

Сатурн скучал. Он встречал Илью у дверей и терся о его ноги. Илья присаживался, трепал песика за ушами.

– Потерпи, – говорил он собаке, – Юня скоро вернется. Не привыкли мы жить вдвоем, правда?

Сын занял третье место на олимпиаде по математике для юных дарований, которая проводилась в Петербурге. Когда Илья поздравил Юню по телефону, мальчик ответил:

– В следующий раз я постараюсь улучшить свой результат.

– Стать второй скрипкой? – поинтересовался отец.

– Может быть, если получится, – ответил сын.

На следующий день сразу после работы Илья поехал в аэропорт – встречать своих победителей.

* * *

Юня увидел отца первым и тут же бросился сквозь толпу. Мальчику требовалось мужское очное утешение в поражении. А для самолюбивого гения третье место – это именно поражение. Поэтому Майя не торопилась, давая отцу и сыну обменяться несколькими такими важными фразами. Но когда она оказалась на расстоянии пары шагов…

Сначала она решила, что Юня говорит с кем-то другим. Но однако же… Пальто Ильи. Его фигура, рост, темные волосы с сединой на висках. Букет пионовых роз в руке. Его лицо, глаза, скулы и…

О, боже мой, нет.

Майя осознала, что стоит и смотрит, открыв рот. Поэтому срочно сомкнула губы и шагнула вперед.

– Юня, сколько раз я тебе говорила – не разговаривай с незнакомыми людьми!

И отец, и сын на нее удивленно уставились. Сын – особенно изумленно, потому что он явно оценил изменения в папиной внешности: Майя успела расслышать его фразу о том, что если папе поменять прическу, то будет вылитый Эйнштейн, и ровный ответ Ильи, что он подумает над этим предложением. И сейчас муж смотрел на нее, явно ожидая реакции. А вот она не могла смотреть на его лицо. Так, надо выдохнуть.

– Привет, – Майя старалась глядеть только в глаза и не опускать взгляд… ниже. – Я тебя только по букету узнала.

– Главное, что узнала.

«Мерседес» неспешно катил через заполненный автомобилями центр Москвы. Юня на заднем сиденье увлеченно копался в смартфоне. Мужчина за рулем молчал. А Майя на переднем пассажирском усердно пыталась успокоиться.

Она зажмурилась, а потом открыла глаза и скосила взгляд. Нет, они никуда не делись, не рассосались, не показались ей.

Усы. Господи, подумать только, усы!

На любимом, родном, знакомом до последней морщинки в углах глаз лице теперь красовался… УЖАС.

Неужели Илья не понимает, что с этой щеткой под носом он похож на черт знает что! На итальянского жиголо тридцатых годов. На гангстера из американских фильмов. На актера из мексиканского сериала. На… на… на… Нет, у Майи категорически не хватало слов, чтобы это описать! И как, скажите на милость, ей целовать собственного мужа?!

Верните Маю Июль!

– Останови, пожалуйста.

Он и бровью не повел, выполняя просьбу. И даже парковочное место словно по волшебству нашлось.

– Я сейчас.

Вернулась к машине она спустя пять минут. Остановилась около водительской двери, стекло которой тут же опустилось.

– Пойдем со мной, очень прошу.

Он снова и бровью не повел. Лишь уточнил:

– Очень?

– Вопрос жизни и смерти девушки Бонда.

Кажется, в его глазах мелькнул проблеск веселья, но разглядеть не удалось – стекло поднялось, за ним Илья, обернувшись, что-то говорил сыну, который любопытным носом прилип к окошку.

И вот они уже стоят на улице, рядом с автомобилем, в двадцати метрах от одного из лучших столичных барбершопов. Конечно, там принимают только по предварительной записи. Но Майя Михайловна Королёва умеет быть очень убедительной. Осталось убедить Илью Юльевича Королёва.

– Илья… – Майя говорила, старательно разглядывая виндзорский узел его галстука. Смотреть в лицо было очень сложно. – Я больше никогда не буду коротко стричься, клянусь нашим роялем! Только умоляю тебя, давай мы сейчас же сбреем этот… эти… ЭТО!

Она все-таки подняла взгляд. Самое красивое, когда у него улыбаются глаза. Не сказав ни слова, Илья взял ее за руку, переплел пальцы, и они пошли.

Возвращать назад Маю Июль.

И когда это произошло, и Майя выдохнула облегченно, и они снова сели в машину, Илья, поворачивая ключ зажигания, сказал сыну:

– Маме идея с Эйнштейном не понравилась. В следующий раз.

– Никакого следующего раза! – едва слышно за шумом мотора произнесла Майя.

Уголок узких губ едва заметно двинулся вверх, а машина тронулась с места. Сзади ехидно хмыкнул сын.

Майя с наслаждением провела языком над верхней губой мужа. Гладко! Нет этого кошмара. Потом переместилась на твердые узкие губы. Она ужасно соскучилась по нему за эту неделю.

Мужская ладонь привычно прошлась по женскому затылку, зарываясь в волосы. А потом они внезапно кончились, и ладонь замерла на тонкой шее. В темноте раздался негромкий и, несомненно, огорченный вздох.

– Ты теперь не будешь заниматься со мной любовью, пока волосы не отрастут?

– Я терпеливый, конечно. Но, боюсь, не до такой степени.

И Майю опрокинули на спину.

Ромашковый чай

Майя щурилась на солнце, заваривала чай и прислушивалась к шуму воды. В квартире было непривычно тихо – приглушенные звуки из душевой не в счет. А все дело в том, что Юня пятнадцать минут назад отбыл на занятия. И у них с мужем есть пара часов, чтобы обсудить… кое-что важное.

Звук воды стих, и Майя наклонила голову. Это стало уже прочно закрепившейся привычкой – если Илья дома, постоянно прислушиваться. Где он, что делает, чем занят. После того приступа восемь лет назад жизнь ее перевернулась. И теперь Майя настороже. Всегда.

Только вот делать это все сложнее. Ребенок-вундеркинд – гордость родителей. Но это также требует колоссальных усилий, затрат – временных, психологических, финансовых. Олимпиады и конкурсы, занятия и консультации, сборы и поездки. А кроме сына еще есть муж – горячо и нежно любимый. Ему пятьдесят три, и номер его кардиолога у Майи записан под цифрой один. А еще давление и его острая нелюбовь к обсуждению проблем здоровья. Надо контролировать всё: показания тонометра, прием таблеток, регулярные осмотры врача.

Совмещать это с работой первой скрипки в Большом сложно. Всегда было непросто, потом сложно, а в последнее время уже перешло в категорию «невозможно». И нужно принимать решение.

На кухню зашел тот, с кем данное решение предстоит обсудить.

– Садись, сейчас налью чаю.

Илья устроился за столом и покосился на то место, где когда-то стояла кофемашина. Кофе Июлю нельзя, агрегат давно изгнан из их дома, но Илья все равно туда смотрит. Скучает, наверное. Ничего, завтра воскресенье, а значит, они идут в любимую кофейню, и там Илья Юльевич получит свою законную, одну в месяц, порцию кофе. Потрепи, родной.

Майя подошла и обняла плечи в синей рубашке. Прижалась к макушке – волосы все такие же густые и гладкие, только больше чем наполовину седые. Вздохнула и решилась.

– Скажи, я покажусь тебе очень неблагодарной, если оставлю работу в Большом?

Чашка с ромашковым чаем отправилась на блюдце. Илья повернул голову, чтобы посмотреть в лицо жене. С возрастом у него потяжелели веки, и взгляд стал еще более… нечитающимся. Даже Майю он иногда пугал. Сейчас муж просто смотрел внимательно.

– Ты хочешь уйти из театра?

– Да.

Он молчал. Пил мелкими глотками люто ненавидимый травяной чай и молчал. Майя принялась ходить по кухне. По делу, не просто так. Вазочку с конфетами передвинуть, коробку с чаем убрать в шкаф, молоко – в холодильник.

– Почему?

Наконец-то! Майя оперлась спиной о столешницу и начала объяснять. Главное, не сказать лишнего! Чтобы Илья даже не догадался, что это хоть как-то связано с его здоровьем. Провести господина Королёва очень непросто, но она обязана это сделать.

– Мне приходится выбирать. Между своей карьерой и будущим Юни. Даже нет, не так. Карьеру музыканта я сделала. А у Юни талант, и им надо заниматься, и много, ты же это сам понимаешь. Я не успеваю все. Работа в оркестре занимает слишком много времени.

Она волновалась, поэтому повторила это несколько раз – только разными словами. А под конец монолога подошла, села рядом с мужем и залпом выпила его чай.

Илья без малейшего сожаления проследил за своей чашкой. Потом привычным жестом потер висок.

– Да, я понимаю, – сделал паузу, все так же массируя висок. – И все же… а ты? Ты же всю жизнь играла. Как ТЫ будешь без музыки? Ты думала об этом? Ты готова к этому?

Я не могу без тебя и сына. И музыки. Именно в таком порядке.

– А я… – тут Майя налила еще чаю и принялась его медленно пить. – На моей кафедре есть вакансия. – Последний глоток. Гадость редкая, как Илья этот чай выносит? – Я звонила.

– Ясно.

Она отлично держалась – безупречно. Только на последнем слове голос едва уловимо стал звонким. Почти незаметно. Но ему хватило.

Майя снова налила чаю, Илья вертел в руках блюдце. Оба молчали. Она ждала его слов. Он думал. Обо всем сразу. О том, что ведь ей нет еще сорока – самый расцвет, самый взлет. Кому как не Илье знать, что для Май значит играть. И эти слова об уходе из оркестра… они принесли с собой, нет, не разочарование, не обиду, а чувство потери. Майя, как же так? Девочка, ты уверена, что сможешь?

А в консерватории… там же преподаватели играют? Когда что-то показывают, объясняют. Есть же варианты совместных концертов учителей и учеников, в конце концов.

Илья понимал, что это переломный момент в жизни его жены, важный шаг, определяющий всю ее дальнейшую судьбу. Прежде чем высказать свое мнение, он хотел понять, насколько сказанные слова были выношенными и зрелыми.

– Как давно ты шла к этому решению?

– Уже пару лет, – Майя все же сделала очередной маленький глоток. – Чем больше я занималась сыном, тем больше понимала, что хочу преподавать. Хочу, да. И эта работа гораздо удобнее с точки зрения организации своего времени, что для меня сейчас важно. Так что… если ты не против… – вздохнула: – С завкафедрой я уже встречалась.

Вот как. И с заведующим кафедрой, значит, уже договорилась. Илья забрал у нее чашку и сам допил чай. Гадость редкая, он терпеть его не мог. Пил только ради Май, чтобы успокоить. Когда жены не было дома, Илья заваривал себе ароматный черный, покрепче, с долькой лимона. Но Майя… проще было выпить этот, похожий по вкусу на сено, чем видеть в ее глазах тревогу и страх.

– Ты чувствуешь свою готовность к преподаванию?

– Да. Мне интересно, и я хочу попробовать.

Илья рассматривал пустую чашку. Он знал, что в немалой степени весь этот разговор связан с сыном. Когда другие дети еще только вступают в подростковый возраст и не задумываются о взрослой жизни, Юня уже сделал важный выбор. Как его сын умудрился родиться одновременно и талантливым математиком, и подающим надежды музыкантом, Илья не знал. И давно перестал задавать себе подобные вопросы. Он просто принял это. До недавнего времени мальчик участвовал сразу и в математических олимпиадах, и в музыкальных конкурсах. Пока все было не так серьезно, удавалось совмещать. Но сейчас ему двенадцать, и чаша весов склонилась в сторону музыки. Илья понимал, о чем говорила Майя, объясняя свое решение уйти из оркестра. Юня определился. Теперь начинается новый виток его жизни – очень сложный, важный и осознанный. Многочасовые занятия, музыкальные конкурсы, поездки. Все это – на Май.

Она приняла решение. Илья был уверен, что далось оно ей очень нелегко. И вот сейчас Майя сидела напротив и искала поддержку. Нервничала – он это чувствовал.

Ты оставляешь Большой театр…

Илья отставил чашку, подпер щеку ладонью и задумчиво посмотрел на свою жену. Потом поправил чуть перевернувшуюся сережку в ее ухе, потом коснулся указательным пальцем кончика ее носа и слегка улыбнулся:

– Я всегда на твоей стороне, Маленькая Май.

Через три недели к зданию Московской консерватории подъехал черный «мерседес», и мужчина за рулем сделал звонок.

– Я внизу, выходи.

Был очень ясный день. Солнце слепило. Зима порадовала снегом и легким морозом.

На улицу вышла красивая яркая женщина со скрипичным футляром в руке. Во дворе небольшими группами стояли студенты – будущие музыканты и певцы. Они что-то обсуждали. Слышался смех, распевки и даже споры. Петр Ильич Чайковский неизменно исполнял роль хранителя альма-матер для этих юных, влюбленных в музыку людей.

Женщина подошла к машине, но не торопилась садиться в салон. Она остановилась около дверцы водителя. Медленно опустилось стекло.

Двое молча смотрели друг на друга и улыбались, пока наконец Майя не произнесла:

– Здравствуй, Июль.

– Здравствуй, Май.

Накануне

Дуня сидела перед зеркалом в спальне и расчесывала волосы. Руки привычно двигались сверху вниз. Дуня прислушивалась к звукам своего дома. Уже поздний вечер и пора ложиться спать, но полное ощущение, что у детей день в самом разгаре.

Для Тани стали привычными уроки до одиннадцати – выпускной класс. Дуня переживала, что дочка не выспится, плохо встанет утром, пару раз даже предлагала оставить танцы и школьное радио, но…

– Мама, – смеялась Таня, целуя ее в щеку, – не переживай! Я все успею.

Дуня вздыхала и согласно кивала головой. Дочка серьезно занималась латинскими танцами, двигалась потрясающе и свела с ума половину мальчишек школы точно. А завтра – контрольная по физике. Как она ее сдавать будет?

Со стороны кухни послышался грохот. Это сын пошел искать, чем можно перекусить поближе к полуночи, – растущий организм.

– Почему наши дети никогда не ложатся спать вовремя?

Вопрос чисто риторический, однако ответ на него был получен.

– Они вовремя ложатся. У них просто свое собственное время.

Дуня посмотрела на мужа, который устроился на кровати поверх одеяла, закинув руку за голову. А затем вернулась к своему занятию.

– Они завтра не встанут, – расческа легла на полированную поверхность.

Настала пора крема для рук.

– А твоя волшебная лейка на что?

Дуня улыбнулась мужским глазам в зеркальном отражении.

Все такие же пушистые ресницы. Все такие же темные густые брови, только теперь между ними залегла глубокая вертикальная складка. И в волосах легкая седина, а в остальном… Ваня, любимый Ванечка. Дон Кихот, одним словом.

Для других же – Иван Тобольцев, тот самый, у которого за плечами десятки персональных фотовыставок, в том числе и международных, престижные премии, имя и куча поклонников его творчества. И поклонниц. Было время, когда Дуня ревновала. После вторых родов ее фигура утратила тонкость и стала более пышной. «Мягкой», как говорил Ваня.

А там – в фотостудии красотки сменяли одна другую: реклама, сессии для глянцевых журналов, личные портфолио.

А тут – мешки под глазами от бессонной ночи, потому что у Вани-младшего режутся зубки, юбка не сходится на талии, бедра потеряли былую упругость. Мягкие, да…

Дуне потребовалось время понять, что изменения ее фигуры муж не просто принял – они ему нравились. Вот эта округлость, мягкость, статность.

«Дуняшка моя», – говорил он, прижимая жену к себе.

И постепенно она успокоилась, вошла в привычную роль царицы – варила борщи, пекла пирожки, с удовольствием кормила любимого мужа, помогала отбирать фотографии для выставок и готовила каталоги его работ.

– Волшебная лейка уже зарезервирована на завтра для тебя, – сказала Дуня, поднявшись с пуфика.

Хотела добавить, что надо бы заранее налить холодной воды, но Ваня не дал – взял подошедшую Дульсинею за руку, потянул на себя, уложил рядом и обнял.

– Я завтра и без лейки встану.

Конечно, встанет. Завтра важный день – открытие Школы Ивана Тобольцева. Это курсы для тех, кто уже умеет держать в руках камеру и желает постичь секреты настоящего мастерства, кто хочет снимать «как Тобольцев». И для них все готово: учебная программа, группа высококлассных специалистов, оборудование, классы.

Дизайном школы, конечно, занималась Дуня. Эта работа принесла ей массу удовольствия. И запись желающих на предстоящий учебный год уже закончена, через три дня – первые занятия. А завтра – праздничное официальное открытие.

В шкафу висит красивое серо-жемчужное платье, которое утром будет надето, бордовые лаковые шпильки к нему стоят в коридоре.

Дуня поудобнее устроилась на плече с темной вытатуированной вязью. Она знала там каждую линию, с закрытыми глазами могла воспроизвести узор и всякий раз читала в сложных переплетениях новую историю. Ведь любой этнический орнамент всегда несет в себе послание. Меняется время, меняется послание. Что ждет их завтра?

– Ты придумал десять слов или все же будет речь? – спросила негромко.

– Будет десять слов. Но! У меня прогресс. Все десять будут разные. И – внимание – цензурные!

Вполне в Ванином духе. Дуняша рассмеялась и поцеловала мужа в шею, как раз туда, где вязь только начиналась. Поколдовала на удачу. И туда же пробормотала:

– Придется такое историческое событие снять на камеру.

– И без тебя будет кому снимать, – Иван потянулся к выключателю. – У тебя другая работа.

И эта работа ей нравилась. «Любимая женщина» – самая лучшая работа на свете.

– Надеюсь, они все-таки уже спят, – пробормотал Ваня, касаясь губами щеки своей Дульсинеи.

В квартире было тихо-тихо. Правда – недолго. Вскоре на кухне снова захлопали холодильником, и почти сразу же послышалось громкое ломающимся юношеским голосом:

– Ма-а-ам, ты мне утром сделаешь блинчики на завтрак?

Добрый вечер

– Добрый вечер, сегодня с вами проведу его я, Татьяна Тобольцева. Лето в самом разгаре, если верить прогнозам, в ближайшие выходные будет солнечно и тепло. И я думаю, что в пятницу, когда рабочая неделя осталась позади, самое время поговорить о чем-то веселом, беззаботном и светлом. Например, о детстве. Тема сегодняшнего разговора – наше детство. Давайте поделимся своими воспоминаниями друг с другом. В свою очередь обещаю рассказать пару-тройку забавных историй из собственной жизни. Жду ваших звонков, сообщений, ну а пока послушаем песню.

* * *

Он был один. Стоял на верхней палубе и разглядывал проплывающий мимо берег. Майе отлично виделся четкий, словно нарисованный остро отточенным карандашом профиль. На плечи накинут белый свитер… а виски совсем-совсем белые… Она стояла, смотрела на мужа и слышала музыку. В последнее время она все время слышала музыку, когда была рядом с Ильей. Удивительно. Музыка схожа с книгами. В разном возрасте одно и то же произведение воспринимается по-разному. В юности «Адажио» Марчелло казалось ей очень-очень грустным и почему-то написанным для пожилых людей.

А сейчас оно звучит в ее муже. И каждый раз по-новому, подругому.

В его струнных переливах слышится усталость, когда Илья поздно возвращается домой, и благодарность, когда она оглядывается назад, на прожитые вместе годы, и нежность, когда прижимается лицом к его плечу, привычно ища тепла и опоры. И сейчас Майя слышала эту же музыку, а музыка рассказывала о красоте.

Вечерняя Москва, слегка розовеющее у горизонта небо, неспешный ход теплохода, в небе птицы, на палубе – муж, который, выполнив все обязательные для подобного вечера церемонии, переговорив с партнерами о важном, решил уединиться.

– Привет, – сказала она тихо, встав рядом.

– Привет, – улыбнулся он, снял с плеч свитер и накинул его на Майю. – Здесь прохладно.

Свитер пах Ильей – едва уловимая привычная нота горчинки.

– Никогда не смотрел на город с такого ракурса. Оказывается, когда плывешь, все кажется немного другим, куда-то исчезает городская круговерть, и время становится неторопливым.

– Мне бы хотелось замедлить время, – ответила Майя. – Тебе Юня не звонил?

– Нет, но написал. Сказал, что в выходные приедет.

Майя чуть слышно вздохнула. Но Илья услышал. Переезд сына в отдельную квартиру дался ей нелегко. Их единственный ребенок рано повзрослел, и Илья интуитивно чувствовал, что удерживать его нельзя.

Он обнял жену за плечи.

– А что с вашим концертом?

Майя на удивление быстро адаптировалась к преподавательской деятельности в консерватории, ученики ее любили, и она любила своих учеников, никогда не отказывая им в помощи.

– Договорились, что в начале сентября будет. В августе начнем репетировать. И знаешь… я решила попробовать включить в программу «Адажио» Марчелло. Мне всегда казалось, что это произведение не для юности, а сейчас хочется услышать, как оно зазвучит у них. Может, я открою для себя что-то новое.

– Может.

Несмотря на твердо принятое несколько лет назад решение стать преподавателем, Илья не раз задавался вопросом, чего стоило Майе уйти из Большого. Из таких театров по доброй воле не уходят. И Илья, который не один год был вхож за кулисы, как никто это знал. Балерины, пытающиеся всеми способами продлить свой недолгий танцевальный век, баритоны и сопрано, готовые и в пятьдесят исполнять партии юных влюбленных. Отсюда все внутренние войны, интриги, желание не сдать позиции, задержаться, удержаться. А Майя ушла… Сама. Из главного театра страны. Так чего ей это стоило? О чем молчит?

Единственное, что Илья знал точно, – не жалеет. Именно это было самым главным. Чтобы не жалела, чтобы продолжала чувствовать полноту жизни. Кажется, получалось.

Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула речной воздух.

– Совершенно удивительный вечер, такое умиротворение, что даже все люди на берегу кажутся счастливыми и безмятежными.

– Это обманчиво.

– Знаешь, – Майя повернулась к мужу, – вот если я сейчас помашу кому-нибудь рукой, мне ответят.

– Думаешь? – его глаза улыбались.

– Проверим? – в ее появились искорки.

– Ставка?

– Проигравший принесет чай.

– Идет.

Девочка… какая же она все-таки девочка. И он не замечал ни ее морщинок, ни жилок на руках, которые начинали предательски выдавать возраст. Ничего не замечал. Он знал только, что сейчас они будут здесь пить чай и смотреть на берег и реку. Вдвоем.

– Ну что, я поднимаю руку.

* * *

«Мерседес» стоял недалеко от консерватории. Зеленый, двухдверный, спортивный. Ваня притормозил около машины, перекинул рюкзак на другое плечо и присел на корточки – рассмотреть покрышки. Крутяк. Живут же люди! Хоть бы раз на такой тачке прокатиться. Парень протянул руку, чтобы дотронуться до блестящего крыла.

– Что ты делаешь около моей машины?

Перед глазами возникли ноги. Ноги были в отличной обуви – под стать «мерседесу». Ваня поднял глаза. Ну, все ясно, ботаник из консерватории – в руках папка, из папки торчат нотные листы. Говорила бабушка Идея: «Ванечка, ты должен играть на фортепиано, потом поступишь в консерваторию…» Про то, что к консерватории Ваня будет рулить на «мерседесе», бабушка Идея, правда, ничего не говорила. А могла бы и предупредить.

– Фортепиано? – поинтересовался Ваня, поднявшись на ноги.

– Что? – не понял ботаник.

Пришлось ткнуть пальцем в папку:

– На пианино играешь?

– Допустим. Это имеет отношение к моему вопросу о том, что ты делаешь около машины?

– Я поддерживаю разговор. Тачка у тебя что надо.

Ботаник окинул взглядом Ваню, а вот ответом не почтил. Вместо этого открыл автомобиль и положил папку на сиденье.

– Слушай, а у тебя радио там есть, да? – Ваня посмотрел на часы.

Ответа снова не последовало. Но тут уж была не была, и, пока хозяин «мерседеса» садился за руль, Тобольцев обогнул авто и приземлился на пассажирское рядом.

– Офигеть, как классно! Давай радио включай быстрей! Я же совсем забыл, у сеструхи сейчас эфир, и она утром сказала, что сдаст меня с потрохами.

Студент консерватории явно не привык к такой наглости. Он даже не пошевелился, лишь сказал ледяным голосом:

– Выйди из моей машины.

– Да ладно тебе! Я ж не кусаюсь, говорю, сестра по радио сейчас всем рассказывает про ужасы своего детства. Где тут у тебя что включается? – и Ваня нажал на кнопку. – Не то… так… не то… О! Вот нужная частота.

То, что его испепеляют взглядом, Тобольцев чувствовал, даже не поворачивая головы, а уж когда повернул…

– Ну и взгляд у тебя… «дракон в гневе» называется. Расслабься!

– И вот, посмотрев новогодний ледовый балет «Щелкунчик», мой младший брат был настолько впечатлен спецэффектами, что решил устроить домашнее шоу с не меньшим размахом. Он взял фосфорную челюсть, была у нас такая игрушка, и прикрепил ее на двухсторонний скотч к панцирю черепахи. Можете себе представить это зрелище – идущая в темной комнате черепаха со светящейся челюстью на панцире?

– Точно! – засмеялся Ваня. – Было такое! Ой, как же Танька визжала от страха, задумка имела успех. Я уж и забыл про это.

– У тебя жила черепаха?

– Ага. Хотя я тогда мечтал о крысе. Слушай, а давай махнем на Воробьевы горы, а? С ветерком! – собственная идея показалась Ване отличной.

А что? Из машины не выгнали, значит, есть шанс прокатиться.

Но ботаник молчал. Совсем странный. Они там, в консерватории, наверное, все странные. Хорошо, что Иван не послушался бабушку Идею.

– Не могу. У меня собака.

При чем тут это? Точно странный.

– А что собака? Ты же домой вернешься, мы только туда и обратно.

– А потом было гадание. Сейчас я, конечно, понимаю, что все сделала мама, продумала каждое предсказание, но в детстве подобные вещи кажутся волшебными. В детстве всегда веришь в сказки, – продолжала рассказ ведущая.

– У твоей сестры очень красивый голос, теплый, как цвет капучино.

– У моей-то? – хохотнул Ваня. – Это точно. А иногда такой эспрессо бывает, двойной! В основном когда что-то у нее возьму. На время, конечно. Ну что, туда и обратно?

Ответ прозвучал не сразу.

– Моя собака уже очень стара, в переводе на человеческий ей, наверное, девяносто пять лет, а может, и больше. Она мой друг. И она очень скучает, когда остается одна. Я обещал утром, что вернусь пораньше и мы погуляем.

Теперь молчал Ваня. По радио уже передавали песню о страданиях влюбленных, которые не могут пережить разлуку.

– Собака – это, конечно, аргумент, – наконец проговорил он. – Не… собака – это серьезно. Я все понимаю.

Они еще какое-то время посидели молча, слушая музыку. А потом Ваня открыл дверь машины и удобнее перехватил снятый рюкзак за лямки.

– В принципе, меня и метро как транспорт устраивает. А ты давай не задерживайся, раз обещал. Ну, бывай, – и, вскинув на прощание руку, он пошел по направлению к Тверской.

«Мерседес» тронулся с места.

– Мы вернемся в студию через пару минут. Реклама.

* * *

Дуня сидела на лавочке у самой воды. На город после душного дня спустилась вечерняя прохлада. Пятница, и парк имени Горького полон людей. Где-то там, в самой гуще, – Иван. У него вечерний пленэр с учениками. Идея летних курсов для желающих имела успех, и на них записались в основном старшеклассники и студенты. Общение с молодежью – это всегда глоток свежего воздуха. Иван удивлялся их фантазии, находкам и тому, что именно они ловят в фокус.

– Совершенно по-другому воспринимают жизнь, – говорил он Дуне. – Совсем другое поколение, у них мозг работает поиному.

Несколько работ из последнего набора оказались настолько необычными, что Дуня попросила разрешения авторов использовать их в интерьерах. Ребята были рады, согласны и горды.

Около реки ощущалось спокойствие, почти тишина, доносился лишь легкий гул со стороны парка. Там жизнь – кафе, мороженое, аттракционы. Дуня подумала, что есть в Москве места, без которых город представить невозможно. Когда-то здесь студенткой она гуляла с подругами, потом привозила на выходные собственных детей прокатиться на каруселях и поесть сладости, а сейчас, когда дети выросли, она сидит и ждет окончания занятий у мужа. И может быть, через некоторое время придет сюда с внуками… ей бы хотелось…

Мимо проплывал теплоход. Через его огромные от пола до потолка окна было видно, что в ресторане на нижней палубе проходит мероприятие. Пятница. Вечер.

А на верхней уединилась пара. С берега их было не рассмотреть. Просто две фигуры: мужская и женская. И вдруг женщина подняла руку и помахала. Ей, Дуне.

Есть что-то объединяющее людей в таких простых жестах. Это как поделиться хорошим настроением с совсем незнакомым человеком.

Дуня подняла руку и помахала в ответ.

* * *

– В Москве половина девятого вечера, и с вами по-прежнему я, Татьяна Тобольцева. Сегодня мы вспоминаем детство, самые яркие, смешные события, которые приключились с вами десять, двадцать, тридцать лет назад. У нас очередной звонок.

Представьтесь, пожалуйста. Как вас зовут?

– Илья.

– Добрый вечер, Илья.

Две равно уважаемых семьи

– Я не смогу сегодня приехать.

– Что значит – не смогу? А мама? Ты о ней подумал? Четыре дня назад не получилось – была вечерняя репетиция.

– Была. И закончилась в десять вечера. Ты же знаешь, мы готовились к записи альбома.

– Знаю. Что на этот раз?

В трубке молчали. Илья терпеливо ждал.

– Пап, я правда не могу.

– Это так важно?

– Очень. У меня свидание, – и после паузы: – С девушкой.

Илья ответил не сразу, повертел в руках очки, потер переносицу…

– Ясно. Выкручиваться мне?

– Пап…

– Я все понял. Позвони маме завтра утром. Ты же знаешь, как она…

– Знаю. И… спасибо, пап.

Майя вошла в кабинет, когда Илья задумчиво разглядывал телефон, переваривая услышанное. Вот так дела…

– Ужин готов, домработницу я отпустила, в случае если Юня задержится – подогреем, – бодро возвестила она.

– Май…

– И ты знаешь, я нашла такое интересное забытое произведение Брамса, хочу показать его нашему пианисту, я уверена…

– Май, – Илья поднялся из-за стола и подошел к жене.

– …это абсолютно его по темпераменту.

– Он не придет.

– Что? – по глазам Майи было видно, что она отказывается понимать услышанные слова.

– Наш сын сегодня не придет, – сказал как можно мягче.

– Почему? Снова вечерняя репетиция?

Вопрос был задан спокойным тоном, но разочарование в голосе скрыть не удалось. Она ведь ждала. Илья знал, как ждала…

– Нет, – он обнял жену за плечи и наклонился к самому ее уху, чтобы тихо сказать: – Не поверишь. У него свидание.

– У Юни? – ее голос дрогнул, и Май неосознанно взялась за пуговицу на рубашке мужа.

– Да, – он улыбнулся.

– О боже… Илья…

А он продолжал стоять, смотреть на жену и ждать, пока она до конца осознает услышанную новость. Их сын, их рано повзрослевший ребенок, непростой, необычный, живущий своими категориями и мыслями, наконец-то… Они никогда не высказывали это вслух, но оба боялись, что не сложится, не случится, одаренный в одном, он будет обездолен в другом.

Илья дождался. Глаза Майи заблестели. Его жена, которая ненавидела плакать и предпочитала слезам высоко поднятую голову, не сдержалась. И он прижал ее к себе и обнял крепко-крепко.

– Как ты думаешь, у него все получится? – прошептала Май, шмыгая носом.

– Даже не сомневайся, – уверил ее Илья. – Это ведь твой сын.

И Майя засмеялась.

* * *

Ваня вошел в комнату и резко остановился на пороге. Посреди гостиной стояла его сестра. Нет, в том, что там стояла сестра, не было ничего особенного. Но куда девались ее джинсы и короткие юбки, модные майки, неизменно собранные в высокий хвост длинные волосы? Этот хвост служил постоянной причиной подшучиваний. Ваня утверждал, что именно он, раскачивающийся за спиной, заставляет парней падать к ногам «снайпера Татьяны» целыми отрядами.

– ТТ, ты ли это? – поинтересовался брат, все же приблизившись.

Дуня улыбнулась, колдуя над прической дочери. Очень сложно было удержать ее густые тяжелые локоны, но в борьбу за красивый узел вступили лак и шпильки.

– И куда это мы в таком виде? – Ваня выразительным взглядом окинул платье.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– В театр.

Одновременно ответили дочь и мать.

Ваня еще раз посмотрел на сестру и хохотнул:

– Ну ты даешь!

А потом его взгляд переместился на журнальный столик. Там лежала книга. Через секунду книга оказалась в Ваниных руках.

– «Ромео и Джульетта», – торжественно провозгласил он. – Ты на это идешь?!

– Отдай! – Таня дернулась.

– Стой на месте, сейчас все развалится, – скомандовала Дуня.

Ваня рассмеялся:

– Танька, ты серьезно на эту муть собралась?

Она сердито молчала. Тогда Ваня открыл книгу и начал с чувством декламировать:

– Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

Друг друга любят дети главарей…

– Отдай сюда! – Таня все-таки сделала шаг по направлению, но брат успел отскочить в сторону.

– Погоди-погоди, тут столько всего интересного, – сказал он, листая книгу. – Так… так… сцена на балконе… ее, наверное, в декорациях лучше читать, да? Ты стой на месте, а то мама прическу испортит.

И с этими словами Ваня выбежал на балкон, а Таня осталась неподвижно стоять, пока мама закрепляла узел лаком. Вскоре из-за приоткрытой двери раздалось высоким, почти женским голосом:

– Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!

Отринь отца да имя измени,

А если нет, меня женою сделай,

Чтоб Капулетти больше мне не быть.

– Ну все, готово! – провозгласила Дуня.

– Шут! – Таня тут же двинулась в сторону балкона. – Перестань кричать на всю улицу.

– Выходите оба оттуда! Простынете! – раздался вслед материнский голос.

Но брат и сестра Тобольцевы ее не слышали. Оба смотрели вниз и молчали. Там, около высоких раскидистых яблонь, стоял зеленый спортивный «мерседес».

– Мне пора, – наконец прошептала Таня.

Ваня в ответ лишь присвистнул.

Она на ходу поцеловала в щеку маму, схватила с крючка верхнюю одежду, уже обуваясь, поприветствовала отца, который только-только зашел в дом, и выбежала на лестничную клетку под крик брата: «Передавай привет Ромео!»

– Это она куда? – поинтересовался Тобольцев, провожая взглядом дочь, прежде чем закрыть дверь.

– На свидание.

– В таком виде?

– Ее пригласили на балет в Большой театр, – ответила Дуня, все еще держа в руках лак для волос.

– Однако.

Она смотрела на дверь таким взглядом – завороженным, что вопрос сам слетел с языка:

– Дуня, что случилось?

– Она влюбилась, – последовал ответ, и взгляд наконец переместился на мужа. – Наша дочь влюбилась.

– Нашла в кого, – проворчал Ваня.

– В кого?

Две пары родительских глаз внимательно смотрели на сына в ожидании ответа. И что им сказать? И вообще, с чего он взял, что знает ухажера Таньки, да и мало ли в Москве… зеленых спортивных «мерседесов»?

– В Монтекки! – торжественно произнес Ваня, помахав для наглядности книгой.

* * *

С ним все было не так, как с другими. Совсем не так. К своим двадцати четырем Таня решила, что знает о мужчинах если не все, то многое. Она рано начала нравиться, у нее был большой опыт свиданий, самых разных, и с каждым очередным становилось все скучнее и скучнее. Ничего нового, все одинаковое, предсказуемое, и поклонники быстро надоедали и получали отставку. Ей просто было неинтересно.

С ним все не так. И никогда не знаешь, что дальше. Что сделает, что скажет, как поведет себя. Это интриговало, затягивало и… довело до свидания. В Большом театре.

Никому из ее бывших поклонников даже в голову не пришло бы пригласить девушку в такое место. По дороге Таня слушала рассказ о том, что балет был написан в 1936 году, а его премьера впервые прошла в Чехии и только через несколько лет – в СССР, и первой Джульеттой стала легендарная Уланова. Он не читал заученную лекцию, не пытался произвести впечатление – просто рассказывал. И Таня слушала. И вдруг поняла, что ей нравится тембр его голоса – тоже необычный, обволакивающий.

«Мерседес» остановился недалеко от театра. Вскоре дверь с ее стороны открылась, Таня увидела перед собой протянутую руку и вспомнила, как давным-давно, в детстве, считала себя всамделишной принцессой. И вот сейчас она снова вдруг почувствовала себя ею.

Элегантное платье, красивая прическа, протянутая мужская рука и впереди – залитый огнями Большой.

Что-то прошлось внутри легкой волной, а потом замерло. Наверное, предвкушение.

Таня вложила свои пальцы в ладонь Ильи и вышла из машины.

– Знаешь, мне никогда не нравился финал. В юности я даже придумала свой, где Джульетта проснулась вовремя, и оба остались живы.

– А мне всегда было интересно, из-за чего Монтекки и Капулетти оказались по разные стороны. В чем причина?

– Думаешь, причина существует?

– Обязательно.

ИИТТИИ

Для раздавшейся трели домофона трудно было подобрать более неподходящий момент. Когда пальцы сплетены, дыхание смешалось, да и вообще – общее уже все, и только тела еще в секунде от того, чтобы стать единым – в этот момент самое последнее, что ты хочешь слышать, – звук домофона. С учетом того что на тебе из одежды только часы, а на любимой – тату на левом бедре.

Илья уперся лбом в женское плечо и замер. А вот домофон – нет. Заливался особенно громкими пассажами турецкого марша, перекрывая все, включая шумное двойное дыхание.

– Может, уйдут? – без особой, впрочем, надежды.

Трель раздалась, кажется, с утроенной силой.

– Вряд ли, – хмыкнула Таня, и Илье пришлось с ней соглашаться. И с неохотой разъединять тела и тянуться за штанами. Мало ли что видеофон не включается автоматически. Не разговаривать же нагишом с неизвестным некто, которого в данный момент остро хотелось придушить. Да и вообще убийство лучше совершать одетым.

– Это я! – тут же бодро отозвалась трубка, едва хозяин квартиры взял ее в руки.

«Я» не утрудился представлением. Может, рассчитывал на камеру. Но и без камеры этот голос – низкий прокуренный бас, который мог непредсказуемо сорваться в уникальный по своей высоте альтино, – в представлении не нуждался. И принадлежал уникальному же человеку, единственному и лучшему другу Ильи Ильича Королёва – Ивану Ивановичу Тобольцеву.

– Открой, я на минутку всего! – продолжала верещать трубка.

Илья вздохнул.

– У нас все дома.

– Меня нету! Открой, а? А то я завтра контрольную завалю. И это будет на твоей совести!

Хозяин квартиры еще раз вздохнул, прислушиваясь к шороху одежды за спиной. С самого начала было очевидно, что этот гость просто так не уйдет, и романтический вечер полетел к черту. Продев-таки ремень в петлю, Илья нажал на кнопку домофона.

– Репетируешь? – Иван Тобольцев, а для хороших знакомых – просто Иня, пожав другу руку, шустро двинулся в сторону гостиной. – Что там у тебя сегодня? Шопен? Рахманинов? Чайко-о-о… О!?

Последнее «О» было адресовано Ваниной сестре, невозмутимо стоявшей у занимающего добрую четверть комнаты рояля.

Брат и сестра несколько секунд молча смотрели друг на друга.

– …-вский… – растерянно закончил наконец фразу Иня.

– Чай будешь? – спокойно спросила Татьяна.

– А… – Ваня почесал в затылке. О романе между другом и сестрой он знал. Но знать и видеть – не одно и то же. Картинка начала стремительно складываться. – Ну да… буду…

– Давай сюда свою контрольную! – у Вани из рук резко выдернули листы с задачками.

Иня тряхнул головой, словно прогоняя наваждение, и затараторил:

– Ну там немного, просто непонятно ничего. Финансовая математика – ну совсем не мое, ты же знаешь, что у меня с математикой…

Илья молча листал бумаги. Досада все еще оставалась, ничего с ней не поделаешь. Как и с Иней. Он такой, какой есть. Лучший на свете друг и невероятный балбес одновременно.

– Там какой-то среднедисперсный анализ, – Ваня заглянул товарищу через плечо. – Ты знаешь, что это такое?

Илья повернул голову. Глаза Ваньки смотрели с наивной и практически детской надеждой. И что вот с ним делать?

– Ваня, до сих пор не понимаю, как ты поступил в финансовый вуз, – озвучила мысли Ильи Таня. В руках ее была чашка на блюдце. – Лимон положить?

Ванька кивнул и виновато шмыгнул носом.

– Я тоже не понимаю, как у него это получилось, – досада Ильи потихоньку уходила. – Сейчас разберемся с твоим анализом.

Однако для решения задачек нужны были очки. А он их снял – ну мешают же, когда… И куда дел?

– Таня, ты не видела мои очки?

В поиски включились все, но приз достался Ине. Он первым делом сунул нос в недра музыкального инструмента, тут же был награжден окриком «Не трогай мой рояль!» от хозяина квартиры, но трогать не прекратил. Выудил из-под крышки рояля свой трофей и теперь недоуменно разглядывал его. Спустя пару секунд к тому, что держал в руках Иван, было приковано внимание всех троих.

Ярко-бирюзовая кружевная деталь явно дамского туалета.

Установившуюся тишину нарушили Танины шаги.

– Спасибо, а я все никак не могла найти, – она аккуратно вытащила из рук оторопевшего брата находку. Поцеловала в щеку, пряча улыбку, а потом под пристальными мужскими взглядами прошла к столу и из-под вороха нот вытащила разыскиваемое.

– Вот твои очки, – Илье тоже достался поцелуй в щеку. Он почел за лучшее устроить оптику на законное место и заняться задачками по финансовой математике. Потому что сказать-то… хм… нечего.

– Я тихо посижу и мешать не буду, – голосом пай-мальчика внес свою лепту в замерший диалог Иня, устраиваясь на диване.

Какое-то время было и в самом деле тихо. Слышалось только, как Ваня предельно аккуратно отхлебывает чай. Получалось, правда, ровно наоборот, но с ним всегда так.

Молчание прервал Илья, обнаруживший нечто неожиданное среди листов с заданиями.

– А это по какому предмету задачка? – и продекламировал с чувством:

В моей душе четвертый день

Лишь пустота.

Все потому, что ты взяла

И вдруг ушла.

Мы Инь и Янь,

А ты ушла.

Как ты могла?

Как ты могла?

Мы Инь и Янь,

Мы Инь и Янь.

Таня поперхнулась чаем, а Иван подскочил с дивана.

– Отдай! Это вообще моя новая песня!

Илья уткнулся носом в лист с очередной задачей.

Так, главное, не смеяться. Тихо, Илья Ильич, ти-хо.

Удалось. И даже на задачах удалось снова сосредоточиться. Он бегло, но достаточно подробно записывал решения, параллельно прислушиваясь к диалогу за спиной.

– Вань, последнюю строку надо переписать, – это Танин голос с легкой музыкальной хрипотцой. Голос профессионального радиодиджея. Голос, с которым у Ильи связано уже столько всего – личного, интимного. Голос, который он любит отдельно. И этот голос продекламировал:

Твой телефон молчит

Уже четвертый день,

А я скучаю по тебе,

Я просто пень.

– Ну какой пень? Ты разве пень?

Я серьезен. Я занят. Я решаю задачи. У-ф-ф-ф.

– Там с рифмой засада, – басом вздохнул незадачливый поэт. – К «уже четвертый день».

Последнюю задачу Илья решал под перебор вариантов.

– Да, ты мой хмель.

– Но я кремень.

– Кто тот злодей?

«День – олень, день – хрень» – автоматом выстукивало в голове, пока Илья выводил финальные цифры. Разумеется, он не стал такие рифмы произносить вслух. А вместо этого, поставив последнюю точку, проговорил негромко:

Твой телефон молчит,

И снова я без сна.

Я так скучаю,

По тебе схожу с ума.

– Точно! – завопил Иня и стал спешно черкать на листе. Таня одарила Илью долгом внимательным взглядом, но ничего не сказала. А поэт-финансист, завершив свои каракули, уселся на кожаный табурет и стал двумя пальцами тыкать в клавиши.

– А мелодия примерно такая…

Илья резко шлепнул листами о стол.

– Сколько раз можно повторять – НЕ ТРОГАЙ МОЙ РОЯЛЬ!

Иня сделал фирменные бровки домиком, вздохнул, но руки с клавиш убрал. Обернулся к сестре и горестно вопросил:

– А наш отец знает, с каким вредным парнем ты встречаешься?

– Ну, он пока не знает и как ты «решаешь» на отлично контрольные, – парировала Таня.

Между Иваном и Татьяной вновь состоялся немой диалог взглядами. А потом оба широко улыбнулись.

– Как много у нас тайн…

На самом деле тайна у брата и сестры Тобольцевых была всего одна – Илья Королёв, любимый человек сестры и лучший друг брата. И сейчас он задумчиво смотрел на них, аккуратно постукивая свернутыми в трубку листами по ладони.

– Понял, не дурак, был бы дурак – не понял, – Иван споро выхватил бумажки из рук друга. – Уже ухожу! Тебе, Юня, должен по гроб жизни, как обычно.

Илья лишь поморщился детскому прозвищу. Но это было еще не все. На прощание Иня все же не удержался.

Уже стоя в дверях, пожав руку другу и расцеловавшись с сестрой, он картинно вздохнул:

– Как несправедлив этот мир. Мне даже пальцем не дают коснуться рояля, а у кого-то там целый гардероб хранится!

Танино «Удачи с финансовой математикой» настигло Ваню Тобольцева уже у лифта. Илья и вовсе предпочел не комментировать это хулиганское заявление. Вместо этого обнял Танечку и, поцеловав в висок, произнес:

– У тебя не брат, а сущий кошмар. И за что мы его любим?

– Потому что такого замечательного друга и брата больше ни у кого нет, – ответила Танечка в плечо.

И оба знали, что это сущая правда. Ваня жил душой и свою душу щедро дарил дорогим для него людям. Таня некоторое время молча терлась носом о мужское плечо, а потом все же сказала:

– Я не знала, что у тебя так неплохо с рифмами. Ты песни писать не пробовал?

– Нет.

Но она почему-то не поверила, подняла голову, чтобы посмотреть в глаза за стеклами очков. Глаза смотрели безмятежно, словно не врали.

– Зато я написал небольшую фантазию для фортепиано.

– Правда? – ее губы сами собой растянулись в улыбке.

– Правда.

– Я хочу послушать.

– Пойдем.

Илья долго копался в бумагах на столике рядом с инструментом. У него всегда был идеальный порядок: и в квартире, и в вещах, но когда они до прихода Вани начали целоваться и смахнули нечаянно все стопки нот… в общем, Илье потребовалось время, чтобы найти нужный лист.

– Это еще не до конца готово, – сказал он, садясь на табурет, – думаю, будут изменения, но…

И его пальцы коснулись клавиш.

На листе, который Илья поставил перед собой, Таня прочитала название пьесы. «Синий бант». И под ним – строки. Как эпиграф.

Твою мелодию собрать в ладонь по нотам.

По каждой клавише пройтись.

От форте до пиано.

Бант развязать сомнений. Синий-синий.

Мы будем вместе. Разве ты не знала?

А она и не знала… не знала, что он может вот так… написать… Стояла рядом и слушала, и сначала смотрела на лист. А потом на руки. Уникальные руки музыканта. Каждый раз, наблюдая за игрой Ильи, не переставала изумляться: как… как он извлекает звуки из инструмента? Таня знала точно, что на клавиши надо нажимать, а Илья, казалось, просто их гладил. И музыка в ответ лилась как вода. Словно он знал какой-то свой особый секрет извлечения мелодии. И глядя на эти легкие касания, на эти тщательно оберегаемые кисти, на тонкие мужские запястья, сложно было предположить, сколько в них на самом деле силы.

Музыка, завораживающая, нежная, по-шопеновски воздушная, брала в плен, касалась сердца, и хотелось плакать. Музыка романтика, написанная на листе бумаги уверенной рукой, четким почерком с резкими выбросами вверх и вниз. Как все это в нем сочеталось самым немыслимым образом, Таня не знала. Телефон Ильи был заполнен под завязку музыкальными партитурами, бизнес-порталами и биржевыми площадками.

– Если надо отключиться от музыки, проветрить голову, биржа – лучшее средство, – однажды сказал он. – Гораздо интереснее, чем казино.

Илья закончил играть и повернулся в ожидании вердикта.

– А ты можешь… – голос Тани чуть сел, – можешь повторить? И прежде, чем он выполнил просьбу, она наклонилась и быстро поцеловала Илью в губы, решив, что останется с ним на ночь. Просто предупредит родителей, чтобы не ждали. В конце концов, она уже взрослая девочка и давно имеет свою личную жизнь. А он скоро уедет на целых полтора месяца: два международных конкурса и три сольных концерта.

И это их первая разлука. Их первый экзамен. И она будет ждать. А потом, когда Илья вернется, Таня обязательно познакомит его с папой. Она поняла это прямо сейчас, вот когда целовала.

Очень хочет познакомить. И они понравятся друг другу. Ведь иначе быть не может.

За кадром. Из разговора авторов

* * *

Даша: поехали во Франкфурт! На Майне! Или в Дюссельдорф

Наташа: на Майне во Франкфурт и поедем

Даша: гут

Наташа: наверное, должна быть некая вводная часть, где они там бродят, а потом заходят… О! Может, там на территории и кафе есть. Должно быть обязательно, где перекус для посетителей и участников. Причем, знаешь как, если Ваня от делегации кого-то, то он явно не с Дуней гуляет, ибо Дуня сама по себе и, может, даже с заказчицей под определенный проект поехали. А в кафе встречаются.

Даша: опять кафе?! Вам лишь бы поесть!

* * *

Даша: Таня вполне уже может болтать, словами отдельными точно, и будет Тобола называть на французский манер – папА

Наташа: ))))))))))))) и ресницами – хлоп-хлоп!

Даша: угум

Наташа: и Ванька умер на месте

Даша: Ванька там еще в роддоме умер. Там мне три части видится. Первая – Дуня в шляпе смотрит на мужа и дочку, ее взгляд со стороны, потом, наверное, сама сценка в песке, а потом, может быть, они куда-то соберутся – на дальний конец пляжа, где особенно красивые ракушки

* * *

Наташа: а дальше я думаю: черепаху куда денет? Не с коробками же потащит, наверное. Черепаху поставит куда-нибудь

Даша: на пол

Наташа: да, в сторону от детей. Думаю, дети разом: «А мы с мамой печенья испекли! А я когда вырасту, буду световые шоу под музыку делать!»

Даша: угу, и папе остатки печенья недоеденные дадут. Думаю, папа спросит, кивая на черепаху с челюстью, которая мирно ползет в сторону зала: «Твоих рук дело?» И Иня гордо кивнет.

Наташа: Дааа)))))))))))) Меня очень волнует вопрос этой челюсти: она там зубами стучит, если черепаха на неровности наступает

Даша: ну и прекрасно, Тобол оценит звук кастаньет

* * *

Наташа: единственное, фразу про мимозу и День святого Валентина надо прибацать куда-нибудь. Но, наверное, лучше, когда наедине

Даша: угу, дети не дают романтике развернуться)

Наташа: думаю, там укладка спать пошла в режиме: папа – Таня, Ваня – мама

Даша: ага, и Танька одну ветку мимозы себе отжала))) она же тоже девочка любимая папина!

Наташа: конечно)))

* * *

Наташа: ну что, «К Элизе»? Я думаю, тут от третьего лица надо, как двое сидят в зале на конкурсе и слушают

Даша: конечно

Наташа: на сцене – мальчик играет Бетховена

Даша: интересно мне, а что играл Иня?

Наташа: собачий вальс!

Даша: ))))))))))))))))))))))))))))))))) Не пропустят на конкурс!

* * *

Даша: терпеть, мальчик мой, терпеть. Он обязательно вырастет и поумнеет.

Наташа: дальше просится, что после разговора с мамой Тобольцев долго смотрел на телефон и слушал вопли сына. Сын где будет вопить? И что?

Даша: хороший вопрос) песню, видимо, собственного сочинения. Про то, что нельзя есть зверей и брокколи – наши лучшие друзья. Гимн брокколи, видимо, м?

Наташа: ага))))))))))))))))))))) А дальше – кухня, там Дуня варит борщ

Даша: с мясом?)

Наташа: борщ с мясом, да))) заходит Таня-красотка, открывает крышку, на сковороде – стручковая фасоль

* * *

Даша: я вот так думаю, что Илья Юльевич кашу лучше Майки варит. Почему-то так кажется)

Наташа: да?! Тогда про это надо написать!

Даша: ну каша любит к себе внимание и точность, и аккуратность. У кого этих черт больше?)

Наташа: Даша, всё! Я уже вижу, как Майка доедает то, что осталось в кастрюле!

* * *

Наташа: во мне даже, что характерно, Михаил Львович проснулся!

Даша: со словами ЭТО МОЙ ВНУК!

Наташа: да! я же говорил – ФОРТЕПИАНО!

* * *

Наташа: я вижу отдельный домик. Есть такие места отдыха, в которых имеются не только номера, но и домики. Вот почему-то я четко вижу домик.

Даша: домик, ага, хорошо

Наташа: просто почему-то уединение видится от основной массы

Даша: да, так им лучше

Наташа: спальня в домике, солнечный свет сквозь окно, спящая Май. Он смотрит и любуется

Даша: и тут Юня всю романтику портит)))

– Папа, папа! Пойдем катеррр запускать!

Наташа: в восемь утра, угу))) и прыг – в кровать

Даша: точно)

– Юня, еще очень рано…

Наташа: Юня посмотрит на часы и скажет:

– Не рано. Сейчас восемь. Встать и умыться – пятнадцать минут, одеться к завтраку – пять минут, позавтракать – двадцать минут, повторить таблицу умножения – десять минут. Еще десять минут на непредвиденные ситуации, а в 9 уже самое время пускать катер. И я просто вижу Май, которая с головой сползает под одеяло…

Даша: )))))))))))))))) я тоже))) капец, а не Юня. Еще десять минут на непредвиденные ситуации, боже) бедная Танька)

Наташа: да уж…

* * *

Даша: песик пусть будет, и они с Юней вдвоем запрыгнут!) Наташа: я тоже об этом думала)) как его Юня назовет?! Это же Юня!

Даша: ну, либо Нейтрон, либо Метроном

Наташа: )))) понял!

Даша: Протон еще можно)

Наташа: Плутон

Даша: или так) мне кажется, это либо йорк, либо шпиц

Наташа: ага, я тоже так думала))) Сатууурн…

* * *

Даша: и тут Ваня деловой такой

– Я с вами постою, можно?

В очереди стоять не хочет, а тут уже почти рядом) наверное, ДО все-таки представления

Наташа: я тоже больше ДО чувствую. И дальше диалог, там еще можно про собаку вставить, и тут Таня с БАНТОМ…

* * *

Даша: Юня перехватит, наверное, трещотку и начнет вертеть в руках. Типа, как это работает.

Наташа: и спросит:

– Как это работает?

И родители одновременно:

– Папа покажет.

– Мама покажет.

Даша: Юня на них посмотрит, губки подожмет и скажет:

– Сам разберусь.

И вот идут они. Июль в пальто кашемировом, Майка в шубе, и Юня наигрывает на трещотке китайский танец Петра Ильича.

* * *

Даша: что думаешь?

Наташа: на самом деле я думаю, что Юне лет десять-одиннадцать, и еще распутье между музыкой и математикой, потому что гастроли Май у нас уже были, и тут можно проиграть, что Май летала с ним на математическую олимпиаду в Питер, например. То есть вот эту сторону осветить

Даша: оспади, это Илье Юльевичу уже 50! И он ЭТО сотворил?!

Наташа: Даша!!! Сделай серьезное лицо!

Даша: ну это же хулиганство в чистом виде! Вот он точно Козерог. Про них пишут, что они с молодости очень серьезные и не по годам взрослые, а к зрелым годам начинают молодеть душой)

Наташа: давай серьезными побудем!

Даша: ок)

Наташа: у тебя получается?

Даша: Я ПЫТАЮСЬ! Майке, значит, 35 примерно. Какой цвет вы желаете?))) Блонд для Бонда?))))

Наташа: а давай

Даша: ооооооооооой… я бы на месте Ильи Юльевича еще и бороду отрастила!

* * *

Наташа: Таня обязательно познакомит его с папой. Она поняла это прямо сейчас, вот когда целовала. Очень хочет познакомить. И они понравятся друг другу. Ведь иначе быть не может.

Даша: Последние предложения – бомба замедленного действия) тик-так, тик-так, тик-так…

Примечания

1

ТТ – первый армейский самозарядный пистолет СССР, разработанный в 1930 году советским конструктором Федором Васильевичем Токаревым.

2

Данный мастер-класс является художественным вымыслом.

3

– Хорошо, очень хорошо. Как тебя зовут?

– Май.

– Прекрасное имя и подходит тебе. Что ж, как насчет вибраций… (англ.)

4

Л. Кэрролл «Алиса в Стране чудес»

5

Миланский кафедральный собор.

6

La Scala (итал.) – «лестница».

7

Действующее лицо оперы Джузеппе Верди «Риголетто».

8

Гаэтано Доницетти и Джузеппе Верди – великие итальянские оперные композиторы.

9

Сердце красавиц

Склонно к измене.

И к перемене,

Как ветер мая

(слова из песенки герцога Мантуанского).

10

Анимато (здесь и далее – виво, ларго, анданте, престо, аллегро модерато) – музыкальные темпы.

11

Втора – вторая скрипка в оркестре.

Content

Дарья Волкова, Наталья Литтера
Синий бант

Часть 1. Музы, авторы, герои

Музы бывают разные

Контракт

Часть 2. Царица, автостопщик, ТТ, ИИ

Свадьба

Креветки

ТТ

Принцесса и дракон

Я принес тебе…

Предсказание

Наказание

Рояль или гитара?

День математика

ИИ

Часть 3. Май, Июнь, Июль

Вибрации

Явление Майи

Девочка и Дракон

Годовщина, или Четыре дня спустя

Первые гастроли

Вторая скрипка

Лестница

Мой Лев

Пересдача

Портрет

Инструкция

Скрипка или рояль?

16–8-16

Синий бант

Часть 4. Музы, авторы, герои

Муза в гостях у авторов

Все хорошо

Концерт

День резервного копирования

Клянусь нашим роялем!

Ромашковый чай

Накануне

Добрый вечер

Две равно уважаемых семьи

ИИТТИИ

За кадром. Из разговора авторов

Примечания