Евгений Алехин

Рутина

Книга первая

Привет, ребята. Это первая часть романа «Рутина». Планируется, что он будет состоять из трех книг, которые будут публиковаться раз в год по весне, начиная с 2019-го и заканчивая 2021-м. Сейчас мне нужны от вас правки и замечания, может быть, какая-то линия здесь лишняя, а может быть, какая-то плохо расписана и требует более тщательной проработки. О чень нужны идеи по диалогам, пока я написал их наспех, своими словами, но, если вы знакомы с человеком, который стал героем текста и имеет реплику, и вам кажется, что он сказал бы что-то иначе, более выразительно, обязательно подскажите, дайте знать. Пока я все это писал, оно казалось мне очень серьезным делом, но, может быть, книга получилась слегка занудной и в ней слишком много подробностей, которые не имеют значения для всех остальных. Здесь почти нет выдумки, изредка мне приходилось перевирать события, например совмещая два этюда в один или заменяя место действия, если что-то казалось избыточным. В общем, с вашей, дорогие друзья и коллеги, и божьей помощью надеюсь привести этот черновик в порядок. Может быть, даже, дав ему месяц отлежаться, совсем перепечатаю текст начисто, от первой до последней буквы, учитывая некоторые ваши мудрые комментарии. А может быть, оставлю текст нетронутым, за исключением работы корректора, со всеми дефектами. Может, окажется, что дефект – есть этот роман. И спасибо, Антон «Секси» Секисов! Это великая находка – делать такую приписку перед книжкой. Планирую трижды воспользоваться этим твоим изобретением.

С любовью, я.

1

Летом в Москве хорошо, если воспринимать ее как курортный город. Мы устроили на крыльце общежития ВГИКа настоящий оазис. Через окно протянули длинный тройник, подключили синтезатор, гитару и комбик. Михаил Енотов дирижировал, настраивал, подключал провода, шутил и следил за техникой, ведь уговор был такой: если хоть немного умеешь играть, инструмент в руки не берешь. Поэтому гитару мучил оператор Илья Знойный, водил ногтями по струнам, и это было для меня, человека музыкально безграмотного, равносильно саундтреку к фильму «Мертвец». На клавишах играл одногруппник Михаила Енотова сценарист Дима «Джим» Булатов (Булатов – Окуджавович – Окуджармуш – так он и стал просто Джимом), молодой православный гопник из поселка Дивеево. Джим выбирал какой-нибудь синтетический гул и жал на клавиши, интуитивно изобретая собственные аккорды.

Сигита – моя девчонка, длинноволосая литовская принцесса – ела булку, запивая дешевым пивом. Просто присутствовала, в этом она была мастер, профессиональная убийца времени. Я держал в руках мегафон, взятый у студента-продюсера, и читал в него стихи, а иногда просто нес бред.

– Удивительно… – говорил я, – но лет через пять, десять, пятнадцать…

Это первое стихотворение, которое стало чем-то вроде реп-песни. Мы придумывали разные, удачные и не очень, имена нашей группе. Например, «Доктор Лем» в честь друга Димы Лемешева или «Сто дней после гейства» в честь фильма Соловьева, сценарий к которому написал Александр Александров, папа нашей подруги.

Авдотьи.

Надя Мира снимала нас на камеру. А я читал этот стих. Я чувствовал, что Надя – особенный человек, она сразу видела тебя «готовеньким», со всем твоим прошлым и будущим, чувствовала, что тебя несет к свету, и тогда влюблялась или напротив – грозила пальцем, если ты засматривался в темноту. Надя в те дни сделала замечательный клип, который, к сожалению, мы даже не выльем в интернет. Клип будет утерян, чтобы стать мифом.

– Это Надя! Моя славянская любовница! – говорил я никому. Сигите даже льстило такое – как я петушусь. Она улыбалась и мурлыкала, по-детски радуясь идиотскому поведению своего парня.

– А это моя азиатская любовница! – говорил я про милую якутку, имени которой даже не знал.

Мог пять минут молчать или тянуть один гласный звук под этот странный нойз из-под пальцев Ильи Знойного, а потом вдруг, увидев человека, идущего по тротуару, начинал бормотать:

– Гришковец, съевший собаку, превращается в собаку, съевшую Гришковца, – и повторять это все громче и громче, а человек, не понимающий, что происходит, прибавлял шагу и убегал вниз по улице Бориса Галушкина.

Мимо ходили пожарные, гопники, задиристые студенты-кавказцы из соседних общаг. Наши, вгиковские, переступали через провода и оборудование, изредка пожимая нам руки – это были те, кто не уехал домой на лето и остался в Москве работать. Мы же мало работали, вместо этого покупали дешевое баллонное пиво за 21.90, нежно названное нами «Липтон Айс Ти Жигулевское», в магазине «Копейка» через дорогу.

Воровали к нему ветчину и орешки. За нами следил опасный «федерал», начальник магазинной охраны, плешивый мужик в штатском, но мы с Михаилом Енотовым были осторожны. Иногда мы еще и тележки угоняли, чтобы поиграть, но потом трезвели и возвращали их.

– На гитаре играет мой любовник Знойный, – сообщал я зеленому двору.

Мы изобретали язык, вдохновленные «Заводным апельсином». Shurshali в закате на ступеньках, целые часы пародировали акценты, смеялись и называли такое времяпрепровождение «гействовать-злодействовать».

У меня еще не было комнаты, я только поступил. И до первого сентября я залезал через балконы, чтобы не платить. Иногда ребятам удавалось протащить меня через вахту в чехле от синтезатора. Когда совсем заканчивались деньги, мы ходили сниматься в массовке.

И снова появлялось «Липтон Айс Ти Жигулевское».

Так мне исполнился двадцать один год. Я встретил эту дату с похмельем и в шубе из бурого искусственного меха, которую забрал у нашей подруги – она подыгрывала нам на саксофоне. В эти дни меня зачислили на курс к Александру Бородянскому, великому сценаристу.

На предварительную консультацию я взял с собой нижнюю половину женщины-манекена (пьяный товарищ притащил с помойки), сексуальные ножки которой одел в короткие шортики, сделав их из собственных летних брюк. Взял с собой и Михаила Енотова с Ильей Знойным. Они были тогда моей свитой, хихикали и выпучивали глаза.

– Это мои друзья, – сказал я. – Мои два с половиной верных друга.

– Похоже, вы любите пошутить, – строго сказал Бородянский. – Посмотрим, что вы еще умеете.

Абитуриенты смотрели на меня и мою компанию с брезгливым недоумением. Ладно, я знал, что три четверти из них за пару лет не смогут научиться даже писать строго в настоящем времени, а оставшиеся не пройдут на следующий уровень – никогда не разберутся, как перенести диалог из жизни на бумагу. Сам я учился этому с детства и имел запас гоп-историй. Михаил Енотов даже считал меня обезьяной: я не интересовался ничем, не осваивал иностранные языки и музыкальные инструменты, не увлекался спортом, только писал. Мог в свое удовольствие зафиксировать любой случай так, как будто в нем есть какая-то важность. Да это, собственно, было единственное мое умение и стремление. Даже тут специализация у меня была довольно узкая: больше всего меня интересовали настоящие события, свидетелем которых был я сам, прожитые мной самим. Чем проще история, тем лучше. Главное, чтобы было какое-то крошечное интересное отклонение, в этом я чувствовал самую тонкую музыку.

– Историю нельзя придумать, – говорил я, задирая указательный палец вверх. – Ее можно только пережить или спиздить.

Мне казалось, что я умел особенно глубоко страдать, страстно мечтать. Мечтал я только о великом. «Пожалуйста, пусть мое дело будет великим!» – молил я с усмешкой, запрокинув вверх залитую пивом голову.

Мы делали обход по общаге.

– Эй, дядя, – подпрыгивая, голосил Илья Знойный. – Пойдем пить с нами! У меня отчим такой же лысый.

Так заводились знакомства.

– Эй ты, с дредами! Ты как рэпер Децл, только умный! Хочешь пива?! – кричал я. Потом менял тон и представлялся: – Женя. Лучший писатель современности.

Высокий режиссер, и правда чуть похожий на Кирилла Толмацкого, пожал мне руку:

– Паша, – ответил он.

– Нет. Ты – Дэц, – настаивал я. – Дэц с прокачанным интелом.

Это лето было особенным, из него должно было что-то вырасти.

Осенью мы с Михаилом Енотовым съехались. У него была «зарплата сына» – три тысячи в месяц, я же продолжал ходить по массовкам и социологическим опросам. Если совсем прижимало, тоже просил у папы прислать пару тысяч, но старался все-таки быть самостоятельным.

Одно из моих хобби было раздавать прозвища. Они прилипали к каждому.

Нашего соседа по блоку, жившего в смежной комнате и учившегося со мной в группе, Илью Щербинина, я прозвал «Доктором Актером». Пришлось у Лема отобрать степень, поскольку новый Док был действительно повернут: он все время играл, даже оставаясь в одиночестве. Уверен, он не мог вымолвить слова или обронить жеста, пока усилием мысли не создавал вокруг себя ряды откидных кресел, ложи и партеры, усеянные жадными и любопытными наблюдателями.

Иногда мы пили в комнате и, заслышав взволнованный монолог Доктора Актера из предбанника (так мы называли коридор блока, общую зону), ложились по своим постелям вниз животом и оголяли задницы.

– Доктор Актер! Зайди, дело есть! – кричал один из нас.

– Что?!

– Док, тут философская беседа назрела!

Доктор Актер врывался в комнату, все еще бормоча впечатления о пробах или излагая самому себе синопсис гениальной повести, с которой он обязательно возьмет премию имени Астафьева. Слова вдруг застревали в нем, Доктор Актер замирал посреди комнаты, торжественно напрягалась каждая стрелочка на его лице.

Мы двумя голыми жопами смотрели на него из разных углов.

– Очень смешно! – говорил Доктор Актер, возносил руки к потолку и выходил вон.

Становилось понятно, что Михаил Енотов, этот парень, похожий на юродивого гопника, самый желанный девственник общежития, будет со мной в вечности, он – мой настоящий друг, который спустится за мной в ад, если возникнет необходимость. В нем была и мудрость, и страсть, но и какой-то удивительный баланс. Татуировки Будды и Тома Йорка украшали его плечо и грудь, а сам он ходил по общаге в психиатрической пижаме – подарке с маминой работы. Наш хохот позволял обмануть время.

Случалось, переходили на безалкогольное пиво и мармеладки. Банки из-под «Балтики» нулевой валялись в центре комнаты, а все заходившие шутили про резиновых женщин, к которым неизбежно приведут наши духовные поиски.

Раз или два в неделю я выбивал себе какую-нибудь халтуру, обзванивал бригадиров массовки, ездил в огромный ангар, центр «А-медиа» или на Мосфильм, где снимался в сериалах, передачах, работал унылым зрителем, надевал врачебный халат или тюремную робу, примерял фраки и парики, заходил в бутафорские лифты и телефонные будки, мерз в военной форме в заброшенном аэропорту или скучал за барной стойкой. Для соцопросов у меня были поддельные ксерокопии паспортов друзей, но с моей фотографией, чтобы можно было под разными именами и с разными данными подрабатывать в одних и тех же компаниях, занимающихся исследованиями товаров и вкусов потребителя. Я придумывал себе разные профессии и статусы, воображал жизни, чуть ли не наклеивал усы, – а иногда был и самим собой, участвуя в многочисленных фокус-группах, тестирующих сигареты, пиво, вино, шампуни, обсуждающих пилоты рекламных роликов, различные тестовые дизайнерские решения, слоганы, одежду, сорта пластилина, ковровые покрытия, материалы корпусов, столешниц, удобство столовых приборов, текстуру бумаги.

К новому году я уже научился заполнять анкеты быстрее всех других «патологических массовщиков», как я называл своих коллег. Мог включаться и без усилия мысли генерировать речевой поток и тут же отключаться, потом бежал через дикий мороз от метро «ВДНХ» (две моих первых зимы в Москве были очень холодными, как будто я привез сибирский холод с собой) и прыгал под одеяло к Сигите. Попав с холода в тепло, тело начинало сильно зудеть. Моя чувствительная кожа как будто отслаивалась от плоти, а под ней резвились хлебные крошки. Но Сигита спала хорошо, как небольшая и нежная зверушка, пока я нервно ворочался рядом.

Учебу я в большинстве случаев прогуливал, кроме занятий по мастерству.

Один студент-продюсер занимался перепродажей старых компьютеров. Несколько дней поработав статистом на телевидении, я сделал над собой усилие и вместо того, чтобы пропить деньги, купил рабочий инструмент – старый гудящий пентиум. Теперь у меня было рабочее место.

Наша комната походила на келью двух шизофреников и их непутевой дочурки – большую часть времени Сигита тоже была с нами. Она оставляла за собой грязную посуду и разбросанные вещи: невозможно было понять, какие из них свежие, а какие надо стирать. Призраки волочились за ней, мысли опадали с головы вместе с длинными черными волосами. Меня родители с детства приучили мыть посуду сразу. У Сигиты же был принцип: обязательно расслабиться после еды, пообещать, что отдохнет и вымоет посуду, а потом забыть про собственное обещание.

Я орал на весь десятый этаж:

– Я что, твоя прачка?! Скажи, я похож на прачку?! Скажи мне!

Она проводила большую часть времени в своем воображариуме, если была трезвая, выглядывала нехотя и опять погружалась в себя. Еще у нее были поверхностные знания обо всем на свете, она была ходячей энциклопедией – по любому предмету получала хорошую оценку.

Когда она была маленькой, ее мама была успешной в делах и покатала Сигиту по миру. На карте, оставшейся висеть на стене от прошлых жильцов, она могла отметить много стран и рассказать об обычаях их жителей и своих впечатлениях. Я же не был нигде, кроме Кемерова, Москвы, Санкт-Петербурга (ездил один раз к Илье Знойному в гости) и еще пары сибирских маленьких городов. Я очень ревновал и обижался. Когда я вредничал, Сигита закрывалась, выдумывала себе болезни, неврозы, проблемы, драмы, трагедии, многочисленные сюжеты фильмов и целые вселенные.

Иногда, особенно с легкого похмелья, она была очень ласкова и говорила мне:

– Кисонька-мурлысонька. Ты у меня очень талантлив. Только твои книги и будут читать, все остальное затеряется.

Мне же казалось, что она талантливее, потому что могла выдумать что-то. Не всегда это было интересно: Сигита еще не научилась отделять хорошие сюжеты от совсем абстрактных, но стоило ей прикрыть веки, и фантазия уносила ее. Какие-то обрывочные сведения могли вдохновить ее на описание улиц города, которого она никогда не видела, эпохи, в которой она не была, культуры, которой она не знала. Она не была так закомплексована: там, где мое воображение упиралось в стену, там, где мне не хватало опыта, Сигита могла сделать историю из пустоты.

Однажды я прочитал хороший учебник по кинодраматургии Скипа Пресса, выстроил бортики для реки ее фантазии, и – о чудо! – за пару недель мы сделали вместе полнометражный сценарий. Все нашего малыша любили и хвалили. Там были живые диалоги, и, несмотря на жанр (роуд-муви с элементами боевика), я умудрился процитировать Камю – в кульминационной сцене солнце, яркое солнце, ослепило героя и спровоцировало его на совершение убийства. Сигита придумала всю канву и большую часть диалогов.

Мы сделали несколько распечаток и раскидали копии по разным студиям, через студентов и наших преподавателей. Месяцами ничего не происходило, потом нам дали небольшой аванс – десять тысяч рублей, это называлось «опцион». Студия планировала найти деньги и снять этот фильм, мы передали им временные права. Ставить фильм собирался режиссер по имени Адель, нашли мы его через Юрия Арабова, сценарий которого Адель уже экранизировал – фильм «Апокриф» про Чайковского. Теперь он хотел поставить историю попроще. Месяцы шли, подвижек не было, денег на фильм не хватало. Мы созванивались с режиссером, вносили правки, пробовали улучшить сценарий, но потом стало понятно: у него уже нет энергии поднять этот проект. Студия прогорела.

Понемногу я начинал видеть во ВГИКе чистилище, в котором можно сгнить, коридор, который тебя обманет или сделает паразитом. С этими его разговорами об искусстве, надеждами на величие, мертвыми идеями, песнями на актерском этаже, снобизмом и алкоголем. В лучшем случае выпускники сценарного становились редакторами, ковырялись в носу и получали деньги. Я не знал, хочу ли вообще писать сценарии. Говорил, что хочу, но на самом деле меня интересовали только стихи и проза.

«Это же ваш первый сценарий!»

«Ты учишься всего лишь на первом курсе, а она на втором, чего ты хочешь?!»

«Продолжайте писать, переписывать, и со временем все будет».

Примерно что-то такое говорили мне мастера. И я продолжал писать большую часть учебных заданий. Но на некоторых упирался в стену, не желая делать что-то проходное или копировать свой же успех.

Иногда в комнату заходили студенты-режиссеры, чтобы познакомиться: до них доходили слухи о моих способностях.

Сонные и погруженные в себя или взбудораженные, с воспаленными от учебы мозгами. Я писал некоторым этюды и короткометражные сценарии, но если я делал работу искренне, она застревала где-то наверху, в шестеренках бюрократической машины.

Проблема была не в тупости мастеров. Она была в молодых режиссерах, не способных нащупать свой стиль, у них были фрагментированные идеи, пустые жесты и штрихи, но не было морали.

Мне понравился один башкирский парень, он учился по целевому направлению от республики, стильный и красивый Данияр. Он как будто выплывал из своей ароматной, пропахшей запретным дымом комнаты, мудро прищуривался и кидал свое:

– Помедленнее, расслабься. Тогда я скажу, что мне надо.

Я поставил на него, он был моей темной лошадкой. У нас рождался сценарий медленного кино, и этот сценарий получился в итоге по-настоящему поэтичным и очень нравился Бородянскому.

Вечно укуренный Данияр предлагал какие-то сумбурные правки, и из-за того, что мы существовали на разных скоростях, текст сценария оставался черновиком. Обязательно доведу это дело до конца, пацаном не буду, – пообещал себе я. Так я войду в профессию, так я буду в ней жить. И Данияр приходил, мы снова общались, моя речь буксовала, выплывали его задумчивые фразы, я вносил правки, он уходил, показывал сценарий мастеру, и появлялся какой-то новый, неожиданный виток истории. Данияр неправильно понимал начальство, и запуск откладывался снова.

Все закончилось переменами в личной жизни: Данияр расстался со своей девушкой.

– Я так растворился в ней, – сообщил он. – Забыл самого себя. Оставшись один, я засунул палец в жопу. Достал и понюхал: вот он я, так я пахну.

Учет своих долгов мы вели шариковой ручкой прямо по обоям и потом зачеркивали, когда возвращали занятые деньги. Такая наскальная живопись покрывала значительную часть пещеры над моей кроватью, я спал под этими синими надписями. Не позволял себе сильно нарушать сроки, стараясь успевать перезанять, чтобы отдать. Суммы были совсем небольшие: сотка на пиво, сотка на обед, очень редко три или пять сотен на неистовый кураж. Сначала на окне висела штора, но я сорвал ее во время ссоры с Сигитой и заклеил стекла страницами распечатанного данияровского сценария.

Мы жили на десятом этаже, и это здоровенное окно манило и затягивало, а под зданием – пустырь, усеянный лимузинами. Шесть нижних этажей общежития были отданы под офисы, и сам этот свадебный прокат принадлежал проректору по хозяйственной части ВГИКа. Вот так он вел свой бизнес: прямо в здании.

Мне постоянно снился сон, даже не сон, а какие-то телесные галлюцинации тревожили мое туловище. Картинок не было, но было явное ощущение пространства, тел, расстояний, высоты, воздуха, пустоты. Вот я в промозглой тьме, залезаю самому себе на плечи, а потом еще раз и еще это проделывают версии меня, маленькие я, пока человечки – все эти я – не добираются до десятого этажа. Мы чувствуем стекло пальцами, ничего не видя, но зная, что надо достучаться до настоящего меня, спящего внутри комнатки. Проникнуть в мою голову, до которой всего полметра. Но не выходит: конструкция из человечков начинает раскачиваться, и мы, хрупкие воображаемые малыши, разлетаемся и падаем, вырастая до настоящих моих размеров, обретая на лету тяжесть, серьезный вес, который ускоряет падение на белые и розовые лимузины. Мы ломаем их, продавливая и разбивая вдребезги.

Михаил Енотов был спокойным, внимательным и человечным, но жестким в своих убеждениях, он интуитивно выбирал золотую середину, не любил неожиданности, я же был импульсивным, человеком крайностей, безотказным и сексуально озабоченным, любителем грязи и склонным к безутешному чувству вины. Выпивали мы за время совместного жилья, наверное, одинаковое количество алкоголя, но у меня это были запои и завязки, а у него – более равномерное и спокойное потребление.

Когда я завязывал, одну ночь всегда проводил в бессоннице, в судорожных мыслях и онанизме, но к вечеру второго дня мозг успокаивался, я входил в какой-то транс, мне хотелось писать. Тогда я сидел один в комнате, делая рассказы. Бывало, что это выпадало на вечеринку. Все веселились на кухне нашего этажа, я мог выйти на пять минут, сонно перекусить что-то и перекинуться с кем-то парой слов, но алкогольный адок слишком пугал и манил – я бежал обратно за старый письменный стол. Сигита раз в какое-то время заходила забрать меня, и голос звучал уже так, будто пленку слегка зажевало:

– Ты зануда. Пошли.

Выпивая, она ломала стенку между собой и миром, ей хотелось всех собрать вместе, говорить с ними, смеяться, делиться мечтами, давать обещания дружить и работать. Обижалась на меня и не понимала, почему я не хочу сейчас быть как она, считала, что я просто упрямлюсь – сажусь на стул за компьютер воевать против нее.

– Мне хватит вечеринок, – говорил я. – Сейчас я занят.

Потом я с трудом забирал ее спать с курилки на лестнице, где она пела под гитару с актерами и режиссерами. Мне даже выйти туда было стыдно – когда раздавались песни русского говнорока. Если твоя девушка готова петь под гитару Дыркина, ладно, это еще куда ни шло, но «Сплин», иногда они пели даже это, и мое сердце было готово выпрыгнуть из груди и ускакать от них подальше. Каждая лицемерная и глупая песня, которой они подпевали, оставляла шрамы внутри, но и привязывала меня к Сигите сильнее. Делала нашу любовь невозможнее и прекраснее.

Не очень часто, но раз или два в месяц рассказы получались. У меня был старший товарищ – писатель Олег Зоберн, которому я проиграл литературную премию «Дебют-2004». Это была очень разрекламированная премия, главная премия нулевых, из нее вылезли все мы – от бедолаги Сергея «Шарга» (или еще говорят Сергея «Полтинника») Шаргунова до великого мистификатора, скрывающегося под именем Равшан Саледдин. Тогда многие молодые писатели мечтали ее получить. Я знал людей, которые начали писать благодаря ролику с Первого канала. Перо, бумага, торжественное перечисление русских классиков, какие-то заветные слова и денежный приз.

Зоберн доучивался в литературном институте, уже был лучшим среди ровесников, и на него я равнялся, а в открытую критиковал, провоцируя защищаться и обнажать свои приемы. По части приемов, ритма, продуманности не было ему равных в моем окружении. Он знал кухню, натаскивал меня, сам наблюдал за мной, как за зверьком, одаренным колхозником, пытался зарядиться моей молодостью и непосредственностью, осмыслить, как я делаю чувственный и раскрепощенный текст.

Зоберн говорил, что важно публиковаться в толстых литературных журналах. Святая троица: «Октябрь», «Знамя» и «Новый мир». Быть напечатанным в каждом из них – значит уметь писать. Есть еще «Дружба народов» – тоже неплохой. Все остальные журналы не так важны. Если пока не получается, пробовать стоит во всех, которые представлены на сайте «Журнальный зал». Так можно попасть в обойму.

Оставаться верным себе где-то на глубине, но уметь делать живой текст, который также оценят эти профессиональные литературные работники, говорил мне Зоберн, москвич и сметливый парнишка. И я, глупенький гость столицы, доверился ему, следовал этим указаниям. Рассказы мои вращались в этом круговороте журналов, иногда издавались. Я получал маленький гонорар за рассказ, как за два или три дня на массовке.

Со стихами было еще сложнее. Поэтов было так много, что получить ответ по поводу своих виршей было почти невозможно. Но я все равно рассылал и стихи.

Однажды меня позвали пообщаться в журнал «Арион».

Главный редактор был моим однофамильцем. Я сел напротив него в маленьком офисе.

Назвал свою фамилию. Редактор сказал:

– Бывает.

Я ждал. Что-то с ним было не то, с этим человеком.

– Смотрите, – сказал главный редактор. – У вас есть что-то в стихах. Но все они нам не подходят.

– То есть как? А зачем я здесь?

Он пролистал распечатку, лежавшую на столе среди прочих бумаг. Обратил особое внимание на стихотворение «удивительно». Это моя личная машина времени и спасение от жизни мещанина, мой дебют как поэта, написанный в семнадцать лет.

– Совершенно замечательное стихотворение, – сказал он. – Но почему пять, десять, пятнадцать? Давайте уберем пять?

У меня даже зачесался затылок от такой нелепой просьбы.

– Давайте не будем. Зачем это убирать? – мне хотелось разочарованно встать, я уже предвидел, что ловить мне здесь нечего, но все же ждал.

– Но я вижу по вам, – ответил он. – Вижу, что через пять лет у вас не будет ни первой, ни второй жены. Начните сразу с десяти. Удивительно, но лет через десять, пятнадцать…

На это я ответил, что поэт видит будущее не так четко и масштабирует неосознанно, скорее подчиняясь не логике, а ритму языка.

– То есть вы не согласны поменять? – спросил главный редактор.

– Нет.

– Что ж… Надеюсь, чем-то вам в будущем поможет этот мастер-класс.

Я едва слышно выдохнул со звуком:

– Пффф, – и вышел, не попрощавшись.

В общагу я пришел в расстроенных чувствах, но Михаил Енотов предложил купить пива. Мы пили свое жигулевское, и я пародировал еврейские интонации главного редактора. Мы нагуглили его краткую биографию: оказалось, что мы не настоящие однофамильцы – моя фамилия для него была псевдонимом.

– Как вам мой мастер-класс?! Я ведь могу научить вас работать с текстом, неблагодарный провинциальный гой! – говорил я.

Михаил Енотов умел ловко выдумывать шутки и скоро начал писать скетчи и продавать их в телевизор. Не так много ему их удалось продать, и деньги за них платили совсем небольшие, но все же это были его первые деньги, заработанные в профессии. В этом, конечно, мы отличались: я был стихийным дилетантом, а он стабильным мастеровым. Я писал только такие скетчи, над которыми смеялись мы сами и которые невозможно было продать. Плюс стоило мне освоить одну локацию, придумать шутку под интерьер, как я к этому интерьеру утрачивал интерес. Мне не удалось продать ни одного скетча.

Михаил Енотов всегда и на всех оттачивал свое остроумие.

– Зачем ты так на женщину похож? – спросил он как-то у парня на гламурной вечеринке продюсеров, где мы выглядели как два обрыгана.

Гигиену-то мы всегда соблюдали, но стиль у нас был как у помоечных принцев. Я, например, терпеть не мог ощущение грязной – потной или прокуренной – одежды, зато следы еды и дырки на ней никогда меня не смущали. Как-то раз Михаил Енотов продал целых три скетча, заработал восемь тысяч и купил себе опрятную и модную одежду. Я даже несколько дней ходил с ним на занятия, чтобы видеть его триумф. Все делали ему комплименты, он в ответ стрелял в них пальцем и говорил:

– Король юмора и стиля. Продаю шутку – покупаю шмотку.

Я решил дебютировать как режиссер. «Все буду делать сам, пришло время задать жару», – говорил я всем, убежденный в такой магии: нельзя будет нарушить собственное слово, и сила инерции заставит меня сделать кино. Илья Знойный должен был стать оператором, а Михаил Енотов – исполнить главную роль. Он был сценаристом, но мне не мешало: понятие актерской профессии я отвергал. Я перекроил собственный рассказ «Бой с саблей», и дружище туда вписывался, на мой взгляд, лучше, чем любой актер-профессионал. Мы посадили Михаила Енотова на испачканный кока-колой икеевский диван в комнате Ильи.

Михаил Енотов смотрел в камеру, прижимаясь плечом к нашей околовгиковской подруге Саше, которой не удалось поступить в том году.

– Ничего, мы сами сделаем из тебя актрису, – сказал я ей. – Таланту нужно не шаблонное образование, а индивидуальный подход.

Они почти доверились моей харизме.

– Говорите, ребята. Налаживайте контакт.

– Взгляни на меня хоть разок, – сказал Михаил Енотов.

– Где ты был, когда был мне интересен? – спросила Саша после минуты раздумий.

Илья Знойный снимал их на камеру, а я должен был признаться, что ничего не понимаю, не смыслю ни в том, как руководить людьми, ни в том, как выстраивать кадр. Примерно понимал, что такое монтаж, это напоминало стихи и сэмплирование музыки – вещи, с которыми я уже имел дело. Но вот что касается картинки, компановки кадра – ноль. Вроде бы мог отличить плохую игру от хорошей, но не мог разобраться, с чего начинать, не умел взаимодействовать. Не мог высвободить хороший фильм, зарытый глубоко во мне.

– Ну, читайте реплики.

И они читали реплики, а я просто любовался Сашей. Меня возбуждало смотреть на нее через окошко откидного дисплея Mini DV камеры. Я как будто трахал ее через это окошко. Я еще не снял ни минуты, но уже понял, каково это – влюбиться в девушку, которая играет у тебя в кино. Илья Знойный сказал мне, когда мы вышли перекурить:

– Ты потеряешь свою девушку, если продолжишь заниматься этим.

Ладно, я догадывался, что Саша не испытывает ко мне интереса, а Сигита уже переживает. Поэтому мы сделали еще несколько проб, но даже не стали отсматривать, что из этого получается. Просто перестали обсуждать этот фильм, и никто меня не обвинял.

Пришел мой одногруппник Орлович и сказал:

– Пошли, я нашел нам работу.

Я накинул куртку, обулся и вышел за ним. Стоя в лифте, я думал о чем-то своем, глядя на Орловича, большого и мрачного, но бесконечно обаятельного. Когда мы оказались на улице, до меня вдруг дошло, что я уже не валяюсь в постели, перечитывая рассказы Сэлинджера.

– С чего ты взял, что мне нужна работа? – спросил я.

Орлович по-доброму нахмурился и сказал:

– Не ной. Там просто два человека нужно.

Мы спустились на пятьдесят метров вниз по улице, а потом еще глубже – в подвал соседнего здания. Это была общага политехнического института, в ней размещалось интернет-кафе. Орлович постучался в комнату с табличкой «администратор», и нас впустила девушка лет тридцати, дагестанка.

– Мы на собеседование, – сказал Орлович.

– Меня зовут Наташа, – сказала она. – Нам нужны два охранника. Платим триста пятьдесят рублей за ночь.

– Нам это подходит, – сказал Орлович.

– Обычно все спокойно. Но иногда приходят пьяные. Вы сможете припугнуть таких?

Я посмотрел на Орловича. Здоровенный малыш тридцати пяти лет с великими кулаками. Он повидал многое: почти стал профессиональным спортсменом, владел бизнесом в девяностые, был женат и развелся, после чего основательно погрузился в разврат, в нулевые разорился и перепробовал тысячу работ и подработок. Он был талантливый актер и талантливый строитель. Писать у него тоже получалось неплохо, но что-то мешало ему. Орлович не был усидчив и не верил в себя, его желания были мелки и не искажали пространства. Несмотря на свою крутизну, он был слишком нежен для литературы или драматургии. У него было мягкое рукопожатие, он просто выдавал свою безжизненную руку, чтобы вы ее потискали. Но когда надо, можно и прикинуться.

– Мы не робкого десятка, – сказал Орлович.

Я кивнул и на всякий случай выставил подбородок вперед. Сказал первое, что пришло в голову:

– Я борец.

Администратор посмотрела мне прямо в глаза. Мне показалось, что она с холодным любопытством разглядывает мое голое тело. Она просканировала меня и отвела взгляд.

– Ладно, я думаю, вы подходите.

Так мы с Орловичем ночь через ночь стали проводить на этой работе. Мне нравилось. Я приходил в восемь вечера и, пока администратор не уходила, час прогуливался по двум залам с компьютерами, присаживался с книгой. Десять минут прогулки, десять минут чтения. Администрация уходила, и оставался только я и один из операторов-кассиров (их тоже было двое, как и нас, охранников, они чередовались) и несколько посетителей. Тогда я уже просто занимал любой свободный компьютер и брался за письмо. Часто сюда приходил кто-то из наших вгиковских студентов, чтобы сделать распечатку работы или посидеть в интернете. Если меня не успевали заметить, я выходил в другой зал. А если замечали и спрашивали, приходилось объяснять, что я работаю здесь охранником, да. Мне было как-то странно, не хотелось, чтобы администратор меня поймала за каким-нибудь разговором о кино или чем-то таким интеллигентским, хотя она и знала, что я студент.

Иногда я подменял оператора-кассира, если он уходил поужинать. Приходилось распечатывать кому-то из знакомых этюд или сценарий. Тогда я имел возможность подглядеть его неловкие карьерные потуги из другой ниши. Это приятно волновало, хотя и было чуть неловко.

Я стал регулярно переписываться с отцом по электронной почте. Я писал что-то вроде такого:

– Анатолич, не болей! Стану великим поскорей!

Мне казалось, что это очень смешно. Эта шутка обязывала меня начать писать роман. Весь свой стыд за пьяные разговоры, за то, какой я крутой мастер слова, я направлял в клавиатуру. Там, в этом подвале, странными ночами, я написал первые главы своего романа, который сначала хотел назвать «Цук». В соседнем зале подростки играли в игры и посмеивались, поедая чипсы, оператор-кассир спал рядом со мной, сдвинув несколько стульев. А я писал, и время останавливалось, было хорошо.

В восемь утра я получал свои деньги, три с половиной сотки, и шел спать в соседнюю, свою, общагу.

В одно такое утро я не обнаружил Сигиты. Ее не было в моей постели и не было в постели ее комнаты. Михаил Енотов уехал тогда домой в Казань. Сигита осталась без нашего надзора, ее просто затянула черная воронка. «Где же ты? – думал я, бегая ночью по общаге. – Какой-то мужик, что ли, тебя забрал?»

Я еле узнал, что происходит, от ее подруг и друзей. Она пила с режиссером Ильей и ночевала с ним. Вряд ли они имели секс, скорее всего, ей просто тяжело было подняться с седьмого этажа на десятый.

Несколько суток я не спал. Установил на компьютер программы, чтобы нарезать сэмплы и лепить из них музыкальные коллажи – в общем, делать то, чему научился в отрочестве, наслушавшись исполнителя Дельфина. Сигита то оказывалась рядом и говорила, что у нее с режиссером Ильей ничего не будет и она остается со мной, то опять выпивала и пропадала.

В одну из одиноких ночей я пришел переночевать к Джиму. Он тогда жил один в комнате на тринадцатом этаже.

Я лег на одну из кроватей и отвернулся к стене.

Джим сказал:

– Ты такой коренастый, я одно время хотел с тобой подраться.

– Можешь приступать. У тебя сейчас есть все шансы меня одолеть. Да и в любой другой момент.

Потом он сказал, что ему сначала не понравились мои рассказы, он считал меня калькой с Буковски. Но недавно в комнате нашлась распечатка неизданной книги, Джим перечитал их более внимательно. Начал со скепсисом, но увидел и силу, и свет, и даже где-то мою особенную интонацию. Сам он тогда тоже писал больше прозу, чем сценарии. В Джиме было много энергии, иногда текст складывался.

Видя, как меня корежит, Джим разговорился, открылся мне. До этого мы мало общались, от пьянок он старался держаться подальше, чтобы не повторить судьбу отца-алкоголика. Джим рассказывал о том, как бесы иногда приходили навестить его и как он спасался молитвой.

– Я бы помолился, – сказал я. – Не знаю, не понимаю, что такое православие, крестики, и попы мне не нравятся. Но есть в этом своя правильная математика – в постах, системе грехов, молитве.

Я заплакал.

На рассвете мы пошли в церковь. Отстояли почти целую службу, мысли мои притихли, я просто разглядывал людей, слушал тишину. Потом все-таки стало душно, голова закружилась, показалось, что теряю сознание – так я был истощен. Тихо попросил его выйти прогуляться.

– Да уже конец, – сказал Джим.

Мы вышли из церкви, и день начался, люди проснулись. Возле общаги я впервые обратил внимание на цветочный киоск. Мне немного не хватало, и Джим добавил на розу для Сигиты. Пока мы ехали в лифте, я вертел цветок в руках, нюхал и говорил:

– Я потерял ее. Свою девчонку.

– Нет, – ответил Джим. – Я вижу, из тебя получится отличный отец.

Цветок я оставил в ее комнате. Первый раз в жизни подарил девочке цветок.

Я продолжал ходить на работу, на учебе совсем не появлялся.

Мы с Михаилом Енотовым придумали концепцию, как должен звучать наш альбом. Идея была в том, чтобы накладывать сэмплы из поп-музыки на разные качовые живые барабаны из рока и альтернативной музыки, мешать несколько барабанных дорожек с поп-мелодиями и записывать глубокий мрачняк, от которого тело будет рваться в пляс.

Первая песня была моей сольной – посвященная Сигите. Когда я написал этот текст – крик души, то собрал все ее вещи и выставил в коридор.

Два дня, что ли, я ее не видел, и вот она вернулась: пристыженная, и попросила Михаила Енотова покинуть комнату. Потом извинилась, сказала, что все обдумала, что любит меня, а режиссер Илья пусть себе встречается со своей девушкой. Мы ругались несколько часов, пока не пришел Михаил Енотов и не сказал:

– Хватит. Это и моя комната.

На следующий вечер была пьянка. Я расслабился. После нескольких дней бессонницы был очень пьян, смутно помню, как сидел на одиннадцатом в комнате Лема, а рядом оказался какой-то актер Федор, друг Сигиты.

Этот Федор не был плохим человеком, но был болтуном и душнилой, какие часто встречаются среди творческих людей. Рассказывает какие-то банальности, кивает, где надо, и очень положительно настроен, будто хочет помочь тебе зад вытереть. Все они знают, все видели, все любят, все понимают, при этом ничего не умеют и не представляют из себя. Мы с Михаилом Енотовым были о нем не очень высокого мнения, и, когда нам надоело его слушать, мы спонтанно, но как будто сговорившись, встали, достали члены и помахали ему. Актер Федор затряс своей шевелюрой и закричал:

– Уберите эти фитюльки!

– А я думал, ты посыплешь мою залупу еще одной душной историей! – заорал я.

Все это происходило в тесном предбаннике, кухоньке блока, в котором жил Лем. Развернуться было негде, и я уже был готов напрыгнуть на актера, так был взбешен в эти дни.

– Перестань рассказывать свое дерьмо!

– Ты лучше бабу свою проведай! – сказал актер Федор. – По-моему, она целовалась с каким-то усатым мужиком на лестнице.

Мне как будто кровью глаза залили. Я выбежал из блока. Сигита курила на лестнице с режиссером Ильей. Наверное, уже докуривали пачку, но я подскочил с криком:

– Илюша, тебе пора заканчивать!

Я выбил окурок из его головы.

Но парень даже не стал драться в ответ.

– Иди проспись, – сказал он.

– Я тебя сейчас уложу, усач!

Потом Сигита и Михаил Енотов утащили меня в комнату, а я орал:

– Хочешь, чтобы я битого стекла поел? Хочешь этого? Чтобы я выкинулся в окно, хочешь?

Ночью я проснулся в трусах и испарине – Сигита спала рядом, – открыл окно. Я бормотал, что она предала меня, что я доверился ей, а она все испортила. Я говорил, что все бабы бляди, при этом крепко взялся руками за подоконник изнутри, а ноги перекинул наружу, свесил все свое тело в пропасть. Держаться было тяжело, и вдруг меня осенило – легко умереть из-за собственной глупости. Сейчас это должно было произойти. Я не собирался умирать, но оказался в таком положении. Руки мои ослабли, тело мое, нагое и беззащитное, скатывалось вниз, подо мной – десять этажей пустоты и холодная зимняя ночь. Сигита вскочила, смотрела на меня в упор, но она ничего не могла сделать. Сейчас мои руки не выдержат, и я упаду. Потом я увидел озабоченное лицо Михаила Енотова – он смотрел на меня сосредоточенно и спокойно, как будто пытался понять (вспомнить) свою роль в этом спектакле.

Он взял меня очень крепко и втащил в комнату. Так Михаил Енотов спас мне жизнь. Я быстро успокоился, лег к стенке и уснул. Даже не запомнил, обнимала ли меня Сигита.

Самоубийцы-симулянты всегда вызывают у меня отвращение. Но каждый раз я вспоминаю эту историю, когда сам устроил шоу, которое чуть не стоило мне жизни, одергиваю себя – прощать и стараться выслушать. С режиссером Ильей их отношения закончились. Так я отвоевал свою девчонку – странная и подлая игра с шантажом.

Песни пошли одна за другой. Я нарезал музыку для своих готовых стихов, выбрав самые любимые, также придумывал новые тексты. Михаил Енотов подхватывал – дописывал свои куплеты. Мы купили микрофон-палочку Genius за сто рублей, и через пару недель был готов дебютный альбом легендарного дуэта ночные грузчики. Пластинка называлась «танцуй и думай». Естественно и быстро получился этот материал. Я все свел сам, хотя не имел ни представлений об этом процессе, ни технических возможностей. Это было что-то действительно новое, на стыке литературы и музыки. Я нащупал то, чем буду заниматься всю жизнь. Чувство это было теплым и мягким. Я нашел на сайте группы «Кровосток» адрес их директора, и мы отправили альбом ему с пометкой, что мы – молодая группа, которой требуется помощь в продвижении. Ответ пришел на удивление быстро, через несколько дней.

«Неплохо, но побольше иронии и поменьше Гришковца в текстах!» – такое было наставление. Сотрудничества и помощи нам не предложили.

– Как думаешь, он слушал? – спросил я у Михаила Енотова.

– Похоже, что нет, – ответил он. – Наверное, увидел название песни «Гришковец и собака».

Это просто есть такой мутный писатель, мой земляк, Евгений Гришковец. Был когда-то популярным. Настолько миленький, что даже странновато пахнет его творчество. В жизни, говорят, зазнается и любит хвастаться.

У меня закралось сомнение: что, если в моих текстах сквозит такая же тухлая душевность? Что, если это может восприниматься как картавая неискренняя ерунда, графоманские пошлости? Иногда я переслушивал и находил признаки стиля ненавистного мне Гришковца и в своем творчестве. Тогда я дал себе обещание: надо быть жестче в текстах, которые пишу, какого бы жанра они ни были.

Нас с Орловичем уволили. Слишком мала вероятность, что наша, охранников, помощь вообще понадобится в этом интернет-кафе. Все и так было слишком тихо. Так нам описали причину.

Михаил Енотов говорил мне:

– Когда будешь писать мемуары, не забудь, что почти все проблемы начинались с моего отъезда.

На этих выходных его тоже не было.

У нашей подруги по прозвищу Пьяница был день рождения. Это был хороший солнечный день: вот-вот наступит весна, приятное чувство. У меня скопилось немного денег, и я поехал обновиться в магазин на соседнюю станцию метро. Я купил новую олимпийку и две футболки. Бывало у меня такое: покупаю вещь и настолько рад, что всем говорю, чтобы смотрели. А к тому же я изобрел слово «гоповка», пока ехал обратно. Может, не я первый, кто назвал так этот элемент одежды, но мне было не важно. Радовался находке, стоял в вагоне, поигрывая молнией.

– Так, – сказал я себе. – Отменяю слово «олимпийка». Мой стиль – говорить только «гоповка».

Теперь удержаться было вдвойне сложно.

– Посмотри на мою новую гоповку! – говорил я каждому, кого знал, получая двойной кайф от слова и от вещи.

Вот я сижу, обновленный, чистый, трезвый и довольный, опрокидываю первую рюмку в рот и думаю: выпью осторожно, а вечером попишу.

Вот я почти в сопли и обиженный на весь мир. Помню, я спорил с Сигитой, когда она о чем-то умничала. Это все поверхностно, думал я и ругался.

– Одни верхушки! Не знаешь ты ничего! – заявил я. – Сначала научись мыть посуду, потом будешь болтать! – и вышел курить.

Курю сигарету на лестничной площадке, трезвее не стал. Пьяница рядом, уперла голову мне в плечо.

– Я такая пьяная! – говорит она. – На самом деле мне двадцать пять лет, – грустно сообщила она.

– Ага, – сказал я. – Можешь мне не рассказывать.

Пьянице исполнялось тридцать или даже тридцать один, и все об этом знали. Но она говорила, что ей сегодня двадцать три. Парням было все равно, девчонки подыгрывали, а потом зло сплетничали за спиной. Во ВГИКе она скрывала, что у нее уже есть высшее образование – философское, полученное на Урале. Многие так делали, учились по второму разу бесплатно. Выглядела она правда очень свежо, как моя ровесница, даже моложе. Мы с Михаилом Енотовым придумали шутку, что Пьяница настолько отупела от выпивки, что годы стерлись не только из ее памяти, но даже с лица.

Пьяница надулась и заглянула мне в глаза.

– А сколько мне?

Я прочитал в этом вопросе просьбу трахнуть ее.

– Зачем тебе это? – спросил я.

– Сколько мне лет? – спросила она. Было понятно, что отказ не будет принят.

Она снизу, лицом ко мне, у меня в комнате. Платье задрано выше груди и иногда попадает нам в рот во время поцелуя. Осознание того, что Сигита и мои друзья сейчас где-то рядом и кто-то может начать искать нас с Пьяницей, меня по-животному распаляет. Пьяница заглядывает глубоко мне в глаза, и она очень красива в этот момент, во всяком случае, когда я смотрю из своего опьянения. Сам я возбужден не так болезненно и романтично, как обычно. Нет, сейчас – кайф, тупой и звериный. Нет и тени этой розовой муки, предвкушения тяжелейшей совместной работы, трудного романа – института, в котором сидишь за одной партой со своей девчонкой. Зато есть страсть, удовольствие от тела, желание пригвоздить его к кровати. Кажется, это длится очень долго. Мне приятно быть в Пьянице, никакой разницы в возрасте я не чувствую, кожа ее свежа и упруга, прохладна, так я это запомню. Кончить тем не менее не получается. Пьяница глубоко дышит, она стонет с такой благодарностью, что я забываю себя от возбуждения, отрываюсь от точки, в которой есть я – обида. Кажется, с другими девушками я никогда так не отрывался от крикливой и утомительной своей сути, своих завышенных представлений о себе, своей ипохондрической телесности, не забывал свои обиды на противоположный пол.

Тело в судороге, я переворачиваюсь на спину взять передышку.

– Полгода этого не делала, – говорит Пьяница, вдыхая и моргая.

Следующий кадр: она второпях натягивает трусы, а я сижу на кровати с торчащей шпагой, тяну руку, хочу ухватить этот зад, который мелькает краем и тут же скрывается под юбкой. Какое-то озарение: моя первая настоящая, очень физическая и земная измена.

Много лет я буду вспоминать этот POV-кадр: ее зад через мою руку, недостижимость оргазма, его близость и невозможность, примесь тоски, разочарование напрасно испачканной микрофлоры и предвкушение чувства вины, как надвигающееся похмелье. По прошествии лет, после многочисленных измен чувство вины даже будет распалять меня, от него начнет вставать.

Я вышел в туалет, умылся и немного протрезвел.

– Ты же никому не расскажешь? – спросила Пьяница.

– С утра же расскажу Сигите, – ответил я.

– И скажешь, с кем?

– Попробую утаить, – сказал я неуверенно.

Ночью я просыпался, когда Сигита начинала обнимать меня. Чувствовал себя грязным, старался отстраниться. Она отворачивалась к стенке, а я оттопыривался на самый край постели. Не хотелось замарать ее, ни один сантиметр моего тела не должен был соприкоснуться с ней. С одной стороны, мне было стыдно и хотелось получить прощение. С другой, я могу не рассказывать, думал я. И в то же время хотелось рассказать, чтобы Сигита расстроилась, уехала к своей маме, чтобы наши отношения закончились, а я бы целую неделю или месяц мог трахать Пьяницу. Этого тоже хотелось. Это было очень сильное ощущение. Меня возбуждало знание того, что Пьяница очень хочет со мной спать. Я встал, принял душ и, чтобы унять волнение, начал писать наброски к повести. Или это был сценарий. Я описал сцену, как парень рассказывает девушке про измену. Теперь ждал, волнуясь и мучаясь от похмелья, какой сцена окажется в реальности.

Когда Сигита проснулась, вместо утреннего поцелуя я сказал: – Я изменил тебе.

Она ничего не ответила. Обычно она очень долго вставала, любила поваляться, настроить планов на день, а потом обнаружить, что день уже закончился. Но сейчас встала сразу, как-то обошла меня, стараясь держаться подальше, как от пришельца, и прошла в ванную умываться. Вернулась и спросила:

– С кем?

Я ответил как есть и ушел из комнаты, оставив ее сидеть на кровати, глядящей в стену. Прошлялся где-то два часа, немного опохмелился с Лемом. Помню, мы стояли в очереди, держали в руках жигулевское, я смотрел Лему в глаза и хотел рассказать.

– Лем… – начинал я.

– Что такое, Женя? – спрашивал Лем. Но я тут же затыкался.

Наконец, я сильно соскучился по Сигите. Пора было поговорить. Она сидела на постели, в той же позе, что я ее оставил. Напротив нее на стуле сидел Доктор Актер. Вид у него был скорбный, сочувственный.

– Доброе утро, Док, – сказал я.

– Добрый день, – ответил он и ушел в свою комнату.

Мы немного помолчали.

– Илья, – начала Сигита, – считает, что ты поступил очень жестоко. Нельзя было рассказывать.

– Доктор Актер, – поправил я. – Не надо называть его Ильей. Илья – так зовут твоего ухажера, усатого пидора. Черта, которому я поправил лицо, но недостаточно, похоже. Похоже. Надо бы еще поправить.

– Не надо кричать, – сказала она.

С моей стороны это была месть или не месть, подумал я: что у меня было с Пьяницей?

– Зато мы с ним не переспали, – вот что ответила Сигита и отвернулась.

Я все еще стоял перед ней. Ждал решения. Мне уже было плевать, переспали они или нет, хотелось выпить еще.

– Нет, я не уйду от тебя, – сказала моя девушка.

Она разочаровала меня, она меня обрадовала.

Весну и лето пережили размеренно, я немного снимался, немного подрабатывал курьером, написал легкую повесть «Третья штанина» (ее скоро опубликуют в журнале «Нева») и пару рассказов. Больше ничего не произошло, не считая того, что я пробовал поступить на режиссерский факультет, где режиссер Масленников (автор культового «Шерлока Холмса») и его коллеги хвалили мою работу, но на собеседовании сказали, что лучше мне быть писателем, потому что я ничего не понимаю в визуальном искусстве.

Ничего не случилось за лето, можно так сказать, не считая этого провала и одного случая – маленького приключения, начавшегося на следующий день после моего дня рождения.

Сигита уехала к маме, а мы с Михаилом Енотовым уже опохмелились, прикупили несколько баллонов «Липтон Айс Ти Жигулевского» и вышли покурить на лестничной площадке.

Там мы встретили калмыка в два метра ростом и с широченными плечами. Лицо у него было совершенно доброе и даже блаженное, одет он был в кожаную косуху, под которой была тонкая рубашка, сквозь которую просвечивали мускулы, и узкие синие джинсы. Он стоял там один, в алкогольном или наркотическом ступоре, и мычал в стену из Цоя:

– Я из тех, кто каждый раз уходит прочь из дома около семи утра…

– О, привет, – сказал я, так как был в этом похмельном состоянии открытого разума. – Похоже, тебе надо немного старого доброго пенного пивка.

Вдруг калмык очухался, завертел головой, как будто услышал шум разрывающейся гранаты, и резко спросил:

– Кто мне говорит?! – но тут же заметил нас, двух мутноглазых юродивых мальчуганов, и по-доброму улыбнулся, как будто узнав знакомых, и со своей высоты сказал:

– Здорово, мужики.

– Пенного пивка, – повторил я, ощутив вкус во рту.

Мы выкинули бычки в одну из коробок из-под кинопленки, которые тут заменяли пепельницы, и пошли в свою комнату уже втроем.

У калмыка, казалось, было раздвоение личности. Вот он сидел, разговаривал с нами на тему секса и онанизма, похмельных озарений и запойных погружений в нирвану, прихлебывая пиво из чайной чашки, и говорил:

– Да, если скуришь пачку в день, то сперма становится желтой и пахнет жесть. – Заливаясь детским румянцем, довольный, что можно говорить на табуированную тему. Но стоило отвлечься от него, начать нам говорить между собой, как калмык выпадал в какой-то иной мир, отрешался, терял с нами связь, и, когда комната вновь возникала перед его взором, он хватал кого-то из нас или шкаф и орал:

– Раз! Два! Отставить!

– Ты че голосишь? Чего хочешь?

– А ты чего хочешь? – он притянул мою голову к своему уху. – Слухаю тебе внематочно!

– Ты че, на войне что ли? – спросил я. – Давай потише.

– Чем занимаешься вообще? Кем работаешь? – спросил Михаил Енотов.

Калмык от этого вопроса резко подскочил и отчеканил:

– Федеральная служба безопасности!

Потом он зачем-то показал свой паспорт. Я удивился, что у него не забрали его на вахте, и обратил внимание, что ему было двадцать семь лет. Сказал, что у калмыка важный творческий возраст, как у его любимого Цоя в момент смерти.

– Ага, – сказал калмык и усмехнулся. – Тоже узкоглазый! Но я буддист!

Тут он опять стал вести себя без бычки. Присел, переключился на светскую личность.

– Супер, – ответил я. – Михаил Енотов у нас тоже буддист.

– А ты православный, что ли? – спросил меня калмык.

– Э, – мне пришла на ум цитата из Борхеса, которую я откуда-то выписал, не читав еще его самого: «Я не уверен в том, что я христианин, и уверен, что не буддист».

– Он богобоязненный гражданин, – сказал Михаил Енотов.

– Да я не знаю. Ничего в этом не понимаю, давайте сменим тему, – попросил я. – Лучше про дрочку, вот это как раз моя специальность.

Недавно Михаилу Енотову отец подарил ноутбук, с него играла рандомная музыка. Когда заиграла одна из песен группы «Систем оф э даун», калмык очень обрадовался. Это была его любимая группа, сказал он и стал прыгать по комнате.

Мы пили до ночи. Деньги закончились, но калмык сказал, что надо съездить к нему в общежитие. У него там якобы лежит зарплата за две недели, которую необходимо пропить.

– Давай спать, у кого ты гостишь? – спросил я.

Калмык вообще не помнил, как очутился в нашей общаге. Но я был готов уложить его на свою постель, а сам мог пойти в комнату Сигиты. Летом многие уезжают, ее соседка тоже уехала. Мне очень хотелось помыться, раздеться догола и лежать там в одиночестве, представляя, что я размером с планету, а мой член – это огромная вулканическая гора. Но калмык не хотел спать.

– Не спим! Поднимаемся! Мы – русские, а русский должен пить водку, поехали! – говорил он, похлопывая нас и собирая в кучу. От его огромных рук было не скрыться. Скоро мы гнали по ночной трассе за город по незнакомым дорогам, пока не добрались до поселка, напоминающего декорации к неснятым фильмам Балабанова.

– Куда дальше? – спросил водитель.

Я растолкал калмыка, задремавшего на сиденье спереди. Он указал переулок, затем дом. В свете единственного фонаря облезлая четырехэтажка выглядела как обитель живых мертвецов. Калмык включился, автоматически порылся в карманах, не обнаружил там денег и спросил:

– Есть чем заплатить?

– Нет, братан. Ты платишь, – напомнил Михаил Енотов.

Калмык дал водителю телефон в залог и сказал ждать пять минут.

– Давай паспорт, – сказал водитель.

Калмык уставился на него, водитель молча отвел взгляд, мы вылезли из машины. Несмотря на время суток, на лестнице и в коридорах происходила какая-то мрачная жизнь. Бегали дети, кто-то курил, кто-то ходил по лестнице. Но как-то почти беззвучно, и от этого складывалось жуткое впечатление.

– Это ад, – шепотом сказал я Михаилу Енотову.

– Никому не смотрите в лицо, не разговаривайте ни с кем, – предупредил калмык. – Это мусорское общежитие.

Мы остались стоять в нескольких метрах, а наш приятель постучался в дверь в глубине этажа. Оттуда вышел заспанный калмык, и они начали спорить по-калмыцки. Потом наш калмык вывернул карманы, а заспанный калмык махнул рукой и предложил проваливать отсюда нашему калмыку уже по-русски.

Калмык подошел к нам:

– Где мой телефон?

– Ты же его таксисту оставил, – ответил я.

– Давайте телефон. В залог надо оставить.

Свой мобильник я не взял. Михаил Енотов достал свою «нокиа» из кармана, немного задержал в воздухе, догадываясь, что расстается с ней навсегда, отдал калмыку. Он отнес телефон заспанному калмыку – заспанный калмык вынес деньги.

Скоро мы пили водку в общаге. К моему удивлению, вахтерши открыли нам дверь, не спросив у калмыка паспорт, как будто он был студентом, на которого явно не походил, или призраком и видели его только мы. Пьяные, мы смеялись над всем этим дурным сном, калмык придумывал какие-то небылицы, говорил, что все хорошо, зарплата у него в шкафу, телефон заберем завтра. К нам присоединился еще один приятель. Надо было избавляться от калмыка, но мы отложили это на утро. А утром было очень плохо, срочно нужно было опохмелиться. Приятель пошел за пивом, калмык же был в каком-то безумном состоянии. Орал постоянно свое «внематочно» и каждые две минуты спрашивал, где бухло.

– Спокойно, скоро принесут!

Он валялся прямо в ботинках на моей постели, как царь, и мне уже, честно говоря, не хотелось с ним пить.

– Пошли курить, – предложил я.

Калмык что-то заорал про то, что ему нужно пиво. Михаил Енотов сказал, что знает, как его успокоить – включил «Систем оф э даун». Калмык сразу увлекся песней, отключился от мира. Обнял ноутбук и раскачивал головой. Осторожно, попросил я, совсем новая машина, не разбей. Мы с Михаилом Енотовым курили и обсуждали, как бы слить этого странного пассажира.

Телефон, видимо, вернуть уже не получится.

– О, смотри, – сказал я. Через дверной проем, ведущий на этаж, я увидел, что калмык вышел из комнаты, как-то странно, боком, шатаясь, он шел от нас в сторону другой, пожарной, лестницы.

– Походу он сейчас сам уйдет, – сказал я. – Ну и отлично!

Мы скурили еще по одной, дождались приятеля с пивом, радостные зашли в комнату и увидели, что ноутбука нет. Калмык ушел с ним. В первую очередь я подумал о рассказе Михаила Енотова, единственном, который он пока написал, и о нескольких набросках музыки к новому альбому «ночных грузчиков». Мы разделились: я пошел искать калмыка на черной лестнице, Михаил Енотов – на лестнице у лифтов, приятель, ходивший за пивом, должен быть прокатиться на лифтах. Мы встретились внизу, объяснили вахтершам, как выглядит человек, которого мы ищем: огромный калмык с ноутбуком. Они сказали, что не видели его. Я оставил свой номер телефона, попросил их срочно позвонить, если он будет проходить. Вахтерши предложили обратиться в милицию, но Михаил Енотов отказался.

– Не то что я брезгую связываться с ментами, – сказал он. – Скорее, просто не хочу иметь с ними дел сейчас.

Чтобы унять похмельное волнение, я отправился подрочить в ванной. В маленьком зеркале мелькнуло не мое отражение, я глянул на него с непривычной высоты: на мне была косуха, оказалось, что я и есть этот огромный, как черный баскетболист, калмык, с огромными руками, заточенными под огромный член-вулкан. Я скурил целую пачку, и сперма моя была желтой, была горячей, как лава, и пахла дымом. Похоже, что это и есть самое гомосексуальное, что я испытал в жизни: превратился на несколько минут в этого буйного призрака, совместное похмельное видение – мое и Михаила Енотова, нанесшее материальный урон и давшее мне странную дрочку оборотня в муках. Со стоном я кончил в раковину.

Осенью пришло беспокойство, и бессонницы мои участились, когда к нам в комнату провели интернет. Постоянно там что-то выискивал, поглощал порнографию, прозу и поэзию, искал любые журналы, которые публиковали тексты на русском языке и принимали их к рассмотрению по сети. Мы начали убивать свое время социальными сетями: все знакомые регистрировались на «вконтакте». Сигита этой осенью все больше оставалась у мамы.

Мама жила на соседней станции – «Алексеевской», снимала там двухкомнатную квартиру, вела бизнес, который не очень хорошо шел: продажа элитной бытовой техники через телефон. Она кормила Сигиту, воспитывала, ругала, очень любила и оберегала. Я иногда приезжал, чтобы переночевать в обнимку с Сигитой и поесть домашней пищи. Как плата – приходилось выгулять собаку по кличке Оскар.

С Оскаром мы друг друга не любили. Я заходил в большую комнату, садился с Сигитой на диван, и стоило мне только обнять ее или погладить руку, Оскар тут же ревновал и запрыгивал к ней на колени.

– Ося-Ося, – говорила Сигита, забывая обо мне.

– Посмотрите, какой крепыш! – тут же подхватывала ее мама из другого конца комнаты, отрываясь от телевизора или своего рабочего журнала.

Я был посторонним в этом мире. Пытался погладить Оскара, чтобы сказать ему при помощи прикосновения:

– Парень, полегче. Мне не нужна твоя еда, не нужна ласка, которая предназначается тебе. Но Сигита – моя девушка, моя будущая жена. Я познакомился с ней летом две тысячи пятого, когда увидел ее на экзаменах. Она поступила, а я тогда – нет. Но я сразу сказал себе: она будет моей. И потом я уехал домой в Кемерово, доделал свои дела, проверился на венерические болезни и выдумал новую жизнь. В которой я встречусь с ней. Я приехал в Москву, вышел из поезда, без сотовой связи и почти без денег, приехал к общаге и не знал, что делать. Ося, я стоял, чувствовал себя нелепо – я же никогда прежде не покупал сим-карт, я не умел вступать в контакт с незнакомцами, не умел жить. Я не знал, что шестидесяти рублей не хватит на сим-карту, и стоял один под общагой, разглядывая бумажку с номерами знакомых. Так я и увидел ее. Сигита сказала мне «привет», и мы стали жить вместе. Ты, собака, все это чувствуешь, но мешаешь нам. Почему ты такой мелочный? Вот же она – гладит тебя и прикидывается, что ты еще щенок. Ты здесь царь, а я – гость. Но прояви ко мне уважение.

Оскар дергался под моей рукой, что-то ему не нравилось. А мама Сигиты в тысячный раз повторяла со смехом:

– Он думает, что он до сих пор маленький! – И Сигите приходилось сталкивать Оскара со своих коленей – эту здоровенную дворнягу, мутанта с мордой овчарки, ушами кролика и мозгами насекомого.

– Ося думает, что он малыш, – говорила Сигита.

– Он вообще умеет думать? – тихонько спрашивал я, чтобы мама не слышала. Сигита толкала меня локтем.

Гулять с Оскаром нам было не очень. Пока я водил его на поводке, он мог только помочиться. Но моя работа была гулять с ним, пока он не сходит по-большому. Я обходил дворы, оттаскивал его от других собак. Парень терпел из последних сил: то ли из упрямства, то ли у него был синдром застенчивого кишечника, не знаю. Ладно, я, наконец, жалел его и бросал поводок. Он отходил к каким-нибудь кустам, я совал руки в карманы, но был начеку. Стоит мне дернуться чуть раньше, чем Оскар начнет сбрасывать груз, – люк закроется еще на полчаса. Поэтому я делал вид, что забыл об Оскаре.

– Тебя нет, где же Оскар? – говорил я и присвистывал.

Тогда Оскар расслаблялся и начинал гадить.

– Хорошо. Молодец. Парень, которого я не вижу, делает свои дела, которых нет, – говорил я.

Как только Оскар закапывал говно, мне надо было резким движением поднять поводок с земли и идти домой. Часто Оскару удавалось опередить меня, рвануть и убежать. Иногда я ходил за ним, гонялся по окрестностям. Чаще ждал, пока он нарвется на неприятности и вернется сам, испуганный и пристыженный, уставший от собственной глупости.

Мы возвращались в квартиру, стараясь не смотреть друг на друга. Оскар сосредоточенно бежал на кухню и утыкался мордой в миску с ужином.

Ночью Сигита быстро засыпала в нашей маленькой комнатке. Мне хотелось не позволить ей уснуть – сперва нужно было заняться любовью. Но за дверью, в коридоре и соседней комнате, были мама и Оскар. Нужно было выждать, пока уснут они. Стоило начать раньше – Оскар был тут как тут, догадывался, что кто-то ласкается, поэтому в любой момент мог начать ломиться и пихать нос в щель под дверью.

– Ося-Ося, – строго говорила мама Сигиты. Но я читал подтекст, который был адресован мне:

Не.

В моей.

Квартире.

Узнав, что летом я немного работал курьером, Сигитина мама стала давать мне по несколько конвертов, которые я должен был развести – перечень техники, которую она продавала. Я плохо знал Москву, ездил в дальние районы, сверялся по бумажной карте. В принципе, ничего страшного. Сто рублей за поездку, почти бесплатно, но должен же я был отплатить своим трудом и временем – за то, что ко мне хорошо относились, готовили еду. В принципе, мне не на что было жаловаться, ведь я мог быть рядом с Сигитой, хоть и не всегда получал возможность поставить пистон. Но я чувствовал, что ее мама считает меня слишком творческим, хочет для своей дочери другого, но ни разу ни одного упрека. Она держалась молодцом, помогала и мне тоже, по мере своих сил.

Сигита отдалялась от меня. Бывало, она зарывалась в углу постели в подушку и одеяла, тихонько мяукала там, бормотала что-то, будто забыв обо мне. То ли я занимал слишком много пространства, пытался параллельно реализовать много идей и мешал ей выстраивать свой творческий мир. То ли наоборот: ее могучий талант отнимал все Сигитины силы, а я не понимал, как вернуть ее в реальность. Поэтому я возвращался в общагу, барахтался в интернете, иногда ходил на занятия. Так мне было спокойнее. Иногда я четко произносил для себя:

– Мы должны либо жить вместе, либо расстаться. Мне нужен секс, мне нужны нормальные отношения, пока я молод.

Денег было совсем мало. На массовки я почти перестал ходить после одного случая. Однажды мне позвонил бригадир и позвал сниматься – прямо на «ВДНХ». Как удобно. Мне велели прийти в пальто, я взял его у Ильи Знойного и пришел к месту сбора, у метро. Бригадир пересчитал нас, отметил и повел в сторону ВГИКа. Мы прошли киностудию имени Горького, и у меня мелькнула мысль: опасность. Так оно и оказалось, нас – меня и десяток мужчин в пальто – провели во ВГИК. На охране был список: разрешение, чтобы провести посторонних на съемки. Оказалось, какой-то бородатый парень из группы Данияра и режиссера Ильи оплатил себе массовку для съемок. Нас снимали прямо на одной из лестниц. Мимо ходили студенты, кто-то меня узнавал, спрашивал, что происходит. Мне было неловко, я объяснял, что снимаюсь в массовке для подработки. И – о чудо! – съемка оказалась здесь.

– Круто. Ты снимаешься в массовке, – получал я ответ. Казалось, меня застали за чем-то стремным. Я нищий и ничего не умею. Мне приходится подрабатывать, заниматься такими вещами.

Бородатый режиссер узнал во мне студента ВГИКа, но никак не показал это. Сцену, в постановке которой участвовал, я не понял. Какой-то чувак и девушка спускались по лестнице, а мы, мужчины в пальто, провожали их взглядом, еще надо было взмахнуть рукой.

На девятом этаже нашей общаги работал бар. Через пару дней мы сидели в нем с Михаилом Енотовым и Ильей Знойным. Выпили несколько кружек, просадили деньги и уже брали пиво в долг. Неожиданно появился этот бородатый режиссер. Я занервничал и рассказал своим друзьям про съемки, на которых оказался.

– Ну и в чем проблема? – спросил Михаил Енотов.

– Унижение, – сказал я. – Больше никогда не снимусь в массовке или групповке. И вообще, я против режиссеров, которые могут позволить себе массовку в учебном фильме.

Илья Знойный только пожал плечами. Михаил Енотов тоже не придал значения этой истории. Как странно, я подумал, что они не понимают моей борьбы. Ладно, Илья – он из кинематографической семьи, не знал нищеты, выбор его профессии был обусловлен средой и семейной традицией, но Михаил Енотов – как и я, такой же голожопый талант. Оба они как будто знают, кто такие, у них есть чувство стержня и понимания своего пути. Я чувствовал себя не на своем месте, мне нужны были изданные книги – хоть время еще и не пришло, а я уже не мог ждать. Нужны были читатели и какая-то, не обязательно даже творческая, работа, приносящая деньги. Нужны были слушатели наших песен. Только так, думал я, смогу почувствовать, что я – это я, и перестать паниковать.

Появился крепкий алкоголь.

Я выпил. Встал, подошел к бородатому режиссеру, угрожающе навис над ним и сказал:

– Привет, как дела?

Он явно меня узнал, но изобразил недоумение:

– Я тебя слушаю.

– Это я. Один из мужчин в пальто. Знаешь, что ты снимаешь?

– Что я снимаю? – спросил он, напрягшись, как мне показалось.

– Шляпу. Это шляпа.

Потом нас разнимали на площадке у лифта. Еще какое-то время спустя Илья Знойный и Михаил Енотов пытались оттащить меня в комнату, но я вцепился в перила и кричал, что не лягу спать выше шестого этажа. Я боялся высоты. Потом я помню, как говорил Сигите в телефонную трубку:

– Где ты? Почему я здесь один? Хочешь, чтобы я нырнул в асфальт?

Мне повезло. Пьяница пришла в гости и предложила подработать. Мы не обсуждали наш маленький секрет все это время, но, естественно, ни для кого в общаге он секретом не был. Тем не менее Сигита с Пьяницей не просто не рассорились, но даже стали хорошими подругами.

Короче, Пьяница работала редактором на сериале и решила отгрузить кусочек неинтересной работы мне.

– Смотри.

Она зашла на свою почту с моего компьютера и скачала сценарий.

– Аннотация состоит из четырех не очень длинных предложений. Это один абзац. Каждое предложение раскрывает одну линию. Но проблема в том, что, чтобы ее написать, нужно прочесть серию целиком.

– С ума сойти, – ответил я. – Это же целых двадцать минут надо потратить.

Пьяница толкнула меня в бок.

– Блок – это шестнадцать серий, – сказала она.

Пьяница открыла сайт, и я прочитал несколько аннотаций.

– Господи Иисусе, – сказал я.

– Я буду тебе присылать сценарии на месяц вперед, а ты будешь писать аннотации. Думаю, у тебя уйдет пара дней на эту работу. Это стоит три тысячи.

Она объяснила все и оставила меня одного. Конечно, такая халтура плюс стипендия уже решали все мои денежные проблемы. Тяжело было просто прочитать серию этой ерунды – надо было еще вычленить линии. Вот линия прапорщика, а вот линия буфетчицы. Вот любовная линия одного из рядовых солдат – того, который на выходных в увольнительной. В конце нужно было повесить интригу, задать звонкий вопрос, чтобы, как червя на крючок, насадить на него телезрителя. Я потратил два часа на чтение одной серии и два часа на первый черновик аннотации, который показался мне более-менее рабочим. Вспотел и очень разволновался. Нет ничего тяжелее, чем обучаться чему-то полезному.

Пьяница минут двадцать редактировала.

– Ничего не получится, – говорил я.

Она отвечала:

– Спокойно, не волнуйся. Ты хорошо все сделал.

Я с тоской смотрел в окно на небо, на облака и на лимузины. Моя молодость проплывала мимо.

– Давай лучше разденемся и ляжем в постель, – сказал я. – Сериалы – это не мое.

Пьяница оторвалась от экрана и уставилась на меня. Она всерьез обдумывала предложение. Она была влюблена в Лема. Даже устраивала какие-то странные сцены, приходила к нему, раздевалась, ложилась в постель – Лем ее трахал и отправлял спать к себе в комнату. Она кричала Лему: ты же любишь меня! А потом всем рассказывала, что он ее изнасиловал. В общем, вела странную игру. Вот, готовенькая, как пирожок, она сидела за моим рабочим столом, и я чувствовал, что у нее между ног очень тепло и хорошо.

Мне пришлось отвести взгляд, чтобы не перевозбудиться. После нашего случая она пыталась ко мне подкатывать, когда была пьяна, даже подсылала подружек, которые кидали намеки и кружили вокруг, как чайки. Я тогда удержался. Потом я пытался подкатывать к ней, когда был пьян, а Сигита уезжала. Но Пьяница уже остыла. В итоге мы второй раз не снюхались.

– Ты что? Я же подруга Сигиты, – вспомнила она.

Пьяница уставилась обратно в монитор.

– То есть ты не хочешь или хочешь? Че ты мне мораль пихаешь? – спросил я и стал грызть ногти на правой руке. – Я с тобой как животное с животным.

Она покачала головой с мечтательной улыбкой, но тут же переключилась на работу. Аннотация была готова. Удивительно: когда я увидел ее правки, я сразу понял, как работать с этим жанром.

– Как ты это сделала? Ты гораздо умнее, чем кажешься.

– Заткнись! – сказала Пьяница. – Просто делаю. Мне тяжело писать даже аннотацию. Но исправлять я научилась, я же редактор.

Склонил перед ней голову: в литературный институт ходить не надо.

– Может, подрочишь мне, редактор?

Она прыснула и ушла. На оставшиеся пятнадцать серий у меня ушло всего несколько часов. Я научился читать серии по диагонали, сразу вычленяя суть. Это были самые легкие деньги в моей жизни. Однако я сказал себе: стой. Через три месяца нужно перестать делать эту работу. Иначе испортится стиль.

Если дело касается стиля, нужно немного рассказать про Лема, моего друга Дмитрия Лемешева. Он единственный, кто стал профессиональным сценаристом из моих пацанов, как я уже говорил. Сперва мы писали вместе. Лем сочинял, а я расписывал. Приехал он из Беларуси, мама его была мэром Толочина, совсем маленького города. Первое техническое высшее образование он получил в Новополоцке. Лем был звездой института, актером, остроумным провинциальным соблазнителем, играл в КВН. Мы недоумевали, когда он в разгар пьянки отправлялся в комнату и принимался пересматривать свои институтские видеозаписи.

Со временем я стал понимать, что так он успокаивает свой мозг. Нет ничего более отупляющего, чем пересматривать лучшие видео со своим участием, перечитывать свои рассказы или еще как-то переживать свои удачные творческие моменты. Вместе с алкоголем это действует как массаж для мозга. Лем успокаивал себя, чтобы лечь спать и с утра подскочить, принять душ, сделать зарядку и дальше идти к своей цели. Лем в редкие вечера безделья (ведь еще надо было зарабатывать на учебу) усыплял себя лестью, чтобы лучше высыпаться перед прыжком в будущее. А цель его была до боли проста и глупа: перетрахать всех славных девчат и стать крутым и востребованным сценаристом.

Идей у Лема было много. Мы с ним успели пописать передачи для телевизора, например, продали пару серий «Часа суда» – шоу с фиктивными разбирательствами, а для души даже написали короткометражку, высмеивающую кинематографическую богему. Лема любили в мастерской Юрия Арабова, хвалили как самого трудолюбивого и вообще душу группы. Он получал больше комплиментов от мастеров, чем Михаил Енотов и Сигита, вместе взятые. Помню, как я сидел с черновиком у него в комнате, делал пометки, а Лем фонтанировал – мне нужно было только отделять бред и подбирать ценное. Один или два вечера на черновик, потом один или два вечера, чтобы расписать – последнее делал я сам, без Лема. Было понятно, что мы отличная команда и сможем в течение нескольких лет начать зарабатывать хорошие деньги в этой профессии.

Я придумывал себе отговорки, боялся. Лем верил в структуру, в драматургию. Послушно следовал правилам, которые Арабов показывал своим студентам на примере разных классических фильмов. Сцене нужно решение, персонажу – маркировка, истории – жанр и формула. Энергичный карьерист, ночами Лем работал в ресторане, днем ходил на учебу, а вечером писал учебные этюды, полнометражные сценарии в разных жанрах, синопсисы сериалов и шоу.

Мне не о чем было писать, я не хотел учиться сочинять, не хотел быть профи, не хотел расходовать свою энергию раньше времени. Знал, что из меня вырастет ограниченное количество работ: только один первый роман, только один первый полный метр, только одна первая пьеса, только одна первая повесть и хороший рассказ или стих – лишь один на определенное жизненное открытие. Каждый первый текст может оказаться последним. Поэтому я выполнял учебные упражнения, и часто с огромным удовольствием, но не мог писать на продажу. Чтобы найти своего персонажа, мне нужно было сначала пережить описываемое в этюде. Нужно было пощупать предмет, чтобы открыть свою метафору, нужно было детально изучить свою версию ада. Легче было сочинить теорию и не подчиниться, чем стать барыгой. Нужно было обойти землю и найти верные слова.

Лем скоро начнет зарабатывать на сценариях, а я буду работать руками. Как мне кажется, он так и не научится хорошо писать.

Мне давали роли в студенческих фильмах. Той осенью я снялся у студентки Алексея Учителя Саши Лихачевой. Хорошая интеллигентная девушка, мы подружились, хотя, как мне казалось, ей не хватало огня в работе. Фильм в итоге не получился, как это обычно и бывало, но мы начали общаться. Один раз я встретил ее в столовой, с ней была одногруппница Женя.

– Жека, напиши мне сценарий, – сказала мне Саша Лихачева.

Она сказала, что прочитала мои рассказы и мы можем сработаться. Я обрадовался, потом застеснялся, потом вспомнил Данияра и чем всегда кончаются такие планы. Ее подруга Женя смотрела на меня молча. Меня это и нервировало, и распаляло: взгляд Жени пронизывал насквозь, хотя ничем кроме формальных приветствий вслух мы не обменялись. Я сказал, что очень хочу написать сценарий под себя, чтобы дебютировать как молодой суперталант, актер и сценарист. Это будет фильм про человека, который приходит провериться на венерические болезни, но его сталкивают в люк в стене. Человек оказывается заключенным в лаборатории, что-то между тюрьмой и психушкой, где над ним проводят опыты: заставляют каждый день пить разные таблетки и заниматься сексом с красивыми и не очень девушками.

– А чем все закончится?

– Это нам и нужно решить. Думаю, все закончится тем, что никаких венерических болезней нет, что все есть отражение нашей воли и мир – театр, наша сексуальная фантазия, желание залезть обратно в маму.

– И как мастера такое одобрят? – спросила Саша Лихачева.

– Да плевать на мастеров. Мне не нравится, что снимает твой мастер – он просто паразит. Я хочу написать гротеск, и драму, и фантасмагорию. Наше общество будет показано через пример лаборатории, в которой над людьми проводят секс-эксперименты. Все мы – подопытные кролики. Если Учитель (разве он снял хоть один хороший художественный фильм?!) это не одобрит, значит, мы на верном пути. Давай бросим ВГИК, чтобы снимать хорошее кино.

Я разошелся. Ее мастер, сказал я, бездарный человек, просто умеет находить деньги на свои проекты. Вампир старой школы, но после революции, когда мы придем к власти, эти гнусные функционеры наконец столкнутся с реальностью. А пока пусть кайфует: окружил себя красивыми, чистыми и образованными девчонками-писечками, как Саша или, вот, Женя, из якобы существующего среднего класса. Разве взял бы он меня к себе в мастерскую? Никогда. Я вижу его как облупленного, хотя даже не знаю, как он выглядит. Зато вы ему нужны.

– Потому что он пьет, пьет потихонечку вашу силу. Нюхает ваш запах. Пока вы ловите его пустые слова.

– Б-а-а-а, – сказала Саша Лихачева. – Не понимаешь, о чем говоришь.

Да, я понял, что увлекся. Поглядывал на Женю. Приняла ли она мой вызов? Оценила, что я посвятил ей эту зарисовку?

– Ладно, пока. Приятно было познакомиться, – я протянул руку Жене, пожал ее.

Меня как током ударило. Она точно приняла вызов и ответила мне незамедлительно. Впервые в жизни я услышал чужой голос у себя в голове:

– Я хочу тебе отсосать.

Было или не было? Я поднялся из столовки в аудиторию и не мог ни о чем думать. Она это сделала умышленно, или это проделки похмельного мозга?

Вечером Женя добавилась ко мне в друзья во «вконтакте». На аватарке у нее стояло фото накачанного негра. Даже это удивительным образом работало на нее. На женственную, но распущенную, чистую снаружи, но грязную и эмоционально сильную внутри – такой я ее выдумал. Женя, – говорил я, перекатывая во рту ее и мое имя. Мой антагонист, моя тезка из другого мира. Завязалась переписка. Это был первый в моей жизни подобный флирт – петтинг подтекстом.

За двадцать минут обсудили любимые книги, фильмы, поделились фактами своей биографии: Женя пожила в Европе, пока я рос в Сибири, и была, как и Сигита, старше меня на два года. Но все это лишь поверхность, на самом деле я совершал какой-то внутренний переворот, водил своим пролетарским членом по ее мидл-класс половым губам.

Позвонила Сигита и попросила приехать к ней. Она только что потеряла сознание в аптеке. Врачи сказали, что это то ли паническая атака, то ли сосудистая дистония.

– Это что такое вообще? Болезнь творческих людей? – спросил я. Меня испугало и расстроило то, что все это происходит в такой момент. Неужели мы настолько сильно привязались друг к другу, что моя эрекция на другую вырубает Сигиту в прямом смысле слова.

– Не ругайся на меня. Мне плохо, – ответила тихонько Сигита.

Начались первые морозы. К метро я шел по корочке льда, то дразня себя, то ругая. Я заночевал у Сигитиной мамы. Когда сама Сигита уснула, долго лежал там в ванной с книгой, на которой не мог сконцентрироваться. Не знал, что мне делать. Мне казалось, что моя простата болит из-за недостатка секса. Хотелось настоящих ярких оргазмов, страсти, минетов, плоти. Я лежал в воде и направлял теплые струи душа себе под мошонку, было очень приятно. Я чувствовал жизнь в простате, подавляемое желание, энергию, которая перегнивает во мне.

Они как будто лежали голые: Женя, мой персональный пропуск в мелкобуржуазную идиллию, внучка советского кинематографического классика, манила меня. Вставить ей было все равно, что порвать пленку, отделяющую меня от реальности обеспеченных людей. Деньги и предметы меня не особо интересовали, но очень важно было стать путешественником между мирами, и пока я знал только свой мирок, а мне хотелось заглянуть в другой – прямо в своей оборванной одежке.

И Сигита – близкая моя душа, родное прекрасное дно, с ее беспомощностью, простой мамкой, всю жизнь пытающейся добиться достатка, и отцом, неизвестно куда пропавшим литовским моряком.

А между ними я, хватающийся за обеих.

Сигита еще несколько дней мучилась паническими атаками, а потом они с мамой пошли гулять и подобрали больного щенка. Она позвонила и попросила неделю не проведывать ее – у них в квартире теперь жила чесотка.

– С добром всегда так, – прокомментировал ситуацию Михаил Енотов. – Будь готов и к проказе, и к чуме, если встаешь на его сторону.

– Причем тут добро или зло? – говорю.

– Ну как. Они попытались вылечить щенка. Такие вещи наказываются.

Моя девушка кормила щенка из пипетки и лечила чесотку у себя дома на «Алексеевской», а я вечерами переписывался с Женей, сидя на старом стуле в общаге. Один наш разговор начался с того, что она похвалила рассказы, которые я пишу, то есть мою будущую книгу, а закончился ее фразой:

– Я люблю сосать член.

Так я перестал сомневаться: она читает мои мысли. Настолько я был примитивен. Мне нужен секс с Женей прямо сегодня – тогда все и решится, сказал я себе, и тут интернет закончился. Был темный вечер. Нужно было звонить ей, спровадить Михаила Енотова и расчехляться. Но он, похоже, последние дни тоже читал меня как газету.

– У тебя появилась новая цыпа? – спросил Михаил Енотов. – Я сегодня никуда не уйду. За тобой нужно следить.

– Я же взрослый, – возразил я.

Он сказал, что идея не очень хорошая. Лучше потерпеть, пока Сигита вылечит чесотку, поставит на ноги щенка, сама оклемается от своих панических атак. Тогда я уже расстанусь с ней и начну спать со своей новой бабой. В такой же суматохе он не готов освободить комнату для моих потрахушек.

Я постучал в дверь к Доктору Актеру.

– Док, пожалуйста. Мне нужен твой логин и пароль. Завтра я закину денег на интернет, а сегодня дай попользовать.

Доктор Актер вообще был не жаден, но на этот раз удивил.

– Не могу, – серьезно и даже испуганно сказал он.

– Как это?

– Не могу, – повторил Доктор Актер.

– Да что значит не можешь? – заорал я, как будто это был вопрос жизни и смерти. – Продиктуй или напиши на бумажке. Я подключусь со своего компа, но не буду смотреть порнуху, просто переписка у меня! Все нормально будет с твоим трафиком.

– Не могу, – твердо сказал Доктор Актер. – Это мой пин, это мой логин. Все равно что ты будешь спать с моей девушкой.

Я вернулся в свою комнату и несколько раз пнул шкаф. Михаил Енотов лежал на своей кровати с книгой Дмитрия Орехова «Два будды».

– Ого, как припекло, – сказал Михаил Енотов. – Но Док, конечно, тоже странно себя ведет.

Мой мобильник звонил. Это была Женя. Я вышел в коридор и сказал ей неожиданно истерично:

– Я не такой! Мне надо определиться, я не могу сидеть на двух стульях сразу! – и бросил трубку.

Тут же позвонила Сигита.

– Ты почему не звонишь? Поговори со мной. Ты не скучаешь? – спросила она.

Стараясь успокоиться, я поговорил с ней. Просто без подготовки решил ей все выложить, чтобы не зайти дальше.

– Слушай. Я немного влюбился. Но я хочу остаться с тобой.

Сигита не плакала, не ругалась, но была расстроена. Договорились, что будем держаться нашего союза. Когда я закончил разговор, сразу получил эсэмэс от Жени:

«Тогда сиди на своем старом проверенном стуле:(».

Мне нужно было успокоиться. Я решил принять ванну. Всегда брезговал это делать в общаге, но сейчас было все равно. Сполоснул рыжую от ржавчины ванну, набрал воды. Было хорошо. Я слышал, что Доктор Актер вышел в коридор и говорит Михаилу Енотову:

– Стасик, угомони своего бешеного друга. Почему он так себя ведет? Я ему не младший брат!

Он ответил Доктору Актеру что-то насчет того, что зажать интернет для соседа как минимум нелепо.

Я занырнул с головой, чтобы спрятаться от смущения, чуть подавился водой. Выждал, когда их диалог закончится, и вынырнул, отплевываясь.

Джинсы валялись на полу, телефон лежал в кармане. Я уже немного расслабился, когда пришло еще одно сообщение. Вытер руку и прочитал:

«Я у общаги. Внизу. Жду тебя».

Через пять минут мы целовались на крыльце и пили коньяк, который Женя привезла с собой. Меня быстро шибануло. Как во сне, мы валялись на диване в фойе шестого этажа, потом я пытался ее раздеть на кухне своего десятого на деревянной лавочке. Еще она сидела на плите, скрестив ноги за моей спиной, я терся ширинкой ей между ног через колготки. Мы гуляли по акведуку и уговаривали пьяного бомжа встать с замерзшего тротуара. Женя уехала под утро, оставив меня со стояком и пытающимся понять, что же это было.

Моя намечающаяся интрижка сработала быстро и терапевтически: у Сигиты прошла и чесотка, и панические атаки. Через пару дней она изъявила желание вернуться в общагу.

Только вот щенок умер. Вроде бы начал выздоравливать, даже играть с Оскаром, а потом опять слег и уже не вставал. Вызывали ветеринара, но и тот не смог помочь.

Начались морозы, и я тащил труп щенка в пакете. Сперва было нормально, но когда тело заледенело в жутко неудобной позе, а пакет порвался, стало казаться, что это полуметровое тельце весит тонну. Сигита шла рядом, я останавливался каждые двадцать метров: поворчать, перехватить, отдышаться. Мы немного проехали на троллейбусе, потом тащили его от остановки. План был такой: попросить у наших вахтерш лопату и закопать его в парке за улицей Касаткина.

В этот вечер было слишком холодно, где-то минус двадцать. Я прикинул, что мне не раскопать землю в такую погоду. Спрятал труп щенка за мусоркой. На следующий день было немного теплее. Я предложил Джиму помочь мне. Неожиданно он отказался.

– Как это? – спросил я наивно. – Ты же христианин.

– Ну и что? – ответил Джим. – Выбрось труп в мусорку. Это же не человек. У него души нет.

– С ума спятил? Как это нет души? Это же не кусок пластмассы, а зверь. В мусорке он оттает и будет вонять. К тому же этот пес был дорог моей девчонке. Надо его похоронить нормально.

– У меня были щенки, и они умирали. Я с ними не церемонился, – так сказал Джим.

Перед Михаилом Енотовым я чувствовал себя виноватым, не стал просить его о помощи. Но со мной пошла сама Сигита. В парке было тихо, прохладно, хорошо. Я управился быстро, выкопал маленькую, но глубокую могилку, уложил туда труп щенка. Мы проводили его минутой молчания, после чего я закопал яму. После похорон мы поехали в гости к Сигитиной подруге. Подруга напилась и поругалась со своим парнем. Мы с Сигитой заперлись в ванной, чтобы не слышать ссоры, целовались, ласкали друг друга. Как в первый раз. Подруга долбилась в дверь, кричала, что ненавидит своего парня. Мы решили не открывать. Подруга грозилась выкинуться в окно. Ее парень молчал и молчал, но потом тоже начал орать:

– Да делай уже что хочешь, только не вопи!

Людям нужны драмы, оба они тоже были сценаристами. Мы с Сигитой улеглись на голый кафель. Я пообещал больше не переписываться и не встречаться с Женей.

Рассказы Зоберна перевели на голландский и издали книгой. Переводчица с кафедры славистики наткнулась на его прозу в журнале «Новый мир», и завертелось. Я и обрадовался за него, и завидовал. И удивлялся, что это сработало: эти рассказы, технично написанные, были лишены личности и походили на хорошо выполненные старательным, но не очень изобретательным роботом упражнения.

– Ты глуп еще, – говорил мне Зоберн. – Тебе надо учить историю и философию. Тебе надо писать на разные темы. Все есть упражнение.

– Мне нравится писать то, что лечит меня. Тогда оно и на другого подействует.

– Кого ты лечишь? Вырастай уже.

Книга называлась «Тихий Иерихон»: в одноименном рассказе горнист проснулся на развалах СССР, и его избили гопники, в другом – Ленин утонул в молодости, переходя залив по льду. На русском еще не было книги. Гонорара Зоберн не получил, зато скатался на несколько дней в Амстердам, пожил в двухэтажном доме издателя, погулял, провел презентацию, вдохновился писать дальше.

В гостях у Зоберна я выпил коньяку, он угощал.

– Я подписал там сорок книг! – хвастался Зоберн и показывал фотографии, на которых то сидит за столом с переводчиком, то подписывает книги авторучкой, а также отдельно – его красивая книга на фоне улиц среди инопланетной жизни.

Потом Зоберн подвыпил и сказал:

– Я не хотел тебе говорить раньше времени. Но я продал рассказ в наш «Эсквайр». Скоро выйдет.

– Везучий сукин сын.

– Я профессионал. А ты еще сопляк.

– Повторяю: везучий сукин сын.

– Везучий на восемь тысяч рублей.

Такой у них был гонорар, это вам не толстый журнал! Мы открыли мои рассказы на «Прозе. ру» и стали выбирать, какой мог бы подойти для «Эсквайра».

– Они понемногу начинают публиковать русскую прозу. Можно попробовать толкнуть и твой.

Два рассказа Зоберн сохранил себе, чтобы якобы отнести в «Эсквайр», чтобы у них было из чего выбрать. Время было позднее, я стал собираться домой.

– Только обязательно удали все тексты с «Прозы. ру». Пусть они будут только в «Журнальном зале».

Я пожал плечами. Может – да, может – нет.

– А книга? – спросил я. – Подаришь экземпляр?

– Зачем тебе на голландском? Будет на русском, тогда и подарю.

– Твои рассказы я и так читал. Мне нужен этот магический амулет, чтобы писать лучше. На удачу.

Зоберн зажал книгу. Осталось всего восемь штук, оправдывался он. Трамваи до общаги уже не ездили, и я шел ночью по путям. Как он это делает, думал я. Ведь его тексты просто дают легкую игру для ума, не вызывают сопереживания. Мои тексты хуже? Я ищу и болею, а Зоберн просто играет. Мне же пишут люди, что они читают и перечитывают то, что я написал. Я точно знал, что у Зоберна было меньше читателей, но он умудрялся вплетать какие-то маркеры, на которые клевали так называемые «профессионалы». Не завидуй – анализируй. Я нелюбопытен и труслив даже в мечтах – пока пишу в редакцию письмо, желая выиграть футболку с цитатой Микки Рурка из рубрики «правила жизни», умный и смелый Зоберн идет в редакцию, рассказывает сказки о своем величии и продает рассказы.

Шагая домой по мокрому московскому асфальту, вверх по родной уже улице Бориса Галушкина, я вспомнил одну ситуацию. Мне позвонили и позвали на опрос. Нужно было собрать компанию из четырех человек для дегустации пива. Заполнить анкеты, в них по вкусу оценить сорта. Вознаграждения не было, зато участники после работы могли несколько часов пить это никак не маркированное пиво в любых количествах. Мы с Михаилом Енотовым думали, кого еще позвать. Нужна была команда хороших писателей, чтобы это была не простая пьянка, но таинство и симпозиум. Я позвал Зоберна и еще одного друга, с которым тоже был знаком с «Дебюта» – Стаса Иванова, публиковавшегося под псевдонимом Зоран Питич.

Питич был парень простой, коренной москвич из Марьино, пишущий свои странные и пронзительные приключенческие и псевдонаучные повести. В то время он еще не рекламировал активно в соцсетях свои книги, не был помешан на юных читательницах и не лайкал всех знакомых и незнакомых девушек. Питич был в расцвете: любил угостить друзей пивом, пошататься по улицам в своей бессменной черной кожанке. Он был старше меня лет на шесть и на два года старше Зоберна.

Зоберн опоздал почти на час, а мы не могли начать без него. Нас должно было прийти четверо: только тогда пустили бы за стол. И вот появился Зоберн, в своей вечной джинсовке, которую он носил и под курткой зимой, брюках и туфлях и с папочкой под мышкой, серьезный и насупленный, пока не встретится с тобой взглядом, и иронично-насмешливый, как только сфокусирует взгляд на тебе. Мы поздоровались и прошли в гостиницу, в конференц-зале которой проводился опрос. Столы были расставлены как в ресторане, многие дегустаторы уже были пьяны. Пиво было не самое вкусное, такое же как подают в обычных дешевых барах или КиЭфСи. Всего два вида. Нам принесли по два стакана на брата, мы тут же начали пить и болтать. Зоберн попробовал одно, второе и как-то поскучнел, разговаривать ему не хотелось. Женщина, которая нас обслуживала, принесла анкеты. Михаил Енотов сказал ей, что мы известные писатели и чтобы она эти анкеты сохранила для потомков. Зоберн спросил, есть ли еще какой-то сорт, с иным вкусом. Пока мы втроем радовались и быстро расправлялись с ослиной мочой, влитой в наши стаканы, Зоберн оглядывал публику, брезгливо смотрел на стаканы. Он заполнил анкету, встал и пожал нам руки со словами:

– Унылая вечеринка. Вынужден откланяться.

Мы по разу высказали возражение, но он сказал, что принял решение поработать сегодня. Мы смотрели, как он выходит из зала, я взял его стакан и стал допивать. Михаил Енотов взял второй. Питич покачал головой – он вообще недолюбливал Зоберна – и сказал:

– Ч-че это он? Лучше бы я Свята из Марьино взял.

Зоберну надо было оберегать свой талант, чтобы через десять лет дебютировать с идеальным первым романом, лучшим в нашем поколении, книгой с нескромным названием «Автобиография Иисуса Христа». Он планировал карьеру великого писателя, мы же были бродягами, панками. Нам просто нравилось пить плохое пиво.

В ларьке возле общаги я купил еще полторашку. Поднялся к себе – Михаил Енотов уже готовился ко сну. Сигита сегодня была у мамы.

– Будешь? – спросил я.

– Не, я уже спать.

Меня почему-то это очень обидело.

– У Зоберна взяли рассказ в «Эсквайр», ты представляешь себе?

– У него там знакомые?

– Нет, он просто взял и отнес туда рассказ. Сказал им, что его книга вышла в Нидерландах и что он скоро станет новым Пелевиным.

– Так попробуй и ты отнеси. Не думаю, что ты намного хуже.

Не помню точно, что случилось со мной, но я разозлился на Михаила Енотова. Мы начали бороться. Он в пижаме, а я – еще в куртке и шапке. Потом я ударил его в грудь с криком:

– Я обезьяна!

В ответ он пнул меня по яйцам. Но несильно. Я отвалил, пошел умыться, потом вернулся в комнату. Постоял посреди нее, потом начал раздеваться ко сну.

– Спокойной ночи, – сказал я, укладываясь. Он ничего не ответил. – Извини меня. Я просто борец. Я сильная обезьяна.

Утром я убирал постель, а Михаил Енотов сказал, задумчиво глядя на лимузины под окном:

– Думаю, пришло время съехать с твоей комнаты.

На всякий случай, чтобы он действительно не съехал, я решил бросить пить. Пора, подумал я.

Боялся, что мне будет очень сложно перестать бухать, но только первые пару недель уходил к себе, когда намечалась пьянка. Скоро я уже спокойно мог присутствовать при возлияниях, пил чай или минералку и как будто пьянел вместе со всеми. В голове приятно прояснилось, появилось желание делать утреннюю зарядку. Пару раз я даже сходил на тренировку по каратэ (мой одногруппник был тренером и предложил заниматься у него бесплатно). Сигита продолжала пить, если приезжала в общагу, но все-таки в такие холода предпочитала проводить время у мамы. Чаще я приезжал к ней, чтобы выгулять собаку, переночевать, спокойно почитать, попридумывать сценарии, которые мы никогда не напишем.

Я продолжал писать учебные задания. По субботам мы читали их вслух. Наш мастер Бородянский прикрывал глаза, когда слушал, чтобы не пропустить ни одного слова и визуализировать картинку. Второй мастер Ольга Валентиновна тоже была начеку, делала пометки ручкой. Бородянский давал советы более глобальные, Ольга Валентиновна помогала как опытный редактор. У меня было несколько работ, которые они высоко оценили: немой этюд, разговорный этюд, короткометражка, экранизация рассказа Шукшина «Стенька Разин». Некоторые задания я вообще не выполнил или бросил на середине. Я выбил себе разрешение писать полнометражный сценарий раньше времени, но и его бросил. После первого нашего сценария с Сигитой, который все расхвалили, но никто не поставил, меня охватывала тоска от этой схематичной записи: интерьер или натура, время действия, ремарка, имя героя, диалог. Никакой лирики, никаких мыслей.

– Вы должны поверить в структуру, Женя, – говорила Ольга Валентиновна. Но все во мне восставало против. Не хотелось верить в правила драматургии, в то, что фильмы и жизни подчинены каким-то дурацким законам.

На Новый год трезвый слонялся от комнаты через коридор до кухни, где был накрыт стол, смотрел на пьяных студентов-товарищей и грустно наслаждался своим состоянием. Надо бросать учебу, думал я. В этом году я ее брошу. Сценаристом становиться я не хочу, выход один: жить, работать кем получится и понемногу писать, накапливая капитал случайных строк и открытий.

От трезвости писать больше или лучше я не стал, зато скопились деньги на поездку в Казань в гости к семье Михаила Енотова. Я поехал туда на каникулах после сессии. Без Сигиты – она сказала, что за это время постарается написать пару серий и заработать для нас денег. Нарисовался какой-то сомнительный продюсер, и они разрабатывали сериал про адвоката в девятнадцатом веке.

У Михаила Енотова знакомый работал в клубе «Маяковский. Желтая кофта», и он предложил выступить там группе ночные грузчики. Саму музыку этот знакомый даже не послушал. Просто почему-то оказалась свободная дата – День святого Валентина. Что нам надо по райдеру? – спросил знакомый. Михаил Енотов тоже устроил себе разгрузку от алкоголя, поэтому первый в нашей жизни райдер был такой: четыре бутылки «Баварии» (она оказалась вкуснее «Балтики») нулевой и упаковка мармеладок «Харибо» со вкусом кока-колы. Но когда мы пришли в клуб в назначенный день и время, не обнаружили в гримерке ни пива, ни мармеладок.

– Ну я так и знал, – сказал я. – Зачем он тогда спрашивал?

– Может, решил, что это шутка.

Мы сами сходили за своим райдером, а когда вернулись, охранник не хотел нас пускать.

– Это безалкогольное пиво, – сказал я. – Его не подают на баре. И мы сегодня выступаем.

Михаил Енотов позвонил знакомому, он забрал у нас из рук пакет с бутылками и провел через охрану.

Нам представили звукорежиссера, и мы пошли настраивать звук. Минус звучал очень плохо, голос ненамного лучше.

– Вы как это сводили вообще? – спросил звукорежиссер.

В зале уже были люди, они ели и выпивали. Парочки целовались, праздновали, кормили друг друга с вилки, вытирали друг друга салфетками.

Концерт в этот день не был никак обозначен, не говоря уже о попытках привлечь целевую аудиторию. Вход, естественно, был свободный. Когда мы чекались, кто-то из людей крикнул:

– Включите нормальную музыку!

– У нас отличная музыка, – неловко огрызнулся я в микрофон.

– Давай, читай, не отвлекайся, – сказал звукорежиссер.

Я отвернулся от зала в сторону кулис и продолжил бубнить свои стишата.

Когда мы выступали, на танцполе было два человека: единственный фанат «ночных грузчиков» в Казани Евгений Запылкин и родной брат Михаила Енотова Кирилл Маевский – восемнадцатилетние парни.

– Приятного аппетита, уважаемые влюбленные, – сказал я, и мы начали.

Вдали прямо напротив сцены сидел за столиком отец Михаила Енотова, интеллигентного вида моложавый очкастый клерк. С ним были какие-то подруги семьи, они наворачивали мясцо, выпивали водку и поглядывали, как мы нерешительно топчемся по сцене и произносим текст:

стать взрослым

значит жить в чужом городе

с той, кто хочет родить от тебя в следующем году

иметь возможность выбирать

растить ли бороду

выгребать очистки из раковины рукой и готовить еду

На Михаиле Енотове был свитер «Хьюго Босс» за двести рублей из магазина «Сток», мне он предлагал надеть «Лакост» за девяносто. Для меня это было слишком, я остался в толстовке. Михаил Енотов в середине сэта все-таки снял «Хьюго Босс», под которым была самодельная футболка с принтом, вершина нашего совместного юмора – две похожие морды, как будто братьев: Сартр и Петросян. И подпись: «Who is who? Евгений Ваганович Сартр / Жан-Поль Петросян». Мы читали и читали свои странные тексты, людям было тяжело, но они терпели. Кто-то даже жиденько хлопал. Закончив, я испытал облегчение. Евгений Запылкин, впрочем, получил удовольствие, он даже двигался и знал слова. Звукорежиссер сказал:

– Ребята, у вас отличные тексты. Просто супер.

Первая профессиональная похвала.

Вечером мы играли в приставку дома у Михаила Енотова, и Кирилл Маевский говорил:

– Ты же учишься у Бородянского?! Он великий сценарист. Я посмотрел «Курьер» и «Афоня», и хотел бы я тоже учиться у него.

– А у Арабова, как твой брат? Говорят, он бог независимого кино и лучший лектор нашей шараги.

– Арабов лох! – вдруг заорал Маевский. – Вот Бородянский великий! Я бы у него отсосал!

У Маевского была странная привычка, он все время дергался, шевелился, иногда начинал двигать руками, будто играя на невидимых барабанах. Он был очень подвижный, высокий и худой пацан, все в нем ходило ходуном: и интонации, и лицо, и тело. Ему надо было сниматься в кино или играть в театре. Но становиться актером он не хотел. Маевский тоже написал пару рассказов, один из них, точно помню, назывался «Как я пошуршал с Яной» – про журналистку Яну Чурикову, которая вела программу «12 злобных зрителей» на MTV, и молодого террориста, и пробовал поступить во ВГИК, но не прошел предварительный конкурс. Теперь учился в Казани на пиарщика. Еще он играл на басу. Через два с половиной года он будет играть со мной в группе.

В поезде мне было тревожно, выспаться не мог. Задремывал на какое-то время на верхней полке. Мне снилось, что бутылка пива оказалась в моей руке и стремится в рот. Раньше таких снов не было. Я чувствовал запах алкоголя, он проникал в меня насильно. Я перевернулся на другой бок, опять задремал, но тут встал член, да так болезненно, что я начинал тереться о матрас и вроде бы даже стонать. От этого проснулся. Тогда я включил плеер и просто уставился в потолок.

На соседней полке ехала девчонка, моя ровесница, она тоже не спала. У нее на постели валялась новая книга писателя Минаева «The Телки». Я боковым зрением рассматривал девчонку. Вдруг она помахала мне рукой. Я вытащил наушник.

– Куришь? – спросила она шепотом.

– Иногда. Но сигарет нет.

– У меня есть.

Мы пару часов проболтали в тамбуре. Она тоже была студенткой, не сказать, чтобы особенно красивой, но живой и приятной. Я дал ей плеер, а сам читал ее книгу, подсвечивая себе фонариком с телефона. Прочитал страниц тридцать и протянул ей обратно. Книга оказалась не очень интересной.

– Зря, – сказала она. – Потом окажется, что у него ВИЧ.

– Ладно, ты уже все равно рассказала.

Когда поезд приехал, мы обошли вместе Казанский вокзал, перешли дорогу до метро и по ее инициативе обменялись номерами телефонов, чтобы не позвонить и не написать друг другу.

– Ты идешь?

– Нет, меня сейчас парень встретит.

Странно спускаться в метро, когда ночь не спал. Шум подземной дороги, эхо чужих проблем и безумия, шлейф поездов затягивает упасть на рельсы. По-моему, площадь Трех вокзалов – место, в котором торжествует нечистая сила, я больше таких нехороших мест не знаю.

Когда я перешел на оранжевую ветку, там почти никого не было. В этой пустоте стряхнуть с себя наваждение – вспыхнувшее желание к незнакомке. Сигита должна встретить меня, и мы проведем вместе несколько дней, пока еще Михаил Енотов остается в Казани. Может быть, даже сходим в кино. Ведь я уже столько времени торчу в институте кинематографа, но еще ни разу не ходил в кинотеатр. Каждый раз собираюсь, но что-то мешает. Только в видеосалон ходил в детстве.

Ехал в лифте, и у меня началось нехорошее предчувствие. Я знал: что-то будет не так, совершенно точно знал. Прошел до своего блока, открыл дверь. Уже в коридоре несло табаком и прокисшим пивом. В комнате никого не было. Только окурки, пустые бутылки, пролитое на пол бухло. Я упал на кровать и сказал:

– Хватит.

Она прекрасно знала, когда приеду, но приготовила мне такой подарок. Я чувствовал обиду и усталость. Конечно, и сам я не подарок, но это все было чересчур. Чтобы отвлечься, я взял ручку и бумагу и стал выписывать слева свои недостатки, а справа Сигитины: «Агрессивный, зануда, заносчивый, закомплексованный, озабоченный, грубый, глупый, необразованный, неверный / ленивая, необязательная, легкомысленная, врунья». У меня как будто было гораздо больше недостатков, но это не успокаивало. Хотелось упасть и прижаться каждым сантиметром лица к линолеуму. Хотелось, чтобы она почувствовала, какую боль мне причиняет.

Оставалось немного денег, как раз, чтобы купить билет домой в Кемерово. Мне очень захотелось провести время с родными и друзьями. Я поехал на Рижский (ближайший к общаге) вокзал и купил билет на поезд, чтобы уехать сегодня же. Прямых до Кемерова не было, они ходили через день, но была возможность купить билет до Новокузнецка. Вернулся в общагу: Сигита так и не появилась, но втайне от себя я на это надеялся. Она извинится: немного не рассчитала, вечеринка вышла из-под контроля, прости меня, любимый, – и мы вместе пойдем прогуляться до вокзала, чтобы сдать билет, заодно выветрится ее похмелье. Два часа я убирался. Похоже, она не застанет меня за мытьем пола от липкой пивной слизи, за вытряхиванием окурков из чашек.

Я остервенело отмыл пол, протер столы, собрал и помыл грязные кружки, собрал разбросанные вещи в шкаф. Никогда еще тут не было так чисто. Вот она, моя комната, нужно было бежать отсюда.

Есть особо не хотелось. Я купил в дорогу только сигарет, два банана и два литра воды. Со мной ехали нормальные пассажиры, спокойные, никто не пьянствовал, дети не визжали. Лежал на верхней боковой полке спиной к проходу. Просто думал много часов, какие-то образы мелькали, как при отравлении. Потом сходил покурить в тамбур, но меня сразу затошнило, выпил воды и через силу съел эти два банана. У меня оставалось сто рублей, не считая денег на две маршрутки, чтобы добраться до дома. Поезд остановился на какой-то станции, стоянка двадцать минут. Можно было купить четыре пирожка, но я положил денег на телефон и позвонил Сигите.

– Почему ты так поступила? – спросил я без приветствия.

– Ты чего, кисонька? – спросила она. Было понятно, что она сейчас спала. – Ты где? Ты вернулся?

Я нажал отбой и решил использовать только эсэмэс для дальнейшего общения. Писал ей, что мне это надоело и что я уехал. Она делала вид, что ничего не понимает. На какое-то время я выключил телефон. Путь от Москвы до станции «Промышленная», где мне надо было выходить, занимал пятьдесят четыре часа, и проехал я пока только четверть пути. Я не хотел ни спать, ни есть, находился на границе миров – внешнего и мира моих грез.

Наверное, любые отношения сложны. Ничего не изменить, ты вызреваешь где-то на полузабытой богом Металлплощадке, гопник, мечтающий писать книги и реп. Параллельно во Владивостоке растет девчонка. Оба вы имеете психологические травмы, зажимы, обиды на взрослых, внутренние противоречия и, возможно, какие-то таланты. Оба вы хотите противоположных вещей одновременно. С одной стороны, жить в комфорте и растить детей. С другой стороны, избавиться от его признаков и изучать мир иначе, голышом ходить по нему, и чтобы произведения искусства осыпались во все стороны, и плевать, что скопишь, наживешь, и на здоровье плевать. Она вкусно пахнет, в ней тесно, но она убегает, когда ты делаешь все, чтобы вам было хорошо. Когда она становится ласковой и податливой и готова сделать все для тебя, сам начинаешь воротить нос и засматриваться на других. Неужели я увижу Мишу и Тимофея, моих друзей. Увижу своего отца. Нужно отвлечься. Нужно остаться одному на время. Все само разрешится.

На станцию «Промышленная» поезд приехал в четыре утра. Было минус тридцать, а на мне не было подштанников. О главном я и забыл. Ноги сразу начали зудеть, кожа покрывалась аллергическими коростами, джинсы стали дубовыми. Я добежал до здания маленького вокзала, стараясь не вдыхать холодный воздух, обжигающий зубы.

В помещении никого не было, присесть было негде. Зато было тепло. Коридорное помещение, окошко нерабочей кассы, дверь в дежурку, тусклый свет. Проход в зал ожидания был оклеен лентой, как место преступления, так что торчать предстояло здесь, в коридоре. Присел на корточки и настроился ждать два часа до отправления моей маршрутки. Какой-то бомж вошел с улицы и направился через коридор в зал ожидания. Спокойно перешагнул через ленту и скрылся во тьме. Оттуда скоро раздался его храп. Открылась дверь дежурки, вышел мент, равнодушно взглянул на меня и прошел в зал ожидания.

– Вставай, сука!

Мент пинками выгнал бомжа в коридор. Теперь мы сидели здесь вместе: я и бомж. Я дал бомжу сигарету, но он не спешил курить. Оттаивал, вонял. Кряхтел.

– Ты откуда сам? – спросил бомж у меня.

– Неважно. Из мелодрамы выпал.

– Из мелодрамы? Любопытно.

– Подремать хочу.

– Все. Не трогаю. Не мешаю.

Так мы и досидели рядом с ним. Он еще поглядывал на меня, но больше не решался заговорить.

До кемеровского автовокзала доехал нормально, было сидячее место, и мне даже удалось крепко уснуть на полчаса. На улице стало немного теплее, была возможность прямо здесь сесть на рейсовый автобус, но его нужно было ждать минут двадцать. Я решил пройти пешком до маршрутки. Это было ошибкой. Я попал в самое пиковое время. Со мной в салон набилось очень много людей, и маршрутку сильно трясло, особенно сзади. Голова немедленно вспотела, пот катился по лицу, я снял шапку и вытянул руку вверх, зажатый между людьми. Второй рукой вцепился в свою сумку, которую держал у туловища. Если на улице был мороз, то здесь была настоящая сауна. Сам салон пропах бензином, а от людей, их курток и шуб исходило душное тепло. В глазах темнело, и я начал задыхаться. Дверь была в метре от меня, но я не мог пошевелиться, так сдавило со всех сторон. Вдруг какая-то женщина влепила мне пощечину.

– Откройте. Выпустите его. Парню плохо, – дала она несколько резких и громких команд.

Странные и слаженные усилия пассажиров (как говно из кишки) вытолкнули меня на улицу через заднюю дверь. Только шапка осталась в маршрутке. Я почти ничего не видел перед собой, кроме смутных контуров остановки. Мне хватило сил дойти до лавочки, резким движением я забрался на нее, положил сумку под голову и потерял сознание. Какая хорошая шапка была, синяя, полосатая, купил ее в магазине «Сток» всего за тридцать шесть рублей, и ведь даже голова от нее не чесалась.

Раз в день мы созванивались с Сигитой, говорили всего по паре минут. Звонки тогда были слишком дорогие в роуминге, а я уже начал залезать на шею к папе, так что выяснить отношения особо не успевали. Например, она была трезвая и одна, и разговор получался хороший, теплый. Я соскучился – я тоже – все странно – приедешь – поговорим. А раз она явно была пьяна, и я услышал, что она курит (хотя мы договорились, что она бросила), и я сказал: зря ты куришь, зря ты пьешь, пока, не могу сейчас говорить, – и быстро повесил трубку. Я писал роман, здесь, в отцовском доме, на отцовском компьютере, он хорошо продвигался. Бывало, по два-три часа по утрам чеканил почти без перерывов, а потом выпадал из текста, смотрел на комнату, в которой нахожусь, и становилось невыносимо. Писал я такой же, как и эта книга, отчет о своей жизни, и это, конечно, ладно, это терапия, но зачем-то заменил там несколько унылых подробностей такими же, но чуть-чуть другими унылыми подробностями, добавил какой-то тусклой выдумки, и не мог написать иначе. Если твоя книга не очень интересная, так сделай ее хотя бы честной – это правило не удалось не нарушить. Но и дописать надо было.

Как я мог ворваться на книжный рынок с этим текстом, было непонятно. Надеялся, что благодаря этому роману всем станет ясно, что я мощный писатель, а мою историю может примерить на себя каждый. Представление о книгоиздании у меня было размытое.

Вечерами встречался с друзьями.

Пошел гулять с поэтом Игорем Кузнецбергом. Он повел меня в гости к своей девушке, совсем молодой Алисе. Пока я пил чай, они выпили по паре рюмок водки, и Алиса спросила:

– А че Женя такой грустный?

– Че надо, то и грустный. Видишь, трезвый какой.

– С девушкой, – ответил я, – похоже, расстаюсь.

Вот так впервые произнес это, но не ожидал, что наш роман будет заканчиваться и заканчиваться еще много месяцев. Игорь и Алиса выпили еще и как-то странно оживились. Игорь, как из пистолета, выстрелил в Алису из пальца и сказал:

– Повели его к Наташке.

– А она пьет? – спросил я вместо того чтобы спросить, зачем меня к ней ведут.

– Она тоже не пьет! – обрадовалась Алиса.

Мы пошли пешком в странную общагу, где у этой Наташи была своя комната. Обе они (она и Алиса) были студентками какого-то местного ПТУ, но общага была не от учебного заведения, а какая-то блатная. Там жили и взрослые люди с семьями, и вообще комнаты были немаленькие, хорошие. Только туалеты общие.

– Жених твой приехал, – сказал Игорь.

Мне понравилась Наташа. Совсем юная, немного неуклюжая. Красивенькая, глупышка. Лет восемнадцать, внешность деревенская, такая, что хочется потискать.

– Проходите, заходите, – сказала Наташа.

– Спасибо, ребята. У меня сердце прямо оттаяло, – сказал я, разглядывая ее.

Игорь с Алисой занялись друг другом, переругивались, потом страстно целовались, пили водку. Наташа пила какой-то слабоалкогольный напиток, а я пил чай. У нее на стене висела мишень для игры в дартс. Пока мы вдвоем кидали дротики, я попросил ее рассказать о себе, но не стал вслушиваться. Никогда прежде я не кидал дротики, но новичкам везет. Я каждый раз попадал в центр. У меня как будто открылась суперспособность.

– Ты врешь, ты умеешь! – сказала Наташа.

– Клянусь, первый раз.

Потом мы вчетвером сыграли, и я опять всех обыграл. Даже написал эсэмэс Михаилу Енотову: «U menya otkrylsya odin talant! Ya neploho igrayu v dartz = ya ne obez’yana». Потом мы целовались с Наташей, я стал ее называть «молодой женой», а она меня «дорогой супруг». Игорь и Алиса нам аплодировали и радовались, что образовалась пара. Назавтра Наташе нужно было уезжать к родителям в Междуреченск, и я скорее обрадовался этому факту. Решил, что подумаю эти два дня, а по ее возвращении, возможно, поставлю пистон. Скоро мы разошлись.

Разговоры с Сигитой совсем не получались. Она пила с Пьяницей, я знал это.

Позвонил мой друг и одноклассник Вова и сказал, что он в Москве.

Много раз я пытался писать об этом человеке – наверное, самом первом и важном своем друге из детства. У меня всего два друга, отношения с которыми прервались: Вова и Илья Знойный. Возможно, с обоими из-за Сигиты, но про Илью – это, скорее всего, мои домыслы.

Вернемся к Вове. Один раз он чуть не убил меня, когда нам было по восемнадцать. Причина была совсем ерундовая: я напился и хотел поплакать в его комнате, заняв целый диван, а Вова хотел спать. Мы подрались у него дома и у него в огороде, а потом опять дома, и он разбил тяжеленный дисковый телефон о мою голову. Я, кажется, крушил все вокруг, и иначе остановить меня было невозможно. Помню, кругом были следы крови и соплей. Несколько дней я пролежал в больнице, и мы быстро помирились. Позже он вытаскивал меня из вытрезвителя, приходил на помощь, психовал, обижался, что мне чаще перепадает потрахаться (я просто талантливо преувеличивал), признавался в любви и дружбе. Теперь он уехал на Север и должен был там начать работать ментом. Сейчас у него случилась учебная командировка.

– Я в Москве, – сказал Вова. – Еду к тебе в общагу.

– Ты, конечно, молодец. Но я приехал в Кемерово.

– А учеба что? Забил?

– Сейчас еще каникулы. Ну и немного забил, да. Пропущу несколько дней.

– А можно мне вписаться в общаге?

Я прикинул и сказал, что сейчас скину ему номер Сигиты.

– Только мы сейчас в ссоре. Но она тебя пустит переночевать. Заодно присмотри за ней, вроде они там много пьют.

– И что я сделаю? – спросил он.

– Как что? Если увидишь, что какой-нибудь мужик расчехляется, достает свой прибор, сразу бей ему и ей в лицо и звони мне.

Вова засмеялся и сказал:

– Ладно. Так и сделаю.

Накануне приезда Наташи мне приснился странный сон. Я захожу в комнату в общежитие и застаю Сигиту и Пьяницу в постели. Я сажусь на стул и смотрю, как они целуются. Сигита поднимает на меня взгляд, ее лицо заплакано. Пытаюсь сказать: пожалуйста, не надо. В этом сне не могу говорить. Она перестает видеть меня, возвращается к Пьянице, целует ее от шеи, все ниже, грудь, живот. Я не могу шевелиться, вынужден наблюдать. Попытки отвернуть голову отзываются болью в позвоночнике, но я продолжаю сопротивляться, и кажется, что голова сейчас отвалится, хрустнет, и у меня вырывается с визгом:

– Да перестань!

Сказал это уже в комнате, здесь, в родительском доме. Было совсем темно. Так я лежал и говорил себе: «Я все решил, нам нужно разорвать отношения. Слишком тяжело нам вместе». Стояло раннее утро, я вышел на кухню, даже папа еще не встал на работу. Сидел там один, разглядывал часы, висящие на стене. Секунда за секундой, и вот мне уже двадцать два с половиной года, но разве есть время, разве оно существует? Ничем я не отличался от себя в детстве. И если начать упорно вспоминать любой момент прошлого, снова попадешь в него. И никакой разницы между сейчас, и тогда, и тем, что я воображаю себе в будущем. Все это какой-то пустой и скучный туман.

Я встретил Наташу на автовокзале, при ней была тяжелая спортивная сумка с вещами и банками солений, варенья и пакетиками маминых блинов. До ее общаги мы шли пешком, было недалеко. Погода на этот раз была хорошая, около нуля. Я совсем не знал, о чем с ней говорить.

– Ну, и как съездила?

– Все хорошо.

– Чем занимаются твои родители?

– Работают.

В общаге мы сели на диван, оба зажатые. Она дала мне фотоальбом. Я увидел ее где-то на море, в купальнике. Два года назад. На фото ей было шестнадцать.

– Ого, – сказал я. – Это где?

– Севастополь.

– Ты еще девственница тут?

Она ткнула меня локтем:

– Ты чего это спрашиваешь?

У нее зазвонил телефон. Она встала у окна, стала разговаривать со своей мамой. Да, все хорошо, доехала хорошо. Я подлез под нее на корточках и стянул юбку с колготками. Она вертела попой, уворачивалась – я смущал ее и мешал разговаривать. Но я все равно стянул трусы. Ладно, она вышла из своей одежды, и, все еще говоря по телефону, повернулась ко мне лицом, стояла передо мной, надо мной, и ее вагина была на уровне моих глаз. Я припал туда ртом и сразу же отпрянул. Мне не нравился этот вкус и этот запах. Я не то что не возбудился – член даже съежился, будто я окунул его в снег. Чтобы она не заметила моего смущения, я целовал ее ноги рядом с промежностью, а пальцем ковырялся в дырочке, прикидывая, что делать дальше. Она положила трубку на подоконник и легла на диван. Пухленькая, с одетым туловищем, голыми ногами и бритой наголо толстенькой писькой. Будь я пьян, это зрелище меня бы сразу раззадорило. Теперь мой телефон издал звук: я услышал, что пришло эсэмэс-сообщение. Автоматически потянулся ответить, но решил, что это будет невежливо. Снял с Наташи оставшиеся вещи, разделся сам и лег рядом.

Мы целовались, но толку не было. Этот вкус и запах не привлекали меня, я не мог от них отделаться.

– Что такое? – спросила она.

– Ты не могла бы взять в рот?

– Что?

– Мой член, конечно.

Она размякла и обиделась.

Мы накрылись пледом и лежали, голые, под ним, но не соприкасаясь телами.

– Извини, – сказал я. – Не знаю, как делать это с новым человеком.

Наташа уже не обижалась и сказала:

– Да ты чего. Это же не главное.

Она обняла и потыкалась губами в мое плечо. Мы оба задремали, несмотря на то, что еще был полдень. Я даже вырубился ненадолго, так мне стало спокойно.

Когда я проснулся, мой член уже стоял. Наташа все еще полуспала, посапывала и слегка потела, как покушавшая свинья. Я пристроился боком, потыкался, смочил пальцы слюной, раскрыл ее, и дело пошло. Без воодушевления, но все равно – получалось. Она начала постанывать, очнулась, поняла, что происходит. Обезьяна, я это тоже умею, подумал я.

– Дорогой супруг, ты не хочешь надеть презерватив? – спросила она.

Я поднял джинсы, достал специально заготовленный гондон. Протянул ей, но она лишь помотала головой – надевай сам. Что ж, развернул и надел его самостоятельно. Поставил раком. Мы продолжили, все происходило как-то механически, как будто у меня был робот, Жука, а я просто управлял им с пульта. Когда мне надоело, я сосредоточился и кончил. Не было кайфа, но испытал некоторое облегчение. Датчики «лишняя сперма» перестали мигать. Можно ведь было просто передернуть и не испытывать всей этой неловкости.

Гондон и ее ляжки были в крови.

– У тебя начались месячные, – сказал я.

Она с недоумением уставилась на меня.

– Нет. Они не могли начаться.

– А что это?

– Не знаю.

Она стала собираться в душ, поцеловала меня, накинула халат. Не сказать, чтобы она сильно переживала.

– Я слышал, что бывает такое. Остаток девственной плевы.

– Глупость какая-то, – она скривилась и дернула плечами.

Наташа вышла. Я стянул гондон, выкинул его в мусорное ведро. Вытерся какой-то салфеткой и вспомнил про эсэмэс. Это было сообщение от Сигиты: «Ya perespala s tvoim drugom Vovoj».

Сейчас утро понедельника, 19 ноября 2018 года. Есть все условия, чтобы писать, я их каким-то непостижимым образом создал. Такого удобного положения у меня еще не было в жизни. Это и радует, и пугает. Я писатель, это – моя сбывшаяся мечта. Работаю над новой книгой, первой частью большого романа, написав который смогу (если вызреет такое твердое, как смерть, решение) поставить точку для себя в жанре «автобиографическая проза». У меня, к счастью, нет титулов, но есть читатели, которые ждут эту книгу.

Мы поселились в маленькой квартире в Сиолиме. Заработанных мной денег хватит на еду и аренду до марта. Ради этой книги я здесь, а также для того, чтобы немного восстановить психическое и физическое здоровье после очередного тяжелого года.

Последний психиатр, с которым я имел дело, рекомендовал мне пить нейролептики ближайшие два года, потому что у меня якобы развивается параноидальная шизофрения. Бессонницы будут учащаться, если не принять меры, я перестану понимать, где заканчивается реальность и начинается бред. Но я решил, что от нейролептиков будет только хуже. Моя цель – быть независимым от лекарств и научиться самому отсеивать лишние фантазии и страхи.

Еще был врач в хорошей дурке Кащенко, сразу завоевавший мое расположение, потому что внешне походил на рэпера Басту, но и он дал неверные указания. Выпивать алкоголь можно и нужно, сказал он, чтобы успокаивать работу мысли, но в ограниченных количествах, а вот курить гашиш категорически запрещено, потому что это раскрепощает воображение. Сам я считаю наоборот: выпивать нельзя, даже в небольших количествах – нельзя! Нельзя использовать алкоголь как расслабляющее, как средство снять напряжение мозга, для этого больше подходит спорт, чтение, музыка, прогулки, физический труд – что угодно, но не алкоголь.

Смысл алкоголя для меня в следующем: открыть портал в мир хаоса, путаницы и страданий. Пить есть смысл только запоем или до пищевого отравления. Траву же, напротив, я прописал себе в редких случаях, чтобы давать волю воображению, чтобы напоминать: объективной реальности нет, чтобы видеть одновременно разные ее ответвления, правильно понимать время, быстро отправляться в воспоминания, чувствовать связь с миром природы и испытывать животный страх перед физической смертью. Трава идеально подходит, чтобы натренировать себя. Даже если диагноз «шизофрения» правильный, это не повод отключать зоны мозга препаратами и лишать себя уникального видения мира. Нужно просто научиться работать с телом, приучить его спать. Нужно приучить мозг выбирать одну из реальностей как основную.

Дни мои проходят так: просыпаюсь примерно в шесть и пишу тысячу слов «Рутины», используя Google Документы. Потом еду за овощами для салата, и как раз встает моя жена Даша. Я съедаю салат, потом мы на двоих съедаем кокос по дороге на пляж. Там делаем зарядку, купаемся, она топчется по моей спине – это целебно действует на позвоночник. Весь оставшийся день посвящен мелким делам, обсуждению в чатике работы над альбомом группы «макулатура», который сейчас доделываем с командой, безделью, мечтаниям, бытовым спорам. И правкам книги или дописыванию нормы, если не успел с утра.

Даша не может водить скутер, поэтому, можно сказать, мы – как два узника, прикованные друг к другу. Ей приходится быть свидетелем моих творческих терзаний. То я говорю, что это потрясная книга и что, наконец, я свалю с себя этот груз – мою неотрефлексированную молодость. То, напротив, говорю, что нам надо придумать, как стать нормальными людьми, устроиться на нормальную работу, и что невозможно больше водить людей за нос и прикидываться писателем и реп-исполнителем. Мое творчество слишком поверхностное и глупое.

Даша говорит:

– Ладно, бросай. Не пиши книгу. Деньги найдутся. Играй в кино или иди в офис.

Проблема не в деньгах и не в том, чтобы продать или не продать книгу. Она в том, что писать – единственный для меня способ не впадать в тоску, но когда пишешь, разочаровываешься ограниченностью своих приемов и таланта. Сколько бы другой работы у меня ни было: редакторской, актерской, издательской, – писать книги кажется необходимым. От этого не убежать, даже если книги кажутся недостаточно хорошими. Писать, издавать, открывать их, любить их и стыдиться. Это ведь единственное, что я делаю один, где есть только моя голова (бесполезный ящик) и мой опыт (бесконечный поток однотипной, но всегда немного разной информации). И пока я играю с этими кубиками, переставляю их, пытаюсь придать очертания ненапрасности проживаемой жизни, я и живу. Но мне не хватает красок.

– Ты же сказал, – говорит Даша, – главное, чтобы я заставляла тебя писать. Каким бы результат ни был. Забыл?

От этих слов деваться некуда.

У нас тут есть друзья, Маша и Игорь, мы живем в одном доме, только они на первом этаже, а мы на втором. Вечером мы курим с ними косяк, после чего я предаюсь воспоминаниям, пытаясь приблизить эпизоды прошлого, снова стать собой десяти – двенадцатилетней давности. Это погружение активирует меня на пару часов внутренней работы, а потом глубоко вырубает, и я сплю как труп, пока Даша продолжает читать «Воскресение» Толстого и заниматься своими делами. Сегодня пошел дождь, впервые, как мы здесь, и, видимо, последний в этом сезоне. Дождь – это хороший знак, что надо сделать лирическое отступление и рассказать, наконец, про Вову.

Я уже много лет хочу про него рассказать, с того самого эсэмэс, которое я получил от Сигиты. Измена меня не так обидела, как озадачила: «Зачем ты это сделал, друг?» Помню, как я ехал в маршрутке от Наташи, все пытаясь примириться с этим новым знанием: Вова меня предал, и, хотя я продолжаю его любить, я не могу считать его своим другом. Потому что твой друг может сделать правильный выбор, нажать стрелки «влево-вправо», а не будет идти напролом за своим половым членом.

Это был рок, мое предчувствие сбылось: этот дурной сон про Сигиту и Пьяницу, Наташа, которую я зачем-то использовал, и эта эсэмэс пришла как раз в тот момент, когда надо было отказаться от секса с ней. А если вселенная устроена таким образом, что откажись я, то текст сообщения бы изменился? Эта навязчивая идея долго жила во мне. Я постоянно прокручивал в голове правильный сценарий: Наташа ложится на постель, и я говорю «нет, все-таки давай обойдемся без этого, зачем тебе, я завтра улетаю в Москву, а ты мне нужна, лишь чтобы я убедился, что привязан к другой бабе». И вот я открываю эсэмэс, а там совсем другой текст: «Tvoj drug Vova napilsja i trahnul Pjanitsu».

Тогда и возникло тревожащее меня словосочетание «Прекрасное уходящее» (потаенное название книги, которую вы сейчас держите в руках). Так изначально должен был называться большой рассказ про Вову.

Я разглядывал нашу странную дружбу и не мог писать про Вову. Про то, как он чуть не проломил мне череп в 2003-м. Про то, как он один раз обиделся на меня, а избил Тимофея. Про то, как он вытаскивал меня из передряг. Про то, как они ненавидели друг друга с моей первой девушкой Элеонорой (она даже хотела его убить), хотя Вова приютил нас, когда отец не позволил мне оставить ее ночевать у меня дома. Про то, как он был влюблен в одну нашу знакомую и как не решился сделать ей предложение, и она родила от другого. Приходилось откладывать и откладывать.

Теперь все это скопилось, и я рассказываю про всех друзей сразу, в том числе и про Вову – моего конопатого жилистого друга, в чем-то глупого, в чем-то хитрого, отзывчивого, но заносчивого. На него я смотрю сквозь замутненную другими событиями жизнь. Очень долго всматриваюсь, фокусируюсь на других вещах и как только нащупываю главное в наших с Вовой отношениях, остальное пропадает, и вот он – мой первый в жизни близкий друг.

Мне было девять лет, когда я попал в школу поселка Металлплощадка Кемеровского района. И мое первое воспоминание, посвященное Вове, – как тот дерется с нашим одноклассником Кучей. Это была игровая комната в здании начальной школы. Мы были огорожены от мира старшеклассников, почти все занятия проходили в одном просторном классе, а перемены – в этой самой игровой. Кажется, что их драка состоялась после уроков. Вова и Куча борются, и я – единственный зритель. Здоровый Куча в какой-то момент забарывает маленького Вову, залезает на него и делает трахательное победное движение со словами:

– О, да. Ну ты и кайфуйчик!

Это выглядит очень непристойно, и мне становится стыдно. Я уже вовсю трахал подушку, испытывал холостой оргазм без выделений, лазая по канату, мне снились все знакомые девчонки и родственницы голыми, но вот так показывать «это самое» на людях, еще и об другого человека – мальчика! – кажется мне животной дикостью. Тема секса тогда еще вызывала у нас смущение, а тем более страшно было проявить себя как «гомосек». Я вижу лицо Вовы, оно красное от ярости. Этот голубоглазый малыш орет, скидывает с себя тушу и начинает беспощадно бить Кучу ногами и кулаками, так что тот забивается под лавочку:

– Ах ты псих! Сексуальный псих! Гомосексуалист! – орет Вова.

Куча сдается, Куча плачет. Он повержен.

А мы идем после этого гулять с Вовой, мы подружились. Вместе ходим на борьбу, на легкую атлетику, он часто приходит ко мне в гости поиграть в компьютер. Я прихожу к нему посмотреть фильмы на видеокассетах. Временами я думаю, что он лучший человек – потому что он меня искренне любит.

Мне было восемнадцать, и я переживал разрыв со своей первой любовью, Элеонорой (о ней я писал позже в маленькой повести «Третья штанина» – просто «моя девушка», и рассказе «Ядерная весна» – персонаж Элина). Несколько месяцев я мучился из-за нее, с другими я иногда сосался и даже изредка был секс, но становилось только больнее. Элеонора зависала с одним торчком, я писал много стихов и рассказов, некоторые удавались, но одиночество часто было физически невыносимо. Я сравнивал себя с этим наркоманом, который ей засовывал, неудачливым басистом, одетым как бомж-неформал, с проколами на лице, из которых торчала леска за неимением сережек, и не мог понять, как мне вернуть ее. Очень часто хотелось плакать, иногда я напивался один и, чтобы друзья меня не видели в таком состоянии, ходил и ревел где-то за домами на поселке или уезжал для этого в город. После такого пьяного плача на время легчало. Но один раз меня просто прорвало, и уже плакал даже не из-за самой Элеоноры, она отошла на задний план. Вместо того чтобы поехать на учебу (я тогда учился на филфаке в Кемеровском универе), я проторчал где-то в гаражах, выпил бутылку водки, поспал на крыше одного из гаражей и проснулся, совершенно ничего не понимая, кроме того, что мне хочется пойти к друзьям и поплакаться им.

Меня осенила нелепая идея: мне нужна какая-то легенда. Сперва я направился к своему самому чуткому другу Тимофею. Он материализовался даже не на пороге квартиры, а раньше. Он стоял у собственного подъезда и рубил топориком куски мяса. Никогда, до и после, я не заставал его за таким занятием, но уверен, что это не моя галлюцинация. Он замахивался топориком, по пояс голый, как настоящий мясник, отрубал кусок и кидал его в тазик. Я, завороженный, встал рядом, он даже не сразу меня заметил.

– Тимофей, привет.

– О, Жук. Ты че плачешь?

И я начал рассказывать ему вымышленную историю про то, что у моей вымышленной девушки сегодня случился выкидыш. Тимофей внимательно меня слушал, не забывая орудовать топориком. Когда я выговорился (не прекращая рыдать), Тимофей сказал мне:

– Зайди к Мише. Там Миша и Вова, у них есть водка.

Я еще немного понаблюдал за ним и пошел к Мише. Там уже я плакал и рассказывал эту дурацкую историю при двух зрителях, Мише и Вове. Когда я закончил, Миша сказал:

– Проспись и подумай обо всем. Пить тебе сейчас нельзя.

Мне больше всего на свете хотелось выпить, но вместо того, чтобы попросить рюмку, я сказал:

– Хорошо.

– Пойдем, я тебя провожу, – сказал Вова.

Он даже не стал выпивать на посошок, просто вывел меня и повел на речку. Там мы сели, глядя на воду, и разговаривали о какой-то ерунде. Вова говорил, что у него секс был в жизни всего-то два раза. Я тоже что-то говорил, а потом начинал плакать. Потом Вова сказал:

– Не знаю, зачем ты выдумал эту туфту, Жука. Видимо, тебе надо было проплакаться.

А потом отвел меня домой, крепко обнял, и больше мы никогда не вспоминали об этом этюде.

Я отправил Вове эсэмэс: «Nahuya?» От него ответа не было. Пока я ехал домой в маршрутке, пришло сообщение от Сигиты: «Ty 4to-nibud otvetiw?» Я написал: «U menya net takogo druga, ne ponimayu, o chem rech».

Это был мой последний вечер дома. Мы сидели в Мишиной синей «шестерке» у них во дворе, он тепло нагрел печку, за окнами падал снег. Тимофей и Миша подбухивали, я пил безалкогольное пиво. Я бы им обоим рассказал о своей проблеме, но не хотелось грузить Мишу – у него уже была беременная жена.

Поэтому я решил, что чуть позже выложусь Тимофею один на один.

– Жук, – сказал Миша. – Вот чего хорошего в Москве? Ты отучишься и вернешься?

– Не знаю. Мне не очень нравится Москва. Я думаю переехать в Петербург.

– А там ты что будешь делать?

– Сейчас думал поработать на стройке или еще как-то руками.

Миша покачал головой, нахмурился.

– И зачем было поступать в несколько институтов? Ты сколько раз уже учился?

– Получается, четыре. Два раза здесь, в КемГУ, один раз в «Культуре» и один раз во ВГИКе.

– Четыре раза на первом и один раз на втором, – подытожил Тимофей. – Теперь можно и на стройку.

– А баба твоя? – спросил Миша. – Тоже переедет в Питер?

– С бабой пока все сложно.

Ну вот, подумал я, мы поставим «вконтакте» статус «все сложно» вместо «встречается с». И будем понемногу чинить отношения. Неужели я готов простить эту измену?

Дверь машины распахнулась. В салон заглянул парень по прозвищу Кузьма. Мой бывший одноклассник. Сейчас он досиживал срок, но его уже отпускали домой ночевать.

– О, какие люди!

Я вылез, чтобы обняться с ним. Он немного потусил с нами. Рассказал, как у него дела. Осталась пара месяцев, и будет свободным человеком. Тут еще мимо проходил Пуджик, он же Ушастый, он же толстяк Паша. Парень, с которым у меня была первая рэп-группа, когда нам было по пятнадцать лет. Он тоже сел в машину. Теперь нас было пятеро, мы сидели, шутили, разговаривали. Странно. Вроде бы все уже взрослые, но такие же, как в школе.

Пуджик сказал:

– Коня только не хватает. Где теперь Конь?

– На Север уехал, – ответил Миша.

Конь – это прозвище Вовы. Пуджик стал расспрашивать про него. Про девчонку, в которую Вова был здесь влюблен и с которой у них так ничего и не вышло. Вова настоящий мастер в этом. Он влюблялся всегда только в тех девчонок, с которыми ему ничего не светит. Вдруг слово «переспал» приобрело некоторую прозрачность, сквозь него я увидел, что, скорее всего, Вова влюбился в Сигиту, а не просто переспал с ней. Я оказался прав: в этот самый момент он уговаривал мою девчонку быть с ним. В ее пересказе она трезво отвечала, что не поедет с ним ни на какой Север и чтобы он катился подальше.

– Упустил момент, – сказал Тимофей. – С Вовой Конем всегда так. Не сидится ему спокойно.

Как же мне о нем не думать, как же мне о нем не слушать, думал я, смотрел в окно на снег и пил безалкогольное.

– О, дай попробовать, – сказал Пуджик. – Никогда не пробовал нулевку.

– На, – я протянул ему банку. – Только я бабе сегодня лизал.

Пуджик усмехнулся, я покосился на Кузьму, это было мое прощупывание, отрицание пацанской Буквы. Пуджик взял банку и принюхался к пиву, затем глотнул:

– Ну, нормально. Почти похоже.

– Ага, только у тебя теперь волосина в зубах, – сказал Кузьма, и все засмеялись. Я тоже. Все-таки уважение к отсидевшим в крови даже у меня, хоть моя семья всегда как будто жила в интеллигентском мирке.

Мы вышли с Тимофеем поссать за домом, и я ему все рассказал. Моча текла в снег и дымилась, и меня прорвало. Как он мог, вопрошал я. Почему Вова Конь это сделал?

– Ну что я могу сказать тебе? Соболезную, Жук.

– И что бы ты сделал на моем месте? – спросил я.

– Сдай билет. Объясни отцу, что тебе нужно еще неделю побыть дома, с друзьями.

Когда мы сидели в машине, Тимофей незаметно от остальных протянул мне телефон. Там была такая переписка: Тимофей «Privet, Vova. Kak dela?» – Вова «Трахнул Сигиту. Потерял друга».

Сомнений не осталось: это не сон, это произошло.

Конечно, я не послушался Тимофея и утром сел в самолет. Я всегда очень любил есть в самолете, но на этот раз отказался от еды. Безалкогольное пиво было единственной моей пищей за последние сутки. Мы приземлились в аэропорту Шереметьево. Получил эсэмэс от Сигиты: «Pozvoni, kogda syadesh», но перезванивать не стал. Время поджимало, я побежал на аэроэкспресс. Тогда еще не нужно было платить за него, если был билет на самолет. Но правила менялись от полета к полету. На входе в тоннель показал билет на самолет, но человек мне ответил:

– Вам надо вернуться и распечатать билет на аэроэкспресс.

– Я только что прилетел. Могу по авиабилету пройти? В прошлый раз можно было.

Он сказал, что нет. Я сказал, пожалуйста, поезд же сейчас уедет. Ладно, сказал человек и пропустил меня.

– Но там будет еще один контролер.

Я бежал вниз по эскалатору и успел в вагон. В нем ждала, да, женщина-контролер. На каждом входе было по контролеру, и мне досталась худшая. Никогда не видел такого озлобленного лица у человека этой профессии. Я показал ей авиабилет:

– Не успел обменять, – попытался оправдаться.

– А меня не колышет!

Она двумя руками стала выталкивать меня из вагона. Телефон звонил в кармане. Мне вдруг очень захотелось остаться внутри, снаружи надо было искать новый транспорт, куда-то идти, смотреть на указатели, а здесь лишь пробиться через эту тетку.

– Спокойно! – взвизгнул я, как испуганный поросеночек.

Женщина-контролер оказалась такой сильной, что мне не удалось сохранить свое место. Спустя миг я стоял на перроне, и двери тут же захлопнулись, чуть не отрубив кусок от меня. Мне нужно было продержаться всего секунду, чтобы остаться в вагоне. Женщина-контролер злобно и победно смотрела на меня через стекло. Я не выдержал и приложил к стеклу средний палец, говоря этой суке: «Отсоси!» Ее лицо расплылось в самой омерзительной улыбке, которую я видел в своей жизни. Это чистая правда. Она была счастлива от того, что ей удалось обидеть другого человека. Неважно, что им оказался я. Она была самим злом, и от этой улыбки мне стало страшно, как во сне.

Телефон все еще звонил, поезд ехал, голова кружилась, тошнота поднималась по пищеводу. Я пялился на экранчик телефона, пытаясь очнуться, но просыпаться было некуда. Каждая секунда дробилась на тысячи еще более коротких, но и каждый отрезок был огромным, тяжелым и страшным. Меня сковала боль, я видел все подробно, как накуренный человек видит движение минутной стрелки на настенных часах, процесс превращения меня в stari kashku, происходящий в каждой клетке, и я понимал, что этот процесс будет фоном моего пути, он будет длиться всегда.

Я сбросил звонок и написал: «Da zaebala ty zvonit’».

На перроне кроме меня никого не было. Я поднялся на эскалаторе, вышел на улицу и принялся искать, откуда отходит рейсовый автобус до метро.

Михаил Енотов где-то раздобыл круг для дартса и дротики, чтобы проверить, насколько я хорош в этом деле.

– Мы с Лемом были уверены, что на этом ваши отношения закончатся, – сказал он.

Мой дротик воткнулся в самый край круга:

– Я тоже на какое-то время в это поверил.

Его дротик прилетел почти в яблочко. Мы еще немного поиграли – у меня больше не получалось.

– Не понимаю, – сказал я. – Все было идеально, а теперь нет.

– Нет, – сказал он. – Ты не умеешь ничего – только писать. А писать умеет любая мартышка.

Я попросил его поменяться со мной кроватями. Не мог спать на своей, более широкой, на которой это случилось. Двойное предательство против меня. С другой стороны, на его кровати я трахал Пьяницу.

Подбиралась весна, Сигита жила у мамы, уже где-то месяц мы не спали вместе. Даже не целовались взасос, как будто заново примерялись друг к другу. Я и не думал попробовать сунуть кому-то на стороне, онанизм тоже вызывал тоску. Зато мой первый роман понемногу прибавлял в объеме. Еще у меня получилось сделать отличный рассказ, лучший. Он созревал несколько дней, и написал я его, почти не отрываясь, испытывая головокружение от ощущения своей силы. На следующий день захотелось повторить и закрепить этот успех, но новые рассказы не рождались так быстро. Пусть так. Я продолжил ковыряться в романе, но было много сомнений. Два шага вперед, полтора назад.

Сигитина мама теперь переехала на «Ботанический сад», в однокомнатную, так что, даже если бы я захотел, я бы не смог там ночевать. Поэтому пару раз в неделю приезжал, выгуливал Оскара, пил чай, тихо общался с Сигитой на кухне, целовал в щеку и шел пешком в общагу. На занятия она почти не ходила, а если ходила, то я провожал ее от института до дома и потом шел к себе. Все было рядом, на районе. Снег таял, обнажая грязь, я шел и думал, что потеряю и Сигиту, и Вову, и Илью Знойного. С последним из них было наименее понятно: вот он был близкий и важный, а теперь пытается скрыться в черном ничто.

2

Не так уж плохо – я продержался четыре месяца без алкоголя. За это время у Михаила Енотова появилась девушка, и он довольно буднично потерял свою невинность. Я раз ночевал не в общаге, а в Кузьминках у кемеровского товарища, и получил эсэмэс-сообщение, в котором Михаил Енотов назвал меня обезьяной и сообщил, что тоже умеет трахаться. Уже через несколько дней они расстались, в памяти у меня сохранились только оттопыренные уши и круглое лицо первой девушки одного из главных друзей. Ему и этого было мало: Михаил Енотов перестал есть мясо и в ближайшее время планировал перейти на строгую растительную диету.

Я гордился другом и ругал себя, что до сих пор сам не стал хотя бы лактовегетарианцем. С детства я был уверен, что убийство животных не меньшее (а может быть, и большее) зло, чем убийство человека, и что если я умру раньше, чем переборю омерзительную привычку поедать мясные блюда и воспринимать их как необходимость, то попаду в ад или на предыдущую ступень развития.

Даже если богу не было дела до моих грехов, даже если его самого не было и выбор «рай или ад» – добровольный для нашего духа, я понимал, что из тела, отравленного страхами и физическими мучениями животных, дорога может быть только одна – в пекло. Но запах готовящейся трупчатины всегда действовал как сильнейший наркотик, заставляя забыть всю этику, откинуть понятия милосердия и сострадания, измазаться в этом говне, получить невероятный отупляющий кайф, чтобы потом гладить свою перекормленную тушку и хлопать глазками похабного прогнившего ребеночка, испытывая чувство вины. Но спасибо Михаилу Енотову – он стал первым отказавшимся от мяса человеком среди моих друзей. Для начала хотя бы за компанию с ним я питался так, как, по-моему, в идеале и должен питаться человек.

Стоило моим отношениям вроде бы наладиться, как Сигита напилась с Пьяницей и не пришла ночевать. Мы опять поругались. Я не мог спать, ворочался и прикидывал, как бы мне свалить отсюда, что делать с жизнью вне учебы и вне этого общежития. Утром я вскакивал от каждого шороха, выглядывал в коридор, ожидая Сигиту, но при этом говорил себе: «Пожалуйста, пусть она не придет».

Ко мне в гости тогда заехал молодой писатель и врач из Киева Василий Нагибин. Мы сдружились в гостиничном номере московского отеля, куда нас, финалистов премии «Дебют», как-то поселили ее организаторы. Сейчас он ехал в Петербург по своим делам со своими студентками и длинную остановку в Москве решил перебухать со мной.

Мы выпили водки, и я сказал:

– Мой друг работает под Питером на стройке. Там, может, и для меня место найдется. Я хочу поехать с тобой.

– Так в чем проблема? Нас трое едет в купе. Мы просто возьмем тебя с собой и спрячем, – сразу же ответил Василий Нагибин.

– И твои студентки не против?

– Конечно, нет, они будут только за!

Я посмотрел на студенток. Одна из них обняла меня и сказала, что да, конечно, они спрячут меня. Не помню ни ее лица, ни имени, только это ободряющее объятие, благодаря которому я осмелился поменять жизнь. В животе моем плескалась водка, спустя четыре месяца я снова был пьян, и это было здорово, странно и празднично.

– Допустим, вы все не против. Но там же будет еще пассажир?

Василий Нагибин махнул рукой:

– Придумаем что-нибудь. Главное, чтобы ты решился.

Тогда я сказал:

– Ладно. Если мы допиваем водку, а Сигита не возвращается в комнату, я еду с вами. Если она вернется, я беру деньги в долг и бегу покупать обручальное кольцо.

Мы выпили, время подошло. Я быстро накидал самое необходимое в сумку, попрощался с Михаилом Енотовым и Лемом, взглянул в окно на лимузины, осмотрел стены конуры и поехал на вокзал с Василием Нагибиным и его студентками. Зашел в вагон как провожающий, прошел с ними в купе.

– И что же теперь, а? – спросил я.

– Не знаю.

До этого я никогда не был в купейном вагоне. Тут, прямо над входом, был отсек для матрасов и одеял, и, если вытащить их оттуда, он идеально подходил для одного безбилетника. Я залез туда. Василий Нагибин и студентки расселись. Вошла женщина средних лет – тот самый четвертый пассажир.

– Простите, – сказал Василий Нагибин. – Не пугайтесь, пожалуйста, это наш друг, ему надо в Петербург, и мы везем его зайцем.

Женщина подняла на меня взгляд. Мы пару секунд смотрели друг на друга. Я попробовал дружелюбно улыбнуться:

– С девушкой расстался.

– Хорошо, – сказала женщина, кивнула и стала смотреть в окно. Скоро поезд тронулся, зашла проводница, проверила у них билеты, а я все лежал на верхней полке, в этом тесном закутке. Женщина не сдала меня, проводница вышла. Я тихонько посмеивался, тихонько поскуливал. Потом мы пошли пить пиво в тамбур, а потом Василий Нагибин сказал мне лечь на постель, поскольку я – гость в его купе.

Сам он залез в этот закуточек и вырубился там.

Я добрался до Петербурга и остановился у Валерия Айрапетяна и его семьи. Он был начинающим писателем и состоявшимся массажистом, а теперь он мне кажется создателем всего мира, каким я его познаю и вижу. Через два дня можно было приступать к работе.

Рано утром я был на железнодорожной станции «Удельная». Денег у меня почти не было, поэтому я пошел не через кассы, а выждал, когда охранник отойдет к другому концу платформы, и перелез через забор. Так я доехал до станции «Зеленогорск», потом нашел нужный автобус и заплатил за проезд последние монеты. Я проехал по красивому и маленькому, как будто курортному, городку, и все воспринималось приятноболезненно, от ранней весны и почек на деревьях, все было выпукло: каждый предмет, дерево, автомобиль, дом или светофор – все проникало в меня после трехдневной пьянки и расставания с девчонкой, все было настоящим и физически ощутимым, с меня снова содрали кожу. Я вышел на нужной остановке, где уже ждал автомобиль моего будущего прораба, небольшая синяя машинка «Сузуки».

– Привет, я Женя, – сказал я небольшому мужичку за сорок. Он пожал мне руку и сказал, немного заикаясь:

– П-привет. И я Женя.

Мы поехали вдоль коттеджных поселков, пока не заехали на участок, где мне предстояло работать. Это был ухоженный квадрат земли, соток сорок, небольшой дом стоял в глубине, рядом были вагончики для рабочих. Я вылез из машины и увидел своего друга, писателя Марата Басырова. Он в это время нарезал арматуру болгаркой.

– Синок, тащи мешок! – заорал Марат и подошел обнять меня.

До этого я видел Марата всего один раз, но уже считал своим близким другом – мы очень много переписывались по ай-си-кью. В Петербурге жили он и еще один писатель, Кирилл Рябов по прозвищу Сжигатель трупов. С ними у нас образовался кружок (еще в него был вхож Валера Айрапетян, который, собственно, всех нас перезнакомил, но тогда он еще только начинал писать прозу, и мы не знали, раскроется ли его талант) под условным названием «Мужики не лижут».

Благодаря кружку я знал рассказы и повести Марата и Сжигателя, как будто это были мои собственные.

– Ну и как ты провел эти дни? Бухал? – спросил Марат.

– Все пропил, отец. Почти до копейки.

Сам Марат в это время находился в завязке. Его отношения с алкоголем уже несколько лет был такими: держаться месяцев одиннадцать чистым, потом срываться на месяц и опять на год кодироваться.

– С Валерой?

– И с Валерой, и со Сжигателем повидался, и с Костей Сперанским, – ответил я.

Мы стояли и болтали, обсудили мое расставание с Сигитой, как дела у Валеры и Сжигателя, и чуть ли не начали придумывать роман в нескольких томах.

– А че ты такой довольный, если расстался с любимой?

– Это только снаружи. Внутри я – гноящаяся рана.

Тут Женя, все это время стоявший рядом, кашлянул.

– Прораб, я думаю, хочет тебя запрячь, – сказал Марат.

– Да-да, я готов.

– Иди тогда, потихоньку переодевайся. Можно в доме, можно в вагончике, – сказал Женя. – И п-приходи ко мне.

Небольшой домик хозяева планировали увеличить до большого красивого коттеджа. Женя был опытный строитель, он разработал план, руководил и делал всю тонкую работу, а Марат был великий подсобник. Он много работал с Женей на разных объектах, долго был установщиком дверей – с ним и без него. Но у Марата не было никакого желания держаться за деньги и хлебные места, поэтому как только он зарабатывал немного денег на семью, видел, что жене и детям есть чем питаться, бросал работу. Больше он любил писать прозу и стихи, но еще больше он любил сочинять романы и сюжеты для сценариев, которые никогда не напишет. Выглядел Марат моложаво, фигура у него была как у подростка. Сначала он говорил, что ему сорок лет, потом поправился – тридцать четыре. Второе больше походило на правду, хотя правдой не было ни то ни другое. Только после смерти Марата, больше чем через восемь лет, я узнаю, что ему был сорок один год, когда мы познакомились. Просто он слегка завидовал моей молодости и стеснялся своего горького опыта и в шутку скинул себе семь лет, потом все привыкли к мифу, да и Марат уже не захотел ничего объяснять. Женя взял его на ставку две тысячи рублей в день, я должен был получать тысячу. Для меня этого было более чем достаточно. Договорились, что еду буду готовить я и, так как у меня самый маленький заработок, не буду скидываться на продукты. Эти условия превосходили мои самые смелые мечты – готовку я воспринимал скорее как медитацию, чем как труд.

Первый день я орудовал лопатой. С нами на участке были два узбека, которых наняли хозяева. Узбеки работали так хаотично и плохо, что я долго не мог понять, зачем они здесь нужны. С моей работой было все просто: максимально качественно выполнять поручения, для которых Марат был слишком хорош, пока он будет занят чем-то квалифицированным. Для начала мне нужно было выкопать траншеи правильной формы и глубины под фундамент.

Я так увлекся, что копал почти без перерыва до самого обеда. Врубил плеер на полную. Под завывание эмо и скримо я вышвыривал землю, лопата за лопатой, приближаясь к ядру земли. Привыкший к праздному времяпрепровождению в общаге, я совсем забыл, какое отупляющее удовольствие приносит работа руками: ты отдаляешься от мыслей, их течение успокаивается и замедляется, твой обезьяний ум больше не властвует. Я отгородился от наших отношений с Сигитой и от замыслов книжек и альбомов. Все фильмы и роли, которые я мечтал поставить и сыграть, сейчас стали тем, чем и являлись – игрушечными чудовищами разума. Тело и лопата, земля, тело и лопата.

Марат махал мне, и я вытащил наушник.

– Сынок, ты не увлекся? – спросил Марат.

– А что такое?

– Давно замерял?

Он сходил за сантиметром, и мы замерили глубину первой ямы.

– Вот же сумасшедший, – сказал Марат и рассмеялся. – Сынок, ты псих.

– Ничего, закопаем обратно.

Таким образом я потерял пару часов, проработав их вхолостую. Пришлось присыпать и утрамбовывать то, что я уже раскопал. На закате Марат предложил прогуляться. Мы накинули куртки, вышли за ограду и попали в лесок, а через пять минут уже вышли к Финскому заливу. Я разулся и пошел намочить ноги по камням. Марат остался на сухой части берега. Вода была ледяная, но все равно было очень приятно.

– Благодать здесь! Давай сюда! – заорал я Марату.

Искупаться не получилось – слишком неудобные камни и непредсказуемые волны, а то я полез бы, несмотря на холодную еще погоду. Когда мы шли обратно, ужинать, я, дрожа, спросил:

– Отец, как думаешь, я же два часа потратил впустую? Да?

– Ну и что?

– Может, стоит сказать Жене, чтобы вычел это из моей зарплаты?

– Ты че, сынок?! Да Женя тебе жопу скоро лизать будет. Ты один работаешь лучше, чем два узбека, вместе взятые. Не бери в голову. Приноровишься, это же только первый день.

Отработав три дня и получив свои три косаря, я не выдержал: в выходные поехал мириться с Сигитой на ночном сидячем поезде. В субботу я успел даже сходить на занятие по мастерству, потом мы пошли погулять в павильоны на «ВДНХ». Там в одном из модных, как я их тогда оценивал, магазинов я купил ей кроссовочки. Она сразу их надела, а старую обувь убрала в рюкзак. Я не мог налюбоваться ею: странным азиатским разрезом глаз, длинной темной косой, красивым легким пальто и этой новой обувью. Сигита сказала, что будет часто ездить ко мне в Петербург, что это отличный город и что если я решу там остаться, то она будет готова перевестись на заочное и переехать ко мне. Я понимал, что она просто соскучилась и боялась потерять меня, поэтому сейчас говорит то, что я хочу услышать (бабы умеют читать мои мысли, тем более Сигита), но мне хотелось верить ей.

– Да, – отвечал я. – Петербург, пожалуй, лучший город. Думаю, что просто брошу учебу и найду там жилье.

Настал вечер воскресенья, и за пару часов до поезда к нам пришло чувство острой влюбленности и даже страсти. Мы обнимались, слегка пьяные, складывали друг на друга ноги и руки, прижимались туловищами. Потом я поехал на вокзал. Я не жалел, что пришлось провести две ночи в поезде – у меня появлялись наброски к текстам новых песен и приятные мысли. Почему-то в сидячем положении я довольно неплохо засыпал, так что мне это нравилось. Ездить сидя.

Вторая неделя была как сон, в котором я увидел идеальный сценарий для своей жизни. Во время работы мы с Маратом все время говорили о книгах, прочитанных и тех, которые сами когда-нибудь напишем.

В один вечер Марат объяснял мне свой взгляд на Достоевского, которого я не очень понимал. Ты должен, говорил Марат, читать его дальше, не ограничиваясь книгами «Записки из подполья», «Преступление и наказание» и «Идиот» – иначе не считаешь код. Только распутав его, ты получишь доступ к настоящей силе, которую унаследовали западные писатели двадцатого века, вплоть до Стивена Кинга, и почему-то просрали мы, русские. Нужно прочитать все пять главных книг Достоевского, а потом уже переходить к авторам посовременнее.

За следующим обедом я рассказывал о Тургеневе. Я говорил, что сам он был трус и подлец, писал серо и подчеркнуто современно, но, возможно, это в конце пути и привело его к великим стихотворениям в прозе. Он глушил свой талант подлостью, мелочностью, хитростью, осторожностью, так и дожил до старости, где увидел кровавый закат. Он всю жизнь занимался литературой, работал с такой сильной магической материей – со словом. Поэтому, как бы ты ни осторожничал, в конце концов столкнешься с самим собой, с фундаментальной пустотой. Тогда ты либо выстрелишь себе в голову, либо сочинишь что-то великое, без усилий, без привязки к структуре или эпохе.

Переходили к двадцатому веку, где были любимые имена от Кафки до Буковски, и мусолили их, как две бабушки у подъезда мусолят любимые сплетни. Женя поглядывал на нас, завидовал нашей радости и, если мы слишком увлекались, делал так, чтобы мы с Маратом работали в разных точках участка. Я привез Марату «Элементарные частицы» Уэльбека – книга была моим самым сильным литературным впечатлением года (я еще не добрался до «Расширения пространства борьбы» и «Возможности острова»). Марат еще не дочитал книгу, но уже горячо соглашался, что Уэльбек – один из мощнейших современных писателей, хотя сначала был настроен скептически. Потом мы прочтем и будем перечитывать все выходившие на русском языке его книги.

Женя каждый вечер выпивал несколько банок пива под какой-нибудь фильм на DVD или под интернет, который он подключал через внешний модем «йота». Мне он тоже взял четыре штуки, по одной на каждый вечер, не считая пятницы, потому что в пятницу мы уезжали в город. Но я выпил все четыре сразу. Так я освободил себе оставшиеся вечера, чтобы обдумать творческие планы.

Марат читал, Женя смотрел фильмы, а я сидел на кухне с листком бумаги, играясь в волшебство. Мне показалось, что момент жизни сейчас настолько счастливый, что можно попробовать написать программу на ближайшее будущее, что-то вроде молитвы к самому себе, но не выпрашивая благ, просто планируя работу, и все исполнится. Запустить машину времени и дать аванс себе из будущего. Я, пытаясь вложить всю уверенность, на которую только был способен, написал на клочке бумаги:

Ко дню своего рождения я

– доделаю второй альбом «ночных грузчиков»

– допишу свой первый роман.

Марат пошел курить, и я на крыльце стрельнул у него сигарету. Он дал мне прикурить, но я остановил его руку.

– Дай зажигалку, – сказал я.

Он протянул мне зажигалку, и я достал из кармана и сжег волшебный листок над пепельницей.

– Ты чего, сынок, колдуешь?

– Да, написал стих, который надо сжечь, потому что он только для меня.

– Ага, понятно все с тобой.

Я затянулся и спросил:

– Какой роман ты точно напишешь? Вот прямо знаешь, что он у тебя будет, несмотря на то, что девяносто девять процентов идей уплывают от нас в никуда?

Марат на несколько секунд задумался и ответил:

– Точно. Понял, что это будет за роман. Он будет называться «Трудовая книжка»…

– Типа как «Фактотум» или «Собачья жизнь в Париже и Лондоне»? – перебил я его.

Я уже доставал из кармана плеер, чтобы найти одну свою песню.

– Ну да, типа «Фактотума», только в наших реалиях.

– Приколи, отец. У меня была такая же идея – начать с самой первой своей работы и просто сделать толстую книгу, которая будет вмещать лет двадцать моей жизни, но вырезать все, что не касается работы. Но это надо сперва дожить. И потрудиться еще придется.

– Че ты ищешь?

Я нашел песню номер один на первом нашем с Михаилом Енотовым альбоме. Она называлась так же – «трудовая книжка».

– Вот, – ответил я. – У меня даже есть песня про самую первую свою работу. Мне еще пятнадцать было, в школе учился. Об этом написал песню. Угадай, как она называется?

Марат прочитал название трека и уставился на меня, как на привидение.

– Обалдеть, сынок. Шустрый какой. Я сразу понял, что на тебя можно большую часть работы свалить, – Марат засмеялся. – Как только ты лопату схватил и начал тут бегать как ужаленный и тележки с землей катать. Мне можно не писать, выходит.

Потом Марат стал серьезным и сказал:

– Так, сынок. Шутки в сторону. Знай, что все это непросто. Я – шаман. У меня было шесть пальцев, – он показал какие-то маленькие отростки по бокам кулаков рядом с мизинцами.

Я потрогал: на ощупь походило на старую мозоль или удаленную бородавку.

– Сейчас происходит важнейший обмен опытом, – сказал он. – Когда я умру, все мои знания будут переданы тебе и Сжигателю. Поэтому я позвал тебя работать на этот объект.

– Не волнуйся, отец. Рыть траншею я уже научился.

Мы выкинули бычки и зашли в дом.

Ночевать в пятницу я поехал к своему другу Косте Сперанскому в Петергоф. Там было одно из общежитий СПбГУ.

Мы подружились с Костей еще в Кемерове, когда я только закончил школу и поступил на филфак, у нас даже была группа «макулатура» и записанные несколько лет назад песни.

Наверное, сделай мы такую группу тогда в Москве или Петербурге, опередили бы в какой-то степени время и популярность «Кровостока», если бы нашли хорошего менеджера. Позже появился исполнитель «Треш-Шапито Кач», делавший что-то отдаленно похожее, но бесталанный. Еще была группа 2h Company, которую я, при всем к ней уважении, слушать не мог. Был и первый альбом коллектива «Самое большое простое число», который по подаче больше походил на «ночных грузчиков» (и даже появился в один год с «грузчиками»), а по настроению и чувству был сравним с нашей «макулатурой». Сейчас я говорю без любви к тому, что они начнут вытворять дальше, это совершенно мертвая музыка, не вызывающая никакого волнения внутри, но первый их (или его, Кирилла Иванова) альбом попал в меня потрясающе метко – я заслушивался им, глядя на лимузины из окна своей комнаты. В общем, тогда подобной музыки было мало, альтернативный речитатив по-русски (а тем более то, что мы позже вслед за группой «Ленина пакет» станем называть словом «реп») казался диковинкой.

В общем, Костя был (и остается) для меня важным человеком, соавтором и читателем. Мы обменивались рассказами, стихами, часто переписывались, созванивались, делились новыми литературными открытиями. Я очень хотел снова делать с ним песни, потому что в «ночных грузчиках» работал своей глупой головой, погруженной в философские вопросы, пытался зафиксировать страдания ума, его мышиный бег по лабиринту отражающегося в нем же бытия. «Макулатура», чувствовал я, была моим сердцем, которое билось в настоящем моменте, моим телом, двигающимся в густой городской среде среди этих витрин, этикеток, признаков каждого дня и месяца, эмблем, шифры которых я пытался разгадать.

Меня будут постоянно спрашивать, в чем различие этих проектов и, если различий нет, за каким хреном мне понадобилось две группы, в которых я делаю одно и то же. Так вот вам ответ: разница была изначально, мой подход был разным, но со временем она стала неважна. А две группы или десять – кому какое дело, если они мне нравятся? Никого волновать не должно, сколько у меня написанных книг или музыкальных альбомов. Все это деление между одним циклом и другим, между одним текстом и другим – условность. Просто приходит время что-то выложить или опубликовать или приходит редактор, которому нужно что-то отдать. Иногда надо это делать, чтобы опять открывать чистую страницу и продолжать писать.

Потому что писать – это все равно что пить воду с похмелья, смотреть любимый сон после тяжелого дня. Это делает тебя живее, это превращает твою боль в смех, открывает новые двери восприятия и позволяет выйти за пределы тесного и болезненного «я». А писать в соавторстве – это вообще лучшее, что может с тобой произойти. Это все равно что любовь, только ты смотришь общий сон со своим товарищем и братом, и при этом вы не запихиваете органы друг в друга, не вторгаетесь своей грубой физикой в сон, не насилуете и не манипулируете, а просто даете неизведанному миру вырасти по мере своих скромных возможностей. Хотя, конечно, иногда в этот процесс вторгается и насилие.

Да, нас с Костей связывало творчество, даже в те годы, что мы почти не виделись. И за это время он много раз сбрасывал шкуру: когда мы познакомились, он был обычный подросток, лох дальних дворов, который любил Ву Танг и ГТА и пошел в университет, чтобы его мама могла рассказывать соседкам, что у сына есть образование. Потом он съездил на летних каникулах в Москву, где вступил в национал-большевистскую партию, и, вернувшись в Кемерово, получил условный срок за публикацию какого-то текста в интернете. На третьем курсе стал ходить в качалку, пока не вырастил мышцы до каких-то сумасшедших размеров, и тогда он выглядел реально тупорылым качком с бычьей шеей. Потом стал заниматься тайским боксом и опять скинул вес, выезжал драться с хулиганами и на пару месяцев поставил у себя в «интересах» на «вконтактике» «околофутбол». Сейчас он заканчивал первый год аспирантуры СПбГУ, с грехом пополам работал в газете «Мой район», тратил все деньги на шмотки «Фред Перри», «Лакост» и «Мерк», носил кепку в клеточку и серьги в обоих ушах, но ел лапшу «Ролтон» и гречку или вообще ничего не ел. На работе он писал обо всяких проблемах пенсионеров, сбоях работы ЖКХ, обновлении телефонных линий и прочем повседневном копошении жизни. Работать Костя не любил, будни ненавидел, ему больше всего было по душе спать до обеда и переставлять будильник еще на десять минут. Потом он делал долгую зарядку, не забывая ни об одной мышце, ни об одном сухожилии, и, если удавалось оттянуть завтрак ближе к закату, день был прожит не зря. Еще недавно у него появилось хобби: брать бутылочку дешевого вина и писать прозу.

– Ненавижу писать трезвым, – говорил он. – По мне, только для этого и существует литература – чтобы совмещать ее с вином.

Так он и написал околоавтобиографический полный страсти и нежности рассказ «Проводите меня обратно» – о том, как ездил домой на каникулы и влюбился в девушку своего близкого друга. Друг и девушка прочитали и не знали, как реагировать. Костя тоже не знал, зачем подкинул им эту бомбу в пакетике. Он сейчас готовил следующий ход:

– В июле приеду к ним опять, а там посмотрим.

В субботу мы проснулись, чем-то перекусили, и он повел меня смотреть Петергоф. Это был первый теплый день, солнце грело, мы сняли куртки и впитывали кайф. Сходили на залив, посмотрели на Петродворец, потом прошлись по самому городу. Взяли пива и сели на лавочке.

Девушки оголяли ноги, надевали каблуки, отчего зады выпячивались. Мы терли себя за ширинки, как двое молодых животных, очень хотелось секса. В таком городе, где есть залив и дворец и фигура Самсона, разрывающего пасть льва, в такую погоду, под первым теплым весенним солнцем, было чрезвычайно приятно ощущать молодую нашу жизнь, трогать себя за половые шляпы и обсуждать творческие планы. Я изложил идеи нескольких песен, у меня уже были мысли, которые позже станут треками с названиями «милиционер будущего» и «владимир познер».

– Только нужно имя для альбома, – сказал я. – Марат все время говорит про «образ» в художественном произведении. Есть у тебя название, которое вмещало бы образ альбома, чтобы я держал его в голове, пока буду писать свои первые куплеты?

– А что такое образ? – спросил Костя. – Пока не очень понятно.

– Я сам понимаю довольно приблизительно. Но кажется так: это – инстинкт. Это то, что связывает любые куски текста. Вот я посмотрел на фрагмент из начала, увидел там пару реплик на социальную тематику, вот я посмотрел на фрагмент из середины, увидел там фразу «дрочить хорошо, Костя!», и вот я посмотрел на название, и вспомнил про образ, почувствовал связь между всеми этими кусочками.

Костя задумался на секунду и тут же сгенерировал название:

– Конечно. «Детский психиатр».

Это был его талант – особый угол зрения. Рассказ, стих, резюме, аннотация – все, кроме крупной формы, все, что не требует ежедневной работы и творческого режима, будет всегда даваться Косте лучше, чем другим.

– Гениально! О таком названии я и мечтать не смел!

– А как будет называться альбом «ночных грузчиков»? – спросил Костя. Он подскочил и начал боксировать с воздухом – одна из новых его привычек. – Надо, чтобы названия были максимально разными.

– О, тут будь спокоен! Он будет называться «в два раза больше боли, в два раза больше любви».

– Ну да, не очень похожи.

Я сказал ему, что «детский психиатр» удачное название, он попал пальцем в небо. Потому что я как раз хотел сфотографировать это странное чувство перед взрослением, как будто снимаешь пленку с мебели – так предстает перед тобой эта жизнь, к которой ты готовился в детстве. И наш альбом будет тем самым психиатром, который познакомит слушателя с этой странной серой тоской, висящей в воздухе.

– Вот именно сегодня, в две тысячи восьмом году, я ощущаю это гудение как никогда, – я пожал плечами, не зная, понятно ли я пересказываю творческий замысел.

Костя кивнул и сказал:

– Ну да, я тебя понимаю. И, кажется, это тренд не на один сезон.

Чтобы отпраздновать начало совместной работы, обвешать новогодними игрушками вход в лабиринт творчества, мы поехали в ТЦ «Мега». Я насмотрелся на Костю и решил, что мне тоже необходимо одеться получше. Раз я теперь начал зарабатывать, нужно прикупить себе модные шмотки.

– Я стар, как Мишель из «Платформы», – говорил я. – Но член мой еще работает. Мне нужна Валери и хорошая вечеринка со старыми добрыми свингерами! Если я буду выглядеть лучше, может быть, кто-нибудь согласится меня пососааааать!

Люди в бесплатном автобусе оборачивались. Но настроение было настолько хорошее, что я не переживал по этому поводу. Мы обошли несколько магазинов, и я купил себе толстовку, очень крутую, темно-синюю, почти черную, с молнией и капюшоном, на спине одним цветом, зеленым, резиновый рисунок – обезьяна, держащая пистолет у виска. Вещи, настолько близкой мне по духу, у меня еще не было. Не терпелось показаться в таком виде Михаилу Енотову: он, доставший меня из окна и давший мне прозвище «обезьяна», единственный, кто оценил бы шутку на все сто процентов.

В воскресенье Марат позвонил и сказал, что не выйдет на работу. У него недавно была операция, паховая грыжа, и теперь шов снова начал болеть. Еще он признался мне, что быстро устает от Жени, от тяжелого ритма работы, но больше всего – от привычки Жени говорить «тихонько» и «маленько», при этом чуть ли не трахая тебя в задницу и заставляя работать по девять с лишним часов в день.

– Отец, как же я буду без тебя? Кто же мне расскажет про двойников Достоевского и про подлинный путь к «Замку»?

– Сынок, ты быстро учишься, – сказал тепло Марат. – Все, что я знаю, ты уже знаешь. Главное, сперва прикинься, что готов работать сверхурочно, и, когда Женя поднимет тебе зарплату, научись пинать хер.

– Да я могу и не пинать. Мне же нравится работать, как ты уже заметил, – ответил я.

– Не, сынок. Так можно перегореть. Не забывай отдыхать. Как физически, так и умственно. Поработал, пописал. Не забывай носить блокнотик и иногда бросай лопату и пиши любую ахинею, лишь бы Женя не почувствовал власть. Он должен всегда сомневаться, он должен всегда ревновать.

– Спасибо, выздоравливай. Пиши пока.

– Уже пишу. Ничего, дети жрать захотят, вернусь к вам на участок. Синок, тащи мешок!

В понедельник поехал один с сильного похмелья на работу. Вставать пришлось ранним утром, путь был очень долгий: маршрутка от Петергофа до метро «Автово», потом на метро от «Автово» до «Удельной», потом электричка до Зеленогорска. В Зеленогорске Женя должен был подобрать меня. У него был дом в деревне Агалатово, там он проводил выходные, и удобнее всего было пересечься в Зелике. Но его все не было, пришлось ждать чуть больше получаса у станции. Всю воду, которая была с собой, я уже выпил, денег оставил ровно столько, чтобы доехать досюда, поэтому время тянулось долго в сушняке и головокружении. Но я, чтобы преодолеть это состояние, делал наброски в блокнот. Иногда из похмелья рождаются лучшие стихи. Первый текст для «детского психиатра» был закончен к приезду Жени.

Как только я сел в машину, Женя принялся жаловаться:

– Вот Марат так всегда! П-поработает пару недель, а как только все наладится, как только понимаем фронт работ, он не выходит. Хорошо, что ты быстро втянулся.

– Да ладно, – ответил я. – Несколько дней отдохнет, грыжа болеть перестанет – вернется.

– На следующий неделе нам фундамент заливать. Ни хрена не г-готово. Надеюсь, правда вернется.

– Ничего, я могу работать лишний час, и узбеков подключим.

Работы действительно стало больше, обед мы на время упростили. Вместо супа и второго питались гречкой или рисом с тушенкой, что тоже было неплохо. Вместо салата ели овощи вприкуску. В этом был свой шик. Первый день я почти целиком орудовал бензопилой – распиливал доски на колышки для деревянной опалубки. Это был психоделический опыт. Идешь вдоль длинной доски, распиливая ее, вчерашняя водка льется с тебя рекой, перед глазами плавают какие-то белые фигуры, руки ходят ходуном. Потеряешь бдительность, поддашься своей слабости – лишишься конечности. Сон мой с понедельника на вторник был тревожным, руки сводило судорогой, я и во сне все еще пилил: сначала доски, потом дом, пристройку к которому мы делаем, потом вагончик с узбеками, потом собачью будку и саму собаку – ее я распилил вдоль туловища, она с визгом разлетелась на две симметричные части, а кишки обмотались вокруг бензопилы. С этим я проснулся на рассвете и заварил себе чай. Марат, Сигита, Михаил Енотов – по ним я сейчас скучал больше всего.

Второй день тоже был не сахар. То, что я распиливал вчера, сегодня мне нужно обтачивать топором. Каждая доска должна была превратиться в острый колышек – его мы вонзим в землю, чтобы поддерживать опалубку, в которую, как тесто в формочку, будем заливать бетон. Колышков нужно очень много. На третий час такой работы моя правая кисть гудела. Каждую минуту я вспоминал Ваню Храпунова, который сломал мне руку в средней школе. Но ничего, к боли можно привыкнуть, от нее можно отстраниться. Я представлял людей на каторге, работающих крестьян или американских черных рабов, в какой-то мере вся человеческая память есть и в моих генах, и то, что они терпели мучения гораздо сильнее моих, должно было помочь мне сейчас. Я представлял штуки, которые я скоро смогу купить, сначала рисовал в воображении только очертания, но с каждым ударом топора, с каждой щепкой они заполнялись содержанием и проступали: новый плеер, ноутбук (вернее «нетбук», в этом году появились маленькие лэптопчики, я очень хотел себе такой для путешествий), обувь, джинсы. Но самым главным были не эти покупки, а то, что каждая трудность, которую я преодолею, может стать строкой, личной метафорой, даже рассказом. Это будет не искусственная крепость, не воздушный замок, неважно, поэзия это будет или проза. Тогда я смеялся над собой, своим прошлым и будущим и над Храпуновым, над тем, как я крикнул ему «Лох!» в девяносто восьмом году. Он замахнулся для пинка, а я прикрылся и словил его ногу сорок пятого размера своей правой кистью, и кость с тыльной стороны ладони, движущая указательный палец, сломалась и не совсем правильно срослась, чтобы всю жизнь болеть. Теперь я орудовал топором, колышков становилось все больше, и после каждого третьего колышка я на две минуты брал в руки блокнотик и писал туда первое, что приходило в голову.

Пару недель я потом просыпался со сжатым кулаком. Мне удавалось разжать правую руку только при помощи левой, осторожно отгибая палец за пальцем, потом массируя их. Каждый раз я пугался, что так будет всегда, но пальцы понемногу начинали шевелиться.

На третий день стало проще. Я вязал арматуру, делал будущий скелет фундамента. Мне очень нравилось это занятие, делая это, было хорошо мечтать, греясь на солнце. Женя каждый вечер звонил Марату, спрашивал, не созрел ли он вернуться. Но я чувствовал, что Женя уже пересчитывает деньги в уме и понимает, что напрячь меня по полной будет гораздо выгоднее и можно даже обойтись без Марата.

Как-то Женя поговорил с ним и протянул мне трубку:

– Как ты, сынок? Тащишь мешок?

– Да, тащу. Выполняю сложную работу, более квалифицированную. – Я покосился на Женю: понял ли он намек? – Вязал вот арматуру, например, и у меня получилось. Не хуже, чем у тебя, не поверишь.

– Ахахаха, ты быстро схватываешь. Если он тебе будет платить меньше, чем полторы в день, обоссы его.

– Обязательно обоссу его. Да, отец!

Мы попрощались, я протянул Жене трубку.

– Кого ты обоссышь? – полюбопытствовал он.

– Да никого, у нас свои писательские разговоры.

В итоге Женя поднял мне зарплату до семи тысяч в неделю. Марат плевался, ругался и говорил, что вот поэтому он недолюбливает Женю.

– Тысяча четыреста в день, да как так можно считать? Вот не отпилил бы у тебя лишнюю сотку, все были бы довольны. Не вернусь я к вам! Сынка не ценит!

– Но подожди, отец. Я теперь получаю как два узбека. По-моему, все правильно.

В эту неделю я сильно соскучился по общаге. В поезд я взял пиво и пил его, уставившись в спинку кресла перед собой. У меня созрело желание с кем-нибудь познакомиться. Целую неделю я почти не разговаривал, только несколько ничего не значащих фраз с Женей по вечерам. В общаге я не привык к такому.

В итоге я пил в тамбуре с двумя парнями: каким-то молодым дураком и взрослым строителем. Я обрадовался и говорил, что я тоже строитель, а еще пишу книгу.

– Все мы, строители, – так или иначе прозаики! – говаривал этот мужик-строитель, посмеиваясь. – У меня что ни объект, то рассказ или повесть. Работаю, пишу.

Я на всякий случай даже не стал сомневаться в правдивости его слов и на радостях стал угощать обоих пивом.

У Михаила Енотова начался первый полный страсти роман. Он стал встречаться с девушкой на четыре года старше его, Альбиной, приятельницей Лема из Беларуси. Она переехала в Москву и пыталась стать тут театральной актрисой или что-то в этом роде и случайно запала на молодого поэта. Я никогда не думал, как он мог бы себя вести, когда впервые ознакомится с миром секса. Оказалось, примерно так же, как и все, как и я. Он постоянно хватал Альбину, целовал, намекал, дразнился стояком.

– Тебя не узнать, – сказал я. – Не думал, что ты такая же обезьяна. Думал, будешь спокойнее.

– Просто я изучил столько моделей поведения людей со своими девушками. Все модели, кроме твоей, не показались мне искренними. А вообще, сходи за пивом, а мы пока делом займемся.

– Уже? – спросила Альбина, похотливо глядя на парнишку.

Я пошел за пивом. Потом приехала Сигита от мамы, и это был хороший день. Мы с Михаилом Енотовым репетировали и правили тексты, доводили до ума минусовки, подгоняли аранжировки по размеру. А наши девчонки были рядом, болтали про свои женские дела.

Потом я поехал забирать свой новый нетбук. Он обошелся мне в семь тысяч, но я договорился разбить сумму на два платежа. Он выглядел прекрасно, вдохновляюще, черный маленький «Асус», ничего лишнего. Я раскрыл его в метро и сразу начал печатать. Клавиатура была не очень удобная, кнопки маленькие, но к этому можно будет приноровиться. Главное, что теперь у меня был инструмент для творчества, который ничего не весил, и его всегда можно было возить с собой. В общаге я перекинул все разрозненные куски своего романа на нетбук. У меня было целых два месяца до дня рождения, я должен был справиться, заполнить пустоты, расписать несколько глав. Я вспоминал фрагмент письма другу одного из любимых писателей ранней юности Джона Фанте: «У меня есть четыреста пятьдесят долларов и четыре месяца, за которые я должен дописать роман! По-моему, это шикарно».

То, что моя первая книга сейчас быстро воплощалась в реальности, делало вкуснее еду и усиливало ощущения.

В четверг приехали два специальных человека, мастера по заливке фундамента. Один был Женин ровесник, похожий на рыжего из компьютерной игры «Потерянные викинги», в которую я много играл в детстве. Второй – его помощник, Денис, лет тридцати, мудрый подсобник. У Дениса была только цепная электропила, у Викинга же был полный багажник инструмента. Викинг и Женя целый четверг прыгали по опалубке, пока мы с Денисом выполняли их мелкие поручения. Опалубку надо было выставить так, чтобы фундамент лег идеально.

– Дом будет расти вверх со следующей недели, – говорил мечтательно Женя. – Это ни с чем не сравнить! Все, что до этого мы делали, просто цветочки. Вот дальше будет по-настоящему интересно и красиво.

Один раз я не удержался, глядя на Женю в синей толстовке, синих рабочих штанах и синей же длинной жилетке с множеством карманов, по которым были рассованы разнообразные гаджеты: карандаши, фломастеры, саморезы, гвоздики, рулетка, сверла, – и начал смеяться, как накуренный.

– Ш… ш… Что с тобой?

– Не знаю! Просто очень весело. Кажется, когда я вырасту, тоже стану строителем. Уж больно завидная судьба.

Женя махнул на меня рукой. Он сказал Викингу:

– П-писатель, что с них взять.

В пятницу мы встали позже и сразу совместили завтрак с обедом. Около тринадцати часов должна была приехать бетономешалка. Однако Женя получил звонок: водитель задерживался. Женя понемногу начинал нервничать, а я сел под деревом с нетбуком и написал текст для «ночных грузчиков».

Приехала бетономешалка, вылез здоровый пузатый дядя. Они поговорили с Женей, определились, с какой стороны подъехать, и дело пошло. Направили рукав, бетон потек в опалубку. У Жени глаза горели: он правда очень любил свою работу и деньги, которые за нее получал. Мне тоже было интересно.

Но вдруг все начали переживать и кричать. Это сломался рукав с бетоном, начал протекать. Женя бегал кругами. Здоровенный пузатый дядя говорил «щас, щас все починим». Мы с Денисом взяли ведра и лопаты, стали собирать бетон с земли и выливать его ведрами обратно в опалубку. Узбек Эдик бессмысленно шатался рядом, наблюдал. Викинг не терял самообладания.

Тогда я сел под дерево и написал еще один текст. Время шло, приближался вечер, люди спорили, ругались, куда-то звонили. Бетон вращался в бетономешалке, иногда я подливал туда воду.

– Мы застряли, – разочарованно сказал Женя. – Готовь на всех ужин.

Михаил Енотов уже перешел на веганство, поэтому я заставлял себя сконцентрироваться на особом, новом чувстве вины, когда готовил мясо на всех этих голодных мужиков, занимающихся физическим трудом. Вот кусок убитой свиньи, проговаривал я. Ее мясо имеет вкус боли и страха, ножом я отрезаю плоть, которая недавно была частью живого существа. Свинья близка человеку, свиней даже обучают простейшей математике. Вот оно, сырое мясо, не вызывает ни малейшего аппетита без специй и жарки. Если съесть этот кусок, тебя скорее всего вырвет, следовательно, ты, Женя – не хищник. Твой кишечник не предназначен для переваривания сырого мяса, тебе бы больше подошла растительная пища. Те, кто придерживается такой диеты, меньше болеют и дольше живут, они спокойнее, добрее, чище. Приготовь на всех, но не ешь это сам.

Но стоило мясу начать жариться, я не удержался и тут же попробовал кусок. Ничего я не знал вкуснее мяса, пропитанного чесноком, луком, перцем и солью.

Рабочий день растянулся до раннего утра. Мы с Денисом изготовили несколько весел, и все взяли по одному в руки. Бетон получалось выливать только в один угол опалубки, нам удалось зафиксировать рукав, и стоило бы водителю поменять положение, он бы доломался. Веслами мы быстро размазывали тяжелую жижу по всему периметру, не давая ей затвердеть. Стояли белые ночи, рядом был залив, вокруг наших потных тел вились миллиарды комаров.

Я вспоминал рассказ Льва Толстого о том, как приятно работать руками, когда тело твое терзают тучи комаров – текст, по которому мы писали изложение, когда я поступал во ВГИК. На мне было настоящее месиво из комариных трупов, просто серая грязь, все настолько сильно зудело от укусов, что даже не имело смысла чесаться. Руки и ноги мои были на пределе, веки закрывались от усталости, а я воображал себе секс. Как когда умираешь от похмелья, начинаешь грезить о вагине, и она предстает перед тобой: более реальная, чем когда видишь ее вблизи.

Я думал о том, как сделать так, чтобы кончить хотя бы три раза с моей любимой девушкой, когда буду в Москве. Проблема, думал я, орудуя в этой ночи, смотря на опалубку через пот, заливающий глаза, в том, что ей легко дается оргазм, и она слишком расслабляется. Мне же одного оргазма мало – я хочу получить три оргазма после такой работы. Я лечу через галактику, мне нужен приз. Надо обмануть ее, превратить в игру, заставить делать мне минет, потом сделать ей куни, передохнуть, как раз за эти минуты набраться сил. Она получит клиторальный оргазм, а это для нее как половинка вагинального, и еще не совсем расслабится, и я тут же пристроюсь сбоку и кину хорошую медленную палку, как настоящий мастер медленной ебли, если использовать терминологию Лимонова, прочистив все свое застоявшееся за будни нутро. Потом мы немного полежим, она уже захочет спать или идти к друзьям пить пиво, но я еще раз подрочу ей на грудь или на лицо. Да, пожалуйста, дорогой бог, на лицо, на глаза и губы, на нос, но все же не на волосы – вот это, да, будет идеальный вариант. Контрольный выстрел в лицо. Бетон дымился, весла гнали эту густую жижу, ноги подкашивались, но у меня был полустояк в полусне.

Толстый дядя ходил и ныл:

– Я шестьдесят пятого года, у меня уже нет столько сил. Давайте побыстрее, мужики.

– А я шестьдесят третьего! – бодро заорал Женя, орудуя веслом.

– Дядя, с ума сойти, – сказал я. – Бери палку и гоняй бетон, если хочешь быстрее!

Все посмотрели на меня, но никто ничего не сказал. Я ведь был прав, по вине толстого дяди мы тут застряли.

– Малой какой у вас горластый, – сказал он.

Закончили в пять утра. Я пошел собирать инструмент, затем мусор, остатки досок, куски бетона и прочее. Толстый дядя получил деньги и уехал на своей бетономешалке. Викинг заорал мне:

– Ты чего убираться вздумал?! Нельзя! Пошли пиво пить! Даже Женя сказал:

– Завязывай. П-пошли отдыхать.

– Не, я хочу, чтобы мы проснулись и сразу поехали. Не хочу днем этим заниматься.

Но потом я все-таки оглядел участок и сказал: хватит. Все это позже. Мы расселись на кухне коттеджа, и состоялся разговор о семейных ценностях. Викинг ругался на то, что узбеки размножаются, а мы, русские, даем мало потомства. Много бездетных пар или часто всего один ребенок. Тогда как пара должна давать двух-трех детей.

– У тебя есть девушка? – спросил он у меня. – Жениться будешь на ней?

– Да, собираюсь. Только я вроде как бесплоден, – я ответил совершенно не думая и даже отыграл, сделал скорбную физиономию, но тут же понял, что это интересная идея – всем вешать такую лапшу. Быстренько сам поверил в легенду и решил придерживаться ее ближайшие несколько лет. «Зачем тебе это? – спросил я у себя и ответил: – Не знаю, просто интересно. Это моя новая мифология. К тому же я ведь кончал внутрь целых три раза, и, как видишь, детей нет. – Нет? Три раза за три года? И разве это было в овуляцию? Ты ведь кончал в нее сразу после месячных, скотина, ты же все рассчитал, сам от себя это скрывая, ты не хочешь никаких детей, просто показывал ей, что готов их заиметь, прикидывался, подлец».

– То есть как? Стоит-то нормально?

– Да стоит, просто живчиков нет, так? – влез подсобник Денис.

– Так ч-чего тянешь? Лечись, – сказал Женя.

– Собираюсь пролечиться, отчего нет. Сам-то я хочу ребенка. Уже скоро пора. Просто я инфекцию в юности подхватил, и с тех пор не получается.

– А сколько тебе лет? – спросил Викинг.

– Скоро будет двадцать три.

– Да, самое время. У Дениса вон уже здоровые. Мои тоже взрослые совсем. Лечи письку и заводи детей.

Встали мы в районе часа дня, выехали лишь через пару часов, и мне пришлось ехать к Жене в Агалатово за деньгами. Хозяева на эти выходные не приехали, деньги перевели на карту Жениной жене, которая работала с нашим клиентом в одной конторе, была его бухгалтершей. Чтобы суббота не была потеряна, в машине я достал нетбук и написал еще один текст, поглядывая на проносящиеся за окном лес, пляж, Зеленогорск, пригороды Питера.

Мой куплет заканчивался так:

и хорошо бы сейчас

когда в кармане зарплата

в мыслях поза, которую никогда не использовал

к своему удивлению

планы на выходные

приблизительные затраты

чтобы вот кто-то врывается, нарушает и я вдруг теряю

управление

Жена была моложе Жени лет на десять – двенадцать, но не красавица, тоже маленькая, как и он, и суровая. Она в тот момент была беременна вторым ребенком. Жена только посмотрела на меня несколько секунд, и я сразу почувствовал железную волю. Женя ходил у нее по струнке.

Я получил небольшую премию – за эту тяжелую неделю заработал восемь косарей. Что ж, надо было поехать в Москву и записать голос. Все мои тексты были готовы, у нас скоро будет второй альбом.

На вокзале я встретился с моим и Марата близким другом Кириллом «Сжигателем трупов» Рябовым. Он собирался выпить несколько кружек и посадить меня на поезд. Билетов на этот раз не было, поэтому мы решили пить до ночи, а потом я собрался доехать на последнем поезде метро до станции «Московская» и идти на трассу, идти вдоль трассы, чтобы там ночью или на рассвете ловить попутку. Автостопом я никогда до этого не ездил, даже считал автостопщиков сумасшедшими грязнулями и сектантами, но мне не хотелось откладывать запись новых песен, и я решил преодолеть себя.

– Я никогда не писал стихов, но вот решил тебе посвятить! – сказал Сжигатель. В вонючей вокзальной забегаловке он прочитал мне сентиментальные стихи про то, что пиво, которое мы пьем, пахнет подмышкой, про то, что дружба делает тебя бессмертным, и про то, что он, Сжигатель, писатель не хуже Уэльбека.

Сжигатель трупов – таков был его псевдоним на «Прозе. ру». Он был из нас самым мощным писателем, очень глубоким и разным. Не так хорошо ему давались автобиографические истории от первого лица, как Марату или мне, они не были такими характерными и энергичными, но, когда надо было сделать что-нибудь жанровое вроде триллера, который вообще мало кто умеет делать хорошо, трагикомическое, абсурдное – тут ему не было равных. Он был мастером старой школы, мог сделать тексты о войне (будто сразу о всех войнах), словно сам ее пережил. Но лучше всего ему давались вещи в жанре «трэш». Он мог придумывать любую анекдотическую муть, но читалась она как нечто бессмертное. «Ты как Пелевин, только наоборот, – говорил я. – Когда читаю его лучшие книги, например „Чапаев и Пустота“, я вижу подделку, несмотря на все ништяки и навороты, всегда лишь почти как в настоящей литературе, а у тебя вижу настоящее, несмотря на все признаки подделки».

Я читал прозу Сжигателя задолго до личного знакомства, это единственный автор, живший со мной в одно время, еще совсем молодой, с которым я мечтал подружиться, лишь взглянув на один его рассказ. И теперь я радовался, что могу проводить с ним время. Сжигатель был старше меня на два года, но тоже еще не имел ни одной опубликованной книги, даже журнальных публикаций у него почти не было, только какие-то местные альманахи.

Писал он с детства, спокойно делал свое дело, не пытаясь завоевать мир вокруг, но знал себе цену, понимал свой талант и умел с ним работать – в этом проявлялся его внутренний стержень. Сжигатель окончил только среднюю школу, сменил много работ в юности, от сотрудника ВОХРа до массажиста в борделе, а сейчас же уже пару лет работал сторожем в детском доме.

– Когда-нибудь я стану для тебя Джоном Мартином, – говорил я, захмелев. – Потому что ты лучший. Тебе нужен хороший издатель, и я освою это ремесло, может, в этом мое предназначение.

– Нет, это вы с Маратом мои любимые писатели, – отвечал Сжигатель. – Никто не умеет так описывать быт. А быт – материал, из которого сделана сама жизнь. Так что лучше пиши книги, а издатель найдется. Или не найдется, какая разница.

– Ты ведь даже родился с Кириллом Толмацким в один день! Два великих гения дала эта дата России! – и я начинал ржать, сбивая пафос беседы.

– Так, не трогай за больное, – сказал Сжигатель. – Я специально родился так, в этот день, чтобы замаскироваться. Выставил певца Децла пешкой. Работаю под прикрытием.

– Да вы, походу, близнецы – гениальный поэт и гениальный прозаик!

– Завязывай.

Мы чокнулись, выпили и взяли еще.

Я шел по трассе часа два и пытался заставить себя начать голосовать. Рука меня не слушалась, я не мог ее вскинуть. Каждый раз я говорил: нет, пройду еще полкилометра, найду удобное место и там вытяну руку. Но не мог. Непонятно, отчего меня так сковало. Робость от гордыни, говорил я себе. Считаешь себя принцессой, ждешь, пока мир сам протянет тебе руку. Шел, и ничего не происходило. Была хорошая теплая и светлая ночь. Наконец, рядом затормозила «Нива», человек оттуда спросил:

– Ты далеко собрался?

– В Москву.

Человек открыл дверь, и я сел.

– И давно так идешь?

– Да я что-то стеснялся руку поднять. Ждал, когда наступит утро… Неловко как-то в ночи голосовать.

Он подумал, посмотрел на дорогу.

– Мир не без добрых людей, – сказал человек. Он, видимо, ждал ответа. Я сказал:

– Золотые слова.

Два часа я ехал с ним, и он за это время рассказал всю свою жизнь, которая складывалась правильно, потому что этот человек старался поступать по совести. Потом ему нужно было сворачивать в одну из деревень, и я снова пошел вдоль дороги. Опять то же самое – не мог поднять руку. Уже было утро, но смелости это мне не придало. Я же плохо выгляжу, думал. После тяжелейшей трудовой недели, еще вечерняя пьянка и бессонная ночь. Наверняка я бледный и глаза бешеные. Начну голосовать и всех перепугаю. Так я себя накручивал.

Остановился хачик на «шестерке» и сказал:

– Братан, садись, подвезу.

С ним я проехал еще пару часов. Он сказал, что ему надоела музыка, которая у него есть, и спросил, есть ли у меня плеер.

– Если у тебя есть миниджек на миниджек, – ответил я, – можно включить мое музло.

В этой «шестерке» была на удивление хорошая магнитола и даже возможность подключить внешний источник звука. Скоро мы гнали под «Фугази» и «Гад из эн астронавт». Я приходил в себя.

– Нормальная музыка! – сказал хачик.

– Рад, что ты оценил.

Он высадил меня на заправке, я спросил, нужно ли накинуть ему на бензин, но он отказался, поблагодарил меня за музыку и разговор и свернул с трассы. Я зашел в кафе съесть пирожок и выпить чай. За соседним столиком сидел парень на вид моего возраста или чуть старше. Из его телефонного разговора я понял, что он едет в Москву. Он отложил трубку и допивал кофе.

Все, давай, сказал я себе. Попроси его подвезти тебя, Женя. Ничего страшного в этом нет. Если у него есть причина отказать, он откажет, но, скорее всего, согласится. Я встал и сразу вспотел. Голова у меня кружилась. С детства испытываю эту проблему: тяжело даже в очереди место занять, тяжело спросить что-то в окошке «Справка».

– Простите. Я услышал, что вы едете в Москву. Можете меня подбросить?

Парень оглядел меня с ног до головы и сказал:

– Щас я сделаю звонок и скажу.

Он вышел из кафе, а я сел обратно. Прошло минут десять. Я доел и допил. Меня так расслабило после этого преодоления собственной робости, что я не думал ни о чем. Решил, что он уехал, а сам тупил, смотрел полусон. Но он не забыл обо мне, нет. Парень заглянул обратно в кафе, нашел меня взглядом и свистнул:

– Ты где, салага?! Поехали.

Мы ехали в новеньком «Лексусе». Парень специально ездил в Петербург за ним, где купил новенький в какой-то особой американской сборке и теперь перегонял в Новокузнецк.

– Там живешь, что ли? – спросил я.

– Да, знаешь такой город?

– Я из Кемерова.

– Ничего себе! Зема.

Я зиганул и сказал:

– Кузбасс! Кузбасс! – хлопнул четыре раза и через паузу еще два.

Он сказал, что ему надо заехать в Тверь на несколько часов, но он забросит меня на вокзал, оттуда я быстро доеду на электричке до Москвы или, если захочу, на автобусе. А если вдруг возникнет желание сорваться домой, в родную Сибирь, через полстраны, то он может оставить свой номер и назавтра подобрать меня в Москве. Конечно, я испытал романтический трепет, но все-таки отказался. Работа, музыка, книга, Сигита, мир, который я выстраивал в Петербурге и на заливе, – все это не стоило бросать ради порыва прокатиться домой и свалиться папе на голову без денег и определенной цели.

– Нет, к сожалению, есть другие дела. Но спасибо за приглашение.

– Правильно. Скоро опять кризис накроет, работай, пока работается.

Михаил Енотов сильно заболел. Я застал его лежащим под одеялом в полубреду. Альбина как могла ухаживала за ним. Сам я тоже был обессилен и решил, что в понедельник пропущу работу, чтобы успеть записать голос. Я созвонился с Женей и объяснил ему, что приеду во вторник. Сейчас, остаток воскресенья, я подумал просто выпить с Лемом и уже собирался пойти к нему, но Михаил Енотов сказал:

– Лучше позови его сюда.

Альбина спросила, уверен ли он, что это правильно. Ему же нужен покой.

– Пусть лучше Женя прочитает мне «ночных грузчиков».

Пришел Лем, посмотрел на Михаила Енотова и сказал со знанием дела:

– Ему надо молока с маслом! Куриного бульона ему надо. Но он же теперь отказывается – веганом стал.

– Прауд ту би виган! – сказал Михаил Енотов из своего угла.

Приехала Сигита от мамы, и я устроил выставку достижений: начал зачитывать им тексты каждого нового трека под музыку, делая пометки «это мой куплет», «это куплет Михаила Енотова».

– Уже лучше, – сказал Лем. – Если на прошлом альбоме я думал, что где-то Стасик недотягивает до Жени, здесь же – оба молодцы, и где-то мне нравится больше один, а где-то другой.

– Великий будет альбом, – сказал Михаил Енотов.

Мы вышли покурить с Лемом.

– Вот Альбина расстраивается, – пожаловался Лем. – Она тут с ним бегает уже три дня, пытается заботиться о нем, чуть ли не горшок носит. А ты приехал, стихи прочитал, и у него сразу настроение поднялось, оклемался. Она ревнует.

Поздним вечером Михаилу Енотову стало хуже, температура еще подскочила, и ему вызвали скорую. Оказалось, что у него какая-то инфекция в горле, и надо было оперировать. Его увезли в инфекционную больницу, а у меня случилась самая дурная и глупая ссора с Сигитой. Мы уже оба были пьяные, хотя она почти не пила – наверное, мое опьянение передалось ей. Не знаю, как все началось. Наверное, я просто устал и начал капризничать, а ей не удалось сменить вектор. Я обвинял ее в том, что она больше не испытывает ко мне страсти, в том, что она ничего не хочет делать, чтобы быть со мной, в том, что она ни разу не приехала в Петербург, хотя собиралась. Ох, я даже мелочно вспомнил ей один сценарный этюд, который она у меня забрала – идею, которую она выдала в учебе за свою. Даже ведь не спросила разрешения! Понесла показать мой этюд в таком виде, недоработанный, недозревший, показала учителям, тем самым загубив.

– Да я уверен, что как только появится мужик получше, мужик поудобнее, мужик, с которым тебе комфортнее, ты даже глазом не моргнешь, как изменишь мне! Вот и вся твоя любовь.

Она заплакала и убежала в комнату к Лему. Потом вернулась в еще большей истерике, потому что Лем с Альбиной сказали ей разбираться самой.

– Они там, видите ли, ужинают!

Она все грозилась уехать к маме, но не уезжала. Потом помню, как лежал с ножом возле входа в комнату – Сигита закрылась там и не пускала меня. Я грозился прирезать ее, а потом себя. Потом ей надоело там сидеть одной, она впустила меня, мы занялись любовью, и она уснула. Обнимая Сигиту, я подумал о том, как мне повезло: у меня есть любовь, есть книга, которую я скоро напишу, есть друзья, и завтра я буду записывать голос (на этот раз не на микрофон-палочку, а на нормальный микрофон у приятеля студента-звукорежиссера), и что, если прямо сейчас на землю упадет огромный метеорит, ничего страшного. Я счастлив, я готов к смерти, так я думал. Потом вспомнил и поправился: нет, я же все еще мясоед – значит, еще не готов.

На следующие выходные Сигита приехала в Петербург. Она заработала денег на диалогах к какому-то сериалу и вышла из дорогого и быстрого сидячего поезда в новой одежде. До последнего мне не верилось, что это случится, я думал, что она не приедет. Но это была она, с небольшой сумкой, немного припухшая от сна и растерянная от обилия незнакомых людей и предвкушения прогулки по малознакомому городу. Я поцеловал ее, потом немного отошел – разглядывал ее пестрые камуфляжные штаны с накладными карманами.

– Что? – спросила она.

– Странный выбор. – Я поправился. – То есть интересный выбор.

– Это же «Пинко»! Очень хорошие джинсы.

День мы провели гуляя. Сначала Валера Айрапетян, у которого мы с Сигитой остановились на ночь, сводил нас в Эрмитаж и провел небольшую экскурсию. Его жена работала в туристической компании, и, как я понял, ему иногда приходилось занимать приезжих. У Валеры ловко получалось, он мог где-то блеснуть знаниями, а там, где их не хватало, грамотно уходил от темы, пускал пыль в глаза. Он был очень обаятельный и общительный. Мне тяжело было сконцентрироваться и что-то запомнить, я чесался и отвлекался, как гиперактивный ребенок.

– Что с тобой? Ты все время себя за член трогаешь, – сказал Валера.

– Да надел неудобные трусы.

– Он все время так делает, – сказала Сигита. – Да-да. Стоит ему попытаться на чем-то сосредоточиться, так он начинает чесаться и трогать себя за пах, как обезьяна.

– Не в этом дело! Просто у меня член большой. В смысле так он не очень большой, но, когда вялый, такой же длинный.

– Конечно, кисонька, – сказала Сигита. – Слишком большой. И вялый, и невялый.

– Это называется член-хвастун, – сказал Валера. – Бывает хвастун, а бывает член-выскочка. Выскочка, наоборот, маленький, когда вялый, а встанет – и неожиданно здоровый.

Только это знание я и вынес из похода в Эрмитаж.

Валера поехал делать клиенту массаж, а мы встретились на Крестовском острове с Маратом и Сжигателем. Марат был нашим гидом, показал самые красивые места. У Сжигателя был фотоаппарат. Дошли до центра, там встретились с Костей. Сжигатель фотографировал нас в разных вариациях и снимал видосы, и Сигита заметила, что Костя всегда надувает губы, как фотомодель. Он пытался не надувать губы, но ничего не мог с собой поделать. Мы решили завершить вечер в одном бистро недалеко от Сенной площади.

Марат немного посмотрел, как мы пьем, а потом сказал, что пойдет к своей девушке, которая живет поблизости.

– Как это девушка? – сказала Сигита. – Я думала, у него жена и дети.

– У него есть жена и дети и есть девушка. Они с женой друг о друге знают. Великий человек, удалось продавить, – сказал я.

– Тебе такое не удастся, каким бы великим ты ни был, – ответила она и погрозила мне кулачком.

– Ты не так поняла! Жена – она детей растит. А с девушкой можно книги обсудить, можно быть с ней соавтором. Можно использовать как редактора, а можно даже как литературного негра! Ну и спать с обеими же лучше, чем с одной?

Сигита медленно-медленно, изображая гневное лицо, поднесла кулак к моей скуле.

– Вышибу жопу, – ответила она цитатой из одного моего сценария.

Дом, который мы строили, рос на глазах. Залили фундамент и начали ставить каркас. Стало гораздо интересней, каждый день скелет дома был все внушительнее. Роман тоже продвигался, я писал хоть и понемногу, но каждый вечер обязательно, не давал себе поблажек, как бы ни хотелось расслабиться, но и экономил силы, не перегорал. Я вспоминал правила письма, вычитанные еще в отрочестве у Хемингуэя: перечитывать весь текст или хотя бы то, что написал вчера, чтобы войти в ритм, всегда оставлять себе ниточку на завтра, не исписываться целиком. После того, как сценка или эпизод были дописаны, я делал скудный набросок того, что напишу завтра, брал пиво и садился смотреть кино с Женей.

Костя нашел квартиру в двадцати минутах езды на трамвае от метро «Автово» и пятнадцати минутах на троллейбусе от «Проспекта Ветеранов». Ему надоело ездить из Петергофа на работу. Учебу же он решил бросить. Он предложил мне снимать жилье вместе.

Квартира была убитой однушкой, но я согласился. Платить за нее надо было всего десять тысяч плюс коммуналка, выходило меньше шести косарей на брата. Мы договорились с Сигитой, что целый месяц меня не будет в Москве: сейчас мы хорошо поработаем, а после моего дня рождения я возьму два лишних выходных, и мы проведем с ней четыре дня в Петербурге. Потом будем думать, как ей переводиться на заочное и переезжать ко мне.

Мой хороший знакомый Илья Леутин (он же Лео), писатель и студент режиссерского факультета, предложил сняться у него в короткометражке. Он ставил этот фильм в Петербурге в соавторстве со своим одногруппником Ваней (его я почти не знал), большим тучным парнем, который в свои девятнадцать имел купленную родителями тачку и выглядел на тридцать. Самого Лео я ценил и думал, что со временем из него выйдет хороший режиссер или писатель. Он тоже родился в Кемерове, но там нам не случилось познакомиться – в тринадцать лет он переехал в город Волжский. В Волгограде поступил на философский факультет, потом учился в Литературном институте на заочке, потом поступил во ВГИК. Сначала он год проучился на сценарном, потом бросил его и поступил в мастерскую режиссера Сергея Соловьева, автора легендарной «Ассы» и других гораздо менее великих киноработ. С ними же, с Лео и Ваней, учился Дэц, который собирался снимать короткометражку по моему сценарию.

Правда, рассказы Лео были немного легковесны и носили названия типа «Последняя танга в Константиноконопле» и «Полпорции Пол Пота», но он обещал, что раскачается годам к сорока.

– Козероги вызревают долго, – говорил он. – Не торопи меня, и я удивлю тебя хорошей книгой.

Я был рад поработать с Лео, от его природной звериной красоты и легкого обаяния все были без ума, и я тоже. К тому же у нас уже была экспериментальная короткометражка «Перечитывая Жака Лакана», снятая два года назад. Хорошая была команда: Илья Знойный, Лео и я. Работа не сказать, что выдающаяся – я десять минут говорю о старом добром sunn-vynn, и все это разбавляется антисюжетными странностями: автокадром из холодильника, как Илья лезет туда за колой, или Лео, читающим философию на фоне полотенца с рекламой пива «Балтика», или видом салюта с закадровым голосом «красное небо – кусок минета».

Лео умел играть на куче музыкальных инструментов, прочитал невероятное количество всего, вообще разносторонне развивался, никуда особо как будто не погружаясь и не торопясь. Насколько мне было известно, он еще и недавно расстался с девчонкой, с которой встречался несколько лет, и это тоже настраивало в его пользу.

– А кто оператор? – спросил я.

– Оператор опять наш любимый Знойный, – сказал Лео. Он, видимо, не знал, что Илья перестал со мной общаться, не объяснив причины. Ладно, я воспринял это как хороший повод наконец уже вывести его на чистую воду, докопаться до причин нашей разлуки и попробовать сойтись опять.

Возможно, все началось с того, что у него появилась девушка. Сначала Илья Знойный как-то несерьезно к ней относился, говорил, что хочет ее бросить, но не бросает, потому что боится, что она прирежет его или себя. Всем своим видом он показывал, что этот роман продлится недолго. Даже совал прочитать мне ее любовные эсэмэски, посмеиваясь. Девушка (она тоже училась во ВГИКе, на актерском) использовала для описания своих чувств слова «бабочки в моем животе», а мы считали такое верхом пошлости. Но она была заботлива, приносила нам «Липтон Айс Ти Зеленый», когда мы болели с похмелья, или еду, если сам Илья или я, который жил в его комнате, пока мне не дали свою, были голодны.

– Ты целеустремленная, – замечал я. – Решила взять Илюшу в оборот.

Ох, я! Насмехался над ней, подсирая Знойному, пожирая пиццу или слойки, которые приносила нам его девушка! Вот и настигла расплата! Сейчас же я понимаю, что она просто была нормальной. Но нормальность начинаешь ценить в человеке только с годами. В юности это кажется преступлением.

Мне кажется, я как-то задел ее таким отношением, и она понемногу начала копать под меня. Когда Илья ей доверился, она подкрутила нужные настройки и сумела стереть меня из его жизни.

Иногда мне казалось, что у Ильи Знойного были какие-то виды на меня как на близкого друга, которым нельзя делиться с другими. Я прикидывал, что, может быть, он просто заревновал меня к Михаилу Енотову. Дело не в бабе, а в нем. Еще, возможно, я как-то больно задел его, сам того не заметив. Я часто шутил по поводу его «высокого» происхождения или обеспеченности. Он мог случайно сломать ноутбук, разбить экран, резко закрывая его крышку, и родители ему покупали новый. А в те годы ноутбуки были далеко не у всех студентов. Или он захотел себе барабаны как легкомысленное хобби, даже не для серьезной игры – и у него в комнате появились барабаны. Не говоря уже о том, что первые два года он платил за учебу, а на операторском это была очень серьезная по моим меркам сумма. Все это я высмеивал, но не понимал, что с великой властью приходит великая ответственность. Когда вся твоя семья – выдающиеся киношники, ты должен работать до кровавых мозолей, чтобы оправдать возложенные на тебя надежды.

Последние несколько месяцев Илья Знойный жил с девушкой на съемной квартире в Москве, и с тех пор мы совсем не общались. Один раз я расстроился и даже удалил его из друзей «вконтакте». Потом опять добавился, и тогда он сказал, что надо бы встретиться, но в итоге, конечно, сам и слился.

Лео прислал мне сценарий в субботу, а в воскресенье была смена. Роль совсем небольшая – три коротких сценки. Мой персонаж был гопником, который должен был зарядить в морду главному герою. Я приехал на Ленфильм, где меня одели в дурацкие штанишки, фуражку и футболку с надписью «Красава». У фильма был хороший бюджет, снимали на пленку, в первой сцене я ехал с другими актерами в машине, использовали передвижную площадку. Знойный снимал нас через лобовое стекло. Мы уже обменялись короткими приветствиями, и я готовился в перерыве прижать его к стенке и поговорить.

Когда представился момент, я спросил:

– Ты почему меня избегаешь, Илюша?

Он даже бровью не повел:

– Почему избегаю? Все нормально.

– Я тебя чем-то обидел? Почему мы больше не дружим?

Илья Знойный пожал плечами. Я подумал, что надо сделать так: сказать ему, что я не пойду в кадр, пока он не выложит все свои карты и не скажет, в чем дело. Но вместо этого я продолжил толочь воду в ступе:

– Ну мы с Михаилом Енотовым собирались к тебе в гости. Ты сам позвал, а потом не брал трубку. Не помнишь?

– Не помню. Может быть, занят был, съемки.

Я уставился ему в глаза и спросил:

– Сегодня ты готов после смены выпить пива и погулять? – Давай, – ответил он. – Почему нет.

Настал мой бенефис. Я догонял главного героя на улице в парке, хватал его за плечо, он поворачивался, и начинался диалог.

– Что у тебя за терки с его сестрой? – спрашивал я.

– Что? – уточнял главный герой.

– Ты суп любишь? – спрашивал я.

– Да, – в недоумении отвечал главный герой.

– На тебе в борщ! – говорил я и замахивался в камеру. Удар летел в Илью, который снимал этот кадр.

Лео и Ваня долго были недовольны мной. А я переживал, предвидя равнодушие в Илье Знойном, предвидя, что он опять сольется. Так и оказалось. Приехал кинокран, они снимали видение главного героя, когда он потерял сознание после удара и душа его как бы пролетала над парком и смотрела с высокого ракурса, как дамы с колясками начинают плясать балет. Я попивал пиво и ждал. Снимали еще какие-то кадры, проезды. Со мной выпил кто-то из актеров. Смена подходила к концу, я сказал Илье Знойному – я жду тебя там. Он кивнул, сказал, что скоро будет, и исчез. Уехал домой на такси.

Бывает и такое, не получилось. Я заработал символические деньги за роль – тысячу рублей. Вечером и ночью мы гуляли с режиссером Ваней, Лео куда-то тоже пропал. Ваня говорил, что читал мои рассказы и сценарии Сигиты и что, по его мнению, мы чуть ли не самые талантливые студенты нашей шараги и вообще отличная пара.

– Не понимаю, что ты делаешь здесь, – заметил он.

– Работаю, – сказал я. – Скоро и Сигита должна ко мне переехать. Надеюсь, что не найдет для себя отговорки.

– Не потеряй свою девушку, – сказал этот добродушный толстяк.

Где-то я уже это слышал, и почему-то меня насторожило, что он так сказал.

– Подлизываешься, что ли? Или хочешь увести мою бабу?

Он развел руками, показывая, что его слова искренние, чистые и не имеют подтекста.

Мне пришло волнительное письмо. Некто Михаил Йоссель, писатель, сообщал, что меня хотят включить в антологию современных русских авторов, которая выйдет в США на английском в следующем году. Предлагалось самому выбрать рассказ или предоставить два-три на выбор для перевода. Еще мне прислали анкету-заявку на участие в международном писательском семинаре. Якобы мои шансы на участие были велики. Чтобы лучше заполнить эту анкету, я позвонил Зоберну для консультации.

– Слушай сюда, – сказал Зоберн. – Этот Йоссель большая шишка, тебе повезло. Заполнять анкету так. Во-первых, вспоминай все свои публикации или выдумывай. Чем их больше, тем лучше. Во-вторых, пиши, что совершенно свободно владеешь английским.

– Но это не так.

– Никого не волнует. Тебе главное пролезть туда. На месте разберешься. Еще обязательно напиши, что ты пишешь критику или детскую литературу. И не забудь указать свою драгоценную «Металлплощадку» в качестве местожительства. Они такое любят, само название может произвести хорошее впечатление. Типа талант, который достали из жопы, отмыли и везут в Штаты.

Был вечер, я гулял по участку.

– Как дела вообще? – вдруг нежно спросил Зоберн. Видимо, я застал его в лирическом, мягком настроении. Так-то он всегда разговаривал со мной несколько свысока, но я его прощал, связывая это с его больным самолюбием. Всегда я думал, что живется ему тяжело, ведь он себя со всеми сравнивал, везде искал способ стать первым.

– Ничего, работаю. Поднимаем стены пристройки, скоро будем красить, потом крыть крышу. Потом утеплять изнутри. И в конце уже внутренняя отделка. Думаю, что пробуду на этом объекте до зимы. Сейчас пойду с прорабом пиво пить.

– Звучит волшебно, – мечтательно протянул Зоберн. – Правильно, мужчина должен работать.

– У тебя как?

– Отлично. Продал в Голландию Дмитрия Данилова и Анатолия Гаврилова. Скоро выйдут их книги.

– Типа ты литературным агентом заделался?

– Скорее, я по-дружески.

– И ничего с этого не получаешь?

Тут он неопределенно хмыкнул. Может, хотел, чтобы я решил: получает. А может, наоборот. Этот мудила сам себя когда-нибудь перехитрит.

– Рассказ мой отнес в «Эсквайр»?

Он засмеялся и сказал, что сделал лучше. Вместо моего рассказа, который там в жопу никому не уперся, он сходил на кафедру прозы в Литературном институте и упросил показать ему вступительное сочинение Виктора Пелевина, написанное в восьмидесятых. Отсканировал его и продал в «Эсквайр» за триста долларов. Позже мне попадется этот номер в руки. Всего одна фотография этого сочинения, на самой последней странице в разделе «документ», принесла Зоберну такой барыш.

– Как же ты додумался? Ты делаешь деньги из воздуха.

– Точно! – радостно подтвердил Зоберн. – Ладно. Я покажу твои рассказы переводчице, если ты напишешь еще несколько штук на уровне моего любимого «Боя с саблей». Один хороший рассказ должен быть в начале, один в конце и хотя бы один в середине. Тогда, считай, книга готова.

– Точно покажешь? Опять, наверное, врешь.

Зоберн рассмеялся:

– Конечно, вру. Пиши пока свои истории про святых русских гопников. Когда у тебя накопится несколько книг про них, думаю, году в двадцатом, мы встретимся, и можно будет сделать выжимку на один красивый томик. Развитие у тебя заторможенное, что поделать.

– Плохой ты. Злой. Завидуешь моему гению.

– Ты спасибо мне скажешь, Алехин, – сказал Зоберн. – И я тебя очень прошу. Не умри до две тысячи двадцатого года от пьянства и венерических болезней. Иначе нам твою книгу не продать и не перевести.

Ближайший год я не буду общаться с Зоберном, так он меня обидел. Но он был прав. Я ему скажу свое «спасибо».

Благодаря Марату и Сжигателю, Зоберн и его проекты понемногу утрачивали для меня авторитет, уходили из моего поля зрения. Я видел, что хороший писатель может почти не публиковаться, не получать литературных премий, не стремиться к широкому признанию, не разбираться в литературном процессе и даже презирать его. Даже рассказ Зоберна «Плавский чай», который я всем показывал и считал вышкой, особо не произвел на них впечатления. Он пускает пыль в глаза, осваивает приемы, пишет для критиков, говорили Марат и Сжигатель про его творчество. Если копнуть, там ничего нет.

В общем, я заполнил анкету, воспользовавшись советами Зоберна, выбрал для перевода рассказ «Ядерная весна» (хотя Сигита настаивала на другом тексте, свежайшем «Добровольцев нет») и продолжал работать, писать книгу. Выходные проводил с Валерой, Сжигателем или Костей. Мы немного убрали квартиру, поделили комнату на две части, отмыли кухню. Было нормально. Созванивались с Сигитой, она в основном тусила в общаге. Я переживал и ревновал. Как я уехал, там все время отмечали какие-то праздники. Шел чемпионат мира по футболу, и они раз в несколько дней праздновали победы России или пили, когда смотрели матчи других стран. Недавно все были равнодушны к футболу, сейчас же их охватила страсть истинных болельщиков. Один раз я позвонил, и Сигита, пьяная, начала мне лепетать про победу Димы Билана на Евровидении.

– Чего?! Ты совсем разум потеряла?! – взмолился я. – Я хотел твой приезд обсудить, узнать, купила ли ты билеты. А ты набухалась от счастья, потому что какой-то заднеприводный прыгунок опозорил страну на ссаном клоунском мероприятии?

Сигита, видимо не зная, как оправдаться, передала трубку Лему. Пьяный Лем орал:

– Женька! Ура, мы взяли Евровидение!

– Лем, ты же белорус! Кто – «мы»?! Зайдите на ласт фм, посмотрите, какие теги прописаны под его именем. Потом испытывайте патриотическое чувство победы!

Альбом «ночных грузчиков» был готов, потом я дописал роман. Успел все доделать за несколько дней до двадцатитрехлетия, как и планировал. Я рассчитывал на огромный кайф, но чувство не сильно отличалось от того, что испытывал, дописав любой рассказ. Это был четверг, поздний вечер, я вышел на крыльцо и позвонил Марату, затем Сжигателю, потом Валере. Все они меня поздравили. В субботу я пригласил их в гости на двойной день рождения: меня и романа. Костя, к сожалению, уже уехал в Кемерово. Я стоял рядом с недостроенным домом и пытался испытать нечто большее, бесконечное, что-то вне рутины этой жизни, вечное, ведь мечта была частью воплощена. Все же чего-то не хватало. Кайф был близко, но доступен не полностью.

Я подарил себе принтер. Это было очень приятно, у меня есть роман, выпивка, и я жду гостей. Хотя чувствовалось, что время собирается ускориться. Прошедший год жизни от «двадцать два» до «двадцать три» казался самым длинным и насыщенным событиями, теперь все пойдет быстрее. Сделал несколько распечаток, чтобы друзья прочитали и оставили пометки. В течение пары недель собирался отредактировать и начинать рассылать по издательствам.

После того как Сигита не приехала в Петербург, я написал целый рассказ, он называется «Естествоиспытатель». Если кратко: она затусила в общаге и не села на поезд. Я решил закончить эти отношения. Вернее, я сказал ей, смухлевав, что между нами все кончено, но сам ждал, что она приедет, и надеялся, что все наладится. Она постоянно мне писала, как скучает, я отвечал резко: «Я тебе не верю, я не хочу читать или выслушивать эту чушь». Подсказывать ей: купи билет, сядь на поезд, приезжай и докажи, что любишь меня, – не собирался.

Начались мрачные дни и недели. Если выходные совпадали с выходными Сжигателя, мы напивались вместе, употребляя в основном водку, если не совпадали, я пил один. Начинал в пятницу вечером, ходил по дешевым барам на районе и заканчивал ранним утром понедельника. Там была маленькая река, которую мы со Сжигателем назвали Говноплюйкой, в ней плавали бутылки, отходы, дерьмо, разноцветные жидкости, окурки, стеклянные и пластиковые бутылки. Часто я выходил из дома и садился на бетонный бордюр, припивал, глядя на эту речушку. Обычно в конце этих мини-запоев у меня было несколько бутылок дешевого вина, и я валялся на полу, не в состоянии уже ни опьянеть, ни протрезветь, ни уснуть перед работой. Похмельный мозг бредил тысячами идей, я начинал писать какие-то рассказы и бросал их. Строки бессвязных стихов тоже не приводили к целому. Закольцованные фрагменты чужой музыки вызывали сумбурные картинки, вспыхивающие и таявшие в этой пятиэтажке из гнилого конструктора. Я переписывался с кучей разных баб, «вконтакте» и через мэйл агент, но вырубить секс не удавалось. Не то чтобы мне сильно хотелось: я чувствовал, что отходняк после расставания с Сигитой от этого не только не ослабнет, но еще усилится.

Перечитывал рассказы друзей, чтобы успокоиться, курил сигареты в комнате, ссал в раковину, стоя на ветхом кухонном столе, дрочил во всех углах, от трех до семи раз за ночь, пытаясь отделаться от ломки. Так приходило утро. Садился в долгую маршрутку от дома до «Сенной площади», там включал наши с Михаилом Енотовым песни, и удавалось немного вздремнуть под них. Свой голос усыплял, а голос друга убаюкивал, как будто он сейчас со мной переживал расставание с девчонкой. Если удавалось поспать хотя бы полчаса, уже можно было считать тело готовым к работе. От «Сенной» доезжал на метро до «Старой Деревни», потом в маршрутке (там еще немного спал) до Зеленогорска, и затем меня подбирал Женя.

Я открывал окно тачки, чтобы не дышать на него перегаром.

В таком состоянии я рассылал распечатки романа в журналы и издательства. Мне лень было даже написать аннотацию, краткую биографию, список публикаций – хоть две строки о себе. Вера моя как будто иссякла. Если бы не Валера Айрапетян, я, наверное, плюнул бы на эту книгу. Валера настолько верил в меня, что говорил своей семье, писателям, художникам, случайным знакомым и даже просто клиентам, которым делал массаж, что я – лучший писатель современности. Один раз Валера заставил меня распечатать роман, и мы пошли отдать его редактору издательства «Лимбус-пресс» Вадиму Левенталю, который был также правой рукой великого переводчика и поэта Виктора Топорова.

– Не волнуйся, сынок, – Валера перенял у Марата манеру так называть меня. – Я уже так долго тебе насасываю и называю тебя великим, что это стало правдой. Я врач, я умею убеждать – и других, и себя.

Левенталь ждал нас в кафе «Шоколадница» на Петроградке. День был пасмурный, я прятал распечатку под курткой, чтобы она не намокла под мелким дождем. Мы дошли до входа в кафе.

– Стой здесь. Я заговорю ему зубы.

Валера взял мой шедевр и зашел внутрь.

Я наблюдал через витрину, как Валера подошел к очкарику, сидящему за ноутбуком. Он был как будто одновременно рыхлый и тощий, похожий на гимназиста-переростка, который всегда прогуливал физкультуру. Решалась судьба моей первой книги, и я должен был поверить в себя, произнести в уме молитву. Но мне было противно. Эта скользкая улица, кафе, этот человек, редактор за ноутбуком и с чашкой кофе, с дымящейся в пепельнице сигаретой. Какого-нибудь шарфа еще не хватало. Левенталь выглядел через стекло как сраный лорд, а крепыш Валера в своих вельветовых брюках – как шофер, который передает пакет документов. Для этого я писал книгу своей кровью? Я мысленно попросил у своего любимого друга Валеры прощения и в тот самый момент, когда он, обменявшись рядом реплик, протянул Левенталю мою рукопись, вслух сказал:

– Пошел ты на хуй, Левенталь!

Левенталь повертел мое послание в руках и положил рядом с собой. Он очень чинно пожал Валере руку и слегка наклонил подборок. У меня поднялось настроение. Валера чуть поклонился и сделал шаг назад. Я стоял и смеялся, уверенный, что только что отсрочил выход своего романа на несколько лет.

Один раз у меня все же состоялось свидание. Девушка под тридцать, случайная собеседница из мэйл агента, позвала сходить с ней на концерт. Я выпил пару пива, но этого было недостаточно, я слишком нервничал среди людей. Играл какой-то российский малоизвестный панк. Это, наверное, был первый мой концерт, не считая концерта группы «Кармен», на который я ходил с мамой, будучи семилетним малышом, и единственного концерта «ночных грузчиков». Сейчас в тесном клубе пришлось отстоять сорок минут ожидания и полтора часа самого мероприятия с худощавой высокой Татьяной: вообще не понятно, что она тут забыла в свою бешеную тридцаху. Не испытывая никакого интереса, просто закрываясь от прыгающих по танцполу людей, я ждал, к чему приведет этот вечер.

Татьяна сказала, что совсем не пила уже несколько лет. Она приветствовала каких-то знакомых малолеток в клубе, но, к счастью, меня никому не представляла.

Мы вышли на улицу и зашли в бар, где я выпил водки, а она чашку кофе.

– Это ничего, что я пью?

– Да пей, пожалуйста. Люди же пьют, и ты пьешь.

Я думал, мы на этом разойдемся, но на всякий случай предложил:

– Поехали ко мне?

– Да, я так и думала, – спокойно ответила Татьяна.

Когда мы поднимались на эскалаторе, я спросил:

– Могу я тебя поцеловать?

– Я уже решила, что ты не предложишь. Собиралась транспарант повесить.

– Просто от меня пахнет водкой.

– Я нормально отношусь к запаху алкоголя. Но мне самой нельзя.

Мы сосались в трамвае, и у меня встал. Значит, все получится, подумал я. Тело знает дело.

В аптеке у дома я купил большую пачку «Контекс». Беспорядок в квартире ее не смутил. Мы легли на пол, и она ртом надела гондон, что меня приятно удивило – так мне еще не делали.

Вагина у нее была большая, и кости были широкие, и ноги сорокового размера, стремные татуировки на спине (какие-то биомеханические ангелы), и носила она кеды «Конверс», что Костя считал преступлением против стиля. И не нравилась мне внешне, но я барахтался, злой на себя и на гондон, к которым не привык, – оттого, что не могу разрешиться. Когда я устал качаться сверху, она долго и глубоко сосала, и я, наконец, спустил ей на маленькую грудь. Я догонялся вином. Ладно, сказала Татьяна, я немного позволю себе выпить.

Мы пошли в магазин. Она взяла меня под руку по дороге, это было как-то не очень. Мы шли под облезлыми пятиэтажками ночной улицы Добровольцев. В круглосуточном купила себе (не дала мне заплатить) две банки алкогольного пива и три банки безалкогольного. Она смешивала пропорции в пользу безалкогольного и пила такой коктейль – позже я назову этот коктейль «Поддавки» и буду лечить им похмелье.

Я думал о Сигите, хотелось называть Татьяну ее именем, и, чтобы заглушить эти порывы, я начал вытворять какие-то странности, легкие извращения. Татьяна не была против, она как-то легко относилась к своему телу, доверяла его мне, будто мы были давно знакомы. Я набрал в гондон теплой воды, засунул его в нее и трахал поверх, уже наживую, то есть голым членом. Татьяна, жилистая и гибкая, облокотилась на подоконник, и ее покрытое потом тело блестело в лунном свете. От стен пахло нищетой, от ковра – пролитым бухлом и куревом. Мне хотелось, чтобы гондон разорвался в ней и нас бы обдало этой теплой водой. Он не рвался. Я достал его, развязал и вылил воду на нее. Я взял новый гондон, засунул в него свой телефон, завязал узлом и поместил Татьяне во влагалище. Сам я тыкался ей в задний проход, но не сразу удалось проникнуть. Пришлось взять украденное Костей в «Пятерочке» оливковое масло. Татьяна стояла раком посреди комнаты, я налил себе масло на руку, помазал ее тухлую дырочку и втолкнул туда свой гриб. Татьяна очень сладко застонала, проникновенно, из самого нутра, вырвалось грудное «да-а», и тут я впервые испытал сильное возбуждение, даже, кажется, забыв о своих страданиях. Я взял ее телефон и набрал свой номер. Мой мобильник вибрировал у нее в глубине вагины, я чувствовал это через стенку, и понемногу я шевелился в ней сам. Хватило пары минут, со стоном я кончил ей в кишку, и какое-то время мы лежали на ковре. Физически было так хорошо, что я боялся пошевелиться. Я замер и вслушивался в ее тело, которое сокращалось. Мне было приятно думать, что у нее случился множественный оргазм благодаря моим стараниям.

Татьяна сходила в душ, оделась, привела себя в порядок, вызвала такси, а я так и остался голый в пустой квартире. У меня скоро опять встал, и тогда я стоял один в центре комнаты и тыкался членом в гондон, наполненный теплой водой. Такой симулятор я изобрел в отрочестве, когда отчаянно пытался найти что-то близкое мягким тканям вагины, какой она мне представлялась, и вот, спустя десять лет, повторял процедуру. Глупенький мальчик с писькой. Совсем еще малыш.

Рассвело, а я сидел на кухне, пил вино и смотрел в стену. Вот и начало свободы, вот ты и остался один спустя почти три года отношений.

Иногда мы переписывались с Татьяной после, но больше не виделись. Я решил, что этого случая достаточно и надо немного отойти, ни с кем не спать. Слишком массивные впечатления.

Сигита в общаге переселилась рядом с моей комнатой, прямо в нашем блоке, вместо Доктора Актера. Я говорил ей, что это глупо, потому что сам я не собирался туда возвращаться. Почему она просто не приезжает и не завоевывает меня обратно, я не понимал, психовал.

Один раз она прислала мне какую-то глупую нежную эсэмэску, как будто у нас все нормально, а я вместо того, чтобы ответить, положил свой телефон на пень и долго бил молотком по нему.

Женя вообще ничего не понял, он молча наблюдал эту картину, потом, когда я ему разъяснил, что случилось, отдал мне свой старый телефон, который валялся у него в бардачке машины. Я случайно прочитал всю его переписку с женой за несколько месяцев, хотя никогда чужих писем не читаю. Но что-то заставляло меня читать, пока я ехал долгой дорогой с пересадками с залива до «Автово». Жена его показалась мне настоящей сатаной. Все отношения – это какой-то лютый ужас, думал я, чуть не рыдая над его браком. Лучше быть одному.

До меня доходили слухи, что режиссер Ваня чуть ли не каждый вечер приезжает в общагу и проводит время с Сигитой и Пьяницей. Они вместе куда-то катаются, пьют чай, невинно проводят время.

– Вот у тебя и парень вырисовывается, – написал я как-то Сигите по этому поводу.

– Это абсолютно не то, о чем ты думаешь, – ответила она.

У меня все сошлось. Я вспомнил, как Ваня советовал мне не потерять свою девушку, и я решил, что он влюблен в Сигиту. Вспомнил, как Илья Знойный говорил мне: «Ты теряешь свою девушку». Как-то раз я скакал по стене постройки с шуруповертом, привинчивая стропила, и ясно представил: они ведь трахнулись тогда. Я чуть не свалился между неотесанных досок вниз на эти кучи инструмента и стройматериала. Неужели все так просто? Пока я придумывал свою короткометражку, у меня под носом друг заправил моей девчонке. Не Вова был первый. Неужели из-за нее отвалились два моих друга? Теперь все сходилось. Вот в чем его секрет. Вот почему Илья Знойный сливается. Не потому, что я что-то не так сделал, не потому, что я нахамил его девушке, а потому, что он присунул моей девчонке и ему неудобно находиться рядом со мной, неудобно чувствовать себя предателем.

Это слишком сильно походило на паранойю, и, чтобы не начать обвинять Сигиту в том, что, может, было плодом моего воспаленного мозга, я написал в одну бессонную ночь сообщение Вове: «Ya vspominayu o tebe kazhdyj den’. K tebe vse vernetsya».

Насколько мне известно, все вернулось к нему в полной мере, а мне остается только сожалеть, что я этого желал.

Уже 22 декабря. Прошло больше месяца с прошлой репризы, и я очень ждал этого момента, казалось, что утону в воспоминаниях, не доберусь до островка. Но – ура! – я опять на берегу.

Когда надо было начинать писать о Марате, у меня случился ступор. С Вовой получилось как-то само собой: он начал сниться мне за несколько дней до того, как я напечатал его имя. Выглядел во сне он таким же, каким я его запомнил, только энергия стала тяжелее. Жена, дети, развод, работа, смерть отца, измены, алкоголь, драки – хоть и очень малое доходит до меня, все же его образ становится более громоздким. Во снах мы проводили время вместе, решали какие-то подростковые дела, и действие происходило в начале нулевых, но мы как будто понимали, что многое пережили с тех пор. Я даже позволил себе во сне назвать его «мусором» между делом. То есть вроде бы нам было по восемнадцать лет, но я намекаю, что это только сон и проснемся мы другими: Вова будет ментом, а я – писателем и репером, который про этого мента напишет. Вова не был ни обижен, ни удивлен. Да, я мусор, говорил его взгляд, и еще я трахал твою девчонку, и тебе надо это либо принять, либо нет. Думаю, что если смерть с кем-то из нас случится раньше, чем мы пообщаемся наяву, это уже не так страшно, потому что я чувствую возможность примирения. Возможность этого и есть примирение, как по мне.

С Маратом было тяжелее. На несколько дней я остановился. Вроде бы все понятно, я просто рассказываю, как сблизился с человеком, как он стал мне другом, как мы вместе работали, где-то между строк – моя преданность, любовь и слезы после его смерти. Он был для меня кем-то вроде гуру, или, как сказал верстальщик и оформитель моих книг Вова Седых, «метафизическим отцом». Я думал, что о нем можно рассказывать только особенными, волшебными словами. Нужно было почувствовать его одобрение на использование хотя бы обычных слов, почувствовать, как он меня направляет, его присутствие. Нужно было посетить мир мертвых.

В России любой запой или даже стресс открывают ворота в мир мертвых. Мертвые не отдыхают, они все время с тобой: ходят на работу, ездят в метро, придерживают шариковую ручку и долбят по клавишам, когда долбишь по клавишам ты. Они не знают отдыха. В России есть две полупрозрачных реальности, наложенные друг на друга. Но в Индии не так. Я не разобрался почему, но здесь я все иначе чувствую. Тут мой запрос был обработан по-другому, и я погрузился полностью.

Я решил напиться дерьмовым ромом, чтобы потом уйти в завязку. Никогда я не могу завязать без того, чтоб оттолкнуться ото дна. Зачем я это делаю со своим телом, не понимал, действовал по наитию. Но это помогло. Мы смотрели с Дашей «Дикие сердцем», я побухивал, пока не отключился, и, проснувшись, понял, что отравился очень сильно. «Олд монк» действует безотказно: я блевал, потел, галлюцинировал и не верил, что выживу. Как будто вынырнул посреди моря, лег на волнах и прокрутил несколько раз все то, о чем пытался рассказать – медленно разглядел свое прошлое, пока смерть разглядывала меня, как клопа на ладошке. Когда я пошел на поправку, то уже больше не переживал за эту книгу. Знал, что она есть, и знал, что теперь я долго буду без алкоголя, может быть, дольше всего в жизни, и что смогу много работать, смогу закончить книгу.

Хорошо напишу или плохо, я буду редактировать эту книгу, сколько надо, или брошу редактировать и издам небрежно или никак не издам. Приносят книги деньги или отнимают – спорный вопрос. Думаю, что издание книги и конвертация затраченного времени в прибыль дает процентов десять кайфа, остальные девяносто – само (мучительное) сожительство с ней.

Но главное, что она есть там, как есть дно, сколько бы метров нас друг от друга ни отделяли. Я видел эту книгу и теперь мог отвлечься от нее, чтобы заняться бытом.

Мы с Дашей решили, что нам не очень нравится в Сиолиме. Я так за него сразу схватился, потому что слишком спешил. Я покатал ее по разным деревням и пляжам, мы приценились и переехали жить в другое место – Керим. Сняли жилье ближе к морю, чтобы Даша могла свободно ходить загорать или купаться, оставляя меня одного. Еще один плюс – не было интернета. Когда пишешь офлайн, это всегда помогает тексту. Но я не спешил его писать и теперь. Сначала прочитал несколько толстых книг: «Воскресение» Толстого и два тома Борхеса (меня даже не удивило, что я бездумно вписал цитату из него в главе про якута, я ее вспомнил и вставил уже после олд-монк-трипа, а на следующий день увидел собрание сочинений Борхеса у Игоря с Машей на полке – такие совпадения всегда случаются после путешествий в себя), Марселя Пруста и Дашины книги о буддизме и йоге. Перезагрузился. Потом я решил снять ограничения, не ставить себе задач писать по тысяче или больше слов в день, откинуть всю эту стивенкинговскую подзалупную муть: нацеленность на продуктивность и злосчастный прогресс. Вместо этого я поставил себе задачу проплывать хотя бы километр в день и вообще перестать переживать и нервничать.

Пляж Керим тем и удобен, что можно долго плыть вдоль берега. Если хотите мое мнение, то это лучший пляж из тех, что зимой может позволить себе небогатый русский человек. Каждое утро я отхожу на левый край пляжа и плыву к правому, но сначала не целый путь. Утром я ограничиваюсь двумя третями, что составляет метров, наверное, восемьсот. Если прилив, то это особое удовольствие: ты плывешь, возвышаясь над уровнем берега, поскольку вода в это время наслаивается, прибывая. Ты находишься в высшей точке, берег под тобой. Это волнительно и странно. Воздух еще прохладный, отчего море кажется теплым, почти никого нет, только первые работники открывают кафе и приводят в порядок шезлонги. Потом территория кафе заканчивается, и вот он, песчаный пляж под соснами, первая линия – это хвойные деревья, из-за которых выглядывают пальмы. И тогда книга выплывает, я плыву с ней и в ней, и она со мной, поднимается к поверхности, и я могу обсудить ее с воображаемыми Маратом и Ильей Знойным (каждый раз подбираясь к нему, чувствую себя вором, пытающимся обмануть систему сигнализации, но это единственный способ пожать руку этому товарищу, пролезть к нему в постель или уборную и застать врасплох, и тогда, откинув все «но», можно поговорить в воображении с ним о тексте, о коварстве литературы, о книге, которая проделает брешь в его броне, вернет его мне или отлетит от кольчуги, рассыпаясь на безобидные буквы), и Вовой, и Сигитой, и Лемом. Не говоря уже обо всех тех, с которыми у нас налажен контакт и до сих пор продолжается хасол – Михаил Енотов, Сжигатель, Костя, Валера, Игорь, Лео, им можно будет просто скинуть текст, и в этом есть радость, писать для них.

Чтобы помахать вам рукой, дорогие ебаные друзья, передать привет из зыбкого прошлого и мирного настоящего. Составить перечень ошибок юности и напомнить о своей дружеской любви.

У меня была проблема, связанная с аранжировкой этих этюдов и маленьких историй: оставить ли звездочки или добавить номера главам, нужен ли какой-то путеводитель, содержание, боязнь неправильно вывести персонажей, озабоченность недостоверностью диалогов – из-за всего я паниковал. Но больше это не важно, раз мы добрались досюда. На две книги или на три придется разбить этот роман или вообще закончить на первой части. По какому принципу: по работам или по отношениям с женщинами его делить на книги. Все эти вопросы теперь будут решаться сами собой. Мне остается просто записывать, давая ей расти самостоятельно, писать, пока есть удовольствие, затем закрывать ноутбук и после обеда в одних плавках и босиком идти к пляжу по горячему асфальту, чтобы проплыть где-то километр с лишним от начала территории кафе до места, где пляж заканчивается рекой Терикол, отделяющей штат Гоа от Махараштры.

3

В конце августа Костя вернулся из Кемерова, но не один, а с каким-то странным приятелем, похожим на персонажа мультфильма, по имени Вовик Негр-Негр. Он все время шутил, по временам не очень смешно, был покрыт татуировками, голос имел скрипучий. Мы все спали на полу по разным углам комнаты. Костя потерял работу, потому что провел в Кемерове на пару недель больше, чем предполагал его отпуск, и теперь спал до вечера, брал у всех в долг и понемногу продавал одежду. Я тоже купил у него красивое бежевое пальто. Еще было слишком тепло для того, чтобы носить его, но я все равно носил – просто не застегивал и не надевал кофты.

– Добро не пропало! – говорил я, поглаживая приятный мягкий ворс.

Еще через две недели с нами начала жить Дарья – девушка, которая приехала к Косте, ее он, собственно, увел у своего друга. Отношения у них были странные. У Кости этой осенью возникла идея возвышенной любви.

– Я слишком ценю ее, чтобы трахать, – говорил он. Костя возненавидел все, что связано с сексом. На ближайшие два месяца животно-телесное было немыслимо для его романтического образа. Он перестал обсуждать секс, перестал шутить про дрочку, что-то непонятное забродило в Костиной голове.

Вовик Негр-Негр нашел какую-то работу, кажется, продавал унитазы, а Костя с Дарьей скоро остались совсем без денег, не считая небольших сумм, которые я давал им, приезжая на выходные с залива. Но они научились ловко воровать в ближайших магазинах «Пятерочка» и «Семья». Обычно они покупали только крупы, рис и гречку, остальное распихивали по карманам и сумкам: орехи, гель для душа, печеную фасоль, шоколадки, чечевицу. Сначала я пугался этому изобилию бесплатной еды, но скоро и сам втянулся в игру, понемногу меняя пропорции, покупал все меньше, воровал все больше.

Я купил себе ноутбук в кредит, который мы оформили на Сжигателя (потому что у него была питерская прописка и официальная работа), а маленький нетбук отдал ему, чтобы он писал, заступая на ночную смену. На ноутбуке я нарезал сэмплы и сводил минусовки для нового альбома «макулатуры». Я старался теперь за основу брать больше эмо, пост-хардкора, инди-рока – того, что мы слушали с Костей в ту пору. Но сам Костя очень долго писал свои партии, дело почти не двигалось. Хоть и делать ему было как будто нечего, но долгий сон, отсутствие режима и переругивание с Дарьей, их странный платонический роман, наша маленькая квартира, превратившаяся в сквот, приготовление ужина, походы в магазин – все это не оставляло ему простора писать реп.

В конце сентября я поехал в Москву на пару дней, чтобы на всякий случай оформить академический отпуск. И Женя, и Марат настаивали на том, что лучше не бросать учебу совсем, оставить себе отходной путь – стройка может мне надоесть. Ладно, мне было интересно съездить в общагу (истинную причину – бабу! – я старался не обсуждать даже с самим собой), и я поехал. В поезде познакомился с двумя парнями и напился коньяку. Михаила Енотова в тот день не было в Москве, и я еще немного выпил с Лемом.

Последнее, что я помню, – я пришел к Пьянице в комнату (Сигита была там), залез под стол и отказывался вылезать. Пьяница с Сигитой просили меня пойти к себе, проспаться, протрезветь и прийти поговорить утром. Я не знал, о чем с ними говорить, и не был в состоянии отвечать, мне просто хотелось сидеть под столом.

Я уже три месяца не видел Сигиту к тому моменту, мне нравилось снизу вверх смотреть на ее испуганное лицо.

Потом я все-таки ушел к себе в комнату, где полночи слушал песню «Ю олл ай нид» группы «Радиохед» и плакал. Когда проснулся, все еще был в бежевом пальто, а песня так и игра ла на повторе. С удивлением я вспомнил вчерашний день и понял, что вообще ни разу не снимал пальто. Я разделся, помылся, побрился, оделся в чистое, немного прибрался и сел за компьютер.

Я закрыл глаза и попробовал послать ей мысленный сигнал: жду.

Сработало: Сигита пришла через несколько минут. Ни слова не говоря, она села на постель в углу. Смотрела на меня, смотрела, а потом слезы, одна за другой, покатились по ее щекам. Настоящие кристально-чистые ручейки. Я сидел на стуле посреди комнаты и разглядывал ее, прикидывая, что с этим делать.

– Че ты плачешь? – спросил я. – Я не знал, что ты так умеешь.

Мы занялись сексом, а потом я не выдержал и стал целовать ее лицо, глаза, уши, волосы, шею, спину, ноги, зад, пятки, ногти, ладони, подошвы, ресницы. Я сказал:

– Я люблю тебя сильно, как в первый день.

Через неделю Сигита пропала: не выходила в сеть и отключила телефон. Михаил Енотов подтвердил мои опасения. Он использовал слово «спуталась».

– Мы с Лемом не знали, говорить тебе или нет. Но я все-таки думаю, надо сказать. Похоже, она спуталась с Ваней.

Вот что сказал мне Михаил Енотов, когда я позвонил ему из Петербурга в следующее воскресенье.

Я ответил:

– Дай уточнить. Она сняла комнату в нашем блоке. Чтобы быть ближе ко мне и держать меня на крючке, не выпускать из своей тухлой прихватки, так?

– Можно сказать, что так.

– И что случилось? Была какая-то вечеринка, она с Ваней заночевала у нас в блоке и, судя по всему, покувыркалась с ним? Таковы последние сведения?

– Ты не так глуп, как кажешься, Джеки! В целом ты все угадал. Держись там.

В тот вечер я ни с кем не разговаривал, гулял по барам, ощущая свободное падение и не помня себя. Костя позже рассказал, что я пришел поздно ночью, высунулся в окно, поссал туда, не снимая пальто, а затем свесил туловище наружу и проблевался.

– Сынок, я так одинок или не так?! – спросил я то ли у себя, то ли у Кости или у Вовика Негра-Негра, который тоже присутствовал в комнате. Не дождавшись ответа, закрыл окно и лег спать в углу, не раздеваясь. С утра встал по будильнику, но не проснулся и поехал, как зомби, на работу.

В себя я пришел уже на участке. До этого работал автопилот. Тут я вспомнил вчерашний разговор с Михаилом Енотовым, не выдержал, заорал, взбежал на гору щебня и оттуда позвонил режиссеру Ване. Начал я спокойно.

– Что происходит? – спросил я. – Говорят, что ты случайно засунул хер куда не следовало?

– Просто я люблю ее, а она любит меня, – сказал мне Ваня.

– Что за ссаный детский сад, тупорылый жирдяй! – заорал я.

В тот понедельник к нам присоединился Марат – Женя снова вызвал работать, а у Марата скопились долги, и он не смог отказать. Сейчас он с удивлением смотрел на меня снизу, как я ору, стоя на этом щебне. Мы добирались с ним вместе от «Старой Деревни» на маршрутке, потом ехали в машине с Женей. Все это время я был еще бухой настолько, что отвечал односложно, а тут, оклемавшись немного на свежем воздухе, сразу устроил шоу.

– Интересно у вас тут, – сказал Марат.

– Жирная, тупая, жирная-жирная мразь, я скоро приеду и череп тебе вскрою, ты говна моего поешь! – вот что орал я. Режиссер Ваня повесил трубку. Я еще набирал его, но он не отвечал.

Когда я спустился, просто сказал, обессиленный:

– Теперь можно и поработать, отец, – и попробовал улыбнуться.

Марат спросил, что случилось. Я попытался ему вкратце обрисовать ситуацию. Марат спросил, что за парень этот Ваня. Я сказал, что он, похоже, просто какой-то сынок своих родителей, тучный здоровяк, москвич, еще совсем малой, хотя борода растет как у взрослого, учится на платном, катается на родительской машине, вроде обаятельный, но чмошник и ссыкло. Ах да, еще он иногда кушает наркотики, поскольку собственное воображение у него, видимо, слабо работает. И любит приврать, как все ссыкливые толстяки.

Но парень хороший, добавил я в конце, это чувствуется.

– Да, сынок, – сказал Марат. – Есть такая грустная поговорка: женщину нельзя завоевать, ее можно только купить. Наверное, с таким парнем ей будет удобнее. К тому же он – режиссер, она – сценарист.

Мы всю неделю утепляли стены. Разрывали пластиковые упаковки, доставали оттуда куски утеплителя, напоминающие маленькие матрасы, подгоняли по размеру, отрезая лишнее канцелярскими ножами (лезвия быстро тупились о материал, напоминающий стекловату, но чуть более нежный), и впихивали в каркас. Руки мои чесались от утеплителя и нервов, я весь покрывался аллергическими ранками и коростами. Вот мои трехлетние отношения и подошли к концу, я больше не поставлю ни одного пистона бабе, в которую влюблен. Не почувствую ее запаха на своем теле. Нужен был завершающий аккорд. Я все это уже проходил. А потом опять попал в воронку: нужно сделать что-то такое, что точно положит конец этой нелепой истории. Необходимо было скататься в Москву и устроить там неприглядное. Хотя бы разбить лицо режиссеру Ване. Меня трясло. Я старался работать как можно интенсивнее, чтобы забыться. Но все равно, стоило перекурить или прерваться на обед, все возвращалось, голова разрывалась от ярости.

– Зачем, отец, было приходить ко мне и поливать меня слезами, чтобы тут же переспать с другим?!

Марат отвечал:

– Так иногда получается. Две любовных линии развиваются параллельно и в один момент сходятся. Не руби сгоряча, езжай и разберись.

Я отпросился у Жени на две недели. Устроил себе отпуск: первую неделю я собирался провести в общаге, а потом начинался форум молодых писателей в подмосковном пансионате «Липки».

В 2008 году мы все узнали о нем от Валеры Айрапетяна и подали заявки и почти все прошли. Нас ожидала дармовая выпивка и семинары, которые устраивали учредители толстых журналов при финансовой поддержке Фонда некоего Филатова. Можно было пристроить мой роман к публикации, завести знакомства в издательско-редакторской среде. Кроме меня туда прошли Михаил Енотов, Игорь Кузнецберг, Сжигатель, наш с ним знакомый писатель из Ухты Сережа Павловский, старый добрый Зоран Питич и еще несколько знакомых из ВГИКа.

В «Липках» ожидалась безумная пьянка длиной в рабочую неделю. Я подумал так: сначала я поговорю с Сигитой, буду спокоен и тверд, заставлю ее страдать и жалеть, потом встречусь с режиссером Ваней, дам ему по лицу, если технически будет возможно, а потом буду пить неделю и, может быть (я позволял себе мысленно эту мрачную шутку), покончу с собой прямо на форуме, среди молодых писателей.

Когда мы с Маратом ехали в маршрутке от Зеленогорска, он сказал:

– Главное, ты не пори горячку, сынок. Возвращайся скорее. Сигита хорошая девчонка, красивая и умная. Но ей тяжело с тобой, а тебе с ней. Она, как и все, ищет комфорта. К тому же, как я понял, у нее не все дома. Ей нужен кто-то попроще, поскучней. И тебе, кстати, тоже нужен кто-то попроще. Может быть, баба постарше тебе нужна, нет?

– Сигита старше меня.

– В смысле самостоятельная, с которой не надо нянчиться. Ты будешь заниматься своими делами, баба своими. При этом вам хорошо будет вместе. Такие отношения тоже бывают.

– Но наказать-то надо ее нового хахаля?

– Это на твое усмотрение. Ты пойми, что в двадцать три года все еще только начинается. Свою женщину так рано никто не встречает.

Чтобы сменить тему, мы заговорили о наших книгах. Марат сказал не забывать про роман, приглядываться на форуме, пристроить в какой-нибудь журнал. Таким шансом надо воспользоваться.

– Не знаю, отец. Я еще от «Лимбуса» не получил ответа. Может, туда его примут?

– Да не примет его этот Барменталь. Ты его рожу видел?

Марат настаивал, что следует соваться в разные места. Никогда не знаешь, где получится. И не забывать писать дальше. Это должно стать привычкой.

Вечером, перед тем как сесть на поезд, я созвонился с Сигитой. Она была у мамы и предложила мне с вокзала сразу приехать к ней на «Ботанический сад», чтобы мы все обсудили и решили, как быть дальше. Она сказала, что несколько дней не виделась с режиссером Ваней, чтобы я постарался не ревновать.

– Мне хочется, чтобы ты понял меня и мы с тобой договорились, – сказала она. Наверное, заготовила реплику.

Я поехал с вокзала к ней, но в метро задал себе вопрос: и что дальше, зачем я все это делаю? Сейчас я опять прощу ее? Тогда я отключил телефон, вышел на «ВДНХ» и пошел в общагу, чтобы пить пиво с Михаилом Енотовым. Он не так давно расстался с Альбиной.

Можно было попробовать отключиться от реальности и устроить старый добрый общажный запой. Так мы и сделали.

На следующий день я проснулся рано утром в объятиях своей первой девушки Элеоноры. Сперва я даже не понял, где мы и что происходит. Я решил, что последние несколько лет моей жизни – сон. Что я все еще с Элеонорой, я не переезжал в Москву, не учился во ВГИКе, а потом не убегал в Петербург. Я подошел к окну и увидел лимузины, задний двор, и все понемногу сошлось. Я еще раз обернулся – точно, это была она, Элеонора. Первая, кому я сказал «я люблю тебя», не считая матери, но это было в совсем раннем детстве. Это была комната в нашем блоке, которую раньше занимал Доктор Актер и еще один мой одногруппник, комната, куда потом въехала Сигита, подселив фиктивную соседку, студентку, снимавшую квартиру (мы их называли «мертвые души»), чтобы быть близко ко мне, да еще и по-королевски, в отдельных апартаментах.

Я как-то, будучи пьяным, умудрился позвать Элеонору, которая тоже недавно переехала в Москву, да еще и переспать с ней на той же кровати, на которой неделю назад мне изменила Сигита. Отчасти я отомстил, обтрухав ее простыни. Но не помнил даже, как все это провернул.

– Привет, – сказал я. – Просыпайся.

Погладил ее спину, ее родинки. Она открыла глаза и сказала свое «привет».

Мы пошли завтракать в пиццерию. Она рассказала о том, как провела последние несколько лет. Сидела на игле со своим парнем, который был после меня, но все нормально, могу не волноваться, ВИЧ она не подхватила. Сейчас вот переехала к матери, хочет попробовать открыть небольшой магазин одежды. Я начал было рассказывать про себя и Сигиту, но Элеонора остановила меня: ночью, между любовными упражнениями, я уже все это рассказывал. Еще заставлял ее слушать «ночных грузчиков», рассказал про своих друзей в Петербурге. Времени не терял.

– «Меня больше никто не полюбит», – все время восклицал ты, когда терял нить истории, – сказала Элеонора. – Евген, ты был как ребеночек.

Давно меня так никто не называл.

– А ты что? – спросил я.

– А я тебя успокаивал. Сказал, что еще много раз полюбят и что ты изменился. Стал взрослее, красивее. Вкус появился. Это и правда так. Не переживай из-за телки. У тебя их много будет.

– Спасибо. Но я не знаю, нужно ли мне много или хватит одной.

– Я тебя еще немного люблю. И твоя Сигита, я уверен, тоже будет любить тебя еще долго. Вопрос в том, нужно ли ее возвращать.

– Может, лучше тебя вернуть?

Она скорчила гримасу. Я проводил Элеонору до метро. Сказал спасибо, поцеловал, остался один. Это для меня было чудо, немного болезненное. Воспоминания обо мне семнадцатилетнем мешались с шумом города и наваливались со всех сторон. Элеонора мне привиделась, не могла же она правда провести со мной ночь. Совершенно не помнил, как позвал ее в общагу, и был очень рад ее вниманию и словам.

Я запрыгнул в первый попавшийся троллейбус, хотелось сесть на сиденье, смотреть в окно и ничего не предпринимать. Элеонора дала мне противоядие. Только к ней я испытал что-то вроде тех чувств, которые испытывал к Сигите. Только они две обладали такой красотой, которая у меня не вызывала сомнений, хотя ничего общего в них не было. И пахли они по-разному, но обе – были лучшими. Догадывался, что максимум на один день растянется чудо-действие, дальше ломка вернется и придется карабкаться самому.

Вернулся в блок и спросил у Михаила Енотова:

– Ты видел Элеонору? Она же была тут?

– Видел, конечно. Удивлен, но рад, что тебе до сих пор дают, обезьяна Джеки. Даже пьяному в жопу.

– Странно это.

Михаил Енотов сказал, что я гомосек, раз сплю с девушкой, говорящей о себе в мужском роде. Так не всегда, оправдался я, – в электронных письмах она иногда пишет о себе как о женщине. Вот такой у нее прикол: считает, что ее подлинная личность – мужчина. При том, что сама она очень женственная и любит член.

Встреча с режиссером Ваней случилась после обеда. У меня в руках были пакеты с пивными бутылками, я шел с Орловичем из магазина. Там, в магазине, я его случайно встретил и позвал выпить.

У входа в общагу парковалась машина.

– Подожди, Орли, – сказал я. Он остановился на крыльце.

Я подошел к тачке, встал перед ней и смотрел на Ваню, который был за рулем. Ваня смотрел на меня. Рядом с ним на пассажирском сиденье был Дэц.

Дэц вылез и поприветствовал меня, несколько смущенно. – Привет-привет, Дэц. Че-то наш кабанчик не вылезает? Он, конечно, был в курсе нашего с Ваней конфликта. Ваня рылся в бардачке. Я демонстративно плюнул себе под ноги и пошел в общагу. Но на крыльце опять засомневался.

Я сказал Орловичу:

– Что делать? Очень хочется ему дать по морде.

– Ну если очень хочется, то дай, – сказал Орлович и взял у меня пакеты. – Пиво только оставь.

Я вернулся к машине, Ваня все еще сидел в ней. Он открыл дверь и сказал:

– Подожди, дай мне вылезти.

Несколько раз я ткнул его кулаком в плечо. Ваня вылез и попробовал оттолкнуть меня. Я неуклюже бил его в пузо. Дэц и мой Орлович уже разнимали нас с разных сторон, а я орал:

– Че, сука, че, сука!

– Ребята, не надо, – упрашивал Дэц. – Поговорите мирно.

– Не о чем нам говорить, – сказал я, пытаясь отдышаться.

Драки не получилось. Я резко пошел к крыльцу и взял пакеты, которые Орлович тут оставил. Повернулся к ним. Орлович, чтобы разрядить обстановку, смущенно здоровался с ними:

– Привет, Иван. Привет, Паша.

– Ты идешь? – спросил я.

Вечером мы с Михаилом Енотовым опять пошли в магазин, взять уже чего-нибудь покрепче. И опять встретили Ваню в машине, только на этот раз он готовился уезжать. Уже развернулся, выехал на тротуар, и тут мы совершенно случайно преградили ему путь.

Я уставился в кабину.

Рядом с Ваней сидела Сигита, но я старался глядеть Ване в глаза, не отрываясь.

Нужно было заставить их испугаться. Руки мои сами потянулись к ширинке, я достал член и начал ссать.

Ваня сдал назад, но все равно немного попало на машину. Он уехал, я застегнулся, и мы пошли в магазин. Чувства триумфа почему-то не было, мое сердце билось, я слышал удары, чувствовал пульс в ушах. Мне было очень страшно, зло захлестывало меня, и не получалось ему противиться.

На следующее утро Ваня с криком ворвался к нам в комнату.

Я раскачивался на стуле перед компьютером, как раз тянул руку к стакану с дешевым вином. Михаил Енотов в это время сидел на кровати, мы вели праздную беседу. Помню, он рассказывал про своего казанского знакомого, который, прежде чем начать встречаться с девчонкой, несколько месяцев обхаживал ее, прокачивал, заставлял читать разные художественные, научные и документальные книги.

– Основательный подход, – ответил я.

В этот момент дверь распахнулась, и жирным ураганом влетел Ваня. С ним был еще какой-то здоровяк, которого я сразу не успел разглядеть. Ваня начал бить меня по голове, прыгать, атаковать локтями. Он приговаривал при этом:

– Ты что, хотел обоссать мою тачку? Ты не на того наехал!

Но при этом больно мне не было. Через несколько мгновений я понял, что Ваня не хочет причинить мне боль, а хочет запугать. У меня было искаженное представление, я думал, что он сильный пацан, потому что Ваня как-то соврал мне, что одолел Лео на ринге. А Лео я считал сильным противником. Что-то было общее с моим другом детства Пуджиком у Вани: комплекция, любовь приукрасить. Такие люди не могут физически причинить кому-то боль, не могут драться. Несмотря на выгодность положения, он не нанес никакого урона. Мне удалось разогнуться и дать ему в морду. Третий раз в жизни и, надеюсь, последний, я ударил человека по лицу. Ваня сразу осел, сдал назад. В это время Михаил Енотов уже стоял в дверях – он выталкивал в предбанник здоровяка, телохранителя, спутника моего соперника. Я схватил Ваню и всей его тушей повалил на кровать, залез на него и заорал:

– Успокойся, успокойся, дурень!

Ваня уже был совершенно беспомощен, но, видимо, до сих пор это не уразумел. Он ответил мне:

– Смерть твоя пришла!

Я даже начал смеяться от неловкости, при этом дал ему несколько пощечин, продолжая успокаивать. Слышал, как в этот момент Михаил Енотов говорил здоровяку:

– Это моя комната, не заходи сюда.

Здоровяк был совсем юный, как и сам Ваня, хоть и с бородой и похожий на русского богатыря. Еще у него была очень красивая светло-русая коса. Лицо же было невероятно добродушное, и он послушался Михаила Енотова, который был в полтора-два раза меньше.

Ваня был весь мой.

– Ты же хотел драться! – визжал он из своего положения проигравшего.

– А теперь не хочу, – отвечал я. – Успокойся.

Я заметил у него в руке зажигалку. Он сжимал ее в кулаке, когда пришел бить меня.

– Ваня, это что за шняга? – спросил я.

Он был даже обаятелен в своем дилетантизме:

– Это чтобы удар был лучше.

Я отпустил Ваню, сел на стул. Он поднялся. Я протянул ему вина. Он хлебнул и сказал:

– Пожалуйста, отпусти ее.

– У тебя кровь на лице, вытри, – я хотел указать, но случайно пальцем задел ему за губу.

– Пожалуйста, Женя, повторяю. Отпусти ее, – повторил Ваня.

Мне оставалось неопределенно покачать головой. Когда они со здоровяком ушли, я начал понимать, что случилось. Вернее, что должно было случиться и не случилось. Как же это произошло?! Он сам пришел ко мне, я завалил его и мог разбить его лицо в мясо. Мне это было необходимо, так бы я избавился от невыразимой муки, но почему-то я не сделал то, что был должен. Каждый день в течение полутора лет я буду сожалеть о том, что не избил его.

Потом был самый сильный в жизни отходняк. Мы ехали в плацкарте на боковых сиденьях со Сжигателем, пили чай, смотрели друг на друга. Я двумя руками держал чашку, все ходило ходуном, расщеплялось, и нужно было прилагать серьезные усилия, чтоб удерживать фрагменты реальности на местах. От ужаса я покрывался холодным потом. Ставил чашку, судорожно вытирался вафельным эржэдэшным полотенцем.

Мелькали флешбеки, этот безумный шалман подмосковного пансионата «Липки». Писательский форум. Я видел вспышки: водку, огромную столовую и шведский стол с котлетами, старенький бассейн, поэтов и поэтесс, прозаиков и критиков, мрачный лесок, воздух которого был пропитан плохими стихами, магазинчик, мои слезы, блевотину на распечатках чужих романов и рассказов, толстые журналы, в которые мы не стали сватать свои тексты, лекции и семинары, которых мы не слушали и не посещали. Вечерами из дурмана я набирал Ваню и Сигиту. Ваня не брал трубку, только играла песня Земфиры, худшая, на мой вкус, там пелось про звезды, которые падали в карманы, и кто-то был счастливый и пьяный, а я ждал ответа. Пьяный – я был, но не счастливый. Телефон Сигиты был стабильно недоступен. Мои друзья в этом запое походили на демонов, я не узнавал их лиц. Раз телефон позвонил, и мне напомнили, что я должен прийти на проходящее в те дни вручение литературной премии имени Белкина, в шорт-лист которой вошла моя повесть «Третья штанина». Но меня больше не интересовала судьба моих текстов, они были как брошенные в море дети. Я не пошел на это мероприятие, равнодушно смотрел, как малыши тонут, даже с некоторым садизмом. Мне нужно было другое. Только достичь дна. Я выпивал столько алкоголя, сколько позволяло тело, и ни каплей меньше. Проживал маленькую жизнь грязного животного, мне хотелось выключить разум.

Теперь я смотрел на Сжигателя, в глазах которого отражался мой собственный ужас.

– Я не могу больше пить, Кирилл, – сказал я. – Я не могу больше есть мясо.

Сжигатель кивнул. Он знал все мои мысли, и сейчас не стоило их проговаривать. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, потом Сжигатель мотнул головой вбок, чтобы я смотрел в сторону. Тогда я уставился в окно поезда. За окном белел первый снег.

Бэкстейдж / Верлибры

* * *

Посмотри на эту комнату

На это все

Все переоценено

Шторы

Солнце

Тачпад

Телефон

Файнал кат

Очки

Замок

Коробка от соевого молока

Не давайте имен предметам

Открытия

Засуньте себе

Коврик для йоги

Обувь жены

Роман, который ты пишешь

Используя гугл док

Или не пишешь

Потому что отравился

Местной едой или плохим ромом

И сам гугл док

Стихи в заметках

И программа заметки

Музыка

Важность даты релиза

Пляж, поселок и город

И море

И ты сам

Каждый ебучий предмет

И тем более прошлое предмета

И уж тем более смысл предмета

* * *

Вчера этот аккаунт чуть не угнали.

Вот и меня взяли за яйца.

Как владельца комнаты в коммуналке.

Или автомобиля, за которым надо ухаживать и искать ему место парковки.

Но удалось вовремя спохватиться.

Поймать за руку.

Иначе пришлось бы платить выкуп,

Пару рублей за подписчика.

Собирать обратно своих малышей, как разбредшихся овец.

Или менять судьбу. Стать бродягой.

Угнали аккаунт, и заебись, – сказал я.

Скорее пиши в техподдержку, – сказал концертный директор.

Где твоя российская сим-карта, идиот, – сказала жена.

И теперь не прогнать мираж.

Даже море сделано из купюр, из мятой бумаги, грязной энергии.

Вместо минуты в этой воде мог бы купить еще одного читателя.

Но я присел поболтать с собакой.

Кажется, они тут пока не знают этой войны за власть.

Просто жрут свое говно, жарят тушку под солнцем и воют в ночи.

Я переехал пожить в квартиру с хорошим балконом.

На балконе стоит деревянный стол, открывается вид на красивый лес.

И еще есть опасный козырек – если перелезть через перила, встать на него и протянуть руку, появится маленький шанс сорвать кокос.

Маленький, потому что для этого нужно две руки, а второй лучше держаться за перила.

Если использовать обе – упадешь с третьего этажа.

Конечно, я его сорву и не свалюсь под дерево.

Но придут новые навязчивые иллюзии и будут причинять зуд, как крошки под кожей.

* * *

Обезьяна размером с небольшого человека

Выскочила на дорогу

Как с обложки моей будущей книги

Сны выпуклы

Дни меркнут, если поставить их рядом

Только такой маленький шок

Слово выходит из-под пальцев

И озирается по сторонам

Как эта обезьяна

Которую чуть не сбил мотоцикл

Зачем я здесь

Без сил, без цели

Распадаюсь на отдельные буквы

* * *

Дня три кромешного безделья

Чтобы дела сами себя разгребали

А с меня хватит

И так надо многое решать

Сложный выбор каждый час или чаще

Чем пообедать

Куда выкинуть мусор

И вспомнить сон, увиденный вчера

В нем у нас с другом детства

Который трахнул мою девушку

Состоялся разговор

Я не видел его почти одиннадцать лет

И вот он приснился мне взрослый

Тридцатичетырехлетний пацан

Мне известно, что от него ушла жена

И детей забрала с собой

Он пытался мне сказать что-то важное

Прокричать из прошлого

Но я думал о своих делах

Не смог удержать этот сон

Надеюсь, не придется ждать еще одиннадцать лет

Чтобы понять его место в моей жизни

Давай дружочек

Не стесняйся

Я уже забыл кого ты там трахнул

Уже забыл совершенно

Что ты уговаривал мою девушку

Уехать с тобой на Север, так что

Говори, что хотел сказать.

* * *

Он, глядя в глаза, протянул мне сдачу.

Сзади уже кто-то подъехал.

Я тронулся, чтобы не мешать.

И через метров пятьсот остановился,

Достал деньги и пересчитал.

Все верно: не хватает сотни.

Я рассмеялся и поехал домой,

Все думал и думал об этом.

И через десять минут это перестало смешить.

Чертова заправка.

Чертовы расисты.

Обокрасть белого – святое дело.

Чуть было не поехал обратно

Ругаться и качать права.

Но потом думаю, ладно.

Я вернусь к нему, гниде, завтра.

Улыбаясь, буду делать с ним селфи,

А потом подпишу «мелкий воришка».

И покажу ему и буду смотреть

В эти подлые глаза, пока не достигну дна.

Жена сказала мне дома:

Да плюнь ты, Не связывайся.

Никто еще не стал счастливее,

Своровав чужие деньги.

Столько фильмов и книг об этом.

Тебе сейчас лучше, чем этому парню.

На следующий день

Я приехал искупаться на любимый пляж.

Отплыл далеко от берега, и стало странно и стыдно,

Что я так обиделся на бедного

Сотрудника заправки.

Как это нелепо – обижаться.

Вода была относительно чистой.

Я нырял и что-то мог разглядеть.

И вспомнил, что шесть лет назад

На той же заправке со мной

Случилась точно такая же ситуация.

И я так же ехал, и злился, и не мог

Разобраться, вернуться или плюнуть.

И тоже сочинил какой-то глупый план мести,

Только без слова «селфи».

Я тогда еще сопротивлялся смартфонам,

А это слово еще не вошло в словари.

Но главное, что первая жена говорила мне то же,

Что теперь сказала вторая.

Теми же словами.

Наверное, Борхес из этого сделал бы вывод,

Что я и заправщик – один человек.

А Башевис-Зингер напомнил бы,

Что нет ни смерти, ни времени.

И что все бабы – это одна баба.

А я лег на спину и попытался

Полежать на воде, расслабив тело.

Когда-нибудь я научусь и этому,

Но с первой волной вода наполнила нос.

* * *

Дописал книгу.

Отпраздновал стрижкой, бритьем и фалафелем.

Почти как выпил рюмку.

Или как съел две столовых ложки пасты из арахиса с сахаром.

Недавно открыл для себя сахар.

Я думал, бухло и мясо – самые мощные легальные наркотики.

Нет.

Сахар.

Это героин.

Очень хочется взять банку пасты и есть ее столовыми ложками.

Лежа в одних трусах.

Книга вторая

1. В первую очередь люди работают для того, чтобы зарабатывать деньги и обеспечить себе безбедное существование.

2. Стремление оставить след в мире. Бывают профессии, которые позволяют создать что-то полезное для человечества.

3. Работа человеку нужна для того, чтобы реализоваться как личность. Во время работы удается открыть в себе скрытые способности и таланты, которые принесут не только пользу обществу, но и моральное удовлетворение.

4. Люди нуждаются в признании. Так приятно, когда твой тяжелый и упорный труд оценивают по достоинству.

5. В редких случаях работа может приносить удовольствие. Человеку очень повезло, если он нашел работу для души, которая не только позволяет зарядиться положительными эмоциями, но и заработать хорошие деньги.

Ответ поисковика на вопрос «Зачем мне работать?»

Ну любит он трахать жирных баб в очко – это же нормальное желание. В остальном этот парень святой.

Реплика второстепенного киноперсонажа

1

На выходные отказался возвращаться в город. Попросил, чтобы Женя дал мне дополнительную работу: то, чем смогу заниматься в эти два дня. Он сомневался, смотрел на меня как на заболевающего ребенка, пережевывая гречку с тушенкой – разговор происходил за обедом в пятницу. Но я напомнил:

– С девчонкой расстался. Пить бросил. Что мне делать в «Автово»? Выпрыгивать из окна?

Женя изобразил на лице что-то вроде сочувствия.

– П-пойдем, – сказал он, вставая.

– Доедать не будешь?

– Покажу, п-потом доем.

Мы вышли из нашего вагончика, прошли через двор в дом, и Женя достал из кладовки стремянку. Мы поднялись на второй этаж. Когда он разворачивал и устанавливал стремянку, меня совсем накрыло. Как будто летел вниз головой в колодец навстречу усиливающемуся гулу, и чувство одиночества и свободы, страха и любопытства к смерти запульсировало болью в горле и давило слезами на глаза. Женя долез до люка, заглянул на чердак и сказал оттуда, сверху:

– Надо утеплить все здесь. Очень муторная работа, сам я не сп… Не справлюсь.

Он спустился, а я поднялся, засунул башку и часть туловища внутрь, в холодную темноту. Очень тесный и низкий чердак, а я не был ни кошкой, ни лилипутом. Но было что-то спасительное в таком ближайшем будущем: ползать и чесаться от утеплителя. Может, получится здесь все выплакать.

– Не спеши. Раскатай «изовер» по дну, потом забей щели.

Вечером Женя уехал, а я впервые остался на участке один, не считая Эдика. У него был свой отдельный вагончик, где он смотрел порнуху с телефона и в журналах, скучал по семье, пил чай и готовил плов. Эдику было чуть за пятьдесят. Сначала у него был помощник, но того уволили, и Эдик остался один. Вроде его работа была проста: сторожил участок, приглядывал за нами (Женя был убежден, что Эдик – стукач) и безуспешно пытался делать какие-то мелкие ремонтные работы – чаще всего хозяева потом просили нас переделать.

Бойлер неделю назад сломался, и горячей воды не было. Но я не стал заморачиваться, не вскипятил чайник, помылся так. Холодный душ дал хотя бы минимальное ощущение жизни. Я врубил обогреватель на полную и сидел в постели с ноутбуком, глядя в экран – окошко в себя – мое спасение в темноте. Строки шли одна за другой. Почти не отрываясь, написал текст будущего шлягера «машинаестчеловека», тут же сделал минусовку: электронные барабаны, кажется, срезал у Афекса Твина, гитарный писк, усиливающий драматургию, позаимствовал у своей любимой Drive Like Jehu, добавил в припев сэмпл христианского эмо mewithoutYou. Давно я так не погружался в творчество, хорошо, что Женя забрал с собой свой дорожный роутер «йота». Когда трек был готов и несколько раз зачитан, было уже пять часов утра. Я вышел на улицу (тьма, ветер и ничего больше) обоссать забор на краю участка, подсвечивая себе фонариком с телефона. Снег падал на затвердевшую ноябрьскую грязь и сразу таял. Зашевелилась собака, заворчала, гавкнула.

Когда я уснул, то увидел себя с Сигитой и одновременно без нее – сон был продолжением трека, слышал помехи с комбиков, эхо от микрофона, шла подготовка концерта; я видел вьющиеся провода и ноги друзей-музыкантов, их инструменты, подключенные к аппаратуре, одинокую стойку, черной птицей стоящую на фоне пустого зала. Это была та жизнь, которую я должен прожить в качестве репера и писателя с именем «Евгений Алехин». Но в то же время мне предлагалось проснуться в теле режиссера Вани, я раскладывался на реальности между своей и этой: уютный быт, я лежу в постели с ней, обнимаю и вдыхаю запах волос, она уворачивается от утреннего поцелуя, ведь мы еще не чистили зубы; нас ждет написание сценариев, работа в паре с Сигитой, теперь – моей женой, потом съемки, командировки, желание вернуться в московскую квартиру. Ее странные выходки, полусумасшествие, которое либо усугубится, либо пройдет с годами. Мои – Ванины попытки вернуть ее из мира грез и смиренное понимание, что это только ее выбор. Я мешкал: кем я должен стать, чтобы дотронуться до нее? Пока я мешкал, она теряла сущность, становилась образом. Уже не была. Вместо нее стало слышно, как Эдик харкает во дворе, полощет горло, потом говорит с кем-то по телефону на узбекском языке.

Я открыл глаза.

Здравствуйте, Ув. Новый День.

Выпил несладкий растворимый кофе, съел бутерброд с маргарином и пошел работать. Мне приходилось залезать на чердак с рулеткой, проползать между балок, делать замеры, потом спускаться, отрезать от желтого финского утеплителя и затаскивать куски-полоски на чердак. «Изовер», конечно, не стекловата, но все равно волокна оставались на теле и одежде маленькими синтетическими штрихами, и их прикосновение у моей кожи вызывало аллергический зуд. Хоть на чердаке было холодно, потел, что усиливало чесотку. Быстро я привык к зуду, но не привык к ломке по девчонке и усталости от ломки. Измучился от снов, которые видел, от работы, которую выполнял, от этого участка, от моего прораба и от узбека. От чердака, от настольной лампы, которую я затащил сюда, чтобы хоть что-то разглядеть на чердаке. Мне нужна была другая девчонка, другая профессия и жизнь. Вся одежда пропиталась утеплителем. Пожалуйста, я хочу выбраться из тюрьмы. Когда чердак был утеплен, готов к зимовке, я выкинул штаны и толстовку, так как выстирать из них «изовер» казалось невозможным. Одинокие суббота и воскресенье прошли. Приехал Женя, похвалил мою работу, и мы начали подготавливать «теплый пол» в доме. Нужно было прикрутить трубки, наладить систему обогрева и залить все к чертям бетоном.

У Жени возникли какие-то проблемы с хозяевами, как понял, они задолжали ему денег. Кажется, у него начинался психоз, он говорил в один вечер:

– Я тебе говорю! Они нас п-подслушивают. Тут установлены жучки!

Женя грозил кулаком потолку, как будто спорил с богом, обращаясь же к заказчику:

– Ну что, Валера? На что ты обиделся? Я свою работу делаю, не надо мне яйца тисками сжимать!

– С тобой все в порядке, начальник?

Оказалось, что у них какие-то старые мутки и Женя через жену клиента был фиктивно оформлен на предприятии Валеры. Так он взял кредит, чтобы построить свой дом, где сейчас и жил с семьей. Машина тоже была куплена в кредит. Я был далек от того, чтобы понять его глупые и взрослые проблемы. Так мы сидели, Женя о чем-то кричал воображаемой прослушке, пока я, наконец, не сказал:

– Я устал, босс. Не хочу больше здесь работать.

Женя замолчал и уставился на меня.

– А как же дом? Надо его достроить. П-построить дом, тогда уже разбегаться. Мы должны этому дому.

– Ты, может быть, что-то и должен. Я просто подсобник. Да и то не очень хороший.

– Как это не очень? Один из лучших.

Мне не хотелось смотреть Жене в глаза. Я услышал смех Эдика с улицы. Через несколько секунд он зашел в наш вагончик без стука и, заливаясь, сказал:

– Пасматри! Старую!

Он протянул Жене помятую газету.

– Что такое?

Эдик тыкал Жене в морду похабными картинками.

– Старую ебут!

Он смеялся, как ребенок. Теперь я обратил внимание, что Эдик был одет по пояс сверху. На нем был свитер, из-под которого торчала футболка, не было штанов – лишь растянутые трусищи с шарами яиц да тапки-галоши.

– Ты чего, дрочил, что ли, там? – спросил брезгливо Женя. Но Эдик только махнул рукой.

– Какой драчиль?! Я так не делаю!

До него дошло, в каком он виде. Немного смутился и, все еще посмеиваясь и мотая головой, ушел.

Я сказал:

– Ты всерьез думаешь, что Эдик шпион?

– В смысле шпион?

– К тому, что никто нас не прослушивает. Никто за нами не следит. Мы просто рабочие, хотя я и не знаю, что у вас там за отношения с Валерой. Но ты явно что-то преувеличиваешь.

Женя ответил, чтобы я не брал в голову. Просто он на взводе. С женой поругался из-за денег, постоянно приходится ругаться из-за денег.

Когда джип клиента Валеры въехал на территорию, мы заливали бетон. Бетономешалка стояла во дворе, ей управлял Женя. Он вливал бетон мне в ведра, и я бежал, коленями и спиной ощущая суровую тяжесть, выливать бетон на пол. Трубки теплого пола тонули в серой жиже – нервы, на которые нарастала плоть. Я возвращался за новой порцией, которую уже почти приготовил Женя, замешав цемент, песок и воду. Возникла минутка, когда я стоял один, отдыхал и ко мне подошел клиент Валера. Он был в мечтательном расположении духа. Обычно не здоровался со мной, но тут протянул руку. Пришлось стянуть перчатку и пожать ее.

– Ну что, какие планы? – спросил клиент Валера.

У меня данный человек не вызывал уважения. Не знаю, сколько у него было денег и власти, но вкуса ему не хватало. Как-то летом он увидел меня с книгой, а потом привез мне какую-то отечественную беллетристику в духе Бориса Минаева, только хуже. «Тебе будет над чем задуматься», – сказал он.

– Планы такие: закончить и скорее уехать в город.

Он вдруг нахмурился. Живот, упакованный в рубашку, пузырился над ремнем. Я добавил, сглаживая:

– Надо потратить деньги. Сходить в парикмахерскую и обувной магазин, например.

Клиент Валера что-то пробормотал себе под нос и ушел. Я получил деньги, но как-то очень быстро их потратил. Купил себе сумку для ноутбука, заплатил за аренду квартиры, дал моему другу и соседу Косте на карманные расходы (он и его девушка Дарья уже жили строго в долг).

Еще у меня случилась интрижка на этих выходных – к Дарье приехала подруга Лена из Кемерова, наша землячка. Мы вчетвером пошли на концерт панк-группы «Последние танки в Париже» в старенький клуб «Мод». Мне было интересно посмотреть на вокалиста-поэта, который орет «Путин Путин Путин – свинья везде грязь найдет». Многие тепло отзывались о Лехе Никонове. Но народу было слишком много, и большинство из них выглядели как говнари. Или мне так казалось. Маленький клуб был забит под завязку. Я посмотрел на испуганную Лену и понял, что не хочу находиться здесь на трезвую. Мы оставили Костю с Дарьей и поехали домой на маршрутке. Снег с дождем стекали по окну, я держал руку между ее ляжками, с Леной можно было не говорить, она не была болтливой. Мы зашли в аптеку, и я купил пачку «Сико». Толку мало, гондон порвался, я стянул его и почувствовал, что улетаю, что мне легчает, что я получил обезболивающее.

– Кончи в меня, – сказала Лена.

– Зачем? – я вдруг вспомнил растерянного Эдика без штанов.

– Не волнуйся, сейчас можно, – сказала она. Добавила: – Пожалуйста.

Лена была всего на три года моложе меня, то есть ей исполнилось двадцать, но, кажется, уже принадлежала к другому поколению. Не читала книг вовсе, зато у нее был смартфон, тоннели в ушах и татуировки на теле.

Она использовала слово «фотокарточки» и вообще предугадывала, что скоро будет модным. Но это было на поверхности, я чувствовал, что Лена может быть преданной и что у нее настоящего – только грусть. У меня была пара недель, пока она не уедет, и коротенький роман поможет мне забыться. Возможно, и Лене тоже. У нее тоже только закончились длинные отношения с каким-то тридцатилетним любителем роликовых коньков, сидевшим у мамы на шее.

– Как скажешь, – ответил я. Сделал несколько движений и застыл на глубине в мучительной неге. Почувствовал, что она кончила со мной в один момент.

Стоило мне сесть в машину на станции Зеленогорск, как Женя вместо приветствия недовольно сказал:

– Ты чего такого наговорил хозяину?

– Какому еще хозяину?

– Нашему. Клиенту нашему. Валере.

Я удивленно скорчился. Ничего. Что случилось?

– П-пожаловались на тебя. Нахамил, говорит.

Немного покопавшись в памяти, вспомнил, что клиент Валера задал мне какой-то тупой вопрос, на который я не смог найти столь же тупого ответа.

– Слушай. Я не понимаю, что у вас за отношения. Если ты хочешь сосать шнягу, я не готов участвовать.

Жене нечего было ответить. Наверное, такая аналогия в его мозгу блокировалась, картинка не вырисовывалась. Минуту ехали молча. Он сказал:

– Ты п-поаккуратнее выражайся. Мне они и так все мозги затрахали.

– Извини, патрон.

Приступать к работе очень не хотелось. Я попросил Женю раздать мне интернет, сказал, что нужно отправить пару рабочих писем, касающихся литературных дел (почему-то Женя считал меня настоящим писателем в отличие от Марата – может быть, потому, что я участвовал в московском форуме и печатался в толстых журналах). На выходных я даже не выходил в сеть, но оказалось, что пришло всего одно сообщение «вконтакте».

Оно было от Сигиты: «Как у тебя дела? Я каждый день плачу и очень скучаю».

Я так психанул, что даже откинул ноутбук на край кровати, стоявшей в вагончике. Постоял полминуты, потом взял себя в руки и ответил: «Наверное, скучаешь, пока он возит тебя в своей тачке, а плачешь, когда тычется тридцатисантиметровым хуем».

Замер. Подумал, поставил скобочку – первый в своей жизни смайлик.

Надо было оттереть остатки бетона с крыльца, вычистить газон. Хозяева сказали, что мы оставили за собой свинарник. Женя поручил уборку мне, сам же ковырялся внутри дома, подрубал отопительную систему. Я стоял здесь, в холодном ноябре, и смотрел на участок. Больше не могу находиться здесь, так я решил. Семь месяцев достаточно. Заглянул через окно: что он там делает, мой босс? Он внимательно читал инструкцию от желтой шайтановой машины, из нее торчали трубки и провода. Женя держал книжечку левой рукой, правой поглаживая отопительную систему. Она напоминала мотор огромного автомобиля, у которого выросли осьминожьи щупальца. Насколько глубоко Женя погрузился в чтение? Успею ли я?

Нельзя было терять ни минуты. Я быстро зашел в вагончик, собрал свои вещи, переоделся. Нашел ручку и листок бумаги. Нашел скотч. Приклеил записку к двери вагончика: «Женя, прости, пожалуйста, но больше не могу работать. Удачи, обнял». Денег у меня совсем не было, только жетон на метро, но я отключил телефон и вышел на трассу. Первая же машина, какая-то разбитая «шестерка», остановилась, когда я вскинул руку.

– Вы в Питер?

– Садись.

Судя по виду, они были двумя подсобниками, как и я. Спорили всю дорогу. Я сидел на заднем сиденье и слушал их странный разговор.

– Говорим, что света не было, так? – Так. Но если он проверит? – А как он проверит? – Ну как-то проверит. – А что нам сказать? Может, типа что-то у твоей жены случилось?

Они меня высадили у Комендантского проспекта.

– На бензин можешь докинуть?

– Простите, мужики. У меня ноль. Сам только что свалил с объекта.

Я был свободен. Марат звал устанавливать двери с ним, но это завтра или позже. Я подумал о Лене, о том, что проведу с ней эту ночь, и у меня встал.

Рано лег, проспал десять часов и еле заставил себя выйти на пробежку. Обычно выхожу в пять сорок, но сегодня спустился на улицу чуть позже шести. Даже дедушку-швейцара не пришлось будить. Раскладушку он собрал, и было слышно, как схаркивает в раковину, умывается в уборной за стойкой регистрации. Ключ лежал на полке; я открыл ворота сам и побежал трусцой. День уже поимел власть над ночью. Люди мешали мне на тротуаре, пока бежал вдоль берега моря по плитке, имитирующей брусчатку. Слева – гостиницы, готовые к новому сезону и еще не достроенные, магазины, которые вот-вот откроются, рестораны, где персонал только заступает на смену. Справа вода бурлит и бьется о каменный волнорез, готовая выпрыгнуть, дотянуться до меня, до других бегунов, до вьетнамцев, китайцев, реже русских, делающих зарядку. Оббежал их всех – навстречу небольшой горе. Осилил всего полкилометра, хоть бежать здесь хорошо, переключился на размеренный шаг. Сил нет, видимо, вчера перестарался. Дошел до своего любимого маленького пляжа, где обычно по утрам плаваю вместе с группой местных пенсионеров. Но их уже не было. Стало одиноко, не захотелось плавать без них между пустым берегом и пришвартованными рыбацкими лодками. Решил сперва написать эту главу, а потом пойти на пляж, перед обедом или на закате.

2

Марат сказал:

– Мы сейчас находимся в романе. Это все материал для одной из твоих лучших книг. Живете чуть не вдесятером, как в бараке, воруете еду в магазинах, ну и главное, конечно, это наша работа.

Когда я просыпался, как правило, все еще спали. Наша с Леной берложка была за шкафом, на икеевском тонком матрасе, под журнальными вырезками, приклеенными Костей и Дарьей на стену. Под молодым Томом Йорком в болотном дождевике, по пояс голой Кейт Мосс, стоящей спиной и повернувшей отрешенный взгляд в объектив, под какими-то цитатами и случайными страницами. Поживи в этом моменте, говорил Марат. Прошлое не вернуть.

Я вставал, целовал Лену, она сонно улыбалась. Подсвечивая себе дисплеем мобильника, перешагивал через Вовика Негра-Негра (обычно он спал один, но несколько раз приводил баб – это были, как говорится, «шавки» в футболках-поло «Лакост» или что-то типа того, простые и раскрепощенные), тихонько ступая, изредка спотыкаясь о книги, которыми был усеян пол, проходил мимо платонической пары Костя-Дарья. Они спали ближе к выходу из комнаты, их головы были почти под хлипким столиком Кости, рабочее пространство над которым было украшено портретом величайшего писателя Кирилла «Сжигателя трупов» Рябова, сделанным в офисе магазина бытовой техники, когда я покупал на его имя ноутбук в кредит.

На кухне я ставил воду для овсянки, реже готовил яичницу, делал легкую зарядку-разминку. Тут было довольно тесно, чтобы отжаться, нужно было поставить табуреты на стол. Моей спине не очень нравилась эта работа. После завтрака делал контрольный звонок Марату – да, проснулся, собрался, – укладывал сумку с инструментом на тележку с колесиками, в коридоре, почти на выходе, как раз заставал сонного Вовика Негра-Негра, трущего свой нос и прическу одной рукой, почесывающего яйца в семейниках другой, нехотя собиравшегося продавать унитазы.

– Толерантная зига! – говорил я ему полушепотом.

– Хуй мусорам, – отвечал он, подмигивая.

Мы говорили, что живем в «Автово», но это было не совсем так. На таком же расстоянии, даже чуть ближе, было метро «Проспект Ветеранов», где жил Марат с женой, ее родителями и сыновьями. Просто, говоря «Автово», наверное, я и Костя пытались приблизить центр города, до которого было от нас ехать и ехать.

До Марата я добирался на троллейбусе.

– Здаров, сынок!

– Добрейшее, отец!

Спускались в метро или прыгали на маршрутку, два работяги с сумками, запачканными монтажной пеной. Я дремал, и время шло очень медленно. Думал о сексе с Леной, хотел провалиться в воспоминание о минувшей ночи, о том, как мы лежим за шкафом в позе «чайные ложки» и слышно, что Костя с Дарьей смотрят сериал или фильм, только в оригинале (Костя же сноб!). Приходится делать все очень тихо, дышать только через нос, не издавая ни звука, и от этого возбуждение нарастает. Половой хуй набухает в Лене, медленно-медленно достаю до дна колодца и возвращаюсь ко входу, дразню, скользя по поверхности, пока желание не заставляет погрузиться в нее вновь. Лицевые мышцы дрожат, сдерживая всхлип.

Чем медленнее все делаешь, тем сильнее хочется застонать. Кончаю Лене на ногу и слышу Костин робкий смешок.

Он нас слышит? Нет, просто в фильме Тодда Солондза отец, объясняясь с плачущим сыном, признается, что растлил его десятилетнего друга.

– Would you ever fuck me? – спрашивает сын.

– No. I’d jerk off instead, – отвечает отец.

– Ой-ой, – говорит Дарья.

Хотелось, чтобы путь длился и длился. Но мы внезапно приезжали, светало, ждала работа, неотвратимая как гильотина. В стране был очередной кризис, Костя и Дарья категорически не могли найти работу, Лена пока нерешительно присматривалась к разным объявлениям в сети и на бумаге. Падение рубля сказалось и на ценнике нашего ремесла: Марат говорил, что год назад платили существенно больше. Но и так он отдавал мне сорок процентов, и получалось лучше, чем с Женей на заливе. Работа была потяжелее, зато она постоянно менялась, новые квартиры, новые клиенты, новые районы. В среднем мы устанавливали три межкомнатные двери в день, но случалось и пять.

Входя в очередную квартиру, я сразу принимался снимать старые двери, выламывать проемы. Орудовал гвоздодером, устанавливал его между деревом и бетоном, со скрипом раздербанивал старые толстые гвозди и доставал, как нервы из зубов. Засохший коричневый выдергивал с помощью старого зубила. Марат заполнял бумаги, проверял, нет ли брака в материалах, пересчитывал полотна, замки, наличники. Когда один проем был готов, мы делали замер по высоте, иногда ломали бетон, иногда подрезали дверь, и, пока Марат подготавливал новую коробку – фиксировал ее в проеме, – я врезал петли, погружал их в полотна. В середине дня пили чай, иногда клиенты предлагали поесть, а иногда просто ставили перед фактом: стол накрыт, заходите на кухню, мы не будем вам мешать.

– Котлеты, – сказал как-то я. – Придется тебе съесть четыре штуки.

– Сынок, это пиздец.

– Давай я просто им скажу?

– Нет, я съем.

– Зачем себя насиловать? Ну не ем мясо, что тут такого?

Марат почему-то очень стеснялся:

– Строитель не может быть веганом, сынок.

– А я и не веган, не путай.

Он махнул рукой, переложил мне в тарелку гарнир и принялся за свои и мои котлеты. Мне еще было далеко до веганства, но уже исключил из рациона свинину, говядину и молочные продукты, почти перестал есть рыбу. Оставались курица и яйца, скоро нужно было расстаться и с ними.

– И зачем ты это придумал? Геморрой этот? – спросил Марат, измученный обедом.

Эта беседа повторялась много раз.

– Чувствую, что так правильно. Если не иметь никакой этической опоры, зачем тогда все?

Мой любимый момент – когда все новенькие двери в квартире уже установлены и можно было брать монтажный пистолет. Встряхнуть заряженный баллон, ножом срезать с носика засохшую пену и с шипением заполнить расстояние между коробкой и стеной.

– Это как с прозой-ру. Мы с тобой договариваемся, что больше не сидим там. Договариваемся, что пишем по книге, не размениваемся на соцсети. Но ты создаешь новый аккаунт, чтобы переписываться с украинскими графоманками. Отец, ты так не вынесешь из хаоса свой шедевр, свою книгу.

– Ты глуп, сынок. Если думаешь, что твой нимб тебе поможет, ты просто глуп. Любовь и творчество не любят контроль.

– Да, но в прошлый раз ты говорил обратное!

Мне больше нравилось врезать замки, но Марат заставлял меня обналичивать. Это получалось у меня хуже всего, я долго не мог сделать аккуратный угол, чтобы дверь выглядела идеально, чтобы наличники четко сходились, не оставляя никаких щелей.

– Если ты этому не научишься, то все не имеет смысла.

Он почему-то всерьез злился, если я мухлевал. Например, замазывал щелки смоченными опилками или подкрашивал фломастером под цвет. Выглядело норм.

– Бог в мелочах. Не имеет смысла браться за работу, если ты халтуришь.

Я знал, что то, как мы делаем – это очень хороший уровень, и думал, что причина раздражения в чем-то другом. Иногда я ездил на заказы один – делать мелкий ремонт по гарантии от фирмы или вносить правки после других бригад, многие работники которых были узбеками, некоторые белорусами и украинцами, совсем редко русскими, – и всегда замечал, что у нас с Маратом все красивее, аккуратнее. Приходя в гости, я смотрел, как установлены межкомнатные двери, насколько ровны зазоры, как поворачиваются ручки, как работают замки.

Я знал, что мы хорошая команда, но Марату хотелось делать еще лучше.

После тяжелых смен я смотрелся в зеркало в ванной. Появлялись мешки под глазами, как у покойника. Что-то новое было во взгляде, я взрослел, становясь мастером этого случайного дела, проходя через новые жилища, через судьбы людей. Я отмачивал руки в горячей воде, вытаскивал из пальцев занозы, принимал душ. Лена стучалась в ванную: пошли ужинать. Я открывал, затягивал ее к себе, раздевал. Лена вставала на колени, глядя мне в глаза, как преданная собака, брала в рот. Если задеть за ржавый кран – било током.

Обычно у меня был один выходной в неделю, реже два. Мы ездили в торговые центры или книжные магазины.

– Вы с Костей умные, – сказала она. – Не как другие мои знакомые.

– Да. Но это не ум, просто другой стиль.

Чтобы понять, чем мы отличаемся от ее прежнего круга – наркоманов, меломанов, роллеров, подростков, не знаю, пэтэушников, любителей ночных дискотек и других кемеровских ребят, – она прочла все мои рассказы и повести, прочла, что писал Костя, Марат, даже Сжигатель.

И теперь хотела прочитать книги, которые сделали нас такими. Поскольку мои деньги уходили на лечение виртуального простатита (в необходимости лечения меня убедила подлая «Омклиник», шарлатанская конторка!), на квартиру и на оплату кредита за ноутбук, мы предпочитали не покупать книги, а воровать. Обычно мы засовывали по паре книг в карманы зимних курток за один раз. Только сетевые магазины, это понятно, те, где не было ворот на входе, либо же можно было завернуть книги в фольгу, если нужная есть только в оборудованном защитой от краж магазине. Также Лена научила меня воровать одежду. После того, как они с Дарьей поработали в магазине «Нью-Йоркер» в Кемерове, она понимала, как лучше это делать. Впервые у меня было из чего выбрать, разрастался модный гардероб. Впервые у нас четверых была хорошая библиотека, много книг – любимых и тех, которые читаешь для галочки: от «Романа с кокаином» в двух разных изданиях до «Мира как супермаркета» Уэльбека, от «Ногтей» Елизарова до «П5» Пелевина, от Толстого и Достоевского до Макса Фриша и Айрис Мердок. Потом Лена ради интереса написала два рассказа. Недолго думая, названия она взяла у Буковски: «Мужик» и «Христос на роликах». Оба полуавтобиографические. Меня удивили сдержанность, совершенство внутренней аранжировки ее текстов и отсутствие орфографических ошибок. Если бы я был лидером секты или террористической организации, то несколько таких адептов, как Лена, дали бы мне возможность совершить несколько революций.

Но сначала я думал, что она очень глупа, тем Лена мне и понравилась. Оказалось, что за несколько дней до поезда ее отравили клофелином. Она собиралась в отпуск, пошла на ночную вечеринку, и там ей подмешали, хотя воровать у нее было особо нечего. Может быть, просто хотели трахнуть? Кто-то из знакомых ее доставил к маме. Пару дней Лена приходила в себя, за это время ее уволили, решив, что она на наркоте. Еще был ментовской допрос, когда ее бывший хахаль пропал на несколько дней после угроз самоубийства. Лена, как во сне, села на поезд до Петербурга, где ехать пришлось настолько долго, что у нее даже случился вагонный роман с каким-то дембелем. Он смекнул, что девчонка не в адеквате, занавесил плацкартное место простыней и поставил Лене пистон под стук колес о шпалы. Он сошел на какой-то полусуществующей станции типа Бологое, предварительно признавшись в любви и попросив Лену сфотографировать его на смартфон. «Молодой Вуди Харельсон» – такое имя дал Костя этой фотокарточке. Даже приехав к Дарье, Лена спала очень много. Могла уснуть днем или ночью, утром или вечером. Все стало неважно после отравления. И вот она услышала мой голос, лежа у нас в квартире, – я только приехал с залива в пятницу вечером и о чем-то говорил с Костей. Она вслушалась. Мы были ровесники, но я разговаривал с Костей, как, может быть, с племянником или сыном. Что с работой? Сколько денег надо? Как у тебя продвигаются тексты? Он что-то ответил.

Я сказал:

– Логично.

У Лены иногда возникали шутки только для собственного пользования. Она увидела меня и сказала:

– Ты логист, – тихонько засмеялась, обнимая мягкую игрушку. А когда мы уже стали парой, узнав, что я учился на сценарном, она сказала:

– Ты тамада!

И так же тихо засмеялась. А потом я бросил работать с Женей и предложил ей не возвращаться в Кемерово. Она казалась очень честной, я решил сразу узнать все, что мне нужно, чтобы особо не терзаться, и она отвечала со всеми подробностями, которые мне были нужны. Сколько у нее было мужиков, кому и зачем она отсосала, от кого уходила сама, кто как к ней относился. Были в ней странности – например, она вообще не дрочила. Расспрашивал про подруг, одна из которых, красавица модель, на спор сделала Лене куни. В ней не было как будто своего желания, но была изящная женственность, несмотря на свою склонность к полноте, она была очень мобильной, легкой на подъем, загоралась рядом с другим человеком, но в одиночестве гасла, без любви оставался лишь мрачный угар. Когда было для кого жить, ей не было равных как бабе, притом что она не была одной из тех, на кого принято западать. Позже, в середине зимы, от нас съехал Вовик Негр-Негр, и квартира, разделенная шкафом, теперь вполне годилась для нас: Кости и Дарьи, меня и Лены. Был какой-то баланс, но недолго, как только ты замечаешь счастье, понимаешь, что его уже и нет.

Нам открыла сухая и бледная, почти уже неживая, бабушка. Она сказала:

– Ой, мальчики. Подождите.

Мы топтались в коридоре. Она ушла куда-то вглубь квартиры. Слышно было, как бабушка говорит по телефону. Диктует адрес, договаривается о цене. Я установил поудобнее сумку-тележку с инструментом. Выключатель не работал, мы замерли в полумраке, на сквозняке.

– Ого, что тут есть, – сказал Марат.

Теперь я заметил, что прямо перед нами у стены стоял стол, на котором, накрытое простыней, лежало человеческое тело. Машинально я приподнял край простыни. Это был труп крупного мужчины за тридцать.

– Сынок, ну ты совсем поехал? – зло прошептал Марат.

Бабушка вернулась. Она вздохнула и сказала:

– Мальчики. Приходите лучше завтра. У меня тут сын умер.

– Как вам будет удобно, – сказал Марат.

– Извините, что не предупредила, – сказала бабушка, – забыла. Это он договаривался о дверях.

Почему-то я не мог так сразу уйти. Я сказал:

– Дайте только посмотреть, все ли на месте. Двери, наличники. Чтобы завтра сразу приступить к работе.

– Женя, – выразительно сказал Марат.

– Да, конечно, – сказала бабушка. Она провела меня в одну из комнат, где я все пересчитал и сказал, что все в порядке. Я это все выдумал или я правда чувствую какую-то магическую вещь? Казалось, покойник рядом, его дух еще здесь. Смерть говорила со мной, но я не разбирал речь. На улице я хотел было извиниться перед Маратом, на что он только рукой махнул.

– Да я понимаю. Просто перед бабулей неудобно. Я понимаю, что это интересно все, материал. Приходишь работать, а на столе жмур. Или, помнишь, эта пожилая дама? Ха-ха, помогите, мальчики, мне надо утку поменять.

– Или двадцатилетняя Анна Петровна! – подхватил я. – Марат, да, знаете, в Эрмитаже есть такая картина…

Через неделю Марат пропал. Заказы я не мог брать сам, так как на фирме оформлен был только он. У меня же не было ни прописки, ни даже регистрации. Поэтому я сам установил двери в последней квартире, потом просто гулял с Леной, ждал, тратил последние деньги. Лена с Дарьей пошли устраиваться на работу официантками, а им сказали, что нужно будет сосать члены. Наверное, кризис – какой-то водоворот, он всегда с тобой и может касаться любой сферы жизни. Но еда в «Пятерочке» была для нас бесплатной.

Курс лечения простатита в шарлатанской больничке «Ом-клиник» подходил к концу. Болезненный массаж, целебное электричество в очко, антибиотики. Я ехал на последнюю процедуру в теплый и влажный день. Лил дождь, снег под ногами превращался в грязное месиво. Я лег на кушетку, спустил штаны, подогнул ноги под себя. Женщина в халате вставила мне пластмассовую палку в задницу и запустила аппарат. С моими сосудами происходило что-то дико полезное.

– А вы как добираетесь? – спросила медицинская женщина.

– Простите?

Было очень странно вести светскую беседу в таком положении, но я все-таки отвечал.

– Не пойму такую погоду. К чему готовиться, как добираться до работы. Вы на такси или пешком?

Оказалось, что Марат развязал и уехал, по-моему, в Луганск к какой-то писательнице, наставником которой он был на сайте проза. ру. Он неделю трахался, как юнец, пил алкоголь, выяснял отношения с ее бывшим мужем. Потом деньги закончились, и он вернулся обратно. Но все это я узнал не сразу, сначала просто был звонок:

– Прости, сынок, я сильно болел.

Когда я пришел к Марату, мы говорили на лестничной площадке – у него с тестем и тещей отношения были так себе, поэтому я ни разу не заходил к нему в гости. Марат выглядел как провинившийся подросток:

– Дай пару дней. Мне надо поправиться, и продолжим работу.

Поправлялся он так: ложился под капельницу, разговаривал с психологом, после чего ему ставили какой-то укол, после которого он не мог пить еще год.

Последнее время я плохо спал. Мне все надоело, я скучал и мечтал. Недавно у нас с Костей вышел альбом «детский психиатр», но ни одно интернет-СМИ его не заметило. Я думал, что надо, наверное, перебираться обратно в Москву, как-то продвигать творчество. Еще мне предложили сняться в двух короткометражках. Я сказал Марату, что ближе к апрелю хочу покинуть Петербург. Он сказал: подумай. Пока есть силы, можно заработать. Не хотелось его бросать, но когда я вернулся домой и сел с Леной ужинать, то услышал, как Дарья хнычет в комнате.

– Что такое? – спросил у нее Костя. – Дарья, что случилось?

– Они съели весь горошек, – ответила она, подражая интонациям избалованного ребенка.

Лена покачала головой. Неправда, сказала она. Это как раз Дарья никогда не следит, чего не хватает в холодильнике. Лена заплакала. Она казалась мне еще совсем подростком в этом домашнем платье с изображением каких-то зверушек, со своими толстенькими ножками и плоским животом, и я подумал, что она, кажется, устала в этой консервной банке на краю мира, где безработные соседи встают в шестнадцать часов и все дни проходят во мраке. Сколько книг она прочитала за пару месяцев на этой кухне, сколько неловкости испытала, сталкиваясь с вечно сонным Костей.

– У нас будет отдельная комната, но только в Москве, – пообещал я.

А) Живи в моменте. Проявляй любопытство, – говорю себе, заплывая за буйки. Все, что тебе досталось, неповторимо.

Но тут же отвечаю. Во всем есть какая-то гадкая мелочность. Как будто каждый фрагмент бытия пакуешь в пленку, укладываешь на шкаф, сохраняешь для своей беспомощной старости, как альбом фотографий.

Б) Фотокарточки, говорила она. Можешь не менять мое имя, пиши, как тебе хочется. Ревновать некому, мой муж даже не умеет читать, людям, с которыми я работаю, нет дела до вашего мелкого мира искусства. Дело не в том, что не важна твоя книга, а в том, что в принципе не осталось важных вещей.

В) В полной степени понять и поверить можно лишь того/тому, кто умер. К тридцати пяти годам у тебя будет семь или восемь книг, говорил он. Их еще больше, хотя и тут нечем гордиться.

Г) Еще не привык к этому месту купания, каждый раз страшно: что там внизу, между телом и дном? Это я пишу нас с тобой, Марат, или мы написали парня в купальных шортах на берегу Южно-Китайского моря? Выходит на берег в поисках своей футболки и сандалий, ложится на песок, пытается отсрочить свою работу – которой обязан нам.

3

Лена уехала на сессию, а мне оставалось немного поработать, чтобы потом переехать в Москву и ждать ее там. Последнюю смену с Маратом я провел лежа на полу и глядя в потолок. Я еле дотащил до места инструмент и слег. Какой там вырывать дверные коробки, мне тяжело было даже просто стоять.

– Раз так, сегодня будешь развлекать меня беседой, – сказал Марат. – Пока я ставлю дверь, набросай мне фабулу предстоящей жизни в Москве.

Я рассказал ему следующее, валяясь на старой двери. Есть у меня приятель-режиссер по прозвищу Дэц, чувственный трудолюбивый мальчуган. Дэцом мы его окрестили за то, что на абитуре он носил дреды. Я отдал Дэцу сценарий, который почему-то всем нравится. Это который? Да «Бой с саблей». Ну да, сынок, хороший сценарий. Так вот, режиссер Дэц хочет, чтобы я сыграл там одну из главных ролей. Я сказал, что готов играть только за деньги, хотя бы десять тысяч рублей. Цена небольшая, и он потянет. Деньги он, как я понял, заработал на этот фильм на какой-то рекламе. Затраты приемлемые, учитывая, что оборудование – свет, камеру «Рэд» с объективами, штативы и рельсы, – все это ему бесплатно даст продакшн, на который он работает. А второй фильм будет снимать Лео, другой мой кореш. Этот такой псевдоинтеллектуал, пишет и прозу, кстати. Там я играю немного психованного повара в кафкианской гостинице. Получу тоже пять – десять тысяч рублей, этот фильм оплачивается вгиковским бюджетом и будет сниматься на пленку. Может быть, из него и выйдет что-то путное, я верю в Лео, он очень талантливый пацан.

Я уже снялся у него в «Татре», и если бы не его толстяк соавтор, тупой сынок своих родителей, к которому ушла Сигита, я бы назвал этот фильм хорошим. После этих фильмов планирую устроиться на какой-нибудь склад, полгодика подумать о жизни, ну и, конечно, писать.

– Желаю удачи, сынок. Не забывай отца, когда разбогатеешь.

– Разбогатею вряд ли, но когда-нибудь издам наши книги.

– Главное, пиши, издатель как-нибудь найдется, – махнул рукой Марат. – С тебя, ха-ха, пансионат для меня, старого и больного. Планирую написать великий роман, который отнимет всю мою жизненную силу!

К вечеру мою спину немного отпустило. Я собрал нужные вещи – все уместилось в один рюкзак, – попрощался с Костей и Дарьей и поехал к Валере Айрапетяну на Гражданский проспект. Валера пригласил меня раздеться и улечься на массажный стол. Потискав, сказал:

– Ну да, вижу. Несладко твоей спине пришлось. Сейчас починим, сынок.

– Ты знаешь, что у Сэлинджера тоже была погремуха Сынок? – спросил я.

– А у Хемингуэя – Малыш, – засмеялся Валера. – Как там твоя простата? Помог курс?

– Такое чувство, что, когда начинает болеть спина, начинает болеть и простата. И даже желудок.

Валера месил мою спину, как тесто. Он сказал:

– Сынок, я думаю, проблема вот где. Я как раз с очередным кризисом вспомнил девяносто восьмой. Помнишь, там постоянно по телевизору рекламировали средство от простатита?

– Да! Как будто какой-то новый русский пидор купил сто вагонов и хотел всю страну убедить, что им надо лечить письки! Черт, это же реально тогда началось. До этого ведь мы и слово «простата» не знали.

– Точно, сынок. Сколько лет тебе было?

– Тринадцать.

– Ну вот, тринадцать лет. Мне было лет восемнадцать. Ты же чувствительный подросток был, любитель рэпа, и тебе это внушили. Тогда у людей не было ни денег, ничего, а тем более у нас, у подростков. Все, чего нам хотелось, – найти красивую девушку и засунуть в нее хуй. Но нам говорят с каждого экрана: простатит, аденома, импотенция!

– Да ты умен, батя!

– А то. Массируешь тело, понимаешь душу. И еще я знаю, что простата всегда – это чувство вины. За что вину ты чувствуешь?

Тут он был прав. Я не очень понимал, в чем дело, но чувство вины всегда было со мной. Может быть, из-за смерти матери, может быть, это просто была неотъемлемая часть меня.

– Будь здоров, сынок! – он хлопнул меня по спине, сеанс психотерапевтического массажа был окончен.

Валера поставил мне обезболивающий укол с опиатами. Эффект был не только обезболивающий, но и наркотический, похоже, он не учел, что я сильно похудел, переходя на строгое вегетарианское питание. За ужином Валерина дочь дразнила меня:

– Тебе столько лет! – и показывала по пять пальцев обеих рук снова и снова. – Сто двести тысяча пятьдесят сто лет.

– Кушай, дочь.

Эта игра уже не первый год у нас продолжается с Валериной дочерью, но на этот раз я просто кивал, погруженный в какой-то бредовый ласковый полусон. Потом меня уложили спать в детской. Свою дочь Валера и его жена забрали к себе.

– Ты чего, сынок? – спросил Валера.

– Хорошее обезболивающее, – ответил я и лег среди мягких игрушек в комнате первоклассницы, и мне казалось, что я действительно Валерин сын. Было очень хорошо. Только вот с утра действие опиатов еще толком не закончилось, и, когда я поехал на трассу, сильно мазало.

Помню, я шел по дороге, вяло вздернув руку, смотрел куда-то вдаль и думал, что хорошо бы просто идти так и идти, пока не потеряешься в пути. Это продолжалось, наверное, целый час. Наконец, меня подцепил зануда на джипе, он ехал со своим сыном. Сын сидел сзади, пацан лет десяти. Я сел спереди. Водитель спрашивал, я отвечал. Говорил, что еду сниматься в фильме. Он спросил что-то про ВГИК, приятно, говорит, встретить интеллигентного человека. Я мычал «угу» и кивал, «да-да». Это приятно вас встретить, доброго человека. Потом пришлось ехать в электричке от Химок. Я стоял в тамбуре, уставившись в окно, когда меня ткнул молодой гопник в белой ветровке:

– Че смотришь? – спросил он.

– Мы, случаем, не знакомы? Кажется, я был на вашем спектакле, – ответил я. Точно, чувак напоминал мне какого-то актера, с которым когда-то пересекался по учебе, хоть на спектакли, понятно, я сроду не ходил.

– Ты еще и лыбишься, сука? – сказал гопник и рассмеялся. Он, кажется, был тоже под чем-то, как и я. Но тут вышел его дружок и утащил гопника.

– Я запомню тебя! – заорал гопник.

Страшно не было, я просто смотрел и улыбался. Вот она какая, Москва, если въезжаешь через Химки. Мне предстояла первая смена в фильме у Дэца. Мотор был запланирован на десять вечера. Я добрался на три часа раньше и, пока шла подготовка, уснул.

Когда я засыпал, никого не было, кроме Дэца и Авдотьи – будущей королевы московской моды, тогда она еще была студенткой художественного факультета. Когда я проснулся, в этой квартире была куча людей. Помимо моего напарника актера, исполнителя второй главной роли, тут были одногруппники Дэца, одногруппники оператора, был даже Илья Знойный, мой бывший товарищ, отказавшийся от дружбы со мной из-за того, что, как я подозреваю, сам же и присунул моей бабе! Вот он, здесь. То ли фильм действительно был исключительный, что всем хотелось посмотреть первую смену, то ли у них было принято приходить всей толпой и мешать друг другу делать что-то стоящее.

Я подошел к Илье Знойному и встал рядом с ним, пока он с кем-то общался. Илья Знойный кивнул мне, как незначительному знакомому, и отвернулся. Я уж не знал, то ли броситься к нему в объятия и попытаться поднять нашу дружбу из пепла, то ли дать ему в челюсть. Я заорал так, чтобы он испугался:

– Где мне сожрать что-нибудь по вегану, Дэц?!

– Посмотри в тех пакетах!

Я засел в углу, недовольно напился растворимого кофе и съел винегрет. К моему удивлению, к команде «мотор» все лишние люди рассосались. Остался только оператор и его ассистент, Дэц и его ассистент, звукарь и Авдотья, отвечающая за красоту в кадре и за грим. Комната была задекорирована в холостяцкую берлогу, был элемент утопического безвременья – это Дэц с Авдотьей круто сделали. Подходило под мой сценарий, – у меня было правило, что герои не пользуются мобильниками, не сидят за ноутбуками, не переписываются в ай-си-кью, чтобы скука дней наших не попадала в фильм. Здесь все соответствовало и даже превосходило мою задумку.

Снимали мой монолог. Я говорил своему молодому напарнику, актеру Вове:

– Я-то как раз умею обращаться с женщинами. – Флешбэк, как я лежу в проеме, подложив голову под дверь, как под лезвие гильотины, не давая девушке прогнать меня: «Давай закрой за мной дверь!» – Но хочу тебе рассказать свой сон. Мне приснилась твоя подруга, Таня, почему-то я должен был с ней переспать. Но не знаю, кажется, я был тобой в этом сне. И вот я, или же это был ты, Стасик, раздеваю Таню.

– Я не хочу это слушать! – он покачал головой одновременно встревоженно и насмешливо. Неплохой актер, подумал я.

– Да там ничего страшного, братан. Короче, я ее раздеваю, но ты не ревнуй. Раздеваю. Но вдруг вспоминаю другой сон. Мне снилось, что у всех девчонок были зубы в вагинах. И я думаю, что, значит, придется пойти другим путем. Не хочется, чтобы шляпу мою откусили.

– Боюсь, мне придется кинуть в тебя перчаткой, брат, – сказал актер Вова полувопросительно. Да, вгиковская школа не так плоха, как о ней говорят, подумал я.

– Нет, во сне я понимаю, что это не моя девушка, и приходится заменить ее на любую другую. В общем, я хотел сказать, что наше дело, наше решение преступить закон настолько нас сблизило, что мое подсознание слило нас воедино в этом сне. И, чтобы отделиться от этого, дорогой сиамский близнец, слияния, чтобы отрезать тебя, я говорю: «Нет, Таня!» – и изобретаю другую девушку, и засовываю ей в дымоход.

– Ты только что спас свою жизнь, – ответил на это актер Вова. Мне кажется, он уже не очень уверен, и хочет спалиться. Но я продолжаю нести чушь:

– Следующий фрагмент: я в душе и чувствую неприятный запах. Я смотрю вниз. Смотрю вниз, а он весь…

– Мерзкий ты тип, – все, вот он и выпал из роли. Я тоже не смог больше идти по канату:

– Так, ребят. Я не знаю, надо что-то делать с этой репликой. Но про член в говне я не буду говорить.

– Стоп. Женя, ты вообще что там рассказываешь? Какой сиамский близнец? – Наверное, будь это другой режиссер, он сейчас бы начал орать. Но Дэц – самый спокойный и ровный парень в этой профессии.

– Просто я хотел как-то оживить сцену. Не на пленку же снимаем.

– Чтобы не говорить «он весь в говне», предлагаю сказать «он весь шоколадный», – сказал ассистент режиссера.

– Саша, ты гений! – ответил я.

– Давай все-таки ты объяснишь мне, что мы делаем, – попросил актер Вова.

– Все отлично, – сказал я. – Давайте еще разок.

– Вообще-то, я тут режиссер, – сказал Дэц.

Мне нравилось. Я поймал себя на том, что стал верить в этот фильм. Но к утру, когда мы снимали флешбэк, сил уже почти не было. Я лежал в дверях, и актриса стояла надо мной, моя дальняя знакомая Катя с продюсерского факультета, которую я пару лет назад пытался поцеловать по пьяни. Она играла мою девушку (Сигиту) и была одновременно собой – той, с кем я рассчитывал изменить Сигите, – и самой Сигитой. Это все давало слишком много слоев, странно.

– Закрой за мной дверь, давай, – говорил я снова и снова, снимали с разных ракурсов. Переставляли камеру, опять снимали, и уже наступило утро. Первые дни знакомства с Сигитой, начало нашего романа, когда я пришел к ней и не хотел уходить, все это ожило теперь в фильме.

Мы досняли эпизод, и я думал, что поеду домой. Но Дэц сказал: еще одна сцена в ванной. Я хотел сказать: нет, больше не могу. Но взял себя в руки, это – кино, смены здесь длятся и дольше. Дэц молодец, работает. Я помнил его семнадцатилетним абитуриентом, внешне Дэц мало изменился за эти три года, стал немного выше, ссутулился и погрустнел; помню, как он был уверен в собственном моногамном счастье на вступительных экзаменах. На его туловище была набита татуировка «Helen’s property» (закрасил ли он ее?), и Дэц говорил, что станет режиссером, чтобы снять фильм о своей девушке, об их отношениях. Но потом пошла студенческая жизнь, необходимость работы с актрисами, в которых он неожиданно для себя стал влюбляться. Изначально не особо хотелось отдавать ему сценарий, веры в его талант у меня не было. Но когда он в очередной раз чуть не заплакал, говоря об этом фильме, я понял, что кроме него в этом мире эта история никому не нужна. Ладно, Дэц скинул потаенную ссылку на свою экранизацию рассказа «Самая красивая женщина в городе». И там была закольцовка, которая мне не только понравилась, но и казалась очень соответствующей духу Буковски.

Лже-Сигита ушла. Сейчас я лежал в ванне в свете прибора, Авдотья склонилась надо мной, протирая ебло для кадра, поправляя прическу.

– Может, подлить горячей воды?

– Все хорошо, просто спать хочу. Не холодно.

Неожиданно мог возникнуть намек на секс. Я не знаю, как это объяснить, но вдруг Авдотья задавала какой-то дурацкий вопрос и подвисала, и в воздухе уже есть шевеление. Так она спросила:

– Как думаешь, Катя даст тебе, если будешь настойчив?

– Стараюсь о таком не думать сейчас.

– А кофе хочешь?

– Ой, уже, кажется, тошнит от вашего «Нескафе».

– Мне кажется, она одна из самых красивых баб во ВГИКе, это я выбрала ее на роль.

Мне казалось, что Авдотья много думала о членах. Я не выдержал и спросил:

– Дуня, ты правда все время думаешь о ебле? О хуях?

Она приободрилась и рассказала, что она не столько их перевидала, но, как правило, хороший член можно определить по мужским рукам.

– А, да это все знают, – ответил я, протянув ей свои руки.

Она потрогала их, критично повертела, как товар на рынке, и подняла большой палец вверх. Я еле сдерживал пердежи в больном от растворимого кофе и винегрета животе и скучал по другой жизни. Ведь можно было преодолеть себя, найти однообразную, но с небольшим развитием работу, которая была бы фоном для моих литературных упражнений.

– Так, снимаем!

Откуда у них силы столько часов заниматься этим?

Я запел. В финальной сцене мой герой поет, изображая голос Бет Гиббонс (вокалистки группы «Портисхед»). В меру своих скромных способностей заскулил:

– Безалкогольное пииииво, это пииииво без алкоголя! Как я тебя полюбилаааа, ты сталоооо моей судьбоюуууу.

Это как бы итог терзаний героя. Он приходит к тому, чтобы отказаться от пагубных пристрастий, и заменяет алкогольное пиво на б/а. В это время в квартиру входит сосед, которого играл сам Дэц (хотя роль была написана для Доктора Актера), видит пустые банки и кричит из коридора:

– Завранский! Ты на безалкогольное пиво перешел? Тебе так скоро резиновая женщина понадобится.

Мой герой затыкается и грозно смотрит в угол. Он дал себе клятву избить человека, который отпустит эту избитую остроту. И он сжимает кулаки, поднимается из ванны, так бесы тянут обратно в порок, даже когда ты якобы настроился на внутреннюю чистоту.

Поехал отсыпаться. Технически я был в академическом отпуске, из которого не собирался выходить, но комната в общаге числилась за мной. Во ВГИКе творилась неразбериха – в любом нормальном институте мое место тут же занял бы новый студентик. Но нет, наш блок вообще пустовал. Михаил Енотов теперь жил у своей девушки Светы, на другом этаже. Соседняя комната, которую забила себе Сигита в порыве вернуть меня, тоже пустовала – ведь она давно жила у своего нового ухажера. Я жил совершенно один, считай, в двухкомнатной квартире, это было приятно после питерской тесноты. Лена уехала из Петербурга на сессию в Кемерово, к ее приезду в Москву нужно было найти, где нам жить, – у меня было где-то три недели. Наклевывался один варик, пока же надо было заработать на него.

Прошло меньше года, но для меня это все было как прошлая жизнь, в которой я-призрак сейчас случайно оказался. Наши рисунки и надписи на стенах, зачеркнутые списки долгов, раздолбанный шкаф, мой старый компьютер, остатки бумаги на оконном стекле: на некоторых клочках все еще виднелись реплики из моего сценария. И этот дикий и пошлый вид из окна десятого этажа на белые и розовые лимузины.

Через день снимали сцену драки. Мы приходим грабить интеллигентного человека, похожего на гея. Заворачиваем его в ковер, спрашиваем, где лежат деньги. Но вдруг приходит его парень, открывает дверь своим ключом и дает нам хороших гейских пиздюлей. Это вкратце. Дэц пригласил каскадера, я несколько дублей сносил головой бутафорскую колонну (двухэтажная квартира человека по имени, кажется, Платон выглядела роскошно, и тут уместна была эта колонна). Между дублями я разговаривал с Авдотьей. У нее два месяца как умер отец, и она сказала, что чем-то он напоминал меня. Только, конечно, был раз в сто образованнее. Но тоже пил запоями, писал в различных жанрах, сам издавал книги, собрал библиотеку. У них с мамой остался дом на Рублевке и скоро – на съемках Лео, на которых Авдотья по совпадению тоже будет художником, – я смогу посмотреть на эту библиотеку. Вдруг подошел Дэц, он посмотрел на нас, как смотрят на собственных детей, и сказал:

– Да ты в говно.

– В смысле? Я не пил почти полгода.

Дэц сказал:

– Я не про это! – и уже мне на ушко: – Ты же влюблен в Авдотью.

Я посмотрел удивленно на него, потом на нее. Авдотья была красивой девчонкой, но Дэц явно путал или знал что-то, чего не знал я. Вечером мы пили «нулевку» с Михаилом Енотовым и обсуждали следующий альбом «ночных грузчиков». Я подобрал для него название «о человек», это была вырванная фраза из Костиного ЖЖ-поста. Костя ругал гуманизм и ругал тех, кого беспокоит судьба бельков, мучимых браконьерами, и тех, кто верит в человечество, и говорил: «в наше душное, но стремительное время ты фактом своего существования, о человек, ссышь в самое сердце Иисусу Христу».

Потом мы – все разговоры со мной к этому приводят! – разговорились о дрочке. Я сказал, что очень часто дрочу на воспоминания, на бывших девчонок, перемещаясь в тот момент, когда испытывал сильное возбуждение. Мне легко писать порнорассказы, потому что я их пишу регулярно в уме. Но сейчас я себе это запретил. Есть Лена, и я пытаюсь даже в мыслях не изменять ей. И вот уже несколько месяцев мне это удается.

– Я тоже так решил, – ответил он. – Отлично, старик. Не ожидал этого от такой обезьяны, как ты, – и еще он рассказал, что он вообще редко прибегал (а тем более сейчас, в честь романа со Светой) к порнухе и редко представлял случайную девушку. Что ему нужна была достоверность, поэтому он брал лишь тех персонажей, которых знал настолько, чтобы прописать более-менее возможный в жизни сценарий.

– Даже с Сигитой было один раз, не поверишь!

– И что же там был за сюжет? – я изобразил любопытство, чтобы скрыть тревогу. Сигита как будто вот-вот должна была появиться, я это предчувствовал.

– Простенький. Типа вы поругались в очередной раз из-за того, что она не вымыла посуду, и ты ушел на пьянку с Лемом. А я предложил ей убраться вместе, и дело пошло. Маленький сатаненок подсказывает мне: «предай, предай», отчего все еще слаще.

Это было смешно и грустно. Я вспомнил, как орал на Сигиту за грязную посуду и разбросанные вещи. Горько засмеялся. Как так – вот оно, прошлое, смотри, но руками не трогай.

– Удивительно, – сказал я. – Я даже ни разу не дрочил ни на одно воспоминание, связанное с ней, настолько это все больно. До сих пор.

– У нее, кажется, был выкидыш.

Я посмотрел на него.

– Надеюсь, тебя это не радует?

– Почему меня должно это радовать?

Она действительно материализовалась в ту же ночь. Сквозь сон услышал шевеление в «предбаннике». Это никто, можешь не просыпаться, сказал я себе. Но уже понимал, что это они, и стало жутко.

– Похоже, тут Женя, – сказал Ваня. И в его голосе не было ни презрения, ни неприязни, ни даже простого неуважения. Он все-таки за что-то ценил меня, судя по тому, как это произнес. После того, как я обоссал его машину и завалил его на эту кровать, на которой сейчас лежал, и на которой впервые изменил Сигите, и на которой Михаил Енотов в шоке проснулся, когда услышал, как мой друг Вова ставит пистон моей девчонке. Ой, сколько всего лишнего в этом абзаце, прости, дорогой ебаный друг; короче, Ваня должен был иначе произносить мое имя, но он, похоже, действительно был и есть хороший человек.

Тут еще нужно уточнить: я же не обоссывал его машину, а просто показал им жопу. Это была ловушка, в которую попал я сам. Когда я скидывал Сигите первую книгу романа «Рутина» – пдф-файл в телеграме («не знаю, писали ли о тебе уже великие романы))»), то думал, что она спросит: зачем ты это выдумал? И я ей отвечу, что у меня все хорошо, это просто маленькая провокация, повод к разговору на старую больную тему и я просто хотел таким образом с ней и Ваней помириться, достать последние факи из карманов и выкинуть их, закрыть этот вопрос.

Но она ничего не написала, я не получил никакого фидбэка и вообще не знаю, прочла ли она книгу, посвященную нашей умирающей любви. То есть я до сих пор – нынешний, взросленький (сколько мне теперь? кажется, тридцать четыре) – Женя, сидящий за письменным столом в городе Нячанг, в какой-то степени заложник этих старых историй. Поэтому я все это и пишу, предпринимаю попытки разгрузиться. Короче, я проснулся и уставился во тьму.

– Постараемся его не разбудить, – ответила Сигита Ване. Мне показалось, что она была слегка пьяна, так как слишком тщательно разжевывала слова. Они зашли в соседнюю комнату, слышал я, снова засыпая. Снилось, что я держу дверь, а она давит на нее из предбанника, повторяя: «Закрой за мной дверь».

Ночь была очень тревожная. С утра я старался все делать максимально тихо: оделся, пошел умываться и чистить зубы. Хотелось уйти из блока до их пробуждения. Но пока я ссал и срал, услышал, что Сигита зашла в ванную. Я смыл утренний кал и прислушался. Ничего не понятно, вроде умывается. Освежителя воздуха не было. Я вышел и резко повернулся. Сигита высунулась из ванной и смотрела на меня медленным взглядом застывших пиздоглаз, рукой держалась за косяк рядом с выключателями, – хваткие пальцы с ярко накрашенными красными когтями – раньше она не использовала яркий лак. Рептилия.

– Простите, я уже ухожу, – сказал и рванул за дверь. Такой момент, а еще моим говном пахнет.

После этого холодного любопытного взгляда было чувство, что меня сожрали, я был букашкой, которую заглотил ящер. Мне никуда не надо было в это утро, и я просто пошел в ближайший книжный магазин, чтобы украсть первый попавшийся томик. Это была книга московского писателя Александра Снегирева «Нефтяная Венера». Я украл ее в магазине издательского дома АСТ на «ВДНХ», проехал в метро одну станцию и скинул книгу в аналогичном магазине на «Алексеевской».

У меня есть жена. Но мы с ней в разводе.

Она отлично пахнет и выглядит. Но мы спим на разных постелях.

Я пишу книгу, но не знаю, будет ли ей интересно прочесть. Пиши она постельные сцены в каждой главе, мне было бы странно читать такое. Чего требовать к ним внимания?

Но мы гуляли вчера вдоль моря, и я подумал, что она постепенно вызревает во мне – в хорошего старого друга.

Я тоже стараюсь вызревать ей в ответ. Расспрашиваю: как там дела в вашем кафе? Стараюсь узнать и запомнить некоторые ее рецепты.

В старости можно будет выходить из своих спален и встречаться на кухне.

И рассказывать друг другу о том, каким было вчера, о том, каким будет сегодня. А когда ничего не происходит, с ленивым удовольствием говорить о погоде.

У нас на море дождливо сейчас, а у вас?

4

Первые пробы проходили в столовой ВГИКа. Мы стояли с подносами, и Лео сказал:

– Я заплачу.

Пока он пил чай, а я ел, мы быстро обменились кратким содержанием предыдущих месяцев жизни. Пришел исполнитель главной роли – актер Тимур, парень с верблюжьим невеселым лицом и телом подростка. Вокруг ходили студенты, кто-то узнавал меня или Лео и подходил поздороваться. Тимур был из какого-то театрального вуза, не местный. Лео выглядел спокойно, не волновался перед авантюрой. Хотя меня немного тревожило, удастся ли ему получить обещанные институтом деньги и как вообще он будет отчитываться за них. Мне не верилось, что на меня свалится вторая подряд актерская зарплата. Кстати, фильм Дэца в итоге забуксовал. Жесткий диск с материалом не удавалось забрать со студии. Похоже, они его просто потеряли. Но Дэц расплатился со мной.

Лео на всякий случай проговорил уже известное. Персонаж Тимура: взрослый велосипедист, которого все принимают за юниора и карьера которого не задалась. У него слетела цепь, ему надоел велосипедный спорт, он не знает, куда идти, и он устал. Он тащит свой велик в неизвестном направлении и случайно попадает в эту богом забытую гостиницу.

Мой персонаж: повар Юра. Он мечтает уехать из гостиницы, где живет со странной то ли немой, то ли слабоумной бабой постарше его самого. Юра внешне агрессивен, может дать по лицу, но в отношениях ведет себя как телка. В то же время он постоянно смотрит тупые видеоклипы, фанатеет от пошлой поп-звезды и грозится уехать к ней в другую страну. Так Юра пытается вызвать ревность своей немой бабы, а вообще он любит поныть, уткнувшись стриженой головой ей между ног.

Мы прогнали сцену знакомства, сидя напротив друг друга. – А теперь то же самое, только перед этой штукой.

Лео достал из своей сумки какое-то странное устройство, черный прямоугольник. Несколько раз нажал на кнопки на нем, раздался звук перематывающейся пленки. Я понял, что это советский кассетник.

– Давайте попробуем.

Лео врубил на запись и мы повторили.

– Почему было не взять видеокамеру? – спросил я.

– Все отлично, не забивай голову, – сказал Лео. – Кстати, Тимур, хочешь поесть? Я угощаю.

– Типа это ты как музыкант? Тебе надо сперва нас услышать? – не унимался я.

– Тимур? – еще раз спросил Лео.

Актер Тимур пошевелил лицом, будто стряхивая что-то со щек, и ответил:

– Наверное, да.

Потом мы с Лео пошли в парикмахерскую, где меня подстригли под ежик и сделали мелирование.

– Позорище какое, – сказал я.

– То, что нужно, – сказал Лео.

Мы поехали в центр, в гости к актрисе Татьяне. Вообще-то, она, как и я, не была актрисой, а вроде художницей, но в «Гостинице „Мадонне“» ей предстояло сыграть мою девушку.

– Это Женя, – сказал Лео. – Ты прочла его рассказы?

– Да, – сказала Татьяна. – Не очень впечатлилась.

Стрижка у нее была короткая, волосы пепельные, лицо интеллигентное. Я с этим выжженным ежиком выглядел как ее нестильный братец.

– Зачем ты ее заставил читать? – спросил я.

– Ой, не кокетничай, – сказала Татьяна так, как будто это я ей всучил распечатку.

– Был уверен, что ей понравится.

– Читала и лучше.

Мы проиграли пару сцен. Меня смущало то, что подруга Лео Татьяна явно считает меня каким-то неполноценным. Ей было под тридцать, может быть, она уже насмотрелась на такие доморощенные таланты.

– Погладь мои волосы, погладь мои волосы, – говорил я, положив голову ей на колени. – Что еще сделать, босс?

Лео наблюдал за нами со стороны. Кивал. Командовал:

– Таня, по-матерински взгляни на него и потом в камеру, – никакой камеры не было, но Лео приложил ладони к своим вискам, как бы ограничивая рамки кадра, прищурил глаза. – Тук-тук, это Тимур увидел вас через окошко, Женя. Глянь резко, вставай и агрессивно иди на меня. Отлично, молодец.

– Пфф, – сказала Татьяна.

– Я привык нравиться тем, с кем работаю, – посетовал я.

– Да все в порядке. Это ее стиль. Таня хорошая.

Через пару дней начались съемки. Дни проходили в маленьком гестхаусе недалеко от Рублевки. Ночевать ездили к Авдотье в дом. Никакого особенно нового актерского опыта я не получал, но меня удивило, как тяжело Лео было работать одному. Когда они ставили кино с Ваней, все шло гораздо быстрее, чувствовался творческий процесс, я думал, это заслуга Лео. Но один он превратился в сомневающегося бедолагу. Съемочная группа часами ждала, пока Лео придумает кадр, или заменит реплику, или поймает настроение. Если ты лез к нему с советом, он болезненно кривил лицо. Если пытался его поторопить, он убегал тупить туда, где его не видно. Моим утешением стал звукорежиссер Митя.

– Я собираюсь убить Антона Нефедова, – сказал он мне, подмигнув. – Женя тебя зовут? Женя, не хочешь помочь мне в этом?

Митя был обаятельным белобрысым очкариком, из тех, кто может ходить в девственниках лет до тридцати, а потом неожиданно растолстеть, сделать что-то великое или покончить с собой. На нем был черный плащ, хотя дни уже были жаркие. Еще он был известен в институте своей феноменальной рабочей халатностью.

– А для чего нам его смерть?

– О, полюбуйся на этот позор. Авдотья должна быть моей девушкой, не его. Ей девятнадцать, я обожаю девятнадцатилетних.

– Резонно.

– А Нефедову тридцать. Ему уже пора умирать.

– Согласен. Он мне тоже не нравится, – я, вообще-то, почти не знал Нефедова, но пару лет назад Сигита написала для него этюд, и я пару раз наблюдал, как они вместе работают. Решил, что он мне скорее не нравится, чем нравится. Ни с чего.

– К тому же он ничего не смыслит в подлинном юморе, – сказал Митя.

– А ты смыслишь? Что значит «подлинный»?

– Ты говоришь мне: «я собираюсь посрать». Но эта информация мне ничего не дает. Ты скажешь: «я собираюсь посрать из жопы». Это уже лучше, но всё равно непонятно, почему я должен угадывать, чем ты собрался срать?

– Я собираюсь посрать из жопы говном.

– Так. Но я все равно пока еще ничего не понимаю. Где будет твоя жопа?

– Я собираюсь посрать из жопы говном в унитаз… в данной точке времени и пространства.

– Бинго! Вот теперь ты сказал все верно.

– Да, нормально.

– В общем, ты в деле? Поможешь грохнуть старика?

– Хорошо, кончим его, убьем, а потом будем делить Авдотью. Я тоже не прочь ею полакомиться. Сойдет и верхняя половина.

В общем, этот Нефедов был симпатичным парнем, но мы с Митей решили играть в такую игру. Смеяться над ним и говорить гадости за его спиной, а когда он оборачивался – резко замолкать. За этим развлечением проходили смены.

Загородный дом отца Авдотьи состоял из фрагментов, будто живущих по отдельности. Одна часть, одно крыло уже выглядит как нормальный жилой дом, другая все еще строится и как будто застыла в этом состоянии. Веранда еще не обжита, зато кухня пахнет как у бабушки в деревне. Комнат было много, все разные, уместилась почти вся съемочная группа. Меня как писателя уложили прямо в библиотеке на втором этаже. Раскладушка стояла под полками книг, они возвышались надо мной на три метра. У меня был торшер, и можно было читать. Рядом был вход в бывший кабинет отца, там спали Авдотья с Нефедовым. После этих разговоров с Митей и тупых шуточек начал ловить себя на мысли, что действительно желаю ее выебать. Не мог уснуть, и хуй стоял. Воображение разыгралось, я физически ощущал присутствие персонажей тысячи книг. И всем этим персонажам хотелось использовать мое тело, чтобы выплеснуть сексуальную энергию. Лена приедет через неделю, нужно дрочить только на нее, такое правило. Но это было слишком самонадеянно, в какой-то момент через Лену – которую я сейчас материализовал и уложил рядом – вместе с воображаемой Авдотьей, которая материализовалась вслед, начали проявляться из тьмы другие девчонки. Ожило мое прошлое. Моя первая девушка Элеонора – один кадр шестилетней давности стал реальностью: ночь в зассанном подъезде, некуда пойти и ее растопыренные пальцы упираются в расписанную похабными надписями стену, а я трусь о ее небольшую, идеальной формы попу лобком, ощущая стволом ее намокающие трусики и понимая, что мне хватит секунд семь до оргазма. Большегрудая Роксана, у которой я нашел утешение, когда Элеонора меня бросила, – похотливая сотрудница кузбасского музыкального телевидения, проводит мне языком от ануса до кончика ствола, и я смотрю в ее дымно-голубые глаза, затуманенные коктейлями «Трофи» на рассветной вписке в одном дне юности. Моя знакомая Юля, с изрезанными руками, которую я называл Сельмой Блэр, в тесной комнатке кемеровского общежития стонущая в подушку, пока я, вцепившись в приспущенные сетчатые ее колготки, втискиваю хуй ей в зад.

Кончаю, и она, на выдохе зажимая сфинктер до приятного онемения, будто не хочет меня выпускать из грязного рая на кузбасском отшибе, театрально произносит:

– Не уезжай.

Ночью я вышел на участок, частью которого был почти дремучий лес. Подсвечивая телефоном, поднялся в горку под гущу деревьев, ушел дальше от дома, и стало страшно, но я шел все дальше.

Люди к чему-то стремятся, чего-то ищут, зачем-то пишут книги, картины, музыкальные альбомы, снимают фильмы, еще им кажется, что нужен вот такой ноутбук вместо этой модели или такая видеокамера. А вот если у меня будет еще несколько комплектов одежды. Да, не хватает варенок, вареные джинсы сделают меня пиздатым. Ой, еще пару раз потрахаюсь с кем попало, ну подумаешь, подхвачу гонорею, вряд ли сифилис. А потом, наверное, завяжу с этим, залечу все, жена будет. Нет, у моей жены слишком маленькие сиськи. В следующий раз женюсь на другой девке. Мне ведь для счастья много не надо: жирные губы да сиськи. А еще мне нужны подписчики, когда в моем паблике будет пятьдесят тысяч, я успокоюсь. Сука, но все-таки не ту модель айпода я себе выбрал, как теперь спать, а?

А вот если добавить немного триллера в этот рассказ или, например, если тофу пожарить в сладком чили-соусе, это же реально будет заебись! Ну конечно, Труман Капоте в моем возрасте уже написал «Летний круиз» и «Закрой последнюю дверь», как же я умудрился все профукать? Мы же договаривались, это суть, наша цель – стать молодым и признанным. Наверное, моя творческая проблема в том, что я не сосал хуй. Как я могу понять культуру, как я пойму Рим, если ни разу не отсосал? Ой, смерть, ой, античные драмы!

А что, думаете, стоики были правы? Вы вообще стоик? Что для вас смерть, вы определились? А бог, для вас бог – это что?

А бог из машины? А если мир можно оцифровать, это значит, что он уже оцифрован?

Все это напоминало лабиринт, из которого никак не выбраться. По запаху я понял, что наступил в дерьмо. Засмеялся: надеюсь, оно Митино. Представил, что это Митя бежит в лес, почему-то со своим рабочим микрофоном-пушкой, пишет звук леса и одновременно срет. Канализации в доме не было, гадить ходили за эти деревья. Почистил кеды о траву, смоченную росой, побрел в дом.

– Лео, пожалуйста. Не заканчивай на этом кадре. Оставь время, чтобы снять, как Тимур покидает гостиницу.

– Да, конечно, – отвечал Лео, не слушая.

Он был разочарован. Лео не нравилось, как играл Тимур, так говорил мне. Может быть, Тимуру говорил, что я плохо играю. Может быть, Лео был разочарован собой.

Все явно разваливалось. В последний день мы упрямо снимали один и тот же кадр. Я лежу в луже искусственной крови, а застрелившая меня Татьяна подбегает и берет мою голову на колени. Она убила меня из ревности, чтобы я не бросил ее.

– Ты не поняла меня!

Умирая, я чувствую ее любовь и говорю: «Погладь мои волосы, погладь мои волосы».

– А теперь как будто пластинку заедает, Женьк!

– Поооооглаааадь мои вооооллооосссы. Воло воло воло сы.

В это время камера отдаляется от нас, оператор на кране обозревает гостиницу «Мадонна» и виды. Лужа крови кажется небольшим пятнышком. Конец.

День был ветреный. Между дублями меня накрывали пледом. Вставать не разрешалось. Стучал зубами и думал: а что если бы я не ушел от Жени? Купи себе бензопилу, говорил он. Потом я научу тебя самому подыскивать клиентов. Лет через пять будешь уже хорошо зарабатывать, сам научишься делать проекты, чертежи, обращаться с лазерным уровнем, руководить бригадами. Никуда литература не убежит. На мне был тесный велосипедный костюм. По сценарию мне отдал его Тимур, чтобы я сбежал из своей тюрьмы навстречу мечтам (и скрываясь с места преступления).

Я лежал на асфальте, пока обсуждали кадры. Наконец смена закончилась, потому что снимать дальше было темно. Лео был мрачнее тучи. Нефедов отвозил нас в дом к Авдотье частями.

Происходили какие-то непонятки, кого-то сегодня заберут в город, кого-то нет. Мне очень хотелось в общагу, туда, где был интернет и возможность переписываться и созваниваться по скайпу с Леной. Приехал микроавтобус, в него сели операторша, ее муж и помощник, осветитель, еще какие-то люди, нам с Митей не хватило места. Остальные собирались ночевать здесь. Я сказал:

– Думаю совершить пеший марш-бросок до Москвы. Так что сегодня ночью один убиваешь Нефедова.

– «Убиваешь Нефедова». Гм, предлагаю теперь так называть дрочку.

Ни с кем, кроме него, не попрощавшись, пошел в сторону города. Что-то мешало мне ловить тачку. Да и поздно уже было. Куда я собрался и зачем? Зачем я ввязался в очередные съемки? Понятно же, что актером я не буду. Наверняка ВГИК не заплатит обещанных денег. Лео явно нечего будет показать мастерам. Фильма не будет, он останется должником гестхауса, должником актеров, осветителей и Авдотьи.

Пока мне явно не хватало на то, чтобы снять жилье. Можно было попросить в долг у отца, но мне было очень мучительно признаться, что я в двадцать три до сих пор трачу больше, чем зарабатываю.

Сперва позвонила Авдотья:

– Ты куда пошел? С ума сошел? Ты хоть голосуй, тебя кто-нибудь подвезет.

Потом позвонил Лео:

– Ты обиделся?

– На тебя? Только не на тебя, малыш.

– Возвращайся. Никто не усомнится в твоей крутизне, ха-ха, если ты вернешься.

Нет, все нормально, я дойду до этой ссаной Москвы! Шел уже полтора часа. Силы закончились. По моим подсчетам как раз к пяти утра, к открытию метро, я бы добрался. Но вместо этого я сел на лавочку. Вдоль рублевской трассы стояли роскошные дома, которые понастроили мутные люди с плохим вкусом. Иномарки проносились мимо на дикой скорости. Думаю, не имело смысла здесь ловить машину. Хотелось есть и спать. Я набрал Лео и попросил вызвать мне такси, если у него есть немного налички. Хочу вернуться обратно к вам в дом. Да, пара сотен у него еще была, да, вызовет. Да, раскладушка тебя ждет. Я разглядел адрес на одной из оградок и продиктовал. Скоро за мной приехал таджик на «Ладе». Когда я вошел, они пили вино, праздновали конец съемок в ночи. Лео, казалось, расслабился и был рад, что его работа на площадке закончилась. Он обнял меня и сказал:

– Ты был бы мой герой, если бы не вернулся.

Наверняка я уже описывал внешность Лео в одной из своих книг. Но сделаю это еще разок, может быть, получится не сильно повториться. Он со своими длинными черными волосами походил на Маугли из фильма Трюффо и одновременно на подкормленного главного героя из «Индейца в Париже». Тот факт, что Лео получил несколько высших образований и мог при желании поддержать разговор на любую тему, не менял сути. Иногда казалось, что Лео сейчас скинет одежду, насрет говном из своей смуглой волосатой жопы на стол, заваленный книгами и тетрадями, и залезет обратно на дерево.

Он понимал, что никакое данное слово и никакие социальные путы не должны отнимать твою звериную свободу.

Я представлял, как он ковыряется у себя в пальцах, оставшись один, как нюхает свои волосатые подмышки после отжиманий, – забавляло это воображать при его развитом интеллекте. Думаю, что сейчас, в конце этих неудачных съемок, Лео чувствовал, что огромный груз свалился с его плеч, – все-таки в режиссуре так мало места для творчества и так много организационных неразрешимых вопросов.

Я до утра ворочался, все придумывал какие-то новые проекты, переживал из-за будущего. Но проспал целый день. Меня будили, спрашивали, хочу ли я в город, но я сказал, что готов поехать последним. В итоге мы возвращались уже затемно, я сидел на заднем сиденье, спереди Нефедов и Авдотья.

– Есть плеер? А то у меня сел, – спросил Нефедов.

Я полистал немного в наушниках, прикинул, что за музло у меня сохранено.

– Сплошное эмо, не думаю, что вам понравится. Хотя вот, есть помягче.

Протянул свой айпод-шафл. Нефедов подрубил, и заиграла Overcome.

– Это же Трики, да? – аккуратно спросил Нефедов. Не замечал раньше, какой он интеллигентный. – Мы вот ходили на него в августе.

– Черт, я тоже хотел сходить в Питере, и новый альбом хороший. Но написал Знойному, а он даже не ответил, один я идти зассал. Так-то он тоже большой фанат Трики, как и я, и если идти, то только с ним.

– А че у тебя со Знойным? – спросила Авдотья.

– Не знаю, он мой хороший друг. Но уже год ведет себя как девка, которая непонятно на что обиделась. Надеюсь, что объяснит мне, в чем дело.

– Да он же просто избалованный мажор! – резко сказала Авдотья. В этот момент Нефедов взглянул на нее одновременно и ласково, и осуждающе, и мне стало стыдно за свои подъебы. Что-то вроде зависти царапнуло.

– Жука, он и пальца твоего не стоит.

Чтобы как-то отвлечь ее, я спросил, давно ли Нефедов сдал на права. Всего пару месяцев как, сказал он. Но ничего страшного, если играл в симуляторы в детстве, это просто, даже когда тебе тридцаха, можно научиться водить. Авдотья погладила его по руке, которая держала руль, и я невольно вообразил его хуй. Надо было искать работу.

Когда я вынырнул, то решил, что мне показалось.

Но нет, это была она. Девчонка из прошлого.

Киноведка, о которой я написал порнорассказ.

Мы обсудили особенности питания в этом городе.

Рассказал, как езжу на рынок, который здесь рядом, что готовлю дома. Треугольники тофу вразвес, цветная капуста, брокколи, салат, томаты, зеленый лук. В ресторанах по вегану не поешь, это да.

У них нет кухни. Она ест один рис с овощами и очень устала.

Если хочешь, я подожду, искупаешься, еще поболтаем.

Ее позвала мама, и они стали медленно погружаться в воду, почти что взявшись за руки. Пять сорок пять утра, странное время для встречи с прошлым.

Я смотрел на их удаляющиеся зады в купальниках.

Она была скорее нянькой, чем дочерью. Кроме нас троих здесь не было больше белых. Солнце светило особым утренним светом, пробиваясь сквозь тучи. Скоро снова случится дождь.

Делай ноги. Если ты обернешься, тут же придавит. Останешься навсегда в богом забытом дне. В одном из тех приключений, которое будто прожил не сам.

С одним из людей, которые приняли тебя за кого-то другого.

5

Чтобы не тратиться на такси, приехал на площадь Трех вокзалов на метро. Мне предстояло провести тут три часа в ожидании Лены. Ее поезд прибывал ночью. На Казанском вокзале сидеть показалось как-то совсем стремно: сновали какие-то жулики, пьяные солдатики, смуглолицые малые народности. Я вышел в небольшой сквер между вокзалами, сидел там, читал с Лениного карманного компьютера, было совсем тепло. Хорошая майская ночь.

– Приветствую, – напротив моей лавочки замер невысокий чечен. Он протягивал мне руку.

– Доброй ночи.

Несколько секунд я не отвечал на рукопожатие, и его рука застыла в воздухе. Чечен пошевелил кончиками пальцев, и мне стало страшно.

– Я представляю преступную группировку, – сказал он. – Хочется знать, кого ты ждешь.

Чечен кивнул на соседнюю лавочку, где сидели его друзья. Выглядели они опасно, на всякий случай я пожал руку.

– Жду подругу. Встречающий.

– Правильно, не надо хамить, – сказал он. Показал мне складной нож, развернул его, собрал, отошел.

Очень рад был видеть Лену, она, сонно улыбаясь, обняла меня крепко. «Вам когда-нибудь хотелось прижать к себе щенка так сильно, чтобы у него отвалилась голова?» – вспомнил я реплику Аиды Туртуро из фильма «Любовь и сигареты». Я взял у Лены чемодан, катил его, она несколько раз целовала меня, так что приходилось останавливаться, и я на всякий случай оглядывался, не видать ли представителей «преступной группировки», – но все было чисто. Нам нужно было ехать в квартиру напротив останкинской башни, из окна которой мне нравилось смотреть на монорельсовую железную дорогу. Вечером, когда поезда переставали по ней ходить, можно было видеть обходчиков путей: эти ребята в синих куртках шли по высокой железной дороге по району мечты – здесь и башня, и пруд, и скверы, и парки, – и я одновременно завидовал их работе и радовался, что могу наблюдать ее со стороны. А сейчас у меня случился приступ паранойи: вдруг ничего этого не будет, меня сейчас прирежут и мы не доберемся до квартиры.

– Лен, давай поедем на такси. У тебя есть немного налички?

– Конечно, пупсичек. Ты чего разволновался?

– Думал, уже никогда не приедешь.

Комнат было две. В соседней, большой, сейчас спал Кирилл Маевский, родной брат Михаила Енотова и будущий басист макулатуры, а также его друг, поэт по прозвищу Пушкин, который работал сейчас на двух работах в общепите. Еще временно с ними жил музыкант из Казани. У нас с Леной была комната маленькая, но уютная. Здесь были шкаф, письменный стол и полутораместная кровать.

– Кайф, – сказала Лена, оглядываясь. Я ухватился за нее так, чтобы она почувствовала эрекцию. Она наклонилась к своей сумке, и, пока доставала принадлежности для ванны, я терся о ее зад.

– Мне надо принять душ.

– Я с тобой.

Сама ванна была большой, в ней можно было лежать вдвоем. Но сначала я намыливал лежащую подо мной Лену и поливал ее водой, а она по возможности хватала хуй ртом. Я уже был готов кончить, но сдерживался, стараясь сконцентрироваться не на ощущениях в паху, а медитировать на фактуре занавески, которой касался локтем, представляя, как мое сознание выходит за пределы помещения ванной комнаты, за пределы квартиры, к останкинскому рассвету. Мне очень повезло: не считая той небольшой зарплаты во ВГИКе, Сжигатель снабдил меня деньгами, которых как раз хватило, чтобы заплатить свою долю за агента, аренду и залог. Предыстория такова: полгода назад, когда мы пили в пансионате «Липки» на писательском форуме, обнародовали длинный список литературной премии «Дебют». В этом списке оказались и Михаил Енотов, и Сжигатель трупов, оба в разделе «малая проза» (рассказы). Я смутно помню, как это произошло. Они пожали друг другу руки, заключив сделку: если один из них получит премию, половину отдаст другому.

Я разрубил это рукопожатие. В итоге Михаил Енотов прошел в короткий список и выиграл главный приз. Но оказалось, что у «Дебюта» нет денег, чтобы заплатить финалистам. Они долго кормили обещаниями, и вот на днях, когда все уже забыли про эти деньги, Михаил Енотов получил сто шестьдесят с лишним тысяч. Он принес мне половину, чтобы я отправил переводом Сжигателю.

Но Сжигатель сказал, что не может взять всю эту сумму и что хочет половину от этой половины отдать мне. Я думал пару часов, деньги были очень нужны, но не так много. Поэтому я сказал, что готов получить такой подарок от Сжигателя, но возьму только половину от подарка, а оставшуюся половину пожертвую – по четверти – Марату и Валере. Таким образом, один премированный писатель из нашей тусы накормил и всех остальных друзей-писателей. Мне не пришлось искать денег в долг. Я лег на Лену сверху и сделал несколько фрикций, скользя торсом по ее намыленным грудям. Уже через пять секунд достал и обильно кончил на живот. Мы приняли душ и продолжили в комнате. Потом поспали и еще целый день занимались любовью.

До работы надо было добираться на двух троллейбусах, но меня это устраивало, лишь бы не Московский метрополитен. Лена отдала мне свой карманный компьютер, я смотрел на нем фильмы, пытался набирать стилусом тексты, пока ехал туда и обратно. Вот он: ТЦ «Алтуфьево», утренний майский ветер, край города, я поднимался на второй этаж, и начиналась смена.

«Остин» был довольно дерьмовым магазином повседневной одежды, зато сюда брали кладовщиков без опыта работы. Для меня слово «кладовщик» всегда значило много, всегда было предчувствие, что я поработаю на такой должности. Работа мне нравилась.

Нас взяли двоих в один день – меня и семейного парня лет тридцати. Соискателей было довольно много, но мне как-то удалось обмануть отдел кадров, прикинуться порядочным человеком с простыми чистыми мечтами.

Я сказал, что собираюсь жениться в конце года, что закончил ПТУ по специальности «краснодеревщик», что работал на стройке, но из-за кризиса перестали платить.

И что мне нужно место, где я проведу несколько лет, и что цель моя – стать директором магазина раньше тридцати.

– У нас такое вполне возможно. За два-три года.

Так в двадцать три у меня наконец появилась трудовая книжка.

От прошлых кладовщиков остался просто дикий беспорядок. Поэтому первые смены мы выходили вдвоем. Магазин был не очень большой, обычно работали директор, один кассир, администратор, кладовщик и продавец-консультант. У директора была пятидневка, остальные по графику – два на два. Первые три дня мы стажировались и одновременно приводили склад в порядок. Один из нас принимал новый товар, бипировал, заполнял накладные и вбивал в базу данных. Второй выкидывал все шмотки из складских ячеек и складывал все аккуратно, в соответствии с размерным и модельным рядами. Саша, парень с заедами в уголках рта, был нашим директором. Он никогда ничего не делал, но всегда радовался, когда другие хорошо работали:

– Классно, ребята. Неужели у нас будет нормальный склад, – говорил он, потирая ладошки.

Он был моим ровесником, но выглядел младше, наверное, потому что он был очень пошлым и глупым. Я сразу его невзлюбил.

В общем, я быстро втянулся. Смена начиналась в десять или в восемь утра (в зависимости от того, была ли поставка нового товара), заканчивалась в половине одиннадцатого вечера. Когда все хранилось на своих местах, было совсем просто. Следишь за тем, чтобы в зале было по одной вещи одного размера (тебе приносят список необходимого, как только что-то покупают), поддерживаешь чистоту на складе, принимаешь новый товар. Было два перерыва на обед по полчаса, помимо этого можно было отходить в туалет. В середине дня я предпочитал дрочить, вспоминая какой-нибудь свеженький секс с Леной. Понемногу себя распалял, потом выходил через склад в торговый зал, пряча эрекцию, доходил до туалета, мыл руки, запирался в любимой кабинке и справлялся за полторы минуты.

– Женя, у нас принято предупреждать, когда выходишь в туалет, – сказал мне Саша, и это было первым тревожным звонком.

– Но я не могу.

– Что значит «не могу»?

Я попытался объяснить, что не смогу поссать. Он уставился на меня так, будто ситуация, которая с нами происходила, цитировала какую-то антинаучную фантастику. Я пожал плечами.

– Попробую. Но так нельзя, я все-таки человек свободный. После такого унижения поссать не могу.

– Но я твой начальник, – сказал он.

– Я разве плохо работаю?

– Работаешь хорошо, но не надо выступать.

– Если я начну выступать, у тебя лицо треснет, Александр.

Когда я получил от него первую зарплату, он похвалил меня, но попросил следить за языком. А потом еще раз – на планерке, перед всеми сказал:

– Я рад, что у нас появился такой работник, но я категорически прошу тебя быть посдержаннее.

Ладно, я подумал, что буду потихоньку пробивать оборону, пока мне не будет позволено ходить в туалет без предупреждения. Я говорил: «Саша, я в туалет, можно?», и когда он кивал – а он не мог, конечно, мне отказать, поэтому я вообще не понимал смысл этого правила, – то я добавлял, искривляя голос: «какать», или «писать», или «дрочить». У него было несколько вариантов реакций: усмехнуться, ударить себя по колену, пожевать губы, помотать головой.

– Как сам, пупсик? – спрашивала Лена, когда я приходил. Она готовила ужин, тушила овощи, добавляла ворованную фасоль «Пиканта» или соевое мясо. Сама почти не ела перед сном, я же плотно наедался. Потом она заворачивалась в пищевую пленку, смазав тело медом и перцем, я еще сверху накрывал ее одеялом. Такой способ похудения. Она лежала неподвижно, а я читал ей книги «Дорога на Лос-Анджелес», а потом «Подожди до весны, Бандини». По главе, потом мы по очереди мылись и ложились в постель.

Раз в выходные мы скатались в один из супермаркетов «Мега», и скоро это стало нашим регулярным занятием. Воровство. Мы выносили всякие штучки для уюта из «Икеа», еду из «Ашана» и очень много одежды из «Топшоп/Топман», иногда из менее модных «Бершка», «Пулл энд беар», «Спрингфилд» и, когда ставилось совсем скучно, заходили в «Нью-Йоркер». Если я шел в гости к кому-то из друзей или знакомых и у него был мой размер, то я обязательно брал несколько вещей, чтобы он мог взять что-нибудь на выбор. На работе я скоро тоже перестал скрывать, что так провожу выходные: кассиры, администраторы, продавцы-консультанты иногда просили что-нибудь спиздить для них. Кроме Саши, с ним я таким не делился.

Один раз из интереса – перед выходными – я решил проверить Сашину бдительность. Была его очередь закрывать магазин (это всегда должен был делать либо директор, либо администраторы). Я положил черный кардиган на дно сумки. Это была единственная вещь, которая мне казалась достойной, чтобы ее носить, из нашего магазина.

– Саша, я все, – сказал я и подошел к нему, чтобы показать сумку. Я раскрыл ее, и он заглянул внутрь. Кардиган «Остин» лежал прямо перед его носом.

– Хорошо, доброй ночи, до завтра, – ответил Саша.

– У меня выходные, браток.

Он покачал головой:

– Соблюдай, пожалуйста, субординацию.

Решительно не было никакого толку от этого человека. Он, похоже, никогда не задумывался, никогда не пытался понять сути вещей. У него были ребенок и жена. На рабочем месте он обсуждал с ней по скайпу покупку бытовой техники. Она могла позвонить ему из-за какой-то ерунды, и он забывал о текущей работе. Один раз он хвастался, как быстро стал директором, и давал мне советы по карьерному продвижению.

Я походил пару дней в этом кардигане, а потом прицепил новый бипер и вернул на склад. Вещи из этого магазина были напрочь лишены магии.

Это случилось в один прекрасный день, когда Саша затеял инвентаризацию. Мы должны были пересчитать и перепроверить все, начиная с разных концов склада. Но он постоянно отвлекался, выходил в свой кабинет, звонил куда-то, говорил с женой по скайпу. Видя, что работу эту придется делать одному, я решил позлить его. Пошел в туалет, не предупредив его, и не возвращался минут пятнадцать. Обошел весь торговый центр.

– Ты где был?

– Прости. Моча застревает в уретре. Кал застревает в заду, когда я докладываюсь.

– Следи за языком! Это уже хамство.

Я зашел на склад, набросал на пол вещей и просто лег на них. Когда Саша зашел и увидел это, он спросил:

– Как у нас дела?

– Я хочу, чтобы ты тоже начал работать.

– Ты путаешь и хамишь! – завизжал он.

Вдруг я вскочил и пошел на него. Я снял рабочую футболку – нужно было одеваться по форме, но я носил лишь футболку; про брюки Саша делал пару раз замечания, а потом забыл. Положил футболку Саше в руки и отправился в раздевалку.

– Ты куда?

– Увольняюсь.

– Так нельзя. Дай мне две недели, я найду нового.

– Не хочу. Ухожу.

– Так нельзя!

– Отъебись.

– Оштрафую за грубость, – сказал он, моргая.

– Не оштрафуешь. Я буду каждый день звонить в отдел кадров и приводить примеры того, какой ты тупой и ленивый. И все это будет правда. И я сделаю столько звонков, сколько рублей ты из меня вычтешь.

Когда я оказался на улице, стало очень хорошо. Пока я ждал троллейбус, набрал Марата. Он не разделял моего оптимизма.

– Проебал хорошую работу и радуется! – заключил Марат.

У меня в руке треугольник копченого тофу, политый соусом ярко-красного, почти оранжевого, цвета.

Я застыл с ним.

Жена делает вид, что меня нет, я играю по этим же правилам.

Показалось, что вспомнил сон, увиденный пару лет назад.

И там было это жилье, один в один.

Там была эта улица.

Этот шепот птицы из темноты.

Гул сквозняка.

Перекресток, на который гадит собака из ресторана, магазинчик, светящийся как маяк, гостиницы и кафе под открытым небом с мечущимся в потоках воздуха абажуром.

Тоже было ветрено, с балкона можно было увидеть волны, летающий мусор, услышать крики подростков с футбольного поля, которое подсвечивают фонари.

Мне стало страшно и весело.

Все, что я знаю о реальности, преподносит на блюде мой мозг.

Она – тонкая полосочка света, на которую даже не умещается стопа.

6

Новичков, как правило, не брали работать в ночь, но я быстро осваивался. Летом я развязался, пока сидел без работы, и Лена уже поглядывала на меня с некоторым сомнением. Но чем чаще я пил, тем больше признавался в любви и говорил нежности, а в утреннем отходняке доходил и до сексуальной одержимости. Приходили мысли о других бабах, но пока я с ними справлялся. Перед пробуждением влагалища мелькали под веками, я отмахивался от них, хватался за Лену – принадлежал только ей.

В порыве похмельного вдохновения наврал начальству на собеседовании, что учусь в аспирантуре на киноведческом (моя брошенная специальность «драматургия» казалась не такой заумной и бесполезной), поэтому ко мне относились хоть и настороженно, но уважительно.

Еще я был постарше, в основном продавцам-консультантам (на самом деле «работникам зала» – никого, к счастью, консультировать не приходилось) было от восемнадцати до двадцати одного, и, как мне кажется, я соображал побыстрее многих. Ровесниками мне были менеджеры, даже директриса нашего магазина была всего на пару лет старше.

К моему удивлению, работать в ночь было не так много желающих, хотя за это давали полторы ставки. Был рад, что со второй недели ночные смены в первую очередь предлагали мне.

В то утро я как раз вернулся после двойной смены, а Лена проснулась и собиралась на работу. Мы сели с ней выпить чаю.

Это была уже другая квартира, с той нас попросили съехать и предложили однокомнатную в Медведково, на конечной станции, зато недалеко от метро. Поскольку мы все работали, то ничего страшного. Как-то умудрялись жить, не мешая друг другу в быту. А сосед Пушкин вообще сейчас трудился без выходных, раздавая какие-то старые долги. Маевский (все никак не получается вклинить его в рассказ, вечно он пропадает) уехал на сессию и застрял в Казани. Мы сидели на этой маленькой кухне, которую отмывали несколько дней подряд. В этой квартире отец хозяина столкнулся с деменцией, стены уборной были пропитаны грязью и измазаны его калом. Но все это нам удалось устранить моющими средствами, а цена так и осталась низкой. Во всем есть плюсы. Но иногда мне казалось, что из стен все еще проступают черкаши и сочится моча.

– Смотри сюда, детк.

У меня был подарок, даже два: сперва я достал пару носков из внутреннего кармана джинсовки, а потом трусики, которые засунул под ремень в районе паха.

– Как раз такие и хотела, пуупсик! – сказала Лена.

Она, кстати, работала в этом же магазине, только в другом филиале, сперва устроилась она, а потом я. Ассортимент был примерно одинаковый, только у меня значительно шире. Я иногда догадывался, что ей может понравиться, и спешил стащить, чтобы порадовать свою девчонку.

Лена тут же сняла носки и надела новые; трусики надевать не стала, понятное дело: сперва стирать. Я проводил ее до двери, поцеловал и лег спать. После того, как вкалывал почти сутки в магазе, даже во сне видел рабочее место. Бестелесный, замирал в пустом торговом зале, и все пространство магазина можно было вертеть и разглядывать, как трехмерный макет в редакторе. Мой закадровый голос перечислял: кассы, женский зал, отдел «Бутик», отдел «Петит», мужской зал, офис, склад, курилка. Ночная курилка – вот что не давало покоя. Открывались преступные наклонности: сразу смекнул, что там не было камер. Если ты выходил через эти помещения, то через двадцать метров по темному коридору, в котором никого не было, мог пробраться к черному ходу в ресторан, в котором иногда работал администратором мой сосед Пушкин. Это казалось подозрительно просто. Я думал для начала откатить к нему коробку с кожаными куртками, Пушкин сказал, что, в принципе, сможет вытащить на грузовом лифте пару коробок зараз, это не проблема. Мне казалось ироничным, если я, веган, кину магаз модного кала именно на кожаные куртки, которые стоили очень дорого, в районе десятки каждая, и продам их на каком-нибудь интернет-рынке в пять раз дешевле. Вообще, все, что касается сбыта и денег, меня не волновало. Важнее была сама игра, риск.

Поспать удалось всего несколько часов, к четырнадцати нужно было на работу. Пушкин был дома. Когда я вышел из ванны, он, полусонный, ковырялся на кухне.

– Дело такое, Жентяй, – сказал Пушкин. – Я сегодня до двух ночи буду в «Манеже».

– Ох, вчера выходил и вряд ли сегодня останусь, Пушк! Но чем черт не шутит.

Короче, я пока не понимал, что за парень наш сосед Пушкин, но мне хотелось провернуть с ним эту делюгу, чтобы он зауважал меня.

– Просто имей в виду, – сказал Пушкин.

Хоть он был не самым великим поэтом, но какая-то недосягаемая крутизна (по взгляду казалось, что он способен на убийство) в нем была. Мои стихи были лучше, но он был более серьезный мужик, более приспособленный для сложностей жизни. К тому же все бабы вешались на него. Он мог решать сложные задачи на работе и проникал женщинам в мозги, читал их мысли за секунду. Может быть, в этом было гораздо больше поэзии, чем в моем репе.

Чем мне нравился Topshop/Topman – тут не нужно приходить заранее, в отличие от других магазинов. Все честно: рабочий день длился столько, сколько длился – 8 часов плюс полчаса обеда. Десятиминутные перерывы из твоей зарплаты не вычитали, недостача более-менее включена в стоимость товара, в крайнем случае слегка затрагивала директоров. Вместо формы носить можно было свою одежду, если она не особо выбивалась по стилю, куплена в одном из топшопов или просто черного цвета. У меня имелось достаточно шмоток, аккуратно украденных как раз в этом магазине, где теперь работал. И если оставались дырки от биперов, я научился так аккуратно вручную зашивать их, что никто бы не догадался, что я просто вырвал магнитик, защищающий от краж. В общем, носил именно то, что мне по душе. В основном это были джинсовки, толстовки, гоповки и узкие, как колготки, вареные джинсы – стиль, на который я вдохновился, пересматривая «Трейнспоттинг» в очередной раз, и который мне не очень-то шел, между нами говоря. Слишком у меня крупные кулаки и широкие голени, даже при общей худобе я, наверное, напоминал борца, который попытался превратиться в хипстера да так и застрял в начале этой безумной попытки.

Раз в два месяца ты мог выбрать что угодно, вплоть до обуви, – шмот на определенную сумму, и это хорошая прибавка к з/п. То есть впервые я подумал, что где-то задержусь и изучу, как тут все устроено. Карьера меня не интересовала, но было бы интересно перейти в более творческий отдел – например, оформители витрин и залов. То есть это не шаг вверх, но шаг в сторону, и мне казалось, что там мое место, среди этих ночных декораторов. Они под руководством толстенькой Тани ездили из магазина в магазин и постоянно меняли внешний вид точек.

Я с ними пересекался в свои ночные выходы, помогал им, был с ними на равных и был уверен, что туда меня возьмут, как только закончится испытательный срок.

– Приветики, – сказал трансвестит Олег.

– Здорово, сестричка!

Нас поставили вместе на «сэйле». Та еще работенка, никто ее не любит. Но я нормально к ней относился. Осенняя распродажа, и женщины просто хватали всевозможные платья, джинсы, юбки, блузки, пиджачки, перемешивали их, бросали на оборудование, запутывали в узлы, выворачивали наизнанку в примерочных и торговом зале.

– Пожалуйста, возвращайте вещи на вешалках, – говорили мы им на входе в примерочные.

– Пфф, я не буду делать вашу работу, – отвечали эти расфуфыренные бляди.

Один раз я зло посмотрел на такую дамочку и запустил себе под ноги комок шмоток, который она мне протянула. Тетя написала на меня жалобу, но их тут никто не читал, только мы сами ради развлечения. В мужском зале никогда не было такого бардака, да и жалобной книги не было.

Короче, никто не хотел стоять на женском сэйле, но я не дергался: вот она, работа, конца ей не видно и можно не волноваться, просто не спеша распутывать этот клубок, раз в час-полтора ходить отдыхать, и никто тебя не тронет до конца смены. Находишь ритм и делаешь.

– Хочешь поболтать или как обычно? – спросил трансвестит Олег.

– А че, у тебя лирическое настроение? Рассказывай.

– Хотел спросить. Ты видел мою девушку?

– Не, Олег. Я думал, ты гомес.

– Хаха, все так думают, а вот и нет!

Вот это и был крючок, ему не терпелось поболтать о себе любимом. Олег рассказал, что раньше выглядел как обычный скейтер. Но потом его ткнули ножом – он задрал платье и показал шрамы, – и после этого, лежа в больнице, он задумался о более провокационном стиле. Теперь каждое утро он красился и тщательно выбирал платья.

– Но ведь круто, что при этом я даже не пидорас? – он так странно протянул это слово, как будто спел французский куплет. Ну-ну, подумал я.

– Это до поры до времени, ты же понимаешь. Не зарекайся, прошу.

– Что ты имеешь в виду? – Олежа похлопал накладными ресницами.

– То есть хочешь сказать, ты так выглядишь, но мужской половой хуй тебе не интересен? Зачем ты себя обманываешь? Ты ни разу не держал в руке чужую шляпу?

Он хихикнул и покраснел. Да, один раз трогал, в руке держал, но не во рту же. Я махнул рукой. В девятнадцать лет я учился в провинциальном институте культуры и насмотрелся на подобных ребят.

– Через пять лет мы увидим тебя в Таиланде с новенькой вагиной между ног. – Он так громко и радостно засмеялся этому, что нам сделали замечание.

Однако работал этот высоченный разукрашенный ребенок в бабьем наряде отлично. Лишь бы кто-нибудь из покупателей иногда замирал, разглядывая его шокирующий вид – это было для него наградой. А Олег продолжал сосредоточенно разгребать оборудование с вещами для распродажи, аккуратненько поправлять вешалки, развешивать женские шмотки, которые так любил, в соответствии с размерным рядом. Крупные размеры иногда откладывал, чтобы примерить. Его юные фанаты, тоже в платьях и макияже, иногда заходили за автографом, совместной фотокарточкой или просто поболтать, получить совет. Они выглядели поскромнее, он был явный духовный лидер. В тот день я увидел и его девушку. Довольно симпатичная, припудренная куколка, которую скорее хочется обдрочить, чем трахнуть. Она зашла поздороваться. Но я не заметил в ней обожания и страсти к Олегу, скорее показалось, что это просто какие-то отношения из тщеславия, когда девчонка выбирает себе мужика как редкое украшение. Хотя и такое, наверное, может деформироваться в любовь – что я знаю об этом?

Когда пообедал, силы меня покинули. Я подошел к администраторше и сказал:

– Привет, Юля.

– О, я как раз тебя ищу. Выйдешь опять в ночь?

Я пожал плечами и сказал: хорошо. Вообще-то, я только что собирался отпроситься и, услышав собственное «хорошо», сперва подумал: как я выдержу еще полдня и ночь здесь? Но потом начал обдумывать тестовую кражу, и волнение сначала разбавило, а потом вытеснило всю усталость. К тому же после обеда я работал со своим новым друганом Митей.

– Смотри, как я люблю свою работу! – смеялся Митя, доставая козявку из носа и цепляя ее на красивое платье, в которое был одет манекен.

– Не так! – поправил я.

Достал свою козявку и прилепил ее манекену на ноздрю.

– Давай черкаши на этой одежде оставлять. Ненавижу модные шмотки, – засмеялся Митя.

– Что-то вам слишком весело, – бросила администраторша, проходя мимо. – Вас по разным залам разогнать?

Мы резко замолчали и принялись за работу.

«Бабушки» – так мы называли женщин, которые работали на поставке товара, хотя настоящая бабушка среди них была только одна – мама начальницы. Ночью мы сдвигали оборудование в стороны, освободив поляну посреди женского зала. Погрузчик привозил коробки с новым шмотом, и начальница поставки распределяла коробки между «бабушками». Они выдвигали пуфики, садились на них и принимались бипировать товар. Работали они быстро и слаженно, и мне это напоминало вязание. Я в эту ночь остался на смене с Димкой, двадцатилетним добродушным гопничком. Первые полтора часа нам и делать было нечего, просто меряли шмотки и шарахались по магазину. Когда администраторша ушла в кабинет спать, Димка не выдержал и позвал меня с собой в примерочную:

– Смотри.

Он показал мне крюк, который оторвал от оборудования. На таком крюке изначально была сорокасантиметровая спица для галстуков, шапок и прочих аксессуаров, но, если небольшим усилием сорвать эту спицу, получался простой крюк, идеальный для воровства одежды.

– Вставляешь под иглу бипера, легкое движение, и трусы твои!

Он показал мне.

– А если я стукач?

– Эй, да ладно, – ответил Димка.

Я сделал себе такой же крюк и стал приглядывать что-нибудь для Лены. Потом пришло время пересчитывать одежду, которую только что пробипировали бабушки. Когда я уселся рядом с примерочными комнатками и стал перекладывать вещи в пустой ящик, сверяя с накладной по артикулам, Димка посмотрел на меня как на дурака.

– Ты не знаешь, как принимать товар, когда админы спят?

Он просто расписался в накладной, ничего не считая, и пинками оттолкал коробку к закрытому складу.

– Потом выберем, что нужно развесить в зал. Ближе к утру.

Димка потянулся и завалился спать на пуфике. Его стиль работы был как нельзя кстати, можно было не бояться палева.

У меня оставался час до встречи с Пушкиным. Я тоже прилег и, чтобы отвлечься, стал слушать наш новый альбом «о человек» в плеере. Нужно было понять, все ли хорошо или надо сделать для звукорежиссера какие-то замечания. До этого была черновая версия, и я помню, как послушал ее с Леной, сидя в ванной. Доиграл последний трек, Лена ничего не говорила, и я решил: провал. Альбом плох. Она, конечно, подумала немного и сделала несколько комплиментов, но я решил, что музыка слишком экспериментальная и мое увлечение всем этим скримо и пост-хардкором не пошло на пользу речитативу. Она сидела, голая, в пене, и говорила:

– Хороший альбом, не переживай.

– Не удалось выдержать все в нужном стиле, да?

Даже смирился, что альбом будет проходным. Но когда звукарь Ваня Квэинт (он сводил и «детский психиатр» начисто, но на этот раз, с «ночными грузчиками», поработал дольше и усерднее) прислал новые версии, все зазвучало совсем по-другому. Я даже не ожидал, что так может быть, я просто обычно подгонял голос по громкости, где-то проходил шумодавом в самых простых программах, где-то подрезал высокие. Но он, конечно, сотворил из этих лоу-фай записей настоящее чудо. Здесь было несколько хитов: «экзистенциальное поражение», «странный парень», «замри и умри». Последняя рисковала стать культовой – сейчас я опять это понял, меня пронзило грустью. Мой куплет был очень жестокий и в то же время сентиментальный. О Сигите. Помню, когда я записал его и мы послушали удачный дубль с Михаилом Енотовым, он посмотрел мне в глаза и спросил:

– А ты вообще любишь Лену?

От неожиданности я скорчил рожу и задумался, а Михаил Енотов изобразил обезьяну – постучал себе по лбу с глупой рожей. Я передал ему наушники и ответил:

– Люблю, конечно.

– Если бы любил, то и писал бы про нее.

Дослушал альбом – последней песней была «кто?», надел кожанку и пошел в курилку. Посмотрел на часы, потом прошел по темному коридору к черному ходу ресторана Пушкина. Там курили повар в колпаке и официант в фартуке. В темноте я постоял, подождал, они меня не видели. Вот появился Пушкин и сказал курящим:

– Ребята, пора трудиться.

Он остался один на освещенном пятачке, тогда я вышел из темноты, пожал ему руку и снял тестовую кожанку. Пушкин аккуратно свернул ее, взял под мышку и пожелал мне хорошей ночи. Он выглядел совершенно расслабленным, как будто каждую ночь ему приходилось промышлять чем-то подобным. Но, может, и я так смотрелся со стороны. Остаток смены я нервничал, хотелось скорее свалить с места преступления.

В четыре часа утра бабушки закончили и ушли. Я разбудил Димку, мы оттащили все коробки куда надо, развесили в зал часть новых шмоток. Я сказал:

– Ну все, я – будить Юлю. И пойду.

– Куда ты, метро не работает.

– Прогуляюсь до открытия.

– Погоди.

Он опять отвел меня в примерочную.

– Я не могу его забрать, вытащи, пожалуйста.

Он достал из-за пуфика новое платье из «Бутика» и протянул мне. У меня от палева уши загорелись.

– Да засунь в штаны просто и выйди с ним. Я не могу, потому что с утра выхожу на смену. Че, мне весь день его шкерить? Это для девки моей.

– Господи боже мой. Вот как ты меня обхаживал, значит. Крюк научил делать. Хочешь на нары отправить?

Я разбудил Юлю, она прошла со мной до выхода из магазина, посмотрела сумку, я прошел в коридор торгового центра. Юля закрыла, махнула мне через витрину и сонно ушла обратно вглубь, в кабинет. Мне часто снилось, что я пытаюсь украсть нечто ценное и пищу на воротах. Каждый раз, когда ты что-то воруешь, особенно если на сумму, которая превышает административное правонарушение, сердце как будто в ушах замирает и думаешь: все это было во сне, сейчас меня арестуют. Кажется, что все вокруг видят тебя насквозь, все знают и понимают про тебя все, просто ждали момента. Какой-то миг, и все снова ускоряется, сердце входит в привычный режим, симуляция загружена. Я под звук эха своих шагов прошел по пустым высоким помещениям торгового центра, почти никого не было, только редкие уборщики и охрана на входе-выходе, и вышел на Манежную площадь. Ночь освещалась фонарями. Пошел прогуляться вдоль лавочек. Было холодно, дул мерзкий и скользкий ветерок, слышны были пьяные голоса.

– Отшумели летние дожди! – гнусаво пели из кустов.

Какой сегодня вообще день недели? Выходной или праздник? Мое тело превратилось в вату. Хотелось лечь в постель и проспать часов двадцать, прижавшись к Лене, засунув в нее палец и размазав губы по шее.

– О, кто у нас тут! Женя!

Рука схватила меня за плечо. Я обернулся и увидел трансвестита Олега с бутылкой шампанского. Он протянул ее мне.

– Хуй не сосал? – спросил я перед тем, как выпить.

– Хаха. Да я даже не пью. Это тебе.

Я немного выпил, вернул ему бутылку. Он тут же передал ее кому-то из гомосексуальной пьяной свиты. Я сказал, что собираюсь пойти в метро. Олег заприметил бугор у меня в паху и потянулся туда рукой:

– Ты только проснулся, дорогой? Или рад меня видеть?

– Да, а где твоя девушка, кстати?

Кто-то из его прихвостней заржал.

– Понравилась? Она тебе понравилась? Завидуешь?

Я отмахнулся и пошел подальше от них. Пришлось еще минут двадцать или больше ждать у стеклянных дверей, пока вход в метро не откроется. Я стоял, стучал зубами с этим платьем в штанах, пока двое бомжей дрались в переходе. Потом им надоело, они просто сели и переругивались. Дверь открылась. Мне казалось, что мент слишком пристально на меня смотрит и сейчас спросит паспорт. Ничего не случилось. На эскалаторе я наконец решился вытащить это платье из штанов. Немного разглядел его. Такая маленькая, легонькая вещица, украшенная разноцветными пайетками, довольно пошлый вечерний наряд. Стоит около восьми тысяч рублей. Я думал, что хрен с ним, с Димкой, подарю лучше Лене это платье, а он пусть идет в жопу. Но Лене оно не подошло.

После работы Димка доехал до Медведково – у меня-то был выходной, – и я отдал ему платье у метро.

– Ну ты и тип, – сказал я. – Не буду с тобой выходить в ночь.

Он только улыбнулся и ткнул меня в плечо.

У меня появился еще один друган с работы. Парня звали Кирилл Бурыгин, он был очень флегматичный и обаятельный, а выглядел как король модников, которого достали из помойки. Лет ему тогда было совсем немного, вроде девятнадцать. Если было известно, что Пушкин не заночует дома, мы воровали водку и вино в магазине «Патерсон» и устраивали мощную пьянку у меня на кухне. Лена пила совсем немного, приглядывала за нами, кормила соевым мясом и рисом, смеялась и пугалась одновременно, когда мы начинали выпрыгивать в окно со второго этажа.

– Десантура! – кричал друг Бурыгина и летел в окно первым.

Я слышал его удар о землю, вставал на подоконник и крутил сальто на ветви дерева. Потом с плеском и смехом падал в осеннюю лужу.

– Эй, бляди! – слышал я сверху голос Бурыгина, и он, очень худой и длинный, в развевающейся клетчатой рубашке, медленно и страшно падал сверху. Иногда при нем была какая-нибудь девчонка, которой он лениво присовывал у нас за шкафом, пока я проделывал то же самое со своей Леной или уже спал. Одна такая пьянка сильно растянулась, кажется, до трех ночи.

Уволился я совсем неожиданно. Полдня отработал при квадратной голове и попробовал отпроситься, но, несмотря на то что работников было много, а работы мало, меня почему-то не отпустили. Я злился и ворчал. Бурыгин стоял на примерочной и тоже мучился от бодуна.

– Постой за меня, – сказал он. – А я выйду покурить.

– Если опохмелишься заодно.

– Обязательно.

Это правило, которое почти все нарушали: нельзя просить кого-то подменять тебя, если стоишь на примерочной. Просто отстой свой час, а потом иди на перекур. И вот нарисовалась эта беременная продавщица, и когда Бурыгин вернулся после перекура, она протянула ему бумагу и ручку. Это еще че за хуйня? – спросил Бурыгин. Пиши объяснительную, сказала эта беременная стукачка. Я со школы таких людей не видел, думал, их во взрослом мире нет. Они где-то умирают в подростковом возрасте, на худой конец, во времена студенчества. Я разозлился не на шутку.

– Как ты можешь быть такой падалью? У тебя же ребенок в животе.

Она посмотрела на меня как на пустое место. Я попросил принести листок бумаги и ручку для меня тоже.

– Я доставлю тебе удовольствие, – сказал я.

Бурыгин смотрел с ленивой тревогой. Я вывел: «Прошу уволить меня по собственному желанию». Так все и развалилось. Через какое-то время гопника Димку прижали, и он ушел в армию, кому-то из работников дали условный срок. Может, мне повезло, что я не смог провернуть это дельце с кожаными куртками. Бурыгин и Митя тоже недолго проработали там. Но я все же скучал по должности, до которой не добрался. Часто видел в пьяном полусне, как оформляю ночами витрины, как езжу по разным магазинам, иногда приезжаю в тот топшоп, где работает Лена, застаю ее, как раз когда у нее кончается смена. Следующую работу мне не скоро удастся найти.

Она вернулась в номер, очень волнуясь. С необъяснимой претензией в голосе рассказала, как местный украл две сумки у русских туристок прямо на пляже. На скутере ехал по тротуару, остановился напротив, резко перемахнул через перила – секунда – и он уже обратно там, только с их сумками. Она встретила его взгляд, поймала жуткую полуулыбку – и он уехал.

Она ничего не могла поделать.

Она бессильна.

Испугана и в гневе.

Я пожал плечами, сказал, что мне все равно здесь очень нравится.

От этого место не кажется менее хорошим для отдыха.

Редко где есть и море, и город, и горы, и цены.

Его работа тоже заслуживает уважения, она опаснее и труднее, чем наши: в моем случае – петь реп, писать, издавать, редактировать книги; в ее – владеть убыточным кафе и готовить еду для питерских модников. Наверняка он бы поменялся с нами.

Остаток дня говорили мало, отвечали друг другу односложно. Погода все хуже, и скоро уже не будет возможности купаться. Но можно ходить в горы, там никого нет, и оттуда открывается отличный вид. Она не любит горы, боится к ним подойти. Завершается месяц ее пребывания здесь, и мы еще ни разу не были близки как мужчина с женщиной, кажется, мы просто пытаемся пересидеть друг друга.

7

На несколько дней установилось бабье лето, и мне неожиданно написал Зоберн. Я приехал на встречу на полчаса раньше, сидел в центре под памятником Пушкину. Легкое похмелье стало привычкой, и оно не мешало радости от хорошего дня. Я был отлично одет, выбрит, подстрижен, у меня на днях вышел альбом, и о нем в сети появлялись сплошь восторженные отзывы. «Это не музыка, это – философия». Или «„ночные грузчики“ – по-настоящему новое слово в искусстве». «Современные поэты Енотов и Алехин записали по-новому мозгодробительный альбом». «Отцы экзистенциального хип-хопа» – кажется, нас даже стали так называть. Еще по случайности примешивали к жанру «абстракт хип-хоп», но это нам не очень нравилось. Говорят, абстрактное мышление – это очень даже хорошо, но в нашем альбоме как раз не было ничего абстрактного. Даже мой отец написал, что чувствуется проделанная работа и что он не ожидал от меня (нас) такого уровня стихов.

Так что удавалось справляться с похмельем, имелись костыли из признания и лести. Оставалось еще немного денег от последней зарплаты, и я думал их сегодня пропить.

– Давно ждешь? – спросил Зоберн.

– Да не особенно. Я же почти всегда приезжаю раньше.

– Синдром провинциала? – усмехнулся он. На нем были очки, туфли и дурацкая джинсовка. Так и должен был выглядеть писатель в моем понимании.

Мы пошли гулять, и Зоберн рассказал, как скатался в США. Я тоже подавал заявку на участие в этой программе. Суть была в том, чтобы выбрать самого великого русскоязычного писателя до тридцати пяти. Конечно, этот жук обыграл меня. Обошел всех, чтобы опозориться.

– Выиграл, но и не выиграл, – заржал Зоберн. Он так напился в самолете, что стал приставать к пассажирам со всем своим литературным величием.

– Это как? Хуй показывал, что ли?

– Что-то вроде этого, Алехин. Но мое величие не только в хуе.

В общем, Зоберна не выпустили даже из аэропорта – отправили обратно в Россию. Но он казался радостным, ни о чем не жалел.

– Как же так, – сказал я. – Думал, в Литературном институте вас научили прогибаться.

– Я тебя не для этого позвал.

Мы взяли коньяк, сели в сквере на лавочке, и Зоберн рассказал, зачем решил встретиться со мной. Замаячила книжная серия.

– Группа издательств «Аттикус», слышал?

– Неа. Знаю скейтерскую фирму «Аттикус», как раз сейчас коплю на гоповку.

– А, невежда. Короче, это почти та же контора, что издавала «Азбуку». Такое знаешь?

– Это конечно.

– Серия будет называться «Уроки русского». Я – куратор и редактор. Буду вести проект целиком.

– Крутой. В чем концепция?

– Открытие современной подводной классики. А также новых имен, которые настолько хороши, что можно назвать их эталонными. В первую очередь я издам Анатолия Гаврилова и Дмитрия Данилова…

– Ну, про этих я все время от тебя слышу. Потом кого? Сенчина?

– Да, кстати, Сенчина избранные рассказы. Есть еще писатель Шаров.

– Себя любимого не забудь.

– Это само собой.

Мы понемногу пьянели.

– Переходи уже к делу, – сказал я. – Будешь ты меня издавать или нет? У меня есть роман и сборник рассказов.

– Только если не будешь ныть. Как назовем твой сборник? Одно условие: первым рассказом ставим «Бой с саблей». Так можно и назвать. Будешь у нас самым слабым звеном, даровитым пацаненком из поселка Металлплощадка. Или же придумаем тебе легенду, что на самом деле ты богат.

Я подумал, погонялся за бездомной собакой по двору и предложил название «Ядерная весна» в честь одного крепкого рассказа. Зоберну название понравилось. Потом мы ехали к общаге в метро, хотелось встретиться с Михаилом Енотовым, отпраздновать с ним эту новость. У меня будет книга. Хотя я все же чувствовал какой-то подвох, это же старый/добрый/злой/ огромночленный Зо.

– Зачем мы вообще туда идем? – негодовал он.

– Ну надо же нам куда-то ехать?

– Не люблю я его.

– Не волнуйся, он тебя тоже не любит!

Дальше я помню смутно. Пили на крыльце общаги. Зоберн высмеивал писателей, в частности Захара Прилепина. Называл его краснорожим мужиком. Краснорожий мужик написал то, краснорожий мужик похвалил это, краснорожий мужик сделал важное политическое заявление. Я защитил Прилепина так:

– Он же просто любит друзей и ненавидит врагов!

Зоберна это рассмешило, по-моему, он даже записал в блокнот. Я запустил воображаемый комикс про писателей и ввел туда персонажа «лягушка Быков». Лягушка Быков проквакал это, проквакал то. Стало известно, что все писатели произошли от обезьян, и только Быков от жабы. Лекции Быкова включили задом наперед, и оказалось, что это просто кваканье болотных жаб. Михаил Енотов заметил, что Зоберну надо назвать серию «Уроки жидовства». Зоберн предположил, что Михаил Енотов ревнует, потому что у него мало публикаций. Но тут он промахнулся, конечно, я сказал, что наш альбом важнее всех публикаций Зоберна, вместе взятых. Что «ночных грузчиков» будут слушать, а его рассказы никому не нужны. Зоберн сказал, что он может быть нашим менеджером. Михаил Енотов не захотел напиваться и пошел к своей девчонке. Последнее, что я отчетливо помню: мы с Зоберном идем переулками за бухлом. Уже стемнело и похолодало. Меня пучит.

– Прости! – простонал я и побежал в кусты.

Обильно опростался под грохот проспекта Мира, переходящего в шоссе. Зоберн стоял в десяти метрах под фонарем. Я не знал, что мне делать. Минуту подумал, покряхтел с голой задницей, потом стянул свои узкачи и трусы, подтерся ими. Аккуратно свернул какахами внутрь, повторил, выкинул. Модные трусы, украденные из самого сердца Москвы. Оделся, вышел и не поверил своим глазам. Зоберн гладил, почти дрочил свой здоровенный восстающий хуй. Блики от фонаря играли на очках, его мускулистая рука, обтянутая джинсой, начинала танец. Змей надувался и распрямлялся в полумраке. Меня стошнило на обочину.

– Пошел ты в жопу со своей серией! – выругался я и побежал к метро.

– Алехин, дурак, ты куда?!

После этого сплошное мельтешение. Вагон метро, люди, Медведково, «Патерсон», корейская морковь, которую я ем при помощи рук. Лена гладит меня по голове в постели и говорит «опять напился, пупсик».

Я держусь за столб на пустыре, но это не столб, а огромный половой хуй, подпирающий небеса. Проснулся в луже пота. Лена сидела на краю матраса, одетая для выхода на работу.

– Может, хватит пить? – спросила она.

– Что случилось? Когда я пришел? Я тебя не обижал?

– Я пришла с работы. Вы сидели на кухне, допивали. Мы поужинали, твой друг попросил вызвать ему такси. Ты предложил ему остаться и пошел спать. Я закрылась за ним и легла.

– Что за друг?

– Носатый друг.

– Он был у нас дома? Зоберн?

– Да, но все в порядке. Он был трезвее, привел тебя.

– Хуй тебе не показывал?

Лена издала смешок и взялась за голову.

– Ты как будто в озере купался, – сказала она. – Тебе нельзя так много пить.

Действительно, мою футболку можно было выжимать. Похоже, у меня начались проблемы с сердцем.

– Мне надо похмелиться. Пожалуйста.

– Не надо. Перестань, Женя, – если она называла меня по имени, значит, была недовольна. Обычно только что-то ласковое.

Не знаю, следует ли забегать вперед, но никогда, конечно, Зоберн не издаст мою книгу. Мало того, у нас была еще встреча через неделю, мы пили пиво, а потом должны были повидаться с переводчицей на голландский. Зоберн долго водил меня дворами, созванивался, уточнял место встречи. Мы спускались в метро, выходили, ждали.

– Да хватит трахать мои уши! – взмолился я. – Нет никакой переводчицы. Вернее, есть, но ты меня с ней никогда не познакомишь. Просто скажи, что разыграл меня!

Мы еще немного поплутали, но потом она якобы стала недоступна.

– Ладно, не судьба. Но я ей отправлю письмо, – сказал Зоберн.

Зато он написал в своем ЖЖ про меня превосходный пост. Под фотографией, сделанной им (я смотрю в объектив в своей лучшей гоповке «Кархарт» и темно-синих узкачах в центре Москвы, у дорогой красной тачки), Зоберн написал, что я один из лучших писателей современности и, несмотря на то что дико богат и успешен у женщин, всерьез думаю о Родине, о ее глубинках и простых людях. Мои герои – святые дворовые ребята, учителя труда, пролетарии и полукриминальные элементы. Мои драмы взяты из жизни, мой слог прост, но поэтичен. Мое лицо – лицо человека, который сделал себя сам. В конце поста Зоберн резюмировал: «Господь любит его, за это я ручаюсь лично».

Одиннадцатого ноября мы с Костей оказались на сцене петербургского клуба «Танцы». Это был первый концерт макулатуры, место мне очень понравилось, персонал отнесся к нам хорошо, угощали выпивкой, мне сделали вкусный веганский сэндвич.

– В следующий раз пообещай приехать с ночными грузчиками! – требовала барменша.

Вход был свободный, мне и Лене оплатили проезд из Москвы и обратно. На концерте было человек тридцать. Не был уверен, пришли люди послушать нас или просто выпить, поэтому перед сэтом я сказал в микрофон:

– Извините, мы группа макулатура и сейчас презентуем альбом «детский психиатр». А также споем (прочитаем) новую песню «жан-поль петросян». Все это займет около сорока минут, потом вы сможете продолжить выпивать. Выслушайте нас, пожалуйста.

Эти треки были выучены и отскакивали от моих зубов. Были Сжигатель, Марат и Валера Айрапетян с целой семьей. Да, он взял с собой маму, жену, сестер. Накануне мы пили коньяк, и его армянско-русское семейство представляло собой основу фан-базы.

– Давай, сынок! Мочи! – выкрикивал Валера из-под сцены. Он кивал головой, разглядывал людей, подбухивал и немного смущал меня своей непосредственностью. Но в то же время без него вечеринку представить я не мог, это было бы слишком уныло.

Выступили хорошо, Костя пару раз забыл включиться, но я подхватывал его куплеты, и он нагонял. Когда программа была закончена, люди хлопали и просили на бис. Кажется, искренне. Наверное, это были наши слушатели, а не случайные пассажиры. Я всматривался, как они выглядят. Приличные ребята, растерянные любители медленного чтения, но не те обблевыши, которых обычно встречаешь на литературных мероприятиях.

– Давай еще раз «Ксению Анатольевну»! – попросил Валера.

Я сказал в микрофон:

– Он поил меня коньяком вчера. Отказать этому хачику я не могу.

Потом, естественно, хорошо выпили. Когда мы с Леной ехали обратно, в поезде стало очень грустно. Я держался за свою банку пива и смотрел через окно плацкарта на удаляющийся город, который казался таким родным.

– Скучаю по Петербургу. Там почти все мои друзья.

Лена сказала, что я могу возвращаться туда, если хочу. Пока у нее будет сессия в Кемерове, я могу поехать в Петербург, все равно работы в Москве у меня нет. Там что-нибудь решим.

Но в Москву приехал Маевский, самый красивый басист Поволжья. Родной брат Михаила Енотова. Полтора месяца мы тусили вместе, «искали работу». Если точнее – пили водку, украденную в «Патерсоне», и слушали композицию репера Бабангиды «Дисс на Шока». Мы понятия не имели, кто такой Шок, но, судя по песне, его было за что унижать – песня была гениальна. Она спасала нас.

– Дмитрий Бамберг жидок ебаный / ненавидит свою маму, на зоне его в туза ебали / как Кен ебал Барби… – подпевали мы этим грандиозным стихам.

– Мужики что пьют? – спрашивал Маевский.

– Володю! – отвечал я.

Мы резко чокались, выпивали, занюхивали морской капустой, листали толстый справочник «Работа и зарплата», звонили в разные конторы. Большую часть собеседований пропускали, но иногда ходили куда-то. А иногда совсем пьяный Маевский не выдерживал и орал в трубку вместо ответов на вопрос об опыте работы и образовании:

– Маевский!

Я смеялся, протягивал ему новую рюмку и спрашивал:

– Что пьют мужики?

– Володю, – вяло отвечал он.

Потом он стал набирать телефоны разных вакансий и уже без всякого здравствуйте орал в трубку:

– Маевский! – и бил ей о телефонный аппарат.

Потом мы засыпали в обнимку. Лена уже была в Кемерове. На работу таким образом устроиться не удавалось. Сосед Пушкин смеялся над нами, ласково называл петушками и показывал фотки наших пьяных тел, заснятых им в нелепых позах на мобильник.

Двадцать пятого декабря я снова был в «Танцах». На этот раз выступали ночные грузчики – приехал с Михаилом Енотовым. Он был при невесте. Пока мы чекались, туалеты протекли. Барменша и арт-директор, смеясь, черпали вонючую воду. Барменша была милая в этих перчатках и резиновых сапогах.

– Под ночных грузчиков должно быть только так! – сказала барменша.

Я был без Лены, она застряла в Кемерове надолго. В тот вечер было сорок семь человек по билетам, стоил наш концерт сто рублей. Как раз хватило оплатить проезд. На этот раз я подготовился хуже, у меня было похмелье и болела скула. Мы протусили тут пару дней перед концертом, а позавчера ходили на литературное мероприятие, где Сжигателя трупов награждали дипломом подающего надежды петербуржца. На крыльце, кажется, Союза писателей здоровенный поэт в белом пиджаке и с видом убийцы спросил у меня прикурить, а я предложил прикурить от жопы.

– Сломался прикуриватель? – спросил поэт, когда я отлетел в сугроб.

– Да, что-то огня в жопе уже не так много, – горько ответил я. – Что же ты шуток не понимаешь?

Поэт помог мне выбраться из снега. Зимней обуви у меня не было, в ту зиму я ходил в рваных кедах и задрипанном пальто. Приходилось пить очень много, чтобы не заболеть.

– А парень-то нормальный, – ответил поэт. – Пошли накатим.

Так пролетели предшествующие репу дни, и я подготовился к выступлению не очень хорошо. Я подходил к микрофону, а в голове мельтешили флешбэки, как какая-то бабушка бьет меня сумкой, когда я пытался украсть пару казенных бутылок водки. А потом спал со Сжигателем и его девушкой Яной, и они обнимали меня, как малыша, с разных сторон.

Михаил Енотов тоже волновался. Но подготовился он хорошо и держался молодцом.

– Это мой друг обезьяна, – сказал он, указав на меня. – Вы бы не поняли, для этого надо знать его хорошо, как я. Когда он волнуется, голос его звучит как у подростка, изображающего мужчину.

– Спасибо, что пришли посмотреть и послушать, – сказал я.

Все прошло душевно, хоть я и сбился несколько раз. Мне хотелось дать себе во вторую скулу, и я думал, что Михаил Енотов будет ругаться. Но он был доволен выступлением, даже не обратил внимания на мелкие косяки. Люди подходили пообщаться, делились впечатлениями. Кто-то из них уже читал мои рассказы. Арт-директор сказал, что мы можем пить на баре сколько влезет. В итоге все разошлись, метро закрылось, а в баре остались только я и мой приятель по прозвищу Философ.

– Как тебе концерт, друг?!

Он только кивал. Я спрашивал барменшу:

– Как тебе концерт?

– Вообще класс, моя любимая группа.

Барменша наливала, я спрашивал:

– Да как тебе концерт, ебаный друг-философ?!

Он кивал. Потом сказал: нормально. По-моему, он уснул на подоконнике. Я взял коктейль и валялся на сцене под проектором. Барменша подошла и начала целовать меня. Она поглаживала меня по ширинке, но хуй в руку не брала. Пожалуйста, попросил я. Достань его, возьми в рот. Мне это необходимо. Это вопрос жизни и смерти.

– Тебе надо, ты и доставай, – она смеялась. Я сунул руку в штаны и пьяно наяривал в тесноте узкачей, не в силах расчехлиться. Мне хотелось ее отодрать, но встать я не мог. Она делала маневры, когда я распускал руки.

– Губами целуйся, – говорила барменша. – Напился, поэт?

– Мне хочется, но я не могу встать. Когда я встану, я выебу тебя в жопу.

Она только хохотала в ответ.

– Поставлю раком у протекающего туалета и буду ебать в жопу, пока ты не кончишь десяток раз.

Когда метро открылось, мы прошлись по улице и спустились в вестибюль. Я был в мокрых кедах, трясло от начинающегося похмелья, очень хотелось к бабе под одеяло. Возьми меня к себе, говорил я и целовал барменшу.

– Я должен выебать тебя в жопу, – молил я. – Это судьба. Нельзя уходить от судьбы, нельзя идти ей наперекор.

Она гладила меня по щетине, говорила, что к ней нельзя. У нее там сейчас полно народу. Трахнешь меня в жопу потом, отшучивалась она, когда гости уедут. Философ брезгливо смотрел на это, был очень хмурый. Мне пора, сказал он. Спасибо за концерт и посиделки. Барменше тоже пора.

Я остался один в зале, пассажиров становилось все больше. Я поехал к Сжигателю на проспект Просвещения, и там у меня случилась шестидневная бессонница. Ночами, когда Сжигатель и его девушка спали, я ходил по кухне из угла в угол и бормотал: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Они звали меня в постель и стелили мне в углу. Но я постоянно ворочался, скидывал одеяло, опять вставал, то начинал маниакально стирать вещи в раковине, то несколько часов не отрываясь печатал тексты, то залезал на табурет с ногами и принимался молиться неведомому богу, держась за лицо. На Новый год я украл для них шампанского, но сам к нему не притронулся. Пока Сжигатель был на работе, мне показалось, что его девушка хочет убить меня. Я старался не поворачиваться к ней спиной.

– У тебя мои волосы? – спрашивал я.

– Какие волосы?

– Позвони Сжигателю. Срочно позвони Сжигателю. Попроси у него денег мне на билет.

Я доехал до Москвы, там еще взял денег в долг и улетел домой, в Кемерово. Какое-то время провел с Леной. Может быть, месяц или полтора, пришел понемногу в себя.

Я хотел сказать ей у стойки регистрации: нам пора расстаться.

Но какой-то мужчина попросил помочь ему.

Пришлось побыть его переводчиком.

Потом мы стояли в очереди, и я видел в ее прекрасных глазах этих змей – все мои измены.

Копошились, кусали друг друга.

Вон вылезали из кожи.

Ладно, поцелуй меня и езжай. Тебе не обязательно проходить это все, ты еще настоишься в очередях, сказала она.

Я заплатил десять тысяч местных денег за стоянку скутера.

Меня ждал серпантин, проезд через город, последний в году запой.

Семь дней ада.

Завтра прилетит курьер от дьявола.

Мы пойдем в бордель.

Мы пойдем на берег.

Мы пойдем в горы.

А спустится с гор – не я, а кто-то другой.

8

Костя с Дарьей переехали в Москву – жить вместо меня по соседству с Пушкиным. А я опять оказался в Автово. На этот раз моим соседом был Философ. Это был очень мрачный и красивый парень, он вечерами включал авангардную музыку, которой я больше не слышал нигде, и хватался за свою кудрявую голову. Его преследовали неведомые боли, физиономия становилась замершим в отчаянии памятником. Он так часами сидел, раскачивался на матрасе, музыка наполняла квартиру безумием. Стоило Философу выйти на улицу, как его преследовали неудачи: то поскользнется и подвернет ногу, то сядет не в тот троллейбус, то потеряет что-нибудь ценное. Он купил себе трость и ходил с ней, прихрамывая. Работы, кажется, у него не было, учебу он собирался бросить.

Один раз я встал ночью поссать и заметил, что Философ неподвижно стоит на кухне.

Газовая плитка горела, и он уставился на огонь. Я замер и наблюдал за ним из коридора. Ничего не происходило. Наконец, не отрывая взгляда от конфорки, Философ сказал:

– Parle ou pars.

– Что? – переспросил я.

– Что? – ответил он раздраженно.

– У тебя все нормально?

– Я тебя слушаю.

Я перепугался, не нашел что сказать и отправился обратно спать.

Лена все еще была в Кемерове, хотела подкопить денег, у нее там появилась работа, которую она не спешила терять. К тому же приближалась очередная сессия. Я старался не пить, перечитывал старые книги, варил гороховую кашу для себя и Философа, воровал что-то по мелочи в продуктовом, лечил хламидиоз на Ленины деньги. Недавно случилась измена, которую она мне простила и даже выслала денег на лечение. После работы я писал повесть и сразу в ней пытался проанализировать, зафиксировать то, что чувствует изменник. «Подробности одиночества» – так я назвал текст и вывел в нем Лену как свою жену, чтобы немного польстить ей, чтобы она меня простила. Притом, пока я писал, я чувствовал раскаяние и желание исправиться, но, как только поставил последнюю точку, все опять начало крошиться. Я ночами лежал в постели и зачем-то думал о Сигите. Жалел, что не избил Ваню, когда у меня был шанс. Но наступало утро, и мне снова хотелось оказаться поскорее с Леной.

– Неужели ты никогда не разлюбишь никого? Просто эти бабы налипнут на сердце, как грязь, и ее будет становиться все больше? – спросил я у Философа.

Он скорчился, как от зубной боли, и ответил:

– Знаю, что после баб надо лечиться. Чем больше промежуток между, тем ты здоровее.

С бабами ему тоже не везло. Постоянно подхватывал венерические болезни.

– Приезжай скорее, – говорил я в трубку. – Я ищу нам жилье, скоро все опять будет хорошо.

Когда она читала повесть, то несколько часов не выходила на связь.

– Я плакала. Не делай так больше. Это обидно. Мне больно было читать.

– То есть не писать больше о нас?

– Не изменяй мне, дурак!

Но даже когда я был трезвый, мысли о других бабах не давали покоя, гниль проникла в меня. Я был испорченной куклой в руках чертей.

Марат снова взял меня устанавливать двери, но скоро заказов стало мало, и появилась другая халтура – установка окон в строящихся домах под Стрельной. Работа повторялась изо дня в день, ничего интересного в ней не было, но и простой ее тоже было не назвать. Мы с Маратом садились в трамвай и полчаса ехали вдоль шоссе, потом двадцать минут шли. Он переодевался в вагончике, я сразу приезжал в робе. Со здоровенным человеком-машиной растаскивал очень тяжелые окна по этажам. Марат подготавливал оконные проемы, потом мы вдвоем держали окна, а Марат их крепил. Человек-машина вообще с нами не разговаривал, мы общались, как будто его нет рядом.

– Как там Лена? – спросил Марат.

– Ничего вроде. Говорила, что простит все, кроме измены, но в итоге простила и ее.

– Не ценишь ты свою женщину.

– Не знаю, отец, мне ее мало. У тебя же две дамы, почему мне не полагается?

– Это даже мне тяжело, сынок. А ты совестливый, ты так не сможешь писать, у тебя все уйдет на чувство вины.

Наверное, какая-то доля правды была в его словах.

Мой курс лечения от хламидиоза закончился, и на выходных я поехал в бар выпить с Валерой Айрапетяном. Он был в возбужденном состоянии. Его брак разваливался.

– Я познакомлю тебя с Магдаленой!

Мы выпили водки, и пришла его любовница. Она тоже сразу стала называть меня Сынком, вульгарная девушка моих лет. Я понимал, что для некоторых мужиков она может быть притягательна, на меня же такое никогда не действовало: «проблемы, и от них надо бежать» – вот что я считывал с таких театрально-трагических лиц.

Любовница тогда работала вебкам-моделью.

– То есть ты запихиваешь в себя перед монитором всякие овощи? – невинно спросил я, прихлебывая бухло.

Она засмеялась низко, как бы из горла. Сказала, что большинство ее клиентов – мазохисты. Напротив, они в себя что-то запихивают, тогда как она командует. Потом любовница танцевала. Это смотрелось немного странно в баре. Но посетителям было плевать, стеснялся только я. Валера смотрел на нее выпучив глаза, как будто он сейчас находился на карусели, с которой боялся свалиться. Я обнял его, мы хлопнули еще по рюмке. Любовница села к нам, достала телефон, поговорила с кем-то.

– Скоро придет Лида, – сказала она.

Валера воодушевился:

– Она тебе понравится! Твоя фанатка.

– Да, – сказала любовница. – Лида обожает песню «владимир познер».

– Ну и что. У меня есть Лена, – ответил я.

Лида совсем не была заманчивой, на мой взгляд. Крепкая девушка с округлой грудью, крупной головой, она много смеялась. Но когда я выпил, я сам вытянул ее на маленький пятачок для танца и прижался носом между сисек.

– Мне сказали, что тебе нравятся мои песни. Давай спать вместе.

Она засмеялась и ответила:

– Никогда твоих песен не слышала!

Через какое-то время я оказался в ее квартире, она тихо провела меня к себе в комнату:

– Пожалуйста, очень тихо, – сказала Лида.

Она раздевалась, как будто женщина с рекламы баварского пива. Сплошная животная энергия. Золотистые волосы, мощный подбородок, груди, жирок, но не свисающий, а упругий, приятный на ощупь. Она накинула что-то домашнее и пошла подмыться.

– Не смей засыпать.

Какой там спать. У меня стоял как пушка, я разделся догола и встал в коридоре. Лена, прости, думал я, я зверь. Лена, прости. Лида вышла и схватилась за лицо, зло зашептала:

– Ты что делаешь?! У меня мама дома!

Она загнала меня обратно в комнату и заперлась на шпингалет. Взяла за хуй и уложила в постель. Надо бы надеть гондон, подумал я. Но уже водил по половым губам. Сильными руками Лида сжала мои ягодицы и как будто забросила меня в себя – резко проткнулась мной, издав низкий рев.

– Вставай, мне надо на работу.

– Кем ты работаешь?

– Администратором.

– В кафе?

– В кафе.

– Мне нужно пиво.

– Пошел. Будет тебе пиво.

– А по вегану что-нибудь есть?

– Есть салат, можно сделать без сыра.

Я ел салат, смотрел в окно. Потом Лида сказала, чтобы я уходил из кафе, не мешал ей. Вечером могу ее встретить, если захочу.

– Не знаю, мне завтра на работу. Но, наверное, захочу, – сказал я.

Когда добрался до дома, Философа не было. Я написал Лене, что снова изменил ей, потом отключил телефон и интернет. Вопреки собственным ожиданиям, мне было очень хорошо. Я провел ночь как животное, трахался по-животному, наконец вспомнил, что такое испанская дрочилка. Со стоном спустил на грудь и подбородок. Хватался за здоровую задницу и пыхтел. Конечно, обидно, если я, только пролечившись, опять что-нибудь подхвачу, но во мне появилась энергия. Лида дала мне заряд. Я сел за ноутбук и написал рассказ «Ни океанов, ни морей», который придумал уже несколько лет назад. По-моему, это один из лучших моих рассказов. Название, правда, я грубо похитил у Зоберна (у него был текст «Ни островов, ни границ», но разрешение я получил, так что все нормас), в остальном же это очень тонкая и ювелирная работа. Мой любимый жанр – взять персонажей из жизни и заставить их пережить вымышленное событие. Но выдумать историю практически невозможно. Нужно не просто выдумать, а пережить внутри, создать воспоминание, создать мир события. Подготовка этого текста заняла годы, да. Один знакомый рассказал мне, как обокрал мужика, и я решил, что эта история должна стать моей.

Я стал делиться ей от своего имени, меняя подробности под себя. Потом понял, что один я с таким бы не справился, и приплел туда своего друга детства Мишу. Спустя пару лет я уже вспоминал эти события, будто они настоящие. Но все равно приходилось обкатывать ее. Я очень редко позволяю себе рассказывать друзьям небылицы, но это было необходимо, иначе рассказа бы не было.

И вот он родился.

Я стал профессионалом. Написал такой выдающийся текст за четыре часа. Какая разница, что личная жизнь летит в пизду. Я включил телефон. Лена написала: «Завтра созвонимся». Был уже вечер. Я поехал к Лиде, украв в «Пятерочке» две бутылки коньяка. Назавтра у нее был выходной, а мне пришлось несладко. Марат смотрел на меня брезгливо-насмешливо, пока я таскал окна и пердел, как старик.

– Сынок, иди просрись, что с тобой сегодня?

– Не знаю. Коньяк испортил мой живот.

Даже человек-машина высказался:

– Ебать, как будто сгнившее говно заспиртовали.

Когда я ехал с работы, то созвонился с Леной.

– Привет, – старался говорить так тихо, чтобы никто в трамвае не услышал. – Как ты?

Нормально. Все хорошо? Ты со мной? Нет. Я не с тобой. Я не вернусь, сказала она. Ты сам говорил, что все случайность. Я случайность, любовь – реакция на запах.

Я так не хочу.

Даже не помнилось, чтобы я такое говорил.

– Это точно из меня цитаты?

– Я не вернусь, – повторила Лена.

Марат задумчиво смотрел в окно. Я заплакал.

– Ладно, – сказал я и отключил связь.

Тихонько всхлипнул, слезы катились, я их вытирал тряпичной перчаткой. Мерзкие воспоминания минувшей ночи вторгались в реальность: на этот раз у Лиды не было дома мамы.

– Я нассу на тебя! – пошутил я. Лида потащила меня в ванную. Я встал на бортик и мочился ей на грудь. Потом она помылась, сполоснула ванну, я лег внутрь. Теперь ты. Да ладно, не буду, если не хочешь. Да нет, надо, не хочу быть владыкой, хочу быть с тобой на равных. Она поссала мне на живот. Коньяк подкатил к горлу. Я проглотил собственную блевотину. Это видение еще долго будет меня преследовать с похмелья. Крепкая деваха, враскоряку нависающая над ванной, ее пухлая писька и дымящаяся моча. Я старался не дышать, быстро смыл все с себя и из ванны. Лида как в трансе помыла мою голову, намылила мне пах. Но чувство чистоты у меня не появлялось.

Мы пошли в постель, она рычала и елозила на мне. Кончить я не смог.

– Сынок, ты че, плачешь? – удивился Марат.

– Лена меня бросила. Знал бы ты, на что я ее променял!

Я горько засмеялся, слезы затекали в рот. Еще икать начал. Я купил домой водки, и мы выпили ее с Философом, заедая гороховой кашей. В моем углу ночью пахло не очень хорошо. Все это время с Леной я думал о Сигите, жалел, что не отпиздил Ваню. Лена права. Она все правильно сделала, не нужно ко мне возвращаться.

Потом была еще какая-то интрижка и влюбленность, и меня жестоко кинула баба, зато мы с Костей съездили в небольшой тур: Нижний Новгород и Казань. В это время Дарья пыталась покончить с собой, перерезав себе вены. После такого события Пушкин попросил их съехать, и Косте повезло: он нашел отличную комнату в самом центре Москвы. Еще было экспериментальное выступление в Москве с музыкантами, которых собрал Кирилл Маевский и привез на день из Казани. Концерт получился убыточным, и убыток оплатил я, хотя и так уже был должен всем кучу денег. Потом я за каким-то хреном опять вернулся в Петербург, хотя жить на этот раз было негде, снова начал много пить и по выходным встречаться с Лидой.

Сперва в планах не было встречаться с ней, но Валера тогда находился на распутье и использовал меня как алиби, чтобы проводить время с любовницей, так опять нарисовалась и Лида.

– Что, рэпер-брошка? – сказала она, увидев меня спустя полтора месяца разлуки. – Говорят, влюбился ты там до беспамятства.

– Да, но вот опять к тебе вернулся.

– Такого говна даром не надо.

Однако мы опять оказались в ее постели. Трезвый даже не мог ей вставить, но стоило прибухнуть, и страсть разгоралась. У нее были светлые короткие чулки, которые она натягивала на свои мощные икры. Я просил ее заплетать косички, трахал Лиду раком, держась за них, а потом размазывал сперму по молочного цвета чулкам.

С утра в понедельник приходилось просыпаться очень рано. Я смотрел, как Лида похрапывает, аккуратно будил ее, чтобы закрылась, и валил на новую ненавистную работу. Мне надо было ехать за несколько часов от Петербурга с одним рыжим дебилом. Он ждал меня на своей задроченной восьмерке у одной из пригородных станций, потом мы гнали полтора часа в какой-то населенный пункт, кажется Мельниково. Рыжий много говорил. Мы отделывали вагонкой коттедж, утепляли стены, еще занимались мелкой работой на участке. Я писал о говнюке и этой работе в «Камерной музыке», повторяться нет желания. Могу только сказать еще разок: этот черт кинул меня и пусть сосет свой рыжий хуй.

Чем ближе было лето, тем жестче были пьянки на выходных. К Лиде пришли приятель и подруга, и мы напились водки. Трезвые-то они выглядели прилично, модные молодые ребята. Но когда напились, приятель разрезал руку себе и руку подруге и устроил братское кровосмешение. Лида ловко убирала за ними, успевала и выпить. Потом мы пошли в постель и хорошенько, по-звериному, поеблись, после чего я уснул голым, лежа на спине. Под утро приятель пришел в комнату посидеть «вконтакте» с Лидиного компа, но ему не давал покоя мой стоящий торчащий хуй в предрассветных сумерках. Приятель хлебнул из полторашки и подошел к шляпе. Взялся за нее, лизнул. Я почувствовал какое-то палево и открыл глаза. Секунды три у меня ушло на то, чтобы понять, что происходит. Рука, хуй, язык, пацан со щетиной, расстегнутый ворот клетчатой рубашки, цепкие пальцы на стволе.

– Саша, ты гомосек? – спросил я. – Выпусти.

Он застыл в такой позе, на коленях перед кроватью, глаза в глаза, ища ответ на дне моего вопросительного взгляда. В одной руке, повторяю, у него был мой хуй, в другой – пластиковая бутылка пива.

– Я нормальный, – сказал он и отхлебнул. – Пиво будешь? Лида тоже проснулась и уставилась на приятеля.

– Че случилось? – спросила она.

Тут до него дошло отпустить мой орган, встать и направиться вон из комнаты.

– Не буду мешать, – бросил он из коридора.

– Твой друг пытался отсосать у меня, – сказал я Лиде.

– Давай спать, – был ее ответ. Как будто ничего не произошло, она отвернулась к стенке и сразу заснула.

В очередной понедельник я понял, что не хочу тут оставаться. Ни работать, ни быть с Лидой. Попросил в долг денег у Философа, чтоб купить сидячий билет до Москвы. Лида даже отпросилась с работы, чтобы проводить меня. По-моему, Философ испугался, когда я зашел к нему с ней. Он теперь жил в коммунальной комнате в центре. На столе валялись учебники и книги на французском. Лида все время меня обнимала, а я едва стоял на ногах. Казалось, Философу противно нас наблюдать, он дал тысячу рублей и предложил присесть. Лида села на его постель.

– Красивый философ, – сказала она.

– Нам пора, – сказал я. – Спасибо. Верну.

Разболелась голова, так, что начал поскуливать, опохмелка не помогала. Мы сидели на лавочке, день был все жарче и жарче. Лида положила мою голову себе на колени, сказала, что будет ждать меня. Я внутренне сопротивлялся ее нежности, старался, чтобы отношения наши строились на животной страсти и обрезались, как только она выпадала из поля зрения. Но тут не выдержал и спросил:

– Ты меня любишь? Тогда постараюсь вернуться.

– Да, – сказала она, но как-то спокойно, осознанно. – Я тебя люблю.

Перед поездом я закинулся анальгином, сразу съел четыре колеса. Увиделись мы не скоро, я не старался вернуться, обманул. Сел на неудобное сиденье между незнакомыми людьми, положил рюкзак себе на колени, уткнулся в него носом и попытался замедлить карусель в голове. Поезд поехал в самую тьму, ничего не получалось, будущее пугало.

Я такой великий фильм посмотрел.

Послушай, какой крутой трек.

Знаешь, вот эта книга тебе точно будет по душе, она реально перевернула мой мир.

Бля, какая вкусная вода.

А есть тот заебательский сэндвич?

Такой стояк вчера был.

Пиздец, галерею такую посетили.

Ты только подумай, какая занимательная мысль!

Слушай, девчонка просто улет, тебе надо с ней познакомиться.

Покупайте эти витамины, реально суперские.

Вода такая классная, надо искупаться.

Ты пробовал эти фрукты? Что-то нереальное невероятное феноменальное!

Приезжай в гости, у меня тут так охуенно, тебе понравится.

Такой климат, ты мечтал об этом всю жизнь, даже если не догадывался.

Все в этом южном баре имеют мое лицо. Все говорят какую-то хуйню, мечтают о какой-то хуйне, являются какой-то хуйней. Мой воображаемый друг целиком состоит из хуйни.

На всех нас спускается плотный великий пердеж.

9

Если накатывало невыносимое отчаяние, значит, вскоре случался и страстный секс. Наверное, есть какой-то закон, который действует по крайней мере в юности.

Пока Костя был на работе, я целый день проплакал. Дарья держала меня за руку и отпаивала водой. Я не мог остановиться, наверное, такого со мной еще не случалось за всю жизнь. Слезы текли и текли, рыдания невозможно было сдержать. Не хватало любви настолько, что невозможно было сделать шага без слез. Потом я уснул на много часов.

На следующий день встретился со странным парнем Суперборисом, молодым алкоголиком и аферистом.

Он хотел чем-то помогать макулатуре, но сам не знал чем.

– Для начала нужны деньги на выпивку, – сказал я. – У меня ни копейки.

У него было две сотни, и мы выпили по бутылке пива на улице.

– Ты как будто из ада вылез, – сказал Суперборис и хихикнул.

Он был высокий, худой, с нежными ресничками, крысиным веснушчатым лицом, похабной беззаботностью во взгляде. В свои юные годы он пережил тысячу запоев, имел жену и дочерей-двойняшек. Одевался он во что придется, ввязывался в любые заварушки.

У меня все еще гудела голова, и было ничего не понятно. Просто хотелось, чтобы чья-то воля начала руководить мной.

– Я из него даже не вылезаю. Из ада, – сказал я и добавил: – Но у меня свидание, пошли со мной? Одному мне не справиться.

– Пошли.

Мы встретились с двумя девчонками, умными гопницами. Одна из них – ТБ – начинающая преподавательница английского, была поклонницей моего творчества. Вторая – Оксана – была ее хорошей подругой, работала инженером в «мосэнергосбыте». ТБ сказала, что у нее сейчас хороший период, есть парень, поэтому спать она со мной не будет.

– Спасибо, что сразу сказала.

Но как только припили пива, то начали сосаться.

– Так нельзя же, – приговаривала ТБ, но продолжала целовать меня. Я радовался, как ребенок, держал ее за ручку, обнимал за талию. Приятная была баба.

– Вы такие славные, – сказал я, целуя ТБ каждый брекет, один за другим.

– Ну ты и шлюха, Тань! – сказала Оксана и засмеялась.

– Кумира встретила, Оксанк! – возразила ТБ, и я опять накрыл ее рот.

Мне очень нравилась их манера общаться. Такая была святая непосредственность в них, что хотелось отдать себя им без остатка.

– Давай, что ли, тоже пососемся? – спросил у Оксаны Суперборис.

– Не! Я пока еще не влила в себя столько.

Мы сидели в парке на Манежной площади. ТБ сказала, что на выходных сможет вырваться, тогда и потусим. Она попрощалась и поехала к хахалю, а Оксана осталась гулять с нами.

– У меня сейчас дипломный отпуск. На работу не надо.

– Но у нас нет денег, – признался Суперборис.

– Да, только хуи и величие, – подтвердил я.

– Это уже неплохо. Деньги есть у меня, – сказала Оксана.

– Рабочий человек. Наше спасение, – обрадовался я.

Это была маленькая и смелая, с каким-то насмешливым и трагическим взглядом девчонка. Ее подборок воинственно выпячивал вперед, острые скулы насмехались над реальностью, а золотые кудри намекали на приключения. Но вряд ли она бы мне понравилась внешне, если бы не легкая картавость и не тонкие запястья. Вся эта внутренняя сила вместе с картавостью и запястьями давала внезапный сексуальный эффект.

– Тонкие запястья – тизер вагины, – сказал я, потрогав Оксану за руку.

– Спасибо, буду знать.

– Можем поехать ко мне, но я живу в Загорянке, – сказал Суперборис.

– Опа, соседи. Я – в Щелково, – сказала Оксана.

– Это где вообще? На каком краю мира? – спросил я.

В электричке я пожаловался Оксане, что меня бросила баба из-за того, что мои руки слишком грубы. Представляешь, какая сволочь, сокрушался я. Ей не понравились занозы в моих руках, не понравилось, что от монтажной пены они стали сухими. Это же всего лишь руки, их фактура меняется с каждой новой работой. Я бы мог помазать их кремом.

– А долго вы были вместе?

– Неделю.

– Да уж.

Почему-то я совсем не думал о Лене, а думал о мелкой интрижке, которая произошла этой весной. Вновь и вновь возвращался в мыслях к бабе, стремительный роман с которой через пару лет даже не смогу вспомнить. Заела, видимо, пластинка.

– Руки – это предлог просто. Дура она и пизда, – ответила Оксана.

Она поводила моими руками в воздухе, поразглядывала и давай целовать их со всех сторон.

– О, пошло дело, – сказал Суперборис. Он смотрел то на нас, то в окно, за которым уже стемнело, не переставая дергать ногой. Как будто спешил взяться за что-то настоящее, к чему мы ехали и никак не могли приехать.

– Он почему-то все время дергается, – сказал я.

– Водки, наверное, хочет, – сказала Оксана.

– Очень хочу, – подтвердил Суперборис.

Народу в вагоне было мало, несколько припозднившихся рабочих, пара пьянчуг да последние продавцы, предлагающие календари, расписания, пластыри, карты области, китайские игрушки, картофелечистки, блокнотики и фонарики.

– Так давайте распечатаем? – сказал я.

У нас была бутылка, и мы стали пить из горла, ничем не запивая.

Проснулся в просторной комнате. Одновременно хотелось ссать и трахаться. Оксана лежала рядом, спала задом ко мне. Я ничего не помнил. Попробовал ее поцеловать, она ответила на поцелуй, но даже не открыла глаз. Я попытался понять, где мы находимся. Встал, подошел к окну – светало. Увидел огород, забор, джип. Судя по всему, я находился на втором этаже. Видимо, это была комната и кабинет Супербориса: клавиши, гитара, комбик, стационарный компьютер, детские игрушки, пустые пачки из-под сигарет «Золотая Ява». Не так плохо он жил, как я ожидал, опускался, но в комфорте. Мне было страшно выходить в коридор, думал поссать в бутылку. Но обернулся на Оксану: если она проснется и заметит это, решит, что я конченый, и не будет со мной спать. Я допил остатки какого-то бухла из стакана на столе, и смелости прибавилось. Вышел в коридор, нашел путь в туалет.

Когда я вернулся, понял, что не смогу уснуть, пока не получу секс или хотя бы грубый отказ. Глаза привыкли к мраку, я поглаживал Оксану по заднице, обтянутой джинсами, разглядывал. Оксана чем-то напоминала мне меня самого, потерянный человек, страстный и несчастный. ТБ или она? – спросил я себя. Попробовал снять джинсы, она так же, не просыпаясь, помогла мне раздеть себя – крутилась, поднимала таз, но при этом явно спала, посапывая.

– Это я, Каспер, все в порядке, – прошептал я. Мне казалось это остроумным, но тут же вспомнил, что персонаж Каспер рисковал подхватить ВИЧ, а актер Джастин Пирс покончил с собой в двадцать пять. Но риски обычно только усиливают желание.

Ее тело подчинялось мне, но мозг был отключен. Я распаковал ее, стянул леопардовые трусики и спустился между ног. Она стонала, но не просыпалась.

– Что я могу делать? – спросил я в полный голос. Ответа не было. Она не прикидывалась. Я лег на Оксану сверху, медленно поводил по губам и вставил плавно-плавно, до самого дна. Как будто на дне была кнопка – глаза открылись. Мы поцеловались и начали наращивать ритм. Я кончил ей на шрам от аппендицита.

Оксана сказала:

– Это, конечно, было хорошо.

Я смотрел, как сперма растекается по животу.

– Не хочешь вытереть? – спросила она.

– Подожди. Я хочу, чтобы она стала прозрачной.

– Нормальный вообще парень?

Сперма выцвела, и я вытер ее своей футболкой, после чего, зафаченную, надел на себя. Мы снова уснули. Когда я проснулся, они с Суперборисом пили чай.

– Похмелиться надо, – сказал он.

– Дайте полежать с закрытыми глазами, – сказал я.

Карусель стремительно вращалась, я держался за подушку, чтобы не свалиться. Мне нужно было время, не хотелось вставать, не хотелось открывать глаза и принимать новый день. Я слышал, как Суперборис кричит что-то в коридор, переругивается со своей женой, которая пыталась заставить его посидеть с дочками. Слышал, как Оксана говорит с ТБ по телефону.

Рассказывает, что переспала со мной. Потом Оксана подошла и подергала мое плечо:

– Таня не удивлена.

– Что она сказала?

– Будем тебя делить по дням. Сегодня мне, завтра ей.

– Ловко придумали.

Мне не было понятно, радоваться ли таким новостям. Был здесь подвох, как будто предложение поступило от Сатаны. Я сел на диване и спросил:

– А есть вода?

Оксана позволила жить у нее, даже когда сама уехала в Абхазию. Не ее собственная квартира, но Оксану пустили сюда на выгодных условиях: за то, что платила коммуналку и содержала жилье в чистоте. Один из несложившихся любовников, ныне ее друг, был хозяином. На две недели я остался сам по себе, хоть и без денег, но с крышей над головой. Это была уютная и не сильно запущенная однокомнатная хатка на втором этаже пятиэтажки. До станции Щелково минут десять пешком, оттуда час до Ярославского вокзала. Прямо под окном автобусная остановка, от которой за двадцать минут (если без пробок) можно доехать до метро «Щелковская». Хорошая передышка, далеко от всех. Суперборис помог мне с сомнительной работой, еще я по чуть-чуть писал реп для нового альбома макулатуры, который мы собирались записать в Казани с Кириллом Маевским (на басу) и музыкантами, которых он нашел. Еще были рассказы и начинающаяся адская жара знаменитого лета 2010-го.

Я старался не вспоминать начало наших отношений: запой, две девчонки, я между ними, смех, как в аду, и постоянно пьяный Суперборис, исполняющий роль античного хора, провожающего меня во тьму своим бесполезным комментарием. Мне удалось вынырнуть без тяжелого отходняка, и я держался за это состояние.

По утрам уже становилось очень жарко, и, проснувшись, я сразу принимал холодный душ. Затем садился за ноутбук. Мне было очень тяжело начать, взяться за по-настоящему тупую работу. Дело, завязанное на брате Супербориса, которого я прозвал Великим Толстяком. Он работал менеджером в компании по продаже очень дорогих и качественных тренажеров и массажных кресел, которые не по карману простым смертным. Они производились в Англии, Германии и Китае по лицензии. Но им с Суперборисом пришла идея скопировать этот сайт, создать зеркальную подделку и продавать там дешевые аналоги, каким-то образом отбивая клиентов и перенаправляя себе. В общем, Суперборис был на подтанцовке, а также занимался технической частью и привлек меня помогать.

– Не знаю, сколько будешь получать, надо брата трясти по полной, – сказал он.

– Ну мне хотя бы сдельная для начала. Чтобы время на свои дела оставалось, а часа по четыре в день я готов работать.

Один раз мы на грузовичке съездили с Великим Толстяком на маленькое складское место, которое он арендовал для бизнеса. Первые заказы – несколько тренажеров-подделок – нужно было облагородить. Мы полдня сверлили рамы тренажеров, а потом старались аккуратно привинтить к ним железки с липовой информацией: название фирмы, гарантия, страна производителя. На середине процесса Великий Толстяк и Суперборис утомились и решили бухнуть.

– Ты новенький, – сказал Великий Толстяк и мотнул головой. – Иди за водкой.

– А как мы обратно поедем? – удивился я.

Они набрали какого-то приятеля из пригорода, и он через два часа должен был приехать нас забрать.

– Давай уже в магаз.

Он был мой ровесник, но выглядел лет на десять старше. Я чувствовал себя пацаном рядом с братцем Супербориса. Ладно, я сходил, посидели и выпили.

Великий Толстяк сочно плюхнулся на поддон и уставился в телефон, а нам велел погрузить пару тренажеров в кузов. Мы с Суперборисом тягали их и кряхтели, возникла заминка. Никак не хватало силы нам, пьяным, чтобы закинуть тренажер. Тогда его брат, Великий Толстяк, со стоном поднялся, подошел к нам и помог легонько одной рукой – просто закинул тренажер, как будто он ничего не весил.

– Твой брат еще более великий, чем ты, – сказал я Суперборису.

– Он просто тело, – ответил тот. – А я голова.

Суперборис получил пинок под зад. Мы выпили еще.

Короче, теперь я по утрам открывал в одной вкладке лжесайт, в другой – настоящий. У меня была админка, с которой заполнял позиции по шаблону. Скопировать фотографию с оригинального сайта и разместить на сайте-подделке. Текст сделать подобный, «только лучше, ты же писатель».

Тренажер номер один.

Предназначен для того, чтобы накачать определенную группу мышц.

Загружаем фотографию этого тренажера.

Потом прописываем теги.

Но это только цветочки.

Потом нужно написать статью.

Я вертел какие-то ключевые слова, пытаясь вмонтировать в текст.

Неважно было содержание, важны были ключевые слова.

Каждый день сделать шаблон-два для статьи, которая бы индексировалась в поисковике.

Главное, чтобы текст читался хорошо и чтобы в нем находились ключевые слова.

Через несколько дней Суперборис должен был привезти первые деньги мне в Оксанину квартиру. Я к тому времени уже совсем оголодал, питался сначала кабачками, а потом просто лепешками из муки, разбавленной водой из-под крана. Хотелось получить свои сдельные пару тысяч. Но вместо этого Суперборис привез алкоголь и красивую бабу семнадцати лет.

– Это Аня, это Женя, – сказал он, когда я в недоумении разглядывал их на перроне. Было очень жарко, на ней были шортики и футболка с вырезом. Я смотрел на красивые ноги, на татуировки и думал, чем все это закончится.

– Я бы хотела для вас раздеться, – сказала баба фрагментом моего трека. Суперборис времени не терял, его мозг не знал покоя. Он залез на ласт фм, изучил мой профиль и выбрал самую привлекательную из баб, которые когда-либо что-то писали на моей стене. После чего нашел ссылку на ее профиль «вконтакте», написал в личку и пригласил бабу познакомиться со мной.

– Это моя зарплата? Бабами и бухлом ты мне будешь платить?

– Почему нет? – сказал Суперборис и издал похабный смешок.

– Любовь началась с измен, – пробормотал я. – Ключевые слова, ключевые слова.

На следующий день я посадил бабу на маршрутку до Москвы, сел на стул на кухне и призадумался. Во-первых, не раскисать. «Изменила, пописала и забыла», – такую народную мудрость сообщила мне Оксана. Все-таки мне нужно было понять ее правила. Она слишком честна была, настоящая феминистка, которая бы никогда себя так не назвала, в то же время настоящая женщина. Как нам поддерживать равновесие между двумя мирами? Решил меньше рефлексировать, лучше убраться в квартире. В жаре гнили остатки вчерашнего вечера. Я врубил вентилятор на полную. Посидел на унитазе. В туалете горела флуоресцентная лампа, создавая мистическое настроение. Впервые я обратил внимание, что, помимо всего прочего, на обоях кем-то выведена строка из моей песни «владимир познер». ТБ или хозяин квартиры? Судя по всему, хозяин квартиры, потому что цитата не совсем точная.

Очень сложно поверить, что мир не продукт моей воспаленной воли, что он не сотворен моим параноидальным бредом. Собрать окурки, бутылки. Малолетки много курят, много пьют, оставляют много мусора. Как бы ни хотелось исправить ситуацию, но было уже поздно. Зачем я на нее повелся? И куда делся Суперборис? Я смутно помнил, что малолетка заставила его уехать на такси, но и после этого не сразу прыгнула в койку. Она долго мылась, потом капризничала, потом заставила меня сопровождать ее в ночной ларек, потому что ей необходимо было что-то съесть.

– Я марионетка, я марионетка, – пел я, вспоминая поутру эту упругую, но чуть ли не фригидную вагину.

Какая похоть, боже, зачем я пробирался через эту полосу препятствий. Когда мы оказались в постели, у меня уже не стоял от ебли мозгов. Но я пытался утрамбовать в нее вялый хуй, и это было нелегко, настолько тесно и сухо там было. Потом я долго нюхал ее промежность, целовал, дрочил клитор. Она стала источать приятный юный аромат. Я подсвечивал у нее между ног фонариком телефона «Нокиа», погружал в нее пальцы, дышал ею и дышал, пока опять не встал. Она меня манила, она была как капризная тупая кукла.

На столе лежал пакет, в котором Суперборис принес бухло, там еще оставалась банка пива. Я сделал глоток и передумал. Вылил ее в раковину. Еще в пакете лежали трусы, которые Оксана забыла у Супербориса после ночи нашего знакомства. Спасибо, Суперборис! Нашел же момент, чтобы вернуть утерянное моей бабой!

Я опять сел на стул и положил эти трусы себе на лицо.

– Прости меня, – сказал я в леопардовую ткань. – Больше такого не повторится.

Но оно повторилось еще раз и довольно скоро.

Хорошая, казалось бы, затея привела меня еще к одной измене. Оксана как-то обронила в разговоре, что хочет чилийскую крысу. Прибравшись в комнате, я почитал об этих зверях, нашел, где взять одного малыша. В придачу к нему шла маленькая клетка. Через пару дней я привез этого парня (Оксана хотела назвать его Толик, и я сразу стал так к нему обращаться) домой. Он пока был дикий и шуганый, но я все-таки выпускал его побегать. Потом ловил и закрывал. В клетке ему было тесно. Я написал объявление «вконтакте», что мне нужна клетка для чилийской крысы. Ответила какая-то девушка по имени Инга. Не знаю, как это произошло, но она убедила меня, что сама должна привезти клетку. Она работала недалеко от «Щелковской», я мог не париться.

Я посмотрел фотографию: некрасивое носатое лицо, похожа на говнаря. Бояться нечего, к тому же старше меня. После Сигиты я утратил интерес к женщинам старше себя.

Она сошла с маршрутки как какое-то извращенное сексуальное видение. Тело у нее оказалось что надо, Инга была в коротком платье и на каблуках. Совсем не похожа на свои фото. Королева говнарей в этом вечере.

Нос, конечно, оставался горбатым, а мне оставалось только горько вздохнуть.

Все было понятно. В платье и со здоровенной клеткой в руке. Приехала потрахаться с писателем. Я подхватил клетку, мы зашли в квартиру и выпили чаю.

– Хочешь накуриться? – спросила она.

– Я не курю уже несколько лет. Но ты кури, я пива попью, если ты угостишь.

– Угощу. Только сам в магазин сходи.

Я сходил. Она достала распечатки моих рассказов, степлером скрепленные в три книги, и попросила поставить три подписи.

Я поставил и сказал:

– Ну ладно. Чего ты ждешь, пошли в кровать.

Инга уставилась на меня.

– Почему ты так решил?

– А зачем ты приехала?

– Клетку привезти.

Хорошо, сказал я. Взялся пить пиво, она еще заварила несколько плюх. Потом предложила сделать мне массаж. Помассировав спину, сказала, что я могу трахнуть ее между грудей, если мне невтерпеж. Мне было втерпеж, но почему-то не отказался. Грудь у нее была очень хорошая, приятная, большая, крепкая. Я разошелся, превратился в зверя. Рот Инга старательно уворачивала.

– Нельзя, грудь – твоя.

Я кончил ей на шею и уснул. Проснулся ночью оттого, что Инга лизала мне зад, отдрачивая рукой. Я поставил ее раком и минут сорок ебал в темноте. Пот стекал по мне. От нее пахло взрослой пиздятиной. Решил, что пора, и резко, хлопком по заднице, дал ей команду слезть, поставил на колени и кончил в горло. С утра она сказала:

– Спасибо, что уделил мне внимание, – и уехала.

Этого хватило на какое-то время. На целых два года, после этих двух измен я держался ровно два года.

Я сидел у борделя, и мне было очень скучно, если не сказать грустно.

Мой друг, наверное, как всегда, не мог кончить.

Или вообще у него не встал.

А у меня все получилось.

Для меня это слишком просто.

Завоеватель, который мечтает о поражении, сидел я и пил свой сидр.

Достал блокнот.

И выписал все свои измены за прошедшие годы.

Друг все не шел.

Наверное, признавался азиатской шлюхе в любви.

У меня было время вспомнить, и, кажется, я вспомнил всех.

Все имена выписал в столбик, а если не знал имен, то писал город и примерную дату.

Друг был очень грустный.

У меня ничего не вышло, сказал он.

Мы взяли еще выпить и поехали в гостиницу.

Я закрылся в ванной, посмотрелся в зеркало – опухшая обезьяна с тяжелым взглядом – и сжег всех своих любовниц над унитазом.

Почувствовал облегчение.

Год заканчивался.

И я хотел войти в следующий – чистым.

Новым парнем.

Свежим парнем.

Без этого шлейфа.

Без лжи.

Без постыдных флешбэков.

Но все-таки пропустил одну позицию в списке.

Вечер и ночь, кажется, в Туле.

Да, все было так уютно, что не укладывается в понятие «грех».

Но волшебство работает только раз, и оно потеряно.

Сжег не до конца, копытце осталось.

Я зашел в телепортатор, но забыл снять козявку с-под носа.

10

Суперборису пришлось продать свой джип, чтобы откупиться от мусоров. Отделался условным сроком. Так лавочка по продаже поддельных тренажеров прикрылась. Я съездил в Казань, где с Маевским и музыкантами записал музыку для альбома «девять рассказов». Как раз вернулся, и началась самая жара, когда мы сводили этот материал с Суперборисом у него дома. У каждого по ребенку на коленях, и мы, оба ничего не смыслящие в звукосведении, пытаемся как-то слепить отвратно записанные инструменты. Хороший барабанщик, нормальный басист, сверху труба и скрипка, которые едва попадают в ноты. В качестве допинга у нас была водка, которую мы пили незаметно от жены и матери Супербориса, и сигареты «Золотая Ява».

Вечерами я на электричке доезжал две станции до Оксаны. Она очень поддерживала меня, не возражала, что я занимался творчеством вместо того, чтобы найти работу. Толик бегал в своем колесе, Оксана его кормила и была ему рада, хотя и уделяла этому парню не так много внимания, как я ожидал.

– Скоро у него будет друг, Габлик. Так что пусть ко мне сильно не привыкает, – говорила она. – Они ребята социальные, лучше им будет вдвоем.

У меня еще звучала кривая музыка в голове. Я ходил, и везде мерещились фразы и фрагменты собственного репа. Нужно было выпить, чтобы замедлиться. Мы курили сигареты и выпивали на кухне, перед сном я ставил демки Оксане.

– Если тебе не понравится, мне придется устроиться прямо в Щелково в «Пятерочку».

– Это хороший альбом, делай его, успеешь поработать. – В принципе она была достаточно деловая и умная, и я верил ей.

Оксана умела шить, рисовать, ей нравились хорошие книги, хоть она и читала не очень много. Оксана за словом в карман не лезла и не стала бы хвалить и поддерживать бездарность. Мне тоже казалось, что альбом стоит того, чтобы заниматься сейчас только им. Но все равно было стремновато. Чтобы хоть что-то приносить в дом, я аккуратно, понемногу продавал краденые шмотки через «вконтакте», также подворовывал продукты. Каждый раз, отвозя кому-нибудь в пакете джинсы, толстовку или курточку, я думал: все, это последний раз. Нельзя так поступать, потому что за это можно сесть в тюрьму, это уже уголовная статья. Но своих денег совсем не было, только долги, приходилось крутиться. Ко дню рождения отец прислал пару тысяч, да упал гонорар из русскоязычного журнала «Флорида», в котором я и многие мои друзья в ту пору публиковались. Также пришел авторский экземпляр – это издание существовало за счет рекламы, и собственный рассказ я нашел с трудом среди пестрых объявлений магазинов подержанных машин и стоматологических клиник. Но мне было приятно представлять, как русские эмигранты берут этот журнал, листают, ожидая своей очереди куда-то в офис или на прием к врачу, и находят там мой текст о сибирских гопниках и их пронзает ностальгия по утраченной родине.

Рассказ живет там, с другой стороны планеты, размноженный в количестве пяти тысяч экземпляров в бесплатном литературном журнале, который, как спам, раскидывается в русскоязычной среде.

Когда альбом был сведен и выложен в сеть, я начал ездить на собеседования. В такую жару непросто выйти из дома. Тягостный сон, на грани смерти. Отзывы на «девять рассказов» были очень лестные, об альбоме много писали. А я, восходящая реп-звезда, был по уши в долгах, пытался устроиться на работу; душные кабинеты человеческих ресурсов один за другим: магазины одежды, электроники, склады, офисы. Предварительно все было хорошо, мне обещали перезвонить, оставались формальности. Но не перезванивали или перезванивали и говорили, что не могут меня взять, так как я не проходил службу безопасности. В чем причина, мне было непонятно: я никогда не привлекался, не фигурировал в уголовных сводках. Может быть, существовал какой-то список, в который вносили неправильных людей.

Торфяные болота горели, Москва и область тонули в дыму. Люди в подмосковных электричках воняли и обливались потом. Трупы птиц валялись вдоль обочин. Доезжая до дома, я накрывался мокрым полотенцем и старался лежать, не шевелиться. Колесо для Толика мы снимали с конструкции, чтобы он не перегрелся, бегая в нем.

В августе и сентябре случились первые концерты, на которых я заработал немного денег. Я был очень рад положить какие-то купюры, пусть всего по четыре-пять тысяч, но заработанные собственным творчеством, в тумбочку под телевизором. Одно было не очень: обе моих любовницы пришли на концерт в Москве. Исчезните, думал я, зачем вы здесь. Оксана поглядывала на других баб с вызовом, может быть, догадывалась, что я с кем-то спал.

– Вот шлюха! – шепнула она мне, указывая на одну девушку, которая, кстати, предлагала мне себя в переписке. – Когда ты проходил мимо, она начала ловить твой взгляд, а ее подруга толкала ее в плечо. Шлюхи.

– Да ладно, просто бабы, такие же, как ты.

– Как ты сказал, паскуда?

Оксана постучала кулаком мне по лбу. Интонации у нее были шутливые, но я знал, что она может хорошенько вмазать кому-нибудь, изображая ревность. Было сложно понять, то ли ей просто «лихо», то ли она настолько увлеклась моей игрой в человеческие привязанности, что стала собственницей. Наверное, я сам был виноват. Я не успел оговорить правила, и мы действовали на ощупь, в каком-то призрачном компромиссе, который должен был устроить, но не устраивал обоих. Вместо этого мы постоянно нарушали границы друг друга. Но зато возникала страсть. Мы обнимались во сне, и я очень уважал ее.

Суперборис рассказывал, что Инга привязалась к нему, якобы помогая тащить клавиши после концерта, и показывала на меня – я шел за ручку с Оксаной:

– Посмотри, какая у Алехина аппетитная жопка!

– Лучше отведай моей! – сказал Суперборис.

– Ты чего! Я с женатыми не сплю! – ответила Инга, и опять: – Классная же у него задница.

Я поведал ему, что это не совсем фигура речи. Эта дама действительно любила жопки. Любила очко, как любят, допустим, мороженое.

Костя работал в конторе, которая называлась «Телемаркер». Все, что там требовалось от соискателя: более-менее грамотно печатать и уметь сидеть на жопе. Костя сказал, что освободилась вакансия, и осенью я поехал на собеседование. Контора располагалась в паре остановок от метро «Кунцевская», в современно оборудованных ангарах. Из Щелково путь неблизкий, но график был три на три, можно было покататься.

Я прошел мимо стоянки ржавых самолетов и поднялся по лестнице в офис. Помимо меня на это место рассчитывали еще мужик и девка. Добрая тетенька раздала нам распечатки А4, выдала ручки.

– У меня своя, – сказал я.

Она ласково кивнула. От нее исходило такое родное тепло, что я был уверен: работа у меня уже есть. Посмотрел на бумагу. Это был тест по русскому языку, несколько заданий. Слова-исключения, аббревиатуры, пропущенные буквы, расстановка запятых. В те поры я еще не все позабыл со школы – в одиннадцатом классе занимался с репетитором, перед тем как поступить на филфак, и такие тесты давались мне легко.

Я первым выполнил задание.

Потом мы ждали в коридоре. Добрая тетенька за двадцать минут все проверила, вышла и сказала:

– Женя Алехин – 88 баллов, – назвала двух других, у них было меньше.

Меня пригласили в кабинет, другие отправились попытать счастья в других местах, на других работах. Меня сфотографировали и выдали пропуск. Добрая тетенька расспрашивала: где учился? Почему не работаю по специальности? Чем бы хотел вообще заниматься? На этот раз отвечал честно. Специальность моя – кинодраматургия, неоконченное высшее, но писать сценарии особо не хочу. Хотел бы, чтобы мои книги печатали и публиковали. Хотел бы, чтобы можно было кормиться музыкой. Но и иметь нетворческую работу хотел бы тоже. Нужно отвлекаться, работать, пока не созрел как художник, простите за пафос. Три на три – это идеально, это то, что нужно именно мне. А если можно будет меняться и ездить в туры, то это вообще мечта, а не работа. Мы планируем выезжать пару раз в год на неделю-две с моей группой в путешествия по стране.

– Да, в кризис нелегко творческому человеку, – сказала она, чем меня совсем растрогала.

– Спасибо за понимание.

Никакого оформления тут не было, никакой службы безопасности тоже. Я просто расписался, что обязуюсь не снимать и не фотографировать на территории, где располагалась контора, на этом формальности были закончены.

– Поздравляю. Выходите послезавтра.

И я вышел.

Единственная проблема с этой работой была в сменном графике. Три дня работаешь с утра, потом отдыхаешь, потом три вечерние смены. Либо встаешь очень рано, либо ложишься очень поздно. Утренние смены начинались в 7:30, и мне приходилось садиться на электричку раньше пяти. Я никогда не мог уснуть накануне, а иногда вообще не спал все три дня. Режим мой был сбит с толку. Время вставать приближалось, и я не мог отключиться с Оксаной в кровати, но в дороге, под стук колес, поспать удавалось, и даже крепко. Холодало, путь до перрона пролегал через подмерзшую грязь вдоль бетонных заборов старого завода. Чтобы срезать путь, приходилось идти по рельсам, потом залезать на платформу, как безбилетнику. Я надевал куртку, шапку и две толстовки и, прислонившись к стеклу, задремывал в неотапливаемой электричке, потом проваливался в сон все глубже – до комы, и это был лучший час перед рабочим утром. Сны были очень плотными, насыщенными, как я их называю – творческими. Погружаешься на нижний этаж бытия и выстраиваешь там свой мир. Каждые две-три станции просыпался, как будто вылетая из тысячеметрового колодца на скоростном лифте, озирался по сторонам, не узнавая место, в которое вылез из ниоткуда, – казалось, что целые жизни отделяют меня от момента, когда я сел в электричку или когда выйду из нее. На Ярославском вокзале проходил мимо сонных охранников, кассиров, пассажиров, бомжей, мелких торговцев никому не нужной хренью. Пересаживался на метро, там уже смотрел легкие видения, обычно даже не садился, стоя, держась за поручень, позволял себе окунуть голову в полупрозрачную пелену.

Костя всегда запрыгивал в нашу корпоративную маршрутку в последний момент, а иногда и опаздывал. Мы отъезжали всегда в одно время, водитель никого не ждал. За опоздание полагался небольшой штраф, но сам я не опоздал ни разу за десять месяцев. Хотя случалось не выходить по болезни или из-за пьянки.

Длинные столы были усеяны компьютерами. Мы рассаживались, наливали в заготовленные чашки пакетированный крашеный мусор «Беседа» и принимались за работу. Сперва два часа ты отсматриваешь новостные сюжеты и монтируешь их: по сути, отмечаешь, где один ролик сменяется другим, пропуская рекламу. Пара нажатий клавиш мышки, полусонная концентрация. Просто смотришь ролик за роликом, жмешь кнопку. Смотришь, жмешь. Землетрясение, забастовка, президент России слетал в Казахстан, в городе Самарской области не хватает казенного оборудования, чтобы избавиться от атмосферных осадков. В Кемеровской области прорвало трубу. Найден труп. Суд над дочерью чиновницы, сбившей насмерть двух детей и скрывшейся с места преступления, закончился ничем. В мире пиздец. В Японии пиздец. В Украине скоро начнется пиздец. Россия – это пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец.

Потом какое-то время ты описываешь эти ролики. Один за другим тебе приходят сюжеты, выстраиваются в очередь, и ты как миленький прописываешь теги к каждому. Грубые ошибки: не упомянуть Владимира Путина или Правительство РФ или пропустить название города, о котором идет речь. Остальные теги не так значительны, но все-таки лучше быть внимательным, не пропускать ничего. Все персонажи, все места, все муниципальные заведения, все что угодно должно быть прописано. Чтобы человек, который пользуется платной подпиской на наш сайт, смог найти интересующий его сюжет. Если я или кто-то другой допускал несколько ошибок подряд, то редактор нашей смены Сергей подходил, садился рядом с тобой на стол и постукивал пальцами. Приходилось снимать наушники и говорить:

– Да, Сергей?

– У тебя третий сюжет приходит с ошибкой, будь внимательней.

А еще он мог сказать:

– У тебя все в порядке? Путина третий раз пропустил, может, морской капусты поешь?

Он шел обратно, и было как-то очень тяжело его выносить, я провожал его свисающие на жопе джинсы тихим проклятием. Всех он раздражал, не только меня и Костю. Это был зануда, который пытался писать в общем чате в таком духе: «У нас Новый год/День святого Валентина/женский день и т. д., так что позитифчекофф поболе! Давайте скинемся, и у нас будет стол, други!»

Но когда что-то касалось рабочего процесса, твоих ошибок, он зачем-то подходил, нависал над тобой вместо того, чтобы скинуть тебе правку в мессенджер. Его жена тоже работала тут, как и мы, описывала новости. Она носила шубу и почти всегда молчала. У нее была большая грудь. Поболе, поболе, думал я, сисег поболе.

В субботу и воскресенье, а также на праздники ставка была больше, а сюжетов было мало, и можно было писать реп, читать, смотреть кино. Я любил брать дополнительные смены в праздники. Иногда даже удавалось урвать и утреннюю, и вечернюю, и тогда работал пятнадцать часов, зато взлетал в шоколаде. На четвертый месяц удалось раздать все долги. Это было огромное облегчение, ради которого можно было терпеть Сергея. Также у нас начались репетиции, концерты макулатуры стали более-менее регулярными, сборы в Москве и СПб в районе двухсот человек. У ночных грузчиков тоже намечался новый альбом, но я там на этот раз выполнял роль второй скрипки: большую часть музыки сделал Михаил Енотов и тему релиза тоже задал он. Поиски бога, парня тянуло в сторону православия, он собирался креститься, и это сильно сказывалось на том, что он писал:

я живу и надеюсь / что когда кто-то войдет ко мне среди ночи / и разбудит словами умирает младенец / слабое сердце а ведь по всем приметам спаситель / я встану и спокойно отвечу мое возьмите / я встану и твердо отвечу мое возьмите / я встану и радостно крикну мое возьмите

Мне было ближе, когда Михаил Енотов был воинствующим веганом. Но он менялся, его интересовала душа. Теперь он часто говорил, что Антихрист тоже будет веганом. Я возражал, что Антихрист – это искусственный интеллект. Мы часто приходили к такому спору:

– Но разве у животных нет души? – спрашивал я.

– У них есть дух, но это не совсем то.

– Да вот же, посмотри на кота или пса. Как это «не то»? Оно самое, я чувствую то же самое, да, наверное, и в корове почувствуешь, если приглядеться. Есть душа у них, из того же материала, что душа человека, точно тебе говорю.

– Они не стоят перед выбором. Не могут совершить ошибку, понимаешь? – так говорил Михаил Енотов.

– Не вполне, – отвечал я. – Это все понятия умозрительные. Если бы я не знал, что такое «выбор» и что такое «ошибка», а сидел бы всю жизнь в загоне, у меня бы тоже не было души?

В первый месяц мне даже дали премию, так хорошо я справился. Однако во второй и третий у меня был очень плохой рейтинг. Видимо освоившись и научившись этой нехитрой работе, я быстро утратил интерес, потерял бдительность. Меня бы уволили, если бы не начальница, Очкастая Юля. Она случайно подслушала мой разговор по телефону в туалете и напросилась на наш с Костей концерт. Она загуглила меня и стала моей читательницей. Это было приятно, хотя и несколько неудобно – я часто дрочил в туалете, представляя, что мы с ней шпилимся, и мне хотелось думать, что она делала так же. Либо же просто испытывала сестринскую симпатию, это как минимум. Но мне все-таки нравилось верить, что вообще все, кто там работал, кроме редактора Сергея, дрочили хотя бы раз в день, потому что иначе от такой скучной работы можно было сойти с ума. Только дроча в туалетах офисов, можно вернуть себе себя.

Костя, кстати, был чемпионом по количеству описываемых сюжетов. Он погружался в какой-то транс и прописывал теги с рекордной скоростью. Пока другие делали 50–60 роликов в день, он запуливал под две сотни. Ошибок у него тоже было много, но качество он заменял количеством и почти всегда получал премии, которые как раз покрывали штрафы за опоздания.

В туалете мне не давали покоя воспоминания о Малолетке и Инге. Я был в плену этих двух случек, даже думал, как мне снова устроить с ними встречу и секс. Но когда я кончал в туалетную бумагу и бросал ее в унитаз – наваждение отпускало. Мне снова хотелось ехать домой, к Оксане и Толику. И к Габлику, теперь у нас жили две чилийские крысы, два питомца. А также в Щелково у меня появились хорошие друзья – друзья Оксаны и ТБ приняли меня в свою тусу. Там был Леха-киноман, Леха-гедонист и Сашок-стоматолог.

Рыжеусого психа Сашка я искренне, как родного брата, полюбил. Он знал и уважал свое дело, даже среди пьянки мог залезть тебе в рот и начать рассматривать зубы, шутя при этом про говно. Мир Оксаны и ее друзей – это был новый мир, и не хотелось променять его на мелкие интрижки. Я садился за рабочий компьютер после такой туалетной дрочки и испытывал досаду. Почему нельзя быть увлеченным только одной бабой, черт возьми? Почему у тебя возникают родственные чувства, но страсть переходит на других? Как-то в конце лета мы ездили с Оксаной в Петербург, я часто вспоминал этот эпизод. Мы с Валерой Айрапетяном и его любовницей, а вернее уже гражданской женой, Магдаленой, гуляли и пили пиво на улице, и была хорошая погода. И вдруг Валера обнял нас как своих детей, посмотрел на меня и Оксану, с которой в тот день только познакомился, и сказал:

– Сынок, тебе надо на ней жениться!

Он был мудр в таких вещах, и эти слова запали в душу, несмотря на то что парень сам недавно бросил свою законную жену, перестал жить в одном доме с тещей и дочерью, чтобы уйти к роковой сумасшедшей бабе, которую теперь ревновал и с которой теперь вел настоящую войну. Но это тело, оно ведет нас к смерти, оно хочет одновременно размножиться и познать тайну ада чувств. Тело Валеры выдавало такие же сомнительные приказы, как мое тело выдавало мне.

От многих издательств я получал отказы или смутные обещания. А потом неожиданно мой первый роман (а вернее, большая повесть) понравился редакторше из крупнейшего «Эксмо» – распечатку передал мой приятель Сергей Самсонов, пишущий очень толстые и очень великие книги. Может быть, помогла его протекция, а может быть, чем-то я попал в душу этой странной, высокой и неуклюжей, совершенно лишенной вкуса молодой женщине. Мы с Самсоновым отпраздновали мой триумф, хорошенько набухавшись, а еще я украл для него комплект модных шмоток, чтобы он не выглядел как все писатели. Он очень преобразился.

Редакторша занималась огромным количеством русской прозы от, собственно, Самсонова до Пелевина, хотя была всего на год старше меня. Еще пара моих знакомых были у нее в обойме, отзывались о ней сдержанно. Наверное, она была шишкой в тухлом мирке современной русской литературы, но, повторяю, сама в литературе, которую курировала, редакторша не понимала ничего.

Наверное, просто в таких обоссанных защеканских заведениях, как издательство «Эксмо», не надо обладать профессиональным талантом, а надо уметь выживать: быть жополизом, подлецом и чиновником. Тогда будешь расти вверх и вширь, вести проекты. Сначала вешай авторам лапшу на уши, потом сри им в тарелку. Во всяком случае, так редакторша работала со мной:

– Ты теперь, Женя, станешь частью нашей семьи! Замечательная книга, и спасибо Сереже, что проявил инициативу. Это блистательная, Женя, инициатива.

Вот таким бредом меня кормили, и я его наворачивал за обе щеки, не понимая, во что ввязался.

Чтобы увеличить объем, я докинул в томик еще две повести, и мы с редакторшей выбрали название «Третья штанина». Обложки обычно в «Эксмо» были плохие, но мне они неожиданно сделали такую, которую я полюбил, кирпичного цвета. На задник пошли слова о моем творчестве, когда-то сказанные поэтом со статусом «живой классик» Сергеем Гандлевским, фрагмент рецензии музыкального критика Александра Горбачева, и еще я предложил свою любимую реплику Зоберна обо мне:

«Господь любит его, за это я ручаюсь лично».

Так мы завлекали потенциального читателя. Весной книга вышла. Перед работой я поехал в издательство забрать авторские экземпляры. Перед тем как зайти в кабинет редакторши, я выдавил прыщ в туалете. Мы поговорили, она раз пять пожала мне руку, поздравила меня и сказала:

– Жду следующую книгу!

– Книга готова.

– Высылай. Буду, Женя, читать. Надеюсь, что она будет так же хороша.

– Намного лучше.

Все это время она пялилась на кровь, потекшую у меня из прыща, и даже ничего не сказала. Я хотел дотянуть до метро, но сел прямо на улице и принялся листать книгу. Неужели это происходит, вот она, что я должен испытать? Потом я прочел аннотацию на третьей странице. Сразу же читателя встречали две грубые опечатки. Я ведь заметил их еще на уровне подготовки книги. Голова кружилась. Я позвонил редакторше и затараторил в трубку.

– Почему это не исправили? Это же пиздец! – взвыл я.

– Женя! Я извиняюсь, – сказала она. – Этот человек больше, Женя, с нами не работает. Все, что я могу сказать.

– То есть ты хочешь сказать, это верстальщик виноват? Он не вставил?

– Просто пойми, такое случается. У нас много, Женя, работы, много писателей.

Я поехал в «Телемаркер» и в метро перечитал половину повести «Границы первого уровня». У меня была с собой ручка, я начал нервно чиркать на страницах, писать гневные комментарии. Господи, сколько новых косяков они туда добавили. Мне нужно было читать текст с лупой перед тем, как одобрить гранки. В толстых журналах тебе обычно присылают правки на согласование. Тут же, в издательстве, делали хитрее – присылали тебе готовый пдф, чтобы ты сам сверял каждое предложение. Всего этого я не знал, думал, что правка заключалась только в исправлении ошибок, но теперь заметил, что исчезли некоторые удачные фрагменты. Но что больше всего бесило: тот, кто работал над текстом, переписал некоторые моменты и добавил стилистических ошибок. Я убрал книгу в рюкзак и вышел из метро.

Пришло эсэмэс-сообщение. «Что у тебя с лицом?» – писал Зоберн.

У меня случился приступ паранойи. Я нагнулся, потер рожу и заметил кровь. Так они что, сейчас, как два демона, обсуждают меня? Он вылез у нее из-под стола, где отлизывал ей, пока она вешала мне на уши, что ждет мой новый шедевр, и настрочил это послание? Она все встречи со мной обсуждает с Зоберном? Или, может быть, у них там какой-то секретный чатик сволочей-издателей?

«Что за тупые игры?» – ответил я.

«Волнуюсь за тебя, почему у тебя кровь, кто тебя бил?» – не унимался этот великочленный чертила.

На работе я написал редакторше гневное письмо. Сюжеты в этот день описывал я из рук вон плохо, Сергей дважды подходил ко мне.

– Извини, – сказал я. – У меня праздник, книга вышла.

Она лежала на столе, рядом с клавиатурой.

– А. Но сейчас ты на работе.

– Да, ты прав, – отодвинул книгу за монитор.

Только через два дня пришел ответ от редакторши. Она все валила на Зоберна. Прости, мы с ним больше никогда не будем, Женя, общаться, он настоящий сатана, бла бла бла, а я – невинная, Женя, жертва. Пизда, нет?

Московская презентация проходила в моем любимом тогда «Сквот-кафе». Можно было рядом выпить пива и съесть чебурек с картошкой в советской чебуречной, а потом идти на саундчек. Так я и сделал. Пришло много друзей, выступали обе мои группы, а также сайд-проект басиста Маевского – «группа Энергия». Пока люди входили, я сидел за столом, подписывал и продавал книги. Не очень приятное это дело – продавать свою книгу, которую уже возненавидел. Но пришлось закупать по оптовой цене, не отменять же мероприятие.

– Здравствуйте. Кому подписать? Простите, но в этой книге много опечаток. Надеюсь, вам все равно удастся получить удовольствие, – оправдывался я перед каждым читателем.

Выступили хорошо, я приметил пьяную Малолетку. Она хотела обнять меня, я подарил ей книгу и поцеловал в щечку. Потом что-то происходило, я выступал, Оксана куда-то пропала. После концерта я пошел ее искать, но не нашел. Сашок-стоматолог ошивался в гримерке, я спросил, не знает ли он, что случилось. Он сказал:

– Блядь, Оксана плакала и орала, ничего объяснять мне не стала.

Я вышел на улицу, пытался набрать ее, но она скидывала. Тогда набрал ТБ, которая, я думал, была с Оксаной. ТБ ответила:

– Там как-то всплыла твоя измена. Сегодня, наверное, не звони.

Кругами я ходил по клубу, выпивал с кем-то, мысли путались. Я не понимал, что произошло. К концу вечера я был пьян в жопу, но у меня появились сведения: моя малолетка выцепила клавишника «группы Энергия» у туалета, пока я был на сцене, и упала ему на уши.

– Представляешь! – орала она. – Алехин ебал меня, пока Оксана была в Абхазии! А потом она вернулась, и он больше не видится со мной.

Он пытался отделаться, но она вцепилась и делилась подробностями. Так же громко, чтобы, наверное, все вокруг расслышали. Главное, кто расслышал – это Оксана. Она как раз сидела в кабинке, и весь диалог ее оскорбил не столько фактами, сколько тем, что грязный рот Малолетки произносит ее имя. В какой-то момент я столкнулся с Малолеткой, она была пьяна и продолжала пиздеть что-то невразумительное. Я схватил ее за шею и сказал:

– Если не завалишь свое мурло, не спрячешь его подальше – через десять лет превратишься в больную старуху. Ты будешь сидеть на антидепрессантах после попыток самоубийства и вспоминать свою тупорылую лихую молодость как начало кошмара. Ты понимаешь меня? Тупой своей башкой можешь услышать?

– Я тоже рада тебя видеть, подари еще книгу, а то я потеряла, – ответила она. Толкнул ее так, что она повалилась на какой-то диванчик. Хотелось душить. Она улыбалась, и злые огоньки плясали в глазах Малолетки. Впервые в жизни был так близок к тому, чтобы избить бабу. Сашок поднял меня за поясницу.

– Ты че, Женек, успокойся. Помиритесь вы с Оксаной! Пошли выпьем и в Щелково поедем.

Ночевал у Сашка, а потом она пришла, чтобы выяснить все подробности. Оксана сидела на качелях во дворе, я рассказал все, что вспомнил. Потом она подумала, поворчала, сказала «ладно».

– Что «ладно»?

– Ладно, пойдем.

Мы заехали домой, переоделись, а вечером у нас был поезд в Петербург. Там, в музее современного искусства «Эрарта», должна была состояться вторая презентация, на этот раз без музыки. Нужно было выступить перед читателями, почитать отрывки, продать книг.

Мы курили в тамбуре, смотрели в окошко, когда Оксана сказала:

– Пойдем, – и повела меня в туалет.

– Что ты хочешь?

– Чтобы ты жестко меня выебал, – так она сказала. Мы занялись сексом, поезд качало, в туалете плохо пахло. Она сидела на раковине, смотрела мне в глаза, произносила грубости, но была нежна. Мне было грустно, я не мог ничего поделать с грузом измен, но это и распаляло. Попытался кончить в унитаз, но не успел развернуться и брызнул на Оксанины волосы.

– Пусть так и останется, – предложил я.

– Да вообще срать.

Мы постояли в тамбуре в обнимку, потом немного опохмелились и легли спать.

Текст книги – что паук, который живет внутри.

Отбирая и все, что происходит снаружи.

Я барахтаюсь в паутине прошлого, настоящего нет.

Пока еду домой на спущенной шине.

Исправляю ошибки десятилетней давности.

Пока завариваю лапшу.

Обновляю забытый диалог, когда знакомлюсь с официанткой.

Паук хочет жрать, я его кормлю оживающими воспоминаниями.

Поэтому здесь оставлю лишь куклу.

Она тебя встретит после работы.

Пойдет с тобой погулять.

Вступит в сексуальную связь.

А сам я пока посижу в машине времени.

Поработаю еще разок на всех тех ненавистных работах.

Может, когда я вернусь, у тебя уже будут дети от куклы.

Может быть, тут уже сама завертится новая жизнь.

Ничего, играй пока с куклой.

Разберусь с пауком и либо вернусь, либо выползет он.

11

Костя нашел работу по специальности – редактор новостного сайта. Там и зарплата была хорошая, и делать ничего не нужно было, и никто его не штрафовал за опоздания. Такая удача случается раз в жизни, и у него начался хороший период. Два месяца я катался один в «Телемаркер», дрочил там свой мозг, сидя за клавиатурой, и свой хуй, стоя в туалете. Малолетка и Инга так и не выветривались из головы. Новых баб, к счастью, в жизни не возникало. Зато возник один шизофреник, Женя Гуревич, молодой писатель, победитель шоу для детей-интеллектуалов, поклонник нашего творчества. Он предложил мне работать в несуществующем клубе. Мы съездили на «Артплей», он показал мне ремонтирующееся помещение.

– Через две недели мы открываем клуб, и я хочу, чтобы ты стал арт-директором. Ты сможешь выходить на работу, когда захочешь, сможешь продавать тут свои книги, сможешь выступать тут со своими группами и привлекать других музыкантов. В общем, тебе понравится.

Мы ходили мимо рабочих, которые красили стены и долбили старую плитку.

– Здесь будет бар. А здесь будет сцена. Звук будет отличный.

Он приводил какие-то цифры. Сколько уже вложено в это, в то. Как он будет продвигать клуб, в каких СМИ появятся отзывы о моих концертах. Короче, парень поимел меня своим языком, и я сказал ему «да». Меня пугало и радовало только одно: если я буду работать в клубе, слишком много девчонок будет проходить мимо, без надзора я либо научусь не реагировать на них, либо погрязну в левой ебле и потеряю отношения. Но это риск, это шампанское.

Так я ушел из «Телемаркера», хотя там была маза перевестись на новый график и работать только вечерами. Но взвесив все, решил, что нужно двигаться дальше, вдохновляться новой работой. Мы с Оксаной съездили в гости к моему отцу в Кемерово, а когда вернулись, Гуревич лепетал что-то невнятное. Время шло, становилось понятно, что я сел в лужу. До осени перебивался: получил гонорар за порнографический рассказ, вышедший в газете «Еще», за рассказ, вышедший в толстом журнале, запоздалый гонорар из издательства. Также был тур на несколько украинских городов и концерт в Минске, и отовсюду удалось привезти немного денег. Конечно, если бы не Оксана, мне бы пришлось воровать еду. Я всегда оставался в легком напряге, подсчитывал, сколько примерно я ей должен, как я буду с ней расплачиваться, если кто-то из нас бросит другого. С такими мыслями я наткнулся на объявление Ашота Аршакяна у него в жж: «Требуется человек, который умеет писать и разбирается в политике. Работа временная, три месяца. Зарплата 80к. Работать придется без выходных или почти без выходных в ближнем Подмосковье».

Понятно было, что это что-то связанное с выборами. Я думал: звонить ему или не звонить? Прошли сутки, он снял объявление. Наверное, нашел кого-то, решил я. И, как только я так решил, Ашот сам мне позвонил. Это был одногруппник Олега Зоберна, парень, книгу которого он в итоге издал вместо моей в качестве «самого слабого звена» своей книжной серии «Уроки русского». Ашот любил курить траву, есть любые таблетки горстями, пить пиво, вино и водку, женщин. Вроде бы одно время даже питал слабость к спайсам, и у него даже был рассказ «Спайсы». Но он меня удивил трезвым голосом и рассудительными интонациями.

– Короче, я знаю, что тебе очень нужны деньги, – сказал Ашот.

– Это очень лестно, что ты мне такое предлагаешь. Но я совсем ничего не понимаю в политике.

– А кто в ней понимает? Политика – это как пытаться…

– …выебать кота в сраку! – закончил я.

– Ну вот, а говоришь, не разбираешься. Короче, приезжай, я тебя жду. Не хватает одного человека.

– А на кого работать? Если на «Единую Россию», я пас.

– Никакой «Единой»! Кандидат беспартийный, выдвигается от «Справедливой России». С нами в команде коммунисты и ЛДПР, топим нынешнего мэра.

– Звучит нормально. У меня уже забито три концерта на конец осени. Смогу взять выходные?

– Согласуем заранее.

– Тогда еще один вопрос. Если мы в нем сойдемся, ящик пива, и ты нанял!

– Ящик пива с тебя! Давай вопрос, Алехин, не еби мозги.

– Сходишься ли ты со мной в том, что наш друг Зоберн – мудак?

Ашот рассмеялся и сказал:

– Думаю, в этом вопросе все человечество с тобой согласится!

Через день я приехал в штаб. Мне вручили кучу страниц ознакомительного текста, и первые два дня я только и делал, что читал о проблемах города Дзержинский. Информации было на удивление мало, одни рефрены – наверное, так начальник нашей кампании гипнотизировал своих работников. Мэр Плешаков плохой, он коррупционер, карьер «Зил» засорил, город обокрал, и теперь город гниет, а вот наш кандидат П. – человек выдающийся, чистый, у него свой бизнес, и он тратит деньги на город. Он не ворует у города, а инвестирует в него. Воспитал отличных детей, получил два высших образования, не пьет, спорту не чужд. «Единая Россия» падает лицом в грязь, давайте объединимся, коммунисты, либералы, свободные от политических взглядов люди и прочие индивидуалисты, онанисты. Нужно победить.

Что ж, действительно, подлая и грязная работенка, мне придется торговать своим талантом – умением складывать слова. Меня, честно, интересовал только один вопрос: кому-то из этих двоих людей, действующему мэру и нашему кандидату, доводилось лично, физически устранять конкурентов? Чем они занимались в девяностых, какой деятельностью? Об этом информации начальство не давало.

В течение недели сформировался мой круг обязанностей. Поскольку я учился во ВГИКе (не важно, на каком факультете!), мне доверили зеркальный фотоаппарат, на который я фотографировал незаконную агитацию наших врагов. Они часто использовали больницы, административные здания, школы – места, в которых нельзя было размещать плакаты, – для своих предвыборных целей.

Все перечисленные объекты мне периодически приходилось объезжать с водителем, делать снимки и скидывать их юристу. Также Ашот мне всегда поручал писать рерайты, – а это и был основной контент. Мне просто выдавали статью, которую уже подзабыли. Либо восхваляющую нашего кандидата, либо обливающую помоями действующего мэра. И я переписывал это своими словами, чтобы можно было опять пульнуть в соцсети и поисковики.

Интервью обычно Ашот брал сам, но мне приходилось их расшифровывать. У начальника штаба, у кандидата, у жены кандидата, у избирателей. Ашот был не очень хорошим интервьюером. Интервью с женой кандидата он просто завалил так, что мы ничего не смогли сделать:

– Была же какая-то лавстори? Расскажите.

– Вы с ума сошли? Зачем я буду рассказывать нашу лавстори? Избирателям понравится, как он ушел от первой жены ко мне?

Зато Ашоту удавались умилительные тексты. Например, у нас в штабе жил кот, и из-под пера Ашота вышел замечательный сентиментальный и пошлый текст о том, что город Дзержинский «и есть сейчас этот рыжий оборванец, которому нужен хозяин. Заходите к нам, погладьте его». Мы исправляли друг за другом ошибки, редактировали. Потом за дело бралась Елена, жена начальника кампании. Она почему-то меня невзлюбила, хотя я писал больше других.

– По глазам видно, что жопу лизать не умеешь, – негодовал Ашот.

Еще с нами работал медленный парень Игорь, как и Ашот с Зоберном, выпускник Литературного, и его как раз полюбило начальство, потому что он был милый, но я не помню, чтобы он закончил хоть одну статью и чтобы она притом была опубликована в наших газетах или на ресурсах. Зато он все время писал и писал, как медленная и очень надежная машина, потом Ашот велел править, Игорь правил и правил.

Теперь я думаю, что ему отводилась роль талисмана, расслабляющего пупса. Он был большой, добрый, с легким свистящим дефектом речи. Мы ходили на обед в столовую, и я зачем-то начал есть рыбу. Все равно я продал душу дьяволу с этой работой, думал. Так пусть животные умирают в муках, это просто ад.

Вот и умер – Толик, старшая чилийская крыса. Только их отношения с Габликом наладились, они подружились, перестали драться и унижать друг друга. У них принято – если два самца живут вместе, – чтобы один проделал жестокие ебальные движения, не важно, попадая или нет в задницу. Но, короче, как в борьбе: тот, кто оказался на лопатках, больше не рыпается. Иерархия установилась, Толик стал главным, они общались друг с другом, а с людьми неохотно, и казалось, проживут восемь лет или сколько там им отведено. Все было спокойно. Но не сложилось. Оксана нашла новое жилье – недалеко от своей работы, на станции «Академическая», ей сдала квартиру женщина с работы. Получилось очень недорого, Оксане опять повезло и дальше будет везти с жильем. В один вечер я отпросился пораньше, проехал из одного пригорода в Москву, потом в другой пригород, и мы перевезли вещи и клетку с грызунами. Видимо, в дороге Толик перенервничал или его продуло, и он заболел. Этим омрачился переезд.

Несколько дней Толик не ел и вспух. Я почти всегда ночевал в Дзержинском, на съемной квартире для сотрудников, куда Оксана приезжала в свои выходные дни. По будням мы созванивались, обсуждали здоровье Толика. Габлик не подходил к нему, ел нормально.

Толик сидел в углу клетки. Оксана вызывала ветеринара, но тот лишь посоветовал через шприц вгонять в пасть Толику средство от гастрита в надежде, что его желудок заработает.

– И молиться звериному богу? – предположил я.

– И молиться, – согласилась Оксана.

В тот вечер я шел с работы мимо монастыря по этому тихому городу, и слезы катились в ноябрьскую темень. Люди переживают этот опыт в детстве, да. У меня была одна крыса, когда мне было двенадцать. В сорокасемиградусный мороз в моей родной Сибири у нас так плохо топили, что она замерзла насмерть и у нее вылез красный геморрой. Теперь я косвенно буду виноват в смерти еще одного грызуна. Не говоря о рыбе, которую начал есть.

Чтобы похоронить Толика, я купил лопатку в цветочном магазине. Мы положили тельце в коробку из-под мобильника и пошли к ближайшему от дома пустырю. Среди желтых листьев и засохшей травы нашел, как мне показалось, уютное место для могилки. Было совсем темно, капал мелкий холодный дождь.

Оксана подсвечивала.

– Скажи что-нибудь.

– Толик был хорошей крысой дегу. Один раз он прокусил мне палец, когда я разнимал их с его другом Габликом. Потом он заболел и умер. Прожил он на этом свете полтора года. В следующей жизни, возможно, он поднимется на ступень выше, станет собакой, человеком, а может быть, даже социальной сетью.

– Что за бред? – Оксана засмеялась, но я слышал всхлипы.

– Прости. У меня есть теория, что социальные сети – это следующее, после человека, на лестнице эволюции создание. То, что в пищевой цепочке выше нас.

– Копай давай, – она протянула мне коньяку.

Глотнул, меня замутило. Не пил коньяка с тех пор, как мы с Лидой друг друга обоссали. Воспоминание всплыло и опошлило мое горе. Я принялся копать лопаткой. Завоняло говном. От вкуса коньяка и запаха я немного блеванул рядом с выкопанной могилкой.

– Ты чего, родной? – спросила Оксана. – Ой, ты чего блюешь-то, хахаль мой?

– Подсвети сюда, пожалуйста.

Я испачкал правую кисть в дерьме. Воняло очень сильно, наверное, говно человека, а не собаки. Вспомнил, как мы с Сигитой хоронили щенка четыре года назад, вот так время пролетело – снова я гробовщик.

– Ладно, клади его. Я поищу лужу поглубже.

– Лопатку тоже помой.

«За дело! Городу нужен новый глава!» и баннер с отрывным числом «До выборов осталось (58) дней» встречали на входе в штаб. Можно было пить чай, воду из кулера, есть печенье, даже ходить за пивом. Ничего не возбранялось, кроме одного – сидеть «вконтакте». Хотя там тоже приходилось вести один паблик, но на всякий случай жена начальника все равно меня ругала. Я дописывал очередной текст, кидал флешку в Ашота, сидевшего напротив, он правил ошибки и пускал в работу.

– Теперь пиши от ЛДПР, – говорил Ашот.

– Не могу, брат. Могу только от КПРФ. А еще давай грязи на Плешакова.

– Хитренький, это я сам хочу.

Так мы переругивались, но все равно от лица ЛДПР я ничего ни разу не написал. Я понимал, что это просто этикетки, одно и то же говно под разной вывеской, но зачем-то топил за какие-то лицемерные принципы.

– Пойми, я коммунист, Ашот. Я ненавижу частную собственность, а мой друг Михаил Енотов вообще говорит, что поэт не может быть либералом. Поэтому я должен писать от лица коммунистов!

Он сдавался. Я начинал выдавливать из башки, как бесконечный прыщ, очередной бесполезный наполнитель сети и листовок: «Дорогие жители города! Партия власти называет себя Партией Реальных дел, но мы, народ, прозвали их партией Жуликов и Воров…»

В это время Ашот бомбил: «Друзья! Я, Алферьев Игорь Игнатьевич, кандидат от ЛДПР, призываю вас обязательно прийти на выборы. Жулики и воры думают, что им все сойдет…»

Когда я дописывал, сразу врубал «вконтакте» и начинал с кем-нибудь переписываться. Жена начальника жаловалась Ашоту, наконец он не выдержал и вывел меня покурить на крыльцо.

– Пожалуйста! Не забывай, сколько нам платят! Платят нам не за работу, а за облизанные жопы, ты же понимаешь.

– Я лижу их, когда пишу эту ахинею. Знаешь, как стиль быстро портится? Как тупеешь от такой ежедневной работы?

– Да знаю я это все. За месяц ни одного рассказа не написал. Хочешь уволиться?

– Может быть.

– Давай, хуярь. Меня уже Елена Михайловна задрочила тобой.

– Так покажи ей мои статьи. Скажи, что я работаю больше всех.

– Да ей это не надо. Приди в себя, просто не открывай ничего, кроме ворда.

Мне очень хотелось посмотреть, чем все закончится. И я взял себя в руки, ладно, сказал я. На работе буду открывать только ворд. Этих денег мне хватит, чтобы оплатить квартиру на полгода. Оксана уже взяла путевку в Таиланд. Так что я проглатываю свою гордость. Я пошел в туалет и хорошенько выдрочился, представляя, как шпилю в зад жену начальника. При этом ноги прилипали к плитке, лютое моющее средство разжижило подошву, обувь моя медленно таяла. Когда вышел из толчка, направился к жене начальника. Представляя ее, измученную сексом, я сказал:

– Ашот со мной поговорил. Я прошу меня извинить, Елена Михайловна. Постараюсь работать еще лучше.

Она внимательно посмотрела мне в глаза. Не увидела ли там чего? Например, свое голое отражение? Жаркая скачка, растрепанные волосы, капли пота, белые хлопья у себя на щеках.

– Садись. Я тебя слышу.

Я сел. Что ж, ворд так ворд. Я решил так: сколько бы работы ни было, каждый день, раз уж у меня нет выходных, я буду писать новую книгу. Вдохновившись мемуарами Стивена Кинга, подобрал для себя ритм: тысяча слов в день. Так, благодаря жене начальника, я впервые стал «профессиональным писателем». Я звонил Маевскому и говорил, что книга продвигается. Мы придумали, что начнем издавать книги на лейбле «Ил-music», где до этого Маевский напечатал диски макулатуры и ночных грузчиков. Он подыскивал типографию в Казани и деньги на тираж. Скинемся, сказал я. После этого сама работа больше не имела смысла. Я писал сорок минут повесть «Камерная музыка», а потом тратил двадцать минут, чтобы быстренько отписаться от Ашота. Наш третий штатный писатель Игорь так и сидел в углу, кажется, целый месяц он писал биографию кандидата. Мы его особо не дергали, пупса. Жизнь закипала, агитаторы вокзальными толпами околачивались в офисе, им надо было платить небольшие деньги, инструктировать их. Иногда избиратели приходили с жалобами и просьбами. Надо было наливать им чай, выслушивать, а потом забывать этот бред. Бабушки, бабушки, бабушки. Звонили, встречали на крыльце и в столовой. Но я писал «Камерную музыку», историю своей группы – макулатуры, чтобы продавать эту книгу на концертах. Поэтому все стало легче. Я был так окрылен, что у меня получается, что перестал думать о бабах и о том, что работаю в одном из сатанинских филиалов за бешеные деньги. Повесть была очень плоха, но я не понимал этого.

В декабре я решил съездить на вручение литературной премии «Дебют». Мы сидели в огромном зале, приятель выбил мне и Оксане места. В это время на киноэкране транслировалось видео, сделанное финалистами. И вдруг я увидел Лео.

– Это мой кореш! – шепнул я Оксане.

Лео был в тюбетейке, изображал из себя узбека по имени Равшан. Рассказывал, как начал у себя в кишлаке писать первые рассказы и о том, что космос начинается у него в голове. Я засмеялся на весь зал. Потом финалисты вышли на сцену.

– Лео, я болею за тебя! – крикнул я. На меня оглянулись некоторые зрители в костюмах. Это очень роскошное мероприятие, но мы были подшофе.

– Давай где-нибудь переждем и подловим твоего друга, – сказала Оксана.

В коридоре мы встретили очаровательнейшего из людей – писателя Дмитрия Данилова. Он напоил нас вином. К сожалению, я узнал этого писателя с подачи Зоберна, но это не мешает Данилову быть моим кумиром. Привет, Дима! Короче, он напоил нас вином, и потом мы вперед других пошли в буфет, чтобы там дождаться Лео. Я болел за него, но знал, что премию ему не дадут. Там командовала всем Ольга Славникова, женщина, которая еще у Бориса Рыжего в мемуарах фигурировала как человек, который говорит: «Надо публиковаться в „Новом мире“, это престижно». То же самое слышал от нее я. В общем, она терпеть не могла таких, как я, или таких, как Лео. Кажется, мы с ним единственные финалисты премии «Дебют», которых ни разу не позвали на международные книжные вылазки. Если она чувствовала что-то настоящее, никогда не давала этому ходу.

Но я запизделся. Вот о чем хотел сказать. У входа в Буфет стояли Сигита и режиссер Ваня. Я схватился за Оксанин рукав:

– Это она.

– Кто «она»?

– Что мне делать? Это Сигита.

Оксана толкнула меня и сказала:

– Привет, я Оксана!

Так мы стояли с ними, с Сигитой и Ваней. И обсуждали рассказы Лео, обсуждали его псевдоним Равшан Саледдин и то, что он точно не получит премию. Потом я помню смутно, я обнимался с Лео. Уже из дома кричал ему в трубку, что издам его книгу в следующем году. А потом, уже дома на «Академической», Оксана говорила мне:

– Из-за этой бабы ты переживал? Этого толстяка ты хотел отпиздить? Об этом ты жалел столько лет?

– Да, да, да! Все да! – говорил я, закутываясь в одеяло. – Мне нужно утреннее пиво, оставь мне утреннего пива.

– Ты расколдован, – сказала Оксана.

Мы попытались потрахаться, но были слишком пьяны. Встать мне пришлось в шесть утра и ехать в штаб. Ашот злился, что ему самому не удалось отпроситься на вручение «Дебюта», он вчера задержался и сегодня велел мне выйти раньше. Я купил банку в круглосуточном у метро, надо было слегка подлечиться.

– Ты где был сегодня? Спал в углу?

– Спал в углу, да.

– Ты вообще идешь завтра на какой-нибудь участок?

– Я запасной, иду, но как журналист.

– А меня от ЛДПР заставили идти, вот жопа.

– Да какая разница. Это просто работа. Не парься вообще. Вина выпей лучше.

– Бля, что с квартирой?

– А че такое?

– Ты че тут делал, босс?

– Да все нормально.

– Нас же не рассчитают теперь.

– Гардина сама упала.

– А кокос сам разбился тоже?

– Кокос я разбил. Он валялся на шкафу, и я решил его разбить.

– Ты накуренный был?

– Я даже не ночевал тут. Просто зашел вчера вечером отдохнуть. Игорь уехал, и я решил провести время в одиночестве. Не гунди, Алехин. Будешь вино?

– Один глоток только если. Хотя не буду. Позже, когда помоюсь, перед сном.

Обычно Ашот ездил ночевать в Москву, к жене и ребенку, но перед выборами остался в Дзержинском. Я слышал невнятное бормотание из его комнаты. Избиратели подарили нам канистру домашнего вина. Я лежал и не мог уснуть. Дверь распахивалась, Ашот выходил со стаканом и шел на кухню.

– Возьми ее себе, пока я вино в раковину не вылил, – приказал я.

– Не возьму. У тебя есть феназепам?

Феназепам у меня был.

– Он тебе не нужен.

– Алехин, он мне нужен. Пожалуйста, я тогда точно-точно не буду мешать тебе.

Потянулся к рюкзаку, достал стандарт и кинул Ашоту, как собаке. Он буквально упал на пол за упаковкой. Ну вот, истинное лицо.

– Спасибо!

Ашот ушел к себе и там то ли поскуливал, то ли радостно мычал. Я подумал, что погорячился и нужно принять одну таблетку самому, а то совсем ведь не посплю.

Я зашел, Ашот сидел в трусах, поедая феназепамчики один за другим. Я быстро схватил последнюю таблетку и пошел прочь.

– Забрал, – горестно протянул Ашот.

Он съел девять штук и не поперхнулся. Я на всякий случай подтащил кресло к своей постели, чтобы Ашот в случае чего упал на него, а не на меня, и уснул.

С утра я постучался к нему в комнату. Ашот лежал поперек дивана в позе распятого Христа, только голый. Член его был залуплен, кажется, он приклеился к ноге на сперму, либо же мое воображение дорисовало картинку – было еще темно, только из моей комнаты доносился свет.

– Ашот! Работать пора!

Он только дернул ногой.

Я зашел в фойе школы, подошел к председателю избирательной комиссии, показал документы, расписался. День выборов начался, и его помню смутно. Сидел, ходил, говорил по телефону. Заседание участковой избирательной комиссии растянулось больше чем на сутки. Нам не удалось зафиксировать вбросы за действующего главу и за партию «Единая Россия». Но вбросы происходили. Председатель участковой избирательной комиссии почему-то тянул время. Он показывал нам каждый бюллетень, тратя на это по минуте. Как объяснил главный нашей кампании, в избирательные книги были вписаны лишние квартиры, и специально нанятых людей, в основном это были студенты и инвалиды, возили по разным избирательным участкам, где им выдавали заранее заполненные бюллетени. Это не то чтобы новая тактика, но на этот раз вроде как фальсификация была по-настоящему масштабной.

На следующий день и даже еще через день результаты голосования так и не были объявлены. Наша команда и кандидат готовились подавать в суды. Некоторые жители выходили на улицу митинговать. Нас с Ашотом рассчитали, мы уехали в Москву, так и не узнав, чем все закончилось. Потом узнали, конечно, – наш кандидат проиграл. Я оплатил квартиру на полгода вперед, съездил с Оксаной в Таиланд. Книга вышла весной, в ней было очень много опечаток. Продавалась она очень хорошо.

Возможно, Ашот как персонаж всплывет в следующем томе, так как меня с ним связывает еще один эпизод. Но я пока не уверен. Поэтому добавлю небольшой постскриптум. Спустя пять лет после событий, которые я только что описал в этой главе, я выйду из психушки, куда попаду после очередного расставания с Дашей, второй женой. И мы с Оксаной – два одиночества – поедем в маленький отпуск в Гоа. Там мы встретим Олесю, бывшую одногруппницу Ашота и Зоберна. Понимаю, что ход идиотский – писать об этом в будущем времени, но пусть так. Олеся расскажет, что Ашот умер в новогоднюю ночь. Эту информацию я не проверю, но прозвучит она для меня убедительно: с рюмкой в руке в Новый, 2017 год, Ашот в возрасте тридцати семи лет свалится еблом на стол. Тромб в мозгу станет причиной мгновенной смерти. Я так и вижу его, блаженного московского армянина, коренастого святого пьяницу и наркомана, мастера коротких рассказов. Эта воображаемая картинка освежит все эпизоды нашей совместной работы. Внезапное понимание: смерть подчеркивает красоту человека, как усиление контраста и контуров в лайтруме. Надо обязательно заполучить книгу Ашота «Свежий начальник», самое слабое звено серии. Книга, что вышла вместо моей «Ядерной весны».

Я играю этими главами.

Как с колодой карт.

Новая девушка уважительно смотрит, думает, что я много работаю.

И сама уходит на работу.

Вылезают призраки.

И в этом танце с прошлым запихиваю в себя все, что есть в холодильнике.

Хожу по квартире голый, принимаю контрастный душ.

Завариваю кофе, выливаю его в раковину в уборной, потом туда ссу, глядя в глаза отражению.

Вот она, твоя судьба, разобрана в этом романе, лох.

Пока я плясал макакой, книга писалась сама.

Меня ждет новая страсть с приправой всех старых страстей.

Новый пухленький томик, который не отличить от старых. Пухленький задик, который затмит на секунду мир.

Все равно ничего, сказал Валера, массируя спину мне.

Как же сказать ему, что я ушел от жены и решил никогда никого не любить.

То есть жить вопреки всем его – любимого из мудрецов – пожеланиям другу.

12

Я устроился на маленький почтово-курьерский склад рядом с домом. Работать нужно было во второй половине дня. Круто, думал: утром буду писать, а вечером работать. Но все пошло не так, я много пил. Когда Оксана уехала в отпуск с ТБ, я решился на интрижку.

Меня потряхивало, когда я встретил Аню у метро. Мы поцеловались в губы. Она спросила как-то слишком прямо:

– Девушка уехала? Поебаться захотел?

Сам я никогда толком не умел использовать подтекст и хитрость, особенно когда дело касалось межполовых отношений. Вообще, можно сказать, я считал ложь категорией несовременной и очень тяжело переживал, когда приходилось к ней прибегать. Но сейчас немного растерялся: Аня явно опережала меня в развитии. Ей не понадобилось писать и издавать две книги, чтобы овладеть мастерством откровенного разговора. Я сказал:

– Ты же знаешь, давно хотел.

– Чего хотел?

Надо было хотя бы для себя это сформулировать, подумал я, чего я от нее хочу.

– Хотел, чтобы мы сперва погуляли, а потом занялись сексом. Несколько раз.

– А-а. Вот чего ты хотел. Спасибо, что поделился.

У меня с собой был плед. Мы купили несколько банок пива и пошли в парк на Воробьевых горах. Пока мы выбирали место, где сесть, Оксана, думаю, как раз заселилась в гостиницу. Уставшая от перелета, заполнила все формы и смогла отдышаться. Скоро выйдет на первую свою прогулку в Испании, подумал я. ТБ говорит и по-испански, разрулит все: они получат удовольствие от поездки, сто процентов. Мы с Аней сели в тени кустарника. Я еще раз поцеловал ее. Аня отвечала не очень страстно, скорее насмешливо, как песику позволяют трахать свою ногу. Мы были знакомы по одному концерту в Рязани. Тогда я затащил ее в туалет и потрогал за пизду. А потом мы оба передумали, или что произошло? Короче, почему-то секса не было. Точно не помню, может быть, у меня не встал? Вот мы встретились спустя год или сколько-то там месяцев. Распечатали по банке. Я сказал, что мне хочется уйти от Оксаны, но я не уверен, что смогу уйти от хорошего и любимого человека.

– Куда уйти? И зачем?

– Просто у меня чувство, что мы добрались до хребта.

– Ну и перелезай через хребет. У тебя отличная девушка.

– Откуда ты знаешь?

– Вижу. По каждому твоему жесту.

Я немного пощупал Анины руки, погладил ее тело – неуверенный массажист, не знающий, как начать ублажать отстраненного клиента. Я хотел добраться до Аниных грудей, но она сказала:

– Погоди.

Неожиданно она залезла к себе под блузку, расстегнула лифчик и вытащила его через короткий рукав. Убрав лифчик в сумочку, она предоставила мне возможность трогать ее и заглядывать через ворот блузки. Аня вся была гладкая, упругая и прохладная. Освежающая и в то же время знойная. Таких женщин, кажется, и называют знойными.

Я сказал:

– Поехали ко мне.

– Приплыли! Нет.

– Почему?

– Пока не хочу. Не вижу резона. Можем целоваться, можем разойтись по домам.

– Резон – по-английски причина. Причина в том, что я очень этого хочу.

– Только не учи меня английскому, – сказала Аня. У нее было лингвистическое образование, она знала несколько языков.

Сладкая пытка продолжалась несколько часов. Когда все кусты были обоссаны и пиво больше не лезло, мы разъехались по домам. Пока я ехал в трамвае, у меня опять встал. Желудок уже и так был растянут, но я решил взять еще пару пива, чтобы лучше уснуть. Дома сел за компьютер и начал искать подходящую порнографию. Потратил, наверное, целый час – искал похожие сиськи. Вмещающиеся в ладошки, но при этом аккурат подходящие под испанскую дрочилку. Нашел нечто подобное.

Оставил звук от порнухи и, глядя в потолок, несколько раз промотал сегодняшний вечер с Аней. И все же я не мог расходовать эту энергию на дрочку. Я написал Ане «вконтакте»:

– Хочу к тебе.

Потом походил из комнаты в кухню и обратно. Хлебал пиво.

Аня ответила:

– Ладно. Соседей сегодня нет.

– Я могу приехать?

Собрался за минуту. Вышел на Ленинский проспект и поймал машину. Сел на заднее сиденье. Хуй стоял. У меня было такое чувство, будто я уже трахаюсь. Предэякулят протек сквозь джинсы. Как только Аня открыла дверь, я подхватил ее на руки и отнес на диван. Не снимал ее трусиков, просто отодвинул и проник. Два часа разницы, наверное, Оксана как раз укладывается спать, уставшая от перелета и первых заграничных впечатлений.

– Мне вставать на работу, – сказала Аня. – Ты же не собираешься трахать меня всю ночь?

– Мне тоже на работу. Но собираюсь.

На работе был настоящий завал. Я собирал заказы без остановки. Хватал накладную, быстро катил рохлю, нагружал товаром, упаковывал, указывал адрес, взвешивал, подписывал, бежал обратно. Рук не хватало, по прогнозам, мы должны были задержаться на работе на лишних пару часов. Мне было все равно, репетицию я и так пропустил, лишь бы деньги платили.

На перерыве я зашел в подсобку. Главный кладовщик допивал чай и смотрел в телевизор. По телевизору показывали странное состязание. Какие-то люди приседали по-жабьи и прыгали вверх.

– Смотри, – сказал кладовщик. – Штангист против паркурщика.

– В чем смысл?

– Кто выше прыгает с места.

Я смотрел. Они брали серьезные высоты. Штангист одолел паркурщика, запрыгнув на высоту в собственный рост. Я съел принесенную с собой вареную картошку и вернулся к работе. Нужно было рассортировывать заказы по ячейкам, чтобы курьерам было удобнее их собирать. Какие-то конверты все приходили и приходили, два часа растянулись до поздней ночи, до раннего утра. У меня стоял, когда мы с главным закончили.

– Что это с тобой? На работу стоит?

– Похоже, у меня уже утренняя эрекция.

На следующий день был концерт. Я маялся у сцены, пока ребята настраивали инструменты. Все мои мысли были посвящены Ане. Она придет часа через два, я вписал ее в гримерку. Немного переживал, что подумают мои друзья-музыканты. Я еще сам не решил, что тут думать. Короче, я стоял у сцены и смотрел, как барабанщик развешивает железо на установку. Вдруг я вспомнил вчерашнюю телепередачу. Сцена была на уровне моих сосков. Я сел на корточки, потом резко выпрыгнул. Допрыгнул до сцены, но правая нога соскользнула с края. Я ударился ногой, сантиметров десять ниже колена, больным местом, и образовалась рана. Сначала просто голая рана, открытое мясо. Несколько секунд крови не было, просто розовая плоть. А потом пошла кровь. Я подошел к музыкантам:

– Оп, ребята. Мне нужно зашивать ногу!

Маевский подтвердил:

– Ты что наделал? Ты ума лишился? Тебе ногу надо зашивать!

Я побежал в гримерку, пытаясь опередить боль, которая должна была прийти после шока. У меня в рюкзаке была ампула обезболивающего. На днях Сашок вырывал мне зуб мудрости и дал с собой на случай, если челюсть разболится. Ампула пригодилась: я разломал ее руками, половину выпил, половину вылил на кровоточащую рану. Тут же я взял наш музыкальный вискарь и залил треть бутылки себе в глотку, чтобы уж точно не чувствовать боли. В ноге пульсировало. Маевский привел организатора, и тот сказал:

– Поехали в травмпункт.

Мы вышли из клуба и загрузились в машину. Я держал на ноге ком из влажных салфеток, который уже изрядно пропитался кровью. Организатор сидел за рулем, поглядывал на меня – не залил ли кровью салон. Я был осторожен. Он как-то умудрился договориться, и меня пропустили вне очереди. Врач оказался молодым парнем, чуть старше меня.

– О, – сказал он. – Где это ты так?

– В клубе, пытался на сцену запрыгнуть.

– С разбегу?

– С места.

Он осмотрел рану и подготавливался к тому, чтобы зашить ее.

– В каком клубе? «План Б», что ли?

– Да.

– И кто там сегодня играет?

– Сперва макулатура, потом «Последние танки в Париже».

Врач уже воткнул иголку мне в кожу, но я ничего не почувствовал.

– О, «ПТВП» я люблю.

Меня кольнуло ревностью. Про мою группу врач ничего не знал.

– Я могу вам сделать вписку: «Доктор плюс один».

– Круто, – сказал врач, отрезая нитку. – Я приду.

Перед выходом на сцену я поцеловал ее у всех на виду. Мне казалось, что я совершаю дикий поступок. Мне казалось, что кто-то из ребят скажет:

– Ты что, упоролся? А как же Оксана?

Никто ничего не сказал. Все серьезные, всем насрать. Потом, уже со сцены, пока музыканты брали в руки инструменты, я еще раз поцеловал ее, присев на корточки. Но никому, даже зрителям, не было до этого дела. Никто не закричал о том, что я прохвост и изменник.

– Да! Выступили очень хорошо… Только я ногу повредил, упал со сцены. Но ерунда, уже починили. Помазали в травме, все нормально. Твой любимый поэт Леха Никонов сказал, что «Газданов – пизда нам» – это гениально… Да нормальный, эмоциональный такой… Почти не успел пообщаться… Ты там как? Нашла утес? Ныряла? Кайф… Мы едем к нам домой пиво пить. Со мной одногруппники. Саша, Денис и Женя Соколовский. Да, они все на концерте были… решили устроить встречу такую. Еще Женя Родин, может, подъедет. Как там Таня? Тоскует по своему хахалю? Ты тоскуешь? Я тоже скучаю. Давай. Да, давай. Ну, в следующий раз поедем вместе. И так я много бездельничал в этом году, надо поработать. Да. Да. А… стой. Погоди. Ничего, что в гости одна баба зайдет?.. Да не, не ко мне. Просто наша одногруппница… А просто хочу, чтобы ты знала, что Полина, моя одногруппница, зайдет в гости. Она дружит с пацанами… Ну давай, ладно. Да, давай. Целую. Пока. Только пиво. Пока…

Я отрубил телефон и сунул его в карман. Водитель смотрел перед собой. На заднем сиденье сидела только Аня. Я перегнулся назад и протянул ей руку. Она погладила мои пальцы.

– Зачем? – спросила она.

– Что?

– Зачем ты выдумал про одногруппницу?

Когда мы ехали в лифте, я начал объяснять:

– Потому что, мне кажется, женщины умеют подключаться к коллективному разуму.

– Как мы это делаем?

Аня насмешливо смотрела на меня. У нее был очень сексуальный голос, как у Скарлетт Йоханссон, хотелось, чтобы ее реплики были длиннее.

Я пояснил:

– Во-первых, мне кажется вот что. Она сразу поймет, что у меня в доме была другая баба. А там уже как захочет. Примет мое объяснение, поверит в мою ложь или продолжит думать – и будет копать дальше. Я хочу ей дать минимум лжи, на которую способен. То есть показать ей: ты можешь раскопать правду, а можешь не раскапывать. Ты главная. Ты можешь послать меня на хуй, а можешь не посылать.

Аня пока не стала отвечать. Обдумывала. На площадке я достал ключи и отпер дверь.

– Перекладываешь ответственность, значит, – сказала Аня, увидев съемную квартиру, на которой я жил со своей цыпой почти третий год.

Мы зашли. Я сразу прошел в уборную умыться и поссать. Нога кровоточила через повязку. Вид собственной крови всегда делает меня более отчаянным, более озабоченным, менее осознанным.

– Туалет и ванная. Можешь умыться.

Аня закрылась там. Я слушал журчание ее струйки, стоя под дверью. Когда она вышла, я взял ее за руку и отвел к кровати. Усадил ее, а сам стоял, склонившись над ней, целовал взасос.

Что-то было неправильное. Я отстранился. Кровать, убранство, тумбочки и шкаф.

– Я же здесь сплю со своей женщиной, – сказал я.

Аня разглядывала меня с любопытством. Я снял покрывало и бросил его на пол.

– Ты ведешь себя очень по-мужски, – сказала Аня, когда мы легли на покрывало.

– В каком смысле?

– В самом плохом смысле. Если хочешь расстаться – уйди. Хочешь жениться – женись. Что за клоунада?

После этих слов она начала расстегивать мне ширинку. Скоро хуй оказался у нее во рту, все успокоилось. Деревья шептали листьями за окном. Я подумал, что, в принципе, разница невелика. Зачем менять одно на другое. Аня выплюнула хуй, смотрела на меня, ждала действий. У меня на тумбочке валялся презерватив, я разорвал упаковку и надел его. Аня вопросительно развела руками.

– Это чего вдруг? Безопасный секс?

– В гондоне не засчитывается, – сказал я.

– То есть понарошку?

Но возбуждение было такое сильное, что я все равно кончил через пару минут, лежа на ней на полу, отталкивая Анино лицо от себя. Я знал: чтобы доставить ей удовольствие, надо поставить раком, отстраниться и спокойно поработать. Знал, но не сделал этого. Аня вызвала такси и уехала.

Продержался на этой работе два месяца. Меня постоянно вызывали в лишние часы то днем, то ночью. Мне снились посылки, жизнь превращалась в ад. На складе был ремонт, ноги кусали блохи. Сначала я носил повязку на зашитой ноге, так вот, они забирались туда. Я вытаскивал их и давил ногтями – с щелчком они дохли, оставляя следы моей крови. В туалете было грязно, но все равно дрочил там, вспоминая, как кончал на Аню, ее голубые глаза, голос, интонацию и свое малодушие. Нужно было покончить с этим, избавиться от наваждения. Когда Оксана спала, я прижимался к ней, шептал «прости». Но в моем сердце было две бабы, а часто достаточно одной, чтобы образовалась дыра. Хорошо было другое: Аня хотя бы вытеснила Ингу и Малолетку на какое-то время. Но они – другое, лишь эротические образы, тогда как Аня въелась гораздо глубже.

У меня было очень много дополнительных часов, и, по идее, каждый товар, который я сканировал под своим логином и паролем, должен был засчитываться в плюс. Однако на моей зарплате это не сказывалось. Я ходил в бухгалтерию ругаться. Потом уволился. Спустя две недели мне позвонили и предложили зайти за перерасчетом. Денег было много, выплатили за каждую переработанную минуту.

– Может быть, возьмете меня обратно?

– Нет, ты тут нагрубил, – ответили мне.

В это время настойчиво всплывала тема женитьбы. Она откуда-то приходит на третий год отношений. «Зачем жениться?» – думаешь ты. Наверное, дело в том, что мы с Костей попали в мусарню, когда выступали на открытом веганском фестивале, и провели за решеткой ночь. В такие моменты понимаешь, что неверный шаг может привести в тюрьму. Думаешь, что лучше расписаться. Так хотя бы родной и любимый человек – жена – сможет тебя навещать. Или если в психушку попадешь, то же самое. Супруга или супруг. В море бюрократии – спасательный круг.

Морская пена смыла лишние деньги со счета.

Как ребенка в школу-интернат отправил, продал один из фотиков.

Чем меньше имущества, тем легче писать.

Мне перевели гонорар, но на карту жены, и его не заполучить.

Организатор из Курска кинул меня в конце года на тридцать пять кусков.

Концертный директор проебал наши с Костей деньги с айтюнса.

Кредитная карта, как прожорливый питомец, скулит.

Верный знак!

Большая удача!

Буквы воспряли и стали снова дарить мне счастье.

Отрицательный баланс как свобода от обывательских мечт.

Счистил немного горькой сажи и распрямился на турничке.

13

Это был огромный, как гараж для самолетов, ангар. Повсюду ездили погрузчики, бригадиры что-то выкрикивали: цифры, географические координаты, названия городов, мотивирующие междометия и бранные слова; комплектовщики на рохлях перевозили тысячи коробок. Другие рабочие вскрывали, перекладывали, пересчитывали, взвешивали на весах, заполняли накладные, загружали товар в машины, машины, машины. На фоне играла музыка – «Европа плюс» или «Авторадио». Современные шлягеры чередовались с хитами девяностых, разбавлялись рекламой. Мы работали ночами под прожекторами, светящими с тридцатиметровой высоты потолочных балок. Я, как и другие временные рабочие, был одет в свое, штатское. Постоянщики носили форменные комбинезоны. Смена начиналась в семь вечера, а заканчиваться должна была в семь утра, но нас всегда задерживали как минимум на тридцать минут, а максимум на полтора часа. Ты уже видишь утренний свет в открытые ворота, ведущие к платформе, на которой лежат палеты и курят водители перед распахнутыми кузовами фур. И думаешь: скоро я пойду через проходную, окажусь на улице, спущусь в метро. Но вдруг бригадир вопит:

– Конверты!

Мы бежали к движущейся ленте, которая привозила все новые и новые пакеты с небольшими посылками. Хватаешь десяток, сортируешь по регионам. Закидываешь в огромные ящики. Если быстро не разберешься в географии страны или не научишься ориентироваться по почтовым индексам, задержишь пару десятков красноглазых мужчин. Главное – подходить, быстро брать, никому не мешая, и раскидывать в правильные ящики. Все это как танец, как тренировка, нужен был определенный ритм. Ходишь по кругу и ждешь, когда эта карусель остановится, после чего отправишься на волю. Иногда появлялся какой-нибудь затупок, как парень Пашка, который пришел со мной в один день.

– Где это проверить? Куда класть эту хуйню?

Изучай инструкцию, Пашка. Вон она лежит, привязанная к кафедре. Пей меньше пива из пластиковой сиськи. Пашка сам был ребенок двадцати лет, и у него уже был ребенок, который не давал ему высыпаться днем. Из-за того, что я помогал Пашке, молоденький бригадир записал и меня в затупки и не звал на дополнительные смены. Честно говоря, я в рот ебал эти дополнительные смены, на выходных я наслаждался каждой минутой отдыха, но меня обижало то, что меня не зовут. Сам факт – ведь я человек труда – казался мне обидным. Но, может быть, я просто начал взрослеть и перестал быть бездумным рабом. Они как-то считывали мою суть – по пластике, мимике, походке.

– Екатеринбург – это Свердловская область, Пашок.

– А, точно.

– Тебе бы провести с картой России пару дней.

– Да я же на склад пришел, а не в географическое общество!

Я быстро заходил в раздевалку, и, пока другие кряхтели, разминались, болтали, кто-то менял рабочую одежду на уличную, я сразу хватал рюкзак с пустыми контейнерами для еды и бежал к метро. Очень важно было вырваться одним из первых, а лучше первым. И идти одному через проходную к метро. Через полчаса я выходил на районе. Очередная осень, утро, а мне пора спать. Через месяц я женюсь. Обычно, когда приходил домой, Оксана уже была на работе, в субботу и воскресенье – еще спала. Один я брал пиво в постель, лежал, смотрел в угол комнаты. Одна банка, две, три. Сон понемногу подходил ко мне, хоть и прерывистый, тревожный.

За текущий год мы с Маевским издали три книги: мою повесть «Камерная музыка», которая была ужасно сверстана и вычитана, книгу повестей и рассказов Зорана Питича, нашего друга и клавишника макулатуры, с названием «Расширенная версия Вселенной» и сборник короткой прозы режиссера и писателя Лео (под псевдонимом Равшан Саледдин) «Настоящие рассказы Равшана». Последнюю я уже верстал сам, но для обложек приходилось привлекать художника. Редактировали мы вместе с Маевским, учились это делать лучше – читать внимательней, составлять трек-листы. С типографией договаривался он.

Сейчас к изданию готовились сразу два сборника: мой «Ни океанов, ни морей» и роман в рассказах Марата «Печатная машина». Их мы собирались презентовать на концертах в Казани, Москве и Петербурге.

Поскольку Марат был писатель сложный, к тому же мой друг, я постарался все три выходных ничем, кроме его книги, не заниматься. Он мог обидеться на что угодно. Например, я сказал ему по телефону:

– Подумай, зачем нам нужна эта нумерация? И так все поймут, что герой один и тексты связаны.

– Хорошо, ты прав, сынок. Убирай.

Я открыл «Индизайн» на своем ноутбуке и убрал все номера глав. Ход с главой «ноль» казался мне вычурным. Вот так-то лучше, теперь красиво. Марат перезвонил и сказал:

– Сынок! Ты охуел! Ты почему на меня давишь? Мне нужны эти номера, книги без них не будет, – я слышал звуки метро.

– Ты уверен, что хочешь главу номер ноль? Это тебе не кажется понтами?

– Как ты?.. Понта… – он выругался и пропал.

Я опять добавил номера от нуля и дальше, написал Марату эсэмэс, что все хорошо.

«Смотри мне, сынок, я старый и больной. Не мучай меня, – был ответ. – Ты даже не понимаешь, что такое образ, так что делай, как я говорю».

Так же было с некоторыми рассказами и фрагментами: мы удаляли их, что-то правили, что-то заменяли, потом ставили обратно. Потом Марат передумывал передумывать, и мы опять их удаляли. Каждый раз он собирался попрощаться со мной навсегда и не иметь больше дел. Он даже писал Сжигателю, что очень жалеет, что связался со мной, доверил мне свою книгу. Рекомендовал Сжигателю у нас с Маевским не публиковаться и вообще со мной не разговаривать. Но быстро отходил. Я не обижался, понимал его, ведь был свидетелем – четыре года он писал эту книгу кровью, и она была очень важна для него.

Для меня тоже.

Несколько часов подряд я работал вместе с тощим татуированным пареньком Серегой. Надо было вскрывать большие коробки со спортивными костюмами, собирать размерный ряд от XS до XXL, потом упаковывать в полиэтилен и уже в зависимости от накладных формировать заказ из нескольких размерных рядов по коробкам. Сначала я не мог одновременно работать и говорить, но спустя какое-то время начал справляться.

– Я обычно как делаю, – рассказывал Серега. – Работаю с весны до осени как проклятый, а потом еду в Тай.

– О, я там был недавно. Не то чтобы сильно понравилось.

– А где был?

– В Паттайе и на острове Ко Чанг. Но на Ко Чанге нормально, если хочешь один побыть и пожрать хорошо…

– Вот я и живу в Паттайе. Я там арендовал студию, бил татухи. Но денег что-то не много приносило, улетают куда-то. Сначала переспал с какой-то девчонкой, а она оказалась проституткой. Приходила потом ко мне каждый день и говорила, ты мне типа денег должен. Я говорил: я же не знал, что ты проститутка.

– Она нормально английский знала?

– Так она русская была.

– Ахаха. Понял.

– Но потом я с местной начал встречаться. Нормас, меня ждет.

– Но для нее ты не просто белая обезьяна? Думаешь, ждет именно тебя? Или ей просто на жизнь не хватает?

– Да я как будто и не даю ей на жизнь особенно. Сижу, слушаю свой рэп, курю и хожу купаться.

– Зарубежный или русский тоже?

Я сказал, что у меня группа макулатура. Не совсем рэп, скорее, реп. Он знал одну песню.

– «Вся вселенная», точно. Слышал. Мне напомнило «Кровосток», только у них как-то менее жизненно, игра. А у вас такая мрачная правда простого человека.

– Да, примерно такой вектор.

Мы тоже с Оксаной много обсуждали возможность перезимовать в Таиланде или Индии. Пытались скопить денег. У меня шло не очень, зарабатывать не получалось. Я надеялся, что продам немало своих книг на концертах, также мне должны были заплатить небольшой гонорар за переиздание «Третьей штанины». Плюс мы рассчитывали получить какие-то деньги в подарок на свадьбу от друзей и родственников. Пока это было писано вилами по воде. Мы собирались свалить в ноябре: сперва в Дели, потом заехать в Гоа, где у Оксаны жили знакомые, и поехать еще дальше, на юг, в менее туристические места. Найти какое-то дешевое жилье, пробыть там до весны. Я представлял, что буду каждый день плавать и читать, плавать и писать новые книги и реп. Оксана собиралась изучать дизайнерские программы. Еще она думала шить, если удастся купить недорогую машинку. Шила она очень хорошо: платья, куртки, брюки. Во всем она была талантлива. Я очень полюбил уродливую ящерицу на цветном фоне, которую она, обучаясь, нарисовала в векторе и подписала текст, популярный киномем:

«Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, говно собачье, решил ко мне лезть? Ты, засранец вонючий, мать твою, а? Ну иди сюда, попробуй меня трахнуть, я тебя сам трахну, ублюдок, онанист чертов, будь ты проклят, иди, идиот, трахать тебя и всю твою семью, говно собачье, жлоб вонючий, дерьмо, сука, падла, иди сюда, мерзавец, негодяй, гад, иди сюда ты, говно, жопа!» – слова таяли, местами сливаясь с разноцветным фоном. Ящерица изогнулась, смешно и красиво получилось.

Голова начинала болеть от ночных смен. Сперва эта боль была едва ощутимой, но на последней из трех смен обычно перерастала в мощную, почти как зубная, боль. Тогда мне уже не хватало трех-четырех банок. Доходило до шести. Живот вздувался, в нем бродил пердеж. В какой-то момент я просто не вышел на работу, написал Сереге, чтобы он сказал начальству, что я болею и увольняюсь. Впервые мне настолько опротивел склад, что я уволился заочно. Потом все-таки пришлось сделать звонок в бухгалтерию, договориться о дне, когда приду за расчетом.

– Почему вы уволились?

– А что такое?

– Да мне нужно тут написать причину, меня просят вести отчет.

– А. Ну напишите так: нашел работу по специальности.

– Хорошо. Распишитесь здесь.

Мою и Марата книги должны были вот-вот напечатать в Казани. Скоро мы с Костей должны были ехать туда на четыре дня: записать новые треки, сделать концерт и книжную презентацию. Но до этого взял еще одну халтуру: сверстать пару книг на заказ. Я сделал верстку обеих за один день и думал, что почти сразу получу деньги. Но меня еще полторы недели просили что-то менять. Сперва шрифт, они передумали. Для этого пришлось все заново верстать. Потом просили менять иллюстрации, потом просили вносить мелкие правки. Я делал это для одной знакомой, которая занимается поэтическими фестивалями, и запросил очень скромную сумму. Одна из книг была сборником стихов разных авторов. Вторая – эссе с кадрами из фильмов. В общем, я понял, что удаленная работа за компом хуже смерти. Это совсем убивало желание писать прозу, а проза и жизнь для меня почти одно и то же. Поэтому больше я решил ничего, кроме как для «Ил-music», не верстать.

В центре Казани тогда было «Питер-кафе», место с дешевым пивом и какой-то едой, Маевский хорошо знал хозяев. Там я провел вечер, когда вышли книги. Обложка моей мне очень нравилась, там был изображен старый радиоприемник на подоконнике. Хозяин стоял за баром и попросил глянуть книгу. Я протянул ему. Он с удивлением показал мне точно такой же приемник, как тот, что был изображен на лицевой стороне.

– Так художник же местный. Может, у вас он и вдохновился?

– Давай я куплю книгу? – спросил хозяин.

– Давай лучше обменяем на пиво.

За столиком сидел мой друг Оскар, который записал гитару в новые треки, и он сказал:

– Вот. Думаю, мы присутствуем при историческом моменте!

Он был прав.

– Алхимия! Превращаем говно в пиво, – сказал я.

Я глотнул и почувствовал, что это первая настоящая моя книга, а другие не в счет. Такая благодать снизошла на меня. Какие бы работы меня ни ждали дальше, – сказал я себе и Оскару, – я постараюсь запомнить этот момент слияния с призванием.

Но, с другой стороны, в нем уже содержалась смерть. Личность стиралась, сомнения исчезали, оставалось только ремесло как прямая – без возможности свернуть. Я выпил несколько кружек, чтобы движения на этих санках приобрели хоть какое-то подобие зигзага. Люди заходили, покупали книги, я их подписывал.

Костю бросила Дарья, об этом его куплет в песне «падение», и, мне кажется, это один из лучших его куплетов, может быть, и лучший. Для Кости начался тяжелый период, который продлится года полтора. У меня внешне все было хорошо, но после свадебного запоя (саму свадьбу и запой я не описал, все верно, дорогой редактор, смирись, пусть это останется белым пятном, как и ебля со школьницей, знаю, тебе бы хотелось подробностей, но это стоит отдельной повести!) в тяжелом похмелье тонул в сомнениях. Неужели все себя так чувствуют, женившись? – думал я. Снова и снова слушал Костин куплет и плакал, глядя на осень и готовясь к поездке. Оксана дорабатывала последние дни, я убирался в квартире, борясь с желанием спрыгнуть с балкона. Я процитировал последнюю фразу из книги Марата в своем куплете: «Люблю тебя так, что мне хочется спрыгнуть с балкона…» Несколько месяцев опять я был на строгой веганской диете, но утром после вечеринки решил доесть все, что осталось от гостей, – в том числе мясное. Мне казалось, что нужно набить себя как можно плотнее, чтобы алкоголь впитывался в еду.

Так я им пропитался. Думал, что порочная еда – трупчатина – как-то впитает яд. Сейчас-то я знаю, что в таких случаях вообще нельзя есть, надо только пить и пить воду в огромных количествах. Но тогда я оплакивал свою судьбу, Оксанину жизнь, которую она связала с такой подлой скотиной – и жизни кур и коров, – запихивая в себя курятину и сыр. Я мыл пару тарелок, потом ложился плакать, в сотый раз включая трек. Потом убирал со стола и через десять минут опять проваливался в Костины слова.

Одиночество – холодный камень, мешающий говорить. Нелепые движения руками.

И скорченные дни.

Прожитые взаперти без надежды.

Я прячусь от тебя, как крошка хлеба, застрявшая в кнопках ноутбука.

Но все же хочу попасть на белый свет, рассказать тебе, что я существую.

Конверты с подарочными деньгами лежали в тумбочке, нам предстояло вскрыть их все и посчитать. Потом посчитать деньги с книг и концертов. Потом купить билеты и улететь. Для Габлика мы нашли новую хозяйку. Устроили прощальный вечер. Но я боялся, что, когда мы останемся наедине друг с другом – в этом свадебном путешествии, там и вскроется, что «внутри у меня пустота, как у гребаного Дракулы», как сказал бы Микки Рурк.

У тебя может быть только одна жена, сказал персонаж.

Это один из моих любимых героев, сыгранных Джеймсом Гандольфини.

Я его не послушался, у меня их было две, но ни одной настоящей.

Той, которая бы кинула земли на мой гроб.

Той, за которой менял бы утку.

Вчера мой племянник прислал аудиосообщение.

Кажется, я повторяю твою судьбу, посетовал он.

Мне никак не найти свою женщину.

В твоем возрасте я еще не знал ни одной, ответил я.

Давай просто сядем и подождем.

Есть вещи другие помимо них, окаянных.

Книги, фотоаппараты, гелевые ручки, блокнотики для эскизов. Музыкальные инструменты, ноутбуки, кирпичи, ткани, детали конструкторов и пазлов, лабиринты, математические задачи, иностранные языки, галереи, бары, дороги, междугородние автобусы, самолеты, страны, спортивные секции, телесериалы, холодный душ, холодная ванна, холодное одиночество, сибирский холод, ночная тишина, наконец, смерть. Сосредоточься пока на них, братан, то есть племяш.

14

Ночью мы прилетели в Дели, и там начались проблемы. Попали в какой-то фестиваль и не нашли даже места, куда можно заселиться. Моторикша возил нас от одной гостиницы к другой, от хостела к хостелу, а потом высадил где-то в ночи у офисных зданий среди придорожного мусора. В картонных коробках и объедках копошились крысы. Мы, измученные, сели на бордюр, обнимаясь со своими рюкзаками. Ждали солнца, ждали дня. Крысы на нас не обращали внимания.

В итоге на рассвете оказались в турфирме, где хитрый индус впарил путешествие до города Агра.

– В Дели оставаться опасно. Все гостиницы заняты, фестиваль. Езжайте сюда, – он показывал нам карту и объяснял, что там нас ждет отличный отдых.

Несколько дней мы провели в Агре, в захолустной гостинице. Выходя на улицу, становились объектами пристального внимания местных – в этом районе не было белых, и нас пытались пощупать дети и старики, бомжи тянулись к нашим бутылкам пива, мужчины хотели обнять меня и поцеловать Оксанины белые руки. Утомились.

Оттуда отправились на поезде в Гоа, где и застряли. Путешествовать дальше не хотелось. Деньги таяли. У меня была одна небольшая халтура – отец предложил писать по очерку раз в две недели для кемеровской газеты. Их интересовали цены, география нашего путешествия, условия, в которых живут зимующие здесь русские.

Я старательно писал этот очерк, в остальное время много читал, делал зарядку по утрам на пляже и жрал фрукты, овощи, а вечером жирную веганскую еду. Не мог отказаться от местного фастфуда. Пил морковный сок на заправке, заедая овощными самосами (хрустящие мучные треугольники, набитые картошкой и горошком нута, жаренные во фритюре) и пакорой (лук, обжаренный в гороховой муке), – а еще самое убойное – резанный кубиками картофель со специями, изжаренный в шарах муки. К тому же много риса, приходилось есть его постоянно в комплексных обедах – Veg. Thali, так это называлось. Впервые в жизни я смотрелся в зеркало и казался себе мужичком. Неужели начал матереть, пугался я. Двадцать семь лет, и все, туловище расширяется, тело юноши становится телом дяди. Может быть, это психологическая проблема – связано с тем, что вступил брак, – так я думал.

– Посмотри, я стал жирным.

– Да что у тебя за паранойя! – отвечала Оксана. Сама она, бывало, набирала и скидывала, но я-то привык быть худым.

Так решил устраивать разгрузочные дни. Только пиво «Кингфишер стронг» и вода, никакой еды. Несколько дней таких экспериментов, и мой обмен веществ снова разогнался, и я опять начал худеть. Море здесь было не таким чистым и голубым, как в Таиланде, зато тут было не так жарко, хватало вентилятора, не нужно было мучиться с кондиционером. Я привык спать под лопастями, привык к этому вертолетному тихому гулу.

Мы жили в небольшом трехкомнатном доме с двумя барменами, друзьями Оксаны. Но скоро и нам повезло: мы тоже стали работать в клубе, иначе пришлось бы искать деньги в долг, чтобы дотянуть до конца сезона.

В декабре я обнаружил себя работником кухни. Девчонка Женя и интеллигент Ваня смешивали коктейли и подавали пиво людям, что плясали на танцполе; Оксана ходила по залу, улыбалась и собирала стаканы и бутылки; я мыл посуду, а также выполнял маленькие поручения: закупал лаймы, сельдерей, базилик и клубнику, подготавливал сок лайма и сахарный сироп, менял крупные купюры на мелкие в небольшом местном барчике, покупал ночью лед для коктейлей или рэд булл, который мог кончиться в разгар вечеринки. Я был готов в любой момент прыгнуть на скутер, проехать несколько кварталов по ночной деревне, докупить чего не хватает. Мне нравилось ехать в ночи, закинув пару пакетов льда на руль. Третий пакет я клал за собой, и он холодил копчик. Смена начиналась около восьми вечера, а закончиться могла в четыре ночи или даже в девять утра. Со мной на кухне работал Нилу, серозубый пройдоха-повар, и у него почти никогда не было дел. Иногда он жарил мясо или овощную котлету для сэндвича, но, как правило, к нам в клуб приходили плясать под техно или напиться хорошенькими коктейлями (это было одно из немногих мест, где были хорошие коктейли), а не есть. К тому же по соседству работал отсидевший лет двадцать Ярон, брат плохого босса. Это был лысый здоровенный израильтос, который говорил по-английски еще хуже меня. Один раз я напился с ним, и мы подружились. У нас сломался языковой барьер. Он спрашивал, чем я занимаюсь в России, я рассказал про музыку и издательство. Спросил, чем он занимался в Израиле. Он покачал головой, сказал:

– Dangerous bussines.

Были подозрения, что Ярон делал самую грязную работу, помогая в делах крупному барыге, своему младшему брату – нашему боссу A., который теперь отжимал по-тихому клуб у приятеля Оксаны Игоря. Все это чувствовали, но делали вид, что все нормально.

Игорь – хороший и добрый, немного мягкий москвич, похожий на Иисуса, на пару лет старше меня. Он раньше жил и работал программистом в Москве, а потом стал диджеем, переехал сюда, открыл свой клуб. Два сезона клуб существовал едва отбивая затраты или в небольшой минус. Потом появился А., дал денег хозяйке земли и здания, и Игоря поставили перед фактом: у тебя есть совладелец. «Какой, в жопу, совладелец?» – удивился Игорь. Потом состоялось напряженное знакомство с А., за спиной которого стоял головорез Ярон.

Было достаточно взглянуть на Ярона, сразу было понятно: вероятность того, что он еще не убивал людей, сводится к нулю. А. был хитрой головой, содержал бордели и наркопритоны в Израиле, потом в Таиланде, а с недавних пор обосновался в Гоа. С ним был связан странный скандал, когда его подруга, европейская журналистка, выложила хоум-видео, в котором А. хвастается своими криминальными подвигами. Еще была какая-то сомнительная история с арестом – А. просидел пару месяцев в индийской тюрьме, но потом копы были куплены и все улики пропали. Бармен Ваня, смеясь, рассказывал, что официальная версия такая: двадцать килограммов кокаина (белого порошка, напоминающего кокаин) съели муравьи.

– Бразер, тэйк йо шаварма! – Ярон всегда делал мне шавуху с овощами и заносил ее под утро, перед тем как закрыться. Мне не очень нравилась эта еда, но отказать ему я не решался.

– Спасибо, друг! – отвечал я по-русски и хлопал его в плечо. Мне казалось, его лицо лучилось какой-то особой добротой, когда он видел, что я сразу откусываю от угощения. Что ж, если это спасет кому-нибудь жизнь, почему бы не поесть то, что тебе не очень по душе.

Приходилось набивать брюхо картошкой, луком, капустой и помидорами, плавающими в соусе и небрежно завернутыми в тонкий лаваш, потом возвращаться к своим грязным стаканам и другим обязанностям.

Чем ближе был Новый год, тем дольше растягивались смены. А. начал барыжить прямо на кухне. Модные арт-директора, лохматые художники, русские гопники, пьяные европейцы, богатенькие индусы разнюхивались здесь, тестируя товар. Мне в морду регулярно пихали наркоту: кокаин и МДМА, но я всегда отказывался. Только один раз машинально сунул палец в порошок и втер себе в десны:

– Shit. Like anesthetic pills.

A. недобро засмеялся и сказал:

– Этот парень просто моет посуду, – почему-то никто не называл меня по имени. Наверное, из-за того, что здесь уже была Женя – королева бара, которая умела сделать коктейль для любой нужды: от похмелья, или чтобы ебануло в голову и ты бежал плясать, или чтобы попустило после наркоты, или усилило эффект, или чтобы сбить бэд трип, – мое имя теперь принадлежало ей. Ваня любил поболтать, он читал местные газеты, был в курсе гоанских новостей, хоть и в коктейльном деле не был силен. Оксана как-то тоже привлекла внимание к своему имени золотистыми кудрявыми волосами, своей открытостью и живой мимикой. Меня же, мрачного потаенного реп-бога, называли Хэй или That guy. Уже тогда хотелось написать песню об этом периоде, но получится лишь через шесть лет.

С утра я заезжал на берег, заходил искупаться. Это было лучшее время, Оксана могла сидеть на берегу, ждать меня с пивом, уставшая от общения с сотней посетителей. В школе она учила только французский, но довольно быстро начала говорить по-английски. В отличие от меня она не старалась соблюдать правила, не знала, что такое неправильные глаголы, не стремилась запомнить их формы, не соблюдала порядок слов. Но говорила от сердца, ее понимали, ей не было стыдно. Поэтому дело шло. Мне же нужно было выпить, чтобы заговорить. Я заплывал подальше, нырял в прохладную утреннюю воду и вглядывался в подводный мир. Сохрани это счастье, говорил я себе, когда будешь подыхать, вернешься в этот момент и останешься в нем. Выныривал и видел, как Оксана машет: поехали спать.

Выходил, отряхивался, одевался, гладил псов, живущих на берегу. Ехали домой из деревни Чапора в деревню Ассагао. На крыльце нашего дома как раз Женя и Ваня готовили чилум. Это такая трубка для курения гашиша. Зачем-то нужно было легонечко стукнуть себя ей по голове, таков ритуал, а потом затянуться. Я не накуривался семь лет, но здесь понемногу стал втягиваться. Утром, после тяжелой рабочей ночи, с парой бутылок пива «Кингфишер» гашиш не разгонял, а погружал в приятный мечтательный сон. Просыпался в середине дня отдохнувшим, было время еще съездить на пляж, искупаться, почитать книгу. Потом собирались на работу, выходных почти не было.

Настал 2013-й, конца света не произошло, или мы его не заметили. Нас с Оксаной допустили работать на баре, потому что рук Жени и Вани не хватало. Я учился делать коктейли, но скорее на будущее, потому что, как правило, все пили ром с колой и пиво. Но иногда приходилось сделать что-то особенное. Когда я напивался и входил в раж, то создавал даже авторские коктейли: «Смерть в кредит», «Экзистенциализм как гуманизм» и особенно жесткий «Сизиф». Фишкой Оксаны стали шоты с пищевыми красителями. Она подхватила манеру называть их в честь литературных текстов: «Война и мир», «Бесы» и что-то в таком духе. Денег нам платили много, как если бы мы работали в Москве, и мы стали покупать доллары. Клуб в том сезоне был популярен. Каждую ночь приезжали мусора, но всегда хватало выручки от них откупиться и продолжать вечеринку. Диджеи выстраивались в очередь, чтобы поиграть музло у нас. Но у нашего начальства – Игоря и А. – шла медленная борьба. Нилу же теперь стал засланным наблюдателем. Кухню упразднили, и он просто стоял над душой, чтобы нажаловаться, если мы украдем деньги. У меня и мыслей таких не было, денег и так было больше, чем было надо. Еще у нас с Нилу существовала внутренняя бесконечная шутка, которая всегда поднимала настроение. Один раз мы столкнулись в дверях, когда я затаскивал упаковки с ред буллом, и он сказал:

– Sorry.

– No, друг, – ответил я. – It was my mistake.

Поэтому каждый раз, завидев друг друга, мы орали: «Это моя ошибка! Нет, это моя ошибка!» Это скрашивало мои смены. А также он начал помогать по мелочи, чтобы не скучать.

Сети у нас дома не было, почту я проверял в интернет-кафе, порнуху не смотрел уже пару месяцев. В таком климате тело награждало хорошими стояками, но с Оксаной мы проводили слишком много времени. Я смотрел на других женщин, посетительниц, многие из них были очень горячие. Например, чернокожая женщина из Великобритании по имени Аннушка или красивая арабка Мона. Они знали меня по имени и охотно разговаривали со мной. Предлагали МДМА, потанцевать. Я часто волей-неволей представлял еблю с иностранками, разглядывая их рты, зады, руки, глаза. Мой друг Лео так выучил несколько языков, хитрец, просто заводя интрижки с иностранками. Его сердце разбито и свободно. А я всегда оказываюсь на цепи. У Оксаны тоже было полно ухажеров, и я знал, что ей бы пошло на пользу, брось она меня. Один раз мы закончили работать пораньше; напились, поругались и решили расстаться. Оксана ушла куда-то в ночь. Я собрал вещи и лежал в темноте в комнате. Ее все не было, я допил остатки алкоголя и уснул. Когда проснулся, она была рядом. Я разбудил ее и спросил, что мы теперь будем делать. Но Оксана не могла вспомнить, что мы расстались. Мы поехали завтракать.

– Что ты хочешь на завтрак?

– Не знаю.

– И я не знаю.

Я остановился посреди дороги и с силой ударил по рулю. – Успокойся, – сказала Оксана.

– Ладно, – ответил я.

Развернул скутер и приехал обратно к дому.

– И что? – спросила Оксана.

– На завтрак будем трахаться.

– О, неужели.

Я завел ее в комнату. Как-то было не по себе, я не знал, что делать, как себя и ее завести. Представляя рты посетительниц, я стал трахать ее в маленькую и злую голову. Глаза Оксаны были открыты, она настороженно смотрела. Чмокающие звуки были глухими, в них не было голоса, не было мычания, не было ничего от человеческой страсти. Неужели дело в женитьбе? Я держал ее волосы рукой, разглядывая обручальное кольцо. Наверное, надо делать детей, для этого же люди женятся. К тому же мы уехали на море, где, если не тут, оплодотворять свою бабу?

– Встань раком.

Вцепился в волосы и пихал глубоко. Она не издавала ни звука. Я не понимал, что происходит.

– Сейчас я кончу в тебя, – сказал я.

– Валяй.

– Валяю!

Вместо этого хуй начал опадать. Я еще сделал несколько движений, потом сдался. Мы полежали какое-то время, глядя в потолок, потом решили, что пора пообедать, раз завтрак мы пропустили.

Наблюдая посетителей, которые пьют каждый вечер, общаясь с людьми, проводящими жизни у стойки или месяцами сидящими на наркоте, я решил почиститься. В конце января совсем перестал пить и курить гашиш. Накачал порнухи у Игоря и ушел в себя. Ел мало, работал много, пил много воды, плавал. В одном из роликов всплыл порноактер, про которого я спел реп еще восемь лет назад, – «парень, похожий на Сатану». Он трахал девчонку, очень напоминающую Аню. Как-то раз устроил себе выходной и шесть раз за ночь передернул на это видео.

Оксана предложила на скопленные деньги посетить несколько стран: Непал, Таиланд, Камбоджу, Вьетнам. Мне было все равно, огня не было, но и в Россию возвращаться пока не хотелось. Мы работали, работали, работали, а когда заведение накрылось, полетели путешествовать дальше.

Я люблю дешевые столовые.

В разных странах.

Прихожу туда, чтобы подумать о вечном.

Муха летает над моим салатом и рисом, ждет, что я потеряю бдительность.

Азиат спит в углу на раскладном кресле.

А я один над тарелками.

Прихлебываю бульон, вылавливаю из него овощи.

Протираю палочки для еды квадратом грубой бумаги, нарезанной ножницами (на салфетки они здесь не тратятся).

Вот он я, белый старый мальчонка, прописанный в поселке Металлплощадка.

Тот, кто закусывал льдом кока-колы спирт в сорокасемиградусный Новый год.

Сижу теперь здесь, в январе, с обгорелым носом и остатками соли на теле.

Подростки работают без выходных, они давно знают меня в лицо.

15

Я вернулся на родину с двумя новыми привычками: срать на корточках и щедро посыпать еду перцем. Если туалет был уютный, а унитаз чистый, как в офисе на «Артплее», где я теперь работал, то разувался и взбирался на него без обуви. Индусы знают толк в сранье – сидя на кортах над дыркой в полу, ты распрямляешь свой кишечник, говно свободно выпадает из жопы, и ты идешь дальше по делам. Западный метод сидеть как на стуле, почитывая газету или книгу, приводит к геморрою.

Но идея по-индийски каждый раз подмываться, пачкая руку в говне, мне не зашла. Предпочитал туалетную бумагу.

Михаил Енотов уже пару лет работал сценаристом на мультфильмах, и теперь ему нужен был помощник. Я, конечно, немного стремался – не хотелось писать что-то за деньги, но это были мультфильмы, а не предвыборные тексты, что уже вселяло надежду. Душа не будет жариться на модной сковородке, если я постараюсь делать работу хорошо.

Сам Михаил Енотов появлялся в офисе только пару раз в неделю, я же должен был сидеть там постоянно, по графику пять на два. Меня это устраивало, приезжал на «Курскую», прогуливался до нашей конторы мимо железнодорожных путей и греющихся под первым апрельским солнцем бомжей, поднимался на этаж. В одиннадцать начинался мой рабочий день. Тут была уютная кухня-коридор, потом просторный зал, в котором за большими мониторами сидели сотрудники, в основном аниматоры, дальше, в глубине, – небольшой кабинет. Были здесь игрушки с персонажами мультфильмов, переговорная комнатка, комната отдыха с креслами-мешками. В кабинете мне выделили стол у большого окна, и, приходя, я ставил на него ноутбук. Рядом были рабочие места моих начальников: продюсера Димы, режиссеров Вовы и Артура. Но задания мне мог давать кто угодно, не только они. Предполагалось, что я для начала буду избавлять Михаила Енотова от копирайтерской работы и начинать вникать в проекты студии, понемногу пытаться писать сценарии тоже.

Несколько дней я выполнял мелкие литературные поручения: тексты на сайт, письмо от лица одной продюсерки, общее описание карточной игры по мультфильму. Я познакомился со всеми, с кем мне предстояло работать, выписал, у кого какие любимые мультсериалы. Вечером мы с Оксаной просматривали их. Нам удалось въехать в ту же квартиру на «Академической», и Оксана опять нашла работу близко к дому. На этот раз она была просто секретарь, не инженер, и немного жалела об афере, которую мы предприняли. Было чувство, что наше путешествие в Гоа и Индокитай нам просто приснилось. Мы вернулись к тому же, с чего начинали, только у меня теперь была нормальная работа, а у Оксаны работа в полтора раза хуже.

– Еще одну серию осилишь?

– Давай, – отвечала Оксана с зевком.

Мы валялись на кровати, снова здесь поздние вечера, вид на здание «Роснано» из окна. Вечернее пиво или чай и мультфильмы: серия «Времени приключений», затем одна «Удивительного мира Гамбла», напоследок разбавляли «Обыкновенным шоу». Понемногу знакомился и с тем, что, собственно, делали мои новые коллеги: «Куми-куми», «Загадки шамана», «Мистер Фриман».

Первым нормальным заданием стало адаптировать под мультфильм «Записки юного врача». Мне дали синопсис, который написал режиссер, и несколько черно-красных эскизов. О, это был хороший нуар! Я установил программу «Кит-сценарист» и вспомнил, что такое американская запись. Несколько дней чувствовал себя профессионалом. Программы, в которых все пишешь под формат, заставляют тебя чувствовать себя одним из профи.

Любой бред выглядит прилично, если у тебя есть чувство ритма, ты создашь внешне привлекательный сценарий, а это большая часть дела. На обед я прогуливался у вокзала, ел шавуху с картошкой за восемьдесят рублей, иногда позволял себе бизнес-ланч в «Джаганнате».

Когда я закончил, серию приняли почти сразу. Пришлось сделать всего пару правок. Что ж, продержусь какое-то время, подумал я. Пока энергия не закончится. Пока не пойдет во вред.

– Ну что, Джеки, поздравляю, – сказал Михаил Енотов. – Надеюсь, ты готов остаться за главного?!

У него планировалась свадьба и поездка на Пхукет. До этого несколько дней подряд он приезжал в офис, чтобы объяснить мне суть основных мультфильмов. Вот, например, «Куми-куми». Три героя: Джуга – волшебник-неумеха, Шумадан – воин-пацифист и Юси – девчонка-изобретатель (она нормальная!). Джуга задиристый и едкий, Шумадан сильный, но добродушный, и все время у них как бы любовный треугольник. Но это мультфильм для детей, еще не познавших беды и радости полового созревания, поэтому Юси игнорирует эротический аспект. Ее симпатия всегда на стороне проигравшего, на стороне того, кому нужна поддержка. Серии, написанные Михаилом Енотовым, были очень хороши, хотя на мой вкус слишком математичны. Я посмотрел их все. Мне было непонятно, как я могу написать что-то подобное.

– Не волнуйся. Мультфильмы делают долго. Пиши черновики, а я вернусь, и мы все доведем до ума.

Еще мы работали над «Загадками шамана». Это были интересные мозговые штурмы, основные идеи шли от режиссера Артура. Он делал какие-то наброски, придумывал идею для квеста. Чукча-шаман, его вечно ворчащая жена, ребенок, пингвины, мамонт, древние рыбы. Это мир. Каждый раз случается какая-то проблема, и шаман лениво разбирается с ней. Делает какие-то, казалось бы, нелогичные вещи, но в итоге спасает хижину и кормит семью. Мы собирались вчетвером: Артур, я, Михаил Енотов и продюсер Дима, и час-два придумывали серию.

Когда идеи и силы заканчивались, мы с Артуром молчали, а Михаил Енотов и продюсер Дима продолжали старый спор:

– То есть ты считаешь, что динозавров вообще не было?

– Конечно, не было. Мир существует семь тысяч лет.

– А скелеты?

– Скелеты воображаемых чудищ, – Михаил Енотов засмеялся, «чайки полетели», говорила его невеста про этот смех. – Откопать можно все что угодно, если захотеть.

– Все понятно с тобой. Божий человек.

За два года это был третий зуб мудрости. Но на этот раз он действительно глубоко пустил корни. Я смотрел, как Сашок корчится надо мной, матерясь. Тяжелая работа.

– Пиздец, а не зуб! – подтвердил он.

Он пилил его и дробил, челюсть моя ходила ходуном, но обезболивающее делало меня наблюдателем. Решено, у Шумадана болит зуб. Какие способы существуют, чтобы его вырвать? Привязать к двери. Не интересно. Может быть, он привяжет к нему булыжник и кинет в реку? С этого начнется серия? Что дальше, кинет в реку и упадет за ним сам?

– Готово, смотри, Женек!

Сашок показал мне двухсантиметровый крученый корень зуба. Я сплюнул кровь и сказал:

– Великий.

– Че, ты его заберешь?

– Конечно. У Оксаны уже будет три моих. Если я сдохну, то обязательно стану культовым на какое-то время. Она тут же их продаст. Заработает пять тысяч рублей.

– О да! Разбогатеет! В Щелково сходит в бар. Че, Женек, говна, может, немного тебе в дырку от зуба?

– Не понял.

– Давай я насру тебе туда, где был корень, – не унимался мой стоматолог. – Так оно быстро заживет.

– Очень интересное предложение, Сашок. Но – нет, спасибо.

Я выбрался из кресла и надел курточку. Сашок сказал, что может выписать мне больничный, но я отмахнулся. Потом зашел к теще и уснул там на несколько часов. Мне снился Тони-младший из сериала «Клан Сопрано». Когда я проснулся, челюсть болела, голова раскалывалась, но у меня была идея. Точно, украду этюд из любимого сериала. Шумадан, как Тони-младший, когда пытался покончить с собой, упадет за камнем, но веревки хватит для того, чтобы он всплыл. И он попадет в плен неудачной попытки вырвать зуб. Будет барахтаться на поверхности, привязанный зубом к камню, пока друзья – Джуга и Юси – не придут на подмогу. Джуга проявит смекалку и будет надеяться на расположение Юси, но она поцелует в щеку в итоге страдальца Шумадана и тем самым вылечит его от зубной боли.

Я набросал эту серию в блокнотик по пути из Щелково в Москву. Быстро набрал на ноутбуке, как только добрался до офиса, распечатал и отнес режиссеру Вове. Он прочитал и подошел ко мне.

– Это автобиографическая серия? – Вова указал на мою распухшую щеку. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Отлично, – прошепелявил я. – Как тебе?

Режиссер пошевелил головой, будто сейчас полетит, как воздушный змей. Он был кудрявый и тихий, чуть толстеющий дяденька. Я не знал, чем он занимается целыми днями. Он сидел перед компьютером, смотрел в монитор, смотрел вдаль, думал.

– Попробуй написать еще что-нибудь. У меня есть идея про яйцо.

– Какое яйцо?

– Не знаю. Юси находит яйцо. Здоровенное яйцо. Из него кто-то должен вылупиться.

– Воздушный змей?

– Почему нет. Живой воздушный змей. А Джуга, например, хочет сделать из него яичницу.

Два дня я писал эту серию. Никогда прежде не удавалось придумать гэг, но тут у меня стало получаться. Я был в восторге от своей работы.

Джуга и Шумадан держатся за бортик аквариума-инкубатора и с любопытством смотрят на яйцо. Шумадан улыбается и аккуратно дотрагивается до яйца.

ШУМАДАН

Лака-лака!

Из головы Шумадана вылетает сердечко и лопается в воздухе. Джуга тянется к яйцу. У него над головой появляется облачко: сковорода, на которой жарится огромная яичница. Юси видит это облачко, вытаскивает оттуда сковороду и дает ей Джуге по морде. Яичница выпадает ему под ноги.

ЮСИ

Хабарра, Джуга!

Джуга ошарашенно мотает головой. Появляется облачко мыслей Юси: из яйца вылупляется здоровенная красивая птица. Шумадан видит эту красивую птичку, подносит руки к груди.

ШУМАДАН

Лака-лака!

Юси и Шумадан восхищенно смотрят в облако Юсиного воображения. В облаке: Юси и Шумадан, как мама с папой ребенка, держат большую красивую птицу за крылья – выгуливают. Потом Шумадан разбегается и машет руками, показывая птице, как надо летать. Юси разжевывает червяка и сплевывает птице в рот.

Джуга тоже подглядывает в эти мечты, кривится. Пользуясь тем, что они отвлеклись, хватает яйцо. Он хочет убежать с яйцом, но поскальзывается на воображаемой яичнице…

У серии было и начало, и сентиментальный конец. Режиссер Вова несколько дней не находил времени, чтобы прочитать ее. Я начал волноваться. Никаких заданий не было. Я установил себе монтажную программу и стал делать видеоряд к грядущим концертам макулатуры.

Наконец Вова сказал мне:

– Не знаю. Мне не нравится. Давай придумай свою идею. Про яйца я попробую расписать сам.

До приезда Михаила Енотова оставалось дней десять. Каждый день я накидывал какой-нибудь синопсис и относил его Вове. Иногда Артур звал пообщаться по поводу «Загадок шамана». Но в целом я только и сидел, монтировал, смотрел мультфильмы. Мне было душно и стремно, я не мог ничего не делать. Мне казалось, что всем ясно, что я тут бездельничаю за хорошую (пятьдесят тысяч в месяц) зарплату. Я показал одному аниматору сценарий серии про яйцо.

– Гениальный гэг, – ответил он. – Может быть, ты так и останешься автором одного гэга. А Вова дурень!

– Скорее всего.

В тот вечер случился корпоратив. Мне налили вина, потом водки, потом коньяку, потом догнался пивом. Помню, что сидел в баре с аниматором и дамой из HR-отдела и говорил, что чувствую себя ненужным. Они советовали дождаться Михаила Енотова. Можно же сидеть и ждать. Получать деньги. Но это и было самое сложное, ждать, я бы лучше работал.

– Поскальзывается на воображаемой яичнице! Как Вова мог этого не оценить?

Несмотря на то, что был пьян, в метро уткнулся в книгу. Я был на второй половине «Поправок» Франзена. Художественный мир захватил меня. На одной из остановок поезда какой-то придурок заорал:

– Алехин!

Меня как из сна выдернули в ад. Я вмиг протрезвел, увидел счастливое лицо этого придурка. Он уже собирался выйти из вагона, но теперь засунул башку обратно и тянул ко мне руку в непонятном жесте. Я закрыл книгой лицо, спрятался. Поезд поехал, я видел, как тип все еще лыбится на платформе. Все люди были напуганы, но уже возвращались к своим смартфонам. Иногда они такие, почитатели твоего творчества, настоящие маньяки, дай им волю, залезут тебе в нутро и нагадят там.

Наутро я решил, что больше не выйду. Просто открыл глаза и понял: не могу. Решение оказалось правильным даже с экономической точки зрения. Я стал одним из счастливчиков, тех, кто получил всю зарплату, хоть и с небольшой задержкой. Студия скоро начала загибаться, многим не платили месяцами. Михаилу Енотову, кажется, до сих пор продюсеры должны часть денег.

Я, как актер Маколей Калкин, один в огромном доме.

Среди картонных людей, имитирующих бурную жизнь.

Актер-ребенок, богатый деньгами, которые не потратить.

Мчусь мимо сотен непрорисованных персонажей.

На игрушечном автомобиле.

Спасаясь скорее от призраков, чем от грабителей.

Через этот бесконечный роман.

Простите, друзья.

Валера и Михаил Енотов.

Митя и Лео.

Марат, Сжигатель и Костя.

Что расставил вас, как декорации, воткнул, как дорожные знаки.

Вокруг своей игрушечной автострады.

В мире букв ни героя, ни драмы.

Только рутина, сквозь которую необходимо проехать.

До последнего босса.

Главного босса в этой книге – игре – жизни.

16

Подписчик откликнулся на мой пост о поисках работы. Курьер, 270 рублей/поездка. Не тяжело, развозить придется диски. Уже был июнь, погода стояла отличная, почему нет – согласился. Доезжал до Медведково, там был офис, набирал заказов. От четырех до десяти в день. Точки были не очень далеко друг от друга, для каждого курьера подбирали более-менее вразумительный маршрут. Наверное, я был единственный во всей Москве курьер без смартфона. Приезжал на нужную станцию метро, разворачивал бумажную карту, купленную в Союзпечати, просчитывал, как добраться. Иногда не мог найти адрес. Нервничал, грыз ногти. Приходилось спрашивать бабушек и дедов у магазинов «Пятерочка» и аптек. От контакта с незнакомыми людьми у меня случались панические атаки. Иногда в глазах темнело, тогда я садился на лавочку, пил воду из фильтра, залитую в пластиковую бутылку. Любил попадать под дождь, любил пережидать дождь на крыльцах магазинов и остановках общественного транспорта.

Меня удивляли люди, которые заказывали эти диски. Они как будто жили вне времени. Вроде простые обычные люди. Зачем им понадобилось такое: «Секреты точки G», «Мастер Интернета», «Тайный способ лечения простаты», «Как продлить половой акт», «Мастер Секса. Части 1, 2». Как-то раз я ждал мужика у бизнес-центра на «Киевской». Прогулялся по набережной, посидел, почитал книгу. У него была конференция, он написал эсэмэс, что задержится. Вполне приличный мужчина, хорошо одет. Я догадался, что это он, по ищущему взгляду. Махнул ему рукой, достал диск из рюкзака.

– Ну как? – спросил он. – Сам пробовал?

– Что пробовал?

– Позы, – он указал на коробку из-под диска. Там было написано: «365 дней в году. Позы».

– А. Да я пока еще своим воображением справляюсь.

Он отдал мне деньги и зачем-то пожал руку.

– А я предпочитаю расширять горизонты, – дяденька подмигнул мне и пошел обратно на работу, присвистывая. Незнакомый мир вот среди этих зданий.

Один раз я привез диск по адресу – это оказалось здание больницы. Набрал номер, сказал, что я на проходной. Мне ответил узбек. Подумал, что рабочий-ремонтник, но это оказался врач. Он подошел, красивый, статный, в белом халате. Большой смуглый узбек. Но взгляд жалобный. Ничего, меня как-то лечила от головной боли узбечка, у нее все нормально получилось. Но к этому врачу я бы не хотел попасть со своей пиписькой. Он собирался руководствоваться нашими дисками. Наверное, когда учился в институте, еще не очень хорошо знал русский, сейчас добирает знаний.

– Как думаешь, поможет?

– Не знаю, я не врач.

– Эх, замаешься с клиентом! Попробую ваш способ, потом оставлю отзыв.

– Да, потом можете позвонить менеджеру.

Так проходили дни. Я смотрел на какую-то особую выборку людей, которым казалось, что у всего есть простые секреты. Наша контора делала на них состояние. Они, может быть, не умели гуглить? Они верили, что есть платная информация, получив доступ к которой ты станешь удачливым, здоровым, у тебя изменится скорость реакции, появится правильный настрой.

Готовил к изданию две книги. «В свободном падении» Валеры Айрапетяна и «Сжигатель трупов» – наконец! – Кирилла Рябова. Марат помогал мне с редактурой, он уже вычитал книгу Валеры, и теперь мне приходилось просто просматривать его правки, те, которые Валера принял, и те, которые Валера отверг. Где-то нужно было уговорить Валеру послушаться Марата, а где-то принять его нежелание причесывать текст. Это было диковато, когда мы созванивались с Маратом, – я, молодой неудачник, разносящий диски по Москве, он – стареющий мастер по мелкому ремонту в Петербурге в небольшом офисе. И вот мы воображаем себя великими редакторами и издателями.

– Сынок! Пусть Валера внимательнее будет! Это же книга, епта, а не хер. Я понимаю, что он весь такой мужик, самец и армянин. Но надо немного и тонкой работой заняться. Такая крутая энергия, но ювелирки не хватает!

– Хорошо, я сейчас в процессе. Хотел посоветоваться с тобой, что делать с «Дядьками». Маевский так невзлюбил повесть, что даже не хочет ставить в сборник. А ты что думаешь? Мне-то она очень нравится.

– Честно, сынок? Я думаю, что ее надо частями переписать. Взять вот распечатку, сесть и перепечатать иное предложение. Но Валера в жизни не согласится.

Это был мой глупейший проеб. Я любил эту повесть, но поддался и не поставил ее в книгу. Прости, брат!

С книгой Сжигателя все было проще. Мы признали его нашим местечковым гением и не лезли в его тексты, даже когда они того требовали. Таким образом, все изданные нами книги оставались слегка недовинченными.

Понемногу планировал тур с макулатурой на конец лета. Костин новостной сайт закрылся, и у него возникло окно. Мы решили съездить до Урала или даже до Тюмени вдвоем, пока он не начал искать новую работу. Без музыкантов, только я, Костя и минуса. Продать книг, попеть реп, развеяться, немного заработать. Я хотел освежиться – мне нужны были какие-то мелкие интрижки. Позволю себе трахнуться один раз, так я рассуждал. Один разок, где-нибудь подальше от Московской области найду большие сиськи, большую жопу, выберу девчонку, которой нужно будет приключение, которая не соответствует моим любовным грезам о тонких запястьях. Будет смешно, легко, весело, никто никому не доставит боли.

Я поставил ноутбук на грудь, закрывшись им от Оксаны. Интересно, что она сейчас чувствует? Ревность и/или кураж? Никогда прежде не смотрел порнуху во время секса. Наверное, так и выглядит смерть. Ты думаешь, никогда прежде люди не ходили по потолку, собаки не носили очки, а цветы не пели голосом Иосифа Кобзона. А все просто, ты сдох, это уже не ты и не тот мир, что минуту назад, а одна из маленьких жизней, твой потерянный электронный импульс сознания танцует вместе с бутербродами и розовыми слонами и будет плясать, пока все крошится на пиксели и пока этикетка «я» от него совсем не отвалится. Какие там актрисы радовали меня в свое время? К кому можно вернуться сейчас, пока Оксана насаживается на хуй? Я набрал имя порноактрисы April O’Neil. Пролистал несколько роликов, нажал на тот, что не видел раньше. Какая красивая женщина. Ее руки, челюсть, глаза, грудь.

Удача: жидомексиканка Эйприл орудовала над мужиком вместе с албанкой Breanne Benson. С Брайан у меня в свое время тоже был роман. Одну киноновеллу, где мужик по имени Келли трахает Брайан в унтах, сидящую на велосипеде, я посмотрел раз пятьдесят.

– Какая встреча, девочки. Жена и вы, две моих бывших, – пробормотал я чуть слышно.

– Не пизди, – сказала Оксана.

Если хочешь сохранить душу, не привязывайся к внешности порноактрис. Просто выбирай туловище и бездумно сливай лишнюю сперму пару раз в неделю. Иначе тебе пиздец. Мне – пиздец. Все, я дал уже много концертов, рассмотрел много красивых лиц, даже переспал с каким-то количеством дам. Но я переспал не так, как Оксана спала с мужиками до меня. У меня это было не веселье, а марафон от тоски до депрессии. Теперь мне нужно, чтобы русская жена сидела на мне, а актрисы со сложной родословной лизались на экране. Дальше понадобятся все более редкие типажи, все более сложные оттенки кожи. Потом, возможно, я смогу дрочить только на видео, в котором животные ебут людей. Собака трахает женщину, тренер отсасывает у дельфина. Потом, видимо, придется брать ружье и охотиться на людей. Может быть, стану педофилом. Юные красотки манят, со временем захочется присунуть ребенку. Или хотя бы посмотреть мокруху. Я откинул ноутбук и попытался сконцентрироваться на своей жене.

– Жена, – сказал я. – Иди сюда. Поцелуй меня.

– Муж, – сказала она. – Объелся груш.

Почему кричат «горько» на свадьбе? Никогда не задумывался. Может быть, какой-то намек, наводка на то, что скоро в жизни ничего не останется, кроме горечи?

– Йо мус – но шус, – вспомнил я каламбур индийской торговки на берегу моря.

Мы повозились еще немного, мне удалось кончить. Сопля так и лежала на супруге, пока я работал языком. Несколько незамысловатых движений, повторяешь их в определенной последовательности в течение пяти – семи минут и ждешь, пока случится клиторальный оргазм. Раньше у нас случались сильные похмелья, и мы могли заниматься любовью целый день. Чуть-чуть опохмеляясь. После пьянки мы ехали каждый на свою работу, но докладывались друг другу, когда шли дрочить в туалет. Сейчас дровишек не хватало, каждый был отдельно от второго. Мои мысли уже не здесь, они были далеко. Летали по улице, покупали овощные пельмени в корейском магазине, сидели на светофоре, поднимались к небу. За пределы города и страны, за пределы Земли.

Очень хотелось уехать, и, когда мы загрузили полный багажник книг в тачку нашего друга веган-хача Эдуарда, я расслабился. На заправках покупал пиво и ссал в полях, любуясь летними видами. Костя делал зарядку и бегал вдоль дороги. Часами я смотрел в окно, ни о чем не хотелось думать, хотелось ехать и ехать через август. До этого у меня случались туры, но такого удовольствия они не приносили – прежде мы ездили, как правило, с музыкантами, вшестером, а в иные разы еще был тур-менеджер и звукорежиссер. В коллективе из трех человек гораздо легче. Двое всегда могут поговорить, а третий заткнуться. Я давно не слушал музыку для удовольствия, но в поездке мы слушали много всего. Главным открытием для меня была группа The Organ. Лучшая песня на альбоме называлась «Memorize The City».

– Там три лесбиянки, – объяснил Костя. – Вокалистку даже называли Моррисси в юбке.

– Ба, странно, что я раньше не слышал.

Когда мы с Эдуардом включили этот трек раз двадцать, Костя сказал, что уже жалеет, что открыл нам группу:

– Все выжали, до последней капли, всю магию, как зубную пасту, выдавили. Я же теперь ее слушать не смогу.

– Сможешь уже через месяц. Сейчас тебе так кажется.

– Мне надо выдавить зубную пасту, – сказал Эдуард. – Доедем до хаты, и я пару тюбиков расплескаю!

Умалишенные организаторы, небольшие пьянки, вписки, попытки объяснить, что такое еда по вегану, утренние выезды. Так шли дни. Я засматривался на девчонок после концертов, но, даже если чувствовал расположение, видел огоньки, горящие в глазах, когда они подходили ко мне за фотографией или автографом, не решался кадрить.

– Эдуард, отец мой. У нас случится ебля в этом туре? – спрашивал я.

– Не знаю. Че вы пасуете? Костик тоже вон ходит как инопланетянин. Там такие сосочки были. Хоть в Казани-то надо. Там же настоящие пахлавушечки.

– Да у меня еще зрение плохое, – сказал Костя. – Это Жука может разглядывать баб даже во время репа с плохим освещением.

Я мог, да. Во время концерта в Перми это случилось. Я увидел девчонку такой красоты, какой еще не видел. Среди сорока человек, пришедших на концерт, была она, которой можно было посвятить унылый бред своих песен. У меня была бутылка пива, и мы пялились друг на друга, пока я пел реп. Она была высокая, с пышными русыми волосами, огромные глаза располагались далеко друг от друга. Обычная юная модница, но меня сразу повело. Давно такого не было, что-то зашевелилось. Я протянул ей бутылку на куплете Кости, чтобы чутка обменяться слюной. После концерта она сказала:

– Я не знаю, зачем мне это надо, но я хочу записать твой номер.

Мы еще немного посидели, потом я поцеловал ее где-то в техническом помещении. Она ушла домой. Тур продолжался, но я не спал ночами. Я был готов уйти. Переехать в Казань, там репетировать с музыкантами, иногда ездить в Пермь на пистончик. Но не бросаться сразу жить с бабой. Нужен был баланс, я больше не совершу этой ошибки. Мы разговаривали каждый день, я пулял ей эсэмэс-сообщения раз в десять минут. Наконец она призналась, что еще учится в десятом классе и ей шестнадцать. Но это ничего не меняло. Последний концерт тура был в Казани. Мы сделали круг до Тюмени и ехали обратно.

– Маевский, – сказал я нашему басисту и великому композитору. – Я переезжаю к вам. Набираем новый состав и пишем альбом.

– А как Оксана? Отпускает?

– Ухожу от нее. Влюбился в другую бабу.

– Просто влюбился или изменял?

– Еще не успел. Но баба уже есть. Правда, ей шестнадцать. Но она на удивление взрослая. Даже немного зарабатывает, фотографируя, живет самостоятельно. В принципе, неважно, сколько кому лет.

Думал, что он посмеется надо мной, но он сказал:

– Да, у моего друга Русланчика тоже был роман с малолеткой. Переезжай, я рад. Найдем работу тебе здесь.

Чтобы морально быть готовым, бросил пить. Мне пришлось в один день бросить жену, а также московских ребят – «уволить» барабанщика и гитариста. С ними больше мы играть не будем, теперь будет новый состав. Маевский сказал, что хочет играть со своими чуваками в Казани, они ему ближе и техничней. Записываться хочет в Петербурге, пусть звукарь «ПТВП» сведет. Музыка будет лучше, звук будет лучше, и мы с Костей тоже должны постараться.

Ладно, сказал я.

Две недели развозил диски в Москве, спал у Кости на каких-то тряпках, имитирующих матрас. Провел фестиваль «Вечер унылого репа» и поехал в Казань. Отношения со школьницей продлились недолго. Я два раза съездил в Пермь, испытал страсть, потом отошел, шли репетиции в гаражном комплексе «Юлдаш», были попытки работать новостником на местном казанском сайте. Ту осень я провел на сигаретах, в основном глядя в окно на застывший в холоде пустой перекресток из съемной квартиры на краю города, которую мы делили с гитаристом Оска ром. Казалось, вся жизнь к этому и шла, вот так и надо жить. Теперь все остановилось, я пленник своего призвания, пишу реп-альбом. Бывало, Оскар задерживался на работе или ночевал у своей девушки, и тогда несколько дней между репетициями я не произносил ни слова. Брал микрофон и не мог вспомнить, откуда вообще берется речь. Альбом мы решили назвать «пролог». Самый амбициозный провал в моей дискографии, но что-то в этом было.

Лучшие романы – те, которые резко оборвались; так я думаю, гуляя по пляжу.

Вспоминая соски армянки.

Они теперь более реальны, чем эти туристы в паленых футболках «Левайс» и «Томми Хилфигер».

Ей навсегда останется двадцать четыре.

Девочка с самой большой зарплатой из тех, с кем я спал.

Московская модница, которой сказал «прости и прощай».

«Моя жена, кажется, сходит с ума. Надо дать ей еще пару лет медленного разочарования».

«Ничего, мой последний парень вообще стал гомосексуалом.

Твоя причина уйти мне кажется менее ранящей.

Более простой и понятной.

Чтобы уйти и никогда больше не кончить мне на лицо и грудь.

Чтобы никогда больше не втиснуться в мою писю размера XS. Не вдыхать этот запах.

Не держать меня за руку в кино про черных рабов.

Не принимать от меня подарки в виде брендовых шмоток.

Не зарывать лицо в мои черные волосы».

Даже отрицания более выпуклы, чем реальность, которая окружает: таксист, сигналящий мне на зебре, азиатская бабушка, рубящая мачете кокос, барыга на скутере, прикладывающий ко рту воображаемый косяк, тупая тетка в конической шляпе, что пытается добавить сгущенку в мой апельсиновый сок с алоэ.

Дворами – в комнату, выходящую окнами на маленький захламленный двор.

Идеальное поле для финальной главы.

17

Решение вернуться к Оксане было постоянно рядом, наверное, поэтому я даже не предлагал ей развестись. У нее пару раз возник вопрос о разводе, на что я ответил что-то типа: когда немного отойдем. Иногда мы созванивались в скайпе, поделиться историями из наших дней, и, когда она пыталась втиснуть «я люблю тебя» на прощание, я старался оборвать звонок, не услышав этого. Я недоумевал над своими не сложившимися отношениями со школьницей – как так, я же почувствовал «то самое», но вот уже равнодушно отправил их в справочник своих маленьких интрижек, в эту пухлую позорную книгу. Хотя и есть небольшой рубец отличия: невозможность использовать воспоминания о поездке в Пермь для онанизма.

– У тебя такие нежные руки. Как будто ты совсем малыш.

– Это потому что я давно не работал руками.

Школьница трогала подушечки моих пальцев, гладила ладони. Мы растянулись на матрасе, я положил большой палец ей в рот, чтоб непрерывно ощущать пухлость губ, барахтаясь во взгляде гигантских глаз, пока сперма высыхает на ее впалом подростковом животе. Несколько дней оставили несколько образов, которые я, может, и увижу перед смертью, но все же не смогу на них передернуть.

Потом, когда все тексты альбома были написаны, а песни более-менее отрепетированы, появилась Биайна. Деловая красавица, секс с которой казался идеальным. Приехала на выходные из Москвы, а потом ждала меня в Москве. Я общался с ней и понимал, что мы не пропадем вместе. Она сделает из меня человека, мы купим землю, и построим дом, и сможем плодиться, и ее энергии хватит. Но это было не то, и, даже когда на четвертый раз за сутки ее вагина была так же тесна и упруга, соски так же прекрасны, а волосы черны, я уже думал: как сейчас Оксана?

С первыми зимними заморозками с ней произошел эпизод. Она долго готовилась, выбрав предновогодний корпоратив как небольшую промежуточную цель в жизни. Шила красивое платье. У нее на работе был ебарь с заявкой на парня. Оксана сшила одно из лучших своих платьев, немного выпила и испытала чувство, будто бы пришла не на то представление. Казалось, что это просто какие-то чудики, картонки, комочки грязи прикидываются людьми. Раскрывают рты, кивают, кушают. Она стала брать еду руками, потом вытирать их о платье. Нагрубила паре сотрудников, а когда ебарь попытался понять, что с ней, и успокоить, влепила ему пощечину. Оксана выпила еще и заблудилась. Наверное, она успела зайти домой и переодеться, потому что на улице была уже в футболке и джинсах, но уверяет, что холода не чувствовала. Оксана позвонила ТБ, своей лучшей подруге.

– Таня! Что делать? Заблудилась!

– Что вокруг тебя? Ты где?

– Везде! – орала Оксана, рыдая и смеясь.

Она не уверена, но, возможно, с кем-то переспала в ту ночь. Точно не с парнем с работы. А возможно, с ним и еще с кем-то. Она все это рассказывала мне по скайпу, и я уточнил:

– А что с ним не так? Думал, он тебе нравится.

– Нравится. Но не очень.

– Думал, для него ты решила нарядиться.

– Не знаю. Есть одна загвоздка. Может быть мужик каким угодно хорошим, остроумным, даже красивым. Но если хуй у него не определенного размера. Если выглядит хуй не как на картинке из учебника. Так вот, тогда все остальное не имеет значения. Для меня мужик – это прежде всего хуй, – слышно было и слезы, и смех.

В тот вечер я сидел в Казани в ванной комнате, разглядывал собственный прибор. Ладно, если вопрос стоит так, почему бы не вернуться, пока я не успел причинить Биайне боль? Дам Оксане передышку.

Несколько месяцев я пытался жить только творчеством. Сделал упор на издательство, еще съездил в очередной тур. Но когда в туре восемь человек (два вокалиста, четыре музыканта, тур-менеджер и звукорежиссер), заработать сложно. Я задался целью не пить хотя бы год, и это сильно экономило средства. Спасало от лишних баб. Но ощущение, что скоро придется искать работу, заставляло лежать без сил в квартире на «Академической» и смотреть в потолок со страхом. Я просто не мог себе представить работу, которая была бы мне по душе. Сниматься в кино? Нет, там слишком много желающих. Монтировать? Надоест через неделю. Быть редактором? Надоест через две недели. Писать тексты за деньги? Надоест раньше, чем начнешь. Физический труд? Надоело, надоело. Склады надоели. Я перестал смотреть порнуху и мог поставить пистон раз в два дня, а иногда чаще. Оксана иной раз после этого разглядывала меня с мучительным выражением лица и называла предателем.

Я осаживал ее:

– Сейчас-то все хорошо? Не ушел бы, и не ценила бы наши отношения.

Но хорошего было мало. Ночами я прикидывал, как бы все обстряпать так, чтобы все приняли мою смерть за несчастный случай. С другой стороны, какая разница? Прикончил человек себя, имел право. Иногда я думал, что прыгну под поезд в метро. Но каждый раз сдерживался. Не то. Надо класть в карман паспорт, иначе мусора будут снимать отпечатки пальцев с моего изувеченного тела. Либо так, чтобы от тела совсем ничего не осталось – жерло вулкана бы подошло; или потеряться в лесу; либо совсем аккуратно – надеть шапочку и прострелить себе голову, как Ромен Гари. Грязи не хотелось. Без хлама, отформатировать жесткие диски и оставить четкие указания: зубы мудрости – пусть продаст Оксана, собрание сочинений Газданова – Косте, пусть прочитает; электронику – разъебать и выкинуть, авторские права запретить кому-то оформлять на себя, все тексты и книги – в свободный доступ. Вряд ли, конечно, на них будет какой-то спрос, но мало ли. Иногда, в насмешку над твоим трупом, тебя посмертно могут сделать культовым. Мне пришла идея, когда я пересматривал фильм «Таксист». Я вспомнил, что по легенде сценарист фильма Пол Шредер клал заряженный пистолет рядом с печатной машинкой, создавая образ главного героя. Это было его лекарством от потери вдохновения. Как только намечалась творческая заминка – прикладывать ствол к своему виску. Мне нужен был револьвер. Если я буду каждый день начинать с игры в русскую рулетку, то буду немного счастливее, буду ценить эти дни, зная, что смерть – это вопрос ближайшего будущего. Я связался с одним знакомым, и он сказал, что за определенную сумму достанет для меня револьвер.

– Скоро заработаю, – сказал я.

Но пока тяжело было даже дойти до стола. По чайной ложке начал перебирать вакансии. Просматривал несколько в день. Потом ходил по комнате, бездумно читал фрагменты книг. Все не то, слова утратили магию, песни перестали что-то значить. Но однажды наткнулся на объявление. Требуется редактор в компанию «Эргосоло» – что за компания? Прошел на их сайт. Понятно, о чем речь, здорово. Когда мне было двадцать, я освоил курс «Соло на клавиатуре», чтобы быстро и всеми пальцами печатать на клавиатуре. Воспоминания об этой учебной программе у меня остались хорошие, несмотря на несколько сектантский оттенок лирических отступлений, которые делал автор курса между заданиями. Он был психолог, который нехитрыми инструментами, даже пошловато, подгонял учеников к победе. Без этих отступлений программа была бы лучше. Но ладно, он был хорошим человеком, это чувствовалось, хоть и придурковатым. Звали автора Владимир Владимирович Шахиджанян, он также написал книгу «1001 вопрос про это», которую мы читали детьми, да и кучу всего переделал, даже, как гласила википедия, «занимался психологической адаптацией людей, поменявших пол». Теперь ему было за семьдесят, и он должен был стать моим новым начальником.

Позвонил я не сразу, мне понадобилось две недели, чтобы заставить себя набрать номер. Только чудом вакансия все еще была свободна. Встреча проходила в столовой офиса на «Рижской». Помимо самого ВВШ, с нами сидел его заместитель с ноутбуком. Я с собой взял несколько книг, которые редактировал и издавал. Взял также свою последнюю и лучшую «Ни океанов, ни морей». Была и книга Лимонова, которую мы с Маевским издали (ее, впрочем, Шахиджанян взял кончиками пальцев и отложил от остальных).

– Мне нужен человек, – сказал мне этот совершенно седой армянский дедушка, – которому я бы смог доверить как редактору свою социальную сеть набираем-ру. Сейчас она выглядит не очень современно. Нужно придумать, как ее обновить, переименовать разделы. Также нужно будет делать рассылки от моего лица и от вашего, Евгений Игоревич, и отвечать на письма. Если вы меня устроите как редактор, я дам вам полный карт-бланш и буду платить пятьдесят, а то и сто тысяч рублей в месяц.

– Да, я все это могу делать, – сказал я. – Я уже два года издаю книги, а пишу с детства. Также я могу обновить свои знания по «Соло на клавиатуре» и консультировать по программе. На испытательный срок хватило бы и сорока.

– Это мы решим, хорошо.

Он спросил, где я учился, чем занимался помимо издательства. Какую работу приходилось делать. Я на все отвечал честно, рассказал немного про фильмы, про съемки, про реп. Шахиджанян попросил своего зама:

– Давайте проверим его.

Зам поковырялся в программе, протянул мне ноутбук. Это был тренажер, проверяющий мою скорость набора на клавиатуре. Слова появлялись на экране, я печатал. Печатал быстро, почти без ошибок. В это время Шахиджанян взял мою книгу:

– Евгений Алексеевич, – обратился он к заму. – Какая страница?

Зам назвал страницу. Шахиджанян открыл ее, протянул книгу заму, закрыл глаза. Зам начал читать спокойно, но с выражением. Чтец он был не очень опытный, но справлялся:

– К ночи я был пьян как ноль. Нашел сигареты, когда-то оставленные гостями, курил, слушал музыку и барахтался на волнах интернета, как бухая рыбина. Я и забыл, какое обостренное чувство одиночества дает отравление алкоголем. Просыпаешься утром – кусок оголенного провода, выброшенный на задворки жизни. Просто невозможно быть одному. Эрекция и желание быть любимым – жалобный стон, который хочется заглушить первыми попавшимися объятиями. Мне просто срочно нужно с кем-то поцеловаться.

– Ой-ой, – сказал я, протягивая обратно ноутбук. – Не самое удачное место.

– Хороший результат, – сказал зам.

– Хорошо пишете, – сказал Шахиджанян, проморгался и внимательно уставился на меня. – Приходите завтра. Только у меня вопрос. Вы, наверное, человек гордый? Дождались, пока деньги совсем не закончатся?

– Да нет. Пару недель еще протяну. Вообще не гордый.

– Говорите пара недель, в уме пара дней, не так ли? Евгений Алексеевич, выдайте Евгению Игоревичу аванс.

Я вышел на улицу с десятью тысячами рублей в кармане.

В те вечера мы с Оксаной садились за ноутбук и занимались изучением адобовского пакета. Она на работе распечатала учебники по фотошопу, индизайну и иллюстратору. Я решил начать с индизайна. До сих пор в нем плохо разбирался, хоть и верстал книги уже два года. Теперь я понял, что многое можно делать гораздо быстрее и проще. Понял, как ставить иллюстрации, примерно разобрался, как верстать газеты и журналы. По книгам выяснил, как правильно делать разделы и составлять содержание. Сноски раньше я тоже делал не совсем правильно. Потом приступил к фотошопу. Я просто возненавидел его, такой он был сложный.

Но это был вызов. У меня была идея возродить давно заброшенный проект «Шляпа Шаляпина», в котором мы с Костей должны были в ироничном ключе петь про еблю.

Все то, чего не хватало макулатуре, нужно было высмеять здесь. Я даже придумал реперский знак: скрещиваешь руки на груди, подгибаешь безымянный и большой пальцы обеих рук, как бы показывая две буквы Ш, – визуальная шутка «два в мохнатку – один в шоколадку», это и есть смысл «Шляпы Шаляпина».

я эмоциональный урод как филип рот / внутри у меня пустота как у филипа рта / мой компас всегда нацелен на самку которая мне не дает / прочел все его книги но мне не помог филип рот

И вот уже неделю я пытался усадить Федора Шаляпина и его лучшего друга Максима Горького на двойной велосипед. Сначала отрисовать их поверх фотографий, потом заменить на них спортсменов со спортивной афиши. Добавить красивую трафаретную надпись «Круиз» – название будущего альбома.

Накануне первой смены в должности «редактор» я занимался обложкой, когда мне позвонил знакомый:

– Ну что, тебе надо? На следующей неделе будет возможность. Придержать для тебя?

– Я передумал.

– Передумал? Ладно. Отбой.

– Что ты передумал? – спросила Оксана.

– Мозги хотел себе вынести. Но передумал. Благодаря твоим учебникам. Посмотри, скоро у меня получится.

Она посмотрела и сказала:

– Да, «Шляпа Шаляпина» будет твоим лучшим проектом.

Потом немного подумала, посмотрела внимательно на меня.

– Ну и парень. Что у тебя там в башке вообще?

– Чаще всего я себя чувствую недоразвитым. Как будто у меня там такие большие белые блоки воздуха, – ответил я цитатой.

– Ладно, можешь не рассказывать, – махнула рукой Оксана как на дурачка.

Первым делом пришлось зарегистрироваться на набираем-ру под собственным именем, правдиво заполнить анкету. От этого я почувствовал легкую тошноту. Мне не хотелось, чтобы личная информация висела в очередной социальной сети, не хотелось выполнять ежедневные задания: общаться с учениками и подписчиками сайта, развлекать их в прямых трансляциях, которые были обязательными по два часа за рабочую смену. Но в итоге именно этим и занимался, то есть почти никакой редакторской работы Шахиджанян мне не давал, и я стал просто одним из операторов и сотрудников техподдержки. Отвечал на звонки и выполнял тупую работу. Создавал контент, писал в разных разделах, отвечал на вопросы в сети и по телефону.

Нет, я несколько дней пытался накидать свое видение. Что и как можно поправить, выписывал на листок пожелания, идеи, но Шахиджанян их отвергал. Я предлагал переименовать разделы, например, «Поговорим?!» – это же колхоз какой-то, в таком разделе никогда не будет писать нормальный человек. Несколько завуалировать посты, которые пишут сотрудники, постараться рассылки сделать менее сектантскими. Где-то упразднить обращение по имени-отчеству, сделать более удобную навигацию по сайту.

– Очень интересные предложения. Очень талантливые. Но это будет уже не моя социальная сеть. Давайте думать еще.

Единственное, что меня отличало от других сотрудников, – иногда нужно было делать большие философские рассылки. От них Шахиджанян, а в еще большей степени его зам приходили в восторг. Особенно если я перешагивал через себя и, мысленно вообразив своего приятеля Ашота, пулял мотивационный бред.

«Каждый из нас одновременно сидит на суку и пилит его», – так я начал одну из мотивирующих историй, которые рассылались десяти тысячам человек, часть из которых все-таки была ботами. В ответ я получил сотню писем, и нужно было ответить на все. Так проходили дни. Вы научитесь, дорогой друг, писал я. Печатать вслепую – лишь один из тысячи навыков, которые пригодятся в жизни. Всего пять часов в день, и через три недели вы сами не поверите, как быстро и грамотно можно печатать. Пальцы будут стучать по клавишам как пальцы опытного пианиста. Вы будете писать быстро и много, как Дмитрий Быков, который, кстати, был учеником нашего создателя В. В. Шахиджаняна. Также учеником Шахиджаняна был замечательный писатель Александр Терехов. Если бы они в свое время не освоили курс «Соло на клавиатуре», вряд ли стали бы такими плодовитыми.

Тут были некоторые правила, которые поначалу смущали. Все сотрудники (а в основном нам было от двадцати до тридцати, редко кто старше) должны были называть друг друга по имени и отчеству. Нельзя было ругаться и материться на рабочем месте.

Письма, консультации, трансляции. Заодно я сам понемногу начал учиться вслепую печатать на английском языке. В выходные перепечатывал роман Джона Фанте в оригинале и тут же его переводил в соседнем окошке текстового редактора. Иногда приходилось выходить в ночную смену, и мне нравилось.

У нас не разрешалось курить, ведь одним из хобби (назвать это заработком никак нельзя, он брал всего тысячу рублей за это) моего нового босса было излечение от табачной зависимости. Он закрывался в кабинете с человеком, гипнотизировал его, потом шлепал по попе, и человек бросал курить. Если бы стало известно, что я покуриваю, пришлось бы пройти через такую процедуру. Но с курением у меня всегда были легкие отношения. Покурю две-три в день в течение месяца, потом на пару месяцев завяжу. Ночью, когда я был в офисе один, я брал с собой пару сигарет. Было приятно выйти на крыльцо, затянуться, помечтать, нарушить правила.

Возвращался в офис, сидел один, отвечал на редкие звонки, писал что-то в чат. Писал свои стихи, писал реп для «Шляпы Шаляпина». Иногда я думал о том, чтобы опять уйти в запой.

В мае был запланирован небольшой тур с концертами: Минск, Петербург, Москва. У меня случилась бессонница, а феназепама с собой не было. В Петербурге перед концертом я решил, что сейчас сдохну. Давление поднялось, началась паническая атака. Аккуратно, по стеночке, сходил в аптеку, пока музыканты чекались, купил затычки для ушей и андипал. Весь сэт выступал с затычками, старался пить больше воды. Звукорежиссер отстроил микрофон так, чтобы мне не приходилось сильно повышать голос. Когда все кончилось, вдруг опять почувствовал себя нормально. Просто казалось, что я пьян. Не спал уже часов шестьдесят, переезды, концерты, чемоданы книг. Мне нужно было срочно ложиться, но зачем-то я пошел гулять с девчонкой, красивой художницей. Было тепло. Мы целовались и пили чай из ее термоса. Я сказал, что готов сделать это даже в кустах, где угодно.

– Не получится, – сказала художница. Я потрогал ее за вагину и нащупал ниточку тампона.

Мы ходили за руку, целовались, пока она не сдалась. Я должен был ночевать у Валеры Айрапетяна, и пришлось разбудить его, чтобы он впустил нас в парадную – она закрывалась на ключ. Теперь Валера жил один, у него была своя комната в коммунальной квартире. Они разошлись с Магдаленой, но Валере остались долги по кредитам, взятым на ее театральные эксперименты, и разбитое сердце. Сейчас Валера спал с разными девушками, много работал, гулял, восстанавливался и переживал очередную молодость.

Он увидел, что я с девчонкой, и принялся чесать свою сонную, немного уже седую армянскую tykvu:

– Че делать-то с вами, сынок? Ты зачем привел девушку?

– Не волнуйся, мы в падике посидим до поезда.

Это была хорошая парадная, с коридором-курилкой, с высокими потолками. Мы с художницей поднялись на последний этаж по винтовой лестнице. Тут шел ремонт, было не очень чисто. Но она подложила какую-то картонку, оставленную строителями, встала на колени и достала мой хуй из штанов. На головке была кровавая мозоль.

– Что это с тобой?

– У меня бессонница. Всегда много дрочу, когда бессонница. Стер все к чертям.

– Какой ты страстный.

Она поцеловала рану, провела по ней языком, по всему хую, по залупе, опять по стволу и принялась аккуратно сосать. Я закрыл глаза, постоял немного так. Будто ничего нет, только это приятное ощущение. Почему-то первый минет всегда кажется таким освежающим, никогда до конца в него не веришь. Ничто не сравнится с этим чувством. Но так кончить не получится. Если смогу кончить, усну в «Сапсане». Потянул художницу, чтобы встала, поцеловал, развернул, поставил поудобнее. Пожала плечами, сказала «ну хорошо». Я достал кровавый тампон и завернул его во влажную салфетку. Шея художницы хорошо пахла, кожа была такая приятная, матовая. Грудь, как я люблю, не большая и не маленькая. Художница держалась за стену, зад смотрел на меня. Я медленно водил по кровавой вагине. «Она чернильница, – думал я, – и в то же время холст». Оказывается, дело не в алкоголе. Дело во мне. Могу изменить и без бухла. Мозг специально устроил эту бессонницу, чтобы втянуть меня в игру. В русскую рулетку я играю сейчас. Подвергаю смертельному риску не только себя, а человека, с которым живу. Моральный аспект – ерунда, у каждого мораль своя. Гигиенический аспект важнее. Даже если б жена была шлюхой, она бы подвергала меня меньшему риску, чем подвергаю ее я, когда пихаю в менструальную кровь человека, с которым познакомился несколько часов назад. Художница застонала, схватил ее за красное мясо, размазал немного по своей морде. Оказался внутри, в особой, кровавой тесноте. Вот-вот в Петербурге начнется утро. Ноги мои подкашивались, колени дрожали, кислорода не хватало. Третья ночь без сна, в глазах мелькали фигурки уродливых призраков, возбуждение нарастало вместе со страхом. Мне недостает физической подготовки обслуживать этот идиотский орган. Я лишь оператор собственного полового хуя, не справляющийся с работой, такой неугомонной елде нужен атлет, а не писатель. Что толку от писателя. Сюда бы спортсмена. Художница уперлась руками в стену, оттолкнула зад на меня так, чтобы я уперся в дно. Схватил ее за бока и кончил.

– Спасибо, – сказал я, пытаясь отдышаться. Я достал, замер. Мы пока не меняли позу. Она стояла, выгнувшись, как кошка, а я смотрел на вытекающую кровь со спермой по ноге.

– Тебе спасибо.

– Хорошая картина получилась.

Мы прибрались, оттерлись, застегнулись. Сели в курилке, допили чай. Вкусный зеленый чай без сахара, блестящая крышка термоса вместо кружки, пылинки кружатся в утреннем свете. Она достала салфетку и стерла кровь с моего лица. Мои джинсы тоже немного испачкались. Попытался их оттереть, но не вышло. Придется соврать, что на меня музыканты пролили вино.

Созрел через три месяца. Пришел в кабинет к Шахиджаняну и сказал:

– Я больше не могу.

– Что случилось?

– Хочу уволиться.

– Вам не нравится у нас?

– Мне нравится почти все. Но я ожидал все-таки, что буду работать редактором. К тому же я не могу вести эти трансляции. Понимаете, я могу общаться с людьми по настроению, читать что-то, отвечать на вопросы, рассказывать смешные истории. Но не когда это надо делать по графику, два часа в день.

– Вы могли бы оттачивать ваш актерский талант.

– Мне тяжело.

Шахиджанян встал. Он сказал:

– Мне тоже тяжело с вами. Я сразу знал, что будет так. Вам нужно заниматься другими вещами. Писать книги. Снимать кино. Не тратьте время на офисы.

– Когда-нибудь так и будет. Лет через десять.

– Ладно. Вы уходите, но у меня одно условие.

Шахиджанян повернулся к заму:

– Евгений Алексеевич. У нас есть сто тысяч наличкой?

– Должно быть, Владимир Владимирович.

– Условие мое такое. Вы уходите от нас. Но я даю вам в подарок сто тысяч рублей. Вы хотя бы какое-то время не будете работать, а будете писать книгу.

Таких подарков мне еще не делали. Я нахмурился:

– Это что еще за розыгрыш? Сейчас из шкафа вылезет ведущий?

Зам рылся по ящикам, собирая деньги.

– Возражения не принимаются, – сказал Шахиджанян. – Это подарок от меня. Я знаю, что вам нужны деньги. Может быть, вам хватит на два или три месяца. Сколько вам нужно, чтобы написать книгу?

Зам собрал пятитысячные купюры, но их было немного. Потом в ход пошли тысячные. Остатки он добирал уже сотками. Так что конверт получился довольно пухлым. Шахиджанян подошел ко мне, пожал руку и пихнул конвертом в сумку.

– Возражения не принимаются.

– И когда я должен отдать?

– Никогда.

У нас было две комнаты. Но вторая использовалась как кладовая. Оказавшись дома, зашел туда. Да, можно было немного прибраться и освободить заваленный письменный стол. Почему я раньше этого не сделал?

Вот Оксана удивится, когда вернется с работы. Я разгреб завалы, стал устраивать себе кабинетик. Открыл ящик стола. Нет, не подходит. Конверт должен лежать где-то на полке. Чтобы я отрывался от клавиатуры, смотрел на него, потом продолжал писать. Пара часов, тряпка, ведро; отмыл окно, разложил книги. Переложил старую пыльную технику, ковры, обломки кресел, кривой торшер, бухгалтерские книги, пыльные словари – все местное барахло в одной половине комнаты. Вторая половина – мое рабочее пространство. Я сел на стул и примерился. Вот он, конверт, нужно вскрыть его, чтобы видеть края купюр. Что за аванс, никогда у меня не было такой суммы наличкой, но это же просто бумага. Размял пальцы, потер уши, помассировал голову и затылок. Досчитал от ста до единицы, попробовал произнести алфавит задом наперед. Открыл чистую страницу редактора и вывел последние слова, пронявшие меня. Это было напутствие моего уже бывшего начальника, избавленное от идиотского «вы». Маленький ключ к свободе: никогда не делай за деньги то, чего не стал бы делать бесплатно.

Книга третья

Всякий, кто сходит с ума, делает это сознательно и после серьезного размышления.

Из лекции А. Г. Дугина

Если знаешь, что рифмовать «кровь – любовь» нельзя, значит, тебе можно.

Марат Басыров

Я окончательно убедился, что моему браку пизда, в ночь, когда убили Немцова. Несколько месяцев барахтался на границе этого понимания, как многие женатые парни, жизнь которых мне приходилось наблюдать со стороны. Бодришься, но все сильнее погружаешься в апатию, путаешься в собственной лжи, и в конце концов тебе ничего не остается, как бросить предприятие и остаться одному или переключиться на новую жертву. Некоторых отвлекает, даже увлекает потомство, остальные бросают жен с детьми или понемногу провоцируют, чтобы их послали подальше. Но в моем случае есть важный момент: сначала было очередное творческое фиаско, очередной удар по моей бесконечной кинематографической мечте.

Последние полгода я прожил по завету Шахиджаняна. Он оказался настоящим провидцем, запустил потаенные механизмы судьбы, и через две недели после того, как уволился, я получил главную роль в полнометражном фильме. Мало того, что мне удалось хорошо освоить актерскую профессию за тридцать с лишним съемочных дней, так еще и поднял денег. Как будто конверт Шахиджаняна был маленькой рыбкой, на которую клюнула рыба крупнее.

– Что ты хочешь с ними делать? – спросила Оксана. – Уж конечно, не ипотеку брать?

– Треть вложу в издательство. А на остальное… Э-э.

– Да? Э?

– Не огорчайся. Куплю кинокамеру, поедем обратно в Индию, – ответил я.

– Камеру? Ну-ну, кто бы сомневался. Че снимать будем?

– Поставим мой сценарий по рассказу Лео. Помнишь? «Джой». Я буду играть, а Лео режиссировать.

– О! Бомбалео! Он поедет с нами?

Интересно, что Оксана даже обрадовалась, что я решил еще прихватить с нами кореша. Все-таки магнетизм Лео был очень силен, красота его пленяла. Я только что сообщил жене, что трачу деньги на бессмысленную затею, вбухиваю не в наше будущее, а в свою слабоумную навязчивую идею быть кинематографистом. Еще и у нас на шее будет сидеть режиссер-неудачник. Оксана же не то чтобы психанула, нет. Она искренне обрадовалась.

Святая женщина.

– То есть тебя ничего не смущает?

– Я же святая женщина, – пожала Оксана плечами. – Лишь бы тебе было хорошо.

– Или ты имеешь планы на его длинный поршень?

– О да! Черный. Ты хотел сказать «черный длинный толстый хуй». Поршень какой-то!

– Э. Надо найти другого постановщика.

Оксана улетела на две недели раньше, чтобы начать работать в новом клубе наших друзей и подыскать жилье. Я заканчивал дела в Москве, какое-то время выбирал камеру, смотрел обзоры, консультировался у знакомых операторов и видеографов. В результате мы с Лео остановились на Blackmagic 2,5k с байонетом EF, еще на всякий случай я купил кропнутую зеркалку Canon 70D. Плюс три объектива, которые подходили и к камере, и к фотику. Разобрал свой макбук, почистил от пыли, заменил термопасту, поставил новую оперативную память, установил диск SSD как основной и HDD вместо CD. Также взял два SSD для самой камеры (диски вставлялись в старые модели через дверцу сбоку). Установил программу Da Vinci, шедшую в комплекте с камерой, бегло ознакомился с ней, потом убрался в квартире, которую покидал навсегда, и понял, что не дрочил несколько дней. Ряд часов перебирал бывших и потенциальных любовниц, потом взял себя в руки – в переносном и прямом смысле. Передернул и сказал себе: я победил похоть, остался верен. Нас ждет творческий успех. Хозяева забрали у меня ключи, поблагодарили за порядок, пожелали удачи. В самолете нам с Лео предложили к обеду вино или пиво «Тайгер» в банках.

Мы взяли по пиву.

– Спасибо, Лео, что летишь со мной.

Глотнули за фильм.

– Тебе спасибо, писечка моя, Женечка. Отец родной и кормилец! – ответил Лео.

Вот так спустя четырнадцать месяцев просушки во мне оказался алкоголь. Я смотрел на облака в иллюминатор, волновался, но не боялся. Да, я снова пью, но Гоа не Ленинградская область, даже не Москва, там мне не уйти в запой. На море я мог пить вечерами в удовольствие и не увлекаясь. Это никак не влияло на жизнь и работоспособность. Опьянение выходило с потом, а похмелье смывалось морской водой.

Мы втроем заселились в двухкомнатную квартиру в деревне Сиолим. Начали подыскивать локации. Моя подруга переводила сценарий и скидывала мне сцены, чтобы было что читать с актерами. Мы с Лео приглядывались к людям, которых бы хотели попробовать. На главную роль я хотел позвать знакомую арабку Мону, которую знал по позапрошлому сезону, но она пропала. Лео как-то быстро стал вести себя пассивно. Я пытался его растрясти, говорил: давай, давай что-то снимать, делать. Каждый вечер давай что-то придумывать, устраивать мозговые штурмы и репетиции. Непонятно, что происходило у него в голове, он снова вел себя как на «Гостинице „Мадонна“», был растерян.

– Я думал, тебе просто нужно дать возможность и ты раскроешься. Давай завтра утром встанем, составим график.

– Все будет, – отвечал Лео. – Я тебе даю слово. Просто нужно раскачаться.

– Так давай раскачиваться. Каждый день я хочу видеть результат и твою отдачу.

– Появятся актеры, появятся герои, появятся локации. Ты же когда с девчонкой трахаешься, сперва есть прелюдия, правда?

– Ты не баба, и я не собираюсь тебе присовывать.

– Я не баба. Но кино как баба, и даже более нежная штука. Все процессы идут в моей голове. Но не в твоем темпе.

Мне предложили друзья, и я начал работать фотографом в клубе, где Оксана была барменом. Для Лео тоже нашлась подработка – развозить флаеры вечеринок. Прочитал инструкцию для фотоаппарата, посмотрел видеоуроки для начинающих. Разобрался, что такое фокусное расстояние, диафрагма, выдержка, экспозиция. Разглядывал людей, щелкал, потом на ноутбуке пролистывал их портреты. Выкладывал снимки на фейсбук, отмечал гостей. Пил бесплатные коктейли, получал небольшие деньги. На этот раз заведение у друзей было чище, приличней, можно было и поесть, и выпить. Звук был лучше, но денег оно приносило значительно меньше. Да мне было плевать, я просто учился пользоваться фотоаппаратом, заодно прикидывал, кого бы можно было снять в нашем фильме. Плясуны, алкаши, наркоманы, туристы, местные. Горячие девчонки. Кто-то обязательно попадет в фильм. Ездил по разным местам, деревенькам и пляжам, ставил камеру на монопод, снимал панорамы и таймлапсы. Рассветы, закаты, учился красить кадры, монтировать видео. Время медленно шло, но в итоге улетало, фильм не сдвигался с мертвой точки. Наконец мы с Лео приглядели одного крутого деда-британца. Сделали пробы на роль художника по прозвищу Арт. Сценарий на английском у нас как раз уже был готов в чистовой версии. Лео пару раз с ним погулял, пообщался, и мы решили переходить к делу – вербовать деда.

Первая встреча на троих прошла так. Мы с Лео пришли его навестить в открытом кафе, а тот сидел, подбухивал и сосредоточенно ковырялся в ногтях, задрав ногу на стол. Мы подсели.

Я сказал Лео:

– Вот, у него даже повадки как у тебя, ты его уболтаешь. Такой же дикарь.

Сам я стеснялся своего акцента, потому и слова не сказал. Лео похвалил внешность деда, походку и стиль, понемногу начал рассказывать про фильм:

– Твой персонаж – художник. Он живет на берегу, иногда ночует у своей девушки. Это молодая темнокожая красотка. Все, что тебе нужно, – писать картины, пить пиво, иногда курить косяк… Бывает, что кто-то покупает твои полотна, а если нет, ты просто отдаешь их девчонке. Она хранит их за шкафом. Честно говоря, картины эти не очень хорошие. Но тебе плевать. Арту на это плевать, он настоящий человек искусства, понимаешь?

Дед перебил Лео:

– Это и есть я! Можешь не рассказывать.

Он был совершенно седой. Дед радостно засмеялся, глаза загорелись, он отвлекся от ногтей, выкинул в пепельницу шарик черной грязи, что наковырялась с его тела, жадно посмотрел на нас.

– Такое кино, а этот парень положил глаз на твою девушку, – Лео кивнул на меня.

– Так я и жил. На пляже. Откуда ты узнал?

Дед дал пять Лео, а мне подмигнул. Допил свой «Кингфишер», свернул сценарий в трубочку, засунул в карман шорт. Запрыгнул на мотоцикл и дал по газам.

– Рашн кидз! Си ю! – заскрипел его очаровательный старческий голос и утонул в реве мотора.

– Доверься мне, – сказал Лео. – Теперь все пойдет. У меня есть одна девчонка на роль Джой.

Я довинчивал сцены, подгонял их под существующие локации. История была проста. Парень должен ехать по путевке с женой, но жена в последний момент его бросает. Он решается ехать один. Приезжает в Гоа, проводит там время, пытается завязать отношения или хотя бы секс, но у него не получается. На самом деле он скучает по жене, один раз звонит ей по скайпу, они вроде нормально разговаривают, но тут жена понимает, что герой дрочит, и с брезгливым ворчанием отрубает связь. Сначала вечеринка в нашем клубе (снять просто пьяного меня, как я цепляюсь к посетительницам и общаюсь с Оксаной-барменшей), а затем утро на берегу. Гуляя по пляжу, герой встречает Арта и его молодую девчонку. Бедную, красивую, темнокожую, она могла бы быть арабкой или индуской. Мне нравился вариант с арабкой, так бы оба персонажа были на нейтральной территории и говорили бы на чужом языке, каждый со своим акцентом. Арт называет ее Джой – удовольствие. Герой западает с первого взгляда. Врет Арту, что хочет скупить его картины. Девчонка ведет его к себе домой показать их, и там герой ее насилует, а вернее, берет силой, и не совсем ясно, изнасилование это или нет. На первый раз ни одной картины он даже не берет. Потом он приходит второй раз на пляж и снова встречает девчонку, уже без Арта. Она матерится, воротит нос и говорит, что он грязная белая шовинистская свинья. На этот раз герой клянется, что купит картины, сто процентов. Они снова идут к ней.

Там он опять берет ее силой, хочет сделать ей куннилингус, но в какой-то момент брезгливость берет верх, парень протирает ей промежность салфеткой и после этого вылизывает. Она пытается сопротивляться, но ей приятно. (Как мы собирались это ставить, ума не приложу!) Герой покупает эти уродливые картины, а потом продолжает наблюдать за девчонкой, неловко ухаживать. В конце она соглашается, чтобы мой персонаж ее подвез на скутере.

Я сделал картонные холсты из старых коробок, которые нашел за нашим клубом, купил детские краски в супермаркете. Мы с Оксаной понемногу рисовали, пытаясь изобрести наивный, но узнаваемый стиль для персонажа Арта. Члены, вагины, ангелы, распятый Христос.

Вот мы с Лео поехали на встречу с дедом вдвоем на скутере. Первые пробы, я был очень возбужден. Лео вел, у меня за спиной висел рюкзак с камерой и объективами, в руке я держал монопод. Подъехали к условленному бару в деревне Чапоре, где дед часто бухал с другими стариками. Лео припарковался через дорогу, я увидел: наш дед, Арт, сидит за стойкой. Лео заулыбался и пошел к нему, пока я распаковывал и устанавливал камеру на монопод. Вдруг случился какой-то кипеж, я поднял голову и увидел, что дед толкает Лео и что-то зло кричит ему. До меня доносилось только «ликинг пусси», «дерти рашнз» – слова в таком духе. Потом дед плеснул напиток Лео под ноги, достал сценарий и расшвырял его по бару. Лео стоял в недоумении, а дед отвернулся и стал общаться с барменом, который и бровью не повел. Оба они теперь делали вид, что Лео в баре просто нет.

– Он сказал: «Ни один мужчина не будет протирать пизду салфеткой, перед тем как отлизать», – так пояснил ситуацию Лео, когда подошел ко мне и отдышался.

– Но это же его не касается! – сказал я.

– Он другого мнения.

Я дал Лео подержать камеру, дошел до деда и сказал, в кои-то веки не думая о своем английском:

– Эй. Почему ты говоришь с ним о моей роли? Это ведь я делаю. Я мою киску. Твой персонаж нормальный мужик! А мой параноид-андроид. Пусси-вошер итс ми! Но ю, грэндфа!

Дед повернулся и сказал:

– Фок ю, сынок!

Я поплелся обратно, униженный и сраженный. Резко я утратил веру в фильм. С первым же утвержденным актером случилась такая ситуация – о чем я думал?

Лео начал ставить другое кино. Подружился с каким-то индусом и целыми днями снимал его то на камеру, то на фотоаппарат.

Там был какой-то мутный сценарий, сочинявшийся на ходу, разговоры велись на хинди, вникать я не стал. Сам пытался писать свои сценарии, смотрел очень много фильмов, по чуть-чуть работал в клубе и чувствовал, что какая-то серая тоска пожирает меня. Почти каждый вечер я объедался местной едой так, чтобы заглушить этот гул бессмысленности. Я жрал самосы на заправках и всякие овощные блюда во всех местных забегаловках, пока не сжег себе желудок этими приправами. Во мне что-то воспалилось, лимфоузлы набухли. Может быть, проблема была в голове, а не в инфекции, но несколько дней меня рвало, а дристать я буду еще много месяцев. Я лежал в постели, почти не разговаривал ни с Лео, ни с Оксаной, перестал есть, только пил воду. Но воли к выздоровлению не было. Ведь неудивительно, что людям требуются огромные деньги, чтобы снять фильмы.

Что я себе придумал? Что сам все сниму и смонтирую? Что у меня получится хороший звук через накамерный микрофон? Даже не проконсультировался со звукорежиссером. Даже оборудование толком не взял, только репетиционный диктофон и пушку Rode. С чего я решил, что смогу организовывать и вдохновлять людей? Я пилил себя, организм отказывался от пищи, мозг отказывался от увлечений и радостей. Мой желудок и душу разъедало, тошнота не проходила. В одну из ночей – Оксана была на смене – я почувствовал, что уже не осталось сил даже испытывать боль. Ко мне пришла смерть. Ее не было видно, но я почувствовал холод, знал, что смерть стоит у постели. Сгустки тьмы наползали с разных сторон, но страшно не было.

– Самое время, – сказал я вслух. – Надоела эта шарманка.

После этого я распластался на постели и закрыл глаза. Меня накрывало пленкой, все тело, корни тьмы пробирались под кожу, до жизненно важных органов. Сейчас сердце остановится, подумал я и отключился.

Мне снилось детство, снилась Металлплощадка. Я проснулся и почувствовал себя лучше. Смерть не забрала меня. Начинался рассвет, я вышел на балкон с камерой, установил ее на монопод и со второго этажа снимал дорогу, ведущую к нашему дому. Просто случился такой порыв, и я начал снимать. Вскоре услышал шум скутера и догадался, что это Оксана едет с работы. Она подъехала, и я перевел камеру на нее.

– Привет, тебе лучше? – спросила Оксана.

Я кивнул и свободной рукой показал большой палец. Оксана поставила скутер на подножку и зашла в подъезд. Это был очень хороший кадр, я его пересматривал много раз. Она – усталая, но рада увидеть меня ожившим – в утренних сумерках заезжает на территорию в красивой ветровке, которую сшила сама. Улыбается мне. Потом справляется о моем здоровье. Мне казалось, что я тогда к ней испытал очень сильное чувство любви и дружбы. Оксана поднялась, у нее с собой была банка пива, а я пил некрепкий чай. Обнялись, смотрели на начинающийся день.

– Думаю, мне нужно возвращаться в Россию, – сказал я. – Ты поработаешь до конца сезона, покупаешься. А я тут заебался.

– А там что?

– Сделаю несколько концертов, чтобы дальше было на жилье. Потом, может, и камеру продам. Найду нам квартиру в Петербурге.

– Давай в Питере, – Оксана вздохнула и пожала плечами. – Где выступите?

– Владивосток, Хабаровск, Казань, Петербург и Москва.

– Ого, а как во Владике?

– На Восток, конечно, вдвоем с Костей, без музыкантов. Там даже небольшой гарант дают.

Скоро Лео поехал вглубь материка с одним французским писателем-алкашом, а я на поезде – в Дели, чтобы оттуда улететь в Россию. Плотину прорвало на втором концерте, в Хабаровске, где нас с Костей поили халявным сидром. Мы устроили синхронные заплывы в разврат сначала там, потом в Казани, и дальше в каждом городе у меня случилась интрижка.

Последний концерт этого маленького тура был в Москве. Выступили мы нормально, потом я сосался в баре с юной бабой, которую вписал на шоу наш бывший клавишник и вечный друг Зоран Питич. Зоран, кажется, был недоволен.

– Че это такое, брат? Потерпи немного, – упрекал меня он. – Давай горло смочим.

У него уже сложилась хорошая схема: вписывает девчонок на наши выступления, а они потом, покупая ему выпивку, водят по барам до открытия метро. Перепадала ли ему – сорокалетнему деду – молодая пися, Зоран галантно умалчивал.

Потом я поехал на такси к юной бабе в гости. Помню, что в квартире был ее парень, который производил впечатление гея. Ему было плохо, он пил терафлю, накрывшись тремя одеялами, стонал из постели:

– Котя, посиди со мной. Кого ты привела?

– Не обращай внимания. Это поэт, мой друг. Он очень талантлив.

– Какой еще талантливый поэт, Котенька? Я болею!

Юная баба называла его любимым. У них явно были какие-то странные отношения, нежные, но не предполагающие верность. Я очень смутился и сел на задницу в коридоре. Ждал. Юная баба завела меня в ванную, включила воду, а сама посидела с парнем, пока тот не уснул. Я лег в прохладную воду, немного протрезвел. Она вошла, взяла меня за член так, чтобы я поднял его из воды, и принялась дергать, целовать то меня, то шляпу.

– Это нормально?

– Что?

– Ну что это за парень? Это твой парень? У вас отношения?

– Если хочешь, то уезжай, – ответила она, глядя мне в глаза и выпуская ствол.

– Не хочу. Не отпускай.

Я выбрался, вытерся и спустил воду. Она принесла пачку гондонов. Мы корячились в разных позах на тесном пятачке, топчась по собственной черной одежде и валяясь в ней, как поросята в грязи. Голова упиралась в шкафчик под раковиной, ноги выпирали в проход. Кончить никак не получалось, хоть я очень возбудился. Смущение мешало разрядиться. Потом она сосала, а затем засунула елду себе под лифчик и, надрачивая своими крупными грудями, лизала залупу. Это было так хорошо, что хотелось кричать. Без крика мне не хватало кислорода, чтобы выстрелить на нее, пневматика вышла из строя. Лицо у юной бабы было очень деловое, сосредоточенное, как у хирурга во время операции, – меня это распаляло, но стены закрытого помещения давили.

– Воздух. Не получается, – сказал я, взяв передышку.

– Все, я устала. Ты не кончишь, – сказала юная баба и стала одеваться.

– Кончу без презерватива.

– Так нельзя. Или с ним, или никак.

– Мы увидимся?

– Если хочешь. Давай. Я завтра приеду.

Я попытался еще немного с полуодетой, наяривая ей на голую ляжку, потом впихивая ей между ладонями, но тщетно. Почувствовал, что близок к потере сознания, сдался. Зеркало так запотело, что ничего не было видно, даже силуэтов. Добрался до Кости под утро. Он открыл мне с перекошенным от бухла лицом и стоящей шпагой, выглядывающей из трусов.

– Прости, сынок, что разбудил, – сказал я.

– Да, сынок! – ответил он, подражая мне. И пошел обратно в угол, где лежала голая женщина, по которой он тогда сходил с ума.

С утра они уехали на работу – Костя работал новостником на «Русской планете», его дама сердца занимала должность повыше. Я целый день валялся в постели, гладил кота Марсельчика (в честь Марсельчика Пруста), болтал с ним о книгах, читал, пускал слюни, листая объявления на ебэй с камерой Panasonic GH4. Так отвлекался от ожидания юной бабы. Думал о другом, чтобы не расплескать добро вхолостую. Она так и не приехала. Тут и написала Вика. Просто какая-то девчонка из фейсбука. Привет, говорит, я Вика, то да се, вчера мы, мол, немного говорили на концерте, а сегодня хочу с тобой погулять. Предложил ей поужинать в «Граблях» на «Новокузнецкой». Мне было ехать двадцать минут на метро.

Я бы не назвал Вику ярой фанаткой, скорее, просто слушательницей. В ней было какое-то достоинство, не просто тщеславный интерес, мне понравилось, как Вика держалась. Едкая интеллигентка, умела соблюдать дистанцию. Не дура тупая.

Мы пришли к началу скидки последнего часа. Хотелось ужина за полцены и трахнуть водки. Похмелье перерастало в запой. Не помню, что мы ели, кажется, Вика из солидарности тоже взяла по вегану. Плюс выпили по сто «Русского золота».

Поговорили, оказалось, она учится во ВГИКе и живет в общаге.

– Тогда поехали к тебе. Давно там не был.

– Не знаю. Надо подумать, нужен ли ты там.

Увидел по ее лицу, как она сканирует возможные варианты будущего.

– Только если ты захочешь, – сказал я. – Секс будет.

– Вряд ли захочу, – ответила Вика. – Но у меня есть немного водки и вина.

– Какая водка? – спросил я, так поддерживая разговор.

– «Мороша». Очень хорошая водка, кстати.

– Решено.

На эскалаторе я поцеловал ее.

– Этого я не ожидала, – сказала Вика. – Еще не врубили зеленый.

– Я с детства дальтоник.

Кажется, ей понравилось. Пока мы шли от метро к общаге, она меня проинструктировала. Можно подойти к охране, заплатить триста рублей, и тебя пускают на ночь; можно сработать по старинке – залезть по пожарной лестнице. Но лезть высоко, до шестого этажа. Я выбрал пожарную лестницу, доводилось уже – когда я только переехал в Москву, у меня не было жилья, и я лазал так к Сигите. А сейчас похмелье не проходило, и я не представлял себя подкупающим охранника. Я отдал Вике рюкзак и полез. В принципе, решетка, приваренная к перилам, хорошо подходила для лазанья. Но алкоголь, выпитый за последние дни, мешал крепко держаться. Несколько раз казалось, что я упаду. Ладно, пожил, умер, многие великие поэты в мои годы уже были мертвы. Металл холодил руки, плотная парка тянула вниз. Из последних сил добрался до шестого этажа и неуклюже перекинул тушку на пожарную площадку. Я открыл железную черную дверь и вошел на этаж, в общагу. Прошел ее насквозь и вышел к лифтам. Наверное, в этом месте самое тупое программное обеспечение для лифтов на свете. Я нигде за свою жизнь не встречал таких убогих и медленных лифтов. Не дождавшись, я пошел пешком на шестнадцатый этаж. До сих пор еще страх смерти холодил нутро, я все представлял себя размазанным по асфальту.

Я вспомнил фрагмент из «Женщин», где заблудившийся Чинаски воображает свой некролог в техасской газете. Позабавился, как жизнь поднесла цитату. Представил текст своего некролога. «Роковое влечение» – может, так бы журналисты назвали эпизод, который привел к моей гибели?

Популярный среди подростков писатель и детский философ Евгений Алехин разбился насмерть, залезая в общагу ВГИКа по пожарной лестнице. Как сообщают достоверные источники, он не был идеальным мужем. В очередной раз планируя супружескую измену, Алехин не решился проходить через пост охраны. Чтобы сохранить инкогнито, писатель и реп-артист полез в общежитие, как вор-форточник. Он планировал совратить несовершеннолетнюю студентку первого курса, что и стоило ему жизни…

Даже мои друзья-писатели и журналисты всегда стараются занизить возраст моей аудитории, чего ждать от тупого автора этого некролога? Помню, даже Лео, когда сватал меня журналу «Сноб» несколько лет назад, начал свое письмо с того, что сообщил редактору, что я – «популярнейший артист, от которого мокнут трусики тысяч четырнадцатилетних девочек». Конечно, работу я после такой рекомендации не получил.

Подошел к двери в комнату Вики. Из-за медленного лифта опередил ее. Было время прокрутить в голове еще и фрагмент из своего любимого фильма «Любовь и сигареты», где мужу-изменнику Джеймсу Гандольфини снится, как жену пялят на его же могиле, а потом мужик ссыт на надгробие.

– Вино оставим на завтрак, – предложил я, когда Вика поцеловала меня и открыла дверь.

Мы выпили водки и легли в постель. Сначала просто обнимались, потом принялись сосаться.

– Я ничего не умею. Я почти девственница, – сказала она.

– Это как – почти?

– У меня был секс один раз в жизни.

– Был все-таки. Такой штуки ведь лишаются с первого раза?

– Можно сказать, что и не было. В широком смысле. Не проняло, понимаешь?

– Еще как.

Стянул с нее одежду. Ноги неуверенно разлетались по студенческой комнате. Я разделся сам. В кармане джинсов у меня было еще два гондона от вчерашней юной бабы, и я надел один из них. Все получалось довольно неуклюже. Я даже подумал, что зря все это затеял. Не мог сконцентрироваться. Вспоминал, как восемь лет назад жил в этой общаге. Сигиту, опять ее, где-то рядом мы, еще совсем юные, ругаемся, миримся, занимаемся любовью. Вспомнил Женю Якута, который выбросился из окна. Так и бродит здесь его призрак. Вспомнил, как смотрел из своей комнаты на прокат лимузинов. Вспомнил, как сам грозился выброситься из окна, как повис над этими лимузинами, держась за оконную раму, и как Михаил Енотов втащил меня.

– Извини, давай пока не будем, – сказал я и отвалился.

Мы оделись, сели так, чтобы видеть друг друга, и продолжили выпивать. Она уже пила по полрюмки, а я продолжал целыми. Вика рассказывала про учебу, про знакомых. Нашлись и общие знакомые. Мне она нравилась, умная. Наконец похмелье прошло. Я залез под одеяло и сказал:

– Теперь хорошо. Давай обнимемся.

На нее водка тоже подействовала. Полчаса назад ничего не получалось, было смущение и дистанция, а сейчас все пошло нормально. Сроднились. Оказывается, что-то должно произойти между людьми, и вот оно случилось сейчас. Я вроде бы держал в голове все те же страшные мысли, но они помогали стояку, а не мешали. Вика была румяной, страстной и нервнокрасивой, худой, угловатой. Мне все нравилось. Вот так работает алкоголь. В какой-то момент стало даже слишком приятно, как будто у меня было больше нервных окончаний, чем следовало. Чтобы отсрочить финал, я вынул и увидел, что последний гондон разорвался и ветошью свисал с конца.

– Опачки, – сказал я Вике. – Разодрал.

– Ничего, – ответила она. – Я пью противозачаточные.

– Как это? Зачем? – я уставился на нее.

– От них хорошие ногти и волосы, – просто ответила Вика.

– То есть у тебя никого нет?

– Нет, я же говорила.

Я стянул дырявую резинку и бросил на пол.

– Ладно, – сказал я, проникая обратно в этот страх и желание обменяться микрофлорой. Потом она уснула. Я гладил ее волосы, целовал лицо. Неужели я чувствую что-то кроме тупого желания ебать? Потом тоже вырубился. Спали мы недолго, нас разбудила моя эрекция. Мы поворочались в позе «чайные ложки» с большим удовольствием, но без надежды на оргазм. Тела слишком устали за сегодня.

– Я открою вино, ладно?

Вика лежала в постели, а я пил из горла, сидя рядом. Торшер освещал ее лицо и руку, держащую айфон, подрагивающую среди жуткой тьмы. Вдруг она посмотрела на меня как на привидение.

– Что такое?

Вика, шокированная, потрясла телефоном у меня перед лицом, не сразу справившись с речью.

– Немцова убили.

– Как это?

Я взял ее айфон и прочитал новость. До меня не доходило. Айфон мистически светился в руках. Я перечитывал коротенький текст и перечитывал. Страх, как гул, надвигался на комнату, на предметы, проникал в нас. Я начал бояться всего. И одиночества, и Вики, и оставаться здесь, и выйти из этой комнаты. Конечно, дело не в том, кого убили, ну Немцов и Немцов, это не Спаситель и не Антихрист, а просто таракан, который достал из помойки никому не нужный бейджик «лидер оппозиции». Но почему-то было очень страшно.

– Вот как это просто у нас в стране, – сказал я. – Как муху убить.

Вино закончилось. Я опять лег в постель. Началось головокружение, алкогольные вертолеты. Мы крепко обнялись, пытаясь их остановить. Я смотрел через полутьму в ее красивое драматическое лицо. «Все бабы это одна баба все бабы это одна баба все бабы это одна баба», – крутил я в голове вместо заклинания. Не знаю, сколько мы так провалялись, то обнимаясь, то ненадолго проваливаясь в сон. Потом я уткнулся ей в пах, а она сосала мой член. Потом я проснулся в поту и долго лежал молча. Вика не спала, я чувствовал это, она подцепила мою тревогу. Наконец не выдержал и прибавил громкости своим дурацким мыслям.

– Блять, – сказал я, вскакивая с постели. – Я влюбился. Где-то идет война, а я пытаюсь быть трутнем, когда надо стать воином. Ищу любви, ищу чего-то, чего нет. Ты понимаешь, что нет никаких измен? Что это просто, как пихать штекер в розетку. Есть электричество, и есть розетки. А я – вилка, штекер. Нет никакой личности ни у меня, ни у тебя, ни у кого! Женщины – это электричество, а мужики – электроприборы. Ты просто приходишь в комнату и подключаешься к сети. А все остальное ничего не значит! Так ведь? Правильно ведь я думаю? Ты понимаешь, что значит «умереть с оружием в руках»? Это значит не превращаться в то, во что я превратился. Меня даже смерть не забрала, ей стало противно.

– Не пойму, – сказала Вика слишком спокойно. – Это у тебя всегда или только с похмелья?

Какой же у нее был сексуальный голос, как у русской Скарлетт Йоханссон. Я замер, сраженный наваждением.

– Что – это? Что ты имеешь в виду?

– Тебе не диагностировали маниакально-депрессивный психоз? Вообще ты с психотерапевтом не общался?

– Нет, не общался и не собираюсь.

– Судя по тому, что ты пишешь, – сказал Вика, – странно, что ты еще не был в психушке.

Я сел на постель. Взял ее за руку и замер. Трезветь и бежать. Перед глазами все мелькал этот кадр – Оксана на скутере спрашивает, как я себя чувствую. Зачем я бросил ее в Индии? Можно было отложить все это, пробыть еще пару месяцев с женой, написать книгу, сценарий, альбом, что угодно, поработать в баре, куда я хотел сбежать?

Струсил быть с ней и обрел свободу. Мне нужно было просто выбрать одну из четырех сторон, без разницы какую, и бежать.

Взял себя в руки, бросил пить и снял жилье в Петербурге. Квартиру в Озерках с окнами в унылый двор. Одиннадцатый этаж, можно было выйти на балкон, и свист ветра смешивался со скрипом дома и карканьем ворон, отчего становилось страшно. Вниз лучше вообще было не смотреть. Со мной жил сосед Женя, который работал в кафе «Самадева» и чуть ли не каждый вечер приносил вкусную веганскую еду. Метро рядом, озера рядом, все есть: от кинотеатра до супермаркета «Окей»; даже до ТЦ «Метро» ехать на автобусе двадцать минут. Обживайся, плодись, чего еще надо. Женя занял маленькую комнату, нам с Оксаной предназначалась большая.

Через «авито» продал камеру, оплатил жилье на несколько месяцев вперед и к возвращению Оксаны сдал анализы. Все было чисто. Когда она вернулась, мы поклеили обои, отмыли шкафы, выкинули диван и старый стол. Купили новую мебель, и захотелось праздника. Отправились на дебютное чтение стихов Максима Тесли, человека с моторчиком в заднице. Я сделал ряд фотографий читающего Максима. Чтения делал будущий крупный продюсер, любитель трахать малолеток (что я не осуждаю ни в коей мере) Александр Ионов. А еще присутствовал музыкант Феликс Бондарев, рыжая детина с нахальной мордой. Я ничего о нем не знал, кроме того, что у Феликса был стремный проект RSAC, который очень нравился Костиной женщине. «Лучшая музыкальная группа», – так говорила она, юное и безжалостное создание своего времени, о RSAC. Хотя это даже была не группа, все делал сам Феликс. Проект, это был его проект.

– Наконец-то я перезнакомлю всех великих людей Петербурга! – орал Максим Тесли.

Он представлял меня Ионову и Феликсу, их мне и в любом другом порядке и все удивлялся, что мы не сливаемся в экстазе и не приумножаем наше величие, а смотрим друг на друга с холодным равнодушием. Потом я все-таки выпил несколько раз водки с Феликсом Бондаревым, и Максим заорал:

– Вы еще полюбите друг друга.

На самом деле у меня уже тогда возникла идея порадовать моего брата и друга Костика. Отношения с бабой у него складывались не лучшим образом, он постоянно ревновал ее, она часто его игнорировала, он начал с горя шпилить других девчонок. В тридцать лет он снова начал курить и пить, как подросток. В общем, я прикидывал, что мне нужно завербовать Феликса как продюсера для следующего альбома, чтобы Костя обрел почву под ногами, чтобы не чувствовал себя пугалом перед собственной будущей женой – как он ее определял во времена пьяной смелости.

– Рад знакомству, – сказал поэтому я Феликсу, угощая его. – Ты профессионал.

– А ты сам-то кто такой вообще? – спрашивал Феликс, угощаясь.

– Я твой билет в будущее.

Была ранняя весна, Максим Тесли возил нас на такси со вписки на вписку, орал что-то, тряс папкой со своими документами (он работал тогда юристом), которую в итоге потерял; а под конец тусы я обнаружил себя в проходной гостиной, вокруг валялись какие-то пьяные тела, пахло сигаретами и слегка блевотиной или скисшей едой. Маленькая Оксана усадила себе на колени крупную роскошную красотку и расчесывала ей волосы. Лицо при этом у Оксаны было очень грустное, лирическое, пьяное. А у красотки, наоборот, блаженное. Каждой волосинкой она кайфовала от Оксаниных прикосновений.

– Я нашла нам цыпочку. Тебе же не хватает меня? – сказала Оксана. – Одной тебе мало. Можешь ее трахать, можешь кончать ей на волосы, смотри, какие хорошие волосы.

– Это потому что я глотаю сперму, – ответила красотка.

Оксана вдыхала запах ее волос, гладила сиськи через одежду. Та все улыбалась как дура.

– Вы что, нанюхались, дамы? – спросил я.

Я аккуратно отделил Оксану и вызвал такси. Красотка потерлась о меня задницей, у меня что-то вспыхнуло внутри, но настолько это была печальная вспышка, что я не подал вида. Уложил аккуратно эту бабу на грязный диван и потащил Оксану в машину. А ведь я мечтал о таком, о том, чтобы уехать к себе с двумя девчонками. Но воплощающиеся мечты не всегда вкусно пахнут.

Сам уснуть не мог, до утра сидел за ноутбуком, ходил по комнате, смотрел на гладкий зад Оксаны, высовывающийся из-под одеяла. Она всхлипывала во сне. Поглаживал ее, как котенка, вставал, садился, подходил к стене, ходил ссать, дрочил. Пил сидр, писал стихи, смотрел в окно. Сидел на кухне, жрал все, что нашлось: чечевично-нутовую колбасу, которую Оксана научилась профессионально варить, очень вкусную, с постным майонезом, который я сам сделал, салат из свежих овощей и кусочек торта, которые Женя принес из «Самадевы». Ждал, когда откроются магазины, чтобы купить еще выпить. Взял алкоголь и пил на улице, слушая в наушниках дарк-джаз. Я возненавидел эту квартиру, еще когда клеил обои. Спальный район, жена, которая искренне и по-человечески тебя любит, но на самом деле – она же стала моим другом, сестрой. Я не извращенец, чтобы жить с собственной сестрой. Я не извращенец, чтобы жить обывательской жизнью. Она это чувствовала, у нее в это время тоже появился мужик для секса или даже два мужика для секса. Пришло время отпустить друг друга.

В те ночь и утро дописал продолжение к стихотворению, написанному в семнадцать лет, – тому самому «Удивительно, но лет через пять – десять – пятнадцать…». Получился диптих, который станет текстом последней песни с одноименника ночных грузчиков, который мы запишем через три года.

Перед рассветом. Кухня освещается лампочкой, которая явно желтит. Звук холодильника поглощает все остальные и уже воспринимается как тишина. Когда он перестает гудеть, раздается первый недовольный крик чайки, пролетающей по двору. Дверь балкона открыта, улица начинает звучать ветром, ранними автомобилями и далекими шагами, переходящими в бег. Ночное небо светится антиутопическими, какими-то оранжево-красными красками, с последнего этажа квартал как игрушечный под этим покрывалом из облаков цвета обоссанного серого белья. Если вы оказывались под утро в районе Петербурга Рыбацкое, вас не удивит палитра.

– Пауэр оф! – произносит электрический женский голос из портативной колонки.

После него звук, схожий с ударом барабанщика в бочку под басовую ноту. Так устройство сообщает о необходимости подзарядки и будет сообщать об этом до конца описываемой мной сцены.

На столе – работающий ноутбук, в нем открыт файналкатовский проект, в котором проигрываются кадры: женские стройные ноги, вид сзади, мужские стопы, идущие за ними вдоль морского берега, рыбки, плывущие против речного течения, аист, копошащийся в черных мусорных пакетах. Это снято в какой-то азиатской стране. Если прислушаться, можно разобрать зацикленный сэмпл, несколько нестройных нот на синтезаторе, они гипнотизируют и повторяются, склеенные мимо такта. Добавляются вольные ударные, гитара, меланхоличный саксофон, каждый инструмент играет сам по себе, как будто все надергано из разных песен. Потом опять резкий удар в бочку, это снова колонка сообщает о том, что ей нужна подзарядка:

– Пауэр оф.

По полу разливается ручеек крови от моей головы. Но она не ощущается как моя голова, как чья-то, теперь я – просто глазок, который видит одновременно все предметы в помещении, и голова, а с ней оставшиеся части тела – точно такие же объекты, как мебель, как раковина, как микроволновая печь, как столовые приборы, тетрадные листы, письменные принадлежности, разбросанные по столу.

Низкие усталые голоса мужчин бубнят, переговариваются, как будто в соседней комнате, а вернее, даже в соседней реальности, аудиофильме, запущенном параллельно с этой сценой. Вдруг – женский смех. Это здесь, в файнал кате, воспроизвелся единственный кадр, у которого не отключена звуковая дорожка. Там красивая девчонка, ее зовут Даша, и она моя жена. Даша смотрит в объектив, отталкивая от себя оператора – меня – на колесе обозрения в южном городе. Другой кадр уже в тишине: грязные босые ноги идут по слегка засоренному туристическим мусором пляжу.

Мужской голос номер один, тот, что бормотал в параллельной реальности, теперь уже внятно произносит:

– Звони, звони.

В такт этому «звони», как метроном, мою голову легонько толкает нога в мужском башмаке. Непонятно, откуда она появилась. Видно штанину фельдшерских брюк. Второй голос отвечает первому:

– Вот так всегда. Не собирается, но выебывается. Что с ним делать?

Первый голос не отвечает второму, он продолжает обращаться ко мне:

– За тобой уже приехали, бери телефон и звони.

– Или наш все-таки? Его же с места не сдвинуть? – не унимается второй голос.

Только теперь меня видно целиком: парень тридцати лет, Жука – так его называли чаще всего в отрочестве близкие друзья, и, наверное, только на это имя он бы откликнулся с того света.

К нему – мне – возвращается нестабильная жизнь. Сначала вдали черной комнаты загорается монитор. Нужно сосредоточиться на нем, как на огоньке против уютной и плотной тьмы. Все происходящее здесь происходит в том огоньке. Он – Жука – я – тянется к монитору, хотя рук нет, но энергетический вектор, который может тапнуть по экрану и попасть в меню. Привидение, поднимающее с пола соринку. Выбираю плюсик вместо минуса, листаю кадры бытия, перематывая время обратно, и кровь затекает по полу в шею. Ножик ползет по линолеуму к руке. Оживая, неестественно беру его в руку. Потом падаю в обратном направлении, залетаю на стул, в полете стирая порез с шеи лезвием, как ластиком.

Я один сижу на кухне. Память отказала мне. Нож мне вроде бы не нужен, я кладу его на стол. Поднимаю со скатерти айфон и произношу:

– Звони?

Экран ноутбука погас, я провожу по тачпаду. Машинально закрываю файнал кат, там точно что-то болезненное. За ним столько разных окон и каталогов, не хочется их изучать. Какие-то папки, папки, плееры, проекты, монтажные программы, музыкальные, стихи, дневниковые записи, отмеченные даты в календаре. От взгляда на этот творческий беспорядок возникают какие-то смутные предчувствия, жуткие желания, тайные страхи.

Я повторяю на этот раз утвердительно:

– Звони.

В последних исходящих звонках верхний номер – «Жена», я нажимаю, но тут же сбрасываю. Чувствую, что ей звонить нельзя, мне становится физически больно и плохо, когда я пытаюсь понять, кто это. Я вижу стакан воды на столе, тяну к нему руку, пью. Телефон сам звонит. На экране высвечивается: «Папа Стиль». Я не знаю, что это такое, кого так зовут. Никаких эмоций, никакого узнавания. Я все-таки отвечаю на звонок:

– Да?

– Ты готов, отец? Я у шлагбаума тебя жду.

– Это кто?

– Как? Не бабка же твоя. Эдик. Я.

– Эдик. Хорошо.

– Нас ждут через час. Ты готов?

– Я выхожу.

Иду к двери, по дороге осматривая квартиру. Тут беспорядок. Музыкальные инструменты, кажется, я на всех пытался играть. Гитара, духовая мелодика, орган. Наклоняюсь, чтобы обуться, чувствую, что от моей футболки пахнет потом, едой и спермой. Наверное, действительно, лучше покинуть эту квартиру. Снимаю ключи с крючка, выхожу в подъезд, закрываю дверь. Иду в сторону лифта, спускаюсь к этому человеку. Эдик, он же Папа Стиль – это мой друг или враг?

C первым весенним солнышком я приехал в Москву в купейном вагоне тогда нового двухэтажного поезда. Озвучка фильма проходила на Киностудии имени Горького рядом с родненьким ВГИКом, куда я ходил есть в столовую, и общагой на «ВДНХ», где жила Вика. А еще рядом, за Ботаническим садом, жила другая моя любовница – К. с потаенным прозвищем Испанская Дрочилка. Она работала ассистентом режиссера на съемках, но тогда у нас ничего не было – а сейчас я запил и вспомнил о ней. Мне выдавали суточные на еду и жилье, но зарплаты уже не предполагалось. Работал я часов по семь в день, режиссер и звукорежиссер не возражали против того, чтобы я приходил с похмелья и подбухивал эль на студии. Чувство вины я старался игнорировать и просто кайфовал от такой жизни, сняв с себя ярлык «муж» и спрятав обручальное кольцо на дно рюкзака. Одну ночь с Викой – высокой, узкой и плоской снежной королевой, вторую ночь с Испанской Дрочилкой – страстной грудастой пышкой, дородной, но депрессивной и ищущей великой любви. Я продолжал дристать, худеть, чесаться, и мне стоило бы отказаться от алкоголя. Но не хватало воли. Я пил и плыл по слабоалкогольному течению жизни.

– Ты с каждой сменой выглядишь все хуже, – сказал режиссер Рома. – На съемках ты же вообще не бухал?

– Зато ты бухал за двоих! Теперь мы поменялись.

– Ночуешь с бабами?

– Да.

– Хорошая же жена у тебя, зачем?

– Лучшая. Я ее не достоин.

Он был мой ровесник, но за плечами у него самого уже было два развода. Сейчас Рома встречался с будущей кинозвездой и моей напарницей Ириной С. Они постоянно ругались, бранились, мирились, пока я стоял за стеклом и записывал свои реплики.

– Не боишься, что больше не встретишь своего человека?

– Я ничего не боюсь, кроме того, что наш фильм полное говно!

– Иди в будку! – смеялся Рома. – Конечно, говно, актеров не тех взял.

– Понабрал от пивных ларьков по объявлению.

На большом экране воспроизводились очень красивые кадры из фильма, субтитры подсказывали, что мне говорить, если оригинальную дорожку было не расслышать или если Рома немного поменял текст. Они с Ириной С. сосались и ржали за стеклом, а я, завороженный картинкой, в полумраке слушал команды звукаря.

«Ты очень хороший актер. Это может стать твоим высокооплачиваемым хобби», – вот что сказал Рома. Большие деньги крутились в кино, и я мог зарабатывать по пятнадцать – двадцать тысяч за смену только на старте карьеры и вкладывать в музыку и издательство. В этом фильме у меня было больше всех текста, плюс – это был триллер – нужно было записать на фон дыхание моего психбольного персонажа. Часами приходилось дышать в микрофон до предобморочного состояния. Один раз я не выдержал и громко перданул.

– Пардон, господа хорошие!

Услышал смех Ромы в наушниках:

– Ты что там, обосрался, Алехин?

– Да я специально. Просто смотрю, у вас с Ириной уже отношения на ладан дышат. Хотел показать твое превосходство.

– Часто актеры пердят во время записи звука? – спросил Рома у звукаря.

– Со мной такое впервые, – ответил звукарь.

Я услышал заливистый смех Ирины С. Она тогда была сама непосредственность, невинное дитя двадцати трех лет, попавшее в индустрию через половую шляпу одного из самых продуктивных тридцатилетних режиссеров страны.

– Услышать Алехина! Великий поэт и великий пердун! Какая честь! – вот что она говорила.

Я глотнул пива:

– Поехали дальше! Не спим, ребята! Пердеж растает на ветру, а работа ждет.

Ирина С. дала мне контакты своей агентши. Я собрал несколько удачных отрывков из фильмов, клипов, концертов, фотографий, так сказать, портфолио, по которому было видно мою мужскую харизму, – помимо озвучки стал ездить на кастинги. В основном они меня не очень интересовали, но случилась встреча в офисе режиссера Тимура Бекмамбетова. Я был с детства его фанатом, очень любил историческую рекламу банка «Империал» и подумал, что было бы забавно попасть к нему в идиотский кассовый фильм или хотя бы просто познакомиться.

Офис находился на «Киевской», и на эскалаторе меня прижало. Я позвонил координатору, извинился и попросил перенести встречу. Потом забежал в ТЦ «Европейский», успел все-таки добраться до туалета, но вдруг протекла подлива, уже когда снимал штаны. Отмылся, опять (как и во втором томе этого романа, прости, друг-читатель!) выкинул трусы и понял, что все-таки успеваю. Позвонил еще раз, еще раз извинился, сказал, что буду вовремя.

Директриса по кастингу смотрела на меня как на недоразвитого ребенка, задавала вопросы, снимала мои ответы на камеру, которая стояла на штативе.

– Какой фильм ты бы взял с собой на необитаемый остров?

– «Клерки» Кевина Смита. Вы смотрели его? Очень люблю.

– Да, я смотрела. Как вообще расцениваешь себя в актерской профессии?

– Ну это же как собеседование в «Макдональдсе».

– Так как? Это твое призвание?

– Как я расцениваю? Стараюсь не делать таких оценок, мне просто это нравится. Как сказал Рома Каримов, «надо сделать это своим высокооплачиваемым хобби». Мне нравится сниматься, как он сказал, «наведи камеру на твое ебло, и сразу синематография!».

– Так и сказал?

– Прямая цитата.

– Можешь рассказать что-нибудь смешное о сегодняшнем дне? Ты любишь смеяться?

– Нормально отношусь, люблю смех, хоть и не люблю юмор. Сейчас попробую. Такая маленькая история.

– Ну?

– Я так волновался, что иду на студию к Бекмамбетову, что обосрался. Поэтому я просил перенести встречу. Меня прижало на эскалаторе. Я побежал в «Европейский», чувствуя, что вулкан уже извергается…

Директриса по кастингу брезгливо сжала зубы и распахнула глаза, как будто пыталась остановить говнопоезд усилием воли:

– Ты нормальный?

– Это не смешно? Думал, секс и какахи – беспроигрышная тема, – ответил я, расчесывая кисти рук, покрывшиеся экземой. – Я могу и постельную сцену добавить, сегодня от девчонки как раз.

– Спасибо, я поняла. Не надо.

Она мне не перезвонила. Наверное, перегнул палку.

Зато названивали с ТНТ, где я должен был сыграть какого-то беззубого алкаша. Я не отвечал. Агентша прислала гневное письмо, сказала, что я ее очень подставил. Но я не хотел идти на ТНТ, хоть у них и случались хорошие сериалы. Но как можно заранее определить? Вдруг сериал станет очень популярным, и тогда все мои труды жизни можно будет спустить в унитаз. Мое лицо станет нелепой этикеткой, его разместят на баннере, и привет. Стихи мои сгниют, зачатки таланта погибнут. Я боялся таких контор.

Что мне нравилось – так это пить коньяк и готовить с Викой на кухне общаги вечерами. Сначала она была холодна, но понемногу мы почти стали парой. Иногда она даже ревновала, если я уходил на лестничную площадку поговорить с Оксаной по телефону. Испанская Дрочилка тоже отвалилась, уехала куда-то. Вечерами мы достигали идеального опьянения, не спеша трахались на полу ее комнатки, или я ставил ее раком и не спеша работал, глядя на улицу Бориса Галушкина с высоты. Потом смотрели документалки о кино и о писателях, засыпали. Я даже взял с собой Вику на предпоказ, который проходил в центре, в квартире продюсеров. Когда мы шли от метро «Третьяковская», я говорил:

– Если фильм хороший, а судя по тому, что я видел на озвучке, он хороший, буду настаивать, чтобы меня включили в титры как сценариста.

– А ты сценарист?

– У меня такое ощущение, что Рома даже не помнит этого. Сначала я приезжал к нему домой, и мы там переписывали сценарий. И пока он нажирался с полудня, я работал. А потом на самих съемках. Перед каждой сценой я переписывал диалоги, пока он подыхал с бодуна или выяснял отношения с Ириной.

– А договор был?

– Ой, нет. Я даже не догадался, что можно было выбить за это еще одну зарплату.

– Тогда забудь. Режиссеры таких вещей никогда не помнят. Тем более Каримов, он же вообще псих ебанутый. Ты видел, как он все время чешется?

– А я? – показал ей свои кисти рук.

– В тебе вообще никаких сомнений, – она поцеловала меня.

В квартире мы с Викой взяли по пиву в руки и сели на подушки на полу рядом с диваном. Здесь было человек пятнадцать, самые важные участники. Даже моего напарника не позвали, актера, исполнявшего роль моего брата, Диму Богдана – он, честно говоря, хоть и сам не то что хорошо сыграл в этом фильме, зато очень помог нам с Ириной. Мы были новичками и без его советов морально не справились бы с такими тяжелыми съемками: купаться в ледяной воде, драться без постановщика трюков, пока пьяный режиссер устраивает истерики, учить текст, который написан пять минут назад, ждать обеда по пятнадцать часов, при этом оставаться убедительными.

На стене висел белый экран. Продюсерша раздала блокноты и ручки, Рома сказал:

– Это первая версия фильма, она идет больше двух часов. Мы ее еще сократим и улучшим. Мне нужны ваши замечания, ваши правки, желательно по каждой сцене. Я все их изучу лично.

Вика сжала мою коленку. Свет выключили. Фильм пошел. Было красиво снято, но сама история – редкая чепуха. Чтобы скрыть смущение, я пил виски во время просмотра, старался не смотреть на Вику. Потом я курил на балконе с одной из продюсерш. Очень редко я курю сигареты.

– Это пиздец, это пиздец, это пиздец! – сказал я.

– Что ты переживаешь? Ты очень хорошо сыграл. Мы хотим взять тебя на «Кинотавр».

У меня была мечта попасть на «Кинотавр», чтобы, например, переспать там с актрисой Агнией Кузнецовой и чтобы журналисты меня сфотографировали без штанов, показывающим в объектив всей российской киноиндустрии средний палец. Но мечта сегодня умерла. Когда зашел в квартиру, наши взгляды с Ромой встретились. Он стоял среди людей, но как будто один в разрушенном туалете, посреди комнаты с бокалом вина, смотрел настороженно-вопросительно. Ирина С. щебетала на смежной с гостиной кухне, болтала с кем-то у фруктов, говорила о той разновидности вегетарианства, которую она себе выбрала.

– Рыбу я иногда ем, молочку реже, но от яиц стараюсь отказываться…

Какие-то голоса спорили об актерах и режиссерах, сплетничали, обсуждали гонорары и грязное белье. Никто не говорил о нашем фильме.

– Я лучше пойду, Роман Леонидович. Так себе праздник.

Рома зло махнул мне на прощание.

Никого тут не знавшая Вика сидела в углу и уже тоже была готова свалить. По дороге она утешала меня как могла и даже сказала, что начала влюбляться. Мы решили хорошо напиться.

– Потрогай меня, чувствуешь? Я же вся мокрая, – бормотала она, засыпая. – Что ты со мной наделал? Я влажная. Мокрая до ниточки. У меня твои бездарные песни в голове играют. Пошел ты.

Сам я почти не спал. Дождался рассвета и, не прощаясь, свалил в Петербург. Мы не виделись несколько месяцев. Московская гастроль меня утомила снова. Потом встретимся на какой-то вечеринке, и там Вика плюнет мне в лицо.

Контора, где работал Костя, приказала долго жить, женщина его бросила во второй раз, а мне просто хотелось сбежать. К счастью, наш друг Эдуард, веган-хачик, тоже сидел без работы, и в мае мы поехали в тур по югу страны на его машине. Сперва проехали Липецк и Саратов… Тесные клубы, организаторы, свалившиеся каждый со своей луны, – было очень мало времени на подготовку путешествия, по пятьдесят – семьдесят человек на концертах. Мы – два тридцатилетних реперка, плохой или не очень плохой звук, пиво и дешевый ром.

– Это мой любимый сорт концерта, – будет говорить Костя. – Магия здесь и происходит.

Как только мы загрузили багажник книг и вырвались, мне стало хорошо. Вот путешествие, и я попробую оторваться от своей борьбы и невозможности сделать выбор. Я смотрел в окно, на дорогу, на страну и понимал, что это лучшая жизнь – приезжать в город, чтобы покинуть его назавтра. Все, что тебе нужно, – зубная щетка, сменное белье и ноутбук, на котором печатаешь заметки и с которого ставишь минуса.

Эдуард помогал продавать книги, мурлыкал, как котик, и скулил, как волк, когда видел красивых девчонок. Мы пытались устроить соревнование, кому первому перепадет старый добрый sunn-vynn, но два города прошли без побед. Ночью в Липецке меня позвала гулять какая-то красотка с татухами на лице, мы припивали пиво, она смеялась. Когда я полез целоваться, взвизгнула:

– Ты же женат! Ты что делаешь?

Я развел руками и бросил ее, а также и свою бутылку посреди улицы. Почему-то я был очень оскорблен. Куда ты лезешь, сука, бормотал я. Какое твое дело! Как ты вообще посмела говорить о моей жене, дура? В Саратове Костю наглаживала по ляжке очкастая филологическая дама, но дальше дело не шло. У него в глазах набухала боль по женщине. Я все твердил ему: забудь, забудь, она тебя не любила, если не сможешь отцепиться, тебе станет очень плохо.

– Ты не знаешь, как она пахла, – отвечал Костя.

– К счастью, не знаю! Вот лучше – обрати внимание, – я указывал на очкастую.

Та поцеловала Костю в щеку, но его лицо задрожало в ответ, как будто сейчас рассыплется.

Мы хорошенько выпили и с Эдуардом по очереди держали на коленях подругу очкастой, с виду она была робкой первокурсницей. Даже поехала с нами на вписку, позволила мне помусолить ее шею в машине пойманного нами частника. Но ночью в итоге убежала на кухню, где ждала первого автобуса. С утра приехал организатор, оглядел квартиру, все ли цело, и мы выехали на реку. День был очень жаркий, все переоделись в шорты. В девять на берегу уже было полно загорающих. Я разделся и побежал в воду. Нырнул из пекла в холод, плыл с открытыми глазами, испытывая настоящее южное счастье. Вода была почти чистой, камни гладкими. Сегодня я кого-то встречу, а если и нет – то все равно. Костя тоже окунулся, вылез и начал делать зарядку на берегу. Сам я тоже размялся: попрыгал, растянул суставы, отжался. Никакого похмелья не было. Эдуард лежал как тюленчик на полотенце в своих темных очках.

– Вы как дети малые радуетесь, – покачал головой он. – А меня бы влажная писечка больше порадовала, чем этот ссаный ручей.

– Это Волга! – сказал я. – Одна из величайших рек!

По пути в Волгоград Эдуард рассказывал какую-то бюрократическую историю. Я задремал и проснулся на слове «апостиль». Я впервые слышал это слово, оно меня очень рассмешило.

– Ну все, парень. Ты подписал себе модный приговор, – возрадовался я и полез в список контактов на телефоне.

– Че ты там делаешь? – спросил Эдуард, поглядывая в мою сторону.

– Смотри на дорогу.

Я изменил его имя и показал, что теперь его зовут не Эдуард, а Папа Стиль. Повернулся к Косте, скучающему на заднем сиденье, и призвал его повторить этот трюк, что он тут же охотно проделал.

– Тридцатилетние ребята, – качал головой Эдуард. – Отцы практически, авторы репа с миллионом отсылок.

– Куда нам до тебя, любителя Жиля Делеза! До Папы Стиля!

Клуб в Волгограде находился в самом центре, на набережной.

– Сталинград! – приговаривал Костя. Сопричастность к истории заставила его ненадолго забыть о бабе.

Это было здорово. Юг, как же тут хорошо, почему я не побывал тут раньше? Жгучий май, красивые девчонки, Волга. Жаль только, место для репа совершенно не подходило. Там был бар и огромный подиум посреди зала. Мы ходили по этому подиуму вместо сцены, изображая из себя обезьян. Намахнули с Костей по «егермайстеру» и вышли на крыльцо. Там была лавочка и столик, где мы разложили книги. От людей нас отделял металлический забор, который еще не открыли. До Даши было метров двадцать или даже тридцать. Но я сразу ее разглядел всю. Сразу все понял, судьба будто приподняла подол юбки, и ветер принес мне лучший запах на свете. Даша стояла в узких джинсах, светлой футболке и с сумкой через плечо, протирая темные очки. Стройные длинные ноги, крохотное туловище с очень узкими плечами, длинные пальцы держали тканевую салфетку. Запястья ее были очень тонкие, но я отмахнулся от мысли, что запястья – это тизер вагины, похоть была второстепенным элементом, лишь одной из составляющих страсти. Страсть была такая, что было необходимо изменить весь мир, чтобы добиться места рядом с ней. Ну и было очевидно, что оказаться в этой тесной девчонке – лучшее из телесных ощущений, которое только можно вообразить. Казалось, что я даже буквально чувствую ее запах. Точно мог сказать, как она пахнет, мои руки и спина уже знали ее вес, мои пальцы и рот знали фактуру и прохладу Дашиной кожи, мои волосы чувствовали прикосновение ее ладоней. Казалось, что я вижу ее губы и чувствую их консистенцию, вкус, ее русые тонкие волосы, ее кривые зубы, мой язык узнал каждый из них – все было ясно в один момент, хоть и с такого расстояния.

Я сел, совершенно охуевший, и взял банку темного «Козла». Возвращаясь к фильму «Любовь и сигареты», процитирую одну сцену. Герой великого Джеймса Гандольфини вышел покурить, поругавшись с супругой, которую играла Сьюзен Сарандон. На жалобу соседей приезжает коп, спрашивает, в чем дело.

– Вы когда-нибудь были женаты, офицер? – вздыхает Гандольфини.

– Да, сэр. Я был женат дважды.

– Нет, у каждого может быть только одна жена.

Каждый раз я чувствовал укол, когда смотрел это место. Мне казалось, что это подделка, автор – режиссер фильма Джон Туртурро, превосходно сыгравший Бартона Финка, – водит меня за нос. Вот у меня есть девушка или жена, и будет другая или не будет. Была Сигита, которую я любил, а теперь Оксана или даже – как промежуток – Лена. Все остальное выдумки поэтов. Но теперь все сложилось. У нее – у Даши – будет моя фамилия, у нас будут дети, оказывается, я вообще еще ничего не знаю о женщинах. Сейчас я увидел первую верхушку огромного айсберга-мутанта или, можно сказать, потянулся к первому грибу, связанному с тысячей других подземной грибницей.

– Ты чего, Евгеша? – спросил Эдуард.

– Да так, дрюга встрэтил, – ответил я шепотом, цитируя одну из своих говнокниг, написанных до нее, до моей бабы, Бабы.

Костя отправился на поиски еды, организаторы стали запускать людей. Эдуард считал деньги, я подписывал книги. Подошла Даша. Она выглядела совсем как девочка, но я сразу понял, что ей двадцать два. Не знаю как, но понял. Я сказал, как будто только ее тут и ждал:

– Привет.

– Привет, можно мне книгу Зорана Питича?

– Да, триста.

Даша достала из сумки паспорт, в чехол которого были вложены купюры. Вынула деньги.

– Можно я гляну? – протянул руки.

– Зачем?

– Надо убедиться, что тебе есть восемнадцать. А то Зоран Питич похотливый старик.

Она улыбнулась и дала паспорт. Да, я угадал, ей двадцать два. Сигите было двадцать два, когда мы познакомились, Оксане тоже было двадцать два, и теперь – Даше. Только мой возраст меняется.

– Ого, Папа Стиль, у нее дэрэ с тобой в один день.

– Да ладно?

– И с Зораном Питичем! Вот это совпадение!

Я протянул Даше банку пива, и она села с нами. Эдуард потом скажет, что решил, что это какая-то старая моя подруга, так она влилась, так непринужденно сидела с нами. Однако я не могу даже вспомнить, о чем мы говорили. Одна знакомая, читая первые две «Рутины», сделала замечание, что я очень мало прямой речи вложил в уста Сигиты, а также ни разу не описал прямо и подробно секс с ней. Образ все время ускользает, в отличие от других девушек, с которыми удается деловито разобраться на письме. С Леной и Оксаной, даже с эпизодической Лидой все в порядке. Но что мне мешает писать Сигиту? Если говорить о Даше – это еще сложнее. Сколько бы я ни писал о ней музыкой, стихами или прозой, сколько ни пытался ее фотографировать или снимать на видео – мозг не дает мне пригвоздить ее, не дает познать ее, не дает сделать выстрел и определить, что она такое. Сложить о ней мнение невозможно. Нельзя превратить ее в объект. Я думаю так: на каждую шовинистскую свинью найдется лезвие, и Даша – это лезвие для меня.

Пришел Костя, мы взяли бутылку «егеря» и запрыгнули на подиум. Энергия несла меня, я старался не смотреть на Дашу, но все, что исполнял, было для нее, и она это прекрасно знала. Эдуард отогнал машину к хостелу и после выступления принялся выпивать с нами. В какой-то момент я дотронулся до ее руки. Помню, как Эдуард спросил вместо меня:

– Даш, а может, ты поедешь с нами?

– Поеду с вами? Я?

Эта мысль была так проста и невозможна.

– Папа Стиль гений, – сказал я. – Тебе не надо на учебу или работу?

Она ответила, что на учебу пока не надо, сессия через месяц. Эдуард прикинул, что при ее весе – чуть больше сорока килограммов – мы можем себе позволить взять ее с собой, даже если у нее будет чемодан. Но утром, когда я ее встретил у Родины-матери, при ней была только та же сумка через плечо. Мы погуляли, Даша показала какие-то достопримечательности. Я рассказал все что мог: о съемках, о книгах, о редакторской работе. Проехали на метротраме (трамвай, рельсы которого заводили в подземелье), прошлись по набережной. Сколько всего сразу открывается, когда ты выходишь из одной тюрьмы и на несколько мгновений оказываешься на открытом пространстве, ведущем в новую, чуть красивее и моложе, тюрьму. Я привел Дашу в хостел. Костя только умылся, вид у него был недовольный и изможденный.

– У тебя новое имя. Мы прозвали тебя Фартовый.

– Это почему? Потому что я встретил Дашу?

Я счастливо улыбнулся. А Костя даже заржал.

– Какую Дашу еще? Ты че, дядя?

Я указал на Дашу и понял, что сморозил глупость.

– А-а, – сказал я. – Fart-овый. Пердел во сне?

Костя внушительно покивал. Меня очень кольнуло это, не хотелось такое обсуждать при Даше. Я сказал, стараясь не подавать виду:

– Простите, ребята, понос не кончается.

– Не ешь сегодня лучше, пей только воду, – попросил Костя.

Мы ехали вдоль степи, было очень красиво. Теперь Костя сидел спереди, а я с Дашей – сзади. Она смотрела в окно, а я любовался ею. Говорила совсем немного, иногда смеялась над нашими шутками заливисто и по-детски. Я тоже почти не говорил, у меня был сорван голос. После каждой шуточки приходилось хвататься за горло. Вчера, когда организатор дал нам очень мало денег – они едва покрыли дорожные расходы, – я выбежал на набережную и, изображая гнев, заорал:

– Сталингра-а-а-а-а-д! Что ты делаешь со мной?!

Теперь этот вопль дал о себе знать, хотя весь вечер я болтал с Дашей, как под МДМА, не чувствуя боли.

На середине пути вышли размяться, Эдуард побежал играть с коровами, которые паслись здесь, у ручья, поедая скоропостижно выгорающую на ярком солнце травку.

– Му-у-у, – орал Эдуард, бегая в равнодушной скотине.

– Он всегда такой? – спросила Даша.

– Это Папа Стиль, – ответил Костя. – Великий филантроп.

– Он подарил как-то клавиши твоему любимому писателю Зорану Питичу, – сказал я, держась за горло. – С тех пор Папа Стиль в нашем сердце. Немножко придурковатый только.

– Даш, расскажи че-нибудь? Че молчишь? – попросил Эдуард, когда мы двинули дальше.

– Не хочу, – ответила она.

Костя засмеялся:

– Это тебе не обычный бабий банальный ответ. Че на это ответишь?

– А ты че, пацан, вообще? Попутал, похоже, на отца не поднимай руку.

– Посмотри на меня! – сказал Костя, изображая грубый мужицкий голос. Это была старая история-шутка о том, как Эдуард домогался одной девчонки в прошлом туре.

– Посмотри на ми-ня! – я тут тоже начал смеяться так, что горлу пришлось несладко.

Организатора из Астрахани звали Филиппчик, и он до последнего не брал трубку. Ответил лишь на въезде в город. Да, все нормально, просто он спал с бодуна. Бар, в котором мы выступали, был совсем небольшой. Мой микрофон отстроили максимально громко, чтобы я не надрывался. Бармены были очень обходительны с нами, в отличие от владельца бара Филиппчика, они, судя по всему, прежде слушали наш реп. А Филиппчик смотрел на нас как на инопланетян. Чтобы он не свалился, его придерживала красивая девчонка в веснушках, будто сошедшая со страниц хипстерского журнала шестилетней давности.

– Мы тебя вылечим, – говорил один из барменов и наливал мне вкусный ром и чай.

– Такая тематика, – говорил Филиппчик, чокаясь со мной. – Мы решили, что не, типа чисто за рэпак платить деньги не варик. Это самое. Поэтому всем на входе по банке, короче, раздам, да? А вы пейте ром. Ваша десятка все равно. Не стесняйтесь. Такая тематика.

У Филиппчика сваливались штаны, взгляд был совершенно шальной. Он неуклюже впускал людей (человек пятьдесят пришло за концерт), вручая каждому банку «Клинского». Хипстерша смотрела на него с такой нежностью, что я завидовал их тихой судьбе.

– Тематика такая, гости дорогие, – говорил Филиппчик. – Это артисты, это книги, которые они продают. Пейте из банок, наслаждайтесь музыкой.

Начался камерный концерт. Мы с Костей пели реп, топчась в центре небольшого зала. На улице – лютая жара, у нас чай, вода, ром, вентилятор. Даша немного растерянная, но, кажется, она заинтересована мной. Надо сделать, чтобы это приключение превратилось в роман. Понимает ли она, что мы не просто сегодня переспим, а это начало путешествия за пазуху к самому богодьяволу? Или думает, что сможет сохранить дистанцию? «Вставлять в любимую женщину – это же невозможный пиздеж, это чувство такое ядовитое и красивое, что от него лучше сразу сдохнуть», – так говорил Костя.

Мы закончили, и он, пьяный и шальной после рома, достал фотку своей женщины из кошелька. Он тыкал изображение Даше в лицо и говорил:

– Смотри! Жена моя!

– Как ее зовут?

– Зови ее моей женой! У нас будет два пацана. Одного отдам на бокс, а второго на борьбу. Они будут хачи, в мать!

– А как ее зовут?

– Хачей не трожь! – вяло отозвался Эдуард.

– У нее сирийские корни, поэтому она такая красивая. Волосы и глаза черные, как смерть. Я бы уебал ей.

– Костейшн, не агрись.

– Видишь мою жену, Евгений «Звезда» Алехин? Это она!

– Ее зовут Амалия, – ответил я Даше негромко, но Костя тоже расслышал.

От звуков этого имени лицо моего брата вибрировало и готово было разорваться в клочья. Он тут же терял почву под ногами, мог наброситься на кого-нибудь или, например, начать сосаться с мужиком на пьяной вечеринке. Сейчас и мне передалось это чувство.

– Поехали спать, – предложил я. – Филиппчик? Ты готов ехать?

Филиппчик валялся под стойкой, штаны слетели до колен. Он улыбался, его девчонка проводила ему нежной рукой по щетине:

– Поехали домой, милый.

Спустя три часа я сидел один на кухне у Филиппчика в коттедже, по-деревенски уютном, просторном и запущенном, пил семилетний ром и растирал свои пальцы, пахнувшие Дашей. Кровь ее месячных была на мне, была под ногтями, была мной. Ко мне вышел Эдуард и предложил попить антидепрессанты, чтобы наладить режим. Я уже изрядно похудел и давно спал гораздо меньше нормы. Сперва я предложил разобраться с ромом. Завтра попробую и таблы.

Я вижу только белую гладь потолка. Тело есть, но для моей мысли оно пока не представляет интереса. Мысль чувствует необходимость жить отдельно от тела. Нужно пробраться в суть чувственной идеи, слиться со светом. Туда я стремлюсь. Белое на потолке, то, что я вижу, – нужно смотреть в него, пока не пробьешься сквозь. Мысль накаляется, ее ничто не может сдержать. Но как только прорывается – внутри все переворачивается, где-то в сердце или даже в самом духе все воспламеняется нестерпимой тоской. Блаженство оборачивается чудовищной мукой; мое собственное тщеславие есть ад, в котором я вечно горю. Но потом снова зарождается мысль, отделяется от огня и проживает новую жизнь, на какое-то время я снова не чувствую горения и лечу к этой идее. Как только добираюсь, оргазм и боль. Это она, это она, это она.

Я поднимаюсь и сажусь на постели. Даша. Моя жена. Больше ничего не помню. Я сгорел, произошло что-то страшное, мне было очень хорошо и очень больно, была смерть и что-то страшнее смерти. Нужно сконцентрироваться на теле. Я вижу свои руки. На пальцах одной из них набита татуировка «я пёс». На мне клетчатая пижама. Трогаю туловище. Оно как дерево, худое, твердое, нечувствительное. Небольшая комната с дверным проемом. Несколько кроватей, на них спят люди, тоже в пижамах. Неподвижны, но я знаю, что живы. Непонятно, жив ли я сам. Судя по всему, да, хотя явно какое-то время назад был мертв. Сижу, не знаю, что я – пес – здесь делаю. Наверное, нужно выйти. Ноги не слушаются. Долго приходится растирать их. Вспоминать, как шевелить мускулами. Руки подсказывают ногам. Массирую босые стопы, икры. Ноги – вата. Тогда я использую воспоминание, идею. Если зачерпнуть из этой боли, если вспомнить ее – Даша, кто это? – получаешь доступ к чистой воле, энергии. Так я был мертв, а потом, нащупав что-то, оказался живым. Повернул процесс вспять. Это было очень больно, но произошло. Получается, что смерти нет? Или есть только смерть?

Я уже стою на непослушных ногах. Опять ложусь, опять встаю. Смерть, жена. У тела еще есть резервы, это здоровое, молодое и сильное тело. Просто оно находится под воздействием каких-то препаратов, догадываюсь я. У меня нет доступа к воспоминаниям этого тела, к информации, которая хранится в этом мозгу. Дверцы к жизни заперты от меня. Имя Даша – это ключ. Хорошо, что есть доступ к словарному запасу и я могу описать мир, который вижу. Слова выведут меня из лабиринта, так я чувствую. Я – человек, хоть и называю себя псом, примерно догадываюсь о своем биологическом возрасте, мне тридцать лет или чуть больше, я знаю, что эти пижамы свидетельствуют о том, что я нахожусь на каком-то принудительном лечении или же в тюремном заключении. Либо психиатрическая лечебница, либо больница в тюрьме. Думаю на русском языке. Дарья – похоже, это имя русской женщины. Мне кажется, что я музыкант. Я чувствую желание выбраться отсюда, заниматься музыкой. Значит, я представлял опасность для себя или кого-то. Нужно уходить. Я медленно иду. Следующая комната больше. Люди в пижамах, болезненные, лишенные воли. У меня она есть, прохожу мимо них, плыву в них. Кровати, стоны, крики, гул голосов. Дальше – коридор.

– Эй, ты куда намылился?

Крупный человек в халате хватает меня за плечо. Санитар, и он злой. Резко скидываю его руку, чувствую, где выход, иду туда. Здоровяк обнимает меня, хватает крепко, пытаясь задержать здесь, но я еще помню огонь, из которого появился несколько минут или часов назад. Легко вырываюсь и отталкиваю здоровяка так, что он отлетает.

– Стоять! – слышу я крики.

Меня тянут со всех сторон, но я продолжаю идти. Моей воли хватает на все, я как бронированное средство передвижения, мне одинаково – что распихивать тела, что просто передвигаться в пространстве. Бытие одинаково тягостно, семьдесят – это килограмм или тонна. Какой-то черноволосый человек в пижаме подпрыгивает и пинает меня по лицу. Я отталкиваю его, он врезается в стену. Из-за дверей появляются еще люди в халатах. Со всех сторон хватают меня, валят лицом вниз – на мраморный пол. Я чувствую вкус своей крови.

– Да что с ним, он совсем ебанько?!

Я дергаюсь, ползу вместе с людьми, которые забрались на меня, как на туристический паровоз.

– Вот псих.

– Куда ты, Алехин? Окстись!

– Пусти меня.

В мою шею вонзается игла. Резкое тепло вливается в кровь, тьма поглощает. Но я не даю погаснуть маленькому огоньку. Если он исчезнет, я не выберусь, ничего не останется. Держусь за него, как бы далеко он ни горел, насколько бы безнадежно ни тускнел. Белая точка, она есть, и я напрягаюсь изо всех сил, чтобы не погрузиться в глубочайший сон забвения. Плыву и плыву в эту сторону, к выходу, пока не удается распахнуть глаза.

– Э-э-э. Пусти…

Я в большой комнате, проходил через нее в прошлое пробуждение. Ощущение, что кровать кружится, руки и ноги связаны простынями, реальность как вертолет. Могу шевелить только головой. Могу ли я говорить? Во рту пересохло.

– Я могу говорить, – с хрипом произношу.

Потом еще раз:

– Я. Могу. Говорить…

Здесь много людей в пижамах, они ходят по комнате, как будто лишенные смысла куклы. Через большие окна видно мрачное зимнее небо. Напротив – унылые кирпичные здания, слегка заснеженные московские крыши. У меня нет сил, я дремлю, собираюсь с силами. Глаза мои открыты, но я вижу сны. Похоже, я все-таки мертв. Я был ребенком, и меня убили насильственной смертью несколько злых детей. Или же изнасиловали, или и то и другое. А сейчас я оказался в этом теле. Нужно понять, как отсюда выбраться. Когда появляются силы говорить, я обращаюсь к человеку, который уперся в мою кровать, как будто ее не видит, продолжает идти, слепыми глазами пялясь прямо перед собой. Страшное и медленное движение на одном месте.

– Эй.

Он слышит меня, но не понимает, что обращаются к нему.

– Да, ты. Слушай. Развяжи меня.

Он застывает. Потом опять продолжает идти в кровать, кажется, еще интенсивнее, кровать как будто чуть-чуть сдвигается.

– Отвяжи меня, – повторяю я. – Зомби? Так тебя зовут?

Когда у него появляется имя, в его глазах включается что-то – первая осмысленность вышедшей на сушу рыбины.

– Развязывай мою ногу.

Руки не слушаются его. Но он пытается, он слушается. Сейчас первая нога будет свободна. В комнату заходит здоровяк, отталкивает человека, укрепляет узел. Обращается ко мне:

– Лежи тихо. А то еще укол вхуярим.

– Какой укол?

– Мясной укол. Хочешь?

– Стой. Ты кто такой?

Здоровяк смеется удивленно, как будто услышал невинную грубость, и говорит:

– Это ты кто такой? Пошел на хуй.

У меня в голове всплывают вопросы один за другим, и я тут же их задаю, вдруг шанса не будет больше:

– Ты меня убил?

– Что? Убил?

– Кто меня убил?

– Болт его знает. Таким прибыл уже, убитым.

– Кто меня выебал?

– Ты че, пацан, ку-ку?

– Кто меня должен выебать?

Здоровяк усмехается:

– Кто захочет, тот и выебет.

Он выходит из комнаты. Меня убил Рома, думаю я. Да, какой-то кинорежиссер Рома. Вспоминаю сильного, эмоционального и счастливого человека с деньгами и мощными творческими амбициями. А потом думаю, нет, этот не мог меня убить, он же неудачник, только снаружи преуспел. Жизнь у него дерьмо и корыто, ему хочется скорее помогать. Или я путаю? Или это он пытался мне помочь? Кажется, я ему не позавидовал бы, психованный ребенок. Был еще кто-то. Стоматолог. Сашок, он был моим другом, наверное, он меня убил? Почему я мертв? Или меня убили в детстве школьники? Был какой-то рыжий парень, Вова Конь. Конопатый обаятельный гад с дефектами речи – он меня подставил и убил. Сигита? Кого я увидел, когда умер. Нет, не она. В кровать опять врезается человек. Он упорно идет и идет в никуда. Я снова начинаю отключаться.

Вдруг вспоминаю имя: Даша, вот как ее звали. Она убила меня, поглотила. Она была ярким, притягательным и страшным светом, в который я стремился попасть, в ней я сгорел и утратил личность. У меня встает хуй, хотя мозг отключается, я распят в этой постели, мне бесконечно плохо, я узник собственного бреда, я горю в жидком огне похоти.

Вместо выходного дня нарисовался Ставрополь. Это первый концерт макулатуры на моей памяти, на котором никто из нас не выпил: ни я, ни Костя. Да еще и ни Эдуард, ни Даша. Мы приехали сразу в место, где должны были петь реп. Это даже был не клуб, а что-то вроде кришнаитского кафе, в котором можно было выпить чая и необходимо было разуваться на входе.

– Да, так себе концерт нас ожидает! – заметил Костя.

Мы все уже очень устали от переездов, но в итоге спели хорошо. Набралось больше пятидесяти человек, хоть город добавился в маршрут спонтанно и у организаторов была всего пара дней на привлечение слушателей. Нам удалось словить странный липкий кураж, выступая в своих уже не белых коротких носках, слегка пахнущих южным переездом. Быстро подписали книги, сфотографировались с желающими и поехали спать на квартиру. У нас с Дашей была отдельная комната, и, когда я вышел из душа и залез к ней в постель, она уже отвернулась к стенке. Я повернул ее к себе, мы поцеловались. Когда я собирался стелить полотенце под нее, она сказала:

– Нет, сегодня не будет.

Я пожал плечами, взял ее руку и засунул себе в трусы. Она дернула головой пару раз и повторила:

– Нет. Я не хочу.

Даша отвернулась и быстро уснула, утомившаяся. Первым порывом было подрочить на нее, спящую, кончить на ее замечательную кожу и размазать все по ней. Но что-то меня останавливало. Немного погладил Дашу, красивую, полюбовался подростковым лицом, послушал сопение. Поцеловал ее в лоб, в щеку. Она нахмурилась во сне. Нежность была сильнее желания ебать. Если я сейчас усну, оставив Дашу в покое, – у нас будет шанс, догадался я. Сейчас эта борьба со своим хуем, которая тянется и тянется долгие годы, казалась мне уродливой карикатурой на человеческую жизнь. Это было проще, чем я думал, просто я не прилагал достаточного количества усилий, мало работал над собой, был рабом тела, не хозяином. Какая я жалкая обезьяна, какой однообразный аттракцион представляет собой мое существование. Я лег и приказал ему: «Лежать!» Наверное, антидепрессант Папы Стиля подействовал. Вскоре я успокоился, вслушался в себя, нащупал какую-то точку равновесия – надежду на нормальные отношения, на уважение к себе и женщине – так эрекция прошла, и я уснул. Во сне обнимал Дашу, уткнувшись лицом в ее волосы. Я взял ее руку и держался за нее. Не помню, спал ли я когда-нибудь с кем-то так же, как с ней. Чувствуя, как ее сны входят в меня, когда она надавливает на мою кисть, как будто сообщая что-то азбукой Морзе: передает тревогу. Кажется, что я чувствую, как ее глаза шевелятся под веками на маленькой голове, как крупные и кривые зубы прикусывают пухлую губу.

То ли временная победа над внутренним животным, то ли таблетки подействовали на меня очень хорошо. Наутро чувствовал прилив вдохновения, какого не бывало со мной никогда. Мы сели в тачку, и, чтобы не надоедать Даше своими чувствами, я начал сочинять сценарий телесериала. Мы с Костей давно думали о том, чтобы попробовать сделать кино, и вот попытались нащупать тему. Я придумывал канву, задавал вопросы, Костя и Эдуард подкидывали сцены, также Костя отвечал за идеологию.

– Если ты хочешь показать настоящую жизнь писателя, надо определиться, кто наши враги.

– Как кто? Естественно, Захар Прилепин и Сергей Шаргунов! – радостно заорал я.

– Это точно, – ответил Костя. – Самозванцы, самопровозглашенные литераторы. Бездарные чуханы.

Дело в том, что недавно у писателя Захара Прилепина вышел какой-то материал, где он мимоходом обосрал веганов. Меня почему-то это дичайше взбесило, наверное, еще в совокупности с тем, что на моей первой книге стояло его имя – на лицевой части поместили его отзыв, что и послужило одной из причин расстаться с издательством «Эксмо». Это понятно, что, если известный писатель пишет на тебя рецензию, надо воспользоваться. Но как можно ставить чужое имя и текст на лицевую часть обложки?! Короче, литераторы, эти «ненастоящие», тупые издатели, глухие редакторы – они и были нашими врагами. Хотелось сделать фильм-историю независимого издательства, редактора и писателя. А вообще мне нравилась идея свести счеты с большим писателем, который случайно пнул веганов. У меня как-то даже была идея позвать Прилепина на «Версус-батл», и я начал писать на него дисс, пока не понял, насколько это глупо. Скорее, это напоминало дисс на самого себя, как, в принципе, любое произведение в данном жанре.

– Читала какую-то книгу Прилепина, – сказала Даша.

– Надеюсь, не понравилось? – тут же нашелся я.

Дурачок же все-таки, тявка.

– Уже не помню.

Это стало отправной точкой истории.

Обмусолили мой уход от крупного издательства и попытку наладить нормальную панковскую книжную движуху. Также мы придумали, что в каждой серии у писателя будет новая работа и новая болезнь, причина которой всегда в мнительности и ипохондрии. «Русский лес» – в честь романа Леонида Леонова – будет называться сериал.

– А-ха-ха, любимого писателя Захара, кстати! Так ему и надо! Отнимем у него и это!

Герой будет проходить через все уровни русской жизни. В первом сезоне писатель погружается в ремесло, отказавшись сотрудничать с корпорацией. Его лучший друг очень ценит талант, считает писателя Марселем Прустом наших дней, вместе они решаются выкопать из могилы труп русской литературы. Стартовая же книжная презентация заканчивается обезьянником. Но друг главного героя – Дима Маевский – настоящий панк, плохой журналист и, как оказалось, талантливый издатель – делает из этого информационный повод. Они становятся модными ребятами благодаря скандалу. На этом заканчивается серия.

– Я прицеплю накладной живот и буду играть Маевского! – сказал я. – Только это будет немного другой Маевский, не как наш Кирилл. Чуть более ебанутый.

– Я хочу какого-нибудь нашиста гнилого сыграть, – сказал Костя.

– Погоди, а кто будет в главной роли? – спросил Эдуард.

Костя повернулся ко мне, и мы одновременно произнесли: – Антон Секисов!

Потом я сказал еще раз:

– Антон «Секси» Секисов.

– Да ладно. Такая фамилия у парня? Настоящая? Кто это такой вообще?

– Самый модный из людей сейчас, – ответил Костя.

Остаток тура прошел в некоторой горячке. Когда я не выступал и не продавал книги, то, будучи в пути, сочинял, говорил и говорил о фильме, пока друзья не просили заткнуться. На вписках и съемных хатах я пересматривал ключевые сцены и целые серии разных сериалов: от «Герлз» и «Шеймлесс» до «Сопрано» и «Подпольной империи», накидывал синопсисы к сериям, к сериалу в целом, расписывал персонажей. Я продолжал худеть, дристать, почти не ел и пил очень много воды. Когда у Даши закончились месячные, мы начали заниматься любовью, но я не позволял себе уходить в это с головой. Один оргазм в сутки, не больше, но эти эякуляции были настолько сильны, будто я накурился травы и чувствительность возросла в десятки раз. Энергия распирала, мне хватало три-четыре часа сна. Вскакивал сразу и был готов бежать и браться за работу, писать, петь, сниматься, редактировать книги, верстать, делать что угодно. Такого патологического счастья я не испытывал никогда. Случались только моменты, когда я вспоминал, что мне придется объясняться и расставаться с Оксаной. Тогда я мог застыть на пятнадцать минут, и слезы хлестали из глаз. Как ни крути, это настоящее предательство, нас ждет развод, и ей будет очень больно.

Утром после концерта в Краснодаре я лежал в ванне, и со мной случилось что-то вроде кислотного прихода. Сцены первой серии будущего фильма висели в воздухе надо мной, как будто колода карт. Я мысленно открывал одну карту и тут же видел всех персонажей, видел их движения, слышал их диалоги. Они были живые, и стоило вглядеться в персонажа, как я понимал и знал все о нем. Прошлое, будущее. Ничто не ускользало от моего взора, этот фильм был внутри уже готовый, с миллионом подробностей, мне оставалось только открывать их, записывать, ставить, показывать. Я перетасовывал сцены, составлял из них идеальный каркас, ничего не забывая, аккуратно складывал колоду и доставал следующую – всего у меня было три сезона, в каждом из которых по восемь колод-серий.

– Ребята, я вас всех вижу и слышу, – сказал я ожившим персонажам. – Спасибо, что пришли.

Видимо, со мной случился первый настоящий психоз.

Это происходит каждый раз. Я пишу тридцать процентов книги, а потом жизнь вторгается в процесс. Я падаю яйцами о канат, теряю всякую грацию, и оставшийся путь уже выглядит со стороны не столь уверенно.

Сейчас я живу в Зеленоградске, сегодня двадцать шестое мая двадцатого года. Почти два месяца я не притрагивался к алкоголю, месяц не спал с женщинами. Вторая книга романа немного раскурочила мою жизнь, это был очень тяжелый, увлекательный и губительный эксперимент – писать ее. Теперь нужно было собрать себя – чтобы написать третий том или собрать книгу и себя одновременно. Никакого секса, никакого общения с посторонними людьми, пока не закончу роман. Такая установка.

Карантинные ограничения понемногу снимают. На пляже нет полиции, некоторые входы в парк открыты. Каждое утро я иду на турники, потом на море. Вспоминаю, слушаю музыку, листаю ленту инстаграма. Иногда отхожу туда, где нет никого, искупаться тридцать – сорок секунд в ледяной воде Балтийского моря. Впервые в жизни у меня есть жилье, которое я обустроил под себя. Я не хочу никуда съезжать, это почти уникальный случай. Думаю, проведу здесь не один год. Даже письменный стол купил и сделал под него перестановку. Квартира обходится недорого, мы договорились с хозяйкой, что я буду платить пятнадцать тысяч летом и двенадцать в остальное время, плюс коммунальные услуги. Скучаю по друзьям, но буду видеть их наездами. Пишу реп, прозу, немного учусь игре на гитаре. Пару раз в день хожу в магазин «Виктория», у меня даже есть карта постоянного клиента. Опять турники, чтобы не болела спина.

Ощущение счастья полое и зыбкое, и я знаю, что его разрушит любой человек, даже она. Конечно, мне не хватает Даши, как не хватало бы отрезанной конечности. Она выкладывает сторис со своей собакой или фото блюда, которое готовит в своем кафе «Кабина» – наш с ней ребенок, веганское заведение, имя которому дал Костя. Для меня вся наша история очень похожа на прочитанный много лет назад коротенький рассказ Этгара Керета, в котором герой чуть ли не каждый день наблюдал через витрину аптеки, как его бывшая девушка стоит за кассой и отпускает лекарства клиентам. Помню, тогда я сразу узнал себя в герое. Семейная жизнь осталась в прошлом, я выбрался из той шкуры, это больше не моя баба, не мое кафе, не мой город, это не моя собака, не моя реальность, да и в рот их чехлить. Смотри через стекло, грусти, пиши и пой об этом, живи этим, но не трогай руками.

Вчера мне нужно было съездить в Калининград, чтобы распечатать фотографии-открытки и забрать посылку с обувью в курьерской службе. После чего я накурился с приятелем и остался ночевать у него в Балтрайоне. Одна девчонка из Калика просекла, что я одинок и живу теперь здесь, прислала мне сиськи, и книга чуть не выпала из рук, весь творческий процесс был готов пойти коню под хвост. У накуренного стоял до боли, до треска за ушами, но все обошлось. Удалось густо передернуть, разглядывая ее инстаграм, и уснуть. Какой же я лицемер, в очередной раз убедился в этом. Что бы я ни испытывал к Даше, как бы трепетно ни относился к тому, что пишу о ней, все равно легко клюю на первые попавшиеся сиськи. Но удалось доехать до своей крепости. И вот теперь – наконец удалось добраться до своего новенького письменного стола (хороший стол – это уже как половина книги), запустить машинку времени и вернуться в свой две тысячи пятнадцатый.

Даша доехала со мной до Москвы, и мы на время вписались в квартире Антона «Секси» Секисова.

Попробую рассказать об этом замечательном писателе, чтó для меня этот опыт работы с ним. Очень ценный опыт работы с автором – с нуля. Считаю, что данный случай продюсирования должен войти в учебники по истории книгоиздания десятых годов, а может быть, и служить для психиатров наглядным примером скачкообразного развития шизофрении у взрослого человека.

Первые рассказы Секси я прочитал за год до «Русского леса» по совету Марата. Нормальные рассказы, ученические, я просто пожал плечами. Потом я познакомился с самим Секси, и он выглядел очень интеллигентным московским мальчиком, маменькиным сынком двадцати пяти лет. Типаж «молодой Ка Хабенский», только слегка картавил, и, кажется, больше дрочил, и упоительнее мечтал о здоровенных сиськах. Впрочем, в одном унылом фильме я видел, как Хабу раздавило пиздою, – но игра не показалась мне убедительной. В случае с Секси я бы такое представил за секунду. Для меня он был интереснее, невротичнее, как если бы этой версии Хабенского довелось жить в реальности Вуди Аллена.

Судьба подкидывала и подкидывала мне Секси, наши пути должны были соединиться. Через Марата Басырова, через Валеру, который нас познакомил, и в конце концов через Костю, с которым Секси работал редактором на «Русской планете». Один раз втроем напились плохой водки и заночевали у него в гостях, на «Водном стадионе», где были шокированы настоящим творческим беспорядком и слоем липкой грязи и выпавшей из тарелок еды, уютным покрывалом накрывшей кухонный стол, пол, раковину, микроволновую печь и даже стенки холодильника.

– Перед нами идеальный для творческих задач человек, – сказал я.

– Совершеннейший гений, – подтвердил Костя.

Секси улыбался, польщенный и одновременно смущенный.

– Коллеги, пройдемте в вашу комнату, – сказал Секси. – Однажды здесь ночевали Прилепин и Шаргунов. Великие люди.

В общем, мы сразу влюбились в Секси и решили, что нужно во что бы то ни стало превратить его в культового персонажа, шире – человека эпохи, насколько нам позволяют ресурсы. Все, что у нас было, – подписчики паблика группы макулатура и читатели книг «Ил-music», и для начала Секси досталась роль у нас в клипе, а я принялся за редактуру его дебютного романа «Кровь и почва», прототипом одного из персонажей которого, кстати, стал писатель Захар Прилепин, под начальством которого Секси успел поработать.

Когда я заявился к нему с Дашей и сценарием сериала, Секси лишь рассеянно пожал плечами и пустил нас жить к себе. Он как раз временно сидел без работы, недавно расстался с бабой, и ему хватало воли, только чтобы спать, есть и смотреть в одну точку. Но не чтобы сопротивляться моему больному энтузиазму. Мы с Дашей целыми днями отмывали его квартиру, параллельно я звонил сотне разных людей, искал локации для съемок, организовывал пробы, нанимал людей и привлекал знакомых. Денег у меня почти не было, но была энергия, которая заставляла соскакивать с постели на рассвете после четырех часов сна и носиться как сумасшедшему, вдохновляя остальных своим идиотским панк-сериалом.

За три дня квартира Секси была отмыта, был создан паблик «вк», в котором привлекались донаты и актеры, придуман дизайн (Оксана сделала логотипы и общее оформление), довинчен сценарий первой серии, сверстаны книги: дебютный роман Секси и моя книга «Птичья гавань», которая должна была стать одновременно и реквизитом – первой книгой, которую издадут наши персонажи. Еще какие-то мелочи: нашелся офис, куда меня пустили работать, я забил два концерта в поддержку проекта «Русский лес» – в Москве и СПб. Также мы репетировали по паре часов в день, ходили с Секси на турники и пили огромное количество портвейна.

– Мне кажется, это круто, что ты совершенно не похож на меня, – говорил я. – Не понимаю, почему мне досталась такая внешность. Обезьяна, альфач с бенаффлековским подбородком. Я должен был выглядеть как ты: ухоженный парень с темными волосами, интеллигент с дефектом речи, постоянно думающий о болезнях, бабах и микробах. Ты отлично справишься.

– Это странно, у меня и в мечтах не было сниматься в кино. Но пусть так.

– В любом случае это на пользу твоей книге.

– Скорее бы уже ее увидеть. Великая книга!

Даша днями гуляла, встречалась со знакомыми. Я старался сильно не осаждать ее, перед сном мы занимались любовью и обменивались информацией друг о друге. Рассказывал и расспрашивал о детстве. Ее отец разбился на машине, когда ей был год. Как я понял, его фигуру заместил дед – профессионал в работе и вздорный алкаш-шизофреник в быту. Я идеально подходил ей, мне казалось, что мы с Дашей были зеркальным отражением друг друга. Дочка мамы, пугливая крошка, и гопник-поэт со здоровенной башкой, не получивший материнской любви. Мне очень нравилось, что она мало говорила, что ценила чистоту и порядок, но при этом не тратила кучу времени на уход за собой, почти не использовала косметику, не строила из себя чикулю. На то, что она невежественна даже по моим меркам и очень склонна к лени и праздности, я закрывал глаза. Главное – это как она пахла, как смотрела, как приятно было ее обнимать и что все обрело если не смысл, то объем и звенящую реальность.

Но как бы то ни было, Даше нужно было ехать в Волгоград, чтобы сообщить родне о переезде в Москву, а мне – в Петербург, чтобы расстаться с Оксаной, которая пока была только в курсе того, что я запускаю какой-то безумный проект. Я прикидывал, сколько денег нужно ей дать, как она отреагирует, и решил, что удобнее будет иметь под рукой Секси. Мало ли, она вполне могла пробить мне голову сковородкой или отрезать хер.

К счастью, нам нужно было снимать тизер на одной питерской квартире, и Секси был при мне, когда я вернулся в так называемое «домой».

Пока Секси принимал душ, мы начали разговор на кухне. Потом продолжили на улице. Мы сняли обручальные кольца, и Оксана выкинула свое в мусорный бак. Она материлась, сидя на лавочке, а я рылся в мусоре.

– Зачем ты там копаешься?

– Как зачем? Это память. Ты мой близкий человек, мой друг и жена. Я не хочу, чтобы мы ссорились.

– Я так и знала, что ты из тура этого приедешь с новостями.

– Его ведь в ломбард можно сдать. Просто я обдумал свою жизнь. Мне хочется другого.

Нашел кольцо на дне урны. Помыл его водичкой «Святой источник» из маленькой пластиковой бутылки и протянул Оксане. Кажется, этот этюд немного смягчил ее боль и злость. Я сказал:

– Ты нужна мне как друг, как художник, как костюмер. Просто уже все, мы приехали. Не получается.

– Ебаться будем на прощание?

– Э, – ответил я, испугавшись.

Мы обнялись, прошли немного, как две развалюхи.

– Нет, уже не стоит, – ответила она сама себе. – У меня было два мужика.

– Пожалуйста, не рассказывай, – брезгливо ответил я.

Меня затошнило. Но я не тревожился – Секси дал мне тройную дозу каких-то таблеток, чтобы я не сплоховал перед расставанием, чтобы смог провести эти переговоры. Единственный минус – у них был такой побочный эффект: тошнота, рвота, боль в желудке, головокружение. Оксана смотрела на воду, мочила ноги в маленьком озере через дорогу от входа в метро, а я просто ждал, чтобы пойти домой и начать готовиться к завтрашней смене.

Был хороший июньский день. Неужели на этот раз легче? Мы расстанемся, и никто не умрет от горя. Завтра я проснусь, готовый к жизни в качестве режиссера-постановщика.

Я произнес название этой профессии в уме, и к горлу подкатило. Оксана как раз повернулась и заглянула мне в глаза в этот момент.

– Жука, – сказала она. – Ты такой говнюк, такой пиздабол! Главное, что эта гниль, она не на поверхности. Ее никак не заметишь.

– Да, я знаю. Даже мне сложно ее разглядеть.

– Ты будешь сегодня спать со мной?

– В смысле? На одной ли постели?

– Попробуй только обнять меня. Давай положим Антона между?

Я согласно кивнул, отошел за раздевалку, и там меня вырвало.

– Ну началось, – сказала Оксана. – Я хочу выпить. Купи мне выпить, муж.

– Мне тоже надо, – ответил я. – Думаю, что молодой Хабенский тоже не откажется.

Меня еще немного стошнило. Оксана спросила:

– Да что с тобой такое? Че ты блюешь-то?

– Объелся груш.

– А? Не слышу.

– Просто не создан для семейной жизни. Тошнит меня от нее.

– Очень смешная шутка, – ответила Оксана.

Хотя я не заметил ни тени улыбки на ее лице.

Костя приходит каждый день или через день. Я немного путаюсь, могу вспомнить вчера, и то не каждый раз. Время обрывается, память полупрозрачна, жизнь – медленный сон. Кажется, таблетки они дают мне наугад, без какой-то системы. По моей просьбе Костя принес общую тетрадь и пару ручек, ЖЗЛ Варлама Шаламова, также приносит много воды. Иногда еще фалафель, какой-нибудь салат, веганскую сласть. Я ем прямо там, в комнате для посещений, которая напоминает зал ожидания провинциального вокзала. Из больничной еды я с утра ем кашу, в обед только суп и гарнир. Хлеб и котлету или курицу отдаю тому, кто сидит рядом в столовой. Желающие есть всегда, все хотят много жрать – это побочка от нейролептиков.

Заходили и Михаил Енотов с женой; на выходных заходил Секси, но я очень смутно запомнил его визит. Врач работает пять на два, и они дают лишнюю горсть препаратов по субботам и воскресеньям. Так что ты сам не свой, когда врач отдыхает. Ты просто вата. Оксана приезжала из Петербурга, подарила мне носки и пошутила (пошутила ли?), что она всегда знала, что я рано или поздно окажусь в подобном месте. Но она верит, что все образуется. На днях из Волгограда приедет Даша. Она единственная, о ком помню всегда, все остальные люди выплывают из небытия, пока они перед глазами – я понемногу вспоминаю их роль в своей жизни. Но когда они уходят, я о них вообще не думаю и не помню. Я надеюсь, что, если Даша нормально поговорит с лечащим врачом, меня выпишут. Я хочу, чтобы она забрала меня. Надеюсь, она сейчас понимает, что никто кроме нее мне не в силах помочь, надеюсь, она захочет это сделать.

Когда я пью много минералки, препараты не так дают по голове. Меня переводят раз в какое-то время. Я продвигаюсь от общей палаты к первой, к выходу. Я медленно вспоминаю детство. Со многими пациентами знакомлюсь по несколько раз – не всегда понимаю даже, кто лежит со мной в палате. Путаница в голове, чего уж там. Зато я от руки написал два рассказа. Небольшие, но про маму и отца, какими они были в моем возрасте. Мне, кажется, тридцать лет сейчас. Нет, тридцать лет мне было в пятнадцатом, а сейчас же шестнадцатый. Черт, тяжело как думается. Что я хотел рассказать. Я продвигаюсь к первой палате и сейчас уже в четвертой, если не путаю. Из первой либо выпишут, либо этапируют по месту жительства. Тогда я окажусь в Кемерове. Я представляю карту и как далеко буду от Даши. Даша Фиш, Даша Алехина. Стараюсь не прогнозировать, сколько продлится мое заключение. Надеюсь на Дашу, она скажет, что я просто не выспался, что у нас были проблемы в отношениях, но сейчас мы справимся, потому что мы семья. Как хочется увидеть ее. Семья, как хочется иметь семью.

До отбоя еще полчаса, но свет уже гасят. В коридоре нормальная лампочка, и я сажусь под ней с книгой. Под зад подкладываю резиновые тапки, на мне полосатые теплые носки – спасибо Оксане.

– Осталось двадцать минут, – говорит санитарка, проходя мимо.

– Хорошо.

Чтение требует больших усилий. В голове ничего не откладывается, но оно успокаивает. Целый день я ходил по коридору, лишь бы унять тревогу, и теперь наконец могу посидеть, растратив лишнюю энергию. Но мне не дают. Подходит этот здоровяк, жуткий санитар, напоминающий злого Дуэйна «Скалу» Джонсона. Точно как в фильме «Дум», только с бледно-розовым лицом. Злой персонаж из «Дума», только чуть-чуть альбатрос. Ой, альбинос. Так правильно ли? Был же такой фильм или это была игра?

– Иди в палату, – говорит здоровяк.

– У меня еще двадцать минут, Дуэйн.

– Я сказал – иди в палату.

Он выдергивает мою книгу, закидывает ее в палату на мою кровать. Ладно, в палате тоже всегда горит свет, хоть он и тусклый, но можно встать под круглым настенным плафоном и разбирать слова, водя пальцем по странице. Заодно разомну спину.

– Глаза испортишь, – говорит пациент, которого я прозвал Фассбендером за сходство с актером. Один из самых нормальных людей, которых я могу вообразить. Он выйдет быстрее всех – попал сюда из-за пьянки. Вдумчивый мужик, сегодня взял у меня ЖЗЛ Шаламова и выписал из нее все стихотворения. Пару уже даже выучил. Представляю Фассбендера в роли Шаламова. Интересно, что я легко вспоминаю актеров, писателей, фрагменты из книг, фильмов, но сложнее выудить из памяти какие-то события своей жизни.

– За раз не сломаются, – негромко отвечаю.

Остальные спят.

Мне хорошо, я стою в палате, прочитывая об аресте Шаламова в двадцать девятом году. Ровно выгнул спину по стенке, незаметно напрягаю мышцу. Голова моя работает плохо, но тело в порядке. От нормированного питания, четкого распорядка и бесконечного хождения по коридору чувствую себя сильным. Здоровяк залетает в палату и вырывает у меня книгу из рук:

– Спать! Отбой! – орет он.

Здоровяк искренне меня ненавидит.

– Ты чего, дядя, это моя книга! – отвечаю, стоя напротив него.

Вдруг он резко бьет мне в солнечное сплетение, так что я отлетаю в середину палаты. Очень больно, но обиды нет. Скорее, мне даже смешно, кажется, я видел подобную сцену в фильме. Книга у него в руке. Я тянусь к здоровяку, со смехом и хрипом (мне тяжело говорить) произношу:

– Пожалуйста, Дуэйн! Дай мне книгу-у-у-у-у.

– Блять, идиот, – говорит здоровяк, швыряет Шаламовым прямо в меня и выходит.

Валяюсь с книгой, пока еще не готов встать.

Проснулся один из пациентов. Сел на кровати. Не понимает.

Фассбендер говорит:

– Хорошо ты его сработал.

Еще один сумасшедший стонет во сне.

– Тихо-тихо, малыш, – говорю я, ползая по полу на четвереньках.

Настроение поднялось, хоть и грудина болит, как от удара копытом. Но удивительным образом заварушка помогает собраться с мыслями. Надо больше двигаться, больше жизни и больше адреналина.

Через какое-то время выхожу в коридор. Здоровяк на дозоре у наблюдательной палаты перекрывает путь в туалет. Аккуратно прохожу мимо. Ссать мне не хочется, я специально просто стою здесь, чтобы он услышал лишь тишину. Ни звука струи, ни звука слива. Стою у раковины, злю его, а мозг кайфует, будто раздевается от действия препаратов.

– Ну и че ты пришел? – спрашивает здоровяк.

– Спокойной ночи тебе пожелать.

Не спеша умываюсь. Иду по коридору обратно в палату.

– И ты спи хорошо, – напутствует здоровяк. Чувствую, как он зло смотрит на меня. Его взгляд пронзает мне спину. Я поднимаю одну руку, целую бицепс – вторую. По-обезьяньи размахиваю руками. Заходя в палату, слышу от своего врага:

– Да тебе же пиздец, идиот.

Но он меня больше не будет трогать.

Ночью я обиделся на Дашу и прямо в тапках выскочил на улицу. Я понял, что очень устал от этого сериала, от стремительных двух месяцев. Еще я уже неделю снимался в фильме «Арбузные корки», где играл не очень сложную, но большую роль. Мне понравился сценарий, и я взвалил на себя эту бесплатную работу непонятно для чего. Один проект перетекал в другой, и я уже путал, где я просто снимаюсь, а где совмещаю актерские и режиссерские функции. От всех этих дел иногда хотелось убежать из окна. Чтобы заглушить миллионы мыслей, взял в ночнике несколько бутылок сидра и сидел с ними на детской площадке. Пытался погладить бездомного кота, но он не давался. Отходил на расстояние, лизал свои яйца, терся о лавочку, выгибал хвост, смотрел на меня, все время был рядом, но не шел в руки.

– Проваливай, либо давай дружить, – сказал я.

Все тут было пластмассовым, маленьким, как в сказке, а вокруг зеленел газон, отличная летняя ночь за несколько дней до моего тридцатилетия. Мы жили на «Серпуховской», удалось найти отличную квартиру через знакомых. Я не отдыхал очень давно: сначала была презентация книги Секси и какой-то стремительный движ с сериалом, мы раздавали интервью, выступали с концертами, целыми днями снимали, монтировали, еще был биф с реакцией Захара Прилепина на книгу «Кровь и почва», после чего все побежали в магазин «Фаланстер» покупать ее. Неожиданная сезонная мода на писателя А. Секисова плюс интерес к «Русскому лесу», я как будто летал, и все у меня получалось. Успевал и играть роль редактора, друга и напарника писателя, который скоро должен будет его предать и трахнуть его девчонку. Мелкий аферист и плохой журналист – я в кино. Жулик и плохой режиссер – вот кто на самом деле, в жизни. Теперь, на этапе монтажа и с началом переозвучки первых сцен, надвигающееся похмелье и разочарование в собственном таланте. Хоть бы эта ночь не кончалась, думал я, разглядывая красивейшего кота и приговаривая:

– Брат. Кот-брат, иди ко мне. Я очень одинок. Мой гений не понят. Даже я не знаю, как им пользоваться, как дать ему прорасти.

– Ты калька с Буковски.

– Ты о чем? О приеме, который я скопировал в начале книги, брат? Приемы не имеют фамилий. Суть у нас разная. Буковски святой, а я – одержимый.

– Зачем мне читать твои книги и смотреть твой сериал? Ты же не пишешь про котов?

– Обещаю, что напишу.

– Кирилл Рябов написал про котов хороший рассказ.

– А я его опубликовал!

Кот подошел, дался на секунду, я дотронулся до него, но он зашипел:

– Да ты же пес!

После этого – провал в памяти. Очень странно, редко со мной случается даже от большого количества алкоголя, но тут как будто вырезали лишние кадры, наверное, я слишком устал. Я уже лежал в постели, было утро. Даша готовила завтрак, я вышел, и мы молча поели овсянки. Потом она пошла на работу.

– Я люблю тебя, – сказал я в дверях. – Прости меня.

Недавно Даша устроилась администратором в парикмахерскую «Берди». Через несколько минут я вышел вслед за ней, пытаясь вспомнить, из-за чего мы вчера поругались. Ну да, из-за моего хуя. Опять началась тревога, почему она не хочет сосать половой хуй, почему почему почему? Я все время переживал из-за этого, на фоне постоянного стресса эта тема стала манией и уже заслоняла от меня творческие процессы. То есть сначала я думал, что Даше просто нужно время привыкнуть ко мне, но потом решил, что я какой-то грязный. Она не давала мне внятных объяснений.

– Когда захочу – сделаю, – говорила она и пожимала плечами. – Пока не хочу.

Мне все время мерещилось, что я дурно пахну. Перепроверял, перемазывал подмышки, брил их каждый день, менял носки, обрызгивал стопы дезодорантом, надеясь, что ее брезгливость ко мне пройдет. Ничего не помогало. Нужно было смириться, или выспаться, или отпустить Дашу. Она меня совсем не любила, так казалось моим друзьям. Да и меня тоже постоянно преследовала эта мысль.

– Разве у нее есть свойства? – спрашивал Костя. – Ты ее взял, как подушечку, в туре, непонятно на что надеясь. Ей просто нужна вечеринка и красивые штуки.

На Даниловском рынке меня подобрала напарница, актриса Настя Пронина, и мы поехали на съемочную площадку. Я прогнал в машине свой монолог. Сегодня под вечер нужно было снять самую насыщенную мою сцену в актерском плане, и все одним кадром. Достаю сигарету из кармана, иду от берега Москвы-реки к пролеску, где сажусь на корточки у дерева, прикуриваю от сигареты у пьяного бомжа и начинаю монолог. В этом унылом тексте мой герой – Матвей – рассказывает о смерти отца, произошедшей накануне. С отцом у Матвея (меня) в детстве состоялся мутный околосексуальный опыт. Матвей не смог простить отца, но нужно ехать на похороны, и он переживает, не может себя заставить добраться до кладбища. Матвей рассказывает подробности кровавого ограбления в туалете на вокзале, а заодно критикует современный русский мир.

Я вдруг понял, что снимаюсь в очередной ерунде у очередного бестолкового режиссера. Возможно, этот фильм еще хуже того, что ставлю я сам. У моего хотя бы была внятная идея, основа. А этот фильм – просто голый прием. В нем было что-то от плохой беллетристики и журналистское тупое морализаторство.

– Настя, ты думаешь, мы снимаемся в хорошем кино? – спросил я у актрисы.

– Мне интересно здесь сниматься. Что из этого выйдет, я не загадываю.

– Не жалеешь, что вписалась? Могла бы сейчас деньги зарабатывать.

– Да заработаю, – она мотнула головой, сказала, что живет этим, актерской игрой. Что в любом случае рада, что познакомилась со мной и вторым напарником, с которым у нее сегодня сложная сцена – сексуального характера. Деньги она зарабатывала своей кондитерской, а роли в кино и тем более в театре приносили не так много.

– А сколько тебе лет? – удивился я.

– Двадцать три, – сказала она.

– Ничего себе. Думал, ты моя ровесница, такая рассудительная. Тачку водишь.

Она на меня посмотрела как на дурачка, и мы приехали.

– А тебе сколько?

– Тридцаха.

Настя криво улыбнулась, оценивая меня как мужчину.

Моим напарником сегодня был Орлович – старинный кореш, которого на эту роль режиссеру посоветовал я. Пока они снимали сексуальную сцену в кабинке для переодеваний, мы с Орли репетировали свой эпизод. Но Орлович был с сильнейшего похмелья и прихлебывал коньяк.

– А почему ты в ебле не снимаешься, Алехин? – спросил он. – Это ведь твой профиль. Пойдем и скажем режиссеру, чтобы заменили, пока не поздно.

– Не борщи, – сказал я.

– Я вживаюсь!

Все, что ему нужно было, – дать мне прикурить, с растерянным лицом выслушать мой монолог и в конце сказать:

– Могу отсосать за полтинник.

За это он должен был заработать полторы тысячи рублей, такую ставку я для него выбил. Но Орлович даже с этим плохо справлялся.

Потом я уже должен был отойти к машине, достать пистолет и навести на него дуло. Тяжелый план, очень сложный для оператора, да и текст достаточно муторный. Меня всегда хвалили режиссеры за то, что я могу прожить чуть ли не любой бессмысленный текст, но тут мне не хватало опыта личной боли.

– Орлович, дай-ка я тебе помогу с бухлом.

Когда мы допили, Орлович достал вторую. Я понял, что так просто дело не закончится. К моменту, когда нашу сцену начали выставлять по движениям, Орли был пьян в очко. А до кучи позвонила Испанская Дрочилка. В удивлении и легком испуге я ответил. Она была рядом, шла по берегу, искала меня.

– Как? Как ты здесь оказалась?

– Ты же ночью скинул мне локацию, – ответила она. – Я иду к тебе.

Мы сделали два технических дубля. Испанская Дрочилка нашла нас, ждала меня у буфета. Когда я подошел, она сразу обняла и нежно поцеловала меня в шею и ухо.

– Ксюш, подожди, не пали меня, ладно?

Орлович сидел в кустах, заряженный на сцену. Слышалось его пьяное пение.

– Рада тебя видеть.

– Подожди, – сказал я в недоумении. – Я скоро освобожусь.

Мы снимали часа два или даже дольше. Сперва много репетировали по камере, чтобы оператор поймал все нужные точки и разобрался, как ему проходить свой маршрут. За это время я отчеканил реплики, придумал, как я проживу каждую фразу, что буду себе представлять для убедительности. Понятно, что гомосексуальных историй со своим отцом у меня не было и даже представлять себе такое не хотелось, поэтому я говорил как бы от лица своего друга Михаила Енотова, отец которого был молодящимся метросексуалом. Я представил, что его отец спьяну попутал берега, и я пытаюсь просто рассказать отстраненно увиденную историю – как дядя тискает пипиську своего семилетнего сына. Это тоже было странновато, но хотя бы не так, как представлять собственного – усатого свежего деда-крепыша. Его образ уж я бы никак не впихнул в персонаж озабоченного детскими хуями мужчины. Короче, так мне было легче, маленькая подмена.

Когда все были готовы работать, Орлович стал засыпать.

Он слушал часть монолога, а потом тяжелая голова падала на ствол дерева и Орлович храпел.

– Стоп! – орал режиссер.

Я тряс Орловича, говорил:

– Не позорь меня! Потерпи, Димочка! Орлович, пупсик!

Продюсерша обливала его голову водой, а гримерша тут же вытирала полотенцем. Начинали заново.

Потом я сидел с Испанской Дрочилкой, глядя на течение. Мы пили уже нагревшееся пиво, которое она принесла с собой, и разговаривали. Все вроде было невинно. Но я переживал: как, неужели я сам ее позвал? Орлович валялся рядом, бормоча и посапывая. Я думал посидеть часок, чтобы он чуть проспался, потом проводить его до метро или усадить в такси и самому поехать домой.

Испанская Дрочилка недавно вышла из психушки и делилась свежим опытом. Я смотрел на нее – опухшую и потолстевшую от смеси нейролептиков и бухла, но все еще заманчивую, как отмытая свинья, если вы любите свинину.

– Я хочу ссать, – сказал проснувшийся Орлович.

– Так пиздуй! – ответил я.

– Чего так грубо.

Я похлопал его по ноге:

– Пописай, малыш, вон в тех кустах! Будь осторожен, на себя не напруди.

Через какое-то время мы пошли его искать. Сумка Орловича, мобильник и обувь остались на берегу, а сам он исчез.

Мы с Испанской Дрочилкой ходили между деревьями, снизу чуть слышно гудела Москва-река, а сверху по дороге ездили автомобили. Лето густело и прилипало к телу. Кусали комары. На пустой тропинке Испанская Дрочилка развернулась, поцеловала меня. Загадочно заулыбалась и спросила:

– Хочешь?

– А ты что хочешь?

Она встала на колени и потянулась к моей ширинке. Я ничего не мог поделать, стоял как парализованный. Как бы мне ни хотелось, чтобы это была моя девушка, отсасывала мне не она. Потом Испанская Дрочилка оперлась о дерево, выгнула спину, и я принялся трахать ее сзади. Она дрожала, похрюкивала, дерево шаталось, и сильно пахло похотью. Испанская Дрочилка схватила мою руку и треснула себя по заднице:

– Нравится быть во мне?

– Да, очень, – неуверенно ответил я.

Она грязно-розово задышала:

– Сильнее. До дна. Так.

Я немного растерялся, но решил подыграть ей и сказал:

– Давай. Веганам тоже иногда хочется мяса! – почему-то эта глупость распалила меня самого.

– Души, – приказала, вжавшись задницей мне в бедра. – Души меня, не слышишь, что ли?

Ее тело вибрировало волнами. Я застонал, хотя пытался сдержаться и не позволять себе подобных звуков. Разбух в ней, сейчас рванет. Испанская Дрочилка почувствовала момент. Ловко и быстро вернулась на колени, ртом ухватилась за член, сомкнула на нем свои опухшие от страсти губы. Навстречу мне по тропинке бежал человек в спортивном костюме. Под ногами у меня лежали сумка и обувь Орловича. Еле сдержал крик кайфа. Джинсы мои были спущены до лодыжек. Мы смотрели с бегуном друг на друга, как обитатели разных вселенных. Он резко остановился, как будто от моего оргазма, постоял две секунды, развернулся и побежал в обратную сторону примерно в том же ритме. Испанская Дрочилка сдавила мои яйца, как бы выжимая их, втягивая всю мою жизненную силу. Еще целую минуту держала меня во рту, пока совсем не обмяк. Тогда Испанская Дрочилка встала, бегло поправилась и сказала:

– Ты должен мне как минимум один оргазм.

Она вызвала себе такси, а я побрезговал в таком виде возвращаться домой. Я разделся до трусов и зашел окунуться в Москву-реку. Вода как будто слегка пахла нефтью и старой помойкой, но это все же было лучше, чем тот запах, который я собирался смыть с себя.

Орлович нашелся спустя два дня.

Объявился режиссер Рома и сказал, что нужно переозвучить одну сцену со мной. На этот раз пришлось ехать на какую-то модную студию звукозаписи, она находилась недалеко от «Речного вокзала», не самое удобное и близкое место, но внутри все выглядело очень дорого. Я увидел живого чиновника и бизнесмена, владельца бургерной «Блэкстар» и исполнителя рэпа по имени Тимати в коридоре, а также группировку из его ближних подданных. Рома ждал меня на диванчике в комнате отдыха, где был чай, печенье и даже небольшой бар.

– Ты че так рано? – сказал Рома. – Хочешь выпить?

– Как ты догадался. Очень хочу. Я видел Тимати.

Рома махнул рукой и показал язык. У меня всегда с собой был ноутбук в те дни, так как я только закончил монтировать «Русский лес» и старался получить как можно больше критики. Буквально пару дней назад мы снимали надтитровую – последнюю – сцену, в которой Секси неловко кувыркается с плотной малышкой восемнадцати лет на диване у меня дома.

– Давай скорее посмотрим мое кино, – сказал я.

Рома налил нам, и мы сели на диванчик, как парочка. Уставились в мой макинтош. Боковым зрением я внимательно следил за каждой реакцией Ромы. Старался не пропускать моментов, где он потеряет интерес. Звук пока был черновой, но в принципе все было понятно. Где-то на седьмой минуте он неуверенно засмеялся:

– Поздравляю, – сказал Рома. – Единственная хорошая сцена.

Я наблюдал за своей игрой, за игрой Секси. Секси, конечно, странно смотрелся. Когда он пытался сказать что-то эмоциональное, его лицо кривила легкая ухмылка. Он был слишком мягок, но в то же время и красив. Почему-то он так хорошо попал в меня (в персонаж Е. Алехин) в тизере, но здесь, в серии, все было мимо. Я не нашел слов для него, не смог объяснить ему задачу, провалился как режиссер.

– Черт, – сказал Рома. – Я когда-нибудь тебя сниму в роли гея с этой бородкой.

– Надеюсь, что снимешь. Но я уже что-то в эту сторону играю сейчас в одном фильме.

– Че за режиссер?

– Ты не знаешь. Он с курсов, дебютант. Борис Гуц.

– Не знаю, да.

Сам я смотрелся неплохо. В принципе, с ролью придурковатого издателя я справился. Много знакомых хороших и не очень актеров, любителей и профессионалов появилось в моем фильме. Конечно, и Орлович был. Даже музыкант Феликс Бондарев в эпизоде. Даже великий писатель Роман Сенчин в роли самого себя. Но ничто не спасало фильм, так, например, и психоделическая сцена с монологом Родиона Толочкина – поэта и музыканта – тонула и была невнятной, хотя имела огромный потенциал.

На семнадцатой минуте Рома потянулся к ноутбуку, чтобы закрыть крышку гроба с телом меня-кинорежиссера. Гроб спустили в яму, я увидел надпись «Кинематографист Е. Алехин 2006–2015» на могильной плите.

– Поздравляю, – сказал Рома. – Ты снял первый хуевый фильм. Если снимешь еще штук пять, станешь профессионалом.

– Спасибо, Роман Леонидович, – ответил я. – Вряд ли возьмусь.

Пришла Ирина С., чуть позже звукарь. Я быстро сделал то, что надо, отметил для себя, что теперь фильм и звучит, и выглядит, покрашенный и почти сведенный, очень хорошо. Посидел в чил-ауте, поднакидался халявной выпивкой. Потом Рома предложил ехать с ними на такси. Я сидел спереди, а они ругались на заднем сиденье.

– Ты дура, Иришка.

– Перестань, Рома, че ты меня унижаешь? Ты – пуп. Пуп земли.

– Да пиздец ты, не актриса. Я тебя подобрал, а ты – просто овца.

– Да, я тупая, а ты умный.

– Все верно. Алло?

Он говорил по телефону, кричал что-то продюсерам, потом продолжал ссору. Я вспомнил миф про Скорсезе, что он как-то ругался с Лайзой Миннелли, тогда своей девушкой, по телефону в гостиничном номере. Разбил телефон, спустился на улицу, позвонил ей по телефону-автомату и продолжил орать, а потом разъебал и телефон-автомат.

Зачем я в это ввязался, почему этот навязчивый бред не дает мне покоя? Зачем я пытаюсь снимать кино? Ведь я не режиссер, кино – это даже не искусство, это деньги, и власть, и умение руководить людьми, как стадом. Как столько человек вместе могут заниматься творчеством? Творчество – дело одинокое, это медитация, когда ты зарываешься глубоко и случайно откапываешь клад. У меня есть стихи, проза, я могу представить сцену, а потом увидеть ее во сне, как делал Газданов. Я бы мог всю силу направить в роман, написать его хорошо и быстро, но я растратил на какую-то дичь.

Мы застряли в пробке. Не в силах больше слушать, как Рома и Ирина ругаются, я решил ехать на метро. Там я почувствовал что-то, удар в сердце, пока стоял на эскалаторе. Я побежал вниз, неуклюже задев кого-то.

– Извините, пожалуйста!

– Под ноги смотри, молодой человек!

Я знал, что Даши не будет дома, знал, что она собирается уйти, чувствовал это на протяжении недели. В квартире было тихо, дверь балкона приоткрыта. Дашиных вещей не было. Я зашел на кухню, выпил стакан воды, потом вернулся в комнату. Лег на широкий матрас, на котором мы спали. Засунул руку под него, достал Дашины трусы «Пума». Положил их себе на лицо. Я просто спрятал их, когда почувствовал, что она может уйти. Для меня не было ничего сексуальнее этих розовых хлопчатобумажных трусиков с серой каемкой-резинкой и черной надписью «Пума». В начале знакомства, когда еще путешествовали в туре, кажется в Курске, мы пошли вместе в «Спортмастер» и там купили трусы и носки. После этого был очень страстный и тихий секс под храпение Эдуарда на вписке. Помню, как Даша стояла на балконе, курила в футболке и этих трусах, а я гладил ее зад через них. Несколько часов я лежал, тычась в трусы лицом, плакал в них, кутался в одеяло, ждал, когда боль стихнет.

Ушла, она ушла.

Вместо такси – карета скорой помощи. Уже поздний вечер, стемнело. Температура близка к нулю, скоро зима. Со мной два конвоира, крепкие парни на несколько лет младше меня. Даже не понимаю, что это за аэропорт. Выгружаемся на какой-то специальной стоянке, никогда тут не был. Холодно, на мне легкая курточка. Мои зимние вещи остались в Волгограде у Даши. Проходим в зал, потом через отделение полиции, минуя общую очередь, – в зону посадки. Скорее всего, Домодедово, вроде оттуда летает ночной самолет до Кемерова. Я что-то не могу вспомнить точно. Может быть, Шереметьево. Врачи сильно испортили мне память, какие только миксы из таблеток я не принимал. Принимал. Настроение. Настроение ровное, спокойное, я как пес – просто наблюдаю, дышу, принюхиваюсь. Возможно, условия будут жесткими. Я смотрю на пухлые губы одного из конвоиров.

– Мой друг настолько потерял голову из-за девчонки, что сосался с парнем на пикнике журнала «Афиша», представляете?

Первый не отвечает. Тогда я поворачиваюсь ко второму:

– Вы не читали раннего Лимонова?

– Че ты побеседовать решил?

Сели под табло, скоро загрузимся в самолет.

– Скучаешь по дому? – спрашивает первый.

– Да я бы лучше в Москве выписался.

– Может, и лучше. Но нам тоже работа нужна. – Больше первый говорить не будет.

Зато второй вдруг решает ответить:

– Читал книгу «Палач».

– А, ну это скорее проходная книга, на мой вкус. А в первом романе он описывает отчаяние от утраченной любви. Герой начинает сосать хуй негру, чтобы заглушить боль. Мне интересно, придумал это Лимонов или на самом деле отсосал? Мне нравится такой миф: что он жил в психозе и даже сам не знает, было ли это в его голове. Но, конечно, было, все, что было в психозе, это реальность.

– А как он потом в тюрьме сидел? Он же сидел? После такой книги? – второй конвоир оживился.

– Ну он же уже в почтенном возрасте был… Наверное, если бы в юности сел, то пришлось бы отвечать за написанное.

В толпе пассажиров продвигаемся в автобус. Нас пропускают вне очереди. Первый идет по трапу передо мной, у него мои документы, второй – за мной. Проходим вглубь по салону, и я оказываюсь на сиденье между ними.

– Как думаете? Что страшнее: психушка или тюрьма?

– Смотря какая дурка, – говорит второй.

– Смотря какая тюрьма, – соглашаюсь я.

Самолет взлетает, я начинаю усиленно зевать, чтобы не закладывало уши. Здорово, повидаюсь с отцом. Но хотелось бы быть с женой. Не замечаю, как засыпаю. Меня будят, когда разносят еду:

– Вам рыбу или курицу, молодой человек?

Я выбираю курицу, так как конвоиры взяли ее. Спрашиваю:

– Хотите, мужчины? Готов поделиться курицей. Я просто стараюсь не есть мясное. Вообще, я веган.

– Да ешь, – отвечает первый. – Выйдешь, вернешься к диете.

Чтобы не испортить ему настроение, я ем курицу. Ладно, курица не свинья, математике ее не научишь, думаю я. Вот так становятся фашистами. Но первый конвоир не поскупился на реплику, я не могу его ослушаться.

– Вот так и становятся фашистами, – произношу вслух. – За компанию, из покорности.

Мужчины едят, они не отвечают мне.

Раннее утро. Мне выдают пижаму. Отделение облезлое, старое. Затхлый запах, сразу понятно, что мы в провинции. Сонная санитарка оформляет бумаги. Санитар – престарелый здоровячок – наблюдает за мной на всякий случай. За окном еще черным-черно. Конвоиры расписываются, пожимают мне руку.

– Удачи, – говорит второй.

– А у вас будет отсыпной? Когда вы в Москву?

– Завтра утром. Пока!

– Пока!

Эта палата очень большая. Здесь временно проживает примерно пятьдесят человек. У них как раз подъем. Кто-то уже оделся, топчется у кровати, кто-то еще лежит, кто-то стонет, кто-то бормочет. Казарма сумасшедших (и не только) мужчин, здесь же лежат подростки. Меня подводят к свободной койке. С собой у меня тетрадка, ручка, зубная щетка, паста, дезодорант, книга «Дом на краю света». Ванные принадлежности забирают, остальное вроде можно держать в палате. Я кладу пожитки на одеяло.

– Ручку пока нельзя, – говорит санитар, замечая ее. Забирает и выходит.

Тут же какой-то парень хватает мою книгу.

– Можно? Я быстро прочитаю.

– Конечно, читай.

Вроде выглядит он нормально. На секунду я пугаюсь: а вдруг ему не понравится, что там есть описание гомосексуальной ебли? Да какая разница, я же не на зоне. Автор книги – не я. Да и там вроде бы это не очень живописно описано, на такое не задрочишь при всем желании.

На обеде я оказываюсь за столом практически с одними подростками. Некоторые из них выглядят совсем неадекватно, некоторые не могут даже нормально говорить. Тарелки и ложки из мягкого металла, кажется, алюминиевые. Сам чувствую себя как подросток в детской тюрьме. Машинально отделяю куски печени от гречки. Пиздюк рядом замечает, у него уже пустая тарелка.

– Ты это не хочешь? Отдай мне.

Протягиваю тарелку, чтобы он взял себе печень:

– Лови.

Коридор неудобный, извилистый. Мой друг работает заместителем у губернатора Тулеева, я звонил ему и спрашивал, может ли он помочь. Я должен был миновать этот этаж. Странно, что ко мне не приходит отец. Похоже, мой московский врач ему не позвонил и не предупредил, наплевав на мое отправление. Мне сегодня телефон никто не выдавал. Так и шатаюсь до ночи по углам. Палата – коридор – туалет. На ночь выпиваю таблетки.

Просыпаюсь в поту и с головокружением. В темноте рядом стонет связанный мужик. Встаю и выхожу поссать. Иду мимо тел: храпят, шевелятся, бормочут в полусне. Чистилище.

– А ты куда? – говорит мне дежурный.

– В туалет.

– Зачем?

– Поссать. Как это зачем?

– На первый раз прощаю. Но ночью нельзя.

– Как это?

– Так это. Еще раз встанешь, свяжем нахуй.

Он повторяет уже сам себе, как бы конспектируя, уже без агрессии:

– Поссать… Ночью нельзя… Свяжем…

Умываюсь в туалете, немного смотрю через решетку на улицу. В свете фонаря падает снег. Здесь уже совсем зима.

В Москву приехал Лео. Я позвал его посмотреть мою пилотную серию. Он прошел на кухню, я открыл нам по сидру и сказал:

– Вообще-то, я уже не могу тут находиться и не хочу смотреть эту чепуху. По уровню и качеству получилось что-то вроде твоего первого фильма.

– Это какой ты считаешь первым?

– Тот самый. «Погладь мои волосы! Погладь…»

– Понял, спасибо. Давай посмотрим, не кокетничай, – сказал Лео.

– Я тебя предупреждал.

Я притащил ноутбук. Мы посмотрели где-то половину, а потом была сцена, где герою мерещились женские зады. И я увидел Дашину попу в трусиках, ее актерский дебют. Вот здесь, в паре метров от меня, она лежала прямо на этой кровати в этой проклятой квартире.

– Блять, надо вырезать это, – сказал я и захлопнул свой мак.

– Ты чего? – спросил Лео.

– Она то приходит, то уходит. Но, мне кажется, больше не вернется, – сказал я, чуть не плача. – Прости. Просто черной пиздой накрывает, и все, привет.

– Пойдем, я тебя угощу пивом с сидром, – сказал Лео.

– То есть пока.

– Ты о чем?

– Не «привет», а «пока». Это я себе, похоже.

Мы спустились на улицу, но день был прохладный. Поэтому мы засели в «Сабвее» и принялись пить темный «Козел». Просто болтали, вспоминали былое. Лео пытался отвлечь меня. В какой-то момент вспомнили Сигиту, она теперь была замужем за Ваней, близким другом Лео, соавтором многих проектов. Я был очень благодарен Лео до сих пор за то, что он принимал мою сторону, когда Сигита уходила, и даже на время переставал общаться с Ваней.

– Я ничего не забыл. Помню, что ты был на моей стороне. Иначе бы я уже написал роман о том, какой ты бездарный режиссер.

– Ну да, пиши. После нашей поездки в Индию меньшего от тебя не жду, – улыбнулся Лео.

– Ничего страшного. Каждый вынес то, что вынес.

Потом меня понесло. Я говорил, что невозможно разлюбить бабу. Оказывается, все эти годы я любил Сигиту, даже Оксана не помогла. Только встретив Дашу, бабу, которая пахла лучше для меня и под которую мой мозг подстроил все свои гипотезы и все свои философские наработки, только новой наркотой я смог заглушить бесконечный отходняк. А теперь мне пиздец.

– Нормально, – сказал Лео. – Вы с Костей как два поэта Серебряного века. Каждому нужна баба, с которой невозможно быть.

– На которую ты смотришь из темноты, как пес.

– Примерно так, – согласился он.

– Мне пиздец. Я часто думал: как плохо, что я не дал Ване пиздюлей, когда он приходил. Он сам пришел ко мне в руки, жирненький и слабый. Но я не бью по лицу, не могу. Потом думал: как хорошо, что я не распустил руки! А потом опять менял мнение. А потом думал: как хорошо, что Сигите нашелся нормальный парень, потому что мы оба с ней не в себе. Она бы ехала крышей, и я с ней заодно, и что это был бы за брак? Два калеки в открытом море на резиновой дырявой лодке? С Ваней ей точно лучше. Бабы – это не мое.

Вдруг Лео заплакал. Я никогда его не видел хныкающим.

– Ты чего, братан?

– Да ничего. От любви большой.

Он сидел за столом в «Сабвее», перед нами подносы от этих дурацких невкусных роллов, алюминиевые банки, тут же сидели какие-то работяги малых народностей, а Лео, этот смуглый здоровяк интеллектуал, впервые плакал при мне.

– Ты чего, братан? Свою бабу вспомнил?

– Да нет, просто ты меня растрогал, говнюк.

На нем была та же курточка, в которой он прыгал на скутер индийскими ночами, а до этого, еще осенью, снимался в ней у меня в клипе на песню «пролог». Настоящий честный художник, Лео, написавший пару хороших книг, которому так же, как и мне, не далась профессия «кинорежиссер».

– Пойдем есть осетинские пироги? – спросил я.

Мы вышли из «Сабвея», взялись за руки, как азиатские подростки, и пошли к осетинам, раскачивая наш двойной кулак, борясь с жестокой реальностью.

Там был пирог с картофелем – по вегану, и еще был пирог с капустой по вегану, но вот если хочешь шпината – тебе нужно было есть сыр. Я взял по два куска: для Лео с капустой и со шпинатом, а себе с капустой и с картофелем. С собой у меня был фотоаппарат, и мы записали на него видеообращение к Гайто Газданову.

Мы пили ром и уговаривали его, великого классика, заняться какой-то ерундой, разработать меню для кафе на станции «Тульская».

– Скажи своим осетинам! – просил я. – Дорогой Гайто! Я читаю и перечитываю твои книги. Но и ты помоги! Скажи своим ребятам, что нужен, да, Лео?

– Да, Гайто. Старик, нам очень нужен, в особенности этому парню, Жуке. Он переживает тяжелые времена, и твои осетины должны приготовить веганский пирог со шпинатом для него.

– Очень нужен пирог со шпинатом, но без сыра! Гайто! Я прочитал даже твой сентиментальный роман «Эвелина и ее друзья», помоги же мне! Я больше никого не знаю, кто бы прочел эту книгу. А у меня вышло даже получить удовольствие.

Потом в кафе начался странный корпоратив. Люди в деловых костюмах читали поздравительные стихи в микрофон. Я был уже пьян, ничего не понимал. Мы притихли и слушали. Это напоминало сценку из московского Линча, такие у них были безумные и одухотворенные лица. Стихи были очень плохие.

– Каждому поэту нужна тьма, из которой он будет смотреть на бабу, – напомнил мне Лео и подмигнул.

Ночью нужно было ехать в Петербург.

Максим Тесли встретил меня на Московском вокзале. Он был уже слегка подвыпивший с утра, и настроение у него было прекрасное.

– Алехин! – заорал Максим Тесли. – Я тебя вылечу от любой хандры.

Денег у меня почти не было, но он сказал:

– Если ушла баба, найдем на что бухать!

Мы пили вино и виски, я целовал у него дома каждый сантиметр ковра и говорил:

– Это моя Дашечка, моя писечка. Ты не представляешь, как я ее люблю.

Он смеялся, наливал мне еще. Я целовал обои, кресло, диван, ползал по полу, лизал его. Старая квартира недалеко от Сенной площади, она пахла особой петербургской гнилью.

– Деньги скоро закончатся. Но сегодня ночью у меня концерт «Щенков» в «Зале ожидания»! Заработаю еще шесть ка!

– Чтоб до этого дожить, щас у кого-нибудь попросим.

Я сфотографировал свою карточку и выложил вконтакте пост о том, что мне нужно напиться в кал и пусть любители унылого репа не скупятся на донаты. Так мы заработали немного.

– Может, и потрахаться так вырубишь? – предложил Максим.

Какое-то время назад он расстался с бабой и теперь вел достаточно разгульную жизнь.

Но я сказал:

– Не могу изменять ей. Даже если она сейчас в постели с другим.

Я продолжил целовать плинтус.

– Понятно, понятно, понятно! – сказал Максим Тесли. – Писечку свою целует! Великий человек!

Ночью мы оказались в клубе «Зал ожидания», лучшая концертная площадка в Петербурге, в которой я бывал. Помню, здесь, в гримерке, я гладил спящую пьяную Оксану, которая была виджеем на одном из наших концертов. Пару лет назад у меня еще была надежда. Теперь сидел в углу на диване и плакал. Феликс Бондарев узнал меня и спросил:

– Что с тобой, друг? Ты на кого обиделся?

– Не обращай внимания на меня.

– Сложно не обращать. Сидит тут, плачет. Мужчина вроде взрослый.

Там было несколько групп. Люди кричали, выпивали, музыка играла. Шоу было в разгаре. Фестиваль в честь Хэллоуина устраивал Александр Ионов – главный сатанист русскоязычного шоу-бизнеса. Феликс был с какой-то девчонкой, он ей махнул рукой и сказал:

– Подлечи этого мальчика, пожалуйста.

Девчонка пожала мне руку, мою вялую кисть, потянула на себя, чтобы я встал, и сказала:

– Я Маша. Пойдем.

Она завела меня в уборную здесь же, в гримерке. Я подумал, что она собирается отсосать мне, с сомнением взялся за ширинку и сказал:

– Тут будет не очень удобно.

Девчонка внимательно посмотрела на меня:

– Какого ты обо мне мнения?

Она захлопнула крышку унитаза, протерла ее влажной салфеткой, потом чистым сухим платком и рассыпала порошок.

– Никогда не нюхал, – сообщил я.

– Пришло время.

Я сел в душевую кабину, а голову положил на бачок и хорошенько разнюхался. После этого вышел, выпил пару рюмок водки. Феликс смеялся:

– Посмотрите, ожил! Ожил, а то плакал тут, как обдроченный!

– Алехин! – заорал Максим Тесли. – Пошли, это твой звездный час!

Тогда Феликс еще не рубил на гитаре, а просто ставил музыку с ноутбука, пританцовывал и размахивал своими громадными руками, пока Максим Тесли с микрофоном бегал по сцене. На этот раз я прыгал вместе с ними. Выглядели они очень жутко. Феликс в кожаной косухе и шляпе, а также в каких-то уебищных ковбойских ботинках. Максим со вспухшей рожей, в настолько узких штанах, что сквозь них видно было и телефон в его кармане, и ключи, и половой хуй. Одну песню я знал наизусть и начал орать:

– Это, наверное, из-за того «егермайстера»! И, наверное, из-за того порошка! Который я ебашил из чувства мести! Пока ждал! Твоего! Звонка!..

У Максима Тесли было несколько проектов, но в этом альбоме он неожиданно раскрылся. Прежде его музыка меня не цепляла, но в двадцать девять он ушел от своей мещанки, с которой прожил несколько лет, пережил роковую интрижку, хорошенько поторчал на дешевой наркоте и написал несколько превосходных песен. К счастью, Феликс был рядом, он нарезал очень кайфовых коллажей из старого пост-панка, и вышла дебютная пластинка «Щенков» под названием «Лучшее – враг хорошего». Я подошел к краю сцены и увидел бабу, которая тянула ко мне руки. Я затащил ее на сцену, стал сосаться с ней, прыгать, тереться о нее. Это была Юлана, художница, которая оформляет уже третью книгу «Рутины». Привет, детк, каково это – увидеть здесь свое изображение, примитивно намалеванное моими руками старого дурака? Откуда-то пришел охранник, вышел прямо на сцену и проорал мне, перекрикивая музло:

– Так нельзя! Спускайся в зал!

Мы спрыгнули со сцены и продолжили плясать в толпе. Потом я оказался с ней в туалете, в котором нюхал нечто полчаса назад. Сначала, кажется, нырнул ей в пилотку, а потом запихал член в рот. Я поймал свое отражение в зеркале, на меня смотрел не я, а какой-то мелкий бес. Вернее даже сказать – черт. Я схватил Юлану за голову и потянул на себя. Из глаз хлынули слезы:

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Зачем ты это делаешь? Ты же молодая, хорошая девочка. Зачем тебе хуй больного дяди?

Я уселся на пол и плакал. Юлана меня утешала, гладила по голове, как мамочка, говорила, что все будет хорошо. Потом я взял ключи у Максима Тесли, и мы поехали к нему. Я несколько часов трахал ее на полу. Мне мерещилось, что Даша стоит над нами, я оживил ее призрак своими поцелуями.

– Я буду говорить, что ты Даша, – сказал я.

– Главное, чтобы ты кончил, – сказала Юлана.

Она напоминала героиню из мексиканской мыльной оперы. Странный такой голос, как будто слегка зажевало пленку, сексуальный акцент, таким он мне казался. Темные волосы, недлинные, слегка волнистые.

– Откуда ты?

– Откуда я здесь?

– Из какого города?

– Из Белгорода, – «бе» звучало как «бэ».

– Бэ, – сказал я. – Над нами стоит моя баба сейчас. Я насилую ее.

– Хорошо. Кончи, пожалуйста, на меня.

Потом пришел он.

– Я хочу с вами! – орал Максим Тесли.

Отталкивал его.

Максим Тесли прыгал над нами в темноте, пытался достать свой член, ухватить Юлану за сиську.

– Люблю маленькие сиськи маленьких девочек!

Я взял покрывало, и мы, голые, перебрались в ванную. Бросили подстилку, но все равно я стер все колени о кафель. Это продолжалось долго, мы все были в поту, с моей головы текло ручьем. Юлана вцепилась в мои волосы, шептала что-то ласковое на ухо. Со стоном кончил на грудь, реальность покрылась черными пятнами, как сигаретными ожогами. Я провалился в глубокий сон прямо на полу ванной. С утра Юланы не было, а меня разбудил стук соседа Максима Тесли, который хотел в туалет. Я зашел в комнату.

– А где та баба? – спросил я.

– Какая та баба? Ты был один вроде, – ответил Максим Тесли.

– Давай восстановим хронологию.

– Давай.

Мы выпили по пиву. Я рассказал свою версию.

– Не, когда я пришел, ты был один. Вроде в туалете с кем-то трахался в «Зале», я не помню. А так я бы тебе не дал ключи. У меня же нельзя. Это моя крепость. Посмотри на эти стихи на стенах! Это же интеллигентное место.

– А чем Феликс меня нанюхал, не в курсе? Спидами?

– Боюсь, что это был героин с кокаином, – беспечно ответил Максим Тесли. – А может, и нет, не бери в голову.

– Ну да, мне нужен наркотик, который бы был сильнее Даши.

– Ой, только не надо про ее писечку! – засмеялся он.

Мы пили несколько дней. Потом, наконец, немного протрезвели. Феликс нехотя приехал заняться со мной музыкой.

Я отслушивал все его демки, пока не наткнулся на гениальный и очень мрачный набросок.

– Это то, что нужно, – сказал я.

Мы взяли пивка и попробовали его покрутить. Я попросил немного изменить размер, добавить безумия, сделать пару эффектов. Чтобы кое-где мелодия слетала с колеи, играла мимо основного мотива. Энтузиазма у Феликса было немного, и тогда я сказал:

– Слушай, если ты спродюсируешь мне альбом, я буду делиться с тобой поровну.

– Как это? – оживился он.

– Так. Будешь получать за концерт столько же, сколько я и Костя. Возьму играть с нами.

– Смотри, Алехин тебя раскусил! У него знаешь, какое прозвище? – радостно сказал Максим Тесли и разлил. – Феликс «Денег Нет Вообще» Бондарев!

– Денег нет вообще, – согласился Феликс.

– Будут.

Он тут же включился в работу. Мы покрутили предварительную версию и договорились, что скоро Феликс приедет в Москву работать над черновиками для нового альбома макулатуры. Первым синглом стала песня «вальтер», где я прочел нараспев, почти спел:

проживаю жизнь не снимая повязки для сна

простыни мыло и кожа теперь названы твоим именем

меня повсюду сопровождаешь как невозможная жена

во все гостевые списки клубов и хостелов вписана

Теперь я живу в отдельной палате. Оказывается, я все-таки созвонился со своим другом Алексеем перед тем, как меня этапировали. Совсем этого не помню. Хотя иногда мне кажется, что помню. Как такое бывает? Папа мне сказал, отец сказал, что было, да, созвонился. Друг Алексей работает заместителем Амана Тулеева. Кажется, я уже в сотый раз это рассказываю. Алексей сделал так, чтобы я не затерялся среди рядовых сумасшедших, – все-таки я писатель, звучный голос Кузбасса, хоть и давно не живу на малой родине. Один звонок Алексея спас меня. Иначе путь был бы сложнее. У меня есть отдельный туалет, стол, кровать, окно. Все ветхое и старое, но чистое. На столе лежит тетрадка, ручка, плеер. Один минус моего положения в том, что в мою туалетную комнату постоянно кто-то заходит, чтобы сварить там чифирь, спрятать что-то, побыть в одиночестве или, реже, подрочить. К счастью, под препаратами дрочить не очень хочется. Условия у меня намного лучше, чем если бы лежал в обычной палате.

Целыми днями хожу по коридору. Таких, как я, не очень много, к моему удивлению. Большинство людей просто лежат в постелях между приемами пищи. В постоянном марафоне только трое: я, Саша из столовой и Саша-святой. Саша из столовой рассказывает мне такое, пока мы гуляем напротив окон:

– Я по-настоящему вижу чертей. Видишь мои руки? Я хотел убить себя, не в шутку. Не хотел, чтобы они забрали меня. Думаю, что здесь и останусь.

– Нормально. У тебя хотя бы работа есть.

– Да, столовая – лучшее место.

Саша-святой говорит:

– Я видел свое будущее. Мне предстоит исцелять людей. Я знаю это. Хуйня, что я грабитель и дурак.

– Может быть, это один из вариантов будущего? Вот ты зря нюхал клей вчера.

– Да, зря. Но я справлюсь с собой.

Мы какое-то время ходим молча, потом он говорит:

– К тебе же ходит мужик. Батя твой? Отчим?

– Отец, да.

– Попроси его купить мне крестик? Я отдам. Тут, на территории, есть часовня. Там они стоят по тридцать рублей. Пожалуйста.

– Окей, братан. Клей не нюхай.

Устаю ходить. Захожу в палату, сидеть тяжело, но я пытаюсь. Пишу стихи. Пару строк нужно написать, каждые несколько часов заставляю себя. Почему-то мозг как будто утратил эту способность. У меня есть музыка в плеере, которую я делал с Никитой «Тиссераном» Моисеенко. Музыка хорошая. Но ничего не получается, от нейролептиков я лишился этого дара. А может быть, просто он где-то спит, может быть, мой талант сейчас в коме и станет сильнее, когда проснется. Сейчас важно другое – выбраться отсюда. Вернуть жену. Стараюсь не думать о ней, что будет, то и будет. Включаю аудиокнигу, это роман «Сто лет одиночества». Оказывается, не такая мощная книга, как я думал. Читал ее еще в десятом классе. В те поры я впервые выступал с репом, даже с «рэпом» – до знакомства с Костей мой мозг изобретал довольно пошлый попсовый рэп. Двухтысячный год, осень.

– Иди к психологу, – говорит санитарка, приоткрыв дверь. – Тебя ожидают.

Мне дают бумагу, надо пройти тест. Сажусь в своей палате, заполняю. Там очень много вопросов, но они очень простые. Люблю ли я читать научную литературу, хороший ли у меня аппетит. Я чувствую некоторую сложность: с одной стороны, как будто могу ответить и «да», и «нет», но все же каждый раз есть хотя бы один градус, на который можно сместиться, чтобы выбрать единственно верный ответ. У меня получается ответить на 566 вопросов не отрываясь. В голове не остается ничего. Вот бы найти такую работу, подумал я. Целыми днями отвечал бы на эти нелепые вопросы.

Возвращаюсь к психологу. Это добрая тетя, ей чуть за пятьдесят.

– Как ты так быстро?

Она берет мою бумагу и кладет ее в сканер. Тут вся техника с девяностых годов, она издает звуки, от которых мне хорошо. Ностальгия. Тетя-психолог распечатывает бумагу с результатами теста.

– Смотри, – говорит она. – У нас есть проблемы. Получился идеальный треугольник.

– А в чем проблема?

– Я за двадцать лет ни разу такого не видела.

– А чем плох треугольник?

– Не знаю, плох ли сам треугольник. Но тебе явно не хорошо. Думаю, у тебя некоторые проблемы с логикой.

– Ответил нелогично?

– Логично. Слишком логично, даже страшно. Тебе знакомо значение слова «компромисс»?

– Я писатель. Конечно, в моем лексиконе есть такое слово.

Она вздыхает, говорит, что обсудит мои результаты с лечащим врачом. Мне же сейчас предлагает идти на ужин.

Сквозь сон услышал голос Лёджика:

– Ха-ха, Жука, у тебя встал.

Лёджик дернул меня за плечо. Я не хотел отпускать сон, он был грустный, но там должен был состояться секс. Во сне я был взрослый и девчонка со странным именем или псевдонимом с первого взгляда решила мне отдаться.

– Что случилось?

– Че стоит-то? Снилось, что дрочишь?

– Взял бы да помог другу, – я мотнул вверх заключенным в джинсы стояком. Лёджик засмеялся и отпрянул.

Выходит, я уснул прямо на берегу реки, лежа на спине, накрыв глаза рукой. Теперь ко мне медленно возвращалась четкость зрения, вид на широкую реку и прибрежные деревья. Камни, сооружение водозабора, тоскливый вечер ранней осени.

– Смотри, Козырь че творит!

Наш приятель Козырь прыгал по ручью, впадающему в Томь, прямо в ботинках.

– Козырь! Там же канализация стекает! – крикнул я.

Он застыл. Посмотрел вниз и выбрался к нам. Я поправил опадающий член и поднялся на ноги. Спустился к воде, потрогал ее: уже холодная. Хотел искупаться, пройдя выше по течению, но дело рисковое, можно и простыть. Потрогал лицо. Нос у меня болел, вспух. Я аккуратно достал несколько кровавых козявок и отправил их вниз по реке. Плывите в город из нашего поселка. Сегодня я написал настоящий длинный рэп-текст, в котором унизил двух одноклассников. Они – мои идеологические враги, братья-близнецы, или «сестры Зайцевы», как мы их прозвали в честь поп-дуэта. Но не очень похожи, конечно, на сестер, хоть и фамилия такая же, – это очень высокие и жилистые любители тяжелого металла. После моего выступления на большой перемене один из них дал мне в лицо. Я упал, засмеялся, встал, решил, что не давать сдачи будет более эффектно. Ведь я и так победил. Ничего, физически как-нибудь потом расквитаюсь с дебилом. До этого я никогда не писал столько строк сразу, как же это было здорово! Все-таки я их задел по-настоящему. Один за другим, четкие, ясные, они пошли, мои рифмованные стихи. Надо запомнить этот день в сентябре девяносто восьмого. Сегодня родился я – настоящий. Через пару лет я буду выступать на фестивалях, а через пять уже, может быть, стану звездой андеграунда, как лучшие рэп-поэты, которых я недавно открыл: Грюндиг и Дельфин. Это, кажется, Дельфин сказал в интервью, что, только если пишешь, можешь назвать себе «рэпер».

Теперь я могу.

– Жук, иди сюда. Сейчас будем Козыря усыплять!

– Не надо, Лёджик! Он же безумец!

Я не понимаю, зачем Козырь позволяет это с собой делать. Но если его усыпить, он падал, умирал и рождался новым человеком. Опасным, как обезьяна-терминатор. Не понимал речь и не мог говорить, гонялся за людьми, дрался, крушил.

– Делать все равно нечего, – сказал Козырь.

Вот мы стоим в розовом свете заката. Я самый младший, мне тринадцать, а им уже по пятнадцать. Хитрый красавчик Лёджик, уже год как лишившийся девственности, вечный искатель приключений, выпивки, юбки, какой-нибудь криво лежащей вещи, чтобы ее украсть. Козырь – очкастый сухой колхозник, одновременно похожий на шахматиста или посетителя библиотек и на незаконнорожденного сына наркоманов. Он второгодник из параллели, из 8 «Б» класса.

Мне страшно. Глаза Лёджика блестят как-то нездорово, они выглядят еще безумнее, чем глаза его жертвы.

– Че, Жука, зассал?

Я пожал плечами.

– Ладно.

Мы отошли к зданию водозабора. Встали, чтобы с дороги нас не было видно. Лёджик приготовился давить на грудь, а я сел под ноги Козырю, готовый его поймать.

– Дыши! – скомандовал Лёджик.

Козырь наклонился, надавил себе на глазницы и стал глубоко дышать. Так прошло секунд тридцать, потом он резко разогнулся. Лёджик с каким-то ровным недвижимым лицом живого трупа стал давить Козырю на грудь и шею. Его ноги подкосились, Козырь упал на меня.

Я аккуратно, но с брезгливой поспешностью подхватил Козыря, уложил прямо на камни. Не хотелось его даже трогать.

– Десять, девять, восемь, – начал отсчет Лёджик.

Когда он дошел до одного, я стал бить Козыря ладонью по щекам. Оглянулся. Лёджик уже отбежал на безопасное расстояние. Я двинул за ним.

Остановились, смотрим. Козырь поднялся, теперь он как инопланетянин. Или же дьявол.

– Андрей! Козырь! Мы здесь, пошли домой!

Услышав нас, Козырь побежал в нашу сторону. Движения его были неспешные, но четкие и страшные. Ботинки хлюпают, штанины блестят сыростью. Мы припустили в гору, в сторону наших дворов. Движемся через частный сектор. Козырь мычал. Он перешел на спортивный шаг. Глаза его внимательно смотрели прямо на меня.

– Э-э-у-у.

– По-моему, он придуривается! – сказал Лёджик.

– Не хочу проверять.

Когда мы шли мимо ограды нашей училки по английскому, Козырь вдруг подошел к забору, и я увидел, как он сгибает прутья. Это невозможно, но торчащий ввысь ржавый чугунный штырь Козырь согнул очень легко. Не знаю, для чего была эта демонстрация. Может, просто вспомнил училку? Не очень приятная тетя. Теперь Козырь больше не смотрел на меня, просто шел за нами, как собака. Иногда рычал, мычал, блеял.

– Как думаешь, у него сейчас вообще компьютер работает? – спросил я.

– Мне кажется, там просто животные блюют! – сказал Лёджик испуганно. – Лесные духи, блять.

Когда мы проходили стадион, там играли в мяч – в шведку – взрослые пацаны. Один из них обратил внимание на Козыря и что-то крикнул ему. Козырь оказался в кругу любопытных гопников.

– Ребят, лучше не трогайте его, – сказал Лёджик.

– Да, его усыпили. Он с ума сошел, – подтвердил я.

Взрослые разглядывали Козыря. Он сжимал и разжимал кулаки. Должно было что-то случиться.

– Ну и хуле ты? – один подошел и пнул Козыря по жопе. Козырь поймал ногу и сжал ее. Тут же кто-то второй подбежал, толкнул Козыря. Я увидел, что он, озираясь, приходит к реальности.

Он лежал, не понимая, где он, и слезы катились по щекам.

– Стойте, мужики! Все, он пришел в себя.

– Иди на хуй отсюда, лунатик! – заорал тот, что первым пинал Козыря. Он слегка труханул.

Козырь поднялся и побежал домой. Помню, он рассказывал, что иногда приходит в себя в подъезде, а иногда уже дома. Он почти ничего не помнит, как будто проснулся, а воспоминание о самом психозе как сон, и, чтобы его запомнить, нужно сильно напрячься.

Мы шли с Лёджиком через коровники.

– Пошли коноплю натрем? – предложил он.

– Сперва я хочу, чтобы ты меня усыпил.

– Да ладно, Жук? Ты че? Козыря мало?

– Думаю, что нехорошо, что мы так поступаем с Козырем. Я тоже хочу попробовать.

Мы прошлись молча, потом я указал на разрушенный коровник.

– Там сыграем?

– Как скажешь. Но потом надо будет накуриться. Там лежит моя бутылка, в стене. Пойдем туда!

– А табак есть? Или ты хочешь чистую?

– Есть одна папироска, – он двинул пахом. – Ладно.

Лёджик достал пачку «Балканской звезды», приоткрыл, чтобы я увидел – есть две.

Две сиги. Мы поднялись по разрушенной лестнице на чердак коровника. Лёджик достал бульбулятор и спросил:

– Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

Я уже сел на корты и уставился на картофельное поле и дачные участки через дырку в стене. Сделал несколько вдохов-выдохов.

– Я знаю, кем я буду. Музыкантом. Вернее, я буду читать рэп.

– А, ну да.

– А ты?

– Я не доживу. Умру подростком, – сказал Лёджик.

Мне кажется, что он не шутил. Просто знал.

Я дышу, потом разгибаюсь. Лёджик давит мне на грудь. Я смотрю ему в глаза и вспоминаю, что он уже мертв. Иногда он приходит, мне становится страшно, но потом я вспоминаю, что бояться в общем и нечего, просто очередное воспоминание, просто один день из прошлой жизни. Я падаю в его объятия, слышу стук колес поезда. Чувствую свои слюни на наволочке, пот, сочащийся с головы. Ноги упираются в стену. Я еду в купейном вагоне, который пьяно покачивается, гипнотизируя меня. Очень жарко.

В горле пересохло, и все лицо было в слизи. Я резко дернул конечностями и застонал, выпадая из липкого сна, как из вагины. Михаил Енотов мирно спал под донормилом на соседней с моей верхней полке. Тускло светила ночная лампочка. Я спустился в свои веганские ботинки «Нэйтив», нижние места были свободны. Вышел в коридор. Посмотрел на градусник под часами: тридцать два. Неудивительно, что я чувствую себя, будто вот-вот сдохну. Раннее утро, за окном поезда тьма, у меня одышка, как у жирдяя, и полная голова сахарной ваты. Прошел по старому унылому коврику в туалет. Помочился, открыл форточку. Сразу шибануло морозом, за окном – минус двадцать, кайф, кислород. Закрывать не стал, вытер лицо бумажным полотенцем, напоминающим дешевую туалетную бумагу, вышел обратно в коридор и постучал проводнице.

– Простите. Тридцать два градуса в салоне. Можно вырубить печку?

Она не отвечала. Постучал еще, настойчивее.

– Пожалуйста, выключите печь. Мне плохо. Здесь дышать нечем.

– Хочешь замерзнуть? – проворчала она оттуда.

– Воды хоть можно купить?

– Я принесу. Какое место?

Залез обратно на полку, попробовал расслабиться. Какие-то образы плыли перед глазами, вспоминал сон, было не по себе. Проводница открыла дверь и протянула мне воду – была только с газом. Я сразу выпил бутылку, отчего моментально вспотел еще сильнее, плюс меня немного вспучило. Разделся до трусов, так и лежал. Даже стянул их до колен и залупил член. Ночь на курорте, ад среди зимы.

Мы вышли в населенном пункте Тайга. Михаил Енотов выглядел хорошо, успокаивающее, жара ему нипочем. В этом туре пока все у нас шло гладко, концерты проходили отлично, денег мы зарабатывали больше, чем ожидали, не ругались и не косячили. Я как в отпуск от самого себя поехал. Скучал, конечно, по Даше, ее не хватало. Только она вернулась ко мне, как пришлось расстаться на полтора месяца.

– Свежо, – сказал Михаил Енотов, выдыхая густой белый пар.

– Туда, – махнул я.

Мы нашли пританцовывающего от мороза таксиста.

– До Кемерово у нас два рубля стоит, – сказал он.

– Есть два рубля? – усмехнулся я.

– Найдем, – сказал Михаил Енотов и сделал вид, что ищет в карманах мелочь.

– Э-э-э, – протянул таксист.

– Все нормально, едем, – сказал я.

Убрал чемодан книг в багажник. Я сел спереди, чтобы не укачало. Михаил Енотов, кажется, дремал сзади. Я достал свой Panasonic GH4, который смог себе позволить после новогоднего тура макулатуры, – стал снимать дорогу. Как же я полюбил этот аппарат, каждый раз, доставая его из рюкзака, внутренне содрогался от мыслей о других камерах, которыми пользовался. Неудобные и убогие. В этом туре я начал нащупывать что-то свое. Мне нравилось доставать камеру и просто снимать, без всякого сюжета, пейзажи, говорящих людей, организаторов, квартиры, наших поклонников, городские виды. А потом отбирать какие-то кадры, быстро монтировать, выгружать в сеть и не пересматривать. Это было лучше игрового кино для меня.

– О, че это? – спросил таксист.

– Видео снимаю.

– Видео снимаешь? Сними меня.

Повернул камеру на таксиста.

– Едем в Кемерово, блять! – важно сказал он и призадумался. – А че говорить?

– В принципе, уже неплохо.

Потом я снимал въезд в родной город, а вернее, в пригород. Снимал, как отец водит Михаила Енотова по участку, заводит в стайку и показывает ему кур, коз, кроликов, рассказывает свои истории. Что-то про знакомого мужика, который был вегетарианцем, но тут ему пришлось заниматься сельским хозяйством – разводить скот. Я был рад, что наконец Михаил Енотов побывал у меня дома, ведь сам я гостил у него в Казани несколько раз. Теперь он увидел моего отца, мачеху, поел их еды.

– Ты же ешь мясо, яйца? А то этот у нас даже молоко козье не пьет, – сказал отец на кухне.

– Лучше уж своих ссак выпью, – не растерялся я.

Очень не люблю вкус животного молока, даже без привязки к этическим соображениям. Мне кажется, если взрослый человек пьет этот напиток, – либо он недоразвит, либо извращенец. Так я и сказал.

– Мне так не кажется, я попробую, – сказал Михаил Енотов, пожав плечами.

Я оставил его у себя дома, а сам поехал к деду с бабушкой в Кировский район. Обнялся с ними. Всегда рад видеть бабушку, посидеть с ней, даже несмотря на то, что она уже плохо слышит и почти ничего не видит. Приходится орать ей на ухо. Мне нравится говорить с ней о жизни и даже о своих девчонках. Каждый раз с теплом вспоминаю случай, когда мне было тринадцать и бабушка постирала мои джинсы, в кармане которых были фотокарточки голых женщин, вырезанные из мужского журнала. С утра вышел на кухню, а мятые от стирки листочки сушились на батарее.

– Прости, я случайно твоих девчонок постирала!

Я очень смутился и сказал:

– Нашел журнал у трудовика. Они мне понравились.

Бабушка посмотрела на меня. Она понимала, чем я занимаюсь с этими девчатами, но ее это совсем не смущало. Бабушка такое не порицала, а дед бы, конечно, заворчал.

Она лишь рукой махнула.

– Спасибо, – сказал я и спрятал их, пока дед не заметил.

Но, к сожалению, в такие короткие визиты, как сейчас, удается поговорить только с дедом. Строгий, занудный, лысый дед. Обиженный, но, наверное, четкий мужик. С ним надо сыграть партию-другую в нарды. Мне кажется, я совсем плохо его понимаю, не знаю, как с ним себя вести.

– Расскажи все деду, а он мне потом, – крикнула бабушка.

Пока мы играли в нарды, дед спрашивал.

– На квартиру так и не копишь?

– Нет, дед. Квартира мне не нужна. Не знаю, где буду жить дальше.

– А на жизнь зарабатываешь чем?

– Сейчас вот книгами, музыкой. В туре неожиданно удается хорошо заработать.

– Хорошо – это сколько?

– Ну вот вчера пришло двести человек в Красноярске. Вышло что-то вроде около тридцати тысяч на каждого. А еще у меня за книги тысяч десять накапало. Вообще не ожидал. Отцу хоть долг вернул.

– Сколько был должен?

– Двадцать тысяч. Я сериал летом снимал. Набрал долгов.

– И что, он взял у тебя эту двадцатку?

– Он не хотел брать. Но ты же нас знаешь. Скорее удавимся, чем долг не вернем.

Дед крякнул, как мне показалось, чуть горделиво. Хорошо воспитал сына, а тот в свою очередь внука. Так, рассказывая ему все это, проиграл партию. Обычно он играет сам с собой.

Вдруг дед спросил:

– Ну ты хоть спой мне свой рэп. Я же никогда не слышал, Игорь мне не включает. Или с телефона покажи.

– У меня обычный телефон, – ответил я. – С него ютуб не посмотришь.

Бабушка была на кухне, и я подумал: почему бы и нет? Может быть, так получится сблизиться с дедом. Я выбрал свой куплет из песни «странный парень» ночных грузчиков, он мне показался самым знаковым из того, с чем мы выступаем в нынешнем туре.

Немного отредактированная версия, актуальная стилистически для чтения сейчас. Кажется, я еще никогда так не делал, но приведу этот реп-текст здесь целиком. Нужно представить себе моего деда, как он сидел на диване, восьмидесятилетний хмурый старик, может, чуть расплывающийся, но еще очень аккуратный, не разваливающийся на части и без тени слабоумия во взгляде. Но уже и без страсти – иллюзий у него не осталось, только тоска по своей мужской силе да куча житейских советов, которые никому не нужны. Представить меня, тридцатилетнего, с четырехдневной щетиной, в узких, но не в обтяжку джинсах и вечной толстовке «Дикиз» с как бы выцветшим логотипом на груди. Стоящего у окна в Кемерове, глядя на Дворец культуры Кировского района с четвертого этажа. Морозная заснеженная улица, редкие люди в середине дня. Унылые остановки, редкие маршрутки, одинокие пассажиры. Ощущение безвременья, непонятно, восьмидесятые это, начало нулевых или нынешний, шестнадцатый год. Квартира чистая, ухоженная, скромная. Дед выключил телевизор, чтобы мне не мешал звук.

доброе утро в наше стремительное время полный бред не быть одиноким

не испытывать разочарование и безысходность слышишь раздаются звуки за окнами

это ад прикинулся городом двадцать четыре года не знаю куда деться

самим фактом существования о человек ты ссышь богу в самое сердце

люди пытаются урвать последние крохи удовольствий не потеряв лица

я произношу текст под аккомпанемент раскатов наступающего пиздеца

не убивать даже тараканов не совершать ни добра ни зла ни добра ни зла

ни с кем не разговаривать не вступать в контакт никому не смотреть в глаза

на всякий случай отказываюсь от мяса и кожи перехожу на вегу

но в каждом сантиметре пространства уже заложен ужас многообразия вселенной

странный парень этот бог почему не смог

остановиться еще после создания растений

мрачные желания страх и отвращение

вот тебе свобода пользуйся сынок

странный парень этот бог из-за любви к нам

он бросил нам на растерзание своего сына

страх и отчаяние чувство вины и бессилие

надеюсь когда-нибудь нас захватят дельфины

– Это мы пишем с православным другом Михаилом Енотовым, – добавил после некоторого молчания.

– Спасибо, что исполнил свой рэп, – сказал дед.

Он не стал комментировать, просто задумчиво смотрел в стену. Мне показалось, что мы сблизились, как еще никогда в жизни. Не думаю, что он разобрал и понял каждое слово, вряд ли для этого он достаточно подготовлен. Не припоминаю у него любви к поэзии, скорее, ему ближе более-менее внятная беллетристика с четкой моралью. Дед – моралист прежде всего, таким я его вижу, с этим я в себе борюсь. У них здесь много книг, вот – целая стена, и в основном это русская и советская классика, но поэзии почти нет. Зато есть большая энциклопедия, невероятное количество толстенных томов, я любил открывать и читать наугад эти тяжелые книги в своем детстве.

– Тебе спасибо, – сказал я. – Посижу с бабушкой.

– Да, поешь. Она постное приготовила.

Когда я уже был в коридоре, он спросил:

– А что у вас с Дашей? Так зовут твою девчонку?

– Да, Даша. Свадьба пятнадцатого апреля.

– Уже женитесь?

– Да.

Перед концертом мне стало плохо. Наверное, день слишком волнительный. Я лежал в гримерке под таблетками от давления. Может быть, дело в том, что еще не оклемался после жаркого ада, который устроила сегодняшняя проводница. Но вот удалось настроиться. Я заткнул уши аптечными берушами, и мы с Михаилом Енотовым вышли на сцену. Когда мне плохо и нужна тишина, я иногда так делаю – выступаю в берушах.

Пытался сконцентрироваться на песнях, а не на людях. Но стоило перестать бубнить свой куплет, как начинал вглядываться. Сколько их пришло: Алексей Доронгов – тулеевский зам и давний мой друг еще по филфаку, поэт Игорь Кузнецберг – кореш и собутыльник из этих же времен. Последний лирик России, как мы его называем. Он сейчас тоже стал большой шишкой – директором главного новостного ресурса в регионе. Моя родная сестра, шумная и привлекающая внимание тетенька, тамада по образованию, от нее всегда исходят мощнейшие эмоции; мой единокровный (то есть по отцу) брат Ваня; мой племянник Ромка – сын сестры. Моя бывшая девушка Лена, недавно вышедшая замуж и сейчас беременная, как мне по секрету сообщила Дарья, бывшая девушка Кости, которая тоже пришла. А также мой главный друг отрочества Миша со своей женой.

Когда мы закончим, я буду пить пиво у него в гостях, а пока надо выступать, но не потонуть в людях и воспоминаниях о них. Я вижу также среди публики одну мою бывшую любовницу Диану, которая сказала, что я похож на Коня БоДжека. А еще заметил девчонку, которая сегодня приехала из Новосибирска. Летом она чуть не отсосала у меня там, когда мы выступали с Костей. Охранник нас вышвырнул из мужского туалета…

Концерт прошел, и меня отпустило. Выпил еще пива, стало хорошо. Просто скопившийся напряг, я думал, что подыхаю. Я подписывал и продавал книги, обменивался репликами со слушателями.

Мой друг Миша, стоявший рядом, сказал:

– Интересно, что наши истории теперь в книге. Я стою рядом, а они не знают, что бывал с тобой вон там, – он указал на обложку моего сборника «Ни океанов, ни морей».

– По-моему, это значит, что ты заработал процент! Я плачу за пиво! – я потряс купюрами перед его лицом.

Какой-то парень, фотографируясь со мной, спросил:

– Что с «Русским лесом»? Когда ждать продолжения? – В каждом городе хотя бы один человек спрашивал это.

Я очень стеснялся.

– Не будет продолжения. Не получился из меня режиссер. Вот, лучше купите книгу Антона Секисова, который там играл. Мой сериал хорош только тем, что привлек внимание к этому великому писателю.

Ночью мы долго сидели у Миши. Но и потом, вернувшись в дом к отцу, когда Михаил Енотов давно спал, я все не мог уснуть, несмотря на снотворное. Сначала смонтировал видео, выгрузил его в «вк» и сделал отложенный пост. Потом подрочил в тесной ванной с призраками прошлого. Я позволял себе использовать лишь двух актрис: Эйприл О’Нил и Бриттни Уайт, так как обе они чем-то напоминали Дашу. Такие же стройные, миниатюрные, хотя одна из них вообще мулатка. Смотрел начало на ноутбуке, только чтобы запустить механизм, возбудиться. Потом шел в уборную, и кожа моей невесты становилась реальной. Даша тут же просвечивала через актрис, разрывала их тела и начинала господствовать над моим вожделением. Память работала, я чувствовал запах Даши, старался не дрочить, а заниматься любовью после тяжелого дня. Нужно быть предельно осторожным, чтобы не потерять ее. «Я вернулась. И что? Ты говоришь, что любишь меня, значит, мы должны помолвиться». Я засмеялся от такого дурацкого слова счастливым дебилом. «Помолвиться», – думал я, когда кончал в ванну, смывал сперму и чистил зубы. Посидел на бортике. Подумал о других своих визитах. Сейчас мне лучше всего, жизнь никогда не соединялась в столько радостей: ничего не болит, не висит никаких долгов и есть яркая лампочка – огонь страсти, к которому я лечу, чтобы сгореть и исчезнуть или просто стать нормальным.

Я лег рядом с Михаилом Енотовым на диван. Успокойся, прими смерть, замедлись. Как маленького, уговаривал себя уснуть каждый вечер. Тяжело, слишком много радости, как будто каждый день назавтра у меня одиннадцатый день рождения и мне отец подарит плеер.

Нужен отдых, нужен сон. Обнял подушку, как будто это Даша. Сказал себе мысленно, что я молодец, уже четыре города, а я держусь, ни на кого не смотрю. Ни одна баба не проникнет ко мне в штаны, а тем более в сердце. Было, кажется, четыре утра, когда я выключился и увидел ладонь Лёджика, который влепил мне пощечину.

Ищу машину у шлагбаума. Стоит какой-то «Форд Фокус». Заглядываю в салон через лобовое стекло, вижу там бородатого мужичка, встревоженно глядящего в экран смартфона. Чувствую узнавание – это Папа Стиль. Но узнавание чисто лингвистическое, а воспоминаний не возникает. Машу ему рукой. Он замечает меня, поднимает взгляд, приглашает войти, мотнув черноволосой головой. У него нежный взгляд, длинные реснички, как будто подведены глаза. Красивый парень, плотный, но милаш. Решаю сесть на заднее сиденье, по диагонали от него. Чтобы был больший обзор и чтобы была дистанция.

– Привет. Эдик?

– Ну а кто еще? Ты совсем не в себе? Как чувствуешь себя?

– Хорошо вроде.

– Не похоже. Перепугал ты всех.

Папа Стиль пристегивается. Я следую его примеру. Выезжаем на дорогу.

– Как себя чувствуешь? – повторяет он.

Я пытаюсь прислушаться к ощущениям. Тело в порядке. Голоден немного.

– Съел бы что-нибудь. И воды охота.

Папа Стиль протягивает мне бутылку воды «Святой источник». На светофоре он заглядывает в смартфон.

– Ты ночью трек какой-то скинул. Помнишь?

– Не очень.

Слышу сигнал – магнитола подключилась через блютус. Два удара в бочку. Потом синтетический бас. «Пауэр офф», – говорит голос из динамика, конец энергии – это начало трека. Где-то я все это слышал. Мне становится жутко, возникает тоска, мелодия гипнотизирует. Потом вступает гитара, она играет чуть-чуть мимо нот, от этого возникает чувство приятной муки.

– Ого, – говорит Папа Стиль. – Сам записал гитару?

– Наверное.

– Да, ты чего-то совсем, Жук.

– Жук? Жука? Это я?

Я смотрю в окно. Мы выехали из города. Утро хорошего дня. Мне физически неприятно от этой музыки, я слышу какой-то голос издалека, он читает стихи на незнакомом мне языке.

– Что это за стихи?

– Какие стихи?

Мне отвечает новый голос. Спереди уже двое. Водитель, я его не знаю, какой-то бородатый парень, он похож на Папу Стиля, но это явно не он. Второй тоже с бородой, только русый. Я видел его во сне сегодня.

– Михаил Енотов? Так тебя звать?

– Ты че, братец? – спрашивает он. – Ты когда спал последний раз?

– Да вот же, я только проснулся. Выключи, пожалуйста, музыку.

– Какую музыку?

– Куда мы едем?

– Тебе подлечиться бы. Старик, ты устал.

Он меня очень злит. О чем он? Он явно задумал что-то недоброе. Я вспоминаю, что это мой хороший друг. Но что-то с ним не то, кто из нас кого конвоирует. Это ему надо подлечиться. Он поверил в бесов и в бога и, блять, не встал с постели, когда мой так называемый друг Вова ебал мою девчонку. Просто лежал в той же комнате.

– Кто из нас за кем смотрит?

– Женя, ты давай не ебли.

– Пошел ты на хуй! Это тебе надо подлечиться!

– Старик. Ты забыл, что ли?

– Че это за «старик»? Откуда это пошло вообще?

– Это тебе вчера привиделось, что твой дед умер. Это ты сидел у мавзолея, что-то бормотал. Это ты вызывал себе скорую в «Шоколадницу». Думаешь, это нормальное поведение?

От музыки возникает образ. Я подвешен в пустоте в черной кожаной смирительной рубашке. Я дергаюсь, и каждое движение превращается в цвет, мне очень больно, но и приятно. Чернота дает спокойствие, но цвет дает кайф и боль. В припеве играет сильная гитарная партия, и она настолько дисгармонирует с общей аранжировкой, что я начинаю кричать:

– Да выключи эту ебучую музыку!

– Старик, ты че дикаришься?

Я открываю дверь и на большой скорости выпрыгиваю на щебенку. Все яркие цвета сливаются в белый. И вдруг – все гаснет. Нет, это же мой друг, Михаил Енотов. Он втащил меня в окно. Я хочу извиниться. Ассистент врача разматывает мое лицо. Я лежу на кушетке, надо мной – странная люстра с несколькими лампочками. Врач сидит за компьютером.

– Какой пиздатый мозг, – говорит он, обращаясь ко мне. – Какой творческий. Ты что тут забыл вообще?

Это он мне. Как быстро все поменялось, только что было очень страшно, а теперь вот уже очень хорошо.

– Мне кажется, я пришел сюда за вашим комплиментом. Большое спасибо.

Врач усмехается. Приятно, как в детском саду.

– Ладно, иди. Думаю, скоро выпишут. А ты ходишь на рисование и музыку? Вообще как время тут проводишь?

– Да пока только на трудотерапию.

– Понятно.

Врач резко забыл обо мне. Но я запомню этот комплимент, лучший в моей жизни. Ассистент врача выводит меня. Идем коридорами по разным этажам, мимо разных отделений. Много людей в пижамах. Это все люди с интересными лицами, странные, особенные, у каждого есть мозг, целый непостижимый мир, впихнутый в маленькую черепную коробку. Собираюсь идти читать в палату, но дежурная говорит:

– К тебе пришли.

В комнате посещений Костя, а с ним Оскар, наш бывший гитарист и мой друг. Обнимаюсь с ними. Спрашиваю, как дела.

Костя какой-то растерянный.

– Че, – говорю я, – шары пустые? Работу нашел?

Оскар смеется.

– Ага, такой отец в больничной пижаме. В дурке сидит и учит сынка.

– Сынок пошел по наклонной, да!

– Нормально все у меня, – отвечает Костя. – Я составил резюме. Уже отослал даже.

– Великое резюме? Это его надо было в дурку положить, – не унимаюсь я. – Знаешь, как он мне сценарий написал? Взял у меня двадцать ка авансом и забыл о своем обещании. Тридцать пять лет пацану.

– Ладно, ладно, – говорит Оскар. – Он тебе принес гостинцы, не гневись, батек.

Они достают мне книги и сигареты. Наконец прочитаю «Дзен и искусство ухода за мотоциклом».

– Это книга про тебя, – говорит Костя. – Я же тебе вернул деньги?

– Да вроде вернул. Но я не про то говорю.

Здесь, в Кащенко, я начал курить. Отсыпаю себе пять сиг в карман пижамы. Остальные отдам санитарке. Буду получать по регламенту.

Взял себя в руки и отодвинулся от Юланы. Она уже была почти голая, вернее, нижняя ее часть, – обнажена и готова к сексу.

– Никаких больше прикосновений, – сказал я.

– Почему?

Она была возбуждена до дрожи. Я сел в кресло.

– Дрочи, – сказал я.

Юлана поудобнее села, зачем-то слегка причесалась обеими руками и взялась теребить пальцами свой клитор. Смотрела она при этом не отрываясь прямо на меня. В комнате свет был выключен, но коридорного освещения хватало, чтоб разглядеть блеск и выражение глаз.

– Сними футболку. Трогай соски.

Долго я не позволял себе раздеться. Просто смотрел. Прошла минута, две, три. Юлана забылась и начала постанывать.

– Иди ко мне, – сказала она.

– Нет. Нельзя.

– Почему?

– Потому что я так сказал. Никому нельзя меня трогать.

Не в силах сдерживаться, я встал, скинул джинсы и секунд за двадцать довел себя правой до оргазма. Сперма выстрелила в ее сторону, жирная клякса упала у дивана, между ног Юланы. Я в подростковом отвращении к себе рухнул обратно в кресло.

Юлана спустилась на колени, погрузила указательный палец в белую лужицу, затем лизнула его. Подползла ко мне, но я отпихнул ее ногой.

– Спасибо большое, что приехала, – вел я себя грубо, но мой голос был мягок от смущения.

Я вышел на кухню, чтобы допить бухло. Присосался к бутылке портвейна. Потом зашел в туалет, оторвал туалетной бумаги, вернулся в комнату, вытер пол.

– У нас есть полчаса. Есть хочешь? – спросил я. – Потом придет Феликс.

Это была неправда, Феликс должен был приехать только с утра. Но я уже чувствовал себя достаточно гнусно, чтобы прямо сейчас сесть и дописывать свой реп к новому альбому. Юлана поняла, что я хочу остаться один, стала одеваться.

– Спасибо, что позвал, – сказала она растерянно.

– Извини, – сказал я на всякий случай.

– Ты же знаешь, я никогда не обижаюсь.

– Я вызову такси.

С утра Марат прислал свой новый роман. Я прочитал его в постели, пока ждал Феликса. Книга называлась «ЖЗЛ» и состояла из нескольких крупных очерков о людях – которых знал лично Марат, – имевших задатки, но не ставших признанными поэтами и писателями. Мне понравился текст, в нем была любовь к человеку, искреннее сочувствие его судьбе. Марат не побоялся раскрыть свою сердечность в последней книге. Были у меня некоторые претензии, когда мы созвонились, я поругал Марата за концовку.

– Отец, – говорил я. – Что это такое? Какой в жопу «гребаный шанс отрастить крылья»?

– Ты опять ничего не понял, сынок! Не дам я тебе свою книгу, не будешь ее издавать.

– Подумай сто раз.

– Эх, сынок. Сам роман-то тебе понравился? Только в концовку не вдуплил? Как дела, кстати? Женщине своей не изменяешь?

– Едва удержался, отец. Был в миллиметре.

– Вечно ты, сынок. Расскажи, как в Таиланд съездили?

Мы немного поговорили. На мне еще был загар, мы с Дашей провели целый месяц на Пхукете. Я писал черновики на пляже и редактировал под кондиционером. Возил ее на скутере по острову. Нашел место, где хотел нырнуть в море с высоты четвертого этажа, а Даша почти плакала, чтобы я не смел так делать. Я снимал ее на видео – позже смонтирую видеоклип из этих кадров на песню «альбатрос». Какая она красивая, пьет пиво Chang в замедленном режиме. Ничего лучше не снимал.

– Было очень хорошо, отец.

Убрался, и Феликс приехал. При себе у него был ноутбук, звуковая карта, колонки, гитара, миди-клавиатура, микрофон. Я помог ему разгрузиться из такси, и мы превратили кухню в маленькую студию. Несколько дней провели за аранжировками и допиливанием моих куплетов. Костя дописывал партии из Москвы – удаленно. Костины куплеты превосходили все мои самые смелые ожидания, он так хотел вернуть бабу, так страдал по ней, что писал хорошо, как никогда до. Это был его альбом, и мне нужно было только придумать хорошие припевы. Это тоже работа не из легких. По меркам его куплетов я был слишком счастливым – через неделю я должен был расписаться с Дашей, и скоро у нее будет моя фамилия.

Феликс жил недалеко, у своей дамы на «Елизаровской», с утра он приезжал на такси, и мы целыми днями работали. Пили пиво, курили на балконе, придумывали ходы, я варил гречку и нарезал салат. Никогда еще я не работал с музыкантом, который бы так воодушевлялся от дела. Феликс все время хвалил себя и меня, реагировал молниеносно на любую идею. Мне хотелось сделать первый трек – «летучий голландец» – в духе песни «Package» группы A Perfect Circle, а заглавный хит – семиминутный «нейт диаз» – в духе «You All I Need».

– Только чуть менее сентиментально!

– Хуй тебе, – сказал Феликс. – Будет еще сентиментальнее. Тебе не получится сломать ноги хиту!

Когда приехал Костя, мы начали писать вокальные партии и переключились на водку. Но Феликс заразил нас своей толерантностью к крепкому алкоголю – мы тоже совсем не пьянели. В тот раз мы начали активно вести социальные сети: я делал посты с черно-белыми фотками и проводил опросы среди подписчиков «вк», например, спрашивал: «Похож ли Феликс Бондарев на человека, который любит чечевицу?» Даже Михаил Енотов, который сперва относился скептически к моей идее взять Феликса продюсером, регулярно писал, спрашивал, как мы продвигаемся, и говорил, что предвкушает настоящую бомбу, а не альбом. Так оно и было.

– Бля! – смеялся Феликс. – Наверное, те, кто изобрел ядерное оружие, тоже ржали, шутили про пердеж и не пьянели от горькой?

Накануне релиз-пати должна была прилететь Даша из Волгограда. Я скинул ей демо-версию альбома «пляж», сказав, что это мой свадебный подарок. Знал, что она должна это оценить, мне казалось, никто еще не делал ничего более романтичного, чем этот аудиороман или даже аудиофильм, который мы сделали с Костей и Феликсом, – один в подарок бабе, второй в попытке вернуть, а третий просто потому, что его перло от процесса. Даша так заслушалась, что в Москве пропустила пересадку.

– Ого. Альбом меняет реальность, – сказал на это Костя.

– У меня уже никаких денег не осталось на реальность.

– А, бля. Билет же потерян?

Я предложил такой формат концерта: ставить треки в клубе «Ионотека» и параллельно выгружать в интернет. Один трек прослушали на хороших колонках, вылили, потом второй, третий и так далее. А потом уже сделать отдельно пост с альбомом. После чего исполнить старые треки. Концерт прошел отлично, потом мы напились.

– Алехин! – кричал пьяный Максим Тесли и прыгал ко мне на колени. – Альбом мне не нравится! Но я тебя трахну в жопу!

На него что-то нашло, и он норовил больно ухватить меня за яйца.

– Даша, почему ты меня не спасаешь? Ты же моя жена!

Мы вернулись в квартиру. Завтра нужно было ехать в Москву, там тоже был концерт и загс (мы подали заявление недалеко от Костиного жилья, потому что это была стабильная база уже шесть лет, тогда как я постоянно переезжал). Я немного убрался на кухне, в шутку продолжая донимать Дашу. На самом деле, я просто очень устал от ритма последних дней:

– Нужно было спасти меня от Максима! А вдруг он бы поимел меня! Почему к бабам ревнуешь, а к нему нет? – гундел я.

Костя сидел за компьютером и вдруг сказал:

– Как же вы надоели с этой семейной возней. Не поеду я с вами в тур!

Понятно, что он сказал мне в шутку, но я дико разозлился.

– Да пошел ты на хуй, ишак, хоть один бы тур организовал.

Я швырнул в него телефоном. Моргнуть не успел, как Костя вскочил со стула и хлопнул мне в челюсть. Я рванул на него, Даша визжала, замерла где-то в сторонке, боясь разнимать нас. Мы катались по коридору, пока Костя не поймал меня в захват и не сжал шею на болевом приеме. Я пытался дать ему по роже, кидал кулак куда-то себе за голову и, кажется, чаще попадал себе же в затылок.

– Эй, але, вы что делаете! Хватит! – кричала Даша.

– Сейчас он успокоится, – говорил Костя.

– Дайте мне этого жирного, – орал я, хотя тут не было жирных. – Я из него дух вышибу!

Силы меня оставили, я лежал на полу. Костя ушел на кухню. Даша побоялась меня трогать. Я с трудом поднялся, вышел на балкон через комнату и увидел там сигареты, оставшиеся от Феликса. Закурил. Это был длинный балкон, на него можно было вылезти из окна кухни. Я услышал кряхтение Кости, он выбрался оттуда – с самокруткой в зубах.

– Извини, – сказал он мне и протянул руку.

– Ладно, – ответил я.

Ничего не понимал. Но ему повезло, что я не умел драться. Почему-то мне хотелось его убить всего минуту или две назад. А где там Даша? Я оглянулся в квартиру. Кажется, она так и стояла в коридоре, поднеся руки к лицу.

«С тобой бывает тяжело», – не раз скажет мне Даша.

Наш гостевой домик находился на Французском бульваре, прямо у спуска к морю. Я бросил рюкзак, поцеловал Дашу и побежал вниз по склону. Первые числа сентября – вода была отличной температуры, я выпрыгнул из шорт и футболки и занырнул. Поплыл с открытыми глазами под водой. Чисто, свежо, хорошо. Отплыл метров на сто от берега, побарахтался на спине, глядя в небо, поплыл обратно. Костя плохой пловец, он бултыхался недалеко от берега. Даша нерешительно мочила ноги, она настороженно и пугливо относится к морю. Артем Нахуй – наш украинский организатор, бородатый здоровяк, страстный любитель мясных блюд – стоял, руки в бока, с сумкой-бананкой поперек груди. Он будто приглядывал за нами, мной и Костей, как за своими сыновьями.

Я сел на мелкие камни и наблюдал за дедом, который купался с несколькими ребятишками лет по одиннадцать. Они выстраивались в ряд, и один из пацанов проплывал между ног у остальных.

– Давайте: двойная пещера, – говорил дед. – А теперь – тройная пещера. Плыви, Вадик.

Артем Нахуй сказал:

– Жека, посторожишь мои вещи? Чувствую, надо лупануть через тройную пещеру, нахуй.

– О, дай-ка сначала я, а то ты всю пещеру разворотишь, крепыш!

– Мясной крепыш, – поправил меня Артем Нахуй.

– Говноедский трупоедский, да.

Мы погуляли по городу, и вечером был странный концерт в клубе «Крыша моря» на самом берегу. Последний в туре. По России мы ездили вчетвером, Феликс ставил музыку и делал эффекты, Дашу я привлек помогать продавать книги, вести бухгалтерию, считать людей на входе, если организаторы концертов были подозрительными типами. Все прошло хорошо, я был рад, что она была со мной все путешествие, даже побывала в Кемерове, познакомилась с отцом, бабушкой, дедом, сестрой, моими друзьями Мишей и Тимофеем. В Украину уже Феликс не поехал, у него были запланированы свои концерты с RSAC. Вот они мы – как семья в конце длинного путешествия, а Костя как наш престарелый сынок, пьяноватый, потирал красные глаза.

– Ты чего, песку словил?

– Когда я вернусь, оставлю у Амалии зубную щетку, – ответил он.

То ли благодаря успеху нового альбома, то ли по независимым от творчества внутренним переменам, но Костя вернул и несколько месяцев удерживал свою женщину рядом. Хоть она по-прежнему его не любила, но пока и не бросала. В каждом городе ему делали комплименты по поводу новых куплетов, и я даже слегка ревновал. Моя же работа была недооценена – а ведь я придумал все припевы, и продюсировал, и притащил Феликса, случайно нащупав огромный талант. Такая мелочная обида иногда всплывала и покалывала эго.

– Если щетка у нее в стакане – баба твоя.

Люди сидели на пледах и стояли перед сценой, было видно и слышно море.

– Если устанете от репа, не стесняйтесь. Думаю, сегодня самое время утопиться! – сказал кто-то из нас в микрофон.

Мы с Дашей остались в Одессе на несколько дней. Я пытался писать рассказы, мы много гуляли и вслух мечтали о том, как переедем сюда жить. Розовое планирование всегда хорошо давалось мне, так мозг отдыхал. Я встретился даже с одесским поэтом, он провел нам экскурсию и дал несколько советов. Прикидывал, что начну издавать книги здесь и со временем, может, открою книжный. У меня много читателей в Украине, почему нет. Сделать филиал издательства, собрать предзаказ, печатать и рассылать книги. Тихо пожить так, на трезвом, пока буду писать роман.

Один раз только поругались, когда Даша долго выбирала подарок для своей бабушки, а мне хотелось скорее на пляж: смотреть на закат и пить сидр.

– Не понимаю я этих лицемерных и бесполезных подарков, – сказал я.

Даша замерла в обиде, как будто я влепил ей с размаху по лицу. Как-то вспыхнула от обиды.

– Нельзя так говорить! – ответила она и пошла куда-то по улице, не оборачиваясь.

Я шел в двух метрах позади. Пытался ухватиться за Дашу, развернуть ее к себе.

– Прости, я не специально!

Неосознанно злился на ее бабушку. Даше нужно было во что бы то ни стало показать ей диплом о высшем образовании, и я дал деньги на эту бесполезную обоссанную бумагу. Никогда до этого я не давал взяток.

– Институт хорош, только когда его бросаешь! – говорил я Даше.

Она была вроде бы согласна, но тем не менее взяла у меня деньги и купила диплом. А потом мне начало казаться, что это тонкая манипуляция – заставлять меня предавать себя ради бабы, предавать идеи. Она оплатила диплом у препода, который потом и выставил оценку. Наверное, это для меня и было семейным лицемерием. Мой дед тоже не раз ворчал по поводу того, что у меня нет высшего образования, но мне и в голову не приходило брать на душу такие крупные грехи, чтобы приласкать его яйца.

Но опять-таки ради жены – пожалуйста, предал страну и продал душу.

Вечер был не очень, ругались, на море с сидром в итоге я просидел один. Перед сном, конечно, помирились. Возвращались в Петербург на поезде через Москву. Несколько месяцев мы уже снимали комнату в коммуналке у Валеры Айрапетяна, вне тура я работал фотографом в клубе «Мод», Даша была в перманентном поиске себя, пыталась понять, пригоден ли Петербург для жизни.

День мы собирались провести на пересадке в Москве у Кости, а потом возвращаться к мелким делам и решать, по карману ли мне действительно переезд из СПб в Одессу. Еще был вариант провести зиму в Волгограде, где я бы написал роман и альбом, а к весне вернуться в столицы с новыми силами.

Я лежал на верхней полке в плацкарте с книгой.

Показали паспорта, пересекли границу. У Даши появился вайфай. Увидел через проход, что она обнаружила что-то страшное в своем айфоне. Она протянула руку через проход, подергала пальцами, чтобы я срочно взял ее. Я взялся за кисть, отложил книгу – это была «Американская пустыня», про воскресшего современного человека. Идея у книги была интересная, хорошее начало, но с середины все покатилось в кювет.

Даша смотрела мне в глаза несколько секунд.

– Что случилось?

Она протянула айфон. Я прочитал пост в фейсбуке у писателя и филолога Андрея Аствацатурова, моего старого товарища. Мне пришлось перечитать пост несколько раз, чтобы разобраться, что к чему.

– Блять. Неужели я и о своей смерти узнаю от Аствацо?

Марат умер.

Я вышел в тамбур. С собой у меня было несколько маленьких бутылочек бальзама «Хербал парк», и я принялся пить их одну за другой. Ко мне вышла Даша. Сладкий и крепкий напиток переходил от меня к ней и обратно, пока мы стояли тут, покачиваясь вместе с поездом. Вот позавчера я еще переписывался с Маратом, обсуждал рассказ Лео о том, что все умные жрут говно. Марат ругал концовку, я защищал. А потом Марату надо было ложиться на операцию – удалить опухоль с почки. Последнее фото в соцсетях – открытое окно и вид на голубое небо, на нем – пух облаков. Как будто он знал, что у него вырастут гребаные крылья. И эта книга – «Американская пустыня» – Марат заставил меня читать ее. В последнюю нашу встречу он так настойчиво говорил о ней, как ни об одной другой. Он знал, что умрет? Или это мой мозг сейчас подтасовывает факты?

Дни, связанные с похоронами и хлопотами, я смутно помню. Договорился с «Модом», в котором тогда подрабатывал фотографом, чтобы устроить поминки в клубе на террасе. Помню очень пронзительную речь Валеры Айрапетяна. Наверное, дело в большой армянской семье, не знаю, в его любви к друзьям. Я тогда подумал, хорошо бы умереть раньше него, чтобы он со всей этой любовью сказал обо мне. Как он умеет подмечать достоинства другого человека, суммировать их, правильно выкладывать, мне никогда такое не удавалось, слишком зациклен на себе. Помню, что я прочитал в микрофон один рассказ Марата и его восьмидесятилетний отец пустил слезу. Потом мы общались с ним и двумя сыновьями Марата. Один из них оказался даже слушателем ночных грузчиков.

Да, и эта странность. На могильном камне были написаны годы жизни: 1966–2016.

Я был удивлен. Девушка Марата Оксана сказала, в чем дело. Он так и не смог мне рассказать. Очень переживал из-за этого. Когда мы познакомились, он скинул себе семь лет. Стеснялся моей молодости – а потом привык к мифу о собственном новом возрасте.

Ночью я отвернулся к стене и разрыдался, впервые при Даше. Кому мне теперь посылать свои тексты? Кто будет их критиковать? Разве есть еще один человек, настолько близкий мне по таланту? Это же мой отец и был. Посылай Кириллу Рябову, сказала Даша, поглаживая по спине. Кирилл все хвалит, только отец мог меня правильно ругать. Семь лет, он себе скинул семь лет ради меня, как это мило. Настоящая магия. Сколько раз он пытался мне рассказать, начинал этот разговор, а потом осекался. Такой нежный человек, а не скажешь сразу.

Я сижу на подоконнике в наблюдательной палате, читаю книгу «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Она удивительная, никогда еще не испытывал такого родства с автором – парень настоящий псих, как и я. Но притом это совершенно нормальный человек, честный искатель смысла, тупой и скучный зануда. Странно, что эта книга не попадалась мне в руки прежде. Много о ней слышал, но не притрагивался. Из-за зилаксеры – неусидка. Я могу прочитать лишь абзаца три-четыре, сидя в одном положении, потом начинаю ходить мимо коек с лежащими на них пациентами. Но я уже наловчился, читаю на ходу, не обращая внимания на движение декораций. В углу сидит Сатана, парень северокорейского происхождения. Вчера он обмазал стену и постель своим говном, после чего ему вкололи лошадиную дозу транквилизаторов. Он все еще как пьяный.

– Женечка, обними меня, – говорит Сатана.

– Сатана слабак, – отвечаю я и посылаю ему воздушный поцелуй, не отрываясь от чтения.

Как же он меня достал. Но вчера я перепугался, когда этот узкоглазый маленький гаденыш прочитал мои мысли и как-то стал угадывать номер моего телефона. Не каждый день сталкиваешься с такими трюками.

– Же-э-нь, я хочу с тобой поцеловаться, – тянет Сатана, хихикая. – Потрись хуем о мое лицо, Женя.

– Кан, ты еще укол захотел?! – кричит санитар из коридора.

– Да ладно, – вступаюсь я. – Он сегодня вроде спокойный. Пусть мечтает.

– Гомосек маленький, – тянет санитар.

Выхожу в длинный коридор, иду с книгой. Вчера я заорал на Сатану, что здесь, на святой Руси, его прихваты не сработают, нашу силу духа ему не сломить. На самом же деле сильно труханул – когда он угадал пять цифр подряд. Мне показалось, что, если он назовет все цифры моего номера, как бы произнесет мое тайное имя, моя душа будет навеки принадлежать ему. Интересно, как он угадывает мысли, откуда у него такой дар? Может быть, когда ты столько лет проводишь в подобном заведении, уже начинаешь чувствовать эти невидимые нити, связывающие человека со вселенной, предугадывать движение каждой души. Вот и я каким-то образом сейчас чувствую, что скоро придет Даша. Поэтому скоро возвращаюсь на подоконник и смотрю на дорожку, ведущую к отделению. Так и есть: замечаю ее и музыкальную продюсершу Сашу Дронову. Идут. На Даше юбка, и я сразу думаю о возможности секса. Может быть, удастся провернуть здесь, что может быть романтичней? Я так давно мечтаю об этом.

Пока они обойдут отделение, поднимутся, пройдут через охрану и окажутся в комнате для посещений, как раз успею не спеша покурить.

Выдыхаю дым через решетку на окне туалетной комнаты. Видно пациентов, что на принудительном лечении. У которых жесткие сроки. По сути, у нас тоже лечение принудительное, просто тебя отпускают без юридических проблем. Принудительные могут гулять за решеткой по несколько часов, сроки пребывания у них дольше, но и режим мягче. Один разделся по пояс, ловит лучи, разглядывает свое туловище как идиот. Другой играет на лавочке в шахматы сам с собой. Санитарка вяжет детские носки, сидя у поддона с сигаретами. Вроде бы и счастлив от этого предчувствия жизни, которое дала больничка, но, конечно, надеюсь, что уже через неделю покину заведение. Даша вернулась ко мне, нашла работу, приезжает ко мне раз в два-три дня. Неужели у нас все наладится? Ей приходится ездить по два часа из Петербурга, но она не капризничает. Может, повзрослела.

Сколько раз мы проходили через это – хватит. Я не хочу, чтобы мы расставались, больше никогда. Жду у входа в комнату посещений.

– Привет.

– Привет.

Обнимаю Дашу, Сашу Дронову. Проходим. Негласное правило: если к кому-то приходят гости, остальные больные выходят из комнаты. В другое время здесь можно смотреть DVD, играть в карты и нарды, читать книги, просто проводить время на диване и в креслах. Пока я держу Дашу за руку, она что-то рассказывает о своей работе – официантка в кафе «Троицкий мост». Тут же и гостинец оттуда: лучшее в мире соевое мясо.

Саша Дронова раскрывает ноутбук.

– Открой, пожалуйста, «все включено».

Мы правим структуру некоторых песен, которые она сейчас делает для группы макулатура. Мне тут хорошо пишется. Я подключаю айпод шафл к ее ноутбуку, скидываю обновленные версии минусов. В принципе, работа на сегодня на этом закончена. Даже как-то неловко перед Сашей Дроновой, что ей пришлось ехать в такую даль. Даша сидит у меня на коленях, я целую ее в шею, дышу ее кожей.

– Понятно, – говорит Саша Дронова. – Вам по ходу надо остаться одним.

– Можешь постоять на стреме? – спрашиваю я.

Даша протягивает:

– На стреме? Что это значит?

– Конечно, босс, – отвечает Саша Дронова.

Волнуюсь, руки дрожат от предвкушения. Щекочет в груди. Это сцена из фильма. Я снимаю трусики из-под Дашиной юбки, ныряю под подол. Но камера не следит за нами, оставив все сокровенное за кадром, – план на Сашу Дронову. Оператор снимает ее, провожает.

Саша Дронова выходит в коридор, а там – бэкстейдж, съемочная площадка. Вместо больничного коридора – буфет в павильоне, приборы, команда. Продюсер – пусть это будет камео, Рома Каримов в роли самого себя – спрашивает у Саши Дроновой:

– Че там у них, как дубль?

– Вроде хорошо, – она пожимает плечами.

Рома подходит к плейбеку, смотрит, как я сосусь со своей женой Дашей Фиш. Понятия не имею, кто там уже кого играет. Не разбираюсь в современных актерах. Рома Каримов ворчит:

– Зачем я ввязался в эту хуйню? Мне кажется, все эти съемки он затеял для того, чтобы у него просто опять хуй встал на жену. Я уже сам не понимаю, то ли я в его ебанутой голове, то ли в его ебанутом фильме. Кто тут что ставит, что играет, где кончается его бред!

Этого всего нет, этого всего не будет. Некоторые мечты не осуществляются, некоторые иллюзии незачем воплощать. Даже если я это четко вижу, надо выкинуть из головы. Я отдаю себе отчет, что есть одна референтная реальность. В ней я целую лучшие на свете губы, трогаю идеальную небольшую грудь, сжимаю в объятиях маленькое любимое тело. Оказываюсь в нем – есть страсть, но нет отвращения.

Одновременно горячо и прохладно.

Тесно и свободно.

– Да, – говорю я. – Даша.

Она в ответ произносит мое имя.

Собираюсь кончить в нее, чтобы она залетела.

– Я ничего не чувствую, – сказала она.

И ушла на тренировку.

Я ходил по Волгограду, чужому городу. Теперь – городу-статисту. Поздний октябрь, набережная. Я не видел этих домов, не видел ничего вокруг. Только шок, но и этот шок был без каких-то выдающихся признаков, как рэпер Шокк. Наверное, надо поесть, подумал я. Вроде бы я не ел со вчерашнего дня. Я зашел в кафе «Счастье есть» и заказал еды. Нужен был какой-то план. Ладно, я придумал, что ей скажу. Я ел салат со свеклой и имбирем, но не чувствовал вкуса. Короче, Даша. Слушай меня внимательно, тупая твоя рыбья башка. Мы не можем сейчас расстаться. Во-первых, я оплатил квартиру, переезд, риелтора, потратил все свои деньги на создание этого вонючего гнездышка. Если хочешь со мной расставаться – тебе придется брать кредит и все это компенсировать. Либо собирай у родственников, бери в долг. Во-вторых, по телефону ты мне сказала, что все нормально. Хочешь отправить меня, плати бабки. А пока не заплатишь, пока, пизда ты слабоумная, не выплатишь мне все до последней копейки, я буду жить с тобой, и ебать тебя буду, и ты будешь мне готовить. Ты меня обманула, оказалась сукой, тварью, злой шлюхой и бессердечным предателем. Либо такие правила, либо я тебя придушу.

Я погулял и вернулся домой.

– Купила тебе билет, – сказала Даша.

– Иди сюда.

Попытался ее обнять, поцеловать – выскользнула. Я зашел в комнату, сел на пол и взялся за голову. Мои вещи были обернуты в пленку. Я увидел корешки книг Джонатана Франзена, разорвал полиэтилен и принялся читать. У меня же тут запланирован рай, первая в жизни книжная полка. Потом встал и вышел в коридор. Даша сидела на кухне. Я взял фен в ванной и швырнул о стену.

– Не делай так, – сказала она и вызвала такси в аэропорт.

Я ничего не понимал. Хотел поделиться всеми теми соображениями, которые пришли ко мне в «Счастье есть», но не смог ничего сказать. Я плакал, сидя на полу в ожидании такси. Потом поднялся, достал несколько тысячных купюр из кармана джинсов и сжег их над газовой плитой.

– Зачем ты это делаешь? Что за сцена опять?

– Цитата из фильма, – ответил я. – То есть из книги.

Она смотрела на меня, но мимо меня.

Сквозь.

Я призрак.

Скоро я сидел один в аэропорту. Звонил друзьям, то одному, то другому. Жаловался.

– Сынок, – сказал Валера. – Я не знаю, что тут сказать. Видимо, бог готовит тебя к чему-то большему.

– Я вижу ад, сынок, – ответил я. – Мне придется туда сходить.

Он надвигался. Ледяной огонь разливался по венам, и, пока было очень больно, это еще куда ни шло. Но скоро я стану живым трупом. Я прилетел в Москву и поехал в гости к Михаилу Енотову. Сумка с вещами где-то потерялась, наверное, я оставил ее в такси. Михаил Енотов и его жена Света дали мне ужин и вина. Когда я переставал чувствовать боль, в голове появлялась удивительная звенящая пустота. Они меня не торопили, не выгоняли. Провел у них несколько дней. Какие хорошие друзья. Ночами я сидел на кухне и задавал себе вопросы. Потом я увидел люк в полу и открыл его.

Там горел огонь еще более ледяной и более острый.

– Достаточно смотреть, – услышал я голос. – Ты сгоришь, никогда не вернешься.

Я заглянул в этот люк, обжег лицо, и оно потеряло чувствительность.

Я заглянул в этот люк, в котором было коричневое копошение мучительного кайфа, мои надежды пачкались.

– Да и похуй, – сказал я.

На какое-то время реальность возвращалась. Я пил воду и ходил ссать. Но в зеркале был не я, а коричневая морда человека-пса. Понятно.

– Света, у меня что-то с лицом. Посмотри, я еще похож на себя?

– Я знаю, что она вернется, – говорила Света. – Но это произойдет не сегодня и не скоро.

– А когда?

Мой голос походил на вой.

В одну из ночей я все увидел хуи волосатые красные хуи липкие черные вагины и разодранные серые жопы чертей тьму тоску которая страшнее смерти мои православные друзья спали золотобородый сценарист аполлон и ангелочек по имени Михаил Енотов нежная добрая Светочка Черникова кинорежиссерша из другой эпохи параллельного мира не знающего мира грязи о мои интеллигентные и одаренные друзья они то есть вы дорогие были рядом а я лежал на полу но невозможно было взяться за руки невозможно было дотянуться ни до кого из вас какие-то сценки из смерти ожили тайны начали раскрываться.

Дьявол

висел

рядом,

как сосед на верхней полке

в поезде.

Он сказал:

– Каждый твой зевок будет наполнен моими хуями.

Хуи меня не пугали, хоть и отвращали.

Но пугала тоска, которая была несовместима с мыслью о жизни.

Я почувствовал, что эта же тоска спровоцировала мою маму выброситься из окна в ранней юности.

Я оказался в ней, в матери, стал ею.

Кажется, это был семьдесят четвертый или третий год.

А потом тоска все росла, и вот она смотрит на своего мужика – Валеру – и говорит:

– Стреляй.

Он убивает ее, а потом и себя.

Но это говорит мне Даша.

Это уже мой сюжетик.

Нужно было умереть.

Сначала убивал ее образ, резал его ногтями, а потом склеивал заново. Это продолжалось долгие часы или секунды. Я прошел в темноте на кухню, взялся за ножик, начал резать руку вдоль. Но вдалеке услышал слова молитвы. «Дай мне увидеть свет». В недоумении сел на задницу. Тоску можно было преодолеть, чем одержимее я повторял молитву, тем меньше становилось меня, а значит, и меньше муки. Повторял этот текст до рассвета, черная кровь вытекала на пол. Попытался поделиться своим странным опытом. Вернулся в комнату к друзьям и включил свет. Но я мог только лаять. Михаил Енотов смотрел на меня из постели с какой-то странной улыбкой. А все, что я говорил, превращалось в собачий лай.

Приложение

Маленькие психозы

Маленькие психозы

1

Я ночевал у своего друга, Жени Родина, гитариста и кинооператора. Вечер накануне был очень хороший, мы обсуждали фильм «Установщик» с Женей и великим режиссером Игорем Поплаухиным. Это фильм, сценарий к которому мы писали втроем вместе с Кириллом Рябовым и, собственно, Игорем. Хотел собрать команду из лучших, блять. Я там буду играть установщика дверей – этой идеей я вдохновился, когда мы с Маратом Басыровым работали на такой работе. Для меня это очень важный сценарий, моя последняя дань памяти другу и наставнику.

Женя Родин должен был стать оператором, но пока сомневался, какие-то претензии у него были к истории с точки зрения визуализации. Но мне показалось, что мы с Игорем его продавили. С утра он меня проводил до метро, и в глазах его была тревога. Хоть и было стойкое ощущение, что фильм состоится, но Женя, казалось, чувствовал лучше меня, что едет моя крыша. Я задыхался от счастья, а потом тревожился, говорил стихами, которые обычно пишут с петлей на шее. Накрыло в вагоне. Понятия не имею, как и зачем я оказался на «Алексеевской». Двери открылись, я вышел и побрел, не зная дороги.

Я спродюсирую великий фильм – будущее мелькало у меня в голове. Ребята сейчас едут в Канны с короткометражкой «Календарь» и там возьмут приз, продюсеры будут вертеться рядом, и через год мы точно запустимся. Я не заслуживаю такого счастья. Я дьявол. Я не святоша, почему я не ем мяса? Мне нужно мясо убитых животных. Я зло, и я люблю зло в себе. Я зашел в макдональдс и выбрал самый стремный и здоровый бутерброд с говном.

Короче, карточка моя почему-то не проходила, не читалась в макдональдсе. Мне нужно было попасть в ад, но я застрял на входе.

– Блять! – заорал я. – Дайте мне говна срочно, срочно, мне нужно в ад, меня там ждут.

Люди с детьми отшатнулись от меня. Очередь заволновалась. Кассирша улыбалась мне, она на этих вратах повидала и не такое.

– Карточка не проходит.

– Пожалуйста, – взмолился я.

Ко мне подошел уборщик и попробовал вытолкать.

– Может, хоть немного на швабре осталось?

Я наклонился и попытался лизнуть швабру. Я весь был потный, меня трясло.

– Мой фильм скоро запустится, – сказал я.

– Вам лучше подождать снаружи.

Я думал, что мне надо броситься под машину. Но я застрял, как бы видя развилку судеб. Одновременно умирая, сходя с ума, становясь бомжом. Не то. Это не то, что я должен делать.

2

Потом пошел в «Шоколадницу» и попросил администратора вызвать мне скорую. Скорая приехала, уехала. Меня не забрали. Я не понимал, кто я такой. Пожалуйста, заберите меня в психушку, уговаривал я. Похоже, я сбежал оттуда. Случилось что-то страшное. Я понял, что моя жена умерла. Даша умерла, а я сижу тут и пытаюсь скрыть от себя этот факт. Потом я вспомнил, что умерла не она, а моя мать. Че за хуйня, че за путаница, это было. Да, все верно, такое точно было, мать умерла. А с женой-то что? Потом приехала Света Черникова, бывшая жена Михаила Енотова.

– Мне надо к Роме Каримову на собеседование, – сказал я. – Он звал меня писать для него.

Света не поддерживала мою идею, но свозила меня к Роме. Помню очень смутно, что я пил вино у него дома, общался с ним и его продюсершей Яной. Они предлагали мне взять какое-то тестовое задание на дом, но я сказал, что готов выполнять все сразу – я пишу очень быстро и сразу начисто.

– Это же просто для меня. Мне не нужно думать, сцена сразу возникает в голове.

Мы посидели так пару часов.

Света была как моя мама, а я как ебанутый малыш.

– Мне кажется, тебе надо проспаться, – сказал Рома. – Ты сейчас решаешь какие-то проблемы. Душу что ли дьяволу продать пытаешься?

Мы поехали к Свете домой, на съемную квартиру. Она мне дала укулеле и велела играть. Я прыгал с укулеле, мне казалось, что мы дети, нам лет по восемь. Хороший был вечер, кажется, скоро я сошел с ума окончательно. Помню, я принимал душ, а Света зашла в ванную что-то достать из стиральной машинки. Я прикрыл срамоту, а она махнула рукой, как будто я был ее сыном, и сказала:

– Да можешь и не прятаться.

Мама? – подумал я. И вдруг вспомнил, что в 2005 году, когда мы поступали во ВГИК, у Светы было прозвище. Мы ее звали мамой, потому что она жила одна среди мужиков в большом зале-казарме и никак не реагировала ни на кого в сексуальном плане.

3

Но теперь надо вернуться в декабрь шестнадцатого. Когда меня первый раз привезли в психушку, я пообщался с психиатром. У меня в голове что-то взорвалось, но я не умер.

– Блять. Я же бог. Смотри, идиот.

Я встал и попытался открыть дверь.

– Ты куда собрался?

– Я сейчас ее открою, и за дверью меня будет ждать жена. И Костя. У меня все хорошо. Это я моделирую мир.

– Нет, у тебя не очень хорошо все, судя по всему.

Дверь не открывалась, я дергал за нее. Как так. Только что же в голове был взрыв, но ничего не произошло. Я не умер. У меня же давление под двести сейчас. А мне похуй, мне можно голову отрезать, а я буду ходить.

После этого мне дали пижаму и вкололи галоперидол. Здоровенный санитар держал меня, а милая тетенька вколола мне ударную дозу прямо в очко.

4

Я забрал укулеле у Светы и катался с ним по друзьям. Я застрял в гостях у Саши Тананова, оператора, с которым мы снимали «Холодно», «Русский лес» и «Арбузные корки». Короче, я почти не спал и делал параллельно сто проектов. Потом пошел в магазин и вообще забыл все. Я не понимал ни языка, ни реальности, ничего. В одной руке у меня была бутылка вина. В другой упаковка станков для бритья.

– Ээээуууафывафвыа? – сказал я какому-то мужику.

Тот отшатнулся от меня. Я не понял, что это значит. Замахнулся бутылкой, потом станками. Вдруг я почувствовал, что мужик меня сейчас убьет. Он пошел на меня, схватил за грудки. Я прочитал его мысли, понял, что единственное, что меня сейчас спасет, это фраза:

– Я защекан!

Я повторил это несколько раз, пока мужик брезгливо не попятился от меня.

– Да! Да! Защекан! Я защекан!

Он совсем исчез. Думаю, что я даже не расплатился.

Мое заклинание подействовало и на кассе. Даже охрана побрезговала трогать. Оказался на улице. Там я доебался до гастарбайтеров, они встали в круг. Слушали, но потом не выдержали и отпиздили до смерти, после чего я очнулся опять у Саши Тананова на улице 1905 года. Там у меня было место автосохранения. Я смыл с себя кровь, потом встал посреди кухни и начал мотать пальцами, выкручивать суставы. Я заставлял свое тело переживать негативный опыт в обратном направлении. Скидывал последние дни с него, а еще избавлялся от солей, старых ран и прочего. Соседи Саши были кинематографистами, насмотрелись всякого, не обращали никакого внимания. Ну подумаешь мертвый человек стоит посреди кухни выкручивая конечности бормоча что-то так понемногу превращается в живого наверное наркоты съел или влюбился.

5

На сорок дней Марат пришел ко мне ночью. Я знал, что он рядом, он стоял за спиной. Между сном и явью он попробовал забраться мне в башку.

– Отец, ты мертв, а я жив. Извиняй, не согласен, – тихонько бормотал я, чтобы не разбудить Костю.

– Сынок, придется. Иначе никак.

Так вот зачем ты впарил мне эту книгу «Американская пустыня»? Хотел воскреснуть через мое тело? Программировал меня?

– Сынок, я чувствовал, но не знал. Так было надо.

Я долго сопротивлялся. Но потом сделал разметку и выделил ему некоторые помещения. Живи, отец. Но не командуй. Будешь командовать, отправишься обратно в ад.

– Спасибо, сынок, – ответил он. – Думаю, что и на твоем корабле мы будем проплывать его не раз.

Вдруг я увидел некоторое объяснение, как будто странное знание вошло в меня: «Я не хотел тебя травмировать, не хотел, чтобы между нами была пропасть в целое поколение, типа как между отцом и сыном, поэтому скинул семь лет, прости, сынок, ты такой был честный, такой принципиальный, конечно, подташнивало от этого, но я даже испугался». Травмировать? Что за няшная милота, отец отец? Ну скинул и скинул. Все равно ведь мы никогда друг друга не называли иначе: отец и сынок. Вот так ирония.

Для меня всегда странно, если люди начинают бояться голосов. Некоторые кричат и просят дать им таблеток. Видел я одного в больнице, который бился головой о стену, заглушая голоса. К счастью, я теперь слышу по большей части голос Марата. Я слышал его смех, когда писал вторую часть «Рутины». Чувствовал его внимание, когда доходил до курсивов в третьей части. Марат поправлял меня, иногда даже обижался.

– Вот оно какое, воскрешение. Твое воскрешение.

Иногда он быстро прочитывает, что я пишу, а иногда игнорирует мой текст. Думаю, что про похороны придется писать отдельную повесть. Пока эта тема мне не по зубам.

Станция

Несколько дней никакой работы не было. Я выходил на заледеневший пустырь, обливался холодной водой. Стоял, глядя на гусиную кожу, – дышал и жил. Пустая трасса уходила в бесконечность. Редкая птица, звук ветра, звезды или холодное солнце – мертвый мир. Возвращался в штаб, в одиночестве прыгал, согревался, растирался и одевался. Включал и выключал обогреватели, подметал и так почти чистый пол, заваривал пакетированный чай, варил для себя и пленников завтрак: овсяную кашу или смесь из пяти злаков, добавлял соленый арахис или какой-то фруктово-ореховый коктейль из пластиковой упаковки или же крошил печенье «Орео». Свежих фруктов и овощей в наличии не имелось. Здесь раньше была заправка, на складе еще оставалось достаточно сладостей, до которых я не большой любитель, и жалеть я не видел смысла. На обед и вечером давал им столько, сколько они хотели. Эти люди не пытались убежать, не пытались сопротивляться, не вели себя грубо, не портили мне жизнь. Они были сломлены, и я не видел смысла издеваться над ними, скорее, хотел скрасить их обреченное существование. Книги я уже перечитал несколько раз, интернета не было. Мне нельзя было общаться с пленными, поэтому я давал им еду, потом забирал посуду, мыл тарелки в туалете для персонала (пленные были заперты в большой уборной для посетителей), сидел на месте продавца, закинув ноги на кассовый аппарат, вспоминал стихи. Мне удалось вспомнить «Облако в штанах», которое я выучил в школе, потом часть поэмы «Флейта-позвоночник», письмо Онегина к Татьяне, фрагменты Тютчева, Блока, стихи Варлама Шаламова, несколько верлибров из «Стихов последней ночи на земле», переводы Тумаса Транстремера. Я выписывал чужие стихи на бумагу для чеков. Иногда брал фрагмент одного стиха и прилеплял к другому. Пистолет всегда был наготове.

Мобильник зазвонил. Я включил его и молча приложил к уху.

– Одного сегодня к обеду.

– Которого? – спросил я.

– Любого. Еще вопросы есть?

– Нет, товарищ, – горько усмехнулся я.

– Влагалище. Не унывай, не ты первый, не ты последний.

Мне пришлось использовать стихотворение как считалочку. Но я не мог показывать на них пальцем, поэтому сделал это заранее, перед дверью. Вообразил себе их: семь человек, я не знаю, как там они расположились внутри. Допустим, я бы вошел и начал отсчет с первого слева. Так даже проще: я не вижу лица. «У меня – в сердце – есть – синяя – птица…» Закончив счет, я открыл дверь. Мой взгляд и его взгляд встретились, третий слева. Он сидел на лавочке и сразу все понял. Он встал.

– За мной?

Я подождал, пока он выйдет, и закрыл дверь на ключ. Он застыл посреди торгового зала.

– Хочешь что-нибудь?

– Нет.

Мы вышли на площадку, обошли заправку и остановились.

– Точно не надо? Поссать, поесть, попить?

– Лучше скажи мне свое имя и фамилию.

– Зачем?

– Подумай. Надо же познакомиться.

Он отвернулся и смотрел на лес. Я назвался. Он повернулся и посмотрел на меня с любопытством. Даже немного ожил.

– Точно. А я думал, кого ты мне напоминаешь. Я же читал твою книгу в детстве.

– В каком еще детстве?

– Мне всего двадцать шесть, – сказал он и опять помрачнел.

– Думал, старше. Прости. Редкий тип попался. Интеллигентный, значит, мент, – последнее как будто само вырвалось у меня, показалось, что это прозвучало обидно.

– С чего это я мент? – дернулся он.

– Ну или охранник. Не похож на банковского. Извини, если обидел.

– Обидел? – он брезгливо сморщился. – Ладно. Я буду смотреть туда.

Он опять уставился на деревья.

У меня не получалось. Не поднималась рука, не слушалась приказа. Прошло примерно полторы минуты. Я смотрел, куда смотрит он, на слегка заснеженные елки. Он повернулся:

– Давай сюда.

Мы смотрели друг другу в глаза. Его взгляд уже ничего не выражал.

– Не бойся, не наебу. Смысл?

– Я ничего не боюсь, – я бросил ему пистолет и отвернулся. Хорошо бы сейчас ебнуло, и десять секунд черного экрана, как в «Клане Сопрано», – почти успел подумать я, как раздался выстрел. Слишком быстро. Правда ведь, не обманул. Я взял пистолет – как будто бы теплый от его руки, а не от выстрела – и убрал за пояс. Мне пришлось отколоть значок «Кузбасс» от джинсовки и ткнуть острием себя в ногу. Моя подруга подарила мне несколько лет назад: на, говорит, помни Родину.

То ли пошутила, то ли нет.

Вспять

Это были выходные в командировке. Я не ел двое суток, и болезнь отступила. В середине дня дочитал роман Ричарда Флэнагана «Первое лицо». Его мне посоветовала моя девчонка – она еще была в другой стране и сейчас делала, прямо в эту минуту, колхозную операцию по увеличению верхней губы. Смутившись вкуса возлюбленной, вышел на турнички. Нечего было ожидать спортивных свершений после запоя и едва отступившего гриппа. Получилось лишь четыре раза. Тело в ломке, мучительной и приятной. Растянулся, поприседал, огляделся в этом спальном районе. Двор огорожен свежими и мрачными шестнадцатиэтажками, за ними лес, а в проходах между домами всегда свистит свирепый ветер. Весна и не думает наступать, ненавижу февраль. При мне были пластиковые бутыли по пять литров. Я дошел до соседнего двора, достал всю мелочь из карманов куртки и заправился в автомате с питьевой водой. Хозяйка, у которой я остановился, была совсем молодой бабой, студенткой, и я пытался прибить ей ко лбу ценный совет: пить больше воды. Чуть-чуть не хватило, одна баклажка осталась незаполненной на два пальца.

Вернулся в квартиру. Странно, так тихо. До поезда оставалось несколько часов. Я открыл окна и решил прибраться. Подмел собачью шерсть, протер кухонный стол, помыл плиту. В раковине оставалась сковорода, пахнущая животным жиром. Я залил ее средством для мытья посуды, чуть не блеванув от запаха жареной котлеты. После голодовки чувства обострились: слух, обоняние, аппетит и брезгливость.

Вдруг я понял, почему так тихо, и почувствовал жар, разливающийся от ушей по всему лицу.

– Бусинка?! – то ли спросил, то ли позвал я.

Несколько минут я бегал по квартире. Уборная, коридор, комната, кухня. Попробовал вспомнить, кто я. Последние годы. Да: развод, путешествия, работа, интрижки, психиатры, деньги, отсутствие денег. Последние дни: этот город, финальная пьянка, секс с хозяйкой квартиры, ее крики и первый в моей жизни сквирт. Потом решение забыть этот пьяный инцидент и остаться друзьями, мой уход на кухню, собачий диван и отходняк, температура, болезнь, выздоровление. Вот мой чемодан, вот шерсть Бусинки – тут точно была собака, это мне не приснилось. На всякий случай я достал айфон, залез в свой инстаграм и нашел пост с ее фотографией. Черный мопс на фоне белого пола. Сидит и грустно смотрит в кадр, как игрушка. Я специально добавил контраста и задрал экспозицию, чтобы чернота казалась избыточной, нереальной. Куда ты, тварь такая, исчезла? Я открывал шкафы и звал ее. Даже зачем-то в холодильник залез. Посмотрел под кроватью. Нет, у Бусинки не такой характер, она не стала бы прятаться. Провалы случались со мной очень редко, но иногда личности действовали несогласованно. Я попытался собрать голоса воедино и устроить собрание. Но они молчали, никто не выдавал предателя.

– Нужно было пить нейролептики, что ты о себе возомнил? Сука тупая.

Я ударил себя по лицу.

Выглянул в окно: вдруг одно из моих «я» убило собаку? Ничего такого: деревья, ветер, никаких собачьих трупов. Что-то шептало мне: прыгай. Я силой затянул себя в квартиру. Это я уже проходил. Видение ада, потом как получится: либо опять проживаешь всю жизнь от растения до амебы, от океана до суши, от земноводного до человека вплоть до этого момента и опять борешься с искушением; либо, если хватит воли, просто поворачиваешь время вспять и спиной влетаешь обратно в окно, после чего идешь в подъезд и ходишь по этажам. Этаж за этажом, а потом включаешь логику и догадываешься, что же произошло. Точно – вспомнил. Я подошел к двери, сел на пол и попробовал успокоиться. Через несколько минут услышал поворот ключа в замке.

– Бусинка, тихо, тихо. Не спеши.

Хозяйка, красная и радостная после прогулки, спросила:

– Ты чего тут сидишь? Подожди, Буся, дай лапы помыть, ну-ка!

Собака полезла ко мне лизаться. Я немного почесал ее бока и оттолкнул от себя.

– Да убирался и решил посидеть на жопе. А ты почему не на учебе?

Ужин

Трапеза оставляла желать лучшего. Позавчера получил сообщение, что все приготовлено, хотя она (баба, о которой идет речь, но далее просто «она») знала, что я приеду лишь сегодня. Пытаясь удержать пищу в себе, подсчитывал, сколько часов мой ужин простоял на плите и в холодильнике. Сам редко оставляю блюдо даже на следующий день; может быть, конечно, казалось, что еда подпорчена, я был предвзят. Некоторые люди так и живут: готовят на несколько дней вперед, дураки, экономят время. Для меня это все равно что мыться раз в несколько дней. День – отдельный мир, он рождается и умирает, еда должна быть свежей, приготовленной в этой жизни.

С супом я справился, поперчив, а вот лобио не осилил. Кабачок съел наполовину. Вкус фасоли еще несколько дней будет со мной – показалось, что отдавало тряпкой. Попросил кофе. Был слегка накурен, окажись еда вкусной, сожрал бы сколько угодно. А потом бы нас ожидала классная ебля, если бы не эти духи, я бы хорошенько полизал.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты не можешь смотреть на меня, куда смотришь?

– У меня карусель в голове. Ты когда-нибудь записывала девять песен за один день? – я поводил руками вокруг черепа. – Столько фраз, столько видений, и я не могу держать взгляд.

– Не доводилось.

Выглядела она отлично. Когда получил уведомление в инстаграме – фотку с моей книгой, на которой она отметила мой аккаунт, – у меня встал. Сейчас же было понятно, что это просто один из унылых вечеров, и его надо перетерпеть. Мы поговорили о семье, о чем-то еще. Я очень устал, много работал эти дни, был на автопилоте.

Поцеловались. Она сказала:

– Ты целуешься как мой дед.

– Зачем ты целуешься с дедом?

– Он всех целует, он из Запорожья.

– Не замечал. Люблю Украину, но деды меня там не целовали.

Я достал две книги и подписал. Одну для нее, вторую для деда. Она говорила, что он любит Уэльбека, и я вспомнил, что в первом романе – сцена с его участием.

Квартира была просто роскошная.

Мы переписывались почти месяц, даже думал, что если у нас что-то получится и я вернусь жить в Петербург, то перееду сюда. Есть общие интересы, у нее заработок и жилплощадь, у меня издательство, книги, музыка. Можно попробовать уже быть меркантильным, романтика ушла из жизни.

Уборная на первый взгляд выглядела хорошо. Но мне не хватало чистоты. Ведь писала, что основательно убралась к моему приезду, но я видел пыль в углах, волосы в стоке ванны, налет на полочке под зеркалом. Если бы я делал уборку – этого бы не было. Тем более моя жена. Как бы бедно мы ни жили, мы любили чистоту. Поливая тело горячей водой, напомнил себе: бывшая жена. Вода утекала, шевеля волосы внезапной дамы, застрявшие на металлическом кольце стока, и мне физически было неприятно от сопливой сырости, которую я там наблюдал.

Палец в пизде, сам я не здесь. Она сидела на мне.

– Ты так пишешь, кстати. Как будто все бабы хотят тебе сосать, – сказала она, понизив голос.

– Да? А ты не хочешь? Мне всегда казалось – это особенность моей физиологии, – ответил я.

Она уставилась на меня сверху.

– Шутка, – сказал я и попробовал засунуть в нее хуй. Но она слезла и пошла за презервативом. Вручила мне, как будто сам я и должен его надевать.

– Мы можем тогда просто сесть в разных концах комнаты и подрочить, – предложил ей.

Она ткнула меня кулаком и приказала надевать. Я раскатал. Пахло резиной и терпкими духами, не самые любимые мои запахи. Она попрыгала на мне минут десять, периодически целуя, разгоняясь и постанывая. Решив, что пора поменять позу, я лег сверху. На всякий случай целовал шею, ускорял и замедлял темп. Ввинчивал в нее хуй, как саморез, делал просто что-то по памяти, наяривал без энтузиазма, но по годами отработанным стандартам. Накуренный все же чувствовал немного член, но будто бы он где-то в шершавой конуре – трется о резиновые стены. Пытался вспомнить свою любимицу последних месяцев, актрису Autumn Falls. Она добрая, искренняя, напоминает одну мою бывшую девчонку, хохлушку. Вспомнил, как нам было хорошо, зачем я все испортил? Через какое-то время получилось кончить. Мы выпили воды, я отправил убогий пакет с потомством под раковину, и по очереди подмылись. Перешли из гостиной в спальню.

Она расправила постель, погасила свет. Лежал под одеялом и слушал звук настенных часов.

– Никогда не спал под это, – пожаловался я.

– Можешь лечь в гостиной.

– Да ладно, здесь тоже ничего.

Она трогала хуй.

– Давай с утра, – попросил я.

– Нет, он уже стоит.

Она дала мне новый гондон.

– Нет, это совсем не годится.

Я сходил за своим в коридор, подсвечивая телефоном: в рюкзаке у меня были тонкие. Я кинул ей на тумбочку несколько про запас.

– Вот, может, и тебе пригодятся. Нашего брата не мучить.

– Кого не мучить?

– Нашего брата. Великих людей не мучить дрочкой.

Лег на спину в надежде все-таки получить если не минет, то хотя бы какое-то ласковое внимание.

– Кто тут такой великий, – спросила она, дроча мне, как, наверное, надрачивают быку, чтобы он осеменил корову.

– Я не смогу кончить второй раз из-за антидепрессантов, – соврал я.

– Сможешь.

– Мне нужен сосыч, – сказал я чистую правду.

– Не нужен.

Я развернул презик, натянул, вставил, поработал минут пять и решил скоро сдаться. Поменял позу, протянул еще две минуты и сдался:

– С утра. Никаких сил нет.

– Да что с тобой? Фу таким быть.

Она ворочалась, часы тикали. Снилось, что я записываю песню под метроном шестьдесят ударов. Тут кровать сотрясалась – она стягивала одеяло, пинала меня, бормотала сквозь сон. Эти бриджи было не предсказать, они портили всю аранжировку. Я открывал глаза и смотрел во тьму в испуге. В середине ночи понял: спать больше не смогу. Почему не уйти прямо сейчас? Я взял себя за член и представил жену. Как она хорошо пахла, какая она настоящая. Если проснется – засуну без гондона, найду уютное воспоминание и кончу на лицо. С утра сразу уеду, даже кофе не выпью. Другой мир, и надо навязать ему свои правила, воткнуть стяг. Мне вспомнилось описание бритвенного станка Стредлейтера как признак того, что он грязнуля. Нет, никаких оргазмов в этом доме у меня больше не будет.

– Ладно, еще увидимся, – сказал в дверях. Мы обнялись. – Было приятно познакомиться.

– Не думаю, – ответила она.

– Не увидимся или не было приятно?

– Нет, – ответила она.

На этом я вышел, и дверь захлопнулась. Мне нужно было ехать к коллеге, поэту и издателю Максиму Тесли, чтобы принять груз, очередной тираж моих книг.

Лес

Лучшее, что было в детстве – прогулки с отцом по барзасской тайге. Если из наших общих воспоминаний сделать одну историю, начнется она примерно одинаково, но закончится по-разному. Первое – их ссоры. Папа и мама ругаются на кухне. Мне же всего три года, я сижу в комнате. Сначала просто страшно, я жду. Они говорят тихо, и до меня доносятся лишь мамины гласные и гул папиного голоса, у него низкий голос. Они прибавляют, и растет мой страх. Скоро мама закричит. Это команда для моих слез, тихого плача. Если я слышу, что они борются, кряхтят, мама пытается ударить отца, то подключаю сигнализацию, чтобы спасти его. Мой визг помогает, для них это сигнал – хватит. Ссора затихает.

Мама остается на кухне, ждет, пока папа уйдет из дома. Он заходит в комнату. Берет меня, заплаканного, на руки. Он одевает меня в кофточку, накидывает курточку, помогает обуться. Сам я еще не отошел, не могу собираться, не оправился. Мы с папой выходим из квартиры, я слышу на кухне всхлипы мамы.

Спускаемся по лестнице, выходим из подъезда, проходим двор, мои слезы высыхают. Смотрю по сторонам, отвлекаюсь. Переходим центральную дорогу, Дом культуры, тут я уже устаю идти пешком. Папа берет меня на руки. Я расслабляюсь. Отдохнув, начинаю задавать вопросы:

– А мы сегодня дойдем до реки?

Он закидывает меня к себе на шею:

– Нет, сегодня просто прогуляемся по лесу.

И сразу же за Домом культуры высоковольтная линия. Мы проходим под проводами и оказываемся на тропинке, ведущей в настоящий лес. Я спрашиваю, встретим ли мы бурундука или белку. И папа отвечает, что сам не знает. Все зависит от них, а не от нашего желания их встретить. Везение. Я сам знаю, что такое невозможно предсказать, но мне хочется задавать ему вопросы, и я задаю самые нелепые.

– А какая глубина в Барзасе? Шесть метров?

– Думаю, метра два.

– Так мелко, – радуюсь я. – Это значит, ты сможешь достать там до дна?

– Смогу, – отвечает папа.

Мы входим в лес. Когда папа устает, он спускает меня на землю. Мы идем держась за руки. С одной стороны пустая дорога, с другой стороны – настоящий русский лес, который живет, дышит, звучит голосами разных животных. Папа находит пару ягод малины и скармливает их мне.

– Какую ягоду можно есть? – спрашиваю я. – Малину? А еще?

– Костянику, – отвечает папа.

– А какую нельзя есть?

– Волчью нельзя.

– Заболит живот?

– Да. Сильно заболит, не стоит ее есть.

– Пусть тогда волки ее и едят. Здесь же живут волки?

Солнце краснеет и спускается за деревья. В сумерки мы устаем гулять. Это значит, нужно поворачивать обратно. Всю дорогу домой я уже проведу у папы на руках или на шее. Я больше не способен генерировать свои детские вопросы, поэтому он читает мне стихи. Он знает наизусть Хармса, Успенского, что-то из детского Маяковского. Но для меня пока не существует этих авторов. Для меня есть только голос отца, и папа сам создает эти истории на фоне леса. Я не сомневаюсь, что он придумывает их в настоящий момент.

Чаще всего он читает мне «Великана с голубыми глазами» Назыма Хикмета. Это первое стихотворение, которое я выучу в детстве, которое отчасти запрограммирует мою жизнь. Не знаю, как там решит редактор, но я хочу привести его сейчас целиком (вдруг у читателя, как у меня сейчас, нет доступа в интернет):

Был великан с голубыми глазами,

он любил маленькую женщину.

А ей все время в мечтах являлся

маленький дом,

где растет под окном

цветущая жимолость.

Великан любил, как любят великаны,

он к большой работе

тянулся руками

и построить не мог

ей теремок —

маленький дом,

где растет под окном

цветущая жимолость.

Был великан с голубыми глазами,

он любил женщину маленького роста.

А она устала идти с ним рядом

дорогой великанов,

ей захотелось

отдохнуть в уютном домике с садом.

– Прощай! – сказала она голубым глазам.

И ее увел состоятельный карлик

в маленький дом,

где растет под окном

цветущая жимолость.

И великан понимает теперь,

что любовь великана

не упрятать в маленький дом,

где растет под окном

цветущая жимолость.

В папиной версии этого воспоминания я говорю:

– Это ты – великан с голубыми глазами.

– Куда уж мне, – отвечает он и уже представляет, как будет пересказывать эту историю своей жене – маме – за ужином, когда мы все сядем за стол, и сестра с нами, попробуем делать вид, что не было никакой ссоры. Папа даже заготавливает такой застольный комментарий: «Когда я говорю, что во мне сто семьдесят, – преувеличиваю, да и глаза – серые».

А я помню другое. Помню, как обиделся на это стихотворение. От голода у меня начинает болеть живот. Но говорю я не про живот, а только про стихотворение. Не знаю, как это передать сейчас с помощью прямой речи. Ведь я описываю случай спустя двадцать восемь лет. Какие слова я тогда подобрал? Но точно помню смысл. Я говорю ему, что не хочу, чтобы мама уходила к карлику. Не хочу, чтобы великан оставался одиноким. Всей своей жизнью докажу, что такого не будет.

Мне сейчас не нравится это стихотворение до боли в животе.

Но папа снимает меня с шеи, как-то очень удобно берет на руки животом вниз, и одна ладошка намагничивается, оказывается на моем животе, прямо на самом больном месте. Тепло папиной ладони успокаивает эту боль, впитывает ее в себя, боль заглушается ощущением теплого.

– Стихотворение не об этом, – говорит он.

– О чем? – спрашиваю я.

Он недолго думает. Мы уже выходим из лесу. Его ладонь все еще на моем животе. И он говорит:

– О том, что надо вовремя ложиться и вовремя вставать. А если заболел животик, тихонько пукнуть.

На секунду я обижаюсь: он издевается надо мной. Но обида быстро проходит, и мне становится так хорошо, как будто это самые добрые слова, что я слышал в жизни.

– Пукнуть, – говорю я и смеюсь.

Экран

Первые шаги в качестве режиссера я сделал в январе 1994 года. Папа через газету, в которой работал, как-то пересекался с тележурналистами, которые дали ему здоровенную видеокамеру. Садись, говорит мне папа, смотри в объектив. Два резца у меня уже выросли, здоровенные, кроличьи, торчат. Лохматятся волосы еще совсем светлые, я худой, бледный и смазливый, типичная жертва малолетних хулиганов.

– Что делать? – спрашиваю я у папы.

Но вдруг сам придумываю, зажимаю нос пальцами, чтобы мой голос звучал как у переводчика. К тому времени я посмотрел три фильма на видео: «Кинг-Конг снова жив» и «Крепость» в салоне и «Бетховен» в квартире очень много раз, ведь это была пока единственная видеокассета в моем новом доме. Все три фильма были переведены одним гнусавым голосом.

– Десять анекдотов про Штирлица, – говорю я и делаю паузу, ожидая, пока появится и исчезнет воображаемая заставка.

Мне было восемь, и последний год был горазд на биографические повороты. Я поздно научился читать, зато сразу по-русски и по-английски, параллельно освоил язык программирования Qbasic на приставке ZX-Spectrum (не овладел в совершенстве, но уже мог написать код для простой рисовалки и вывести квадратным курсором рожицу или слово «жопа» на черном экране телевизора) и успел испытать разочарование из-за того, что мне не хватает ума и инструментария для создания игр в кьюбейсике. В октябре парень моей мамы выстрелил ей в живот, после чего сразу расправился с собой – убил себя в сердце. Добродушный, склонный к полноте инкассатор тридцати трех лет, любивший играть в «Денди» и стаканами пивший воду из-под крана, просивший мою сестру (даже моя родная сестра, самая неуправляемая и дерзкая из людей, была с ним обходительной, ей приятно было прислуживать ему, Валере, – обаятельнее человека мы за жизнь не встречали) налить ему воды, но сперва слить лишнее, чтобы было похолоднее. Он навсегда связал для меня любовь и смерть и заложил фундамент, на котором вырастут все мои творческие конструкции. Потом были домыслы, поиск причин, папа, пахнущий междугородним автобусом, как когда он еще жил с нами и каждый день ездил на работу в другой город, бабушка, которая готовила нам еду, мамина трехдневная кома и смерть, о которой бабушке сообщили из больницы по телефону. «Слезами горю не поможешь», – сказал я по заготовленному сценарию, когда бабушка предложила обняться и поплакать. Но я не плакал. Заплакал уже позже, на похоронах. Я полчаса посидел на диване, потом тупо продолжил играть в «Бомбермэна». Мне пришлось навсегда расстаться с обоими моими друзьями и переехать из стотысячного Березовского в пятисоттысячник Кемерово к папе, папиной жене и двум ее детям (моя сестра пока свалилась на бабушку и дедушку), научиться мыть посуду и пол на кухне, принять и разделить со сводными братом и сестрой обязанности дежурного.

– Анекдот первый, – я загибаю палец. Декламирую про «дуло» и форточку, потом загибаю второй палец, уже не очень уверенно рассказываю про Мюллера и дятла. Только сейчас я задумался: а что значит этот анекдот? Я смеялся, когда кто-то другой его рассказывал, за компанию и не понимал смысл. Заканчиваю неуверенно.

Где же взять еще восемь анекдотов для моего импровизированного шоу? Загибаю третий палец и не могу вспомнить ничего.

Мои уши становятся теплыми и (я это понимаю по легкому зуду) розовыми:

– Все.

Какой же я глупый, очень больно осознавать это.

– Что все? – спрашивает папа. Мне кажется, он глумится над моим позором.

– Закончились анекдоты.

И я закрываюсь, чтобы не было видно слез.

– Не снимай, не снимай, не снимай! Закончились!

– Ты чего так расстроился? – спрашивает он и все не выключает камеру, я смотрю в экран с ненавистью и вижу этот красный огонек: мой позор навсегда записан на видео. Папа действительно удивлен:

– Ты чего как девчонка?

Я прячу лицо под ворот футболки, замер так. Не шевелюсь в этом домике, пытаюсь не существовать, так обжигает стыд. Я не дышу, меня нет, пока он не выключит камеру.

Семья

Кирилл Рябов давно хотел получить этот текст. Мне же хотелось забыть эту сценку, а вернее, спрятать даже от себя, но, поскольку книга посвящается Кириллу (а не только Даше, которая вряд ли дочитает до этого места), как упаковка индийских папиросок ко дню рождения, и темы для текстов задает он – именинник и редактор, – теперь не отвертеться.

Это случилось 15 апреля 2017 года. Проснулся в гостях у своего друга и концертного директора, скурили по плюшке. Он спросил:

– Снимешь клип для пацанов?

– Да, босс. Я в деле.

Он видел, что мне тоскливо, пытался помочь с работой.

– Тогда я звоню Олегу и Роману. К Роману зайди сегодня.

– Обязательно. Все сделаю, будет лучшее видео, – наверное, единственный раз так нагло обманул концертного директора. Снимать ничего не собирался.

Вышел на улицу. Постоянного жилья не было, все вещи первой необходимости были с собой, в рюкзаке. По утрам в то время не знал, где окажусь ночью. Ну все, мир, пока – так подумал. Выкинул рюкзак в мусорку, какие там модные видео. Была свободных пара часов, в которые встретился с молодой и не очень популярной певицей. Поговорили о музыке, выпили по сидру, съели по фалафелю. Сходил в туалет, прополоскал рот, понюхал подмышки. Вроде свежий. Вышел, обнялись, поцеловал в щеку. Прошлись, подержались за руку. Поцеловала в губы.

– Ладно, мне пора.

– Хочешь, я с тобой? Ты куда?

– Не думаю, что можно. Я в бордель. Хочешь подождать меня? Я на час.

Певица слегка скривилась и ответила:

– Наверное, нет.

– Заберешь поцелуй обратно? – пожал плечами.

– Оставь себе, ладно.

Через пятнадцать минут меня встретила дама на ресепшене, а затем девчонка в шелковом халатике, которую стоило называть Лерой. Это был неизбежный опыт. Понял: нахожусь в собственном рассказе. Значит, план покончить с собой был подделкой, так как этот рассказ есть, он уже тогда был реальнее дней, реальнее чувства утраты, реальнее неразделенной любви.

– Поможешь натянуть простыни? – спросила Лера.

– Конечно.

Потрогал ее за губу, поцеловал.

– Фу. Ты пил.

– Кружка сидра всего. Можешь снять халат?

Пока мы натягивали простыни, смотрел на ее силиконовую грудь и белые кружевные трусики. Автоматически встал, без всякого участия личности, как будто кнопку нажали. Не от страсти – а от формальностей. Лег на простыни, но она сказала:

– Иди в душ.

Постоял под душем, вытерся, вернулся. Снова лег на спину. Подергала. Спросил:

– Есть тонкий?

– Конечно.

– Спасибо. Это мой первый раз.

Посмотрела в глаза.

– Никогда не был в таком месте. Мне все это интересно.

– Многие приходят по два раза в неделю.

– Да? Как на психотерапию?

Погладила туловище. Поцеловала живот. Очень свежая.

– Расслабься, не наблюдай, будь здесь.

– Мудро.

Кожа просто замечательная, юная, живительная. Самая дорогая девчонка, выбрал по прейскуранту, пахнет супер, глаза добрые, взгляд простой и честный, губы пухлые, настоящие. Нос – правлен хирургом. Было приятно и грустно, так и сказал:

– Приятно. Грустно.

– Почему грустно? – искренне встревожилась.

– У меня годовщина свадьбы.

– Это грустно?

– Жена-то ушла.

Надела ртом.

– Не спеши.

– Я никуда не спешу.

Сжала со словами:

– Значит, ушла. Интересно почему.

– Ничего не чувствует.

Села сверху, но пока рядом. Еще не попал внутрь, но уже не терпится. Целует лицо, но не губы.

– Я совсем не пью, – так объяснила. – Не могу даже терпеть.

Все равно хорошо. Взяла лубрикант с тумбочки, немного смазала себя. Села поверх. Вот это и случилось. Минута, две, десять. Перевернул ее; прошептала на ухо:

– Отпусти ее.

Погладила волосы. Прикусила мочку, нежно сдавила мошонку. Замер, кончил в презерватив. Сердца бьются. Вышел, подмылся, вернулся. Лежали рядом, трогала мои губы. Вдруг поцеловала страстно, стала спускаться по телу, лизнула без презерватива. Сразу как будто проснулось все внутри. Настоящая женщина, несмотря на силикон и этот правленый нос. Схватился за искусственную грудь, но потом стал гладить ее руки, талию, плечи, ноги. Взяла в руку, потерла о розовое, как будто так и надо.

– Спасибо.

Села сверху, неужели. Да, наживую, не предохраняясь, и никакого лубриканта на этот раз, все и так влажно и горячо. Склонилась надо мной и сказала:

– Как будто мы семья.

Повторил благодарность. Потекла слеза. Сказал:

– Подожди.

Легли рядом. В ней хорошо, сжимает, разжимает.

– Не хочу кончать. Хочу этого чувства.

– Ты смешной.

– Тебе смешно?

– То есть сумасшедший.

Лежали, если бы сжала чуть сильнее, кончил бы. Чувствовала. Ослабляла хватку, целовала руки, отвлекала, чтобы не кончил. Почувствовал, что время выходит. Оделся.

Лера накинула халат, пожала мне руку. Встал на колени. Поцеловал ее между ног:

– Спасибо.

– Сумасшедший. Киску он поцеловал.

Вышел. Куда мне теперь? К другу. Думал, что завтра – не будет, обещал режиссировать музыкальное видео для его популярной группы, все равно не собирался отвечать за слова. Нужно отказаться от этой работы. Что дальше? Добрался до мусорки, достал рюкзак, отряхнул. Зашел в торговый центр, в уборной оттер с него остатки помоев.

Пошел к другу. Он спросил, как провел день. Рассказал в деталях, отстраненно, без метафор и плоско.

– Ты идиот?! – засмеялся друг. – Не подходи ко мне. Иди на гепатит проверься.

– Это ты мне говоришь? Человек, который ставится мефедроном?

– Это другое!

– Ладно тебе. Уверен, что от проститутки шансов меньше всего. Они же проверяются, предохраняются. Это все равно что в больнице простыть.

– Пожалуй, ты прав.

Друг поставил мне свою новую песню. На нее должен был снимать клип, но так и не сниму, конечно. Моему другу оставалось жить три с половиной месяца.

Мечты

Мечта рисовать мультфильмы (хотя долго не умел различать цвета) и играть музыку возникла, кажется, еще раньше, чем появилась память. Наверное, человек – это воплощенные мечты, а не чья-то сперма и яйцеклетка. Как дальтоник и аутист, не мог разобраться с половой самоидентификацией. Слух был хороший, но далеко не идеальный, сперва слова «Женя» и «жена» не имели разницы.

– Как я могу быть мальчиком и одновременно чьей-то женой? – такой вопрос звучал в голове.

Когда отдали в ясли, кажется, разобрался, что к чему. Дети лежали в каких-то маленьких кабинках и неразборчивым криком поведывали странные истории своей боли. Когда их складывали в одну кучу – ползали друг по другу и трогали гениталии друг друга, сравнивали, у кого что больше, и обмазывались калом. Те, кто держал нос по ветру и был сметлив, к четырем годам уже забирались к кому-нибудь в трусики. Испуганно наблюдая за этими зверушками, тоже заметил у себя «письку», которую было очень приятно трогать. Обычно делал это в кроватке, когда ухо переставало ловить их сигналы «я стану президентом» или «я выебу весь мир!», «я хоть и шлюха, но святая» и «дайте покушать, где моя мама?!». Предпочитал трогать себя в одиночестве. Собственно, если бы женщины не проявляли интереса к белобрысому пухлому добрячку, вряд ли бы ими заинтересовался. Но, почувствовав их внимание, заразился этой сексуальностью, стал рисовать над кроваткой какое-то ангелоподобное и с сияющими волосами существо, которое склоняется сверху, дает пососать грудь, а затем спускается к ногам, берет письку в рот. Брался за эти светлые воображаемые – белее собственных – волосы, и они становились реальными, разбухал, и хотелось, чтобы это счастье не кончалось, но голова начинала болеть и кружиться. Реальность возвращалась, видение погибало. Чтобы унять тошноту, ложился на бок. Засыпал с болью в желудке и мочевом пузыре.

– Спишь на спине или на животе?

– Сплю на боку.

– Как это? Почему?

– Потому что у моего деда фамилия Бакунин! – так отвечал.

– На тебе в бок. Лови, Бакунин! – и удар.

Расстраивался, прятал слезы обиды. Сидел в углу. Разговаривать было нельзя. Только дома, с отцом. Его тембр был приятен, успокаивал. Тревога прекращалась, и боль с тошнотой отходили на второй план. Еда дома была вкуснее, но ее клали слишком много. Не мог доесть. Только гороховый суп любил, туда не клали животных. Когда пукал от этого супа, отец смеялся.

– Зловонник, – говорил он.

Остался бы асексуалом, наивным ангелочком, развешивающим по дому рисунки и смотрящим на реальность как на сон. Как любимые писатели – они уже давно лишены тел, – на которых предстоит еще наткнуться, славные аутисты, великие ангелочки. Это даже не писатели, это языки, самые простые и честные, самые музыкальные и добрые. Их много, и никакие слабоумные редакторы, переводчики, верстальщики и издатели не смогут исказить их послание: постмодернизму пиздец. Его больше нет, пока! Но в том детском саду он еще вовсю торжествует: угол, стул, никаких разговоров. На несколько лет правило – не разговаривать с детьми и незнакомцами. Сидел один, выводил рисунки, понял, что такое перспектива. Объекты вблизи крупные, те, что дальше, – меньше. Воспитательница увидела, отняла рисунок.

Расстроился, заплакал.

– Ты чего, глупый, верну.

На обеде показала всей группе.

– Смотрите, у нас художник!

Вышли на прогулку.

– Ты художник?

Огляделся. Улыбается, наверное, нормальный. Кивнул.

– Лови, художник.

В сугробе холодно, нечем дышать. Не дает выбраться, толкает, ломает моим лицом эту корку. Оцарапал лицо, мычу и плачу от бессилия. Слышу взрослый голос:

– Не трогай его, Карлов. Пошел отсюда.

– Раиса Евгеньевна, мы играем!

– Пошел.

Можно еще писать. Отец – корреспондент. Он пишет. Еще он читает мне разные стихи и Денискины рассказы. Но сами буквы – это не очень интересно, вернее, непонятно. Открывал книги, разглядывал их, все маленькие, похожие друг на друга, сделаны из черных закорючек. Неужели все их можно запомнить? Знаю те, из которых сделано мое имя, а также точки и запятые. Неужели из них можно будет составить историю? Нравилось просто разглядывать, не хотелось знать, как ими следует распоряжаться. До сих пор их разбрасываю скорее наугад.

Полутона

Помню тот невыносимый день под лекарствами три с половиной года назад. Ты приехала в Москву, свежая, красивая, худенькая.

– Соскучилась, – сказала ты.

Наверное, мы по-разному понимаем это слово. До этого ты почти уничтожила меня, сказав, что ничего не чувствуешь. Месяц в психушках, потеря памяти и медленное ее восстановление. Препараты от галоперидола до оланзапина, и я набрал восемь килограммов. Мы выпили по бутылке пива и легли в обнимку на моей ночлежке у Костика дома. Кот Марсельчик ходил рядом, мы вдыхали книжную пыль и его шерсть.

Обнял тебя. Все должно было решиться. Я снова был девственником. Долго я не мог заняться сексом со своей первой девушкой. У меня не вставал, но я все равно кончал, вялым. Такое бывает вообще? Сейчас тоже я почувствовал, что из моего вялого члена вытекло немного спермы.

Костик перевернулся на спину в дальнем углу комнаты и захрапел. Я знал, что ты не спишь, сейчас между нами все прояснится, да? Где-то завыла сирена, слякотный декабрь чернел тревожными звуками. Я стянул твои домашние шортики, трусики и потрогал тебя, пустое, прохладное и лишенное ответных чувств тело. Марсельчик зевнул в черноте. Ничего не происходило, член съежился еще сильнее, как слизняк в своей слизи. Ты ждала несколько минут, я слышал твое и свое дыхание, разрозненное с ним. Потом ты подтянула белье.

Так все и решилось, без единого звука. Скоро ты спала, а я нет. Когда провожал тебя, ты сказала, что появился другой парень. – Хочу попробовать, – омерзительно беспечно сказала ты. У турникетов я завизжал:

– Ему пиздец!

Ведь тогда было еще хуже, но потом наладилось.

А сейчас все хорошо.

Приезжай ко мне.

Тут так чисто, рядом пляж.

Его патрулируют мусора, но, если носить маски и держаться от других людей подальше, никто тебя не оштрафует. Мечтаю о нашей прогулке – с собакой – вдоль косы. Слева море, справа лесок, а за ним теплый, но мелкий залив. Вечность будет выбрасывать нас сюда, в этот идеальный сон.

Я его только что нащупал.

Теперь можно встать и пойти на турники, затем выполнить норму по работе и готовить завтрак. У меня есть две бабы, но без алкоголя мне невозможно с ними спать. Еще тут есть друг, с которым можно распахмуриться и поделать музыку на аналоговой японской машинке две тысячи четвертого года. К ней также можно подключить гитару и использовать эту хреновину в качестве гитарной примочки.

Где-то есть ты.

Content

Евгений Алехин
Рутина

Книга первая

1

2

3

Бэкстейдж / Верлибры

Книга вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Книга третья

Приложение Маленькие психозы

Маленькие психозы

1

2

3

4

5

Станция

Вспять

Ужин

Лес

Экран

Семья

Мечты

Полутона