Фиона Валпи

Девушка в красном платке

Моей подруге Мишель, с любовью

Идите в ваши поля и сады, и вы увидите, что для пчелы – удовольствие собирать мед с цветка. Но и для цветка счастье – отдавать свою сладость пчеле. Для пчелы цветок – источник жизни, для цветка же пчела – вестник любви.

Халиль Джебран, «Пророк»

Пчела совершает «виляющий танец», чтобы передать своим товарищам в улье информацию о расстоянии до обнаруженного места сбора корма и направлении полета. Она «танцует» восьмеркой: делает полукруг по часовой стрелке, потом двигается по прямой линии… и наконец делает второй полукруг против часовой стрелки.

Зимой пчелы перестают летать на поиски корма и собираются в клубок, в центре которого находится матка. Они вырабатывают тепло, работая летательными мышцами – «дрожа», то есть быстро сокращая и расслабляя эти мышцы.

Ричард Джонс и Шэрон Суини-Линч, «Библия пчеловода»

Fiona Valpy

THE BEEKEEPER’S PROMISE

© 2018 Fiona Valpy Ltd

© Евстафьева Е, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Часть 1

Элиан, 2017

Она знала, что это будет ее последнее лето. Даже теплое прикосновение ласкового майского солнца не могло побороть пронизывающую до костей усталость, которая теперь стала постоянной спутницей. Но ведь позади уже столько лет. Почти сотня. Она взглянула на вершину холма, в сторону маленького кладбища за виноградником, где лежали ее самые любимые люди. Они ожидали минуты, когда смогут ее приветить.

Рабочая пчела, одна из первых, отважившихся вылететь из улья этим солнечным утром, бестолково кружила в воздухе, пытаясь сориентироваться, чувствуя запах нектара в цветах, которые Элиан вырастила в саду. Пчела вилась вокруг нее, привлеченная запахами воска и меда, пропитавшими ее мягкую от старости кожу. «И тебе доброе утро, – улыбнулась она. – Не волнуйся, я пока еще вас не бросаю. Знаю, что впереди еще много работы».

Она опустила корзинку с рамками рядом с побеленными ульями, закрыла голову и плечи сеткой, прикрепленной к широким полям шляпы. Открыла первый улей, аккуратно сняв двускатную крышку, и склонилась ниже, чтобы проверить трутней: перед ней была беспокойная, жужжащая масса тел, суетящихся вокруг матки. Запасов меда с лихвой хватило на зиму, и семья уже разрасталась.

Она вставила новые рамки в пустой ящик и разместила его над пчелами. «Ну вот, теперь есть место для пополнения, – обратилась она к пчелам. – И для нового меда».

Методично работая, она по очереди занялась каждым ульем. Потом остановилась разогнуть спину, заболевшую от поднимания ящиков с рамками. Перевела взгляд на изящно переплетенные листья акаций, отбрасывающие на ульи пятнистые тени, танцующие при любом ветерке. Со дня на день эти деревья посеребрит целый водопад цветочных бутонов, потом они распустятся и пчелы досыта напьются сладчайшего нектара. Акациевый мед будет золотым и сладким, как само лето.

Она улыбнулась про себя. Да, много летних сезонов уже позади. Прожить еще один будет подарком.

Аби, 2017

Я потерялась. Потерялась во Франции, прямо как в дурацкой песне[1], которая не выходит у меня из головы, пока я плетусь по дороге. Останавливаюсь на минутку, чтобы вытереть лицо рубашкой, уже насквозь мокрой от пота. Дорога тянется вдоль холма, круто обрывающегося с одной стороны. Должна признать, это не самое плохое место, чтобы потеряться. Передо мной простирается пейзаж из зеленых и золотых лоскутков полей, местами перемежающихся темным бархатом лесов. Широкая глянцевая лента петляющей реки окаймляет дно долины подо мной.

Тишина и покой на французском солнышке. Именно так я это и представляла, когда мы с Пру записывались на йога-ретрит. «Смотри, как раз то, что тебе нужно, Аби», – она помахала глянцевой брошюрой, когда мы в четверг убирали коврики и обувались после очередного вечернего занятия. – «Неделя весенней йоги, медитации и осознанности в самом сердце французской глубинки», – зачитала она.

Я не стала говорить, что последние пару лет едва заставляю себя выходить из квартиры, а дорога до места занятия йогой и обратно – самый дальний мой путь за многие месяцы. Конечно, не считая походов в больницу, где физиотерапевты и психологи пытаются помочь мне заново склеить себя по кусочкам.

Но мысль о ретрите была соблазнительной. Я всегда любила Францию. Хотя, скорее, ее образ; не могу сказать, что я много по ней путешествовала. Или по какой-то другой стране, если уж на то пошло. Однако французский был моим лучшим предметом в школе. Он хорошо мне давался. Я с удовольствием погружалась в удивительный мир маман, папа и Мари-Клод. В их милую, безопасную, упорядоченную жизнь, описанную в учебниках. К тому же я понимала, что сейчас должна больше стараться, чтобы вернуть жизнь в нормальное русло и начать чуть чаще выходить из дома. Я подумала, что, путешествуя с Пру, сделать это будет гораздо проще. С ней не соскучишься, и она всегда очень организованна. Мы подружились за чашкой пряного чая с корицей, когда она присоединилась к нашей группе. Йога должна была помочь ей пережить развод. У нее хорошее чувство юмора, и она не болтает без умолку (что действовало бы мне на нервы), так что я решила, что она будет хорошей попутчицей, и согласилась. В тот же вечер она записала нас на ретрит и забронировала билеты на самолет, так что отказаться было уже нельзя, хотя мне отчаянно захотелось этого, как только она позвонила, чтобы подтвердить, что все в силе.

Да уж, буду теперь знать, как проявлять спонтанность. Такие мысли приходят мне в голову, когда я тащусь по горячему асфальту. Ничего хорошего она не приносит. Теперь вот я понятия не имею, куда иду. Вверх по холму от йога-центра, через виноградник – только на мой взгляд, один виноградник как две капли воды похож на другой. Частичка меня все же вынуждена признать, что вокруг довольно красиво. Особенно эффектен этот золотой свет на завитушках сочных зеленых листьев, растущих из скрюченных, мертвых на вид плетей.

Но я не хочу, чтобы окружающая красота отвлекала меня от злости. Мне нужно дать моей ярости на Пру – вот так вот меня бросить! – поклокотать еще немножко. Мой психотерапевт была бы довольна. Она постоянно говорит, что гнев – часть процесса исцеления. И, по крайней мере, я хоть что-то чувствую. Хотя не факт, что это лучше, чем не чувствовать ничего.

Вот тебе и безмятежность с просветлением, обещанные в брошюрке ретрита. Тяжело ступая, я продвигаюсь еще немного вперед. Вообще-то, я знаю, что на самом деле не способна винить Пру. Многие люди поступили бы так же, будь у них хоть малейший шанс. Мысль о ванной и нормальной кровати, не говоря уже о симпатичном гибком голландце под боком, определенно соблазнительна. Я просто завидую; тем не менее у меня есть полное право на нее злиться.

Она познакомилась с ним в очереди в туалет, на второй день после обеда. Быстро работает наша Пруденс – не соответствует своему имени[2], как я погляжу. По ее словам, они оба моментально почувствовали какую-то связь. «Родственные души» – так она выразилась, плюхнувшись рядом со мной за обедом.

– Связь, основанная на синхронном желании пойти в туалет после тарелки острого чечевичного рагу? Не очень-то эмоционально, – бросила я, не в силах сдержаться.

Пру проигнорировала мой выпад.

– Он заплатил дополнительные деньги, чтобы мы могли пожить в гостевом домике наподалеку. Говорит, там роскошно. Есть даже гидромассажная ванна в номере.

Я вздохнула:

– Да, это точно получше, чем заплесневелый бетонный душ с чьим-то грязным пластырем в углу.

Мы приехали в йога-центр три дня назад. Был вечер. Многие уже разместились, поставили палатки, застолбили участки и, кажется, хорошо ориентировались. Помощник в психоделического цвета футболке, с блестящей в вечерних лучах солнца бритой головой, показал нам угол, где мы могли разбить собственную палатку. Было очевидно, что это последнее оставшееся место. «Зато близко к туалетам» – вот самое подходящее описание. Вскоре нам удалось установить палатку, хотя потребовалось какое-то время, чтобы разобраться, куда ставить шесты. Забивать штыри резиновым молотком тоже оказалось непросто, потому что земля была как бетон. В конце концов мы неплохо закрепили три угла из четырех (четвертый чуть хуже) и две растяжки, спереди и сзади, так что палатка не должна была перевернуться. Ветра все равно не было. Погода стояла прекрасная – хоть тут брошюра оказалась права. По ночам бывает холодно, но утром солнце быстро прогревает воздух и к полудню становится по-настоящему жарко.

Я вздрагиваю, чуть ли не подскакиваю, от неожиданного шороха на обочине рядом со мной и мельком замечаю, как уползает тонкая змея в черно-желтую полоску. Змея в траве. Остерегайся их, они опаснее всего. Я делаю глубокий вдох, а потом выдыхаю воздух, как меня учил психотерапевт, чтобы успокоиться, когда что-то провоцирует сигнал тревоги в голове.

Возьми себя в руки. Старайся сохранять уверенность – это главное. Не позволяй воспоминаниям захлестнуть тебя. Нужно время – вот что все говорят.

Я дохожу до вершины подъема, здесь дорога передо мной ненадолго выравнивается, а потом снова взбирается вверх. Я останавливаюсь перевести дух, прижимая кулак к боку, который болезненно колет, и снова отправляюсь в путь, теперь медленнее. Смотрю на часы. Уже минуло шесть. В столовой центра закончился ужин, выданы и съедены порции риса с овощным рагу, а за ними и фрукты на десерт. Мы все там проходим программу детокса, хотя единственное, что пока дала их система здорового питания, это огромное количество раздраженных людей с головной болью, газами и ужасным запахом изо рта. Вот вам и токсичность! Зато на этих каникулах точно никто не растолстеет. Если только Пру со своим голландцем тайно не объедаются в их шикарном гостевом доме. Я представляю, как они пьют шампанское и едят шоколадные конфеты в постели.

Продолжаю тащиться вперед, размышляя, что прямо сейчас убила бы за сэндвич с беконом. Да, такую фразу не часто услышишь на йога-ретрите, даже если большинство только об этом и думают, сидя на подушке для медитации или пытаясь освободить свой разум. Едва ли это только я. Хотя все может быть…

Вечером нашего приезда было как-то слишком много всего. После того, как мы разобрались с палаткой, настало время ужина, так что мы последовали за потоком остальных сбежавших от цивилизации в очередь к столам с едой. Мы все украдкой рассматривали друг друга, пытаясь одновременно казаться расслабленными и не чуждыми йоге. Пру переоделаcь в нечто вроде длинного летящего кафтана, совсем не похожего на ее обычную одежду. После возни с палаткой я чувствовала себя грязной и вспотевшей, но не стала переодевать рубашку и джинсы – униформу, которую я ношу, чтобы скрыть самые страшные шрамы на руках и ноге. Причем я уже чувствовала, как комары кусают мои лодыжки около ремешков сандалий.

Тем вечером в палатке я рассмешила Пру, спросив: «Думаешь, нам можно убивать комаров, или это плохо для кармы?» И как бы там ни было, я вынула спрей: все что угодно, лишь бы спокойно поспать. Хотя, учитывая влажный холод ночного воздуха, просачивающегося в палатку, зудящие укусы и всю ночь напролет стучащие двери туалета, шансы хоть сколько-то выспаться были близки к нулю. К утру я не чувствовала себя особенно безмятежно, а как только мне удалось наконец заснуть, на ближайшей ферме запел петух.

Я прохожу мимо домика у дороги, как вдруг из ниоткуда появляется собака и несется на меня, заливаясь злобным лаем. Я еще раз чуть не подпрыгиваю на месте, мои нервы трепещут, потому что системы мозга, отвечающие за панику, снова активировались. Хорошо, что между нами изгородь. Опасное здесь место, со всеми этими змеями и бешеными собаками.

Похоже, сандалия натерла мозоль на пятке, так что я останавливаюсь и наклоняюсь ослабить ремешок, пальцы у меня дрожат после почти-встречи с собакой. Кожа покраснела. Весело будет возвращаться в центр. Я понятия не имею, где я и сколько прошла. Недалеко от меня на вершине холма стоит высокий кованый крест. Прихрамывая, я добираюсь до него и сажусь на траву (сначала проверив ее, конечно, на наличие змей). На камне возле креста надпись «Сент-Фуа-ла-Гранд – 6 километров». Рядом столб с синей верхушкой и изображением желтой раковины – я вижу знак дороги паломников, о которой Пру болтала недавно, читая за завтраком путеводитель.

Я мысленно возвращаюсь к сегодняшней утренней беседе в зале для медитации. Говорили о карме – что посеешь, то и пожнешь. Меня так и тянуло в тот момент бросить на Пру убийственный взгляд. Но я понимала, что это было бы плохо для моей кармы, так что удержалась и сохранила моральное превосходство. Она и голландец сидели на подушках на пару рядов впереди меня. Пру окликнула меня и предложила сесть рядом с ними, но я покачала головой и осталась на своем месте. Нет, спасибо. Мне не нужна благотворительность, и я совершенно не хочу быть третьим колесом в вашем велосипеде. Я сидела на маленькой фиолетовой подушке, скрестив ноги, несмотря на громкие жалобы негнущегося колена и тут же появившееся покалывание в ступне. После аварии прошло почти два года, казалось бы, с физиотерапией и растяжками все должно уже зажить. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как Пру каждые пять минут оборачивается и улыбается мне. Она, наверное, пыталась сделать примирительный жест, но в моем расположении духа это казалось хвастовством.

Как, скажите на милость, люди так долго сидят неподвижно? Устроиться удобно было невозможно, и я принялась ерзать. Мысли тоже начали суетиться, толпиться в голове. Вот вам и очищение разума. Думать – последнее, чего мне сейчас хочется.

Кажется, я не создана для медитации. Нам нужно было снова медитировать на прогулке после обеда. Быть осознающими. А не забивать сознание мыслями, как это бывает у меня. Поля вокруг центра были заполнены людьми, медитирующими на ходу. Они двигались словно зомби, концентрируясь на каждом шаге. Чтобы «оставаться в моменте», как нас проинструктировали. Первые несколько минут у меня неплохо получалось, но потом вид Пру и мистера Нидерланды, движущихся синхронно, опять вывел меня из себя и я зашагала вверх по узкой тропинке к зарослям деревьев. Я вдруг почувствовала, что больше не выдержу в этой медленно движущейся толпе ни секунды.

Какое облегчение оказаться в лесу – здесь прохладнее, да и безопаснее по ощущениям, не так открыто. У меня уже довольно давно не было полноценной панической атаки (лекарства помогали), но сейчас я точно начала чувствовать, как сжимается горло, давит в груди и стучит в голове. Так что оказаться наконец одной – большое облегчение. Я не привыкла все время находиться среди людей.

Интересно, сколько миль я уже прошла? Камень с указателем ничего мне не говорит, потому что я совершенно заблудилась. Я теперь насквозь промокла от пота, а на пятке большая мозоль. Смотрю еще раз на ногу и обнаруживаю, что на натертом месте кожа пузырится. Чтобы отвлечься от боли, яростно чешу комариный укус на лодыжке, пока не начинает идти кровь. Потом прислоняюсь к грубой поверхности камня-указателя и вытягиваю ноги, осматривая виды вокруг.

Во все стороны расходятся аккуратные виноградники. То тут, то там в них уютно устроились кремового цвета каменные постройки. Крыши из красной черепицы сияют в вечернем свете. Здесь на вершине холма дует легкий ветерок. Я с благодарностью приподнимаю голову, чтобы он обдувал мою потную шею и горящие щеки. По крайней мере, теперь дорога идет вниз. Возможно, если пойду по ней, узнаю какие-то места или найду указатель, ведущий к центру.

Я оборачиваюсь взглянуть на дорогу, по которой шла, и с ужасом вижу огромные клубы темных грозовых облаков. Кажется, пока я смотрю, они увеличиваются в размерах, вздымаясь все выше и наконец заслоняя солнце. Свет меняется с мягкого золотого на болезненный фиолетовый. Становится зловеще тихо, и только сейчас я замечаю, что хор птиц и сверчков, сопровождавший меня до этого момента, неожиданно стих. Я поднимаюсь, одной рукой опираясь о камень, другой хватаясь за основу креста, и несмело наступаю на натертую ногу. Надо идти, и быстро, пока не началась гроза.

В этот самый момент я слышу шум мотора и рядом со мной тормозит белый фургон. Я поворачиваюсь, ожидая увидеть лысеющего француза в майке, но за рулем женщина примерно моего возраста, с длинными темными волосами, собранными в аккуратный хвост. «Запрыгивайте!» – кричит она, чтобы заглушить шум мотора и ветер, который начал закручивать маленькие пылевые вихри вдоль дороги. Я с опаской смотрю на облака, от которых теперь потемнело все небо. В этой части света бывают торнадо?

– Я собиралась… – начинаю было я, указывая на дорогу примерно в том направлении, где, по моим предположениям, находится центр.

Первые крупные капли дождя падают на пыльную дорогу передо мной, а потом и мне на лицо. Я резко втягиваю воздух, почувствовав, какие они ледяные. Пригибаю голову, закрываю глаза, чтобы защититься от сердитых капель дождя, и забираюсь на пассажирское сиденье.

– Сара Кортини, приятно познакомиться, – представляется она по-английски (и как это они всегда угадывают, что ты не француженка?). – Я живу вон там, – она указывает на вершину соседнего холма, который уже закрыт облаками. – Можете переждать у нас грозу, а потом мы отвезем вас домой. Где вы остановились?

– В йога-центре. Меня зовут Аби Хоуз.

Сара кивает и трогается с места, быстро продвигаясь по уходящей вверх пыльной грунтовой дороге в попытках обогнать надвигающуюся грозу. Мы выпрыгиваем из фургона и бежим под больно бьющими каплями дождя. За те несколько секунд, которые требуются, чтобы добежать до входа в изящное каменное здание, мы промокаем насквозь. Я на бегу пытаюсь взглянуть на окружающие нас здания, примостившиеся так высоко на вершине холма, и спрашиваю, что это за место.

Сара захлопывает за нами дверь, берет кухонное полотенце и протягивает его мне, предлагая вытереть лицо и рубашку. А потом отвечает:

– Добро пожаловать в Шато Бельвю.

Элиан, 1938

Дыхание реки туманной вуалью висело над плотиной, когда начало подниматься солнце. Первые лучи были мягкие и золотые, как спелые фрукты, свисающие с ветвей груш и айвы в саду. Свистящая песня черноголовой славки провозгласила рассвет, сметая ночную тишину на запад.

Дверь мельничного дома открылась, и из него выскользнула стройная фигура. Ее босые ноги беззвучно ступали по влажной от росы траве. Почти не сбавляя шага, она прошлась по покрытым мхом камням на мостике над мельничным лотком. Там вода пенилась и клокотала от досады, что ее сжали в узкий канал под мощным мельничным колесом. Убрав три широкие деревянные рейки в правую руку, левой Элиан поддернула юбки и уверенно встала на плотину.

Ее отец, Гюстав, вышедший вслед за ней набрать охапку дров, остановился, глядя, как дочь переходит на дальнюю сторону реки. Казалось, что она скользит по воде, как в сказке, потому что ее ступни были скрыты под низко стелющимися испарениями от воды. Почувствовав его взгляд, Элиан обернулась через плечо. Даже издалека по его непривычно мрачному выражению она поняла, что он опять беспокоится из-за возможной войны. Не прошло еще двадцати лет после прошлой, с которой не вернулся его собственный отец. Она приподняла руку в приветствия, и его лицо сморщилось в привычную, так легко возникающую улыбку.

Ульи под акациями на дальнем берегу реки стояли тихие и спокойные. Их обитатели все еще прятались внутри, ожидая, когда солнечные лучи достаточно прогреют воздух. Элиан беззвучно вынула из кармана передника кусочки тонкой веревки и привязала рейки, закрывая летки ульев, прежде чем пчелы начнут деловито сновать туда-сюда. Сегодня их перенесут на вершину холма, чтобы они перезимовали в укромном уголке обнесенного стенами сада в шато.

Элиан помогала на кухне в Шато Бельвю, а значит, она каждый день будет рядом и сможет проверять пчел, а при необходимости пополнять их запасы сахара, нужные, чтобы они пережили зиму, если та снова окажется суровой. Господин граф охотно согласился на ее робкую просьбу приютить ульи. Он заметил, что она ладит с природой и умеет получать от своих пчел щедрые куски медовых сот, а также творить чудеса с травами и грядками в огороде. Даже кухарку в шато, внушающую робость мадам Буан, очень устраивала работа Элиан. Последнее время было слышно, как она довольно мурлычет себе под нос, хлопоча то у кухонного стола, то у плиты.

Вернувшись в просторную кухню мельничного дома, Элиан наполнила водой небольшой кувшин, опустила в него букетик полевых цветов и поставила его на середину потертой клеенки, покрывающей стол. Ее отец, макавший кусок хлеба в чашку с кофе, остановился.

– Готово? Ульи хорошо закрыты?

Элиан кивнула, наливая себе кофе из эмалированного кофейника и придвигая стул. Солнце начинало свое утреннее путешествие по столу.

– Все готово. Ив проснулся?

– Нет еще. Знаешь, какой он в субботу утром. – Он сделал вид, что осуждает праздность сына.

– Нам нужно вскоре перенести ульи. Для пчел вредно сидеть внутри на жаре. – Она провела пальцем по ставшей ярче полоске света на столе, которая уже добралась до кувшина с цветами и продолжала потихоньку красться в сторону отца, сидевшего во главе стола.

Тот кивнул, вытер усы мятым носовым платком и сунул его обратно в карман синих брюк.

– Знаю, – сказал он и заскрежетал стулом по каменным плитам. Он был крепким мужчиной больших размеров, с внушительным животом и мускулистым сложением из-за целой жизни работы на мельнице. – Пойду разбужу его.

– А где мама? – спросила Элиан, отрезая кусок свежеиспеченного хлеба, лежащего на дубовой доске рядом с тем местом, которое только что освободил отец.

– Ушла к мадам Перре. Похоже, у нее ночью начались схватки.

– Я слышала, как рано утром звонил телефон. Значит, это была она? Но ей еще целый месяц до срока… – Элиан застыла с хлебным ножом в руке.

Отец кивнул:

– Твоя мать думает, это ложная тревога. Ты же знаешь Элизабет Перре, она дрожит при виде собственной тени.

– Ну, это ведь ее первый ребенок, – мягко укорила его Элиан. – Конечно, она волнуется.

Он кивнул:

– Надеюсь, твоя мать успокоит ее одним из своих отваров, и малыш решит погодить еще несколько недель.

Он придвинул к ней тарелку с маслом и банку с вишневым вареньем, а сам отправился будить Ива. До нее доносились его тяжелые шаги, от которых скрипела деревянная лестница.

Увидев, как мать, Лизетт, вкатывает велосипед под навес у сарая, Элиан взяла хлеб с вареньем и вышла помочь занести сумку с инструментами и корзинку с травяными лекарствами, которую мать всегда брала с собой на обход. Будучи местной акушеркой, она знала большинство жителей в округе деревушки Кульяк.

– Как мадам Перре?

– В полном порядке, просто сильное вздутие живота. Вот что бывает, если за раз съесть целую банку корнишонов! Ничего такого, с чем бы не справились несколько чашек фенхелевого чая. Думаю, этот малыш пробудет на своем месте еще добрых несколько недель. У нее высокий живот, ему слишком удобно, чтобы захотеть наружу. Типичный мальчик! – Мать Элиан с поразительной точностью предсказывала пол ребенка, которого должна была принять. – Кстати, о мальчиках, где твой брат? Я думала, он сегодня утром поможет вам с отцом перенести ульи до того, как ты уйдешь на рынок.

Элиан кивнула, опуская плетеную корзинку рядом с раковиной и забирая кофейник, чтобы налить матери чашку кофе.

– Папа пошел его будить.

– А вот и он! – объявил о своем прибытии Ив, широко улыбнувшись Элиан и обняв мать. – Как только позавтракает, тут же возьмется за работу.

Шестнадцатилетний Ив закончил школу этим летом и вовсю наслаждался относительной свободой, которую давала работа с отцом на мельнице взамен строгостей уроков и экзаменов. Он был выше матери и обеих сестер, хотя те были старше него, а копна темных кудрей и беззаботная манера разговора сделали его любимцем сверстников. В последнее время казалось, что все больше девушек горят желанием помочь родителям отнести на мельницу снопы пшеницы и забрать мешки готовой муки, пытаясь сделать вид, что не поглядывают украдкой на то, как Ив забрасывает тяжелые мешки в кузов отцовского грузовика для отправки пекарям.

Сейчас грузовик Мартенов пополз вверх по пыльной крутой дороге, ведущей к Шато Бельвю. Гюстав старательно объезжал худшие выбоины и ямы, чтобы как можно меньше тревожить пчел. Прочно закрепленные и накрытые ветками бузины для защиты от солнца, ульи прибыли в свой новый дом в саду за шато. Там под руководством Элиан их поставили у западной стены, чтобы они смотрели на восток и каждое утро холодными зимними месяцами нагревались первыми лучами восходящего солнца. Сверху их защищала большая груша, сейчас ее ветви сгибались под тяжестью почти созревших плодов.

– Лучше вернись в машину и закрой окна, – сказала Элиан Иву. – Пчелы будут сбиты с толку на новом месте, и ты знаешь, как им нравится тебя жалить!

– Не понимаю, – проворчал он. – Ты часто даже не надеваешь сетку, но тебя они никогда не жалят.

– У этих пчел избирательный вкус, – поддразнил его Гюстав, взбираясь на водительское сиденье и проверяя, что окно хорошо закрыто.

Элиан проворно развязала веревки и отняла рейки, закрывавшие выход из ульев. Вскоре через узкие отверстия начали появляться первые пчелы, они почувствовали воздух и принялись бестолково летать зигзагами. Она улыбнулась, наблюдая за ними.

– Правильно, осмотритесь немного, подружки. А потом обязательно вернитесь и станцуйте свой танец, чтобы остальные узнали, где что находится. Здесь всем вам хватит лакомства.

Пчелы уже начали собираться в кучки вокруг темно-синих звездочек бурачника, а две самые отважные устремились вверх навстречу ослепительно-желтым цветам топинамбура, намереваясь отыскать драгоценный нектар среди темно-коричневой пыльцы, покрывающей серединку каждого цветка.

У входа в окруженный стенами сад стоял и наблюдал, опираясь на трость с серебряным набалдашником, граф.

– Доброе утро, Элиан. Благополучно поставили? Они уже смотрятся здесь как дома.

– Превосходно, – улыбнулась она своему пожилому хозяину. – Здесь, вдали от реки, им будет не так сыро, а стены укроют их от холода. Мерси, месье.

– Я рад, – кивнул он. – И, Элиан, уже разошлась молва, как это здесь быстро бывает. Ко мне обратился месье Кортини, виноградарь из Шато-де-ла-Шапель. У его свояченицы еще шесть семей, но сейчас у нее слишком разболелись руки, чтобы как следует ими заниматься. Он услышал, что ты будешь ухаживать за своими пчелами здесь, и спросил, не сможем ли мы разместить и остальных.

Обычно спокойные глаза Элиан, серые и ясные, как предрассветное небо, расширились от удивления и радости.

– Девять семей! Представьте, сколько будет меда!

– Думаешь, здесь в огороде всем хватит места? Не хотелось бы, чтобы у нас на руках оказались рои воюющих пчел.

– Да, бьян сюр[3]. Мы поставим новые ульи немного подальше от моих, вон там, ближе к углу, и слегка развернем их, чтобы линии полета не пересекались. Тогда не должно быть никаких осложнений.

– Очень хорошо. Кортини свяжутся с тобой сегодня на рынке, чтобы договориться о перевозке.

– Тысяча благодарностей, месье. А сейчас мне как раз пора на рынок.

Граф де Бельвю поднял руку, приветствуя автомобиль Мартенов, который направился обратно вниз по холму. На несколько секунд он задержался у входа в сад, наблюдая, как пчелы Элиан, уже немного освоившиеся, деловито летают от цветка к цветку на аккуратных клумбах, которые девушка несколько месяцев назад разбила вместе с садовником.

* * *

Рынок в Сент-Фуа-ла-Гранд уже гудел от звуков субботнего утра, когда Элиан добралась до него. Она продвигалась медленно, прокладывая себе дорогу через толпу, здороваясь с друзьями, соседями и продавцами, протискиваясь между стойками выставленных на продажу ярких товаров. В плетеных корзинках сияли поздние рубиново-красные ягоды и аметистовые сливы. Овощные ларьки под полосатыми навесами были завешаны плетеными косами золотистого лука и похожего на нитки жемчуга чеснока.

Она помахала господину Буану, мужу кухарки в Шато Бельвю. Он был занят вертелом с сочными домашними курицами. Жир с них капал на поднос с кусочками картофеля, которые постепенно приобретали карамельно-коричневый цвет.

Элиан пробралась сквозь толпу к прилавку, где ее подруга Франсин бодро обслуживала собравшихся вокруг нее покупателей. Их варенья всегда пользовались популярностью, а баночки меда Элиан расходились не менее быстро.

– Ну и цены, – проворчала женщина, поднимая одну из банок с янтарным содержимым.

– Сейчас конец сезона, мадам, и это лучший акациевый мед, – невозмутимо улыбнулась Франсин. – Это последние банки до весны, так что советую купить сегодня, если хотите меда. – Она расправила протянутую ей смятую купюру и осторожно убрала ее в кожаный кошелек, висевший на поясе, прежде чем вложить в протянутую руку покупательницы сдачу. – Мерси, мадам, и хорошего вам дня.

Элиан скользнула за прилавок и расцеловала Франсин в обе щеки. Девушки были лучшими подругами с той самой минуты, как познакомились в первый день школы. Многим они казались неподходящей парочкой. Франсин была порывистой и компанейской, в то время как спокойная и молчаливая Элиан казалась более сдержанной. Но их характеры подходили друг другу так же хорошо, как две половины грецкого ореха в скорлупе. Еще в шесть лет они обнаружили, что обе обладают живым чувством юмора и врожденным стремлением заботиться обо всем живом. Со временем их дружба превратилась в горячую преданность. Родители Франсин несколько лет назад вернулись в родной По, чтобы быть ближе к ее стареющей бабушке, но Франсин решила остаться и зарабатывать на жизнь, возделывая небольшой участок земли, принадлежащий их семье.

– Прости, что я поздно, – извинилась Элиан.

– Ничего, я знала, что вы утром перевозите пчел. Все в порядке?

Элиан кивнула.

– Теперь они устроены на зиму. Когда я уходила, они как будто осваивались на новом месте. Давай я пока сменю тебя. Ты, должно быть, ужасно хочешь кофе.

Франсин передала ей кошелек и сняла передник, убирая его за прилавок. Она помахала группе друзей, сдвинувших несколько столиков у Кафе-дез-Аркад, и жестами попросила заказать ей кофе.

– О, чуть не забыла! Видишь вон того парня? Большой такой между Бертраном и Стефани? Вообще-то, Стефани, как обычно, флиртует и чуть ли не забралась к нему на колени. Он подходил и спрашивал тебя. Говорит, его зовут Матье как-то-там и он ученик в Шато-де-ла-Шапель, помогает Кортини со сбором винограда. Сказал, они послали его разыскать тебя. Что-то насчет перевозки ульев. Я пошлю его к тебе.

Обслуживая следующего покупателя, Элиан взглянула на компанию, хохотавшую из-за чего-то, что сказала Стефани. Франсин села и, наклонившись через стол, обратилась к Матье. Он посмотрел на прилавок Элиан на другой стороне людной рыночной площади. На секунду толпа расступилась и их взгляды встретились. Казалось, спокойные серые глаза Элиан смутили молодого человека. Он так поспешно поставил на стол чашку кофе и поднялся на ноги, что чуть не опрокинул жестяной столик, расплескав при этом напитки к всеобщему веселью и явной досаде Стефани. Та схватила несколько бумажных салфеток и принялась яростно промакивать рукав блузки.

Матье ждал, отойдя в сторону и притворяясь, что поглощен чтением объявлений на доске перед мэрией, пока поток покупателей немного не стих. Тогда он подошел.

– Элиан Мартен? – просто начал он и протянул свою загорелую руку. Она была широкая и сильная, как медвежья лапа. Но несмотря на свои размеры, он двигался с легкой, животной грацией. – Меня зовут Матье Дюбоск. Я работаю у Кортини. Они послали меня передать вам кое-что.

Пожимая протянутую руку, Элиан окинула его своим ясным взглядом, а потом улыбнулась, отчего его щеки стали не менее красными, чем земляничное варенье Франсин.

– Да, конечно. Граф де Бельвю уже мне все объяснил. У них есть ульи, которые нужно перевезти к моим в саду шато, не так ли?

Матье кивнул и провел рукой по черным густым волосам, неожиданно подумав, что, пожалуй, их неплохо бы немного пригладить, когда он стоит перед девушкой, ведущей себя с таким достоинством. Ее улыбка, кажется, лишила его дара речи.

– И они в саду тети Беатрис в Сент-Андре?

Воцарилось неловкое молчание, пока Матье безуспешно пытался понять, о чем таком она говорит.

– Пчелы, – мягко напомнила Элиан. – Ульи в саду тетушки Патрика Кортини? Кажется, господин граф сказал, они принадлежат свояченице месье Кортини?

– Да. Да, все верно.

– Бьян[4]. В таком случае я узнаю, смогут ли отец с братом пригнать грузовик в понедельник до рассвета. Это лучшее время, пчелы еще будут в ульях. Я принесу все, что нужно.

– Я тоже там буду, мадемуазель Мартен, и помогу с переноской.

Она снова улыбнулась, и эта улыбка осветила все ее лицо.

– Элиан. Спасибо, Матье. Тогда буду ждать встречи в понедельник.

Он немного постоял, наблюдая, как она обслуживает следующего покупателя, по-видимому, не спеша вернуться к кампании в кафе.

Стефани протиснулась через толпу, заполнившую рыночную площадь после того, как часы на церкви пробили одиннадцать. Взяла со стойки банку сливового варенья, сморщила нос и поставила ее обратно, но не на свое место, а на прилавок.

– О, бонжур, Элиан, – сказала она, как будто только заметила, кто стоит за прилавком. – Идем, Матье, мы заказали тебе новый кофе вместо того, который ты пролил, и он остывает. – Потом собственнически взяла Матье под руку: – И посмотри, – продолжила она, с притворной строгостью постукивая его по руке, – ты испортил рукав моей блузки. Хорошо еще, что она старая.

Он мягко и вежливо высвободился. Взял банку отвергнутого варенья и поставил на место – на самый верх аккуратной пирамидки из банок. Потом снова протянул свою огромную руку и, теперь уже более уверенно, ответил на открытый взгляд Элиан собственной улыбкой.

– До свидания, Элиан. До понедельника.

Аби, 2017

Небо за кухонными окнами снова и снова разрывают вспышки молний и удары грома. По крыше шато, поглощенного ливнем, яростно стучат капли дождя.

При звуках грома я вздрагиваю, а потом даже нервно спрашиваю, не попадает ли в них молния.

– Не волнуйтесь, – заверяет Сара, продолжая безмятежно выкладывать купленные продукты на стол. – Шато стоит здесь уже больше пятисот лет. Сейчас у нас установлено несколько отличных громоотводов, они защищают здание. Остается только выдернуть из розеток все устройства, чтобы они не сгорели из-за скачка напряжения. – Она ставит картонные коробки с молоком в карман дверцы огромного холодильника и достает бутылку вина. – Скоро стихнет. В разгар лета грозы могут длиться по полночи, но весенние никогда не затягиваются надолго.

– Вы отлично говорите по-английски, – осмеливаюсь сказать я.

Она смеется.

– Вот это комплимент! Да я ведь англичанка. Я переехала сюда несколько лет назад. И вышла замуж за француза.

Внезапно кухонная дверь распахивается. Мужчина, одетый в рабочий комбинезон, захлопывает ее за собой и встряхивает мокрыми волосами, а потом тянется обнять Сару. Она смеется, совершенно не придавая значения тому, что его одежда пыльная и мокрая, и целует его.

– У нас гостья, – она указывает на то место, где я сижу за деревянным столом.

– Простите, мадам, – подходит он, и прежде чем пожать мне руку, вытирает свою о штанину. – Я вас не заметил.

– Это мой муж, Тома. Тома, это Аби. Мы встретились на дороге как раз перед грозой.

– Вид у вас такой, будто вы сбежали из центра йоги, – улыбается он.

– Меня выдали легинсы, да? Простите, что вот так вторглась в ваш дом. Сара любезно предложила мне переждать грозу. Я уйду, как только она закончится.

– Лучше поужинайте с нами. – Сара наполняет три бокала прохладным вином и ставит один передо мной. – Вы ведь уже пропустили ужин в центре. Потом я вас отвезу.

Боль в ноге и пульсирующее жжение в натертой пятке вынуждают меня согласиться.

Тома делает глоток вина и уходит переодеваться.

– Можно я накрою на стол? – спрашиваю я Сару, пока она пассирует в сковородке картошку с чесноком. От заполнившего кухню аромата у меня текут слюнки. Я раскладываю посуду, салфетки, расставляю стаканы с водой. Делаю маленький глоток вина. Отмечаю про себя, что оно очень вкусное, с фруктовыми нотками.

– Вы не вегетарианка? – спрашивает Сара. – Я запекла курицу, но если хотите, запросто сделаю вам что-нибудь другое.

Я отрицательно качаю головой:

– Нет, курица – это чудесно. Вы ужасно добры, что вот так меня приняли.

От их щедрости меня вдруг захлестывают эмоции. Горло сжимается, а на глаза наворачиваются слезы. Может, это еще и эффект от вина? Или тот факт, что я умираю от голода, а еда так хорошо пахнет? Или влияет расслабленная сердечность, которую излучает эта дружелюбная пара, готовая разделить со мной свой дом и свой ужин?

Не глупи, – говорю я себе. – Как бы там ни было, ты только познакомилась с этими людьми. Ты же не хочешь, чтобы они посчитали тебя совсем чокнутой. Плохо уже то, что они нашли тебя шатающейся по сельской местности перед грозой.

Сара замечает мою тревогу. Под предлогом того, что ей нужно поставить кувшин с водой, подходит ко мне и ободрительно треплет по руке.

– Мы рады помочь, – улыбается она. – Вы, должно быть, устали? Хорошенькое расстояние прошли сегодня. Как вам йога-ретрит?

Хорошо, что она сменила тему. Я рассказываю о занятиях йогой. Их я люблю, и они очень помогают для укрепления поврежденной ноги и рук (хотя эту вторую часть я не произношу вслух). И даже рассказываю о том, как Пру встретила своего симпатичного голландца, стараясь, чтобы звучало весело.

Сара качает головой:

– О! Похоже на то, будто ваша подруга вас бросила.

Я пожимаю плечами:

– Все в порядке. По крайней мере, в палатке теперь чуть больше места.

Она смотрит на меня с удивлением:

– Вы живете в палатке? В такое время года?

– Мы слишком поздно бронировали, чтобы разместиться в здании центра. Палатка была единственным вариантом. Мы там не одни такие. Пойдет. Мы все равно большую часть времени проводим в зале для йоги или в столовой.

Сара с сомнением смотрит на окна, залитые потоками дождя. Ладно, в чем-то она права. Я на секунду задумываюсь о том, как палатка переносит грозу.

– Все будет нормально, – говорю я твердо, больше для самой себя, чем кого-то еще.

– Где же ваш постоянный дом? – спрашивает она, укладывая разделочную доску и принимаясь готовить салат.

– В Лондоне, – запросто отвечаю я, снимаю кухонное полотенце и принимаюсь вытирать сковородки, лежащие рядом с раковиной. – Убрать их?

Она кивает.

– Вон в тот шкаф. А чем занимаетесь в Лондоне?

– В данный момент, можно сказать, ничем, – признаюсь я. – Я училась в Открытом университете[5], но пока забросила это. Последние пару лет я неважно себя чувствовала. Ничего серьезного. Но я попала в аварию… Мой муж погиб…

Я замолкаю, на мгновение воцаряется тишина, потом Сара утешительно дотрагивается до моей руки:

– Ну, по мне так это очень даже серьезно. Мне так жаль! Неудивительно, что вам было плохо.

Я качаю головой и пытаюсь увести разговор с тяжелой темы, бодро заявляя:

– Но раньше я работала няней.

– Нравилось сидеть с детьми?

– Очень. Я жила в нескольких отличных семьях. Мне нравилось присматривать за их детьми. – Я не добавляю, что через несколько месяцев после смерти мамы, истратив немногие оставшиеся деньги на фееричную попойку во время сдачи выпускных экзаменов, я поняла, что мне негде жить. Так что я обратилась в агентство по найму («Домашние работки в Великобритании и за границей») и поставила галочки рядом с пунктами «Ищу вакансию с проживанием» и «Готов приступить к работе немедленно». Вооружившись хорошими рекомендациями от школьных учителей, через два дня я получила место у отчаявшейся пары с тремя детьми, все младше пяти лет. Их няня-иностранка недавно сбежала в Уэльс к парню, с которым познакомилась на фестивале.

– А дома кто-нибудь остался? – спрашивает Сара. – Дети? Партнер? Кто ухаживал за вами, пока вам нездоровилось?

Я качаю головой.

– Ничего из перечисленного. Свободна как ветер, это про меня. Но в последнее время мне действительно гораздо лучше. – Я прибегаю к своей обычной стратегии: стараюсь казаться веселой и уклоняюсь от вопросов до того, как их зададут. И пытаюсь игнорировать тот факт, что я все еще страдаю от приступов тревоги, бессонницы и (несмотря на многочисленные беседы с добрым и ободряющим психологом) от хронической неспособности наладить свою жизнь.

За ужином Сара и Тома рассказывают мне о бизнесе, который они открыли в Шато Бельвю.

– В летний сезон мы проводим здесь свадьбы. В эти выходные будет третья за этот год. По понедельникам у нас и наших сотрудников выходной, а во вторник и среду мы занимаемся приготовлениями, застилаем постели в спальнях и украшаем все к приезду гостей.

– Сколько человек вы можете разместить?

– В самом Шато не больше двадцати четырех. Остальные живут в гостиницах поблизости. Но мы немного расширяемся. Прошлой зимой купили мельничный дом у реки. Мы ремонтируем его, чтобы можно было разместить еще десятерых. Он в пешей доступности, так что это будет хороший вариант для больших компаний или для родственников жениха. Они не всегда хорошо реагируют, если поселить их отдельно.

– Дело идет медленно, – добавляет Тома. – Я выполняю кое-какую работу в мельничном доме, когда могу, и у нас есть команда строителей, но они одновременно заняты собственными проектами. Но уж к следующему году дом точно будет готов.

– Ну, не жди, что будешь проводить там много времени в этом сезоне. Мне потребуется как можно больше твоей помощи здесь, – со вздохом говорит Сара мужу и поворачивается ко мне. – Нам пришлось расстаться с одной из наших помощниц. На самом деле это такой эвфемизм: мы обнаружили ее спящей в винном погребе. Она выпила несколько бутылок шампанского прямо перед прибытием последней партии гостей! Такая досада. Среди местных очень сложно найти человека, который согласился бы на сезонную работу. Она фактически все лето не оставляет времени на личную жизнь по выходным.

Я сочувственно киваю.

– Представляю, как это трудно. Но, наверное, и весело – как будто ты все лето на одной длинной вечеринке?

Сара и Тома с улыбкой смотрят друг на друга.

– Ты права, – говорит он. – Если работой наслаждаешься, она приносит чувство удовлетворения.

Они рассказывают о своем деле и интересных случаях за последние пару лет: чему они научились, каких наделали ошибок, как весело им было. Во время этого рассказа я смотрю на их лица, и по тому, с какой легкостью они смеются, как слушают друг друга, какими взглядами обмениваются, становится очевидно, что они любят свою работу почти так же сильно, как и друг друга.

К концу вечера мне кажется, что я знакома с ними много лет, а не какие-то пару часов, и мне не хочется возвращаться в центр йоги. Но после салата из свежей зелени и тарелки разнообразных сыров (от твердых и кислых до текучих и острых) мы встаем из-за стола.

После резкого перехода с детокс-питания мне тепло и сонно. Я наконец-то чувствую себя насытившейся. Разве может эта еда быть такой уж вредной, если после нее так хорошо? Выходя из-за стола, еще раз благодарю хозяйку и заверяю, что это было невероятно вкусно.

Как Сара и предсказывала, гроза быстро прошла. Когда мы едем обратно в центр, на небе уже виднеется несколько звезд там, где разошлись облака. Подъезжая ко входу в главное здание и паркуясь за полицейским автомобилем, мы замечаем, что собралась немаленькая группа людей. Там несколько организаторов, Пру со своим голландцем, пара-тройка гостей центра и двое жандармов.

Вылезая из машины, я слышу пронзительный крик Пру:

– Аби! Вот ты где! Где ты, черт возьми, пропадала? Мы здесь все изволновались. Никто не видел тебя с медитации после обеда. Они даже вызвали полицию…

Жандармы оборачиваются ко мне.

– Это и есть пропавшая? – спрашивает один из них. Потом он замечает Сару. – Ah, bonsoir, Sara, comment vas-tu?[6]

Она бегло отвечает по-французски, объясняя, что произошло.

– Не о чем беспокоиться, мадам. Ваша подруга была в самых лучших руках, – заверяют они Пру, когда Сара заканчивает рассказ. Потом со смехом забираются в полицейскую машину, и вскоре огни их задних фар исчезают на склоне.

После того как я убеждаю Пру, что со мной все в полном порядке и что я провела очень приятный вечер за ужином в шато, они с голландцем отбывают в свою шикарную гостиницу. Мне немного неловко из-за поднятой суматохи, так что я поворачиваюсь к Саре, чтобы попрощаться:

– Спасибо, что спасли меня. И за восхитительный ужин. Я очень рада была познакомиться с вами и с Тома.

Но она, кажется, не торопится уезжать и просто рассматривает здания вокруг. Огоньки от них освещают внутренний дворик, где мы стоим.

– Любопытно посмотреть, что они здесь сделали. Я не была здесь после ремонта.

– Я вам все покажу, если хотите, – предлагаю я. Это минимум, что я могу сделать после ее доброты. Так что я бегло знакомлю ее со столовой, просторным залом для йоги с раздвижными дверями от пола до потолка, за которыми видны поля и лесные посадки, и комнатой для расслабления, где сейчас несколько человек сидят с чашками травяного чая. Потом я провожу ее к боковой части здания: – У некоторых комнаты наверху, кто-то живет в местных гостиницах, но остальные…

– Живут в палатках? – заканчивает за меня Сара, пока мы обе рассматриваем сцену побоища, раскинувшуюся перед нами.

Большинство палаток, надо признать, стоит прямо, хотя по ним и стекает вода. Она собирается в большие лужи, мерцающие там, где на них попадает свет. Но одна палатка превратилась в мокрую кучу скомканного материала, торчащую как одинокий остров посреди озера.

– Это ваша, я так понимаю? – мягко предполагает Сара.

Я киваю, не желая отвечать вслух, чтобы случайно не высвободить поток слез, который сейчас поднимается внутри меня. Я вдруг чувствую себя совершенно сломленной. Не считая сумки и телефона, которые хранятся в офисном сейфе (нам пришлось оставить их по прибытии, это тоже часть детокса), все, что у меня было с собой, теперь под этой жалкой кучкой мокрой ткани.

– Так, – говорит Сара решительно. – Надо выкопать ваши вещи, а потом едем обратно и вы переночуете у нас.

Я начинаю возражать, но, если честно, прямо сейчас и не могу придумать других вариантов. Сара не обращает внимания на мои слабые протесты и идет через лужу подобрать то, что осталось от палатки. Вдвоем у нас получается отстегнуть внутреннюю часть, и пока она придерживает грязный намет, с которого капает вода, я ищу свои вещи. Сумка с одеждой промокла насквозь. Косметичка плавает в луже. А два спальных мешка так пропитались водой, что их едва удается вытащить наружу. Пока я пытаюсь отжать из них как можно больше воды, Сара вытягивает два коврика. Она замечает веревку для белья, натянутую между березами.

– Вот, повесим что можно здесь. За ночь вода немного стечет, а утром разберемся с ними. – Давая понять, что она не готова обсуждать какие-либо другие варианты ночевки, она откладывает сумку с моей одеждой в сторону: – Это заберем с собой и сунем в стиральную машину. Тогда хотя бы ваши вещи будут завтра чистые и сухие.

– Простите, что доставляю столько хлопот, особенно когда вы так заняты. Готова поспорить, вы не знали, во что ввязываетесь, когда подобрали меня на дороге.

– Да нет никаких хлопот. И как оказалось, очень даже хорошо, что наши пути пересеклись именно сейчас. К счастью, у меня есть шато, в котором сегодня полно пустых спален. Можете переночевать в одной из них. И я готова поспорить, там гораздо удобнее, чем в вашей палатке, даже если бы она была сухой и стояла прямо. – Я медлю, и она легонько меня подталкивает: – Я разве не упомянула, что в комнате есть ванна, в которой можно чуть ли не плавать?

Я улыбаюсь и поднимаю полотенце, которое достала из палатки. Раньше оно было кремовым, а теперь в грязно-коричневую полоску.

– Вы умеете уговаривать. А может, там еще и белые пушистые полотенца есть?

Сара широко улыбается в ответ:

– А как же!

Элиан, 1938

На следующей неделе, перед тем как отправиться по своим обычным обязанностям в Шато Бельвю, Элиан накрыла голову и плечи платком, чтобы защититься от холодка тумана, собравшегося за ночь в речной долине. Проходя мимо мельницы, она увидела, что дверь приоткрыта, и вошла внутрь, в сухой теплый воздух размольной, чтобы пожелать отцу доброго утра. Она немного помедлила, наблюдая за тем, как он запускает жернова: бросает в них несколько пригоршней зерна, прежде чем повернуть колесо, открывающее желоб для воды. Когда вода начала падать в узкий канал, потихоньку приводя в движение мельничное колесо, спокойное, приглушенное течение реки превратилось в стремительный поток. Когда оно набрало скорость, поток перешел в рев и весь механизм ожил, добавляя дребезжание и лязг в общую какофонию. Скрипя и позвякивая, шестеренки начали поворачивать бегун[7]. Гюстав открыл желоб для зерна, направляя поток зерна в отверстие в центре камня. Через несколько мгновений в деревянный лоток под лежаком[8] полетела крупка, напоминающая Элиан первые хлопья зимнего снега.

Гюстав проверил крупку и отрегулировал скорость бегуна, удостоверившись, что помол получается достаточно мелкий. Высоко над ними скрипнули доски: это Ив бросил еще один мешок пшеницы в загрузочный лоток, питающий жернова. Он открыл люк в потолке, чтобы узнать, все ли идет гладко, и широко улыбнулся, заметив Элиан. Было слишком шумно, чтобы расслышать его слова, но она увидела, как он произносит «Доброе утро». Она помахала ему, поцеловала отца и, сказав «Бон журнэ»[9], снова закрыла голову платком и отправилась на работу.

Пока она брела вверх по холму, звуки мельницы позади нее затихали. Где-то на другом берегу реки слабый ритмичный грохот проходящего поезда, словно стук сердца, какое-то время волновал воздух, пока не захватила господство тишина. Она поднялась на вершину холма и оказалась в лучах поднимающегося августовского солнца. Скоро оно развеет ночной покров реки и откроет мельничный дом свету дня.

Элиан остановилась перевести дух, глядя на долину внизу. Ей была хорошо видна крона ивы, и она улыбнулась, вспомнив, как вчера вечером сидела с Матье под сенью ивовых листьев, как они сидели там каждый вечер с тех пор, когда он помог с перевозкой пчел, и как, наконец набравшись смелости, он взял ее руку в свою.

Когда Элиан вошла в тепло просторной кухни, наполненной ароматом пекущегося хлеба, мадам Буан уже гремела кастрюлями и сковородками.

– Бонжур, мадам. Что нам понадобится сегодня утром? – Она взяла небольшую плетеную корзинку, стоящую у двери, стараясь не наследить пыльными ботинками на чистом кухонном полу. Ее последней обязанностью каждый день было подмести и вымыть пол, чтобы на следующее утро к приходу мадам Буан в ее владениях было чисто и опрятно.

– Бонжур, Элиан. Я готовлю бланкет[10] к обеду, так что принеси моркови и картошки. Еще нужны листья мяты для отвара господина графа. И ты вроде говорила, можно добавить что-то еще, от чего он быстрее поправится? Я все-таки волнуюсь из-за той язвы у него на ноге.

– Мама говорит, чабрец лучше всего для кровообращения и борьбы с инфекцией. Я принесу побольше. И базилик тоже помогает выздороветь, как и мятный чай. В горшке в углу сада еще растет сколько-то, пожалуй, стоит занести весь внутрь, если хотим сохранить его на зиму.

Мадам Буан кивнула:

– И захвати еще пригоршню листьев шалфея, ладно? Твой шалфейный чай и правда помогает успокоить эти треклятые приливы. Вчера ночью я спала гораздо лучше.

Хотя лето подходило к концу, огород Элиан все еще благоденствовал под защитой садовых стен. Садовник выделил ей несколько неиспользуемых грядок под травы и лекарственные растения. Удобно было (особенно в такое время года) иметь доступ к этим защищенным сухим участкам земли вдобавок к ее более затемненному саду у реки. Так она могла выращивать больше растений в разных условиях. Когда Элиан попросила разрешение использовать лишние грядки, граф был в восторге от того, что Шато поможет Лизетт с растениями, которыми та лечит больных со всей округи.

Каменные стены сада уже впитывали лучи утреннего солнца, когда Элиан вошла в садовые ворота. Первые пчелы были заняты работой, добывая дразняще-сладкий нектар из головок чабреца и розмарина. Сегодня в их движениях была деловитая торопливость, и Элиан поняла, что по смягчившемуся, почти уже осеннему, солнцу они почувствовали, что пора торопиться с запасами корма на зиму. Она больше не будет забирать у них мед, пока они не нанесут новой пыльцы следующей весной, – чтобы им хватило запасов на приближающиеся суровые месяцы.

Она выкопала овощи, улыбаясь зарянке, которая наблюдала за ней с ветки груши и немедленно слетела вниз, порыться в свежевскопанной земле в поисках чего-нибудь вкусненького на завтрак. Достав из кармана передника нож, она срезала травы и убрала все в корзинку. У нее также был список трав, нужных матери, но их она соберет в конце дня, когда солнце прогреет листья и выделятся эфирные масла – важнейшая часть лечебных смесей.

Вернувшись на кухню, она сняла ботинки и поставила их на коврик у двери. Обула ноги в сабо[11], которые носила внутри шато, и принялась за свои повседневные дела.

Аби, 2017

Какое-то мгновение я не могу понять, где нахожусь. Лучи раннего солнца, пробивающиеся через щели в ставнях, отбрасывают косые тени на подушку, а мои ноги, которым должно бы быть тесно в узком спальном мешке, свободно скользят по гладким простыням. И тут я вспоминаю. Значит, Шато Бельвю и его владельцы не были плодом моего воображения, привидившимся мне во время сна – лучшего за последние несколько лет.

Я смотрю на часы. Еще рано. Тома сказал, что отвезет меня в центр йоги после завтрака, ему все равно нужно в ту сторону. Я еще раз с наслаждением потягиваюсь, пользуясь комфортом нормальной кровати, а потом неохотно откидываю одеяло и спускаю ноги на пол. Я понимаю, что эта комната – часть бизнеса Сары и Тома, а я уже создала им лишнюю работу, так что я снимаю постельное белье и прибираюсь в ванной, чтобы комната выглядела так, будто меня в ней и не было.

Пока я собираю в кучу постельное белье, меня внезапно накрывает воспоминание. Это простое повседневное действие вдруг вызывает ассоциации, которые задевают меня за живое, до самой глубины души. Я мысленно вижу себя подростком: вот я снова в той квартире, пытаюсь прибрать мамину кровать. Она, как обычно, весь день пила. Вернувшись с уроков, я уговариваю ее встать с мокрой постели и помогаю забраться в ванну. Потом, оставив ее сидеть в чистой одежде в кресле у газового камина и молясь про себя, чтобы она не подожгла саму себя и квартиру, я заталкиваю простыни в мусорный мешок и плетусь в прачечную за углом. Я оставалась сидеть в теплом, пахнущем порошком помещении, делала домашние задания, пока вокруг меня грохотали и ворочали вещи стиральные машины. Если в тот день у нас было достаточно денег, я бросала в сушилку пятьдесят пенсов и возвращалась домой со стопкой аккуратно сложенного, все еще теплого белья. Но чаще всего, а особенно в конце месяца, мне приходилось забирать все еще мокрые простыни. Когда я дотаскивала тяжелую поклажу до дома, чтобы развесить белье на пластиковой сушилке у камина, у меня болели руки.

«Проявлять сочувствие» – сказали бы сейчас. Для меня это было просто выживание. Я ужасно боялась альтернативы, того, что меня у нее заберут. Наверное, дети почти всегда хотят оставаться со своими родителями, несмотря ни на что. Так что, даже когда с мамой становилось совсем плохо, я никому не говорила, а просто присматривала за ней как могла.

Ее семья ясно дала понять, что не хочет иметь с ней ничего общего, когда она забеременела мной. Я понятия не имею, кто был моим отцом, и, честно говоря, не уверена, что мама сама знала. Она рассказывала разное, в зависимости от того, сколько выпила и в каком была настроении. Они у нее менялись от абсолютного счастья до полнейшей депрессии… Может быть, он и правда был солдатом, погибшим в несчастном случае на учебных маневрах вскоре после моего зачатия. А может, австралийским туристом, который исчез, не оставив своего номера (и даже своего имени). Или просто грязным проходимцем, который воспользовался девушкой, которая была слишком пьяна, чтобы понимать, что делает. Как бы там ни было, мы были командой, мама и я, и мы прекрасно справлялись сами по себе. При условии, что она была достаточно трезвой, чтобы получить пособие и не просаживала все в винном магазине по пути домой.

Я встряхиваю головой, смахивая с себя воспоминание, и несу сверток с постельным бельем вниз. Сара уже хлопочет на кухне.

– Доброе утро, – говорю я. – И спасибо, я уже сто лет так хорошо не высыпалась. Куда это убрать? – показываю ей охапку белья. – Если дашь мне свежие, я застелю постель. Я прибралась, но хочу еще быстренько пройтись по комнате пылесосом, тогда она будет готова для гостей.

Она одобрительно кивает:

– Давай их сюда. Суну в мешок для грязного белья. Спасибо, это для нас большая подмога. Я помогу тебе заново заправить кровать, но сначала садись позавтракай.

Весело насвистывая, входит Тома, и мы рассаживаемся вокруг кухонного стола, накрытого скатертью в красно-белую клетку. Я беру свежие фрукты и большую миску хлопьев, а Сара наливает каждому по чашке ароматного кофе.

Тома и Сара обмениваются взглядом.

– Слушай, Аби, – говорит она. – Я знаю, это прозвучит сумасшедше, и все это совершенно неожиданно, но не хочешь ли ты попробовать поработать летом в Шато Бельвю? Мы с Тома обсудили это вчера. Ты кажешься очень практичной, и я уверена, ты всему быстро научишься. Бог свидетель, ты окажешь нам огромную услугу, потому что мы отчаянно нуждаемся в еще одной паре рук. Можешь жить в мельничном доме, если только тебя не смущает, что там немного идет ремонт. Но я обещаю, комната, в которой ты будешь спать, будет настолько далеко от мусора и шума, насколько возможно. Она точно будет гораздо удобнее палатки!

– Вы серьезно? – смеюсь я. – Вы же только что со мной познакомились.

– Да, но я вижу, что мы хорошо ладим. Боюсь, зарплата не очень большая, но ты сможешь питаться здесь, а это уже кое-что. Думаю, ты отлично впишешься в команду. Я понимаю, что все это очень неожиданно, но, может, ты обдумаешь предложение до конца недели, пока завершаешь ретрит? А потом, если решишь, что хочешь попробовать, то посмотришь, как там пойдет.

Я думаю о пустой квартире, ждущей меня в Лондоне, об огромных окнах во всю стену, выходящих на доки и громадный растянувшийся город за ними, и о том, какой одинокой и отделенной от всех я себя чувствую среди миллионов горожан. У моей жизни там нет цели и смысла. А здесь, понимаю вдруг я, мне будет чем заняться. Я не буду часами торчать в собственных мыслях, потому что нужно будет думать о куче других вещей. Свадьбы! Вечеринки, которые нужно организовать. Гости, о которых нужно позаботиться.

Но я вновь начинаю сомневаться. Справлюсь ли я с работой? А вдруг я их подведу? Вдруг чей-то особый день будет испорчен из-за моей ошибки? Что, если у меня случится паническая атака от большого количества людей и я рухну на пол, задыхаясь, прямо в разгар чьего-то изысканного приема?

Будто читая мои мысли, Сара ободряюще улыбается.

– Аби, я знаю, ты сказала, что в последнее время была не совсем здорова, и если это что-то такое, отчего ты не можешь работать, мы поймем. Но мне кажется, ты очень способная – может быть, даже способнее, чем сама сознаешь. Можешь попробовать в порядке эксперимента, а если в какой-то момент решишь, что больше не хочешь оставаться, сразу же уедешь домой. Если честно, любая помощь, которую ты сможешь оказать, будет лучше, чем ничего. Это освободит время Тома, и он сможет днем продолжать работу в мельничном доме. Без этого проект сильно растянется, а управляющий банком будет не очень-то счастлив. Да, проводить свадьбы – довольно тяжелая работа, но возможно, ты обнаружишь, что она еще и довольно приятная.

Я перевожу взгляд с Сары на Тома и снова на Сару. Оба ждут моего ответа.

И тут я решаюсь. Похоже, я совсем не усвоила урок об опасностях спонтанных решений, несмотря на события вчерашнего дня, потому что сейчас я с широкой улыбкой говорю:

– А в спальне мельничного дома найдется место под коврик для йоги? Если да, я, пожалуй, могу начать прямо сейчас.

Элиан, 1938

– Можешь передать мне скалку, если она тебе больше не нужна, Элиан?

Мать и дочь активно хлопотали на мельничной кухне, чего требовала подготовка к праздничным выходным. Элиан нарезала груши, которые мадам Буан разрешила ей взять домой из сада шато, и аккуратно выкладывала их на пирог с франжипаном[12].

Лизетт с одобрением посмотрела на ее работу:

– Очень хорошо, выглядит идеально.

– Я особенно старалась, раз Мирей приезжает домой. Она теперь, наверное, привыкла к изысканным парижским кондитерским, и наши домашние угощения покажутся ей слишком простыми. Думаешь, она изменилась, мама? Наверное, она теперь очень утонченная.

Лизетт рассмеялась и покачала головой:

– Только не наша Мирей. Ты же знаешь, пирог с грушей – ее любимый десерт. Он для нее будет вкуснее, чем любой, купленный в магазине, пусть и парижском. Но вот на ее одежду мне очень хочется посмотреть. Работая в таком престижном ателье, она должна знать все о последних модах.

К счастью, в этом году День Всех Святых[13] выпал на вторник, поэтому сестре Элиан, Мирей, разрешили взять выходной еще и в понедельник. Она возвращалась на мельницу впервые с тех самых пор, как уехала в мае, чтобы начать карьеру в качестве ученицы портнихи в парижском доме моды.

Ив, насвистывая, вошел в кухню, сопровождаемый шквалом опавших листьев, заносимых октябрьским ветром при открывании двери. Он с триумфальным видом поставил на стол плетеную корзинку с крышкой. Лизетт подошла посмотреть, что внутри.

– О-ля-ля, какие красавцы!

– Восемнадцать лучших раков, какие только есть в реке. – Он вынул одного толстого рака и сделал вид, что пытается ущипнуть Элиан грозными клешнями за ухо. Она невозмутимо отмахнулась от него, а он схватил кусочек оставшегося теста и забросил в рот.

Звук заехавшего в сарай автомобиля притянул всех к кухонной двери. И вот Мирей уже внутри, завитки темных волос спутались под порывами октябрьского ветра, смеется и ахает в окружении семьи.

Она поставила сумку и остановилась, глубоко вдыхая запахи дома, впитывая все вокруг. Вот мягкие звуки реки, вращающей мельничное колесо; ива, полощущая свои листья в заводи; деловито клюющие что-то в пыли куры; коза с козленком, пасущиеся на пастбище за фруктовым садом. А внутри знакомые запахи дома и чего-то вкусного на плите; слабые ароматы трав и лекарственных растений, сохнущих рядом с каминной трубой. И главное – объятия ее отца, матери, сестры и брата, ее семьи.

– Что за элегантная сумка! – воскликнула Лизетт. – А твой жакет!

– У-у, как модно, – принялся подтрунивать Ив, забрав у сестры сумку и жеманно прохаживаясь с ней по кухне. – Мадемуазель Мирей Мартен теперь чересчур хороша для Мулен-де-Кульяк![14]

– Не настолько, чтобы как прежде не поколотить дерзкого младшего братца, – возмутилась Мирей и, налетев на него, пыталась заломить его руку за спину, пока он не вернул ей сумку. – На самом деле не могу дождаться, когда опять переоденусь в свою удобную одежду и сабо.

Гюстав внес ее багаж.

– Отнесу сразу наверх в твою комнату, хорошо?

– Идем, Элиан, – Мирей взяла сестру под руку. – Помоги мне распаковать вещи. У меня для тебя подарки.

Сестры делили спальню под крышей мельницы, окна которой выходили на плотину и простирающиеся за ней поля. В комнате слабо пахло пчелиным воском и лавандой из мешочков, которые лежали для ароматизации в комоде и в высоком гардеробе из орехового дерева в углу. Гюстав поставил сумки рядом с одной из кроватей. Мирей, зайдя в комнату, сразу бросилась на расшитое веточками стеганое покрывало.

– Как хорошо быть дома, – вздохнула она.

Элиан поставила в изголовье ее кровати букетик осенних ягод в маленькой фарфоровой вазе, и теперь в падающем на них солнечном свете они сияли ярко-красным.

– Идем, – сказала Мирей, похлопав по покрывалу. – Расскажи мне новости. Как тебе работается в Шато? Ты уже укротила дракона по имени Мадам Буан? И как теперь здоровье господина графа?

Элиан уселась на кровать рядом с сестрой, поджав под себя ноги.

– Все хорошо. Работа мне нравится. Мне много чего разрешают делать в огороде, так что я не всегда в четырех стенах, а теперь там со мной мои пчелы. Девять семей! И на следующее лето станет еще больше, если они станут роиться. Мадам Буан не так уж плоха, она только лает, но не кусает. Мы теперь неплохо ладим. А здоровье господина графа улучшилось. Благодаря маминым травам и регулярным медовым припаркам язва у него на ноге хорошо заживает. Он добрый хозяин, как всегда по-настоящему благороден. Но расскажи же мне о Париже. Ты уже шила для кого-нибудь из кинозвезд? Как ты выносишь весь этот шум и толкотню? И такие толпы людей? Не представляю.

Широко раскрыв глаза, Элиан слушала, как Мирей описывает свою комнату в подвале, в которой она живет с двумя другими портнихами, дорогу на работу в быстро мчащемся, гремящем трамвае и требовательных парижанок, которые приходят в салон на примерки дорогих костюмов. Мирей покопалась в одной из сумок.

– Вот, я привезла вам с мамой выкройки. Подумала, может, вам захочется по каким-то из них сшить. Они сейчас очень в моде.

Тут голову в дверь их комнаты просунул Ив.

– Посмотрите-ка на вас, сплетничаете? Элиан уже рассказала тебе о своем кавалере? – ухмыльнулся он, в то время как Элиан покраснела.

– Он не мой кавалер, он просто друг. И вообще, он больше времени проводит с тобой на рыбалке, чем со мной. Он такой же друг тебе, как и мне.

– Ха! Как скажешь, конечно, только вот мы с ним не сидим часами под ивой, держась за руки и глядя друг другу в глаза.

– Вот оно что, – сказала Мирей серьезно, но смешинки в ее темных глазах противоречили этой серьезности. – И как же этого «его» зовут, позвольте узнать?

– Матье Дюбоск, – с готовностью откликнулся Ив. – Он отличный рыбак, всегда знает, где прячутся большие рыбы. И в охоте понимает. И почти так же хорошо разбирается в грибах, как Элиан. А еще он через несколько минут придет с нами обедать.

– Ну, мне не терпится с ним познакомиться, – заверила Мирей и отвлекла внимание брата, протянув ему небольшой сверток в коричневой бумаге, перевязанный бечевкой.

Ив присвистнул, обнаружив внутри перочинный нож с роговой рукояткой.

– Только посмотри, какой острый. Фантастика. Спасибо, Мирей.

– А теперь… – Мирей поднялась и собрала охапку похожих свертков. – Идемте раздадим это маме с папой и поможем накрыть стол к обеду.

* * *

Пока все собирали с тарелок последние крошки сочного франжипана и сладкого теста, Элиан оглядела собравшуюся за кухонным столом семью. Она боялась, что этот первый обед на мельнице будет тяжелым испытанием для Матье. Но, отвечая на вопросы Гюстава о сборе винограда и расспросы Лизетт о его доме в Тюле[15], он не проявлял обычной застенчивости. Элиан уже рассказала родителям, что его мать умерла от большой потери крови (величайшего страха каждой акушерки) после родов младшего брата Матье, Люка.

– Завтра я еду домой поездом, чтобы успеть к празднику[16]. Мы всегда относим цветы на могилу матери. Я не виделся с отцом и братом с начала сбора винограда, так что хорошо будет обменяться новостями. Они работают на ферме неподалеку от города, в основном разводят скот на мясо и кормовые культуры.

Гюстав наконец отложил вилку, неохотно признавая, что на тарелке больше ничего нет.

– И вы вернетесь на ферму после того, как закончите обучение в Шато-де-ла-Шапель?

Не в силах сдержаться, Матье бросил взгляд на Элиан, сидящую напротив, и его загорелое лицо залилось румянцем.

– Не уверен. Отец хотел, чтобы я посмотрел на работу виноделов, и я увидел, что это очень интересно. Да и этот край мне нравится, так что я могу остаться у Кортини немного дольше. Они уже предложили мне это, так что завтра я скажу отцу. В конце концов, Кульяк не так уж далеко от Тюля… – Он умолк, внезапно осознав, что, возможно, выдал слишком много.

Элиан улыбнулась ему. Больше всех похожая на Лизетт из всех троих детей, она унаследовала материнское чутье и поразительную способность видеть спрятанное в глубине, угадывая сокровенные мысли и чувства людей. Она поняла невысказанную надежду Матье на то, что их будущее будет совместным. Первые робкие искорки взаимной симпатии превращались в нечто гораздо более глубокое, чем дружба, и с каждым днем все крепче связывали их друг с другом.

Она встала из-за стола собрать пустые тарелки. Когда Матье протянул ей свою, на одно мгновение кончики ее пальцев коснулись его руки. Прикосновение было легким, как крыло бабочки, и весомым, как обещание, которое не нуждается в словах. Он поедет домой почтить память матери и возложить цветы на ее могилу, так же как и Мартены посетят маленькое кладбище в Кульяке, чтобы отдать дань уважения предкам. Но когда праздник останется позади, а ноябрь начнется по-настоящему, он вернется и они снова смогут быть вместе.

* * *

Элиан и Мирей оперлись локтями о ворота конюшни и наблюдали за тем, как свинья зарылась носом в кормушку и довольно сопит, выискивая среди картофельных очисток ботву репы.

Элиан почесала палкой за ухом животного.

– Видишь, она уже нас простила.

У них ушел почти час, чтобы найти свинью в лесу, где, как оказалось, она наслаждалась осенними желудями, а потом с помощью ведерка аппетитных помоев убедить ее вернуться в свинарник. Возможно, она предчувствовала, какая судьба ожидает ее с наступлением зимних холодов. Но до того дня она будет получать хороший корм и заботу.

Свинарник был скорее маленькой пещерой, выдолбленной в стене известняка, сквозь который река тысячелетиями прорезала свое русло. Утес резко поднимался за мельницей и взмывал вверх, образуя опору, на которой, высоко над ними, примостился Шато Бельвю. Древние подземные потоки, большинство из которых давно исчезли, прорезали сквозь пористый камень сеть туннелей по всему региону. Один из таких туннелей служил невидимым мостом между мельницей и шато. По словам графа, когда шато в Средние века подвергалось осаде, тот стал спасительной артерией. Нападавшая армия не могла понять, как предки графа, запертые внутри, много недель живут без еды и воды. В конце концов, они устали от скуки и ушли.

Туннель годами был засыпан с обоих концов, пока Гюстав не убрал камни, закрывавшие вход, чтобы использовать это место для хранения вина. Эту естественную кладовую также использовали после забоя животных, прохлада и темнота в ней создавали идеальные условия для хранения копченого мяса и кровяных колбасок, а также баночек паштета, который Лизетт готовила на зиму. Старая дверь, закрытая несколькими листами рифленой жести, скрывала вход в туннель и делала наружную часть пещеры уютным домиком для свиньи. Та сейчас прилегла подремать на удобной подстилке из соломы.

Мирей вынула из кармана горсть желудей и бросила их в корыто. Они упали со звуком, похожим на стук града, и свинья открыла один глаз.

– Я много по чему из дома скучаю, – заметила она, – но я рада, что меня здесь не будет, когда придет твое время.

Свинья хрюкнула в ответ.

– Трудно представить тебя в Париже – ходишь в красивых платьях и работаешь в изысканном ателье. Думаю, мне бы совсем не понравилось жить в большом городе.

– Да, городская жизнь не для всех, – улыбнулась Мирей. – Одна из учениц уже собрала вещички и вернулась домой в Нормандию. Она ненавидела Париж. Чтобы завести там друзей, нужно время. Странно, что среди такого количества людей можешь быть более одиноким, чем проживая в деревне. Но я теперь подружилась кое с кем из других учениц и мне нравится работа, хотя некоторым клиентам просто невозможно угодить! Может, когда-нибудь ты навестишь меня и я тебе там все покажу.

– Маме не нравится, что ты теперь так близко к Германии. Все волнуются с тех пор, как нацисты вошли в Чехословакию.

– Не беспокойся, в Париже достаточно безопасно. Иначе город не наводнило бы столько беженцев. Лучшее, что можно сделать, это заниматься своими обычными делами. Может быть, вы с мамой сможете приехать вместе. Я покажу вам все достопримечательности. Эйфелева башня невероятная, а церкви просто громадные!

Элиан подумала о маленькой капелле[17], в которую они завтра пойдут возложить праздничные цветы на могилы предков. Глядя на ее простые выкрашенные побелкой стены и прочные дубовые балки, она всегда ощущала себя в безопасности. На церковном кладбище воздух будет благоухать от насыщенного запаха хризантем, заверяя души усопших в том, что они не забыты и могут покоиться с миром. И хотя еще один год подходил к концу, все напоминало о том, что сезоны сменятся и после зимнего умирания вместе с весной придет возрождение.

Она подумала о Матье, он сейчас должен быть в поезде. Ее сердце забилось быстрее, когда она вспомнила часы, проведенные вместе на берегу реки. С другими он обычно был молчалив, но когда они оставались наедине, он расслаблялся и делился с ней своими надеждами и мечтами. Она улыбнулась, подумав о том, как светились его темные глаза, когда он описывал свою работу на винограднике. Потом она напомнила себе, что сегодняшняя поездка будет для него нелегкой… Как грустно ему, должно быть, возлагать цветы на могилу матери, каждый год с ее смерти.

Мирей как будто прочла ее мысли.

– А Матье – милый. Я рада была с ним познакомиться.

– Он всем нам хороший друг, – кивнула Элиан.

– Мне показалось, для тебя он хотел бы быть не просто другом, малыш, – ухмыльнулась Мирей.

Элиан покраснела, но продолжила старательно чесать шею свинью. Потом улыбнулась в ответ.

– Он мне тоже нравится. Очень. Я чувствую, что…

– Что?

– Что это правильно. Что у нас есть будущее. Я могу представить нас вместе.

– Ну, если ты так чувствуешь, значит, так оно и есть. Я рада. – Мирей с любовью сжала руку сестры.

В этот момент Лизетт открыла кухонное окно. Помедлив минуту, чтобы полюбоваться двумя своими девочками, обменивающимися секретами, она окликнула их:

– Принесете еще дров для камина, когда будете заходить? Ужин почти готов.

Аби, 2017

Моя спальня на чердаке мельничного дома – оазис спокойствия и порядка среди хаоса строительных работ.

«Мы начали сверху и постепенно спускаемся вниз», – объяснил Тома. Они со строителями создали светлую, воздушную комнату с побеленными известью балками и ванной в уголке. Там старомодная ванна на ножках, в которой я могу вволю отмокать, и деревянная вешалка для полотенец с двумя пушистыми полотенцами от Сары. Она настояла на том, чтобы принести из шато несколько вещиц, чтобы добавить финальные штрихи: потертый, но все еще красивый обюссонский[18] ковер, акварель, изображающую пчелиные ульи под цветущим деревом, и балдахин из москитной сетки, не только красивый, но и практичный, который она повесила над изголовьем кованой кровати. Я смогу закрывать его. И когда ночи станут теплее, я буду оставлять окна открытыми, чтобы прохладное дыхание реки ласково касалось меня во время сна.

Когда я объявила о своем решении покинуть йога-ретрит и провести лето, проживая и работая в Шато Бельвю, Пру сначала была настроена крайне неодобрительно. Но Сара пригласила ее посмотреть, где я буду жить, и Пру явно впечатлилась. Я пообещала регулярно писать ей и рассказывать, как у меня дела, а также убедить ее, что Сара и Тома на самом деле не какие-то рабовладельцы, удерживающие меня против воли.

После первой ночи, несмотря на то, что я была в незнакомой комнате, в чужом доме и чужой стране, я сразу же почувствовала себя как дома. Белые стены спальни излучают спокойствие и безмятежность (даже когда строители нарушают тишину и покой, работая где-то в доме шумными электроинструментами). А от медового цвета половиц слегка пахнет пчелиным воском, и этот запах наполняет мои сны.

Этот дом, твердо стоящий у несущейся мимо реки, чьи воды взбиваются в пену, каскадом ниспадая над плотиной, излучает какое-то тихое постоянство. Огромное мельничное колесо больше не вращается, хотя Тома сказал – запустить его снова было бы не так уж трудно.

– Здесь всего несколько десятилетий назад еще мололи муку, – сообщил он. – Попроси Сару рассказать тебе историю семьи, которая здесь жила. Сейчас-то все выглядит мирно, но в годы войны эта область была оккупирована нацистами. Здесь до сих пор остались следы того времени. Может быть, раны немного и затянулись, но они никуда не делись.

После этих слов я оглядываюсь вокруг, глядя на грациозные ветви ивы, полощущей в воде зеленые пальцы, на группу древних зданий, чьи кремовые каменные стены купаются в лучах июньского солнца, и на заводь под пенящейся плотиной, где скользят ярко-голубые стрекозы. Сложно представить себе в этом месте что-либо кроме гармонии. Но, стоя там, я провожу ладонями по рукам и чувствую не до конца зажившие рубцы от собственных ран, которые я прячу под рубашкой. Я знаю не хуже других, что иногда нужно заглянуть поглубже, чтобы узнать настоящую историю места. И человека.

И тут мне вспоминается кое-что, сказанное Сарой, когда мы переносили мои вещи в мельничный дом. Ставя на пол свою маленькую сумку с пожитками, я сказала задумчиво:

– Забавно, правда? Какие разные дороги привели нас сюда, совсем из разных мест и с разным прошлым.

– Знаешь, Аби, – улыбнулась она, – все мы таскаем за собой что-то из прошлого. Может быть, это как раз то, что есть общего у всех людей, то, что нас объединяет. Когда узнаешь эти места немного лучше, ты начнешь замечать. – Ее глаза потемнели и казались невероятно глубокими. – Есть в этом уголке что-то особенное. Он с давних пор притягивал к себе людей. Не только туристов и приезжающих на йога-ретриты, но паломников и всяких других. Местные говорят, здесь сходятся в одной точке три очень древние силовые линии. А еще в этой области три реки: Ло, Гаронна и Дордонь. Три паломнических дороги в Сантьяго-де-Компостела[19], идущих с севера, тоже встречаются здесь. Кто знает? Называй как хочешь, но, может быть, и есть что-то, что приводит людей в это место именно тогда, когда им это нужнее всего. – Она бросает на меня хитрый взгляд. – Как бы там ни было, я рада, что наши дороги пересеклись именно сейчас.

Стоя сейчас у реки, я снова касаюсь шрамов под рукавами и думаю, что я тоже.

Элиан, 1939

День после Страстной пятницы был единственным, когда на мельнице растапливалась древняя печь для хлеба. У всех теперь были удобные современные плиты, а у кого-то и новая электрическая. Но в семье Мартенов существовала традиция, передаваемая из поколения в поколения: печь плетеные буханки хлеба к Пасхе в настоящей дровяной печи.

Матье стал у них частых гостем, проводя все свободное время с Элиан. В последние месяцы их нередко можно было увидеть работающими рядышком в огороде у реки, они расчищали остатки зимних растений и готовили землю к весенним посадкам. В эти пасхальные выходные он пришел помочь Иву с Гюставом развести огонь и довести печь до нужной температуры. На кухне Элиан, напевая про себя, помогала матери и Мирей, снова на несколько дней приехавшей из Парижа, месить тесто для хлеба, а потом плести из него буханки. Они еще какое-то время будут расстаиваться в тепле у плиты и только потом их посадят в печь.

Весна всегда была одним из ее любимых времен года – сезон новой жизни и новых начинаний. За стенами сада в шато пчелы теперь каждый день вылетали из ульев, блаженно собирая нектар с грушевых цветов, белой пеной рассыпавшихся над ними.

Как-то на прошлой неделе граф вынес в сад стул и свои принадлежности для рисования и начал рисовать эту сцену. «Это время всегда кажется таким полным надежд», – бросил он, пока Элиан собирала молодые листья салата ему к обеду, хотя оба они знали, что в этом году весну омрачают новости, идущие из-за восточных границ страны.

Мирей рассказала, что Париж заполняют беженцы, стекающиеся из Австрии и Чехословакии, которые теперь оккупированы нацистами. Элиан приходили в голову мысли о том, каково это – проснуться однажды и обнаружить, что твоей страной управляют захватчики.

– Неужели ты не боишься, что следующим станет Париж? – снова спросила она сестру.

Мирей решительно покачала головой и еще раз хорошенько стукнула тесто об стол.

– Не посмеют! Подумай, какая будет реакция. Франция и ее союзники не станут сидеть сложа руки и не позволят немецкой армии взять и пересечь границу. В парижских газетах каждый день пишут о политических и дипломатических усилиях, которые прикладывают, чтобы остановить это безумие. В конце концов они победят: никто не хочет еще одной войны по всей Европе. Но мне жаль беженцев, – продолжила она. – У нас в ателье сейчас работает одна. Она из Польши, ее зовут Эстер. Она ждет ребенка. Представьте, насколько она должна была быть в отчаянии, чтобы оставить дом в таком положении, взяв всего лишь немного вещей. Ее муж в польском воздушном флоте. А иногда видишь целые семьи, часто с маленькими детьми. Париж теперь ими битком набит. Поговаривают, могут закрыть французские границы, чтобы больше не приезжали.

Лизетт закончила мыть посуду, накопившуюся в раковине, и вытерла руки тряпкой.

– Как бы я хотела, чтобы ты вернулась домой, Мирей, хотя бы пока все немного не поутихнет. Мы беспокоимся о тебе.

– Не волнуйся, мам. Думаю, Париж не опаснее любого другого места во Франции. Я люблю работу в ателье и получаю хороший опыт, занимаясь настоящей модой. Здесь у меня не будет таких возможностей. Так что в ближайшее время я останусь там. Я всегда смогу приехать домой, если худшее действительно произойдет.

В дверном проеме появился Матье, его огромная фигура на мгновение заслонила солнечный свет.

– Гюстав говорит, печь готова, – сообщил он. Он подошел к Элиан и заглянул ей через плечо, посмотреть, что она делает. Она повернулась и бросила ему в рот кусочек сладкого теста, а потом поцеловала в щеку. Он обнял ее и притянул к себе, но вспомнил, где находится, и сконфуженно взглянул на Лизетт.

Та ласково улыбнулась ему с другого конца кухни.

– Мы с нетерпением ждем возможности познакомиться завтра с твоим отцом и братом, Матье. Так славно, что они могут побыть с тобой на Пасху, и так любезно со стороны Кортини пригласить нас всех на обед.

– Знаю, – улыбнулся он своей застенчивой улыбкой. – Я тоже этого жду. – Почувствовав себя увереннее, он снова одной рукой обнял Элиан. – Они удивлялись, чем это я так занят в винном погребе, когда в виноделии особо нечего делать, что не могу чаще их навещать. Я сказал им, что меня занимала подрезка винограда, но, пожалуй, они начинают что-то подозревать!

– Думаю, сейчас они не только подозревают… – рассмеялась Мирей. – Тюль не так уж далеко от Кульяка, чтобы до них не доходили сплетни!

– Верно, тесто уже достаточно расстоялось. – Чтобы сменить тему, Элиан приподняла уголок салфетки, закрывавшей тесто от залетающих в дом сквозняков.

– По-моему, то что надо, – улыбнулась Лизетт.

– Тогда вот, Мирей, ты отнеси один, а ты, Матье, этот. Пора им в печь.

* * *

Было утро пасхального воскресенья. После церковной службы колокола, молчавшие со Страстной пятницы, затрезвонили во всех деревушках, радостно возвещая, что Христос воскрес. Одетые в лучшую праздничную одежду, Мартены поехали в Шато-де-ла-Шапель в соседней коммуне[20] Сент-Андре. В подарок они везли золотистый плетеный хлеб и ведерко яиц, которые Элиан покрасила натуральными красками, собранными в кладовой из зимних растений: желтая от луковой шелухи, темно-розовая от свеклы и лазурная от листьев краснокочанной капусты.

Было достаточно тепло, чтобы выпить аперитив[21] на улице. Кортини были радушны и гостеприимны и особенно рады разделить свои вина с друзьями и соседями. Под раскидистыми ветвями грецкого ореха, на которых только начинали распускаться новые зеленые листочки, стоял накрытый стол с тарелками паштета, оливок и маленьких редисок, а также вереница винных бутылок.

Матье представил Мартенов отцу и брату. Оба они сначала были не менее молчаливы, чем сам Матье. Но позднее, когда полилось вино и они оказались в центре веселой компании, они расслабились и стали разговаривать гораздо больше. Люк болтал и обменивался шутками с Ивом и сыном месье Кортини, Патриком, а месье Дюбоск вступил в оживленный разговор с Гюставом и месье Кортини о состоянии французского сельского хозяйства и достоинствах механизации по сравнению с использованием лошадей. Матье и Элиан держались за руки под столом и наблюдали, как между их семьями завязываются новые связи.

Наконец все встали из-за стола, сытые после обильного и сочного жареного барашка, запитого лучшим красным вином месье Кортини.

– Так скажите… – обратился месье Дюбоск к месье Кортини. – Значит, вы сделаете винодела из моего старшего сына?

– У него отличные способности, и он надежный работник и в погребе, и на винограднике. Я с радостью оставлю его, если он захочет.

– Я рад это слышать. Ну, а ты что скажешь, Матье? Хочешь заниматься виноделием вместо того, чтобы вернуться на нашу ферму к скоту и полям?

– Я… Я не уверен, папа. Я знаю, что летом буду нужен вам, чтобы помочь с урожаем. Но мне правда здесь нравится. Нравится работать на винограднике. Изучать, как делают вино… – заверил он и замолчал, не в силах сказать что-либо еще. Элиан мягко сжала его руку под скатертью.

Месье Дюбоск бросил на сына проницательный взгляд из-под густых бровей и улыбнулся.

– Не волнуйся, сын, я вижу, что это место пошло тебе на пользу. Ты многому учишься и взрослеешь. Я благодарен всем добрым людям, ставшим тебе друзьями. – На этих словах его темные глаза обратились на Элиан. – Если месье Кортини готов оставить тебя, тогда я, пожалуй, найду кого-нибудь в Тюле для помощи с урожаем. И посмотрим, что будет дальше.

– Превосходно! – хлопнул в ладоши месье Кортини. – Это требует стаканчика чего-нибудь особенного, чтобы отпраздновать. Кажется, в погребе есть бутылка арманьяка…

* * *

Ночью, когда сестры лежали в своей спальне на чердаке, слушая мягкие возгласы сов, Мирей прошептала:

– Элиан? Ты спишь?

– Нет.

– Хорошая была Пасха, да?

Элиан не сразу ответила.

– Одна из лучших.

– Я рада, что вы с Матье так счастливы. Вы правда подходите друг другу.

– Его семья кажется приятной, да ведь?

– Конечно. Люк и Матье завтра идут с Ивом ловить рыбу. Они уже сдружились. И я заметила, что месье Дюбоск тебя одобряет, хоть он и неразговорчив. Теперь понятно, откуда это у Матье!

Когда они уснули под звуки журчащей реки, полоски лунного света, прокравшиеся в окно, осветили довольную улыбку на лице Элиан.

Аби, 2017

Сара перебирает на кухне тряпки для уборки, раскладывая их в три пластиковых ведра, но отвлекается, чтобы представить меня деловитой на вид женщине, появившейся в дверях, и говорит мне:

– А это Карен, моя правая рука.

– Рада с тобой познакомиться, Aби, – произносит Карен с сильным австралийским акцентом, широкой улыбкой и таким крепким рукопожатием, что на пару секунд у меня немеют пальцы. – Сара рассказала мне о тебе. Говорят, ты свалилась с неба, чтобы спасти нас в последнюю минуту.

– Вообще-то, это, скорее, меня спасли.

– Как твоя берлога у реки? Не слишком грязно?

Я качаю головой:

– Комната идеальная. Там так спокойно – по крайней мере, по ночам. Когда я утром уходила, Тома как раз принес мешалку для цемента, так что, пожалуй, днем там будет не особенно безмятежно.

– Да, здесь, в Свадебной стране, точно получше, – кивает она, а потом поворачивается к Саре. – Что там у нас на эту неделю?

Сара бросает взгляд на толстую папку на столе.

– Макадамсы и Говарды: всем составом будут жить здесь, все приезжают в четверг днем. Сто двадцать гостей на свадьбе в субботу; обслуживание и напитки перед ужином в обычное время. Доставка еды и флорист запланированы на утро субботы. Вина уже в погребе. Так что сегодня утром готовим спальни. Аби, можешь работать со мной, я покажу, что к чему.

– Значит, все вроде довольно просто? – говорю я с надеждой, забирая свое ведро.

– Аби, – широко улыбается Карен, забирая собственное, – как ты скоро узнаешь, когда речь о свадьбах, ничего не бывает просто!

* * *

Шато Бельвю построен на холме на месте древней крепости, объясняет Сара, пока мы заправляем простыни и выколачиваем из подушек пыль, открывая ставни и окна, чтобы проветрить комнаты. Главное здание вмещает дюжину спален на двух верхних этажах, на нижнем кухня и несколько парадных гостиных, разнящихся по величине и обстановке от приветливых и уединенных до больших и элегантных. В главной гостиной высокие французские окна, выходящие на выложенную камнями террасу с увитой глицинией перголой. Дорожка за террасой ведет к огромному шатру (к счастью, укрепленному гораздо надежнее, чем моя палатка), где проводят свадебные приемы. А рядом с шатром высокий каменный сарай: внутри него к балке подвешен зеркальный шар, установлена мудреная на вид аудиосистема, а вдоль одной стены тянется бар. «Вечериночная», как говорит Сара.

– Тома по совместительству диджеит, а муж Карен, Дидье работает барменом. Возможно, тебе иногда придется помогать за баром, если будет особенно много гостей.

Затем она показывает мне обнесенный стенами сад, где она выращивает цветы, овощи и травы; бассейн; маленький домик, где они с Тома живут летом, когда главное здание заполнено гостями, и пристройку за сараем, где останавливается садовник, он же смотритель.

– Его зовут Жан-Марк. В первый год у нас работало несколько студентов, но многие из них ушли от нас. Жан-Марк с нами последние два года. У него золотые руки. Мы с Тома без него бы пропали. А здесь, – продолжает она, – капелла.

На двускатной крыше над древней деревянной дверью резной каменный крест. Со слепящего полуденного солнца мы попадаем в мирную тишину, где нас приветливо встречают простые каменные стены.

– Сейчас она не освящена, но мы предлагаем провести бракосочетание здесь, если жених и невеста не хотят церемонию на улице.

Я иду по проходу между рядами скамеек и останавливаюсь прочитать надпись на мемориальной доске, вделанной в стену с одной стороны от кафедры.

Шарль Монфор, граф де Бельвю

18 ноября 1877 – 6 июня 1944

Amor Vincit Omnia

– Он был владельцем шато в годы войны, – объясняет Сара. – Храбрый человек и очень уважаемый в этой местности.

– Что означают эти слова на латыни? – указываю я на надпись под датами жизни.

– «Любовь побеждает все», – переводит Сара. – Очень подходяще для капеллы, которую теперь используют только для бракосочетаний.

– Это место так пропитано историей, – замечаю я, когда мы выходим во дворик, вокруг которого выстроены здания. – Если бы только камни могли говорить.

Сара кивает.

– Ты скорее заставишь говорить камни, чем услышишь историю этих мест от людей. Для многих военные годы кажутся еще очень близкими, всего одно поколение назад. Люди обычно не хотят долго думать и говорить об этих воспоминаниях, они еще слишком болезненные. Возможно, некоторые вещи лучше не ворошить, пока раны не заживут.

Я вспоминаю слова Тома, сказанные прошлым вечером, о нацистской оккупации и ранах, которые никуда не делись. А потом его совет попросить Сару рассказать мне о семье с мельницы.

– Ты знаешь, что здесь происходило в то время?

– Ну, я не знаю всю историю дома, но знаю историю одного человека. Она выросла на мельнице и работала здесь в шато на графа де Бельвю. Она десятилетиями ничего не рассказывала, но, потом, наверное, почувствовала, что пришло время поведать свою историю миру.

Сара замолкает в раздумье, разглаживая вышитую льняную салфетку, которой накрыт небольшой алтарь как раз под мемориальной доской. А потом говорит:

– Ее звали Элиан Мартен.

Элиан, 1939

Элиан удалось пополнить свою бурно растущую пасеку еще тремя семьями, отроившимися[22] в начале лета. В течение следующих месяцев она увеличила площадь каждого улья, добавив пустые рамки над ящиками для расплода, чтобы хлопотливые рабочие пчелы наполнили их медом. Потом эти рамки можно будет забрать, не тревожа маток и трутней, важной заботой которых является обеспечить смену поколений семьи.

Уже не так сильно опираясь на трость (язва у него на ноге хорошо зажила), граф, стоя у садовых ворот, с безопасного расстояния наблюдал, как Элиан, вооружившись дымарем и закрывшись сеткой, спокойно передвигается от одного улья к другому. Она работала методично, сначала выпуская немного дыма, чтобы успокоить пчел, затем вынимая запечатанные воском рамки, тяжелые от меда, и, мягко стряхнув с них оставшихся пчел, аккуратно складывала в жестяные ведра. Вместо них она вставляла пустые рамки и снова плотно закрывала улей. Теперь пчелы примутся за новую работу – заполнить эти рамки следующей порцией сладкого нектара.

Кухня тоже гудела от хлопот. Франсин помогала со сбором меда на продажу. Она держала рамки, пока Элиан проходилась по каждой ножом с широким лезвием, снимая слой воска и обнажая пчелиные соты. Из шестиугольных ячеек тут же начинало сочиться липкое жидкое золото. Отложив немного сот для графа, который особенно любил полакомиться ими с поджаренным бриошем[23] на завтрак, Элиан вставляла остальные в барабан медогонки. Затем за нее бралась мадам Буан. Она с энтузиазмом вращала ручку, чтобы выжать ценную жидкость из каждой ячейки, а Франсин следила за краном внизу, собирая мед в простерилизованные банки.

Тем временем Элиан собирала кусочки воска и складывала их в низенький котелок, стоящий недалеко от плиты, где они постепенно таяли. Потом девушки процеживали жидкость через чистую тряпку и переливали ее в банки с широким горлом. Запах воска наполнял кухню, придавая сладкий аромат их коже и волосам, пока не пропитывал их до самого основания.

Мадам Буан что-то напевала себе под нос, вращая ручку медогонки, а девушки болтали и смеялись за работой, наполняя шато жизнью.

– Я слышала, Стефани теперь зачастила гулять на винограднике в Шато-де-ла-Шапель, – заметила Франсин, выжимая мокрую тряпку, чтобы вытереть горлышки банок от налипшего меда.

Мадам Буан насмешливо фыркнула:

– Эта девица постоянно охотится – и я говорю не про кроликов!

– Ну, пора ей поискать другую добычу вместо Матье Дюбоска. Она попусту теряет время, нацеливаясь на него. Все знают, что ему, кроме Элиан, ни до кого нет дела.

Мадам Буан быстро взглянула на Элиан. Та продолжала перекладывать воск в котелок.

– Возможно, ему стоит поговорить с твоим отцом, Элиан, и объявить всем. Тогда, может, до этой Стефани наконец дойдет, и она оставит его в покое.

Элиан улыбнулась и покачала головой, безмятежно помешивая в котелке. Франсин легонько подтолкнула ее бедром.

– А чего тогда такой мечтательный вид? – спросила она подругу. Элиан сделала вид, что полностью поглощена перемешиваем расплавившегося воска, но ее выдала краска на щеках. Франсин снова ее подтолкнула. – А? – не отставала она.

Вытерев руки о подол передника, Элиан повернулась лицом к допрашивающим. Она пожала плечами, оставляя попытки скрыть свои чувства. Ее глаза светились подобно опаловому небу в летний рассвет.

– Я люблю его, Франсин. И думаю, что он тоже меня любит.

Та засмеялась и приобняла ее одной рукой.

– Ну, это ясно как божий день. Любой дурак поймет, что он тебя обожает.

Элиан покраснела еще гуще, и вовсе не от близости к горячей плите. Она подняла еще несколько кусочков воска и бросила их в котелок. Внезапно посерьезнев, она снова повернулась к Франсин.

– Знаешь, я не боюсь, что Матье уведет Стефани или кто-то еще, если уж на то пошло. Я знаю, что мы будем вместе. Мы уже говорили об этом. Нам просто нужно подождать, пока он не закончит свое обучение и не получит где-то место винодела. Он понимает, что в Шато-де-ла-Шапель для него не будет постоянной работы, если только месье Кортини и Патрик серьезно не расширят виноградник. А в такое неспокойное время это маловероятно.

Мадам Буан покачала головой и нахмурилась, еще энергичнее вращая ручку.

– Как по мне, так этих жадных до власти нацистов надо остановить. Господин граф весь извелся, что нас втянут в еще одну войну. Никто этого не хочет. Он слишком много времени проводит сгорбившись над этим проклятым радио, которое день и ночь передает о конце света. Мы не должны давать этим бандитам нас запугать.

– Я согласна. Мы не можем просто не обращать внимания на происходящее, – поддержала Франсин. – Я слышала, они депортируют тысячи людей. А ситуация с беженцами в Париже становится катастрофической. Им нужно давать отпор, а не игнорировать в надежде, что они сами уйдут. Иначе мы можем оказаться их следующей целью. А ты что думаешь, Элиан?

– Я думаю, мы должны пообещать, что останемся верны себе. Что бы ни случилось. Как бы плохо ни стало. Мы должны держаться за эту истину. А еще, я думаю, мы должны делать все, что возможно, чтобы избежать еще большего кровопролития. Даже если в эту минуту кажется, что единственное, что можно сделать, это молиться. Молитесь о том, чтобы все одумались.

– Но что, если единственный способ остановить кровопролитие – это сражаться, проливая еще больше крови? – настаивала Франсин.

– Значит, мы будем сражаться, когда придет время, – ответила Элиан. Ее глаза вдруг погрустнели. Но эта грусть быстро пролетела, как облако, ненадолго заслонившее солнце, и взгляд снова стал ясным. Она энергично сказала: – Так, передай мне те крышки и давай подготовим банки к продаже, а то придет суббота, а мы все еще будем стоять здесь и переживать о том, что не можем изменить.

Аби, 2017

Сегодня после обеда прибывают гости, так что мы с Сарой срезаем в саду цветы, чтобы расставить их в спальнях и главной гостиной, и собираем травы, которыми она приправит сегодняшний ужин. Она объясняет, что они нанимают сторонних поставщиков еды и профессионального флориста для торжества в шатре, а она со своими сотрудниками занимается повседневной готовкой и хозяйством. До переезда во Францию она была ландшафтным дизайнером, и ее талант заметен повсюду вокруг.

Под защитой стен сада она разбила длинные грядки, плотно засаженные садовыми цветами: растрепанными пионами и душистыми розами, голубыми звездочками дамасской чернушки и пеной чубушника. Мы наполняем ими корзинки и возвращаемся на кухню, чтобы расставить их в Сарину коллекцию красивых ваз и кувшинов, собранных по блошиным рынкам. Они украсят прикроватные столики в спальнях гостей.

Садовник Жан-Марк машет нам со своего мини-трактора, скашивая полосу на полянке кустарниковых хризантем, выращенных с одной стороны от шатра. По этой дорожке жених и невеста смогут пройти в самый центр поляны белых цветов – идеальный фон для впечатляющих свадебных фотографий.

Вдоль дорожек, ведущих к капелле, сараю и бассейну, Сара с Жан-Марком посадили лаванду, кое-где перемежая ее с пушистыми белыми цветами на длинных стеблях (гаурой, говорит Сара), которые словно бабочки танцуют над синим маревом. Плетистые розы кремового цвета свисают над каменными постройками и вокруг окон, а в теплой полуденной тишине витает божественный аромат глицинии.

– Какая романтичная обстановка, – замечаю я, представляя, как этот фон, должно быть, обрамляет на фотографиях прекрасных невест и щеголеватых женихов. Разительный контраст с моим собственным свадебным фото. Мы с Заком позируем на ступеньках загса, пока его мать фотографирует на телефон. Она не скрывала, что, по ее мнению, сын мог бы жениться на ком-то гораздо лучше, чем няня без денег и семьи.

Я хорошо помню день нашей встречи. Он остался ночевать у семьи, в которой я тогда работала в Лондоне. Смело вошел на кухню, уверенный в себе, в идеально отглаженной рубашке (я только потом узнала, что он отдавал их в прачечную, но ждал, что новая жена будет приводить их в такой же безупречный вид в рамках своих супружеских обязанностей). Я пыталась с ложки накормить маленького Фредди спагетти и прибегла к игре, изображающей, как поезд заезжает в туннель. Все, лишь бы уговорить его доесть то, что оставалось в миске с изображением паровозика Томаса. На моей серой футболке были брызги соуса (от белых я отказалась через сутки работы няней, еще две семьи назад), а волосы были собраны в небрежный пучок, скорее практичный, чем элегантный.

Он потрепал Фредди по волосам (тщательно избегая каким-то образом попавшей в них нитки спагетти), а потом протянул мне руку.

– Зак Хоуз, рад познакомиться.

Пытаясь удержать миску и вилку, я вытерла липкие пальцы о джинсы и пожала его руку.

– Я Аби. Няня.

Его голубые глаза, которые на первый взгляд показались мне немного холодными, вдруг сморщились от веселья, и я поняла, что он, оказывается, головокружительно красив.

– Ясно. Аби Няня, какая интересная фамилия! – отметил он и широко улыбнулся. Я в ответ на это от растерянности уронила миску спагетти на пол. Фредди захлопал в свои пухлые ладошки и радостно пролепетал что-то в одобрение, поднимая нитку холодных макарон и бросая ее на пол, чтобы внести собственный вклад в общий переполох.

– Так, – сказал Зак, – я подберу. А ты разберись с маленьким негодяем, пока он не разгромил все вокруг.

Стуча каблуками-рюмочками, вошла мать Фредди, которой явно не получить звание моего любимого работодателя.

– Что тут еще творится, Аби? Почему такой бардак? – резко спросила она. Заметив Зака, на четвереньках подбирающего спагетти с блестящего пола, она заговорила совсем другим тоном: – О, Фредди, надеюсь, ты не был плохим мальчиком! Аби отнесет тебя наверх и искупает.

Она старалась не подходить слишком близко к малышу, явно не желая рисковать и испачкать соусом свои бледно-розовые обтягивающие джинсы.

– Идем, Зак, это не твоя забота. Давай я налью тебе выпить. Оставь, Аби потом с этим разберется.

Он бросил на меня сочувственный взгляд. Фредди обхватил меня за шею липкими ручонками и запечатлел у меня на носу большой мокрый поцелуй со вкусом спагетти болоньезе.

– Ну, идем, лягушонок Фред, – улыбнулась я. – Посмотрим, есть ли сегодня в ванне крокодилы.

Неся наверх своего подопечного, я обернулась через плечо. Зак все еще оценивающе смотрел на меня.

И в тот момент, если я и задумалась об этом дольше секунды, я списала все на то, как на его лицо падает свет, хотя издалека казалось, что теплота лучится из его голубых глаз.

Элиан, 1939

Не в силах поверить в происходящее, в оцепенении взбиралась Элиан по дороге в шато утром первого понедельника сентября. Вчера днем – был золотой воскресный полдень – они с Матье сидели на берегу реки, наблюдая, как над водой танцуют стрекозы. Был тот момент дня, когда лучи садящегося солнца падают на речную гладь как раз под таким углом, чтобы тут же отскочить назад, как брошенные камешки, скользящие по поверхности воды. Один короткий миг вода переливалась золотом, бросая отражение на свисающие ветви деревьев – волшебным образом превращая листья в мерцающие золотистые сокровища.

Все закончилось так же внезапно, как началось. Наклон солнечных лучей изменился и цвета потускнели, сумерки начали затягивать реку своим покрывалом. Матье встал и протянул руку Элиан, помогая ей подняться на ноги.

Покой был внезапно нарушен звуком резко тормозящих велосипедных шин, из-под них градом полетели камешки и стали стукаться о стену сарая. Ив соскочил с велосипеда, так поспешно прислонив его к стене, что он тут же грохнулся на землю. Не пытаясь поднять его, Ив помчался к дому.

– Элиан! Матье! – закричал он, увидев, что они стоят под ивой. – Война! Мы объявили войну Германии!

От этих слов Элиан похолодела и задрожала, несмотря на теплоту вечера. Она так сильно и так долго надеялась, что ее дурные предчувствия окажутся беспочвенными. Хотя на самом деле знала, что этот момент наступит, и ужасная грусть охватила ее. Она инстинктивно потянулась к руке Матье и вцепилась в нее. Его крепкое рукопожатие успокоило ее, казалось, от него она наполняется силой. Она знала, что нужно оставаться спокойной, не поддаваться панике, поднимающейся в груди, чтобы поддержать семью и соседей в том, что грядет.

На следующее утро мадам Буан была в такой тревоге, что подожгла бриошь графа не один, а целых два раза. Элиан отправилась искать спасение в саду, проверяя пчел и собирая ингредиенты для сегодняшних блюд. Она добавила в корзинку щедрую пригоршню листьев лимонной вербены, зная, что та поможет успокоить взбудораженные нервы мадам Буан.

Граф большую часть дня провел в своей библиотеке, слушая радио. Элиан слышала обрывки новостей, когда приносила ему еду. Французские части разворачивались вдоль Восточного фронта, чтобы создать, как надеялись, непробиваемую линию для защиты границ. Великобритания тоже присоединилась к союзным войскам и привнесет в сражение свою солидную огневую мощь.

Граф всеми силами старался приободрить ее:

– Не волнуйся, Элиан. Наша армия быстро обратит их в бегство, особенно когда присоединятся соседи. И к счастью, твой молодой человек – фермер, так что его не призовут. Нужно будет сохранять уровень производства, чтобы кормить страну, пока идет война.

Но в том, как он это произнес, звучала деланая уверенность. Ему не удалось полностью замаскировать ужас, мелькнувший в его глазах, когда он снова повернулся к радио послушать очередную сводку новостей.

* * *

Сначала Элиан казалось, что страна затаив дыхание ждет, когда война начнется всерьез. Собирая из ульев остатки меда, она высматривала в небе над садом признаки вражеских самолетов. Но все было мирно, и ей было видно, как жители деревушки Кульяк в долине внизу занимаются своими обычными делами. Когда осень сменилась зимой, жизнь продолжалась почти так же, как всегда.

Мирей приехала домой на Рождество, и Элиан была благодарна ее присутствию. Оно хоть частично заполняло пустоту, оставшуюся после того, как Матье уехал в Тюль провести неделю с отцом и братом.

На мельнице готовили обычный праздничный обед. Мирей крутила ручку мясорубки, а Элиан закладывала в нее кусочки домашней свинины. Фарш хорошо приправляли, а потом сестры заворачивали котлеты в тонкую, как кружево, свиную сетку[24], чтобы получились вкусные крепинеты. Их поджарят и подадут в начале обеда. Лизетт подготавливала петуха для запекания, и совсем скоро дом начал наполняться дивными запахами жарящегося мяса.

– Как бы я хотела, чтобы ты передумала, Мирей, – сказала Лизетт, собирая в ведро картофельные очистки для кур. Она беспокоилась о старшей дочери, продолжавшей работать в Париже даже теперь, когда страна официально находилась в состоянии войны с Германией. Но Мирей отмахнулась от ее опасений:

– Правда, мама, жизнь продолжается как обычно. Наши богатые клиенты все так же заказывают модную одежду, кафе и магазины открыты, и все идет по-прежнему. Это зовут drôle de guerre[25], шуткой, потому что вообще ничего не происходит. Наверное, нацисты понимают, что зашли слишком далеко, и начнут опять думать головой.

Та зима была невероятно суровой, самой холодной на памяти даже старейших жителей Кульяка. В начале января, когда поверхность реки замерзла и стала твердой, как железо, а запруда превратилась в лист чистого белого льда, Гюстав пошел в сарай завести грузовик и прогреть мотор. Пора было везти Мирей на станцию, ее выходные закончились.

Лизетт с трудом переносила расставание со старшей дочерью.

– Будь осторожна, Мирей, ладно?

– Не волнуйся, мам. Со мной все будет в порядке. Ты знаешь, я люблю свою работу. И потом, что я буду делать, если вернусь сюда? Я умру от скуки, если буду шить занавески и распускать пояса, – заключила Мирей и обернулась обнять Элиан. – Присматривай за ними, – прошептала она сестре. Та кивнула.

После ее отъезда Элиан поднялась на холм проверить пчел. Она улыбнулась, увидев, как те согревают свою царицу, сбившись вокруг нее в клубок и подрагивая тельцами, чтобы создать тепло. Подкладывая в ульи дополнительные запасы сахара, чтобы пчелам хватило энергии продержаться до наступления новой весны, она подумала, что может быть, погода заморозила и войну, а не только землю. Взглянув на север, она подумала о солдатах на линии Мажино[26], защищающих Францию от возможного нападения немцев. И пока она думала, ее замерзшие пальцы на ногах горели и зудели в знак солидарности с ними.

Аби, 2017

– Вот и твоя первая свадьба позади, – говорит Сара. По всеобщему мнению, она прошла успешно, даже несмотря на то, что одна из подружек невесты перебрала просекко, помогая невесте наряжаться, и эффектно рухнула на пол, спускаясь по главной лестнице во время торжественного выхода. К счастью, она была во главе группы подружек, шедших впереди невесты, и своим падением никого не повлекла за собой. Не менее удачно и то, что во время падения она была в таком расслабленном состоянии, что кроме пары хороших синяков и разорвавшегося подола не получила серьезных повреждений. Карен и Сара увели ее в библиотеку, а там уложили на диван и поставили рядом с ней ведро. Я немного посидела с ней, пока она не очнулась. Услышав звуки вечеринки, доносившиеся из сарая, она, пошатываясь, отправилась танцевать – после того как я дала ей выпить большой стакан воды и, как смогла, заколола разорванное платье. Потом я посоветовалась с Карен, и та пошла сказать своему мужу Дидье, стоявшему за баром, чтобы он до конца вечера не наливал девушке спиртного. На следующее утро она появилась на завтраке в больших солнцезащитных очках, но в остальном, кажется, ничуть не пострадала.

Мы с Сарой моем окна, открыв их настежь, чтобы свежий воздух стер запах духов и лосьона после бритья, оставшийся в спальнях после недавно отбывших гостей. Теплый ветерок заносит вместо резких химических запахов божественный аромат глицинии. Ее свисающие соцветия стекают по перголе, накрывающей террасу под нами.

– Как тебе работа? – спрашивает Сара, когда я стираю последние разводы со своего стекла.

– Мне очень нравится. Не уверена, что я уже готова столкнуться с целой толпой, но я могу заниматься закулисными делами, если это устраивает вас с Карен.

Она кивает, выжимая тряпку над ведром мыльной воды.

– Не волнуйся, мы не станем сразу же бросать тебя в самую гущу событий. Пока привыкай. Ты быстро все схватываешь, и твое присутствие здесь для всех нас огромная помощь. А пока, если протрешь зеркало и плитку в ванной, я начну соседнюю комнату.

Я стараюсь как можно быстрее закончить работу, чтобы догнать Сару и попросить ее рассказать мне больше об Элиан, той девушке, которая, как и я, когда-то жила в мельничном доме и работала в шато. Протирая зеркало, я обращаю внимание на свое отражение. Щеки все еще впалые, а синяки под глазами кажутся еще темнее под ярким верхним светом. Но на скулах появился легкий румянец, а ключицы больше не выпирают так сильно, как раньше. Свежая обильная пища, которую я помогаю готовить и подавать трижды в день, идет мне на пользу. Энергично протирая стекло, чтобы оно блестело (энтузиазм, с которым работают Сара и Карен, заразителен), я замечаю, что на моих загорелых руках стали заметны мышцы. Мне нравится то новое для меня ощущение силы, которое мне это дает.

В конце каждого дня, после того, как ужин убран со стола, я спускаюсь вниз по холму к мельнице и какое-то время сижу, укрывшись под пологом ивовых листьев, наблюдая, как мимо тихо плывет потемневшая река. Эти минуты полного спокойствия словно бальзам для моей души. Они снимают напряжение в теле и тревогу в голове, которые я так много лет повсюду носила за собой. Когда по вечерам я поднимаюсь по деревянной лестнице в свою комнату на чердаке, мышцы у меня ноют от приятной усталости после физической работы, а не от стреляющих болей хронического стресса. А потом, лежа под москитной сеткой в мягком свете луны, я погружаюсь в спокойный глубокий сон, какого у меня не было очень-очень давно, и засыпаю под аккомпанемент журчания реки и тихого уханья сов в деревьях на берегу.

Лишь раз в течение последней недели я проснулась в темноте, задыхаясь и дрожа после одного из кошмаров, которые раньше посещали меня каждую ночь. Я испугалась еще больше, сначала не в силах понять, где нахожусь. Но затем свистящая песня птицы призвала меня, напоминая, что я в безопасности под своим пологом из сетки, что я пережила еще одну ночь и скоро будет рассвет.

Забавно, но чем больше Сара рассказывает мне об Элиан, тем больше я как будто ощущаю дух ее присутствия, успокаивающий и оберегающий меня в спальне на чердаке.

Элиан, 1940

Не оправдавшая ожиданий, «странная война» продолжалась, и когда суровая зима наконец уступила место весне. В апреле на сливовых и вишневых деревьях распустились пышные облака белых бутонов и пчелы возобновили свои хлопотливые полеты, начиная ежегодное расширение семей в ульях. Элиан любила наблюдать за тем, как вернувшиеся с разведки пчелы танцуют свой танец, сообщая остальным, где они обнаружили лучшие источники нектара. Внимательно присматриваясь, она заметила, что танец изменился, когда с фруктовых деревьев, подобно снегу, начали облетать лепестки, а акации облачились в собственные белоснежную бахрому к Первому мая. Это было время первого сбора меда. Через несколько недель она вынет соты с чистым акациевым медом и соберет с них сладкий урожай, светлый и чистый, как шампанское.

В полях под пеной таволги и поповником прятались скромные сиреневые орхидеи. Но пчелы-разведчицы знали, как их найти, и, танцуя свои менуэты, сообщали другим, где испить из тайных запасов драгоценной пыльцы и нектара.

Матье был занят на винограднике, разрыхляя землю между плетями винограда, чтобы не дать подняться сорнякам, и подвязывая растущие побеги, карабкающиеся по проволочным подпоркам, которые в урочный час поддержат тяжелые гроздья. Но каждую свободную минуту он шел на мельницу, чтобы повидать Элиан. В первый день мая, традиционный праздник рабочих, он пришел с букетом завернутой в газетную бумагу дикой валерианеллы, собранной на винограднике, и горсткой ландышей. Половину цветов он молча протянул Лизетт, а остальные отдал Элиан.

Лизетт поднесла веточки к лицу, чтобы вдохнуть их сладкий аромат.

– Ах, ландыши, – вздохнула она. – Спасибо, Матье. Они принесут нам удачу.

Стоял прекрасный день, и Элиан сложила в корзинку еду для пикника. Они с Матье осторожно перебрались через плотину и побродили немного вдоль воды на другом берегу. Матье расстелил ковер под сенью дикой вишни, растущей на краю поляны, и был рядом с Элиан, пока та раскладывала все к обеду. Он вытянул свои длинные руки и ноги, наслаждаясь непривычным отдыхом посреди недели и солнечными лучами, пятнами ложившимися на листья. Сощурясь, он посмотрел на ветки и улыбнулся.

– Будет хороший год на фрукты, – отметил он и указал наверх. Элиан взглянула на грозди зеленых ягод, только-только начавших румяниться там, где их коснулись лучи солнца, наливающего их соком. Она кивнула и подала ему кусок хлеба, намазанный домашним паштетом.

– Исключительно хороший год. Пчелы много трудятся. Наверное, пытаются наверстать упущенное после такой долгой суровой зимы.

После еды Матье сел, опершись спиной о ствол дерева, а Элиан легла на ковер, примостив голову у него на бедре. Он сорвал травинку и принялся заплетать из нее косичку, его толстые пальцы были на удивление проворными и аккуратными.

– Господин граф говорит… – начала она, но Матье мягко приложил палец к ее губам.

– Никаких разговоров о войне, Элиан, прошу. Сегодня праздник, помнишь? Давай отдохнем и от этого тоже.

Она улыбнулась, глядя в его карие глаза, пока его губы не сложились в ответную широкую улыбку, которой он улыбался, как правило, только ей. Она взяла его руку в свою и поцеловала. Вдруг он обхватил ее руку своими, улыбка исчезла с его лица, а выражение стало более серьезным.

– Элиан… – начал было он, но остановился, чтобы прочистить горло. Она молчала, все еще глядя ему лицо и ожидая. – Ты знаешь, мы обсуждали наше совместное будущее и говорили, что не можем строить планы, пока я не закончил обучение и не нашел где-то постоянное место… Но все стало так неопределенно из-за этой дурацкой войны – о которой мы сегодня все-таки не будем говорить… – Он на мгновение сбился с мысли, а Элиан по-прежнему молчала, тихо глядя на него своими ясными серыми глазами, которые одновременно и ободряли его, и вызывали внутри целый клубок чувств. – Я хочу сказать, что… Вообще-то, я никогда тебя об этом не спрашивал… Ну, не напрямую…

Она улыбнулась и снова поцеловала его руки, вселяя в него уверенность.

– Элиан, я хочу, чтобы мы поженились! – вдруг выпалил он и тревожно нахмурился в ожидании ее ответа.

– Что ж, Матье, – ответила она спокойно, – это очень хорошо. Потому что я тоже хочу, чтобы мы поженились.

Его лицо разгладилось, его осветила улыбка, такая же большая, как его большое сердце. Он взял сплетенную травинку и аккуратно обвязал вокруг безымянного пальца ее руки.

– Однажды это будет настоящее кольцо, обещаю.

– Это обещание дороже любого кольца, мой Матье.

Они оставались на берегу реки до конца этого золотистого майского дня, в мире, где существовали только они вдвоем.

* * *

И вот всего через десять дней после того пикника голоса, звучавшие по радио в библиотеке, стали пронзительнее и взволнованнее, передавая новое ощущение паники, когда пришли вести о том, что немецкая армия начинает скоординированное наступление на Голландию, Люксембург и Бельгию. Танковые дивизии, поддерживаемые с воздуха самолетами люфтваффе, неумолимо продвигались на запад, к французской границе.

– Линия Мажино выстоит, не беспокойтесь, – заверили граф Элиан и мадам Буан, пересказывая им сводку новостей за день. Он начал пить свой послеобеденный отвар на кухне, чтобы рассказывать им последние новости. – У Англии и Франции есть войска в Бельгии. Мы стратегически разместили их, чтобы развернуть армию месье Гитлера назад.

Но вот в самом начале июня граф вошел на кухню с мрачным видом.

– Боюсь, сегодня плохие новости, – сразу объявил он. Его чай остался нетронутым и остывал, пока он рассказывал, что немцы оттеснили французские и английские войска к Ла-Маншу, что те отчаянно обороняются в ловушке на побережье в Дюнкерке. – Но оставшиеся французские части еще удерживают линию Мажино. Еще есть надежда.

Но все надежды исчезли, когда элитные немецкие батальоны прорвались через последнюю полосу обороны. К середине июня захватчики достигли Парижа. Повсюду царили хаос и смятение, война захлестывала Францию, как приливная волна – мощная, неодолимая, безжалостная. Президент вышел в отставку, а ключевые члены правительства пустились в бега, бросив остатки французской армии без руководства. Армия продолжала сражаться, в растерянности, но сохраняя мужество. Но очень скоро была подавлена безжалостной эффективностью немецкой военной машины.

В один из вечеров Матье пришел на мельницу и, когда все сидели за ужином, попросил совета у Гюстава и Лизетт.

– Я беспокоюсь об отце и брате. От них не было вестей. Я знаю, что Люк отчаянно хочет вступить в армию и сражаться, но отцу была нужна его помощь на ферме. Я не знаю, что делать…

– Поезжай к ним, – без колебаний ответила Лизетт. – Семья – это самое главное. Убедись, что они в порядке. Узнай, что собирается делать твой брат, поддержи отца. Сейчас все меняется каждый день. Лучше бы Люку подождать и поглядеть, что будет, прежде чем рваться в драку. И, в конце концов, он нужен отцу.

Гюстав медленно кивнул.

– Так, пожалуй, будет лучше. Хотя бы для собственного спокойствия. Тебе нужно увидеть, что у них все в порядке. Ехать не так далеко. Кортини смогут обойтись без тебя пару дней?

– Они сказали, я могу ехать, – кивнул Матье. – Мы как раз закончили поднимать подпорки, так что работа на винограднике на ближайшее время сделана, а пока будет стоять хорошая погода, с виноградом ничего не случится. Но… – Он поднял глаза от тарелки и встретился со спокойным взглядом Элиан.

– Нужно ехать, Матье, – улыбнулась она. – Возвращайся, когда будешь уверен, что все в порядке. – Ее голос не выдал тревоги, которая наполняла ее при мысли о его отсутствии. Но в общем казалось, что все немного успокоилось, пока в Париже проходят переговоры. Все только и говорили о перемирии, надеясь, что оно вернет стране покой и стабильность. («По мне, так перемирие то же самое, что капитуляция», – ворчал граф только сегодня.)

Она прошла с Матье вдоль реки, вокруг темнело, а чириканье птиц и сверчков сменялось пением лягушек. Они долго стояли вместе под защитой ивовой кроны.

– Я не хочу тебя оставлять, – прошептал он, беря ее за руки.

– Ты не оставляешь меня. Ты будешь со мной здесь, в моем сердце. И это ведь ненадолго. Чем скорее ты уедешь, тем скорее вернешься обратно. Передай мой сердечный привет отцу и Люку.

Он кивнул с несчастным видом, зная, что она права. И все же казалось, что даже воздух вокруг них пропитан невыраженной тревогой, смутной, как речной туман, висящий над поверхностью воды, движущийся и обманчивый, создающий фантомов, вселяющих страх. А страх теперь поселился в мыслях каждого.

* * *

Они поцеловались в последний раз, Матье наконец отпустил ее руку и отправился обратно на виноградник, чтобы сложить вещи и завтра рано утром выехать в Тюль.

* * *

К тому времени, когда подписали соглашение о перемирии, французская армия была уничтожена, хотя боевые действия начались совсем недавно. Сотни тысяч солдат убиты и почти два миллиона взяты в плен, если верить обрывочным сообщениям, которые все еще просачивались по радио. Маршалу Петену поручили создать новое французское правительство («нацистские марионетки», – заявил граф с отвращением) – в Виши, чтобы руководить юго-восточной частью страны. Это было все, что немцы позволили оставить без оккупации.

И вот на карте обозначили немецкую оккупационную зону – область, которая теперь была занята нацистами.

* * *

– Они забаррикадировали мост! – Ив влетел в кухонную дверь, вернувшись после развоза муки местным пекарням.

– Кто забаррикадировал и какой мост, сынок? – спросила Лизетт, вытирая стол, где готовила еду к ужину.

– Немцы. В Кульяке. Они провели границу, и она проходит вдоль этой части реки. Деревня теперь в оккупированной Франции – а значит, мы тоже. И как раз вон там, – он жестом указал на что-то за дверью, у которой стоял, – как раз напротив на другом берегу неоккупированная территория, управляемая правительством Виши. Ну не сумасшествие ли? Мне пришлось развернуться, потому что меня не пропускали на тот берег закончить доставку муки.

Элиан, до этого лущившая горох, застыла на месте. Лизетт бросила на нее встревоженный взгляд и сказала, стараясь звучать ободряюще и с большей уверенностью, чем чувствовала сама:

– Ну конечно, они не могли перекрыть мост надолго. Это, наверное, только временно, пока нет настоящего пропускного пункта. В конце концов, люди живут и работают на обоих берегах, и им нужно будет переезжать через реку.

Ив покачал головой.

– Там был мэр. Я спросил его, что будет дальше, а он только пожал плечами и сказал, что все изменилось. Солдаты спускали флаг у мэрии, а он просто смотрел, а потом подняли на его место собственный. Говорю тебе, мама, в центре Кульяка теперь болтается свастика.

– Ну, должны принять какие-то меры. – Лизетт говорила спокойно, стараясь сохранять здравомыслие, несмотря на то, что их мир, казалось, вдруг перевернулся с ног на голову. – Что же будет, когда мне через месяц понадобится на ту сторону, принять ребенка мадам Блайе? И как мы отвезем муку в Сент-Фуа?

– И как вернется Матье? – Элиан наконец обрела дар речи, но ее голос был слабым и дрожащим.

– Не волнуйся, дочка, он найдет способ, – сказала Лизетт, крепко обнимая ее. – А пока ты можешь быть спокойна, что он цел и невредим в неоккупированной зоне.

Элиан зарыдала, выражая еще один вопрос, которым все они снова и снова задавались в течение последних нестабильных дней:

– Но, мама, а как же Мирей? Что теперь станет с Парижем, когда он в руках немцев?

С телефона на мельнице можно было делать только местные звонки, поэтому Гюстав ходил и часами простаивал в очереди у телефонной будки на почте в Сент-Фуа-ла-Гранд, чтобы дозвониться до ателье, где работала Мирей. Когда это наконец удалось, трубку на том конце никто не поднял. Они отчаянно ждали вестей от Мирей. Газеты писали о бомбежках и массовом бегстве из Парижа. Семья Мартен просила в своих молитвах, чтобы Мирей удалось найти транспорт и чтобы прямо сейчас она была на пути к мельнице.

Телефонного звонка, письма, весточки, переданной через друга или соседа, – они жаждали чего угодно, сообщающего, что Мирей в безопасности. Но минуты превращались в часы, а часы в мучительно тянущиеся дни, а их все не было.

Аби, 2017

Интересно, каково было Элиан в те первые дни, когда война началась всерьез? После стольких месяцев противостояния она, наверное, думала, что жизнь теперь просто будет такой, что французские войска будут удерживать границы страны. Может быть, она немного расслабилась, работая на кухне и в саду шато. А может, носила напряжение с собой день за днем, занимаясь своими делами, несмотря на напряженные мышцы и сжатые кулаки, ожидая…

Я присаживаюсь на громоздкий мешок с постельным бельем, который сегодня одна втащила вверх по лестнице. Карен позвонила и сказала, что поскользнулась на лужице масла в местном супермаркете и сейчас сидит в больнице, ждет, когда ей на запястье наложат гипс. Я вращаю головой из стороны в сторону, чтобы облегчить напряжение в шее. Теперь мои мышцы болят от тяжелой физической работы, но я помню время, когда они болели от других причин: долгие часы физиотерапии, чтобы руки вновь набрали силу; занятия йогой, которые помогли мне восстановиться, но после которых тело всегда было зажатым и болезненным. А до всего этого, помню, как я держалась – плечи напряжены и сжаты – в ожидании новой гневной вспышки Зака. Гнев проще было переносить, чем холодность, которая всегда сменяла его так же неизбежно, как ночь сменяет день.

Зак переменился почти тотчас же, как мы вернулись из медового месяца. Или я обманываю себя и эти приступы холодности, когда он сворачивал свою любовь, словно ковер, который в любой момент мог выдернуть у меня из-под ног, были всегда? Оглядываясь назад, я вспоминаю, что признаки были с самого начала. Но я их не заметила.

Он позвонил на следующий день после нашего знакомства:

– Привет, это Аби Няня? Это Зак Хоуз. – Его голос звучал уверенно и слегка поддразнивающе. Тогда я приняла это за дружелюбие или даже удовольствие от того, что он услышал меня. Но теперь я понимаю, что это было скорее удовлетворение кошки, заметившей добычу и готовой насладиться погоней.

Я подумала, он звонит поблагодарить хозяйку за вчерашнее гостеприимство.

– Привет, Зак. Боюсь, сейчас никого нет. Я могу что-то передать?

– Да, ничего. Вообще-то, я хотел поговорить с тобой.

Я пришла в замешательство. Я не представляла, что такого он может сказать. Разве что спросит, можно ли порекомендовать меня друзьям, которым иногда нужна няня. Но тут он спросил:

– Я подумал, может, я свожу тебя на ужин как-нибудь вечером? Полагаю, они отпускают тебя время от времени?

– Ну, да, по понедельникам я не работаю. И по выходным бывает немного свободного времени. Но обычно не вечером… – Я поняла, что начинаю нервно тараторить, и мысленно приказала себе заткнуться. Пусть сам говорит.

– Ладно, хорошо. А в следующий понедельник ты свободна?

– Дай-ка подумать, это какое число? – притворилась я, что размышляю. Хотя прекрасно знала, что в этот вечер я совершенно ничем не занята, как и во все остальные вечера в обозримом будущем. Обычно я проводила свободное время, развалившись перед телевизором в своей комнате наверху, рядом с комнатой Фредди, убавив звук, чтобы он не услышал. Если бы он понял, что я там, он бы захотел, чтобы я его выкупала и уложила в кровать, потянулся бы пухлыми ручками, чтобы пододвинуть мое лицо к своему и запечатлеть свой мокрый поцелуй. – Хм, да, думаю, что свободна.

– Отлично, я заеду за тобой в восемь. До встречи.

– Спасибо, Зак. Буду ждать.

Я старалась казаться безразличной, но как только он повесил трубку, взбежала по лестнице в свою комнату и распахнула дверцы узкого шкафа, отчаянно пытаясь придумать, что бы надеть.

К вечеру понедельника я остановилась на новой паре узких джинсов с туникой и короткой курткой, надеясь, что мой наряд излучает утонченность и стиль. Я смыла с волос остатки картофельного пюре (следы восторженного отношения Фредди к сегодняшнему обеду), и гораздо внимательнее, чем обычно, обращалась с феном и выпрямителем.

Несмотря на все усилия, я все равно чувствовала себя нескладной и недостаточно нарядной, когда он открыл для меня дверцу машины и помог сесть. Но он, кажется, ничего не имел против того, что я очень молода да и нервничаю. Он внимательно расспрашивал меня в тот первый вечер, завораживая меня ярким светом своих пронзительных голубых глаз. Поначалу я чувствовала себя напуганным кроликом в свете фар, но время шло – а Зак снова и снова подливал мне вина – и я начала расслабляться и даже наслаждаться его вниманием. Это было ощущение, совершенно для меня непривычное. Но оно мне нравилось. И я хотела еще.

Целуя меня на прощание, он был нежным и ласковым. Потом мягко чуть отодвинул меня, окидывая своими насмешливыми глазами.

– Малышка Аби, – сказал он. – Как же ты идеальна.

Всего шесть слов. Этого хватило.

Я приняла паутину, которой он оплетал меня, за что-то другое: за обещание безопасности и защиты. Я приняла ее за любовь.

Элиан, 1940

Не знать – хуже всего на свете, думала Элиан, выжимая половую тряпку и откладывая ее. Все пытались, насколько возможно, жить привычной жизнью, и она только что закончила сегодняшнюю работу в шато. Она закрыла кухонную дверь и побрела вниз по холму, над ней в вечернем небе кружили и метались стрижи.

Граф сказал им, что сообщают о воздушных налетах на севере, что поступают разрозненные новости о жертвах среди гражданского населения. На секунду Элиан представила, каково это было бы, если бы вместо птиц над ее головой кружили самолеты со смертоносным оружием. Она почувствовала, как к горлу подступает паника, а сердце начинает колотиться.

– Мирей, где же ты? Вернись к нам невредимой. Пожалуйста, вернись домой, – произнесла она вслух, но слова прозвучали слабо и беспомощно, их унесло легким ветерком, шевелящим листья акаций вдоль дороги.

Когда она подходила к повороту на дорогу, ведущую к мельнице, пара ворон, сидящих на столбе впереди, вдруг сорвались в воздух. Громкое хлопанье крыльев и хриплое, рассерженное карканье напугали ее, и она вздрогнула. Она взглянула на дорогу, узнать, что их спугнуло. В ее сторону ковыляла сгорбленная фигура, изможденная на вид. Сначала Элиан подумала, что это идет какая-то старуха, но фигура, приближаясь, приподняла запыленную голову и Элиан узнала, кто это.

– Мирей! – вскрикнула она и побежала сестре навстречу. Та как будто споткнулась, ноги ее подкосились.

– Возьми ее, – пробормотала Мирей, сунув в руки Элиан какой-то тряпичный сверток, и упала без сознания. Сверток был на удивление тяжелым и теплым. А потом вдруг разразился плачем, тонким, жалобным плачем ребенка, ослабленного жаждой и голодом.

* * *

Элиан сидела на кровати Мирей в их спальне и поглаживала ее по волосам, пока та рассказывала о своем бегстве из Парижа и последних ужасных днях на дороге в компании тысяч других людей, ринувшихся из города. Одни были беженцами из Польши, Чехословакии, Австрии и Германии, уже раз покинувшими свои дома и теперь снова пустившимися в дорогу. Другие – парижанами, опасавшимися за свою жизнь и жизни своих детей теперь, когда на город начали падать бомбы и прибывали отряды врага. А некоторые, как Мирей, просто знали, что в такое время должны быть со своей семьей.

Она ушла вместе с Эстер, другой работницей ателье, и ее дочерью Бланш, которой только недавно исполнилось девять месяцев. Эстер приехала из Польши прошлой весной, совершенно одна, ожидая ребенка.

– Муж думает, что в Париже для меня будет безопаснее, – объяснила она в первый день работы, умещая шитье на мягко округлившемся животе и работая акуратными быстрыми стежками. – Надеюсь, это будет хорошее место для нашего ребенка.

После того как осенью немцы вторглись в Польшу, она получила известия от мужа о том, что он бежал в Англию и там присоединится к польским войскам, чтобы продолжить сражаться. Он писал, что им с ребенком безопаснее оставаться в Париже, а когда война закончится, он приедет за ними.

Но когда Париж пал, Мирей убедила ее бежать на мельницу.

– Мы поедем вместе. Мои родители приютят тебя и Бланш.

– Но тогда Гершель не будет знать, где нас искать, – возразила Эстер, так крепко прижимая к себе Бланш, что та расплакалась.

– Лучше пусть он найдет вас позже, но живыми и здоровыми, чем под обломками бомбоубежища, – не отступалась Мирей. – Идем, Эстер, возьми что можешь для Бланш. У моего друга есть машина, ты уместишься. Но нужно уходить сейчас!

Пересказывая эту часть истории, Мирей разрыдалась. Элиан крепко обняла ее, продолжая гладить по голове.

– Если бы я не уговорила ее уехать, она сейчас могла бы быть жива! – восклицала она, захлебываясь слезами.

Элиан не отпускала ее, мягко укачивая:

– Или ее могло бы убить бомбой в Париже. Или немцы депортировали бы их с Бланш, как только вошли бы в город. Мы все слышали разговоры: люди исчезают в этих рабочих лагерях, а потом о них ни слуху ни духу. Эти лагеря не место для матери с маленьким ребенком. Ты не можешь винить себя, сестра.

Когда Мирей наконец удалось подавить рыдания, она продолжила рассказ.

Поездка на машине, которая по их представлениям должна была занять день, быстро превратилась в затянувшийся кошмар. Дороги к югу от Парижа были забиты медленно продвигающейся волной беженцев: они шли пешком, ехали на велосипедах и в запряженных лошадьми телегах, наполненных пожитками. Они преграждали путь автомобилям, нетерпеливо пытавшимся вырваться вперед, несмотря на то, что впереди не было свободного места.

Машина с Мирей и Эстер тащилась не быстрее пешехода. Но они были благодарны за то, что хоть сколько-то защищены от теснящейся со всех сторон толпы и от пекущего июньского солнца.

Потом пришлось объезжать чужие машины, брошенные посреди дороги, когда в них закончился бензин – нового по пути было не достать. В конце концов они тоже остались без топлива и им пришлось оставить машину. Ее владелец, друг Мирей, сказал, что пойдет на станцию, которую они проехали несколько километров назад, где, было похоже, может найтись сколько-то топлива.

– Возьмите ребенка и идите пешком. Орлеан уже близко. Когда доберетесь, постарайтесь найти комнату на ночь на главной площади – там кафе и гостиницы. Я вас найду, как только снова заправлю машину.

И вот Мирей и Эстер с Бланш на руках присоединились к медленному потоку людей, устало и напуганно двигавшихся на юг.

– Вы нашли, где переночевать в Орлеане? – спросила Элиан.

Мирей покачала головой.

– Куда там. Все было забито. Люди баррикадировали двери от мародеров и прогоняли беженцев из своих садов, где те пытались поживиться чем-нибудь съедобным. Казалось, перед нами по деревням прошелся рой саранчи, сметая все на своем пути, и местные такой же саранчой считали нас. В ту ночь мы спали под живой изгородью, держа малышку между нами, чтобы ее согреть. Эстер пыталась покормить ее, но у нее почти не было молока, да и Бланш уже отлучили от груди, так что она хотела другой пищи. На следующее утро мы выпросили немного хлеба у одной семьи и размочили его в воде. Но кроме этого есть было нечего – саранча добралась туда раньше нас.

Лизетт внесла поднос с миской куриного бульона, в другой руке удерживая Бланш. Девочка уже выглядела чуть лучше после того, как поела немного козьего молока и бульона.

– Ешь, Мирей, – приказала мать. – Нам нужно поставить тебя на ноги, чтобы ты помогала присматривать за этой малышкой. Да, милая? – Она поцеловала девочку в темноволосую макушку.

Выпив бульон и проглотив несколько кусочков хлеба, Мирей вернулась к своему рассказу.

Они вновь влились в напуганную изможденную процессию и продолжили двигаться на юго-запад, посчитав, что лучше продвигаться вперед, к долгожданной безопасности Кульяка, чем ждать здесь, где нечего есть и негде укрыться, надеясь, что их друг вернется за ними на машине.

– В таких ситуациях люди показывают свое настоящее лицо, – заметила Мирей, останавливаясь сделать глоток воды из стакана, стоявшего на столике у кровати. – Одни проявляли невероятное сострадание и щедрость, как та семья, которая поделилась с нами хлебом. А другие думали только о себе, были завистливыми и злобными. Наверное, они были в ужасе, как и все мы, и просто отчаянно хотели выжить.

Мирей полагала, что они где-то у Тура, хотя и перестала понимать, сколько они уже прошли, потому что движение было медленным и хаотичным. Они пытались двигаться по объездным дорогам, где меньше людей, но в конце концов сбились с пути и вернулись обратно на большую дорогу, идущую вдоль железнодорожной линии. «Кто-то сказал, что это, должно быть, главная дорога на Бордо, так что мы знали, что движемся в нужную сторону», – объяснила Мирей.

Палило полуденное солнце, и они сели в тени платана отдохнуть и укрыть Бланш от жары. Она уже больше часа плакала от голода. Эстер снова попыталась покормить ее грудью, но от безуспешных попыток пососать молока ребенок стал только еще раздраженнее и отчаяннее. Выбившись из сил, Эстер передала девочку Мирей и застегнула блузку.

– Вот, может, у тебя получится немного ее успокоить. Я пойду поспрашиваю, не найдется ли у кого для нее еды.

Эстер медленно пошла обратно на дорогу, а Мирей принялась напевать Бланш и укачивать ее.

Вдруг раздался пронзительный крик. Мирей в замешательстве оглянулась, чтобы понять, кто издавал этот звук и почему. Крик все продолжался. Она наблюдала, как, словно в замедленной съемке, все люди на дороге так же недоуменно осматриваются по сторонам, пытаясь определить источник звука. Потом один за другим они подняли головы к небу.

– Как поле подсолнухов, так я тогда подумала, – сказала Мирей, давясь слезами. Она глубоко вдохнула и продолжила: – Там был самолет. Немецкий. Он издавал этот ужасный звук, когда снижался. А потом стало еще хуже. Град пуль, и крики, и стоны людей на дороге. Женщина передо мной взглянула мне в глаза и заметила, что я в ужасе смотрю на пятно крови, расползающееся у нее по платью. Только посмотрев вниз и лично его увидев, она согнулась пополам и упала на землю. Я повернулась спиной к дороге и зажала Бланш между собой и деревом. Пилот возвращался еще дважды, и каждый раз был этот жуткий звук, будто крик, а потом звук стрельбы. Я не могла вздохнуть, пока звуки совсем не исчезли. А когда смогла, почувствовала запах пыли. А потом крови.

Глаза Мирей оставались сухими, когда она пересказывала последнюю часть истории – картина, которую она увидела, обернувшись, была слишком ужасна для слез. Ее голос стал жестким и монотонным.

– Я спотыкалась о людей, которые всего несколько минут назад шли впереди меня, подскальзывалась в их крови, покрывшей дорогу. Многие лежали неподвижно, но некоторые протягивали руки, моля о помощи. Но я знала, что другие попытаются им помочь, а я должна была найти Эстер. Я звала ее и звала. Я крепко держала Бланш, но она безутешно плакала, как будто уже знала, что ее матери больше нет. Потом я увидела кусок блузки, которая была на Эстер. Та самая, которую она застегнула за секунды перед атакой, хотя теперь казалось, что это было невероятно давно. Но блузка не была белой. Она была пропитана кровью. Ее кровью. Из ее ран. Там, где пули попали ей в грудь.

Мирей остановилась, не в силах подобрать слова. Но Лизетт и Элиан не требовалось дополнительных объяснений. Они все поняли по потрясению на лице Мирей и по боли, глубоко затаившейся в ее темных глазах. Ее обычно выразительное лицо сжалось и сложилось в гримасу полной беспомощности.

Лизетт осторожно передала уснувшего ребенка Элиан и обняла Мирей.

– Ну, успокойся, успокойся, – утешала она, покачивая дочь в объятиях и проливая слезы, которых больше не осталось у самой Мирей.

Аби, 2017

Из окна моей спальни видно, как лунный свет играет с ветками ивы. Ее листья, словно серебристые слезы, каскадом падают в глубокую заводь под плотиной. Я задвигаю ставни, хотя они и не закрываются полностью: железная задвижка сломалась и болтается в тех местах, где не хватает гвоздей, пропуская в комнату мотыльков и комаров. Как хорошо, что у меня есть сетка над кроватью, защищающая меня по ночам. Под ней я спокойно сплю, а они безобидно жужжат на фоне и машут крыльями.

От лампы у моей кровати падает круг золотого света и стекает на половицы, источающие легкий запах воска. Он смешивается с ароматом лаванды и белых роз, которые я принесла сегодня из шато. Жан-Марк появился с ними как раз когда я собиралась уходить. Он протянул их мне с робкой улыбкой.

– Я подумал, от цветов в твоей комнате станет повеселее, – сказал он, кивком головы указывая на долину внизу. Он уже бывал на мельнице, помогая Тома установить гипсокартон на новой кухне.

Оглядывая спальню, я вполне могу представить, как Мирей лежит на кровати в одном углу, а Элиан и Лизетт пытаются успокоить ее после ужасного испытания, в которое превратилась дорога домой из Парижа с настоящим началом войны.

Сара сказала, что из-за травмы Мирей потеряла способность плакать.

Я тоже, со временем. Но в начале замужней жизни я плакала очень много: целая серебряная река из слез.

Через год я узнала модели поведения Зака так же хорошо, как лондонскую погоду. Как я могла наблюдать за облаками из огромного окна, протянувшегося от пола до потолка в его лофте у доков (у меня никогда не было ощущения, что это наша квартира, она всегда оставалась его), как они собираются над Темзой за городскими высотками, приплывая с запада, точно так же я могла почувствовать перемену в атмосфере между нами, видеть, как нарастает его гнев, нависая надо мной темным грозовым облаком. Угрожая. Выжидая… А потом разражаясь ливнем.

Как в наше первое Рождество вместе. Я была твердо намерена сделать все идеально, играя в домохозяйку, как всегда и мечтала. Мы вместе составили список тех, кому пошлем праздничные открытки. Это были в основном друзья и родственники Зака, но я включила несколько собственных друзей, а также семьи, в которых работала. Мы вместе выбирали открытки, хотя Зак и говорил, что те, которые предпочитаю я, либо слишком слащавые, либо безвкусные, так что мы остановились на наборе изящных открыток с иллюстрациями старых мастеров[27]. Он оставил меня подписывать их, и я так гордилась, что могу написать в каждой коротенькое личное сообщение и подписать их от нас обоих. Каждый раз, когда я выводила наши имена, это было публичное подтверждение, что мы теперь официально считаемся парой.

Зак вошел, когда я дописывала последние, готовясь добавить их к стопке аккуратно надписанных конвертов. Завтра я отнесу их на почту, чтобы они дошли до адресатов к Рождеству. Он подошел и заглянул мне через плечо. «С любовью, Аби и Зак», – написала я и повернулась поцеловать его. Но его лицо уже приняло то непроницаемое пустое выражение, в котором я начала узнавать предвестие чего-то гораздо более худшего.

Он наклонился надо мной, и я помню, как машинально дернулась в сторону, когда его рука начала опускаться. Но он не тронул меня тогда, просто наклонился вперед и взял открытку, которую я подписывала. Лоб у него нахмурился.

– Сколько ты уже так сделала? – От гнева его голос уже был холодным, как зимний дождь, ручейками стекающий по окну и, словно слезы, размывающий огни города за ним.

– Как, Зак? Я не понимаю…

– Вот так, – провел он пальцем по нашим именам, от чего не до конца высохшие чернила немного смазались. – «Аби и Зак».

Я посмотрела на него, думая, что это какой-то вопрос с подвохом, но он уже трясся от ярости. Я быстро опустила глаза на ковер под стеклянным кофейным столиком, сосредотачиваясь на сером геометрическом узоре, как будто его логика его линий сможет меня защитить.

Зак взял стопку конвертов и принялся разрывать их, выдергивая и читая открытки, а потом бросая каждую на пол и выплевывая слова «Аби и Зак», «Аби и Зак». Потом схватил меня за руку и потянул наверх.

– Никогда в жизни не ставь свое имя перед моим, – прошипел он мне в лицо, и я еле сдержалась, чтобы не стереть с кожи капельки его слюны, зная, что это разозлит его еще больше. – Глупая девчонка. Какая пустая трата моих денег. Теперь придется покупать еще открыток и ты подпишешь их снова, на этот раз с именами в правильном порядке.

А и З[28]. Я даже не подумала, просто написала наши имена в такой последовательности, потому что у меня в голове это звучало правильно. Я должна была подумать. Глупая девчонка.

Дождь стучал по стеклу, и огоньки расплывались на фоне темного неба.

Синяки на моих руках тоже были как грозовые облака, черные и лиловые под рукавами рубашки. Но я знала, что постепенно они выцветут до бледно-желтого оттенка лондонского рассвета и тогда их можно будет спрятать под консилером. Темные штормовые облака уплывут, и глаза Зака снова станут ясными, как голубое летнее небо, он обнимет меня и скажет, что меня любит, что его злость опять была моей виной, но что он меня прощает. И я попытаюсь расслабиться, разжать кулаки. Но я всегда оставалась напряжена, в ожидании…

Я становилась все более и более замкнутой, запертая за стеклом огромных окон в этой «такой престижной» лондонской квартире, отрезанная от мира снаружи.

Элиан, 1940

Объявление с бросавшейся в глаза черной свастикой наверху повесили перед мэрией в Кульяке, и молва быстро разлетелась по округе.

По приказу нового правительства все жители коммуны Кульяк должны явиться в мэрию с целью регистрации населения и выдачи удостоверений личности, которые каждый обязан всегда иметь при себе. С этого момента лица, у которых не будет обнаружено необходимых документов, будут арестованы и могут быть депортированы.

Всех поразила подпись мэра, их избранного представителя, под этим объявлением. Многие сердито ворчали, что он слишком охотно капитулировал перед требованиям захватчиков, но те, кто имел доступ к радио или газетам, напоминали, что это теперь официальный порядок, принятый на всей оккупированной территории. Какой у него был выбор? Какой у всех них есть выбор, если уж на то пошло?

Семья Мартенов прибыла к мэрии на следующее утро после завтрака и обнаружила, что вокруг маленькой площади в сердце деревни уже собралась длинная очередь, в конец которой они и встали. Новые люди прибывали гораздо быстрее, чем другие выходили из мэрии, и площадь скоро заполнилась целиком. Обычно в такой толпе, собравшейся для рыночной торговли или гулянья, царила бы беззаботная атмосфера: смех и дружеские разговоры эхом отдавались бы от стен магазинов, окружавших площадь, и отскакивали бы от балконов и закрытых ставнями окон наверху. Но сегодня толпа была подавленной и неспокойной. Люди обращались друг к другу редко и говорили тихо, приглушенными голосами бормоча слова приветствия и спрашивая, что все это могло бы значить. Атмосфера оккупации давила на всех. Многие люди в очереди опускали глаза, чтобы не смотреть на красно-бело-черный флаг, заменивший французский триколор на флагштоке мэрии, и чтобы не встретиться взглядом с немецкими солдатами, стоявшими по обеим сторонам от входа с ружьями, перекинутыми через плечо.

Когда они продвинулись на пару шагов, Элиан узнала Стефани, стоявшую в очереди чуть впереди. Она улыбнулась, когда Стефани, оглядываясь вокруг, заметила ее, и была вознаграждена в ответ холодным кивком. Тут Элиан увидела Франсин, выходившую из мэрии. В руках у нее была карточка. Спускаясь по ступенькам, она разглядывала ее с озадаченным выражением на лице. Когда она проходила мимо, все еще поглощенная документом, Элиан потянула ее за рукав. Франсин улыбнулась при виде подруги и тепло обняла ее.

– Как там внутри? – мягко спросила Элиан.

– Странно, – тихо ответила Франсин. – Еще солдаты, с ружьями, наблюдают за мэром и его секретаршей. Нужно заполнить бланки со всяческими вопросами: кто ты, откуда, кто твои родители и бабушки с дедушками, где живешь, когда родился, какая у тебя религия. А потом тебе дают вот это, – она показала Элиан карточку.

– Что это значит? – спросила та, указывая на печать с большой буквой «J», поставленную на карточку Франсин.

– Сначала я не поняла. Я заметила, что не у каждого есть печать с буквой, поэтому на обратном пути спросила секретаршу мэра. Она сказала, им велели ставить печати на карточки всех евреев.

– Но зачем?

Франсин покачала головой, все еще не повышая голос.

– Я не совсем уверена. Но это точно не значит ничего хорошего. – Она замолчала, а потом повернулась к Лизетт, державшей на руках Бланш. – Это ребенок, о котором вы говорили? Что за прелесть! – Она подошла ближе и обняла женщину. Элиан заметила, что Франсин шепчет что-то Лизетт на ухо. Немного повысив голос, чтобы все в очереди рядом могли ее услышать, Франсин воскликнула: – Как грустно, что кузен вашего мужа и его жена погибли в бомбежке, мадам Мартен! Но какая удача, что вы смогли взять их ребенка к себе. Не представляю лучшего дома для малышки. Я уверена, что ваш кузен вздохнул бы с облегчением, узнав, что его дочь теперь с родными.

Лизетт кивнула, не сразу обретя голос.

– Да, и правда очень удачно, что наша Мирей смогла разыскать Бланш в Париже и привезти ее к нам в Кульяк. Но подумай, каково это в моем возрасте – завести еще одного ребенка!

Услышав эти слова, Гюстав немного опешил, и Лизетт ободряюще улыбнулась ему.

– Я уверена, мы освоимся с ролью молодых родителей, да, шери?[29] В конце концов, семья есть семья.

Элиан не сразу догадалась, почему Франсин так сказала, но потом поняла, как важно было то, что ее подруга сделала для ее семьи и для Бланш.

Повсюду вокруг люди сочувственно улыбались и кивали в знак поддержки. Только Стефани, тоже прислушивавшаяся к разговору, испытующе посмотрела на ребенка в руках Лизетт, а потом неприветливо нахмурилась в своей обычной манере.

Франсин снова обняла Элиан и собралась уходить.

– Теперь, когда мост перекрыт, мэр разрешит проводить рынок здесь в Кульяке вместо Сент-Фуа, – указала она на еще одно объявление, повешенное на доску у мэрии. – Значит, увидимся в субботу, как обычно? Ты приготовила новую порцию меда?

Когда Элиан крепко пожала руку Франсин, прощаясь с ней до выходных, глаза ее переполняла смесь из грусти и любви.

Когда Лизетт объяснила, что все семейные документы были уничтожены во время бомбежки, задерганного и уставшего мэра не пришлось долго уговаривать, чтобы он выдал Бланш карточку с фамилией Мартен. Ее свидетельство о рождении, которое Эстер положила в маленькую сумку с пожитками, спешно собранную перед бегством из города, незаметно вынули из связки бумаг в руках Гюстава и сунули поглубже в карман его брюк. Вернувшись на мельницу, Лизетт вынула его, тщательно разгладив, свернула вчетверо и вложила между страниц тяжелой книги с рецептами из лекарственных растений, которая стояла на полке в кухне.

В следующую субботу утром, когда Элиан спустилась пораньше собрать все, что нужно, для нового рынка в Кульяке, Гюстав уже работал в сарае. Она услышала его насвистывание, шум пилы, а затем молотка. Но когда она приблизилась к приоткрытой двери, все стихло.

– Что ты делаешь, папа?

Гюстав расслабился, увидев, что это всего лишь Элиан, и ухмыльнулся.

– Я делаю знак, дочка. Глядя на расторопность нового правительства, я понял, что мы были нерадивыми – не заботились о безопасности широкой публики. Мы не предупреждали людей об опасной плотине и сильном течении на реке в этом месте. Было бы ужасно, если бы кто-то попрощался с жизнью, пытаясь ее перейти.

– Это небось одна из твоих шуток? – рассмеялась Элиан.

– Нет, дочка, – его лицо резко помрачнело, – это совершенно серьезно. Боши[30] скоро поймут, что перекрыли не все пути в неоккупированную зону. Поэтому я замаскирую то, что у нас здесь есть, просто на всякий случай.

– Но, папа, если немцы придут проверять, им всего-то и нужно будет, что выйти на плотину, и они увидят, как легко ее пересечь.

– Ты никогда не видела реку, когда все шлюзы закрыты, да? – снова улыбнулся Гюстав.

– Ты всегда оставляешь одни ворота открытыми, – покачала головой Элиан. – Или чтобы обойти мельничное колесо, или чтобы заставить его вращаться.

– Правильно, и это сохраняет течение спокойным. Но если я закрою двое шлюзовых ворот, вся вода в реке польется над самой плотиной. Это то еще зрелище: уровень воды поднимается и плотина превращается в стремительный поток. Любого, кто попытается ее пересечь, тут же смоет. – Элиан медленно кивнула, обдумывая план отца. – Знаю, похоже на план ненормального… – Гюстав поднял готовый знак. – Но, может, такие ненормальные времена и требуют ненормальных планов. Я должен хотя бы попытаться. Немцы все равно, скорее всего, заблокируют весь берег реки, но если у нас получится сделать вид, что эта маленькая часть настолько опасна, что ее и охранять не надо, тогда она сможет однажды сослужить кому-то хорошую службу. – Он взял кувалду, заостренную на конце палку и табличку с надписью: «Осторожно! Опасная плотина. Угроза для жизни!» – Хочешь, поехали со мной, подержишь, пока я устанавливаю? А потом я подвезу тебя на рынок.

– Ну конечно, папа! Раз уж это наш долг для защиты местных жителей…

* * *

К тому времени, как Элиан приехала с корзинкой банок меда и воска, Франсин уже установила стол на козлах как можно дальше от реющей перед мэрией свастики. Она накрыла его яркой клетчатой скатертью и расставляла пирамидки из банок джема и варенья. Еще несколько человек раскладывали свои товары, но этот импровизированный рынок в Кульяке не шел ни в какое сравнение с толкотней и изобилием Сент-Фуа.

По площади, небрежно перекинув ружье через плечо и осматривая каждый прилавок, бродил немецкий солдат. Подойдя к столу девушек, он остановился.

– Что это? – указал он на банку в руках Франсин.

Она застыла. Потом, опустив глаза, ответила:

– Варенье из ренклода, месье. Это сорт зеленой сливы.

– Его хорошо есть с хлебом? – говорил он по-французски с резким акцентом.

Франсин кивнула. Рука у нее дрожала, когда она подавала ему банку, чтобы он мог рассмотреть поближе.

– Сколько? – Роясь в кармане в поисках монет, он прислонил ружье к столу. – Спасибо, мисс. Хорошего дня.

– Ты в порядке, Франсин? – мягко спросила Элиан, продолжая выставлять собственные товары.

– Извини, глупо с моей стороны так нервничать. Но это как-то неправильно, такая жизнь. Солдатам и ружьям не место в обычной жизни. Что с нами происходит?

– Война. И боюсь, это только начало, – вздохнула Элиан. Она тоже была напряжена и выбита из колеи. Ей хотелось сказать Франсин, чтобы та не тревожилась, что бояться нечего, что все наладится. Но поняла, что не может ободрить подругу, потому что сама ощущала угрозу, нависшую над ней так же ясно, как чувствовала слепящее солнце, уже начинавшее припекать.

– Ладно, вон и первые покупатели. Помоги мне с зонтиком, – сказала она поспешно, быстро обнимая Франсин. – А то воск начнет таять.

Покупательницей, целеустремленно направляющейся через площадь к их прилавку, была секретарь мэра. Она работала в мэрии, сколько девушки себя помнили, и всех в коммуне знала по именам.

– Доброе утро, Элиан, Франсин. Мне нужно еще вашего воска и, пожалуйста, баночку черничного варенья. – Отсчитав точную сумму, она улыбнулась Элиан. – Как сегодня малышка?

– Бланш в порядке, спасибо.

– А твоя сестра?

– Ей уже гораздо лучше. Ноги хорошо заживают, – заверила Элиан, и это было правдой, хотя она знала, что душевные раны Мирей будут заживать гораздо дольше.

– Рада это слышать. Передай родителям мои наилучшие пожелания, – сказала секретарь и, как будто припомнив несущественную мысль, добавила: – И еще можешь упомянуть, что в понедельник на мельницу запланирован визит. Иногда хорошо заранее подготовиться к приходу посетителей.

Затем, по-деловому кивнув головой, она сгребла свои покупки в авоську и отправилась дальше по своим делам.

* * *

В понедельник звук затормозившего у сарая джипа потонул в шуме реки, всей мощью переливающейся через плотину. Гюстав и Ив закидывали мешки муки в кузов грузовика. Офицер и официальный переводчик, оба в форме, с минуту постояли, оценивая открывшуюся картину. Знак Гюстава выглядел так, будто стоит там уже много лет, после того, как тот легонько прошелся по нему наждачной бумагой и добавил пару пятен речной тины. Офицер поднял камень и бросил его в сторону гребня плотины. Вода жадно его поглотила и унесла в свои глубины.

Он приподнял брови и приказал переводчику сделать пометку на планшете у него в руках.

Только после этого офицер обернулся и признал присутствие Ива и Гюстава.

– Доброе утро. Я ищу герра Мартена, владельца водяной мельницы! – прокричал он, чтобы его услышали за ревом реки.

– Вы его нашли, – ответил Гюстав, закидывая последний мешок в грузовик и отряхивая с рук муку, прежде чем закрепить брезентовый тент.

– Возможно, мы зайдем внутрь, где немного тише? – спросил переводчик со сдержанной учтивостью. Его манеры были чуть менее резкими, чем у офицера. – Нам жаль, что мы отрываем вас от работы, месье, но нам нужно уладить с вами несколько вопросов.

Гюстав провел их на кухню, немцы пододвинули стулья и сели за стол, жестом предложив Гюставу сделать то же самое. Ив, последовавший за ними, остался стоять, опершись о дверной косяк и скрестив руки на груди.

– Всего несколько вопросов, если позволите, месье Мартен, – продолжал переводчик, заглядывая в документы. – Вы живете здесь со своей семьей: вашей женой, двумя дочерьми и одним сыном. – Он взглянул на Ива. – И маленьким ребенком, дочерью покойного кузена?

– Все так, – ответил Гюстав.

– Ее родители погибли, когда вы сбросили на них свои бомбы, – встрял Ив, но быстро замолк под взглядом отца.

– Сколько у вас имеется транспортных средств? – продолжил солдат, игнорируя замечание Ива.

– Только грузовик, который вы видели снаружи.

– Велосипеды?

– Один, он у нас общий на всех. Моя жена – местная акушерка, иногда ей требуется транспорт, чтобы быстро добраться до пациентов.

Мужчина кивнул, перевел сказанное офицеру и сделал пометку в документах.

– Вы используете грузовик для доставки муки в пекарни по округе?

– Да. И мне нужно переезжать мосты в Кульяке и Сент-Фуа, чтобы продолжать доставку туда.

Офицер категорично замотал головой и быстро заговорил по-немецки.

– По распоряжению нового правительства это больше не разрешается, – сказал переводчик. – Незанятой области придется самостоятельно содержать себя по части продовольствия. С этого момента вы будете доставлять треть своей муки на склад, который мы строим на краю города. Она нужна рабочим Германии. Остальное можете развозить клиентам на этой стороне реки как обычно.

– А моя жена? – спокойно спросил Гюстав. – Что ей делать, когда нужно принять ребенка на том берегу? Женщинам незанятой территории придется полагаться только на себя?

Снова последовал обмен репликами между солдатами.

– Существует возможность выдать ей пропуск, позволяющий ездить в незанятую область в случаях врачебной необходимости. На той стороне выделена семикилометровая зона, которая будет тщательно патрулироваться. Всех, кого там обнаружат без надлежащих документов, передадут в руки здешних властей и примут соответствующие меры. Ваша жена должна будет явиться в мэрию, чтобы мы сделали для нее пропуск. И мы также выдадим вам разрешение водить ваш грузовик для доставки муки, так как вы теперь вносите вклад в нужды фронта. Автомобиль будет официально назначен для государственной службы. Каждую неделю вам будут выделять талоны на получение бензина для выполнения этих необходимых обязанностей.

Офицер снова заговорил – грубые на слух слова звучали для Гюстава нечленораздельно, но он ясно понял скрытую в них угрозу. Переводчик перевел более мягким тоном:

– Не забывайте, пожалуйста, месье Мартен, что с этими дополнительными поблажками вы и ваша жена находитесь в привилегированном положении. На вашем месте было бы неблагоразумно злоупотреблять ими. Пожалуйста, не забывайте, что такие деяния, как тайное накопление запасов и саботаж, – это преступления, за которые есть наказание. Такие преимущества, которые были вам даны, налагают на вас обязательства. Мы будем внимательно наблюдать за вами обоими, чтобы удостовериться, что вы выполняете эти обязательства.

– Vous comprenez?[31] – Офицер буквально выплюнул эти два французских слова, наполняя их угрозой.

– Я прекрасно понимаю, месье, – ответил Гюстав, невозмутимо встречая его злой взгляд и сохраняя спокойно-вежливое выражение лица.

Переводчик сделал еще несколько пометок в своих бумагах.

– Вы и ваша жена должны явиться в мэрию в ближайшее удобное время. Вас будут ожидать.

Они встали, и Ив отошел в сторону, чтобы их пропустить. Отец с сыном наблюдали, как солдаты уезжают вверх по проселочной дороге, колеса их джипа взметали россыпь камней и облако пыли. Глядя на продвижение этого облака, они увидели, как джип снова поднялся, свернув с дороги, и продолжил взбираться вверх по холму за мельницей.

– Теперь поехали в шато, – заметил Ив.

– Похоже на то, – кивнул Гюстав. Потом он повернулся к грузовику. – Идем, развезем все, что в наших силах. – Он ослабил брезент и принялся выгружать некоторые мешки.

– Что ты делаешь, пап?

– Если мы должны отдавать немцам треть своей продукции, лучше нам позаботиться о том, чтобы эта продукция соответствующим образом сократилась, – прокряхтел Гюстав. – Вот, помоги-ка мне спрятать эти в туннеле за свинарником.

* * *

Элиан проверяла свои ульи, когда раздался звук тормозящего перед шато джипа и дважды стукнули закрываемые дверцы машины. В этой мирной обстановке, на фоне изящных каменных зданий, неподвластных времени, военный автомобиль и солдаты выглядели особенно несуразно.

Граф, должно быть, увидевший их приближение из окна библиотеки, стоял на верхней ступеньке. Ему уже почти не требовалось опираться на трость, чтобы выпрямиться во весь рост. Солдаты отсалютовали ему, стукнув каблуками в своей отрывистой манере. После нескольких слов, сказанных тоном, который не допускал возражений, они последовали за графом и исчезли внутри.

Элиан спешно вставила рамки, которые добавляла в один из ульев – новый рой, снятый с ветвей груши этим летом, – и поторопилась обратно на кухню, на ходу снимая перчатки и широкополую шляпу с сеткой.

– Они здесь! Вы их видели? – спросила она мадам Буан, задыхаясь.

Та кивнула, неодобрительно поджимая губы и продолжая нарезать лук, прилагая при этом гораздо больше силы, чем нужно.

– Видела.

– Что мы будем делать?

Мадам Буан повернулась лицом к Элиан.

– Мы не будем делать абсолютно ничего, девочка моя. Заруби на носу: лучший способ пережить то, что нас ждет впереди, – жить своей нормальной жизнью. Я собираюсь не обращать внимания на наших новых так называемых властителей и жить точно так же, как мы жили всегда. Я подчиняюсь господину графу и никому другому. Он мой хозяин вот уже двадцать семь лет, и какой-то там немецкой армии недостаточно, чтобы я его покинула. Вот… – Она протянула Элиан нож, которым до этого размахивала. – Закончи нарезать овощи. А мне нужно поставить хлеба в печь, а то они перестоят.

Как раз в этот момент в дверях появился граф.

– А, мадам Буан, не будете ли вы так добры, чтобы приготовить нашим гостям кофе? И отвар мелиссы для меня? Мы в библиотеке.

Элиан собрала поднос, потому что руки мадам Буан, несмотря на ее решительное заверение, что она в полном порядке, так сильно дрожали от едва сдерживаемого гнева, когда она ставила чайник на плиту, что вода расплескалась во все стороны: капельки растеклись по поверхности плиты, создав даже небольшое облако пара.

Когда она вошла, мужчины замолчали, дожидаясь, пока она закончит разливать кофе и уйдет, прежде чем возобновить свой разговор.

Прошло больше часа, прежде чем солдаты уехали. Дверцы джипа снова стукнули, а в воздухе повисло еще одно облако пыли. Граф вошел на кухню, неловко удерживая поднос одной рукой.

– Спасибо, мадам Буан, Элиан. Я вам очень признателен за этот успокаивающий отвар. Нам придется кое-что переменить здесь. Сегодняшние посетители скоро станут постоянными гостями Шато Бельвю. Они собираются расквартироваться, несомненно, с еще несколькими сослуживцами, в наших комнатах.

Мадам Буан изумленно ахнула и опустилась на ближайший стул, обмахиваясь кухонным полотенцем.

– Но что же будет с вами, месье? – осмелилась спросить Элиан.

– Они сказали, я могу остаться в своей комнате. Но, думаю, будет гораздо спокойнее, если я сохраню независимость. С вашей помощью, надеюсь, я перееду в коттедж. Полагаю, это будет лучшим решением в таких неприятных обстоятельствах.

– А мы? – Мадам Буан принялась обмахиваться еще энергичнее. – Куда нам идти? И кто будет заботиться о вас, месье?

Граф сел за стол напротив нее и жестом предложил Элиан тоже придвинуть стул.

– Дамы, – начал он и прочистил горло. – Мне не нужно говорить вам, что настали чрезвычайные времена. Я не стану просить вас делать что-то, от чего вам не по себе. Если вы желаете оставить Шато Бельвю, пока оно занято нашими врагами, я вполне понимаю. И после войны, если мы выстоим, ваши места будут ждать вас, если вы захотите вернуться.

По щеке Элиан скатилась слеза, и она молча ее вытерла. Мадам Буан выглядела ошеломленной. Граф снова откашлялся.

– Впрочем, я также предложу вам другой вариант. Пожалуй, вам понадобится время, чтобы его хорошо обдумать. Еще раз, я хочу подчеркнуть, что не жду, что вы станете делать что-то для вас неприятное. Но у нас здесь в шато есть возможность. Уникальная возможность. Эти немцы сказали мне, что собираются устроить здесь радиостанцию. Наше расположение на вершине холма делает это место идеальным для отправки и получения сообщений. Мы можем следить за их перемещениями и, возможно, даже за их сообщениями. А это как раз может дать нам возможность помочь нашим землякам сражаться против захватчиков. В Лондоне есть французский генерал, последние несколько недель он обращался ко всем по радио. Его зовут де Голль. Я впервые услышал его незадолго до подписания перемирия, он послал всем нам здесь весточку надежды в разгар нашего отчаяния. Это обращение было напечатано в газете, и я ношу его с собой в качестве напоминания.

Граф вынул из нагрудного кармана сложенный листок тонкой газетной бумаги и зачитал вслух:

– «Франция проиграла сражение! Но Франция не проиграла войну! Я призываю всех французов, где бы они ни находились, присоединиться ко мне в действиях, жертвах и надежде. Нашему отечеству угрожает смерть. Давайте вместе сражаться, чтобы его спасти!»

– Вы правда только что пили кофе с теми немцами, пока у вас в кармане лежала эта бумажка? – спросила мадам Буан, не в силах в это поверить.

– Вообще-то, как вы помните, я пил мелиссовый отвар. Но да. Так что если, как я, вы решите внять призыву генерала де Голля, тогда я прошу вас остаться на своих местах здесь. Я знаю, это повлечет некоторые неприятные обязанности, не в самую последнюю очередь – готовить еду для вражеских солдат под нашей крышей. Но это также может помочь нам разузнать что-то об их планах и действиях. Нам в руки может попасть возможность спасти отечество и освободить его от немецкого гнета.

Мадам Буан перевела взгляд с Элиан на графа и обратно. Ее смех раздался неожиданно, и Элиан вздрогнула.

– Не очень-то вероятная выйдет секретная служба из нас троих! Если позволите сказать, месье, – добавила она поспешно, вспоминая о манерах.

Граф улыбнулся.

– И именно поэтому, дорогая моя мадам Буан, мы как раз можем преуспеть. Кто станет подозревать нас троих? – Кухарка медленно кивнула, обдумывая сказанное. – Я не прошу вас решать здесь и сейчас, – продолжил граф. – Наш мир этим утром перевернулся с ног на голову, так что обдумайте мои слова хорошенько. Тем не менее… – Он предостерегающе поднял палец. – Я сам намерен делать все возможное, что бы ни произошло. Поэтому прошу вас не обсуждать это с другими, даже с вашими семьями. Мы живем в ненадежные времена, а война так давит на всех, кого коснется, что не предугадаешь. Я не питаю иллюзий по поводу последствий, которые непременно будут, если немцы поймут, что я так галантно впустил их в свой дом вовсе не потому, что стремлюсь капитулировать перед новым режимом, а как раз наоборот.

– Мне не нужно время на раздумья, – решительно объявила мадам Буан, бросая полотенце. – Кто-то должен будет о вас заботиться, месье. Пуще прежнего, раз дом кишит немцами. Я останусь.

Элиан заколебалась, вспомнив слова, сказанные мадам Буан ранее. «Лучший способ пережить то, что нас ждет впереди, – жить своей нормальной жизнью». Возможно ли это теперь, когда в Шато Бельвю станут жить немцы? Внезапно представшая перед ней картина бредущей по дороге Мирей с ребенком на руках – и мысль о том, что немцы сделали с матерью Бланш, – заставили ее резко вдохнуть. Она подумала о Матье, от которого не было вестей уже больше двух недель. Что же, он застрял в неоккупированной области и не может до нее добраться? Или решил остаться с отцом и братом? Пытался ли он с ней связаться, как пыталась она? Дошли ли до него ее письма? Как – и когда – они смогут снова быть вместе? Тоска по нему засела у нее в груди, тошнотворная боль, давящее чувство потери, от которого перехватывало дыхание, а сердце, казалось сжималось в комок. Как такое могло случиться? Как мог кто-то где-то однажды решить провести линию на карте, которая вот так их разлучит? Эта линия неумолимо прошлась по общинам и семьям, рассекла Францию на две части.

В этот момент она поняла, что жить нормальной жизнью дальше просто невозможно. Мир перестал быть «нормальным». Настал момент сражаться за то, что важно. Они жили с врагами; настал момент делать все, что в ее силах, чтобы сопротивляться.

Аби, 2017

Ночной воздух плотный и тяжелый, как одеяло. Я лежу под своим балдахином из москитной сетки, широко раскрыв окна и ставни в надежде, что этим удастся заманить ветерок, если появится хоть малейшее его дуновение.

Слабые пульсирующие звуки танцевальной музыки, доносящиеся с холма, стихают и замолкают – свадебная вечеринка подходит к концу. Я уже привыкла к заведенному распорядку, хотя каждое мероприятие немного отличается от других. А еще я понемногу набираюсь уверенности. Пока сломанное запястье Карен заживало, я взяла на себя кое-какие дополнительные обязанности и в кои-то веки выполняла часть работы на публике. Признаюсь, перед этим я так нервничала от мысли, что буду в людном месте, что меня чуть не стошнило. Но неподалеку был Жан-Марк, работал за баром, и хорошо было видеть, как он ободряюще улыбается мне каждый раз, когда я пробегаю мимо. И, конечно, хорошо было знать, что Сара и Тома тоже где-то рядом. А гости все были такие дружелюбные и так веселились, что невозможно было не расслабиться и не порадоваться вечеринке вместе с ними.

Полагаю, большинство свадеб счастливые. Мне, наверное, просто не повезло.

Ворочаясь с боку на бок в душной темноте, я размышляю о выборе, который приходилось совершать Элиан и ее семье. Мадам Буан сказала, лучше всего попытаться жить нормальной жизнью, попытаться игнорировать войну. Не представляю, как это было бы возможно. Я знаю, некоторые сотрудничали с немцами. Кто-то, наверное, верил в их идеалы. Другие, скорее, были напуганы, столкнулись с невыносимым выбором, прибегали к сотрудничеству как к средству самосохранения. А некоторые выбирали путь сопротивления.

Я обдумываю то, что Сара рассказала мне об Элиан. Она явно была миролюбивой, мягкой душой и, как и ее мать, стремилась спасать жизни, поддерживать новую жизнь и заботиться о тех, кто стар и болен, как граф. Но она без колебаний выбрала сопротивление, когда перед ней встал выбор.

Мне стыдно, что я сопротивлялась только в самом конце. Мне понадобились годы, чтобы найти в себе силы, потому что я быстро увязла в паутине Зака. Он систематически демонтировал мою личность, а она, пожалуй, никогда и не была особенно крепкой. Мне проще было замкнуться в своей стеклянной башне, глядящей на реку; проще остаться внутри, чем выйти исследовать новый район; проще извиниться перед немногочисленными друзьями, чем терпеть еще один вечер Заковой грубости и холодности по отношению к ним, ощущая неуловимую перемену в его настроении, которая, как я знала, не сулила мне ничего хорошего по возвращении домой.

Вскоре мы стали видеться только с его друзьями. Я пыталась встречаться со своими без него, но к тому времени, как я возвращалась домой, Зак неизбежно напивался в одиночестве. А когда он был пьян, все было для меня еще хуже. Так что, как ни парадоксально, безопаснее было отказаться от друзей, которые могли бы помочь мне сбежать из моего брака, знай они, что происходит. Я так увязла в паутине Зака, что побег стал невозможным.

Я пыталась убедить себя, что моменты, когда он был любящим и заботливым, важнее, что вспышки его гнева – лишь облака, проплывающие по синему небу нашей совместной жизни. И потом, у всех пар бывают ссоры и неурядицы, да ведь? Или нет? Я не знала. Мне некого было спросить, не с кем сравнить впечатления, чтобы попытаться понять, где проходят границы у «нормальных» людей.

К тому времени я уже знала, что я не «нормальная». Зак много раз говорил мне об этом.

– Если бы я понимал, насколько ты ущербная, я бы никогда на тебе не женился, – холодно заметил он однажды, обнаружив меня свернувшуюся на кровати и молча рыдающую. – Возможно, моя мать была права.

Но с другой стороны, он преподносил мне подарки, стараясь, чтобы мне стало лучше (или чтобы успокоить собственную совесть?). Он купил мне дорогой новый телефон. Я была в восторге, когда он протянул мне его однажды за ужином. Но потом он взял телефон у меня из рук и настоял на том, чтобы настроить его за меня.

– И вот, смотри, – сказал он, перелистывая экраны и нажимая на кнопки, – можно включить вот это… – он нажал на значок с надписью «Поделиться своим местоположением», – и я смогу отследить на своем телефоне, где именно ты находишься. Так я смогу представлять, где ты и что делаешь, когда днем мы далеко друг от друга.

Наверное, я должна была быть польщена, что он хотел всегда быть близко ко мне.

Он говорил правильные слова, но почему же всегда казалось, что они значат что-то другое?

Он покупал для меня и одежду – совсем непохожую на мой обычный стиль: приталенные платья, прямые юбки, шелковые блузки. Дорогие вещи, за которые я должна была быть благодарна, но которые сковывали меня и заставляли чувствовать себя не собой, а кем-то чужим.

Я скучала по своим джинсам и липким ладошкам детей, за которыми присматривала. И вот однажды я набралась смелости и сказала, что хотела бы снова поискать работу. Не на полный день, конечно, потому что уборка квартиры (у Зака была высокая планка) и приготовление ужина отнимали большую часть дня. Но, может, хотя бы пару часов каждое утро помогать какой-нибудь измотанной матери, которой нужно на работу.

Его глаза потемнели, и я постаралась морально подготовиться к его гневу, вжимаясь в подушки дивана. Ему всегда удавалось буквально одним взглядом приковать меня к месту. Несколько секунд он смотрел на меня, и я не могла понять его выражение. Я отвела глаза, стараясь не давать его внимательному взгляду меня обездвижить, концентрируясь на мерцающих огнях города, разлившихся под одиноким, мигающим светом от самолета, который двигался по заданному курсу к своей цели. Зак положил руку мне на предплечье, и я снова дернулась.

– О, Аби, – вздохнул он. Его голос был мягким, страдающим. – Я старался дать тебе все, что ты хочешь. Большинство женщин были бы счастливы оттого, что им не нужно работать. Эта квартира – все, что у нас есть, я так старался ради этого. И так ты меня благодаришь? Желая уйти присматривать за чужими детьми? А что насчет моих потребностей? Что насчет нашего собственного ребенка?

У меня кровь застыла в жилах от этих слов. Я была бы рада иметь своего ребенка, или двух-трех, но мысль о том, как это замурует меня – и их – в его паутине, так крепко, что вырваться будет невозможно никогда, привела меня в ужас.

Зак же взял меня за руку и предложил попытаться прямо сегодня, прямо сейчас. Его выражение опять стало нежным, он беспокоился, что я попытаюсь отстраниться, что я дергаюсь в шелковой паутине, которой он меня запеленал. – Выброси свои таблетки, любимая, и приходи в спальню.

В ванной я открыла шкафчик за зеркалом над раковиной и вынула пачку противозачаточных таблеток. Я знала, что он проверит. Поэтому оставила наполовину использованную пластину в коробке и бросила ее в мусорное ведро под раковиной. Но остальные пластины сунула в рукав рубашки. В спальне я подождала, пока он уйдет чистить зубы, и спрятала их во внутренний карман старой сумки, которую держала на полке в шкафу.

Оглядываясь назад, пожалуй, можно сказать, что это был мой первый акт сопротивления. Возможно, мне все же не стоит так уж себя стыдиться.

Часть 2

Элиан, 1940

В течение лета Элиан с облегчением наблюдала, как к сестре возвращаются силы. Жизнь на мельнице потихоньку благотворно действовала на Мирей, а от сочетания простой, но сытной домашней еды, заботы родных и безмятежных дней, проведенных за играми с Бланш, раны у нее на душе начали заживать. Шлюзы снова были открыты, так что оглушающий рев воды над плотиной превратился в обычное журчание, составлявшее фон жизни на мельнице. К концу августа в глазах Мирей снова появились веселые искорки, а в один чудесный воскресный день Лизетт и Элиан обменялись улыбками, услышав вновь зазвеневший смех Мирей, не менее долгожданный и радостный, чем перезвон церковных колоколов.

– Только посмотри на эту непослушную обезьянку! – воскликнула она, протягивая Бланш Лизетт. – Она уползла к самому краю заводи и хотела было поесть грязи!

– Она вся вымазалась! – Лизетт тоже не удержалась от смеха. – И ты не лучше, Мирей. Ну и парочка! Поглядите на себя – у тебя на руках грязи не меньше, чем у нее. – Уголком передника она вытерла кляксу со щеки Мирей.

– Ну, раз уж она испачкалась, я подумала, почему бы нам не наделать куличиков, – ухмыльнулась Мирей.

Лизетт вымыла руки и лицо Бланш и унесла ее наверх, сменить грязную одежду. Мирей села за кухонный стол и принялась рассеянно перелистывать страницы старой газеты.

– Как держится господин граф? – спросила она Элиан. – Нелегко ему, должно быть, жить в коттедже, когда в шато полно бошей.

– Неплохо. Он храбрый старик. – Элиан не стала вдаваться в подробности, граф продолжал настаивать на том, чтобы соблюдать тайну и ничего не говорить даже членам семьи.

– В такое время, как сейчас, знание может быть очень опасной вещью, – сказал он ей. – Ты можешь защитить семью, не рассказывая им о том, что здесь происходит. По этой же причине я не стану объяснять вам подробности собственных действий. Если все раскроется, для вас с мадам Буан будет лучше ничего не знать.

Но Элиан казалось, что по части подрывной работы ничего особенно и не происходит. Иногда она подумывала, не начал ли граф немного терять рассудок. Это было бы вполне понятно, учитывая его возраст и потрясение от конфискации шато. Он проводил довольно много времени за чтением в библиотеке – немцы охотно позволили ему пользоваться этой комнатой, раз уж он так любезно их у себя принял. А ел теперь на кухне. Большую часть послеобеденного времени он обычно дремал в коттедже, а после ужина частенько рано удалялся к себе, чтобы Элиан с мадам Буан успели убрать со стола и вернуться домой до комендантского часа.

Мадам Буан отказывалась покидать кухню, когда шато «наводнили боши», как она выражалась. Она готовила для немцев еду, потому что граф попросил ее об этом, но с максимально возможной неохотой и бряцаньем сковородок. По распоряжению графа Элиан накрывала для них в столовой и потом ждала, когда они уйдут, прежде чем войти внутрь и собрать посуду, так что их пути редко пересекались. Единственное исключение составлял переводчик, обер-лейтенант Фарбер. Он служил посредником и передавал просьбы (а по сути приказы) офицеров, расквартированных в Шато Бельвю. По мнению Элиан, он был довольно приятным человеком, хотя его военная форма ее пугала. Знаки различия на его пиджаке – серебряный орел с расправленными крыльями и острые углы свастики – казались ей жестокими символами подавления и гонений.

Как-то в пятницу вечером, вытирая перед уходом кухонный пол, Элиан подняла глаза и вздрогнула, увидев появившуюся в дверях фигуру. Это был господин граф, он приложил палец к губам и протянул ей запечатанный конверт. Она недоуменно взяла его и заметила, что на нем изысканным почерком графа написано имя ее отца. Он жестами показал, чтобы она убрала его в карман передника, потом, кивнув головой, исчез на темной дорожке, ведущей к коттеджу. Элиан показалось, что граф специально держится в тени, избегая полосок света, просачивающихся сквозь щели в неплотно прилегающих светонепроницаемых шторах и местами освещающих сад.

Придя домой, она протянула конверт отцу. Тот просто кивнул и убрал его в карман, не разворачивая, и Элиан поняла, что не стоит задавать ему об этом никаких вопросов.

Вот и сейчас она не упомянула о письме в ответ на вопрос Мирей. Та начала зачитывать вслух из газеты: «Сейчас Париж практически пуст и работодатели призывают работников вернуться. Учитывая заверения в том, что после заключения перемирия воздушных атак со стороны люфтваффе более не последует, на ограниченный период времени из Бордо будут пущены дополнительные поезда в столицу, чтобы работники могли вернуться на свои места».

Когда мать ушла привести Бланш в порядок после ее подвигов с куличиками из грязи, Элиан взялась за ее работу. Та готовила лекарства на неделю вперед, так что теперь Элиан аккуратно переливала эфирные масла из закупоренных стеклянными пробками бутылок в небольшие пузырьки, которые Лизетт брала с собой на обходы. Она прервалась на мгновение, чтобы взглянуть на Мирей. Прочитанные слова висели в воздухе, смешиваясь с лекарственными запахами перечной мяты (от изжоги при беременности) и гвоздики (успокаивать прорезывающиеся зубы у малышей).

– Ты вернешься назад?

Мирей посмотрела в окно, но увидела ли она за ним реку и иву над ней, или у нее перед глазами все еще стояли картины кровавой бойни, которой она стала свидетелем, Элиан не знала. Потом Мирей медленно кивнула, приняв решение, и обернулась к сестре.

– Я уже достаточно окрепла. Я знаю, что нужна в ателье – многие девушки уехали в то же время, что и мы с Эстер. Интересно, кто еще вернется. Интересно, кто еще остался…

– Маме это не понравится, – заметила Элиан, возвращаясь к веренице бутылок.

– Знаю, – вздохнула Мирей. – Но здесь мне нечего делать. Вы с мамой так хорошо управляетесь с Бланш, что я вам не нужна. Зато в Париже нужна. Недавно господин директор прислал открытку. Ему сказали, если он не сможет работать, как раньше, немцы заберут у него ателье и поставят своих людей. Но лучше ведь, чтобы оно осталось у директора? Он всегда был хорошим начальником. И старался помочь таким людям, как Эстер. Может, будут еще женщины, как она, которым можно дать пристанище и работу. Может, я тоже смогу как-то с этим помочь…

Пока Мирей говорила, ее голос крепчал, а в словах звучало больше убежденности, чем за все время после возвращения на мельницу. В этот момент вошла Лизетт со свежевымытой и переодетой Бланш на руках, благоухающей запахом массажного масла – смеси тархуна, лаванды и мяты, которую Лизетт использовала как успокаивающий бальзам, чтобы лечить колики и успокаивать малышей. Она протянула ребенка Мирей, и та стала подбрасывать малышку на коленях.

– В таком случае, – сказала Лизетт, явно слышавшая слова дочери, – нужно убедиться, что у тебя достаточно сил, чтобы вернуться.

– Значит, ты меня отпустишь, мам? – спросила Мирей, и ее лицо радостно засветилось.

– Отпущу в начале сентября, если увижу, что ты совсем выздоровела. – Лизетт пригладила непослушную прядь волос на лбу Мирей, глубоко заглядывая в темные глаза дочери. – Я знаю тебя. Знаю, что, удерживая тебя здесь, не помогу тебе залечить душу. А в Париже ты найдешь, как это сделать. Тут я не сомневаюсь. Просто помни, ты всегда можешь вернуться, если поймешь, что из Парижа опять лучше уехать. Это твой дом. И всегда им будет.

По щеке Мирей скатилась слеза, и девушка спрятала лицо в волосах Бланш, очень похожих на ее собственные. Лизетт продолжала поглаживать ее по голове, утешая.

– А вот теперь я знаю, что тебе становится лучше, – улыбнулась она. – Потому что ты наконец снова плачешь.

* * *

В понедельник утром Элиан, как обычно, пошла в сад проверить пчел и собрать продукты, требующиеся мадам Буан для сегодняшнего меню. Верхние рамки в каждом улье были полны летнего меда, запечатанного в аккуратные восковые ячейки. На этой неделе она соберет мед последний раз, чтобы у пчел осталось достаточно корма на предстоящую зиму. Если та будет хоть частично такой же суровой, как предыдущая, им понадобится побольше запасов, особенно теперь, когда отложить сколько-то сахара так трудно из-за продовольственных карточек.

Ставя рамки обратно на место, она услышала, как открываются ворота, а, обернувшись, увидела графа.

– Бонжур, месье.

– Бонжур, Элиан. Как сегодня твои подопечные?

– Великолепно, месье, спасибо. Семьи сильно поредели в прошлую зиму, но они выжили и теперь снова разрослись.

Он наклонился чуть ниже, опираясь на свою трость, чтобы рассмотреть пчелу, которая только что опустилась на леток и деловито исполняла свой танец, сообщающий остальным, где найти лучшие источники нектара.

– Меня не перестает восхищать то, как они это делают. – Граф выпрямился и улыбнулся Элиан. – Они такие умные, работают сообща, и при этом у каждой собственная роль, которая помогает процветать всей семье.

Жестом подзывая Элиан, он немного отошел от ульев, чтобы не стоять на пути у пчел и не волновать их.

– Покажи мне, что ты растишь на этой грядке, – попросил он.

Она стала проводить в саду больше времени с тех пор, как ушел садовник. Он вступил в войска незадолго до подписания перемирия и, насколько было известно, стал одним из тысяч плененных французских солдат, отправленных в рабочие лагеря в Германии.

Элиан начала показывать урожай кабачков, фасоли и помидоров, но граф, кажется, не обращал внимания. Она замолчала. Все еще глядя на аккуратно взрыхленные грядки, словно бы занятый созерцанием овощей, он тихо спросил:

– Элиан, готова ли ты будешь, как эта пчела, помочь своим ближним?

Следуя его примеру, она тоже продолжила смотреть на сад, будто бы изучая посадки.

– Бьян сюр, месье, – мягко сказала она в ответ.

– Я не хочу подвергать тебя опасности. Поэтому все, о чем я попрошу, – это выполнить что-то вроде танца, чтобы передать сообщение другим. Тебе не нужно знать, кто они или где они. Когда я подам тебе знак, ты просто наденешь этот платок… – Он вынул из кармана сложенный квадрат красного шелка с богатым узором. – А потом возьмешь свою корзинку и выйдешь на небольшую прогулку за стенами сада. Важно, чтобы на тебе был платок и чтобы ты шла по часовой стрелке: это части танца, которые передают сообщение. Ты готова на это?

Элиан посмотрела на протянутый яркий платок. Потом молча взяла его и убрала в карман передника.

– Но, месье, – прошептала она, – это слишком дорогой платок для такой девушки, как я. Шелк такого качества и с таким затейливым узором… Разве люди не подумают, что это немного странно?

– Он принадлежал моей матери. Но я хочу, чтобы ты начала часто носить его, и если кто-то тебя о нем спросит, можешь сказать, что это подарок от твоей сестры из Парижа. Она имеет доступ к таким вещам, и люди поверят. А если на прогулке тебя остановит один из наших «гостей», скажи, что ищешь какие-нибудь полевые цветы, которые вы с матерью используете в своих снадобьях.

– Очень хорошо, месье. Но как я узнаю, когда выходить на прогулку?

– Сегодня утром я буду в библиотеке, как обычно. Как я понял, у наших «гостей» важное совещание в мэрии, на котором обязаны присутствовать все. Когда путь будет свободен, я приду на кухню и попрошу мадам Буан приготовить мне мятный отвар. Это будет время станцевать твой танец и, как пчелке, передать сообщение.

– Поняла, – сказала она почти шепотом, но граф ясно ее услышал.

– Спасибо, Элиан. – Он снова указал на грядку с овощами, как будто их разговор все время шел о них, а затем неторопливой походкой отправился обратно в шато.

Собирая ингредиенты, нужные мадам Буан, Элиан специально не сорвала мяту.

* * *

Тем утром немецкие солдаты в Шато Бельвю вели себя как обычно: курьер на мотоцикле неспешно отправился доставить документы генералу; пара солдат промаршировала мимо кухонного окна сменить патрульных на пропускном пункте на мосту в Кульяке; у главного входа остановился военный фургон.

– Еще двое вселяются, – проворчала мадам Буан с досадой, пока они с Элиан заправляли дополнительные кровати в комнате наверху. – Если так пойдет и дальше, скоро будем как селедки в бочке.

Открылась дверь соседней комнаты, и они услышали треск радио и немецкую речь. Там установили систему для радиосвязи, и Элиан вдруг поняла, что она находится прямо над библиотекой, где граф теперь проводил так много времени.

Обер-лейтенант Фарбер постучал в открытую дверь спальни.

– Мадам, нет никакой срочности. Новоприбывшим велели пока оставить сумки в коридоре, потому что сейчас есть другие дела. Если вы подготовите комнату к обеду, будет хорошо. И днем не нужно ничего готовить, мы отдадим новые распоряжения.

– Да, месье, – сказала мадам Буан. А потом, когда его шаги затихли в коридоре, продолжила ворчать: – Сначала не предупреждают об этих новеньких, а потом меняют планы на обед. Как я должна при этом вести хозяйство? Вот вам и власть…

Заканчивая надевать наволочку на диванную подушку, Элиан следила из окна спальни, как несколько солдат забираются в фургон, а обер-лейтенант Фарбер подгоняет к главному входу джип для генерала. Трогаясь, он взглянул вверх и заметил стоявшую у окна Элиан. Он улыбнулся и легонько кивнул, а потом развернул машину и отправился вслед за фургоном вниз по крутой дороге в город.

Когда за ними осела пыль, шато погрузилось в тишину. Элиан поспешила на кухню помочь мадам Буан и начала срезать кончики стручковой фасоли. Через несколько минут она услышала медленные шаги и постукивание трости, означавшие приближение графа. Он улыбнулся, входя в дверь и видя такую мирную домашнюю сцену.

– Мадам Буан, будьте добры сделайте мне мой утренний отвар. Пожалуй, сегодня я бы хотел мятного.

– Да, месье, – откликнулась она и поставила чайник на плиту. – Элиан, а где же мята? Я просила принести ее утром.

– Я что, забыла ее? О, простите, мадам. Сейчас пойду наберу. – Элиан взяла плетеную корзинку, стоявшую у двери, и вышла на улицу. Едва оказавшись вне поля зрения мадам Буан, она поставила корзинку на землю и вынула из кармана платок. Это была одна из самых красивых вещей, которые ей доводилось видеть: квадрат алого шелка с узором из экзотических птиц и цветов. Она встряхнула тяжелую ткань и, взявшись за два угла, сложила платок треугольником. Потом завязала его сзади на шее, как делали крестьянки, и снова подняла корзинку. Элиан пошла вдоль наружной стены сада, двигаясь по часовой стрелке, как наказал граф, чувствуя себя неловко от того, что кто-то где-то сейчас за ней наблюдает. Ей казалось, она у всех на виду и слишком бросается в глаза – ее, должно быть, видно из Кульяка, где сейчас немцы, и со всех окрестностей. По коже головы под платком у нее бежали мурашки, но она решительно двигалась вперед.

Завершив круг, она сняла платок и, аккуратно свернув его, спрятала обратно в карман. Потом открыла ворота и спешно собрала пучок сладко пахнущих мятных листьев для мадам Буан.

Примерно через полчаса раздался звук автомобиля, тормозящего у главного входа.

– Надеюсь, это не кто-то из бошей вернулся, все-таки решив пообедать, – проворчала мадам Буан. Вытянув шею, Элиан с удивлением увидела грузовик отца.

– Это папа!

Гюстав вылез, весело насвистывая, и вытащил из кузова мешок муки. Потом подошел к кухонной двери и громко постучал.

– Доброе утро, мадам Буан. И здравствуй еще раз, дочка, – улыбнулся он Элиан. – Я вот обнаружил, что у меня остался лишний мешок муки после сегодняшней доставки. Должно быть, случайно пропустил его, когда сдавал муку на склад. И подумал, вместо того, чтобы возвращаться назад и изводить ценный бензин, посмотрю-ка, не пригодится ли он вам. Знаю, вам теперь приходится кормить много «гостей».

Элиан показалось странным, что, говоря о немцах, он использовал то же шутливое слово, что и граф. А еще показалось, будто открылась и мягко захлопнулась дверца грузовика. Но Гюстав оживленно болтал с мадам Буан, так что, наверное, ей почудилось.

Отец, похоже, вовсе не спешил уезжать, он обсуждал последние новостные сводки и делился обрывками местных сплетен, услышанных утром во время развоза муки.

– У Лизетт вчера был тяжелый день. Мадам Леблан семнадцать часов провела в схватках! Так что она всю ночь не спала. Но все хорошо, в пять утра наконец родился здоровый мальчик. Когда я уезжал, Лизетт легла поспать… – Он остановился, потому что вошел граф.

– Здравствуйте, господин граф. – Мужчины пожали друг другу руки. – Как видите, – Гюстав указал на мешок муки, прислоненный к стулу, – я только что сделал внеплановую поставку.

– Мы крайне признательны, Гюстав. Спасибо, что подумал о нас. Все в порядке. – Элиан показалось, что последние слова прозвучали, скорее, как утверждение, а не как вопрос.

– Ну, мне пора, – кивнул он. – Лизетт будет беспокоиться, отчего я так долго. Хорошего дня, месье, мадам Буан. До встречи, дочка. – Проходя мимо, он задержался поцеловать Элиан в макушку, а затем забрался в грузовик и весело помахал им, когда проезжал мимо, направляясь домой.

* * *

Вернувшись этим вечером на мельницу, Элиан на несколько минут задержалась у реки, стоя под пологом ивовых листьев. Она делала так почти каждый день с тех пор, как уехал Матье, – проводила несколько минут, думая о нем и вспоминая время, когда они были вместе на берегу реки. Она посмотрела на поля на другом берегу, на леса за ними, казавшиеся в лунном свете просто темной тенью. Из-за леса донесся и отшумел тихий звук проходившего поезда.

Матье был где-то там, за этими лесами, за железной дорогой и полями, по ту сторону обрывистых узких долин Перигора, где плоскогорье разворачивалось, чтобы превратиться в луга и пастбища Корреза; помогал отцу с братом управляться на ферме. Она всем сердцем желала получить от него весточку. Хотя бы несколько слов о том, что он цел и невредим и по-прежнему думает о ней. Она вспомнила дни, проведенные вместе у реки, солнечные пикники и беззаботные обсуждения планов на будущее, которое, как они были уверены, они разделят. С какой уверенностью она тогда считала, что им судьбой предназначено быть вместе. Но кто мог предвидеть, что Франция станет страной, разделенной линией, проведенной кем-то на карте? И что эта линия так быстро станет непреодолимой преградой?

В этот момент темнота на мгновение осветилась – открылась дверь мельничного дома и изнутри выплеснулся свет, добежавший до пыльной травы туда, где стояла Элиан, укрытая за занавесом ивовых листьев. Это Лизетт выскользнула, быстро закрывая за собой дверь, и пошла к сараю, осторожно неся что-то перед собой. Элиан услышала мягкое позвякивание фарфора на жестяном подносе и уловила аромат чего-то вкусного. Может, супа? Или рагу, которое приготовила мать?

Как странно. Она несла еду в сарай. Но весь день был странным, с этой утренней прогулкой в красном платке и неожиданным появлением в шато отца. Элиан выступила из-под ивы как раз в тот момент, когда Лизетт поспешно выходила из сарая с пустыми руками.

– О! – вскрикнула она, прижимая руку к горлу. – Это ты, Элиан. Ты меня напугала!

– Прости, мама, я не хотела.

– Как прошел день?

– Хорошо. Как обычно, – ответила Элиан. Хотя ей было любопытно, кто бы это мог есть ужин в сарае, она понимала, что не стоит задавать матери вопросы, раз та этого не хочет.

– Папа на кухне. Кажется, он хочет с тобой поговорить.

Элиан вошла за ней внутрь, моргая от яркого света.

– А вот и она! – Гюстав выдвинул стул рядом со своим и жестом предложил Элиан сесть рядом. – Ты сегодня сделала хорошее дело, дочка. Твоя прогулка была очень важной.

– Просто прогулка, – пожала она плечами.

– Прогулка, благодаря которой произошли кое-какие вещи, – ухмыльнулся он и потрепал ее по волосам. – Вещи, которые пока должны оставаться в тайне. Но которые могут изменить положение.

Она улыбнулась в ответ, снова заправляя за уши свои прямые медового цвета волосы.

– Не одна ли из этих вещей ужинает сейчас у нас в сарае?

Лизетт ахнула.

– Я тебе говорила, что слишком рискованно его там оставлять, – обратилась она к Гюставу.

– Не волнуйся, шери. Элиан уже внесла в это свой вклад и знает, что нельзя ничего говорить за пределами дома. Будет справедливо ей рассказать. В любом случае, завтра его здесь уже не будет, мы с Ивом доставим его на новую квартиру вместе с мукой. Да и сейчас уже слишком поздно, не получится безопасно перевезти его.

Он обернулся к Элиан:

– Как ты поняла, у нас на мельнице сегодня ночью «гость». Как и ваши «гости» в шато, он иностранец – англичанин. Вчера он спустился на парашюте в неоккупированной зоне, а сегодня пересек плотину. Он пока будет поблизости, станет потихоньку помогать. Большего тебе не нужно знать.

– Ясно. – Элиан задумчиво кивнула. – И моя сегодняшняя прогулка была как-то связана с его появлением?

– Именно так. Ты дала знать кое-кому, что путь свободен. Ты помогла защитить его – и других.

– Тогда можно я задам еще один вопрос?

– Всего один. Но не обещаю, что отвечу.

– Когда ты сегодня приезжал в шато, ты доставил не только мешок муки, да?

Он посмотрел в ее искренние серые глаза, обдумывая, что сказать.

– Ответ на твой вопрос – «да», Элиан. Но больше я ничего сказать не могу.

– Ничего. Я понимаю, пап. Я больше не буду задавать никаких вопросов.

Поднявшись в свою комнату на чердаке, Элиан вынула красный платок и разложила его на кровати, поглаживая кончиками пальцев гладкий яркий шелк. На фоне белого покрывала платок, казалось, пылал ликующим посланием надежды. Она отчаянно пожелала, чтобы он сберег незнакомца в сарае и защитил ее семью; подумала о графе, чья мать когда-то носила этот платок, надеясь, что тот окружит его светом, что бы граф ни замышлял среди немецких солдат; и сильнее всего попросила, чтобы он каким-то образом, как луч света от маяка, проплывающего по водам темного океана, передал Матье ее любовь на другую сторону.

* * *

Когда на следующее утро она спустилась вниз, за кухонным столом сидел незнакомый человек. Он был одет в неприметную рабочую одежду, но черты его лица отличались выразительностью: орлиный нос и квадратная челюсть, которую смягчало веселое выражение глаз, темно-синих, как васильки, растущие по краям пшеничного поля. Увидев Элиан, он поставил на стол чашку кофе и вскочил на ноги.

– Бонжур, папа, – поприветствовала она, наклоняясь поцеловать отца, тоже сидевшего за столом.

– Бонжур, Элиан. Позволь представить тебе Жака Леметра.

Незнакомец протянул руку.

– Enchanté, mademoiselle. Je suis ravi de faire votre connaissance[32], – сказал он на идеальном французском, в котором слышался лишь легкий намек на какой-то акцент. Ничего не зная, можно было подумать, что он с юга. Пожалуй, из Баскских земель или, может, из Лангедока.

– Жак будет работать в пекарне в Кульяке и жить в квартире над ней. Он друг семьи, приехал помочь, а то у месье Фурнье в последнее время так разыгрался артрит.

– Они будут рады вашей помощи, месье, – кивнула Элиан. Жак улыбнулся.

– На вас очень красивый шарф, Элиан.

– Спасибо. Это подарок сестры из Парижа.

Казалось, они все примеряют на себя свои роли, репетируя их в узком кругу перед представлением на публике.

Допив кофе, Гюстав вынул из кармана большой пятнистый носовой платок и вытер усы.

– Ладно, Жак, пора. Месье Фурнье нужна мука до того, как проснется весь остальной Кульяк.

– Оревуар, Элиан, – сказал незнакомец. – Буду ждать нашей следующей встречи.

– Добро пожаловать в Кульяк, месье Леметр, – ответила она. – Надеюсь, вы хорошо устроитесь на новом месте.

Аби, 2017

Сегодня понедельник – выходной день для сотрудников Шато Бельвю, и я сижу на берегу реки, помахивая ногами в воде. Тома с Жан-Марком утром занимались мельничным домом, но сейчас ушли в шато на обед. В середине дня слишком жарко, чтобы работать на улице.

Я теперь набралась достаточно смелости, чтобы плавать. Жан-Марк показал мне, что можно выйти на плотину и нырнуть в глубокую заводь выше по течению, если только оставаться в середине реки, подальше от шлюзов. Мельничное колесо теперь неподвижно, застыло в пространстве и времени, словно безмолвное свидетельство тех военных лет. Тогда его использовали, чтобы молоть зерно на хлеб насущный для местных жителей. Но шлюзовые ворота обводного канала открыты и вода втягивается в него темной лентой, которая взбивается в белую пену, снова падая в основное русло реки под плотиной. В центре потока вода темная и холодная, но вот она перескакивает через верхнюю часть плотины, радостно ниспадая в золотисто-коричневую заводь внизу, где среди водоворотов под ивой плавают рыбы. Там река собирается с силами, прежде чем потечь вперед и соединиться с другими, более крупными водными путями, а в конце концов влиться в океан.

Я пробираюсь по гальке у берега и сажусь, опираясь спиной об ивовый ствол. Кора у нее жесткая, рассеченная трещинами и щелями. Сара сказала, эта кора – основной источник аспирина и что Элиан с Лизетт в войну использовали ее отвар как мягкое болеутоляющее, когда готовых лекарств не хватало. Я прислоняю голову к этой целебной коре и закрываю глаза, давая солнечным лучам, пробивающимся сквозь изящные листья, рисовать мелькающие узоры у меня на веках. Я думаю об Элиан, о том, как она стояла, укрывшись под деревом, и мечтала о Матье в тот вечер, когда на мельнице появился Жак.

Каково это, интересно, быть любимой таким человеком, как Матье Дюбоск или Жак Леметр? Добросердечным человеком.

Где-то вдали слышится тихий пульсирующий ритм проходящего поезда, он пробуждает меня от моих мечтаний. Здесь так умиротворенно (теперь, когда затихла цементомешалка Тома), что различаешь каждый звук: свистящую песню птицы в ветвях, далекий стук поезда, шелест листьев плакучей ивы, тихий шепот реки. Совсем не то, что вид на Темзу из окна лондонской квартиры. Там звуки тонут в шуме раскинувшегося вокруг города, но и те не проходят сквозь герметичные окна, так что внутри стоит тишина настолько полная, что ее никак не назовешь умиротворенной.

Чтобы не слышать эту тишину, я обычно включала музыку или радио, когда целыми днями оставалась одна в квартире.

Зак, должно быть, почувствовал, как мне было одиноко. И что-то переменилось в тот вечер, когда он предложил попытаться завести ребенка. Хотя мне казалось, что с виду в моем поведении ничего не поменялось, я перестала быть пассивным участником, каким была в начале нашего брака. Мой маленький, тайный акт неповиновения придавал мне сил каждый день, когда я вынимала из спрятанной в шкафу сумки одну из сбереженных противозачаточных таблеток и проглатывала ее.

Возможно, каким-то образом Зак тоже почувствовал эту перемену, эту малейшую утрату контроля надо мной, которую не мог толком понять. Как бы там ни было, какие бы ни были у него причины, он с видом торжественной щедрости предложил идею моего образования.

Почему каждый раз, когда он давал мне что-то, мне казалось, что у меня что-то отнимают?

– Ты могла бы учиться в университете, пока мы пытаемся завести ребенка, – предложил он. – Что думаешь? Ты говорила, что всегда жалела о том, что не могла продолжить образование после школы.

Я была удивлена и благодарна. Значит, он все-таки правда желает мне добра.

– О, Зак! Правда? Мне бы так этого хотелось! – сообщила я с улыбкой от уха до уха и представила себя в заполненной аудитории. Вот я пью кофе с другими студентами (я, конечно, буду старше их всех, но не до смешного), еду в метро с полной сумкой учебников, сажусь писать сочинение…

Мне пришлось немедленно понять свою ошибку, потому что выражение его лица сменилось с теплого на холодное. Я расслабилась, дала ему увидеть проблеск своих настоящих чувств, и это дало ему власть.

– Конечно, это обойдется недешево. Но я почитал в интернете про Открытый университет. У них учиться дешевле, и это избавит от дополнительных трат на дорогу. В конце концов, я не купаюсь в деньгах.

Вот оно опять. Одной рукой дает, другой отбирает. И хотя мысль о получении диплома через Открытый университет по-прежнему наполняла меня радостным волнением, почему мне казалось, будто стены квартиры сжимаются вокруг меня, а силуэт города отдаляется еще больше, становясь все более недостижимым?

Но, сказала я себе, получив диплом, я получу силу. Смогу найти хорошую работу, самостоятельно встать на ноги. А тоненький голосок прежней, потерянной части меня шепотом добавил: «А потом сможешь заработать достаточно денег, чтобы сбежать».

Это был шаг. А тогда шаг в любом направлении был лучше, чем сидеть, застыв, за стеклом моих окон.

Элиан, 1940

Вместо того чтобы уходить к себе в коттедж и дремать, граф начал проводить большинство послеполуденных часов в капелле. В это время дня, когда посуда после обеда была уже убрана, шато обычно погружалось в тишину. Большинство немцев были на своих постах в Кульяке, а те, у кого был выходной, отсыпались после вина, которым наслаждались за обедом по милости хозяина.

– Выставляй бутылку или две каждый день, – проинструктировал граф Элиан. – Как и твоим пчелам, нашим «гостям», чтобы быть довольными, требуется регулярный приток нектара.

Мадам Буан не могла справиться со ступеньками, ведущими в погреб. Она утверждала, что от их крутизны у нее кружится голова. Так что спускаться в прохладную темноту под каменным основанием, на котором располагалось шато, и приносить вино было обязанностью Элиан.

– Начинай с левых стеллажей, – сказал ей граф. – Лучшие бутылки справа. Даст Бог, мы сбережем их для себя, чтобы потом отпраздновать.

В одном углу погреба в ряд стояли три деревянные бочки, закрепленные подпорками. Когда Элиан первый раз спускалась туда, граф попросил ее внимательно посмотреть на бочки и сказать, не заметила ли она чего-нибудь.

– Средняя стоит чуть ниже остальных двух. Это странно, они все как будто одного размера, – сказала она, вернувшись. Граф кивнул.

– Когда спустишься в следующий раз, посмотри еще, Элиан. Ты помнишь слухи о секретном туннеле, соединяющем шато с мельницей? Это правда. Средняя бочка стоит на люке, вделанном в пол, потому и кажется, что она чуть ниже.

Элиан никогда не бывала в туннеле, но теперь часто думала о нем, спускаясь за вином: это был тайный проход, соединяющий ее работу с ее домом.

Как-то раз днем, спустившись в погреб за новыми бутылками (им нужно постоять наверху и постепенно нагреться до правильной температуры, чтобы их подали вечером), она поняла, что благодаря щедрости графа стеллажи слева почти опустели. Перед стеллажами справа громоздились какие-то коробки с печатью местного производителя вина и датой – 1937. Это часть драгоценных запасов графа с более изысканными винами? Или можно переставить бутылки на левый стеллаж, чтобы восполнить уже выпитое? Нужно будет узнать…

Немного погодя, направляясь в сад, чтобы поработать часок-другой, прежде чем идти помогать мадам Буан с ужином, Элиан решила заглянуть в капеллу и спросить графа о вине. Капелла была одной из старейших частей шато, ее камни дремали на послеобеденном солнце, разомлев от времени и молитв. Древний крест на остром фронтоне над входом указывал в небо, возвышаясь над крышами соседних зданий. Элиан мягко постучала по ветхой деревянной двери, не желая смутить графа, если тот молится. Странно, ей почудилось, что она слышит внутри два голоса, но когда она отворила дверь, граф поднялся с места, на котором сидел явно в безмятежном одиночестве, рядом с алтарем, прямо перед статуей Христа. Должно быть, он молился вслух, подумалось ей.

Когда она объяснила проблему с вином в погребе, граф широко улыбнулся, глаза у него сморщились от веселья.

– Ах, да, я и забыл об этих ящиках вина. У тридцать седьмого года ужасный вкус, вяжущий и резкий. Винодел не мог продать эти вина и отдал мне часть бесплатно вместе с другим заказом. Оно еще не начало вызревать да и после этого может оказаться непригодным для питья. Это как раз то, что стоит подать нашим немецким гостям – наилучший выход! Несомненно, Элиан, можешь переставить эти бутылки на освободившиеся стеллажи. Но только проследи за тем, чтобы не подать это вино мне! – Он снова сел на свой стул у алтаря. И, будто только вспомнив, добавил: – И возможно, мне придется попросить тебя совершить еще одну прогулку завтра, так что не забудь взять с собой платок. – В ответ на это Элиан дотронулась до красного шелка, повязанного вокруг шеи, и граф одобрительно кивнул. – Я дам тебе знать, – добавил он.

Элиан оставила его в тишине капеллы, сидящего в луче солнечного света, который падал сквозь ромбики окна над статуей Христа. Этот луч осветил пыльники, танцующие вокруг головы графа, и его руки, свободно сложенные на коленях. Мягко закрыв за собой дверь, она снова услышала невнятное бормотание по ту сторону толстых стен.

Завтра она будет готова опять выйти на свою прогулку. После того первого раза она уже делала это не раз, хоть и не слишком часто. Иногда направление и количество кругов менялись, но она никогда не знала, что сообщает и кому. Но она надеялась, что – вместе с полуденными молитвами графа – эти сообщения, которые она отправляет за тридевять земель, каким-то образом смогут принести перемены.

Аби, 2017

Сегодня утром мы с Карен убираемся в капелле. Воздух под летним солнцем очень разогрелся, так что мы с облегчением заходим в прохладную полутьму. Мы подметаем каменные плиты, собирая в совки мусор с прошлой свадьбы: засушенные розовые лепестки, которая Сара предлагает вместо конфетти; пару брошенных листов с порядком церемонии; пыль от множества ног в новых туфлях, купленных специально для этого случая. Отполированное дерево скамеек сияет под лучами, просачивающимися сквозь витражные окна со свинцовой оправой.

Мы вместе расправляем выстиранную льняную скатерть и расстилаем ее на небольшом алтаре перед статуей Христа. Карен вращает запястьем (оно у нее иногда еще немного напряжено, хотя зажило очень хорошо), а потом смотрит на мою руку. Я замечаю это и делаю вид, что расправляю несуществующую складку на скатерти, чтобы скрыть смущение. Из-за жары мне пришлось в кои-то веки отказаться от своих обычных рубашек с длинными рукавами. Я знаю, что видок еще тот. При переломе кости разломились на мелкие осколки, прорвав кожу. От стержней, которыми их скрепляли, рубцов стало еще больше, так что кожа у меня на руке бугристая и деформированная. Шрамы жесткими белыми полосами выделяются на фоне легкого загара, который я приобрела, сидя на берегу реки в купальнике.

Карен пристально и прямо смотрит на меня.

– Я тут, значит, жалею себя, потому что у меня немного побаливает запястье. А тебе, должно быть, было гораздо больнее.

Я пожимаю плечами, стараясь не вспоминать. Стараясь вымарать образы, без спроса возникающие у меня в голове.

– Да, пожалуй. Но это было давно. Сейчас все почти зажило.

Она испытующе смотрит на меня с минуту.

– Знаешь, Аби, ты хорошо справляешься. Я на своем веку повидала, как немало людей приходят и уходят, и ты – одна из хороших.

Я не уверена, имеет ли она в виду работу, которую я выполняю в шато, или говорит о чем-то другом, но от ее грубоватой доброты у меня на глаза наворачиваются слезы. Я опускаю голову и наклоняюсь поднять совок и щетку, чтобы взять себя в руки. Снаружи слышится звук косилки Жан-Марка, сначала громко, потом тише. Он, наверное, везет ее в сарай по пути на обед.

Когда я выпрямляюсь, Карен все еще оценивающе на меня смотрит, а потом с ухмылкой говорит:

– И, полагаю, я здесь – не единственная, кто так думает.

Когда мы выходим из капеллы, я мгновение медлю перед тем, как снова ступить на палящее полуденное солнце, и думаю о графе, проводившем здесь послеобеденные часы. И в этот момент, в тихой полутьме капеллы я словно бы слышу тихий шепот голосов, передающих послания из прошлого.

Элиан, 1942

На рынке в Кульяке быстро прошла молва о том, что появился свежий мед. С продуктами теперь были серьезные перебои, несмотря на введение строгой карточной системы. Сахар стал одним из самых ценных товаров и одним из самых дефицитных, так что перед прилавком Франсин и Элиан быстро выросла очередь.

Люди смирились, что теперь за всем нужно стоять в очередях: в мэрии за разрешениями на проезд и талонами на бензин; в пекарне, чтобы получить все убывающую суточную порцию хлеба, а в лавке мясника жалкий кусок конины, и на пропускных пунктах, выросших на дорогах там, где раньше они могли свободно ходить по своим делам.

Люди разнообразили свои пайки как могли тем, что удавалось добыть: иногда речной рыбой; зеленью – одуванчиками, звездчаткой и валерианеллой, а когда кончались запасы пшеницы, как часто бывало в последнее время, Гюстав и Ив мололи каштаны в грубую муку, из которой можно было испечь тяжелые буханки желтого хлеба, камнем ложившегося в желудок. Но никто не жаловался. После зимы, когда выживали в основном на репе и топинамбуре, все радовались относительному изобилию и разнообразию, пришедшему с весной и ранним летом. Твердый каштановый хлеб заполнял пустой желудок. Ну а с медом – с ним даже заплесневелая горбушка хлеба превратится в лакомство.

Вместо того чтобы запросить за банку огромную цену, которую большинство и готовы были бы заплатить, будь у них деньги, девушки брали с покупателей символическую сумму, распространяя драгоценные запасы так широко, как только могли. Иногда они были не прочь поучаствовать в дружеском обмене (гораздо более дружелюбное название, чем «черный рынок») и потихоньку меняли банку меда на кусок высохшей колбасы или несколько сморщенных яблок, оставшихся с прошлого урожая. Такие предметы спешно прятались за прилавком.

Снаружи Франсин по-прежнему казалась веселой. Но несколько дней назад ей велели явиться в мэрию, где, больше двух часов простояв в очереди, она получила желтую звезду вместе с приказанием постоянно носить ее на верхней одежде. Элиан чувствовала, как растет ее тревога. И неудивительно – газеты все чаще писали о депортациях. В особенности сгоняли и отправляли в рабочие лагеря евреев, а тон газетных статей становился откровенно антисемитским.

Когда обер-лейтенант Фарбер подошел к прилавку купить (за полную цену) одну из нескольких банок варенья, которое им удалось сварить в этом году (из-за нехватки сахара их обычное производство пришлось сократить), у Франсин так тряслись руки, что она рассыпала сдачу по булыжной мостовой. Жак Леметр, стоявший в очереди за ним, помог собрать разлетевшиеся монетки и протянул их солдату.

– Мерси, месье, – ответил обер-лейтенант.

Жак просто дружелюбно кивнул и, подождав, пока солдат отошел в сторону мэрии, повернулся к Элиан и Франсин.

– Банку вашего прекрасного меда, пожалуйста, мадемуазель, – сказал он галантно. – Как поживают ваши родители? И ваш брат? – обратился он к Элиан. – Есть новости от вашей сестры из Парижа?

Стефани, стоявшая позади него и пристально наблюдавшая за беседой Элиан с обоими мужчинами, потянулась вперед, притворяясь, что что хочет рассмотреть последнюю оставшуюся банку варенья. Оно было из дикой сливы, которую девушки набрали весной вдоль дороги.

– Позвольте мне, мадемуазель, – сказал он вежливо, передавая ей банку.

– О, спасибо, месье. Кажется, мы не знакомы? Но я видела вас за работой в пекарне. – Она представилась и протянула наманикюренную руку, жеманно улыбаясь при этом.

– Очень приятно, – ответил он. – Все верно, я помощник месье Фурнье.

– Здравствуй, Элиан, – сказала Стефани, вдруг переключая свое внимание на нее. – Какой красивый платок! Я заметила, ты часто его носишь. Где ты могла раздобыть что-то подобное, ума ни приложу.

– Это от моей сестры Мирей.

– Правда? А не от одного из благодарных немецких солдат в шато?

– Нет, – твердо ответила Элиан, отказываясь поддаваться на провокацию. – Мирей получила его от благодарного клиента в Париже и подарила мне на день рождения.

– Понятно, – рассмеялась Стефани резким неискренним смехом. – Интересно, а этот клиент был мужчина или женщина? И как поживает милая малышка, которую твоя мать так заботливо взяла к себе? Должно быть, уже подрастает.

Почувствовав, как Франсин напряглась от злости, Элиан спокойно улыбнулась Стефани.

– Да, Бланш теперь чувствует себя очень хорошо. Она веселый ребенок, но неплохо умеет настоять на своем.

Стефани презрительно фыркнула, а затем протянула банку варенья обратно Жаку, вновь переключая на него свое внимание.

– Не будете ли вы так любезны, месье, чтобы поставить это обратно? – беззастенчиво захлопала она ресницами. – Просто банку меда, пожалуйста, Элиан. – Стефани окинула взглядом Франсин, нарочно задерживаясь на желтой звезде, приколотой к ее блузке. Потом убрала мед в корзинку и еще раз протянула руку Жаку. – До новой встречи, месье, – и быстро удалилась, на ходу приглаживая свои блестящие черные волосы.

– Ну, до свидания, Элиан, Франсин. – Жак улыбнулся им обеим. Но только он собрался уходить, к нему спешно приблизилась секретарша мэра.

– Доброе утро, месье Леметр. Я принесла ту газетную статью, о которой вы недавно спрашивали. Надеюсь, она покажется вам интересной.

– Вот спасибо, мадам. Это невероятно любезно с вашей стороны, я очень благодарен. Уверен, она мне понравится. – Он взял у нее свернутую газету и сунул под мышку. – Доброго утра, дамы.

После этого он быстрым шагом пересек площадь, решительно направляясь к двери своей маленькой квартирки над пекарней.

* * *

На следующий день, в воскресенье, Элиан вместе с Бланш, которая теперь была крепкой девочкой двух с половиной лет, кормила кур. Девочка смеялась, когда петух хлопал крыльями в попытках проявить свою власть, а курицы не обращали на него внимание и продолжили суетливо рыться в земле. Они обе удивились, заметив, что Жак Леметр спускается вниз по проселочной дороге в сторону мельницы.

– Доброе утро, Бланш, Элиан. Ваши родители и Ив дома? – спросил он, подойдя ближе.

– Конечно. Входите, пожалуйста. – Проводив Жака внутрь, Элиан предложила ему сесть за стол и отправилась искать остальных. – Они идут, – сказала она, вернувшись. – Будете что-нибудь? Боюсь только, кофе у нас теперь из желудей. Но есть травяные отвары – вам липу или мелиссу?

Он выбрал липовый чай и стал вдыхать летний аромат засушенных цветков, которые Элиан залила кипятком и оставила завариваться. Она тоже села и посадила Бланш на колени. Жак наблюдал, как они играют в ладушки, а Бланш хихикает, каждый раз требуя еще и еще.

Когда вошли ее родители, Элиан взяла Бланш на руки и поднялась, намереваясь оставить их наедине, но Жак жестом предложил ей снова сесть.

– То, о чем я буду говорить, касается вас всех, – сказал он с мрачным выражением лица. – А, бонжур, Ив. – Он поднялся пожать вошедшему Иву руку, похлопывая его по плечу жестом, который свидетельствовал о более близкой дружбе между ними, чем предполагала Элиан.

– Я получил копию списка, – продолжил Жак без предисловий. – Всех евреев, зарегистрированных в коммуне Кульяк, приказано собрать для депортации в лагеря на востоке. Это часть обширной программы, которая будет действовать на всей оккупированной территории.

Элиан изумленно ахнула и, сама того не замечая, так крепко обняла Бланш, что девочка начала извиваться и протестовать.

– В этом списке есть несколько ваших друзей и соседей. – Жак встретился взглядом с Элиан.

– Франсин, – прошептала она, и, несмотря на теплый день, ее пробрал озноб. Жак кивнул.

– Она и еще два человека тут недалеко. Мы пытаемся связаться с остальными из списка, чтобы их предупредить. – Он замолчал и взглянул на Ива. Тот кивнул.

– Просто скажи, кто. После обеда я встречаюсь с другом, чтобы покататься на велосипеде. Мы выберем дорогу так, чтобы проехать мимо. – Пока Ив говорил, Элиан смотрела на него с изумлением. Кажется, ее братишка неожиданно вырос и превратился в почти незнакомого ей человека.

– Спасибо, Ив. У нас очень мало времени. Но помни – не рисковать.

– Не беспокойся. Я знаю, что делать.

– Что касается Франсин и остальных двоих, – продолжил Жак, оборачиваясь к Гюставу и Лизетт, – мне удалось связаться с проводником, который доставит их в безопасное место. Оттуда их отправят дальше через других агентов. Но нам нужно переправить их через реку и часть патрулируемой территории. В последнее время немцы повысили там охрану, так что это опасно как никогда.

Гюстав бросил взгляд на Лизетт, которая все это время слушала, опустив голову.

– Мы можем переправить их через плотину, – сказал он, – но как они доберутся до места встречи?

Лизетт намеренно не стала отвечать на взгляд мужа и вместо этого посмотрела на Жака.

– Только у меня есть разрешение, с которым можно проехать в неоккупированную зону. И так совпало, что у меня есть пациентка недалеко от коммуны Ле Лев. По правде говоря, мне давно пора навестить мадам Деклан. Когда вы собираетесь ехать?

Жак потянулся вперед и сжал ее руки, которые она, словно в молитве, сложила на столе перед собой.

– Спасибо, Лизетт. Мы не стали бы просить, если бы был другой выход. Но придется действовать быстро. Сегодня.

– Значит, неотложный визит. Я уверена, что мадам Деклан будет рада меня видеть, она рожает первый раз и очень волнуется. У меня есть лекарства, которые нужно ей отвезти. – Лизетт улыбнулась, высвобождая свои руки и вставая из-за стола. – Ничего необычного. Давайте сделаем то, что должны.

– Стойте! – Гюстав сделал шаг вперед и схватил ее за руку. Голос у него сорвался. – Лизетт, я не могу позволить тебе пойти на это. Риск…

Она мягко положила ладонь на его руку и улыбнулась, хотя за этой улыбкой и скрывалась грусть.

– Ты знаешь, Гюстав, я всегда хотела жить как обычно, насколько возможно игнорируя войну, стараясь только помочь своим родным и своим пациентам безопасно ее пережить. Но каждый день я задаю себе одни и те же вопросы. – Она посмотрела на плотину за окном. – Когда человек переходит черту? Что требуется для того, чтобы это сделать? Чтобы была под угрозой твоя страна? Твой образ жизни? Дома соседей? Или собственный дом? Чтобы опасность нависла над твоими друзьями? Или твоими детьми? – Она снова повернулась к Гюставу. – Каждому из нас придется принять решение. Победим мы в этой войне или проиграем, нам придется жить с последствиями этих решений. Я спросила себя: «Что будет у тебя на совести, когда все это останется позади? Каким будет твое решение, когда ты окажешся на перепутье?» Ну, я на этом перепутье сейчас. И я свое решение приняла. Как и вы все… – она обвела взглядом Элиан, Ива и Жака, – сделали до меня.

Гюстав выпустил ее руку и кивнул. Но Элиан никогда прежде не видела на лице отца такого страдания.

* * *

С началом сумерек в мельничный дом прокралась молодая пара. Элиан видела их на рынке: молодой человек, зарабатывавший на жизнь ремонтом часов, пока война не положила конец такой роскоши, и его жизнерадостная красавица-жена. Лизетт тепло поздоровалась с ними.

– Даниэль. Амели. Как твоя утренняя тошнота?

– Гораздо лучше, спасибо вашим отварам, – ответила девушка. Присмотревшись, Элиан заметила, что живот у нее чуть-чуть округлился; хотя, как и большинство теперь, она была такой худой, что ее ребра и тазовые кости заметно торчали.

В дверь тихонько постучали, и Элиан пошла открывать. Не говоря ни слова, она обхватила Франсин и втянула ее на кухню, тихо закрывая за ними дверь. Она крепко обнимала подругу, пока та плакала.

– Courage[33], – прошептала Элиан. – Вам придется помогать друг другу, чтобы выстоять… И помочь маме.

Франсин кивнула, вытирая глаза и стараясь взять себя в руки. Потом повернулась к Лизетт, обувавшейся у порога:

– Мадам Мартен, не знаю, как нам вас благодарить.

Лизетт ободряюще улыбнулась.

– Не волнуйся. Вы будете в безопасности. Путь к свободе не будет легким ни для кого из вас, но я уверена, что у вас получится, – сказала она, забирая свою корзинку с эфирными маслами и кожаную сумку с акушерскими принадлежностями.

– Грузовик готов, мам, – тихо сказал Ив, просовывая голову на кухню. – Брезент мы закрепили.

Элиан не могла смотреть, как отец обнимает мать перед тем, как ей забираться в кабину. От выражения на его лице у нее болезненно сжалось сердце – на нем была мучительная смесь боли и страха. Лизетт просто улыбнулась ему, выезжая со двора, и, высунув руку через окошко, потрепала его по плечу. Она казалась спокойной и расторопной как обычно. «Я скоро вернусь», – пообещала она.

Остальные подождали несколько минут на кухне, чтобы ей хватило времени выпросить разрешение пересечь мост. Перед переправой немцы тщательно проверят ее документы и, скорее всего, даже обыщут грузовик. Все будет в порядке: просто местная акушерка с неотложным визитом к одной из своих пациенток на другом берегу реки.

Когда пришло время, Франсин крепко обняла Элиан.

– Я никогда не забуду, что ты и твоя семья сделали для меня. Для всех нас, – сказала она, задыхаясь от рыданий.

– Идите, – поторопила Элиан. – Мама будет ждать вас на тропинке за полем с минуты на минуту. Удачи. И Франсин – я знаю, что мы еще увидимся.

Франсин, Даниэль и Амели взяли свои ботинки и босиком вышли на плотину. Гюстав шел впереди, поддерживая Амели, когда она взбиралась на противоположный берег. Там все спешно обулись.

– Оставайтесь за деревьями на краю поля, – прошептал Гюстав. Было видно, как вдалеке по дороге движется пара тусклых фар. На секунду они погасли, а потом загорелись снова. – Это она. Идите же, скорее!

Три фигуры крадучись пошли вдоль полосы акаций, растущих на краю поля, а затем стали осторожно пробираться вдоль живой изгороди, пригибаясь, чтобы их головы не были видны над подстриженными кустами боярышника. Грузовик остановился у ворот и погасил фары, так что единственный свет исходил от звезд в ночном небе. Лизетт вышла из машины, ослабила тент и опустила задний борт кузова. Даниэль запрыгнул внутрь, а потом помог взобраться Франсин с Амели. Быстро и тихо Лизетт снова натянула брезент. Ничего не говоря, она забралась обратно в кабину и тронулась, снова зажигая фары, чтобы пробраться по хорошо ей знакомым проселочным дорогам и объездным путям.

Гюстав вернулся на мельницу, Элиан с Ивом ждали его в дверях темной кухни. Он кивнул им:

– Ну, теперь будем ждать. И молиться.

Аби, 2017

Представить не могу, сколько смелости потребовалось Франсин и другим, чтобы бежать. Наверное, они дошли до собственного перепутья, точно так, как описала это Лизетт. Только для них это была еще и точка, после которой нет пути назад: бежать или быть сосланным в лагеря смерти. Возможная жизнь или несомненная смерть. По сути, выбора и не осталось.

Я знаю, как жизнь в страхе делает тебя пассивным. Она высасывает силы и вытягивает энергию, пока ты не превращаешься в муху, застрявшую в паутине. Чем больше сначала пытаешься вырваться, тем туже затягиваются оплетающие тебя шелковые нити, пока наконец побег не становится невозможным.

Почему я не ушла от Зака? Я часто задавала себе этот вопрос. Я вижу, как и другие об этом думают: на занятиях физиотерапией и на собраниях группы поддержки для переживших катастрофу. Психотерапевты и психологи объясняют мне это в своих холодных медицинских терминах – созависимость, отсутствие уважения к себе, тайное, постыдное убеждение, что я заслуживаю то эмоциональное и физическое насилие, которое обрушивается на меня вместе с вызывающей привыкание смесью из внимания и (своеобразной) любви – ровно в таких количествах, чтобы меня удержать.

Но, может, моя ситуация была проще? Дело в том, что мне больше некуда было идти. У меня не было ни семьи, ни работы, ни друзей. А когда стало настолько плохо, что я должна была бы уйти, я осталась совсем без сил. Страх неизведанного мира за окнами пересилил страх того, что могло случиться в четырех стенах квартиры. Вот почему я не уходила.

Это, а еще, наверное, мельчайшая искорка надежды, которую Заку никогда не удавалось погасить полностью, – надежды на то, что все наладится. Что каким-то образом, если я буду поступать так-то, носить то-то, быть такой, как он хочет, он изменится. Вот что заставляло меня остаться.

Элиан, 1942

Эти два часа были самыми долгими в их жизни. В груди Элиан, как пойманная птица, забилась паника, но вот наконец они услышали хруст камешков под колесами грузовика.

Ив и Элиан вскочили на ноги.

– Стойте! – приказал Гюстав. Они обменялись испуганными взглядами, вдруг поняв, что за матерью могли следить. А, может, ее поймали и за рулем грузовика вовсе не она?

Через несколько минут, которые показались им еще одной вечностью, послышались шаги, а затем отворилась дверь. Лизетт поставила сумки на пол и старательно заперла дверь за собой на засов.

Потом улыбнулась измученной улыбкой. Кивнула им и сказала:

– Местная акушерка в очередной раз помогла успешно разрешиться от бремени.

* * *

Немцы приехали в предзакатный час, когда Элиан загоняла в курятник последнюю непослушную курицу, а Гюстав с Ивом закрывали на ночь мельницу.

Ив из чердачного окна заметил на дороге быстро приближающиеся джип и военный грузовик. Пока он наблюдал, автомобили замедлились и свернули на проселочную дорогу, а потом снова набрали скорость и помчались по направлению к мельнице.

– Папа! Шлюзы! – закричал он и почти скатился с лестницы, спеша добраться до механизма, который закрывал шлюзовые ворота канала рядом с мельничным колесом. Чтобы сдвинуть шестерни против мощного течения воды, им с отцом пришлось объединить усилия, но когда немцы затормозили перед сараем, река вскидывалась над плотиной метущимся потоком.

У Элиан тряслись руки, пока она запирала курятник. Сделав глубокий вдох, она вышла навстречу солдатам, давая отцу с Ивом дополнительные секунды, чтобы закончить начатое. Из джипа вышел генерал в сопровождении обер-лейтенанта Фарбера. Еще с полдюжины солдат выпрыгнули из грузовика, держа ружья наизготове.

– Добрый вечер, мадемуазель Мартен, – поприветствовал обер-лейтенант Фарбер. Он говорил спокойно, но взгляд у него был мрачный. – Месье, – обратился он к Гюставу и Иву, – мадам Мартен дома?

Лизетт появилась в дверях. Она успокаивала Бланш, которую напугал неожиданный сердитый рев реки после открытия шлюзов, а также звуки автомобильных тормозов и хлопающих дверок.

– Мадам Мартен, вы поедете с нами. – Офицер сделал шаг в ее сторону.

– Могу я узнать, в чем дело? – спокойно спросила Лизетт. Элиан едва удалось расслышать ее слова за шумом реки и бешеным стуком собственного сердца.

– А мы надеялись, что вы сможете рассказать нам, мадам. – Его слова звучали почти любезно и непринжденно, но сердитый взгляд генерала позади говорил совсем о другом.

– Элиан, – позвала Лизетт. – Пожалуйста, возьми Бланш и уложи ее спать.

Когда она подходила к джипу, Гюстав выступил вперед.

– Я тоже поеду.

Один из солдат поднял ружье, снял с предохранителя и навел на Гюстава. Лизетт вскрикнула.

– Опустите оружие, сержант. – Голос обер-лейтенанта был по-прежнему спокойным и рассудительным. – Месье Мартен, в настоящий момент это невозможно. Вы и ваш сын останетесь здесь. У нас… – он указал на группу солдат за ним, – есть здесь работа. Для всех будет лучше, если вы не станете препятствовать. Мы принимаем дополнительные меры, чтобы перекрыть возможные пункты переправы вдоль пограничной линии.

Солдаты стали выгружать из кузова мотки колючей проволоки.

– Но здесь невозможно перейти, вы же видите, – запротестовал Ив.

Генерал сердито взглянул на него и рявкнул что-то по-немецки, резко и злобно.

– Несмотря на это, – ответил обер-лейтенант Фарбер, – река здесь будет оцеплена. В конце концов, лишняя осторожность сейчас не помешает.

Гюстав, Ив и Элиан стояли и беспомощно смотрели, как джип устремляется вверх по дороге, увозя с собой Лизетт. Оставшиеся солдаты принялись вколачивать в берег реки столбы и протягивать жуткую на вид шипастую проволоку. Всхлипывания Бланш смешивались со звуками от их ударов и ревом реки.

* * *

В ту первую ночь, когда забрали Лизетт, Элиан, Гюстав и Ив, оставшиеся на мельнице, и думать не могли о сне.

В течение вечера Элиан пыталась успокоить Бланш и убаюкать ее пением, но девочка была напугана и капризничала, встревоженная тем, что забрали ее «маму», и тем, что стук молотков не прекращался и с наступлением темноты.

Наконец солдаты забрались в свой грузовик и он загрохотал вверх по дороге. Элиан осторожно отодвинула светонепроницаемую штору и выглянула наружу. Отец стоял с несчастным видом и осматривал берег реки, его сильные умелые руки бесцельно опустились. В лунном свете колючки на проволоке зловеще мерцали, посылая своим блеском сообщение об угрозе. Оно было понятно и без перевода: попытаешься перейти здесь – и тебя разрежут на кусочки.

* * *

Без Лизетт казалось, будто вырвали само сердце мельничного дома. Сердце же Элиан сжималось и испуганно колотилось при мысли о том, что сейчас может происходить с ее матерью. Где она? Что с ней сделают? Неужели кто-то видел, как она перевозит Франсин, Даниэля и Амели через неоккупированную зону к месту встречи с проводником? Теперь никому нельзя было доверять: соседи доносили на соседей по множеству причин – чтобы получить привилегии, свести старые счеты, защитить членов семьи или спасти собственную шкуру. Но если бы немцы точно знали, что плотину использовали для переправы, они бы арестовали и Гюстава, и, даже наверное, Ива.

Потом Элиан пришла в голову другая мысль, от которой ее затрясло от ужаса. А вдруг Франсин и остальных поймали и они выдали Лизетт гестапо, подумалось ей. Франсин бы точно не предала их, но вот Даниэль? Если бы он думал, что это спасет его жену и будущего ребенка, он бы, конечно, не смог молчать. А если их пытали?..

Это было невыносимо. И все-таки они должны были это вынести.

Стрелки кухонных часов ползли так мучительно медленно, что Элиан хотелось сорвать их со стены. Все, что она могла сделать, это присматривать за Гюставом, Ивом и Бланш, поддерживать их и оставаться сильной (именно этого хотела бы Лизетт). Эта мысль и внезапно представшее перед ее внутренним взором лицо матери – спокойное, доброе, улыбающееся – заставили Элиан взять себя в руки. Они должны были держаться ради Лизетт и сохранять отчаянную надежду, что скоро она к ним вернется.

* * *

Лизетт держали в штабе гестапо в Кастийоне три долгих ночи и три долгих дня. А потом свершилось чудо, о котором молилась вся семья.

На третий день после того, как Лизетт забрали, Элиан была в шато. Она оставила Бланш с Гюставом в надежде, что присмотр за малышкой отвлечет его и он перестанет сидеть за столом, взявшись за голову, в беспомощности и отчаянии.

Мадам Буан хватило одного взгляда на напряженное лицо и бледные щеки Элиан, чтобы настоять на том, что она сама справится на кухне, и отправить девушку на свежий воздух.

Вдали от давящей, томительной атмосферы мельницы – пусть всего лишь на час или два – Элиан заставила себя сосредоточиться на работе. Поднимая мотыгу, она немного утешилась, подумав о пчелах, которые занимались своими делами как обычно.

Оставаясь в саду, она успокаивалась, чувствовала, что ей дышится чуточку легче, пока она концентрируется на работе: пропалывает, поливает, ухаживает за любовно посаженными травами. Запахи чабреца, розмарина и мяты напоминали ей о целебных смесях Лизетт. И она вдруг поняла, что мать к ним вернется. Ощутила это всем своим существом. Это была уже не надежда – это была полная уверенность.

Она срезала увядшие бутоны роз, цепляющихся за стену у садовых ворот, когда ее напугал шум автомобиля. При виде серой военной формы у нее затряслись руки. Обер-лейтенант Фарбер высунулся из окошка машины и торопливым жестом подозвал ее.

Крепко сжимая в руках садовые ножницы, Элиан направилась ему на встречу. Двигатель джипа продолжал гудеть.

– Идемте со мной, мадемуазель. Не бойтесь. Вашу мать отпустили. Она в Кульяке. Я еду за ней.

Элиан помедлила, потом посмотрела ему в глаза. Она редко смотрела на него прямо, как и на всех остальных солдат. Но сейчас за мрачной военной формой она увидела, что у него открытое искреннее лицо, а глаза, почти такие же синие как у Жака Леметра, глядят с мягким сочувствием. Руки у нее все еще дрожали, но она отложила садовые ножницы и села на пассажирское сиденье. Она ясно сознавала, что именно этот автомобиль три дня назад увез Лизетт, и на мгновение похолодела от страха. Можно ли верить его словам или ее сейчас тоже берут под арест? Но выражение, которое она мельком заметила у него на лице, было таким честным и таким человечным, что она инстинктивно поняла: она ему верит.

Лизетт сидела на бортике фонтана в центре площади. Никто не знал, как она добралась туда из Кастийона. Она просто появилась, прихрамывая и не глядя по сторонам, прошла по площади к воде, плещущейся в каменном бассейне вокруг фонтана. Женщины, стоящие в очереди у пекарни за жалкими пайками хлеба для своих семей, настороженно наблюдали, бросая на нее косые взгляды. Стефани с пустой сумкой для покупок в руках зашептала что-то соседке.

Всегда аккуратная коса Лизетт распустилась, одежда была в беспорядке. Хотя снаружи не было заметно никаких следов физических травм, все в Лизетт казалось сломанным. Она зачерпнула руками немного воды и умыла лицо.

Тут одна из женщин оставила свое место в очереди и направилась к ней. Она села рядом с Лизетт и протянула ей потрепанный носовой платок, а потом взяла ее руки в свои и зашептала слова утешения и ободрения. Когда на площадь въехал джип, женщина поспешно встала. Заметив Элиан, она, казалось, испытала облегчение.

– Посмотри, Лизетт, – уговаривала она. – Твоя дочь приехала за тобой.

Но Лизетт так и сидела, безучастно глядя на воду, искрящуюся в тех местах, где солнечные лучи играли с капельками, каскадом падающими вниз. Элиан обняла ее.

– Мама, – прошептала она. – Я здесь. Возвращайся. Они забрали тебя. Но теперь ты можешь вернуться домой.

Взгляд Лизетт медленно сосредоточился на Элиан, она подняла руку и дотронулась пальцами до щеки дочери. Все еще ничего не говоря, она кивнула, едва заметно, и позволила Элиан помочь ей доковылять до джипа. Они сели рядом на заднем сиденье. Элиан крепко обняла мать одной рукой, как будто это могло снова влить в нее силу и жизнь, но Лизетт вскрикнула и дернулась от боли, и Элиан быстро ослабила объятие.

Обер-лейтенант Фарбер, все это время остававшийся на водительском сиденье, завел мотор и повез их с площади в сторону дома. Когда они проезжали мимо очереди у пекарни, Стефани обернулась им вслед. «К некоторым особое отношение», – заметила она достаточно громко, чтобы все услышали. Большинство женщин не обратили на нее внимания, но одна или две неодобрительно поджали губы и закивали.

Когда обер-лейтенант высадил их у мельницы, Гюстав, услышав звуки мотора, подошел к двери. Нежно и мягко он обхватил Лизетт и долго не отпускал, стоя у проволоки, одевшей речной берег в шипы. Элиан увела Бланш в дом и принялась нагревать воду, чтобы набрать ванну для матери.

Только вымывшись и переодевшись в чистые вещи, которые вынула для нее Элиан, Лизетт начала душой возвращаться к ним. Она взяла Бланш на колени; Гюстав поцеловал ее влажные волосы, а потом стал мягко расчесывать спутавшиеся места. Бланш обхватила своими маленькими ручками ее лицо и поцеловала в щеку. Когда Лизетт обняла девочку, а любовь родных начала пропитывать все ее существо, ее глаза стали оживать, а на лице вновь появилась краска.

– Хочешь поговорить о том, что было? – спросил Гюстав позже вечером, когда Бланш уложили в постель, а Ив ушел закрывать мельницу на ночь. Элиан, убиравшая со стола ужин, к которому мать едва притронулась, застыла на месте.

На миг замявшись, Лизетт зарыдала, это были беззвучные слезы отчаяния. Когда она заговорила, ее голос был тихим, надламывающимся на некоторых словах:

– В соседней комнате избивали мальчика. Я слышала его крики. Я все время думала – это мог бы быть Ив. Я хотела, чтобы эти звуки прекратились. Но когда они прекратились, тишина оказалась еще ужаснее.

У Элиан по лицу текли слезы, пока она смотрела на мать. Она не желала двигаться, боясь, что Лизетт снова замолчит.

– А с тобой? – прошептал Гюстав. – Что они делали с тобой?

Она покачала головой, а затем взглянула на него, выражение у нее было решительно-непокорное.

– Ничего, Гюстав. Потому что я не позволила им. Что бы они ни делали, это не могло задеть меня. Понимаешь, я решила, что я не там в этой серой комнате. А здесь, на мельнице, с тобой.

После этого зарыдал и Гюстав, а Лизетт обнимала и укачивала его, успокаивая, как ребенка. Когда слез больше не осталось, она улыбнулась им обоим.

– Но знаете что? Они спаслись. Франсин, Амели и Даниэль. И другие тоже. Это было ясно по вопросам гестапо. В конце концов им пришлось принять мою версию. Ведь грузовик обыскивали и по пути туда, и по пути обратно. И он был пустой. Потом они отправили полицию поговорить с мадам Деклан. Она подтвердила, что я навещала ее в воскресенье вечером, и показала лекарства, которые я ей оставила. Им пришлось меня отпустить.

Закрыв на ночь мельницу, Ив вернулся. Когда Лизетт обернулась к нему, ее глаза вдруг засияли так же ярко, как прежде. Женщина, которую они так горячо любили, снова была с ними!

– Они спаслись, Ив! Они все спаслись.

Аби, 2017

Кажется, это называется диссоциацией, когда ты мысленно переносишься в другое место, чтобы вынести невыносимое. Именно это Лизетт удалось сделать в течение тех трех дней и ночей невыразимого ужаса, когда ее допрашивали гестаповцы. Сара сказала, у Лизетт получилось отстраниться от того, что с ней делали, представить, что она в другом месте, вырваться за пределы серых стен и перенестись к любящей атмосфере на мельнице. Вот это сила характера. «Устойчивость» – еще одно слово, которое часто используют психотерапевты. Вам нужно повышать психологическую устойчивость, говорят они. Вот только одним это дается проще, чем другим. Думаю, Лизетт – хороший пример.

Я тоже так иногда делала, отстранялась от собственного тела. В постели, с Заком. Сначала наши занятия любовью представляли собой пьянящую смесь из нежности и пылкости. Но потом они изменились: стали чем-то злым, гнетущим, совсем без любви. В такие моменты мой разум покидал тело и я представляла себя где-то в другом месте – где угодно, но не там, с ним.

Я ощущала его потребность подавлять, властвовать, контролировать. Он проявлял любовь и заботу, а потом отбирал их, пока я не стала растерянной и напуганной. Я все время была настороже, не могла расслабиться ни на секунду, ждала следующей гневной вспышки или едкого замечания, или взгляда в мою сторону, от которого я застывала на месте, зная, что любое следующее слово или действие вызовет его гнев.

Когда я начала учиться в Открытом университете, я перестала так сильно ощущать свое заточение. Мне было куда пойти, пусть даже по большей части все еще только мысленно. Я получала диплом по английскому языку и литературе, так что, хотя я выбиралась из квартиры все реже и реже, заказывая книги и обучаясь онлайн, писатели вроде Чарльза Диккенса, Джейн Остин и Джорджа Элиота помогали мне сбежать в другие миры. Я получала хорошие оценки за сочинения и мало-помалу начала верить, что в конце, возможно, смогу получить хороший диплом.

Иногда нужно было посещать семинары. Я могла бы делать это онлайн, но для меня они были возможностью сбежать на вечер-другой, и я сказала Заку, что посещение обязательно. Еще одна ложь. Еще один крохотный акт сопротивления. К тому времени выходить из квартиры одной было для меня пугающим испытанием, но я знала, что должна стараться. Но после, когда остальные из группы (все они казались дружелюбными) предлагали пойти выпить кофе, я находила какую-нибудь отговорку и спешила домой. Я знала, что Зак смотрит на часы и проверяет мое местоположение на своем телефоне. Любое необъясненное промедление не сулило бы мне ничего хорошего.

И все-таки мне удалось разорвать одну или две шелковые нити, которыми он меня оплел. Я чувствовала, что внутри меня вновь разгорается огонек моего собственного «я», словно маленький теплый язычок пламени.

Элиан, 1942

Встав в следующую субботу пораньше, Элиан составила банки меда в корзины, чтобы Гюстав с Ивом отнесли их в грузовик и отвезли на рынок. Без Франсин управляться с продажей было совсем не так просто. Но Элиан знала, что должна разбираться с этим как можно честнее, поскольку сейчас все особенно страдали от карточной системы.

В Кульяке была река и окружающие ее леса – подходящий источник рыбы и дичи, чтобы дополнить жалкие пайки, за которыми люди часами стояли в очередях перед лавкой мясника и пекарней. К тому же у большинства в округе были хотя бы маленькие участки, где они выращивали что могли. Но Элиан знала, что в более крупных городах живется тяжелее. Даже в Кульяке немцы предъявляли ко всем строгие требования: треть урожая по-прежнему нужно было свозить на их склад; накопление запасов считалось проступком, дающим право на арест. А на днях перед мэрией появилось объявление, провозглашающее, что любого, у кого будет обнаружена тайно выращенная свинья, ждут тюремное заключение и конфискация животного.

Так что свинарник на мельнице теперь пустовал. Но Мартены припрятали в туннеле за дверью, все еще замаскированной с помощью пустого корыта и небрежной груды железных листов, пару вяленых окороков, обмотанных муслином, а также стеклянные банки с паштетами, рийетами[34] и граттонами[35]. Они доставали их иногда и ели по чуть-чуть, а Лизетт изредка делилась ими со своими пациентками, не получавшими достаточного питания.

На одной из утренних прогулок за лесными грибами, просунувшими свои головки сквозь ковер влажных листьев, Элиан наткнулась на своеобразный загон, укрытый ветками, где две пухлые черные свиньи сопели и довольно ворчали что-то себе под нос в поисках желудей. Она улыбнулась, а потом аккуратно замела за собой следы. У кого-то в этом году на Рождество будет жаркое из свинины.

Помогая ставить корзинки в грузовик, Элиан с удивлением заметила, как среди деревьев на другом берегу реки появляется группа немецких солдат. Ей пришлось вглядываться сквозь переплетение колючей проволоки, чтобы разобрать, чем они заняты.

Один из содат весело помахал ей. Должно быть, узнал mädchen[36] из шато по ярко-красному платку, который та по-крестьянски носила на голове, чтобы ее красивые светлые волосы не лезли в глаза. Потом они сняли куртки и принялись работать топорами и пилами. Элиан ахнула.

– Что они делают, папа?

– Им приказано срубить там деревья. Они все еще подозревают, что люди каким-то образом могут переправиться, несмотря на их окаянную проволоку, которая портит мою реку. Жак сказал, они теперь очищают тот берег и поставят там патрули.

Элиан стало любопытно, откуда Жак знает такие вещи, но она понимала, что лучше не спрашивать.

Она взяла в руки банку акациевого меда, который так аккуратно наливала. Он был светлым и прозрачным, как шампанское. На другом берегу с треском упало дерево, листья, сорванные с ветвей, разлетелись во все стороны. Ставя банку обратно в корзину, Элиан вздохнула. Больше там не зацветут акации. Конечно, пчелы сумеют найти другие источники нектара среди диких цветов и яблонь. Но даже им, как и остальным в округе, придется подстраиваться, чтобы свести концы с концами.

* * *

Торговля на рынке в тот день шла медленно. Мало кто мог позволить себе такую роскошь, как мед, хотя сахара теперь почти не было. Многие торговцы перестали приходить на рынок: у них не оставалось продуктов на продажу, когда так много нужно было сдавать на склад немцам, а продовольствия по карточкам было так мало. Большинству едва удавалось прокормить себя и свои семьи. На одном или двух прилавках высились аккуратные пирамиды топинамбура, картофеля, кабачков и летней репы, но по сравнению с теми, что были раньше, они казались блеклыми и неаппетитными. К тому же, всем надоело день за днем есть одно и то же.

Иногда люди все еще тайно обменивались друг с другом. Так, некоторые подходили к прилавку Элиан и ждали, пока в очереди никого не останется, а затем украдкой протягивали под клетчатой скатертью несколько яиц или пару кроличьих шкур в обмен на баночку меда. Но чаще люди давали пару монет, чтобы купить одну из банок побольше, с воском. Полировка мебели сейчас, конечно, никого не заботила, но лампового масла тоже не хватало, а воск годился для изготовления свечей. Их зажигали во время все более частых отключений электричества.

В середине дня у прилавка появились два мальчика, одному из которых на вид было десять, другому двенадцать. Их одежда, из которой они давно выросли, была вся в заплатах, а кости на худых запястьях, торчащих из-под потрепаных рукавов, туго обтянуты кожей. Старший вытащил из-под куртки влажный газетный сверток.

– Вы дадите нам банку меда в обмен на этих прекрасных окуней? – спросил мальчик. Он развернул бумагу и показал двух маленьких рыбок, в которых, как знала Элиан, будут одни кости.

– Мы их сегодня утром поймали, – добавил младший. – Нам удалось сделать все тайно. У мамы день рождения. Мы хотим сделать ей подарок.

Элиан с улыбкой протянула им одну из драгоценных банок, а потом завернула рыбу обратно.

– Это тоже отнесите своей маме. Будет угощение к праздничному обеду. И поздравьте ее от меня.

– Спасибо, медовая тетя, – заулыбались братья. Старший снова спрятал сверток под курткой, и они побежали домой. Младший аккуратно держал банку меда перед собой, словно это была шкатулка, полная драгоценных камней.

Когда разошлись последние банки, Элиан начала собираться, складывая плоды дружеского обмена в корзинку и накрывая их аккуратно сложенной клетчатой скатертью.

– Доброе утро, мадемуазель Мартен, – голос обер-лейтенанта Фарбера напугал ее, но она быстро взяла себя в руки.

– Доброе утро, месье.

– Вижу, сегодня я уже опоздал за банкой вашего чудесного меда.

Она кивнула:

– Боюсь, что да. И варенья я вам тоже не могу предложить, ведь теперь не хватает сахара, чтобы его сварить. Но вы же знаете, вам нет необходимости покупать здесь мой мед. Я обязана предоставлять его вам и вашим сослуживцам каждое утро на завтрак в Шато Бельвю.

– Пусть так, но мне нравится поддерживать местную торговлю, – ответил он. Повисла краткая пауза, после которой он вежливо спросил: – Как ваша мать?

– Ей лучше, благодарю. Она уже достаточно оправилась, чтобы вернуться к работе.

– Это хорошо, – сказал он, а потом, не меняя выражения лица, добавил: – Вам, должно быть, очень не хватает вашей подруги. Той, что помогала вам с продажей.

Голос у него был мягкий, но, подняв глаза, Элиан увидела, что он пристально на нее смотрит. Она коротко кивнула:

– Конечно. Без нее у меня вдвое больше работы. Так что прошу меня извинить, месье, мне нужно идти.

– Конечно, мадемуазель, – улыбнулся он, – не стану задерживать вас, раз вы так заняты. Хорошего дня.

– Бон журнэ, месье.

После этого разговора руки у нее дрожали. Почему он упомянул отсутствие Франсин сразу после вопроса о Лизетт? Обычно Элиан хорошо разбиралась в людях, но обер-лейтенанта Фарбера она понять не могла. Он был врагом, но в то же время казалось, что он хочет быть другом. Он говорил искренне? Или это просто была попытка обмануть ее и заставить что-нибудь выдать?

Как много он знал? Что видел? Глядя, как он поднимается по ступенькам мэрии, она бессознательно подняла руку, чтобы погладить шелковый платок, который сегодня повязала вокруг шеи.

И только тогда она заметила, что с другой стороны площади за ней наблюдает человек. Молодой мужчина размером с медведя, с темными растрепанными волосами.

Сердце у нее екнуло, а глаза наполнились слезами радости.

– Матье! – вскрикнула она и бросилась навстречу ему, тоже шагающему вперед, чтобы крепко ее обнять.

* * *

Они сидели в Кафе-де-ла-Пэ, ожидая, пока приедет Гюстав, и крепко держась за руки. На столе рядом с ними остывали чашки горького суррогатного кофе. Элиан столько всего нужно было спросить, и столько всего рассказать!

Но еще было много всего, о чем она не могла рассказать, напомнила она себе. Она не могла сказать, что Бланш на самом деле не дочка кузена Гюстава. Не могла рассказать, как однажды ночью Жак Леметр пересек плотину и что он не просто помощник пекаря. Не могла рассказать, как Ив предупредил некоторых их еврейских соседей о неминуемой депортации, давая им время сбежать. Не могла рассказать, что сделала Лизетт и куда делась Франсин. Не могла Элиан рассказать и о своих прогулках вокруг садовых стен в шато. От всех этих секретов ей почему-то казалось, что они по-прежнему далеко друг от друга, несмотря на то, что сейчас он был здесь, рядом с ней.

– Не могу поверить, что ты действительно здесь! – Она поглаживала мозолистую ладонь Матье и более мягкую кожу на тыльной стороне руки, загоревшей от постоянной работы на улице. После всего, что было, эта рука одновременно казалась знакомой и чужой. – Как у тебя получилось? Как ты сюда попал?

– Перешел через мост, конечно, – рассмеялся он. – Все официально. Вот, мои документы в порядке, – он вынул из нагрудного кармана легкой куртки разрешение на проезд. – Я направляюсь в Бордо на неделю. Пройти обучение для новой работы. Мне удалось получить место на железной дороге в Service de Surveillance des Voies[37].

Элиан озадаченно посмотрела на него:

– Служба наблюдения за железными дорогами? Что это значит?

Отвечая, он отвел взгляд:

– Я буду частью патрульной группы, которая следит, чтобы на линии между Бривом и Лиможем не было подрывных действий.

– Подрывных действий? Что ты имеешь в виду?

– В последнее время выросла активность Сопротивления. Эта линия – часть стратегической железнодорожной ветки между Парижем и Тулузой. Моей задачей будет обеспечить, чтобы поезда могли и дальше ездить без проблем. Обучение будет в Бордо, но мне удалось убедить нынешние власти, что это лучший маршрут, чтобы туда добраться. Я смогу провести с тобой эти выходные и следующие, но потом должен буду вернуться в Тюль. Я пытался послать тебе открытку, чтобы предупредить, но она вернулась со штампом «Inadmis»[38], потому что я указал причину своего приезда, а это, оказывается, запрещено между оккупированной и неоккупированной зонами. Ну, в общем, я здесь! Двое выходных с тобой, спустя столько лет: это похоже на чудо!

В этот момент появились Гюстав и Ив на грузовике, приехавшие за Элиан. Они были удивлены и обрадованы, увидев Матье, так что за встречей последовало много объятий и похлопываний по спине.

– Идемте, – сказал Гюстав, когда Матье кратко объяснил, как он добрался. – Мы не должны терять ни минуты, пока ты здесь. Поехали на мельницу. Лизетт так рада будет тебя видеть. Расскажи-ка, как твой отец? И Люк?

Они погрузили корзинки и поспешно забрались в грузовик, направляясь домой.

* * *

Тем вечером Элиан и Матье сидели у ивы точно так же, как раньше. Вот только из-за колючей проволоки теперь невозможно было сидеть на берегу под покровом ветвей, так что они расстелили кусок брезента, взятого из сарая, и уселись выше на берегу, подставляя лица теплому летнему вечеру.

Матье присвистнул, впервые увидев перемены, произведенные немцами на мельнице: хотя безжалостный клубок шипастой проволоки частично закрывал вид на том берегу, исковерканные остатки деревьев все же виднелись за еще одной проволочной стеной. Ее солдаты установили утром, закончив убирать акации.

– Когда срубили деревья? – спросил он.

– Сегодня. И проволоку там добавили тоже сегодня. Усиливают меры безопасности.

Он кивнул, потом обернулся к Элиан:

– Я пытался прийти и повидать тебя раньше. Как-то ночью в прошлом году мне удалось найти попутку и доехать до самого Сент-Фуа. Остаток пути я прошел пешком, прячась от патрулей на том берегу, у меня тогда не было разрешения на проезд. Я знал, если меня поймают, это сразу тюремный приговор или депортация в рабочий лагерь. Но я должен был рискнуть, попытаться увидеть тебя. Я добрался досюда, но на том берегу понял, что кто-то закрыл шлюзы и плотину не пересечь. Я попробовал, но пришлось развернуться.

Элиан наклонилась ближе и поцеловала его в щеку.

– О, Матье. Я все равно всегда знала, что ты где-то там. Даже когда открытки не приходили, а мои возвращались обратно ко мне. Это не имело значения. Я знала.

– Эти треклятые открытки. Ставь галочки и пытайся уместить в тринадцать строчек все, что на сердце, зная, что их прочитают, а может, вернут обратно или уничтожат. Ужасно, что эта война не дает нам свободно говорить. Они отобрали у нас нашу страну и даже отобрали наши голоса.

– Но есть вещи, которые они не могут забрать, – ответила она мягко. – Нашу реку, например. Они могут заключить ее в клетку из проволоки и срубить деревья, но ты только посмотри, – Элиан указала раскрытой ладонью на воду, которая в вечернем свете превратилась в золото. Несколько мгновений они наблюдали за танцем сапфирово-синих стрекоз. – А еще они не могут отобрать наши надежды и мечты – сколько бы правил и предписаний они ни вводили, сколько бы ни морили нас голодом.

Он поцеловал ее в ответ, и они сидели, держась за руки и глядя, как мимо проплывает река, несущая их мечты в будущее. Потом Матье сказал:

– Я столкнулся с одним другом в Сент-Фуа, он раньше дегустировал вина в Шато-де-ла-Шапель. Он говорит, у Кортини все в порядке. Но еще он рассказал слухи о деятельности Сопротивления здесь, в оккупированной зоне. Он думает, есть тайная сеть, которая передает сообщения «Свободной Франции»[39] генерала де Голля, поддерживая союзников. Говорят, людей тайком как-то переправляли через границу и неоккупированную территорию в безопасные места. Ты слышала здесь о чем-нибудь таком?

Элиан покачала головой и пожала плечами, все еще не сводя глаз с реки.

– В Кульяке все так же тихо. Мы все просто пытаемся прокормиться, на другое времени особо не остается.

Она невольно вспомнила графа, сидящего в часовне Шато. Тогда ей показалось, что она слышала голоса, но он был один… Сейчас она поняла, что ее прогулки передавали сообщения из Лондона бойцам Сопротивления в холмах над Кульяком, направляя их передвижения, помогая им планировать действия. А еще она поняла, что это очередной секрет, который ей придется скрывать от Матье. Даже держа его за руку, она чувствовала, как между ними еще глубже забивается клин этих секретов, отдаляя их друг от друга.

Раздавшийся в тихом вечернем воздухе звук далекого поезда дал ей желанную возможность сменить тему.

– Расскажи мне побольше об этой твоей работе, – попросила она.

– Ну, это новая должность. Железные дороги нанимают больше людей, потому что нужно держать линии открытыми. Сопротивление устраивает все больше и больше актов саботажа, так что моя работа – патрулировать линии и либо пытаться предотвратить эти акты, либо чинить рельсы после них, чтобы поезда могли пройти. Я уже давно пытался найти способ видеться с тобой и по-прежнему помогать отцу. Его в последнее время очень мучает спина – иногда он стоять не может от боли, а Люк один не управится с фермой. Поэтому я должен быть там с ними – ты же понимаешь?

– Конечно, я понимаю… – кивнула Элиан. Она помедлила, прежде чем продолжать. – Но, Матье, поезда на этих дорогах… Что они возят?

Он опустил глаза и сорвал травинку, а потом аккуратно разрезал ее ногтем большого пальца.

– Они перевозят жизненно необходимые грузы в Париж и обратно.

Она мягко взяла его руку:

– А еще они перевозят оружие и боеприпасы, которыми немцы убивают наших людей. А иногда и самих людей. Ты должен был собственными глазами видеть вагоны для скота, увозящие наших земляков. Эти люди не возвращаются назад, Матье.

– Их отвозят в рабочие лагеря.

Она грустно покачала головой:

– Женщин и детей, целые семьи… Их везут в тюремные лагеря, где условия такие жестокие, что они могут не выжить.

– Откуда ты знаешь? Это всего лишь слухи.

Она твердо встретила просительный взгляд его карих глаз. А потом повторила:

– Эти люди не возвращаются назад, Матье.

Он покраснел – от чувства вины или от злости, трудно было сказать, – и лицо его стало обиженным.

– Я пошел на эту работу, чтобы видеться с тобой, Элиан. Два года прошло. Я ненавижу быть вдали от тебя. Это всего лишь средство, которое позволяет мне легче передвигаться. Я теперь работаю на двух работах, днем на ферме, а ночью на железной дороге. И я делаю это ради нас, равно как и для того, чтобы прокормить свою семью. Нам очень тяжело сводить концы с концами, когда так много забирают для военных нужд.

Она снова взглянула на реку, но свет переменился и вода снова стала тускло-коричневой. Стрекозы улетели, и, заключенная в клетку из металлических шипов, река вдруг показалась безжизненной.

– Я знаю, Матье. Я понимаю.

– Нам всем сейчас приходится чем-то поступаться. Это не значит, что я за немцев. Я должен делать это ради тебя, и отца, и Люка.

Элиан пробрала легкая дрожь, несмотря на то, что летний воздух был горячий и тяжелый. Она сказала, что пора возвращаться, и улыбнулась ему. Но складывая брезент, на котором они сидели, и относя его обратно в сарай, оба они не могли посмотреть друг другу в глаза. А на следующий день, прощаясь на станции, где он должен был сесть на поезд в Бордо, Матье обнимал ее так крепко, будто не в силах будет отпустить никогда. Она поцеловала его и сказала с улыбкой:

– Удачи на учебе. Увидимся в следующие выходные.

Он просто кивнул, будучи не в силах что-либо сказать, а потом развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь.

Аби, 2017

Собирается гроза, такая же, как привела меня сюда. Чувствуется ее приближение: жара удушающая, а ночное небо такое черное, словно ты в пещере. Плотные, угрожающие грозовые облака погасили звезды. Я лежу с открытыми ставнями в надежде, что ночь принесет в комнату на чердаке немного прохлады. Но на меня со всех сторон давит горячий воздух, делая сон невозможным.

Вдруг комнату резко освещает вспышка молнии, а через пару мгновений в темном небе раздаются зловещие раскаты грома. Я отодвигаю москитную сетку и подхожу к окну. Еще одна вспышка выжигает образ реки и деревьев за ней на моей сетчатке, словно кадр на пленке. Я высовываюсь, чтобы взяться за края ставней и закрыть их – ругая сломанную задвижку, которая отказывается плотно входить на место. Я хватаю свою рубашку и связываю две части задвижки, не давая новому раскату грома сотрясти воздух, подобно взрывной волне.

Я забираюсь обратно в постель. Под двойной защитой ставней и сетки я чувствую себя в безопасности, зная, что здесь гроза до меня не доберется. Элиан и Мирей, должно быть, много раз лежали так в детстве, прислушиваясь к грозам, наблюдая за вспышками молнии и слушая, как дождь стучит по крыше мельничного дома, зная, что пустые угрозы небес их не тронут.

Для Элиан война, наверное, была похожа на эту грозу. Сначала она была чем-то далеким, тучей, которая собирается на горизонте, но не может ей навредить. Но потом, когда она охватила их и разбушевалась, Элиан решила спуститься с безопасного чердака и встретить ее лицом к лицу, стараясь помочь тем другим, кого она тоже застигла врасплох.

Я ощущаю ее присутствие здесь сегодня, оберегающее меня от бед.

Постепенно промежутки между вспышками молний и ударами грома становятся длиннее, гроза удаляется. Дождь мягко стучит по крыше. Пока я медленно дрейфую между бодрствованием и сном, мне видится Элиан.

– Выбор за тобой, Аби, – говорит она мне. – Мир здесь, ждет, когда ты будешь готова. Ты сильнее, чем думаешь.

Уходя, она улыбается, а в воздухе после нее остается легкий аромат пчелиного воска и лаванды.

Элиан, 1942

В течение той недели, когда Матье проходил обучение для работы в Службе наблюдения за железными дорогами, Элиан было сложно сосредоточиться на своих обязанностях в шато. Стояло начало августа, и горячий влажный воздух словно высасывал энергию из ее рук и ног. Когда она поливала в саду свои травы, ей казалось, что она движется сквозь густой суп. Даже пчелы как будто летали медленнее обычного, опьяненные щедрым летним нектаром, которым они заполняли верхние рамки ульев. Элиан собирала мед так часто, как могла, но она понимала, что всего через несколько недель, когда лето сменится осенью, заветный источник истощится. А ей придется быть особенно осторожной, чтобы оставить пчелам достаточно запасов на зиму, ведь теперь не было сахара, которым можно заменить мед, если его начнет не хватать.

Но не только жара лишала ее сил. Ее мучило воспоминание о разговоре с Матье в прошлые выходные. Он был прав: он просто устроился на работу, которая поможет его семье сводить концы с концами, а также даст ему дополнительную возможность пересекать границу с неоккупированной зоной, чтобы им иногда видеться. Тогда почему это ее так расстраивало? Мысль о тех поездах, увозящих людей в лагеря, приводила ее в ужас. И вдобавок казалось, что они вдруг очутились по разные стороны невидимой черты. Теперь их разделяла не только официальная граница между зонами: они работали друг против друга, война тянула их в разные стороны.

И все то, что она не могла ему рассказать, стояло между ними так же решительно неодолимо, как стена из колючей проволоки.

* * *

Матье появился на рыночной площади в разгар утра. Он подошел к прилавку Элиан и крепко сжал ее в объятиях. Она поцеловала его, а потом на мгновение спрятала лицо у него на груди, вдыхая запах его куртки. Обычно она пахла свежим воздухом и сеном с фермы, но за неделю в Бордо она пропиталась незнакомыми запахами железной дороги: чада, и табачного дыма, и машинного масла – это были запахи чужака.

– Я пойду посижу в кафе, – сказал он, когда к ней подошел следующий покупатель. Он направился через площадь к Кафе-де-ла-При, а там поставил свою дорожную сумку на мостовую и сел за один из круглых столиков.

Он наблюдал, как Элиан улыбается и болтает, обслуживая небольшую очередь, но его мечтательное состояние вскоре прервали.

– Вот это да, здравствуй, Матье! Как приятно увидеть здесь тебя после стольких лет.

– Стефани. Здравствуй. Я тоже рад тебя видеть. – Он поднялся, чтобы расцеловать ее в обе щеки.

Не дожидаясь приглашения, Стефани уселась за его столик.

– Так расскажи мне, – она положила ладонь ему на руку, а глаза у нее при этом были широко раскрытые и наивные, – что привело тебя обратно в Кульяк? О, у меня к тебе столько вопросов; ты должен рассказать мне все свои новости. Здесь теперь так скучно, приходится экономить и собирать все, что растет, лишь бы прокормиться, и ты не представляешь, сколько часов я каждую неделю провожу, стоя в очередях. Вам в Тюле, наверное, проще. У вас там нет немецких солдат, которые каждую секунду стоят над душой.

– Зато у нас есть полиция и штатские наблюдатели, которые следят за исполнением законов вишистского правительства[40], – ответил он мягко, когда ему удалось вставить слово. – Подозреваю, это почти то же самое.

– Посмотри, как я похудела, – продолжила она, не обращая внимания на его слова. – Я, наверное, выгляжу ужасно? – Она пригладила свои длинные черные волосы и жеманно улыбнулась, ожидая комплимента.

Матье взглянул на тоненькую фигурку Элиан за прилавком. Лямки ее передника были туго завязаны вокруг талии, чтобы удержать ставшую слишком свободной блузку, а в кожаном ремне, к которому крепился кошелек, появилось несколько новых дырок.

– Думаю, все мы сильно изменились за последние два года, – заметил он.

Проследив за его взглядом, Стефани капризно шлепнула его по его руке, пытаясь вновь привлечь внимание к себе. – И только посмотри, до чего износилось мое платье. Но уж приходится обходиться тем, что есть. – Она снова напрашивалась на похвалу.

– Ты выглядишь очень хорошо, как и всегда, Стефани, – ответил он вежливо.

Она улыбнулась, хлопая ресницами, а затем спросила:

– Что же ты не закажешь мне кофе, Матье?

Когда им принесли горькое варево в маленьких толстых чашках, Стефани наблюдала, как Жак Леметр вышел из пекарни на свой утренний перерыв и подошел к фонтану поболтать с Ивом Мартеном, который только что подъехал на велосипеде.

– Кто он? – спросил Матье. – Я его не узнаю.

Стефани повернулась к нему, изображая удивление.

– Жак? Он помощник пекаря. Он здесь уже давно. Как видишь, он большой друг Мартенов. Разве они тебе о нем не рассказывали? Он часто проводит время с Ивом. И с Элиан тоже, – не удержалась она.

– Они его не упоминали, – пожал плечами Матье. – Но у нас практически и не было времени на разговоры.

– Так расскажи мне, чем ты теперь так занят? – Стефани полностью сосредоточилась на нем и наклонилась ближе, слушая его рассказ об обучении для работы на железной дороге.

– О, Матье, так утешительно знать, что ты заботишься о нашей безопасности. Не то чтобы я сейчас ездила на поездах. Да и вообще куда-либо, если уж на то пошло. В Бордо, наверное, чудесно?

Он снова пожал плечами.

– Ну, если тебе такое нравится. Большой город. Слишком людно на мой вкус.

Все больше раздражаясь из-за того, что он не поддается на ее попытки пофлиртовать, Стефани снова откинулась на спинку стула, осматривая рыночную площадь. Как раз в этот момент из мэрии вышел обер-лейтенант Фарбер. Она легонько толкнула Матье локтем.

– Вон еще один из ее новых друзей. Ручаюсь, о нем Элиан тоже не упоминала. – Злобный огонек сверкнул в ее глазах, но Матье не заметил этого, потому что смотрел, как немец подходит к прилавку Элиан.

Офицер сказал ей что-то, и Матье увидел, как она улыбнулась и кивнула. Потом протянула руку в корзинку под столом и поставила перед ним банку меда. Он отсчитал денег и протянул ей, а она положила их в кошелек. Но он, похоже, не спешил уходить. У прилавка не было других покупателей, так что он еще немного постоял и поболтал с Элиан. Матье увидел, что она снова улыбнулась и поправила яркий платок, повязанный вокруг шеи.

Наконец офицер взял банку меда и неторопливой походкой направился обратно к мэрии, остановившись сказать что-то одному из караульных на ступеньках, прежде чем исчезнуть внутри.

– Приятно, должно быть, иметь влиятельных друзей, – заметила Стефани с напускным безразличием. – Конечно, у нее есть преимущество, ведь она каждый день водит компанию с немцами в Шато Бельвю. Очень удобно с такими поблажками – Мартены, похоже, питаются гораздо лучше всех остальных. Они вечно этим хвастают и раздают нам бедненьким подачки. И пока все обязаны сдавать свой урожай, мадемуазель Элиан разрешено оставлять мед себе и продавать его. Еще я слышала, что она выпрашивает дополнительные талоны на бензин, чтобы отец забирал ее и возил на этом своем грузовике.

Матье допил горький кофейный осадок и с шумом поставил чашку на блюдце.

– Не думаю, что это так, Стефани.

Но она видела, что ее слова не оставили его равнодушным, и злорадный огонек вновь заблестел в ее глазах. Она вздохнула, будто бы от грусти.

– Ох, Матье… – Она снова мягко положила ладонь ему на руку. – Неприятно мне быть тем, от кого ты узнаешь… Я знаю, как близки вы были с Элиан до твоего отъезда. Но я чувствую, что обязана рассказать тебе правду.

– Правду? О чем ты? – Теперь она явно полностью завладела его вниманием.

– Посмотри, – она кивнула в сторону Жака Леметра, подходившего к прилавку Элиан. – Посмотри, как она со всеми флиртует. Помощник пекаря, тот немецкий офицер – не долго она ждала после того, как ты уехал, скажу я тебе.

Матье покраснел от гнева:

– Неправда! Это совсем не похоже на Элиан.

– Боюсь, теперь правда, Матье. Конечно, нужно стараться не судить слишком строго – война ужасно меняет людей. Видишь платок на ней?

Матье кивнул. Он вспомнил, что в прошлые выходные она тоже его носила.

– Ну так вот, говорят, ей его подарил ее немецкий любовник. Откуда еще она здесь могла раздобыть такой платок? Она везде им щеголяет.

– Но она сказала, что это подарок от ее сестры, из Парижа, – возразил он.

Стефани рассмеялась, тихо, но презрительно.

– Так и сказала? Единственный подарок, который Мартены получили от Мирей, это ребенок, с которым она явилась. Говорят, Элиан – не единственная сестра, которая спуталась с немцами. Мирей подкинула своего внебрачного ребенка родным, а потом мигом умчалась обратно в Париж. Нам всем показалось странным, что она так быстро захотела туда вернуться, но, конечно, соблазны светской жизни, ужины с немцами в лучших ресторанах, – сложно было устоять, когда она сбагрила ребенка. Они состряпали эту историю о том, что ребенок был кузена Гюстава, чтобы скрыть семейный позор.

Лицо у Матье побледнело и покрылось потом, стало серым, несмотря на загар.

– Я не верю ни одному твоему слову, Стефани, – сказал он. Голос его звучал так, будто ему дурно.

Она пожала узкими плечами.

– Что ж, не верь, Матье. Я знаю, для тебя, должно быть, ужасное потрясение услышать правду. Все, что я могу сделать, это рассказать, что происходит на самом деле, для твоего же блага. Я не могу смотреть, как из тебя делают посмешище. Но мне все равно, веришь ты мне или нет. – Она встала и поправила подол платья, потом пригладила волосы. – Спасибо за кофе, Матье. И удачи с работой. Заходи повидать меня как-нибудь, если будешь в наших краях.

Поглядев на Элиан, чтобы убедиться, что та заметила, с кем Матье, Стефани наклонилась и поцеловала его на прощание. Матье сидел, оглушенный, мысленно прокручивая в голове ее слова. Через несколько минут к нему подошел Ив с велосипедом.

– Привет, Матье! Я сяду с тобой?

– Пожалуйста. Мне сейчас не помешает кто-нибудь в здравом уме.

Ив ухмыльнулся.

– Да, я видел, как Стефани подбивала к тебе клинья. Эта девица никогда не сдается, что есть, то есть!

– С кем это ты разговаривал у фонтана?

– Жак? Он мой хороший приятель. Работает в пекарне, так что мы познакомились, когда я привозил муку.

Матье заметил, что Ив, обычно такой открытый и простодушный, не мог прямо встретить его вопросительный взгляд, говоря это.

– Не то чтобы сейчас нужно много муки доставлять, конечно, – продолжил Ив. – Мы теперь мелем каштаны. А еще кукурузу и овес. Дошло до того, что едим животный корм. Но по ту сторону границы, наверное, то же самое? Тяжелые времена…

И Матье понял, что разговор был полностью переведен с темы Жака. По какой-то причине Ив не хотел говорить об этом своем чудесном новом друге.

Он посмотрел на другую сторону площади, Элиан перехватила его взгляд и помахала. Она поправила шелковый платок, чтобы он лежал прямее, и начала собирать вещи.

Вместо того чтобы пойти помочь ей, как он сделал бы раньше, Матье остался на месте, задумчиво наблюдая за ней и пропуская мимо ушей бессвязную болтовню Ива.

Он был молчалив во время короткой поездки обратно на мельницу и едва притронулся к обеду, который приготовила для них Лизетт из овощей из огородика Элиан. Она сварила насыщенный бульон, который подала с каштановым хлебом, мягким козьим сыром и – в честь визита Матье – несколькими кусочками драгоценного окорока из пещерки за свинарником.

Но для Матье еда по вкусу была как опилки, отравленная сомнениями, которые заронила в его голову Стефани.

Когда они закончили есть, он сказал:

– Идем, Элиан, прогуляемся вдоль реки.

Она взяла его за руку и переплела свои пальцы с его, но он едва ответил. Когда они шли вдоль берега, пробираясь по узкой пыльной тропинке мимо колец из колючей проволоки, она спросила:

– Матье? Что-то не так?

Он остановился и повернулся к ней. Потом протянул руку и дотронулся до роскошного шелкового платка, свободно повязанного вокруг ее шеи.

– Кто тебе его дал? – спросил он практически шепотом.

Она опустила глаза:

– Я говорила тебе – это был подарок от Мирей.

– Элиан, – теперь в его голосе слышалась мольба, – расскажи мне правду. Откуда у тебя этот платок?

Она снова посмотрела ему в глаза:

– Прости, Матье. Я не могу тебе рассказать.

– Ясно, – сказал он тихо. – А Бланш?.. Кто ее настоящие родители?

Она нахмурилась, удивившись смене темы:

– Прости, Матье. Этого я тоже не могу рассказать. Я хочу рассказать тебе правду. Но правда в том, что есть вещи, о которых я не могу говорить.

Он отвернулся к реке, где вода была заперта в клетку из стальной проволоки. Казалось, ему тяжело говорить, и он несколько раз сглотнул, прежде чем сказать:

– О, Элиан. Что война с тобой сделала? – Его голос дрожал от невыносимой боли, казалось, она раздирает его сердце на части.

Элиан потянулась к нему, чтобы обнять, но он отстранился.

– Матье, – попросила она, – пожалуйста, посмотри на меня.

С усилием он снова посмотрел ей в лицо. Он плотно закусил губу, глаза у него покраснели от сдерживаемых слез.

– Эта война сделала со мной то же, что и с тобой, – ответила она. Ее голос был спокойным и твердым, тогда как голос Матье переполняли эмоции. – Мне пришлось делать выбор и принимать решения, также как и тебе. Все мы просто пытаемся выжить.

– Но Элиан, война не может длиться вечно. Что будет потом? Когда она закончится, каждому из нас придется жить с тем, что он сделал.

– Да, Матье. Нам придется жить с тем, что мы сделали. И каждому из нас придется жить еще и с тем, что он не сделал.

Они постояли молча, а потом развернулись и зашагали обратно к мельнице, каждый был погружен в собственные мысли.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Элиан, когда они подошли к концу дороги, ведущей на мельницу.

Он пожал плечами:

– Меня уже долго не было. Если отправлюсь сейчас, успею на поезд из Сент-Фуа, на котором доберусь домой к вечеру.

По щеке Элиан скатилась слеза. Упав на платок, она оставила на алом шелке пятно густого кровавого цвета.

– Матье, – сказала она сквозь слезы, – мне жаль.

Он кивнул, на миг снова не в силах говорить.

– Помнишь, что я сказал в прошлые выходные? Что они отобрали наши голоса, а не только нашу страну.

Она посмотрела ему в глаза:

– Но это молчание не будет длиться вечно. В конце концов настанет день, когда правду можно будет рассказать.

Он покачал головой:

– Правда вдруг стала такой сложной. Прости, Элиан, но лучше мне забрать мои вещи и уйти.

Она дошла с ним до моста. Видела, как он показывает документы солдатам и ему разрешают пройти. Когда он зашагал прочь, не в силах обернуться и посмотреть на нее, разделяющую их линию, казалось, стало совершенно невозможно пересечь.

Часть 3

Элиан, 1943

В ноябре 1942 немецкие войска взяли под контроль всю Францию, введя свои силы на прежде незанятую территорию. Но в Кульяке снятие разделительной линии мало что изменило – наоборот, стало казаться, что контрольно-пропускных пунктов только прибыло, да и проверки на мосту никуда не делись. Передвижение по стране без нужных документов было по-прежнему запрещено, а получить аусвайс[41] было все так же трудно.

День за днем Элиан ждала открытки от Матье. Те, что она посылала ему, бесследно исчезали, не принося ответа. Любой ответ, даже тринадцать сухих, проверенных цензурой строчек о недавнем урожае пшеницы, дал бы ей знать, что Матье простил ее за то, что она не все ему рассказала и что он снова ей доверяет. Но открыток не было. Она говорила себе, что, наверное, он писал, но их отказывались доставить, хотя ей с трудом верилось в такую версию событий.

Воздух был колючим от мороза, а реку скрывал туман, когда Элиан ранним февральским утром вышла на работу. Она слышала голоса – Гюстав с Ивом что-то делали у шлюзовых ворот, но лишь смутно видела их силуэты. Казалось, они пытаются вынуть из реки что-то тяжелое, так что она направилась к ним, предложить свою помощь. Туман сдвинулся, закружившись и на миг немного рассеявшись, и Элиан вскрикнула. Услышав этот звук, Гюстав обернулся к ней и крикнул:

– Стой! Не подходи ближе!

Но она уже успела заметить тело мужчины, застрявшее у ворот одного из шлюзов. Ив орудовал перочинным ножом, отцепляя его одежду от колючей проволоки, ухватившей ее своими острыми когтями.

Вместе отец с сыном вытащили тело на берег. Из намокших штанов и куртки мужчины потекла речная вода. У Элиан на глазах она принялась розоветь и быстро стала темно-красной. Верхняя часть тела была изрешечена пулями.

Гюстав разорвал пустой мешок из-под муки и, как смог, накрыл им труп.

– Кто это, папа? – спросила Элиан. Она плохо разглядела лицо, побелевшее и раздувшееся после пребывания в воде. На один ужасный миг она подумала, что это может быть Жак Леметр.

Гюстав покачал головой, выражение лица у него было мрачное.

– Я его не узнаю. Но наверняка макизар[42]. Немцы стремятся подавить Сопротивление. Должно быть, они поймали его и убили.

Ив, присевший рядом с телом, вдруг склонился в сторону, и его вырвало. Гюстав потрепал его по спине, бормоча что-то успокаивающее, а когда рвотные позывы прекратились, помог подняться на ноги.

– Элиан, помоги брату дойти до дома и расскажи маме, что случилось.

– Что нам теперь делать, папа?

– Я подожду до девяти часов, а потом пойду и сообщу об этом в мэрию. – Лицо у Гюстава было почти таким же бледным, как у Ива. – У тебя хватит сил пойти на работу, Элиан? Думаю, лучше всего будет попытаться вести себя как обычно, насколько возможно.

– Я справлюсь, – кивнула она.

– И еще, Элиан…

– Да, пап?

– У тебя с собой твой платок? Чувствую, придется тебе сегодня выйти на прогулку, когда туман рассеется.

Она вынула платок из кармана передника и показала ему. Не говоря ни слова, Элиан повязала им волосы, а потом взяла Ива под руку и повела его обратно к мельнице.

Аби, 2017

Готовясь ко сну, я размышляю о том, что Сара сегодня рассказала мне об Элиан. Высовываюсь из окна, чтобы закрыть ставни: в лунном свете мимо проплывает река, тихо двигаясь в сторону моря. В темноте слышу шелест крыльев летучих мышей, пролетающих над черной водой в заводи, и меня охватывает дрожь. Сложно представить, как ужасно было, когда там плавало мертвое тело; Гюстав и Ив достали его из шлюзового канала, Элиан помогла брату дойти до дома.

Закрываю тяжелую металлическую задвижку, отстраняясь от этой картины. Жан-Марк заходил сегодня починить крепление, и теперь задвижка плотно входит на место, загораживая меня от летучих мышей, мотыльков и прочих крылатых ночных существ. Еще он принес чай из засушенных липовых цветков, и я взяла с собой чашку на чердак. Он сладко пахнет летними днями.

Расслабленно вытягиваю ноги под одеялом, попивая свой отвар. Это ново для меня – чувствовать, что мне позволено занимать так много места. При семейной жизни с Заком я обычно лежала на боку, у самого края матраса, стараясь занимать как можно меньше пространства. Я съеживалась, чтобы ненароком не задеть его, не желая его разбудить. Делалась все меньше и меньше, пока мне не стало чудиться, что я исчезну совсем.

Допиваю чай и ставлю чашку на прикроватный столик, тянусь выключить лампу. В темноте за ставнями слышу легкий всплеск рыбы: вот она вынырнула и погрузилась обратно в таинственные глубины реки.

Начинаю засыпать, в голове у меня проплывают мысли и воспоминания… Мертвое тело выглядит так, будто оно сделано из воска. То, что от нас остается, кажется нереальным, когда жизнь уходит. Интересно, что же это такое, эта искра жизни, которая гаснет? Что составляет наше внутреннее «я»? Я чуть было не потеряла его, мое собственное «я». Думала, что оно во мне умерло. Но каким-то образом искорка выжила… Каким-то образом, в самый последний момент, когда ее готовы были погасить навсегда, она снова вспыхнула и ожила.

Элиан, 1943

Гюстав оказался прав: в день, когда они вытащили из реки тело макизара, граф снова попросил ее пройтись вокруг садовых стен, когда бледное зимнее солнце выжгло туман в долине реки. Но прогулка была длиннее обычного – три круга против часовой стрелки. Голова у нее под платком покрылась потом, несмотря на холод на улице, и Элиан чувствовала себя уязвимее обычного перед глазами неизвестных наблюдателей где-то там. Ей не удавалось выбросить из головы образ мертвого тела, застрявшего в колючей проволоке, и по пути она все время чувствовала тошноту и неловкость. Облегчение захлестнуло ее, когда она переступила порог кухни в шато и принялась связывать в пучки овощи, которые она собрала, чтобы повесить сушить над плитой на мельнице.

Когда она тем вечером пришла домой, на кухне никого не было.

– Папа? Мама? Ив? – позвала Элион. Услышав наверху скрип половиц, по которым расхаживают туда-сюда, она поднялась и увидела, что Лизетт ходит взад-вперед по комнате Ива, вынимая его вещи из шкафа и складывая их в брезентовый мешок. В соседней комнате, в своей маленькой кроватке в углу спальни Гюстава и Лизетт зарыдала Бланш.

– Что происходит? – спросила Элиан растерянно.

– Ив уезжает, – ответила Лизетт. От страдания у нее на лице прорезались морщины, и она вдруг стала казаться гораздо старее. – Когда твой отец утром пошел в мэрию заявить о теле в реке, секретарь мэра передала ему извещение для Ива. Новый закон о принудительных работах. Сегодня и на площади повесили указ об этом законе. Вместо рабочих с определенными навыками они теперь будут отправлять в лагеря по возрасту. Иву велели явиться через несколько дней для депортации.

– Ив… – прошептала Элиан. Она вспомнила о поездах, гремящих где-то вдалеке. Тут ей пришла в голову другая мысль. – И Матье? Это коснется и его.

Лизетт сворачивала шерстяной свитер, но после этого остановилась.

– Да, но не волнуйся, Матье не придется ехать. В указе сказано, что некоторые классы рабочих освобождаются, например, полицейские и пожарные. И те, кто работает в Службе наблюдения за железными дорогами.

Множество чувств переполняло Элиан, ей сложно было собраться с мыслями.

– Но Ив… В рабочем лагере…

Лизетт плотно сжала губы и покачала головой:

– Твой брат не едет в рабочий лагерь.

– Но ты складываешь его вещи…

– Он решил уйти скрываться с макизарами. Сегодня ночью. Они с отцом сейчас улаживают что-то на мельнице, чтобы ему легче было управляться одному, так что я сказала, что соберу его. Он не может взять много… – Лизетт запнулась, не в силах больше говорить от сжавшей горло судороги.

Элиан подошла и обняла мать. Та рыдала, уткнувшись лицом в свитер, который все еще держала в руках, плечи ее поднимались и опускались.

– Чем я могу помочь? – спросила Элиан.

Плач Бланш становился все более исступленным, и Лизетт улыбнулась, вытирая глаза тыльной стороной руки.

– Иди успокой малышку. Возьми ее на кухню и дай ей отвар ромашки. Я спущусь через минуту. И Элиан, нам нужно выглядеть храбрыми, когда будем прощаться с Ивом. Давай подарим ему на прощание воспоминание о наших улыбках и нашей любви. Начиная с этой минуты ему понадобится вся сила, которую мы можем ему дать.

Темные кудри Бланш были мокрыми от слез. Она протянула руки к Элиан, когда та наклонилась ее поднять, схватила ими за шею и крепко держала, как будто никогда теперь не отпустит.

Элиан стала утешать ее:

– Тише, моя маленькая, все хорошо. Все будет хорошо.

– Эан, где Ив? – спросила Бланш. Она училась говорить медленно («И неудивительно после всего, что она пережила», – заметила Лизетт). Сейчас начинала пополнять свой словарный запас, но «Эан» пока было ближе всего к имени Элиан из того, что ей удавалось произнести.

– Сейчас придет. Он помогает папе, но скоро придет тебя обнять. Ему нужно ненадолго уехать, но он к нам вернется. – Она всем сердцем надеялась, что говорит правду, не только ради Бланш, но и ради себя самой.

– Ив скоро вернется? – спросила Бланш, ресницы вокруг карих глаз которой все еще были слипшимися от слез.

– Надеюсь.

– Надеюсь, – повторила Бланш, выразительно кивая. – Скоро.

Элиан залила несколько сухих цветков ромашки теплой водой, а потом процедила отвар в маленькую фарфоровую чашку, украшенную бабочками, которую любила Бланш. Она села и стала покачивать девочку на коленях, тихонько напевая ей, пока та пила успокаивающий чай.

Открылась дверь, на мгновение впуская в теплоту кухни порыв холодного зимнего воздуха, и вошли мужчины. Гюстав изо всех сил старался казаться спокойным и оптимистичным, говоря о бытовых вопросах и давая Иву короткие советы.

– Старайся не промочить ноги, а то пожалеешь. Я хорошенько натер твои ботинки воском. Слушай, что говорят другие – они теперь уже опытные. И наверняка скоро прибавятся и другие такие же, кто считает, что лучше попытаться выжить на воле, чем сидеть в рабочем лагере.

Ив был молчаливый, присмиревший гораздо больше обычного. Элиан он казался одновременно и неожиданно взрослым, и пугающе молодым. Ей хотелось плакать по нему, по ее братишке, вынужденному делать такой выбор, вынужденному покинуть тепло и любовь родного дома, чтобы жить в бегах, спать под открытым небом среди чужих людей. Но она напомнила себе о словах матери и вместо этого заставила себя улыбнуться ему. Она не стала говорить, боясь потерять самообладание, а кивнула ему и начала тихо петь одну из любимых песен Бланш. И пела она не только малышке у себя на коленях, но и Иву: «Il y a longtemps que je t’aime…» – «Я так давно тебя люблю…»

Ив сжал ее плечо, и на мгновение голос Элиан дрогнул, но она сделала глубокий вдох и продолжила, а Ив наклонился поцеловать головку Бланш. Девочка протянула руки и обняла его за шею, улыбаясь и подпевая Элиан.

Когда песня подошла к концу, он заставил себя подняться и резко вышел из кухни, отправился наверх и перепрыгивал ступеньки лестницы своими размашистыми шагами. Уже через несколько минут вернулся, в одной руке неся мешок, а второй обнимая за талию Лизетт. Она уже осушила слезы и, как и Гюстав, старалась храбриться.

В дверь тихо постучали. Обернувшись на стуле, Элиан увидела у порога Жака Леметра. Он кивнул всем и сжал руку Ива, крепко ее пожимая.

– Все готово? – спросил он без предисловий. – Пора идти.

Ив кивнул, горло у него сжалось, так что он не мог выговорить слова прощания с родными. Он обнял всех по очереди, не отпуская мать в течение нескольких безмолвных секунд. Элиан заметила, что Лизетт закрыла глаза, а ее лицо на миг дрогнуло от невыносимой боли. Наконец Ив отпустил ее и закинул на плечо мешок. Жак похлопал его по спине, а затем улыбнулся Мартенам:

– Не волнуйтесь, мы хорошо о нем позаботимся. Я пошлю вам весточку, когда смогу, дам знать, как он там.

– Спасибо, Жак. С Богом. – Лизетт снова потянулась к Иву, чтобы последний раз дотронуться до сына, но он уже отвернулся и зашагал к двери. Она уронила руку и затеребила передник. Элиан взялась за нее, крепко сжимая руку матери, чтобы придать им обеим сил.

И вот дверь за Ивом и Жаком закрылась, они исчезли в холодной ночи.

* * *

С начала года ввели новый тип вооруженных сил, французскую милицию, которая должна была работать параллельно с гестапо. В те выходные на рынке, расставляя оставшиеся банки меда и воска рядом с парой баночек яблочного варенья (с добавлением семян черного тмина для ослабления кислого вкуса при отсутствии сахара), Элиан ощущала присутствие пары милисьенов[43] в их коричневых рубашках и синих куртках. Они развалились у фонтана, наблюдая за происходящим на площади. Один из них как будто показался ей местным.

Стефани прошла мимо милисьенов с корзинкой в руке и улыбнулась им, перебрасывая волосы через плечо. Более молодой из них слегка выпрямился и сделал какое-то замечание, от которого она остановилась и подошла к ним, по-видимому, показывая содержимое своей корзинки. Она смеялась и жеманничала, пока те в течение нескольких минут вели с ней беседу. Потом Элиан заметила, что Стефани наклонилась, будто хотела поделиться с мужчинами секретом, и взглянула через плечо в сторону ее прилавка. Полицейские подняли головы, проследив за ее взглядом, оценивающе поглядели на Элиан. Обменявшись с ними еще несколькими фразами, Стефани направилась своей дорогой, небрежно стряхивая воображаемую пылинку с манжета блузки и избегая смотреть Элиан в глаза, пока проходила мимо прилавка с медом.

Милисьены неспешной походкой пошли в сторону Элиан. Они двигались не торопясь, от их дыхания в холодном утреннем воздухе образовывались облачка.

– Доброе утро, месье, – поздоровалась она вежливо, когда они подошли к ее прилавку.

– Мадемуазель Мартен, не так ли? – спросил мужчина, чье лицо она узнала.

– Да, месье.

– Скажите-ка, мадемуазель, – он говорил тихо, но в его голосе было достаточно злобы, чтобы у нее задрожали руки, пока она поправляла клетчатую скатерть на столе, – где нам теперь найти вашего брата?

Она посмотрела ему прямо в глаза, и свет ее спокойных серых глаз, казалось, немного вывел его из равновесия.

– Я и сама хотела бы знать, месье. Мы сто лет не видели его. – Она продолжала смотреть ему в глаза, отказываясь первой отвести взгляд.

Наконец он моргнул и посмотрел на скудное собрание банок на прилавке. Глаза его товарища бегали в разные стороны, а еще он постоянно облизывал свои сухие шелушащиеся губы, напоминая Элиан змею.

– А ваш ухажер? Матье Дюбоск вроде бы? Слышали что-нибудь от него?

Элиан взглянула на него с удивлением. Каким образом Матье связан с Ивом? Он-то наверняка занят работой, защищая железные дороги. Она сделала тихий вдох, чтобы успокоиться, напоминая себе, что нужно быть осторожной, чтобы ничего не выдать.

– Я ничего не слышала от Матье с тех пор, как он уехал из Кульяка. Думаю, он дома в Тюле. Он больше не мой ухажер.

Змея ухмыльнулась.

– Хорошо она лжет, да?

Первый милисьен нахмурился.

– Ну, если вы вдруг услышите что-то от любого из них, вы непременно дадите нам знать, правда, мадемуазель Мартен? У нас к ним есть пара вопросов о кое-каких подрывных актах, в том числе об уничтожении государственной собственности.

Пара удалилась, останавливаясь то тут, то там, чтобы допросить других торговцев. Редкие обитатели Кульяка, не побоявшиеся холодного утра, молча разбредались при виде мужчин. Милиция уже заработала себе репутацию хуже, чем у гестапо, за свою беспощадную жестокость по отношению к собственным соотечественникам. Знание языка и местной жизни – в том числе знание каждого доносчика в округе – делало их более серьезной угрозой.

Элиан наблюдала за их продвижением по рыночной площади. Прилавков теперь было гораздо меньше, под конец еще одной суровой зимы продуктов на продажу почти не осталось. Еды было так мало, что почти у всех семей были «пустые дни», когда они вообще почти не ели. На мельнице растягивали последние запасы, как раз вчера она выкопала из огорода у реки последние несколько картофелин и реп. В животе у нее заурчало, и она взглянула на стальное небо, мечтая о первых признаках весны, когда пробудятся леса и поля, вновь становясь природной кладовой, а ее пчелы примутся за работу, чтобы создать новые запасы меда из нектара с цветущих фруктовых деревьев.

И тут, как по волшебству, она услышала звук, будто бы сама вызвала его в небе: хриплые скрипучие крики первых серых журавлей, летящих в вышине. Их было всего несколько – первые самцы, совершающие путешествие в тысячи миль к северным местам гнездования. Самки и молодняк, вылупившийся в прошлом году, последуют позже, огромными растянувшимися стаями в тысячи птиц, которые появятся на горизонте, наполняя голубое весеннее небо своими криками. Ее сердце забилось немного быстрее. Вид этих первых журавлей был посланием надежды. Ты только держись – весна наступит снова.

Она надеялась, что Ив, где бы он ни был, тоже видит птиц.

Еще она надеялась, что они пролетели над Матье, пока он вспахивал грязные поля на ферме, готовя землю к посевам этого года. Наблюдая, как они исчезают на севере, Элиан пожелала, чтобы они свернули на восток, пролетели над Парижем, соединяя ее с Мирей.

– Мы все по-прежнему здесь, – прошептала она. – Ты только держись – весна наступит снова.

Аби, 2017

Откуда мы берем силы держаться? Те годы недоеданий и оторванности от внешнего мира, должно быть, ужасно выматывали Элиан и ее семью. Но у Мартенов было так много всего, за что можно держаться: за свою общину, друг за друга.

Когда мне стало совсем одиноко, когда я почувствовала, что вяну и погибаю, как растение, лишенное воды, света и питательных веществ, что-то во мне заставило меня потянуться к другим. Включился какой-то глубинный инстинкт выживания, как раз тогда, когда я почувствовала, что меня оставляют последние силы.

Ничего драматичного. На самом деле стороннему наблюдателю это, наверное, показалось бы совершенным пустяком. Когда Сэм, жизнерадостная дружелюбная девушка в моей семинарской группе, предложила выпить кофе, я не стала находить отговорки и сбегать, а вдруг ответила: «Да. Было бы здорово».

Это удивило меня саму. Я не собиралась соглашаться. Пока мы с еще парой человек пересекали дорогу, направляясь к кафе, в голове у меня бешено крутились мысли. Что я делаю? Зак будет в ярости. Что я ему скажу? И все равно что-то заставило меня остаться, войти вслед за ними в тепло яркой кофейни, сесть, заказать латте. И на следующие сорок пять минут я вспомнила, каково это – болтать и смеяться с приятелями, жаловаться вместе с другими на невозможность хоть что-то понять в «Улиссе» – не говоря уж о том, чтобы написать вразумительное сочинение по этой книге, – и подслушивать обрывки чужих жизней.

В течение этих сорока пяти минут я помнила, каково это – быть мной.

Конечно, меня ждали проблемы, когда я вернулась домой. Я почувствовала это в ту же секунду, как повернула ключ в замке. Зак сидел на диване лицом к входной двери, на столе перед ним почти пустая бутылка красного вина. Телевизор был включен, но он на него не смотрел. Он смотрел куда-то в пустоту, и глаза у него были такие же ледяные и темные, как зимняя ночь за окнами. Он не перевел взгляд на меня, просто сидел, специально ожидая, когда я сделаю первый шаг. Кошка с мышкой.

Я повесила пальто, стянула ботинки и повернулась к нему с улыбкой, которая, по моей надежде, убедительно маскировала трепещущий за ней страх. Я почувствовала, как напряглись мои плечи, и заставила себя расслабить руки, когда поняла, что они сжались в кулаки.

По пути домой мне приходили в голову разные оправдания. «Несчастный случай» в метро (как часто я сама думала, не шагнуть ли с края платформы в эту манящую пустоту, ища забвения в шуме приближающегося поезда?). Или – я импульсивно решила поехать домой на автобусе (я уже слышала, как говорю ему «Большая ошибка – пробки были кошмарные!»). Но вдруг та маленькая искорка собственного «я», разгоревшаяся чуточку ярче за прошедшие три четверти часа, проведенных за кофе и разговорами, просто взяла и сказала правду.

– Извини, я немного задержалась. Мы пошли выпить кофе после семинара. – Тон у меня был веселый и беззаботный. Может, это сойдет мне с рук. В конце концов, я ведь не сделала ничего плохого.

Но на самом деле я знала, что это не сойдет мне с рук. Знала, что случится дальше. Знала, что больше не пойду пить кофе после семинара.

Да, то слово точно подходит. Диссоциация: когда разум покидает тело – для того, чтобы вынести невыносимое.

Элиан, 1943

Несмотря на длинную тень, которую отбрасывала будто бы бесконечная война, граф был все так же любезен по отношению к своим немецким «гостям», а они по-прежнему позволяли слабому старику каждый день пользоваться библиотекой и часовней. На кухне ворчание мадам Буан время от времени переливалось через край. Она досадовала на отсутствие приличных продуктов и на однообразие еды, которую ей приходилось готовить. Кусочки конины часто были единственным, что можно было получить у мясника, и она клялась, что после войны ни за что на свете больше не съест ни одного плода репы или топинамбура.

Граф теперь все чаще просил Элиан отправиться на послеобеденную прогулку вдоль садовых стен. От постоянной носки платок потерял свой яркий цвет и немного растрепался на уголках, несмотря на то, что Элиан каждые выходные с величайшей осторожностью стирала, гладила и чинила его и богатый узор на нем был по-прежнему отчетливо различим.

Но прохаживаясь теперь вдоль стен, Элиан все острее чувствовала тревогу. Чьи глаза за ней наблюдают? Она пыталась выбросить из головы милисьенов, подошедших к ее прилавку много месяцев назад, того местного мужчину и его сослуживца с беспокойным языком и змеиными глазами, и вместо этого говорила себе, что за ней смотрят Ив и его товарищи-макизары.

После ухода Ива Жак стал чаще бывать на мельнице. Элиан была ему благодарна за то, что он, когда мог, помогал Гюставу, а время от времени приносил вести о том, что Ив в порядке, прижился среди новых товарищей и просил передать, что старается не мочить ноги и регулярно меняет белье, как велели папа с мамой. Последняя часть заставила Лизетт широко улыбнуться.

– В этом действительно весь Ив! – воскликнула она. – Озорник, как обычно!

Элиан также заметила, что Жак не торопится уходить с мельницы после того, как передаст новости или принесет им хлеба из пекарни. Он часто задерживался, потягивая травяной чай и расспрашивая Элиан о том, как прошел ее день. Они как будто никогда не говорили о чем-то слишком серьезном, но она ощущала, как углубляется между ними связь, и не могла не заметить, что Жак теперь стал целовать ее при прощании и, по-видимому, с неохотой возвращался в свою одинокую квартиру над пекарней.

Сама она стала замечать, что иногда думает о нем, занимаясь своими делами в шато или играя на мельнице с Бланш. То, как его волосы падали на один глаз; то, как загоралось его лицо, когда он видел ее; то, как быстро выражение его лица менялось с серьезного и сосредоточенного на расслабленное и смеющееся. Все это были его черты, от которых ей казалось, что на улице стоит летний день, даже когда небо затянуто тучами. Он так хорошо играл свою роль, прожив среди местных уже почти три года, что она почти и забыла, что он был англичанином, который наверняка со дня на день исчезнет, вернувшись на родину.

Когда жестокая зимняя стужа ослабила свою хватку, а в грязной траве вдоль речного берега показались первые нарциссы, Мартены вздохнули с облегчением: по крайней мере Иву теперь будет немного легче в той пещере или на той лесной поляне, которые стали ему домом.

В газетах все чаще сообщали о деятельности Сопротивления: мосты и железнодорожные линии саботировали, а на продовольственный склад под Кульяком совершили налет. Хотя в статьях эти случаи описывались самым осуждающим тоном, многим они давали надежду на то, что ход войны меняется. Но подрывные действия никогда не оставались безнаказанными: милиция и гестапо забирали людей на допросы. Одни возвращались домой, избитые и сломленные, не в состоянии посмотреть в глаза соседям, вынужденные под пытками выдать кусочки информации – настоящей или только догадок. Другие не возвращались совсем. Иногда забирали целые семьи.

А вдалеке по-прежнему гремели поезда, зловеще, бессердечно, груженные человеческими страданиями.

Той весной Франция загудела от слухов о близящемся наступлении союзников. Оккупанты сохраняли полную боевую готовность, вынужденные оставаться во Франции, пока русские наносят скоординированные удары на Восточном фронте. Но недели тянулись, а наступления не было. Элиан чувствовала, что солдаты, занимающие Шато Бельвю, становятся все напряженнее, хотя они по-прежнему осушали бутылки графского вина и ели еду, которую мадам Буан стряпала из того, что было.

Страна теперь голодала, а электричество часто отключали. Цены на еду взлетели до небес, но Мартены продолжали сводить концы с концами, ставя ловушки для рыбы в шлюзовых каналах и собирая то, что можно съесть, в лесу и в кустах вдоль полей. Однако вскоре относительное изобилие весны пожухло под ослепительным летним солнцем. Только пчелы Элиан продолжали как ни в чем не бывало деловито собирать нектар с тех диких цветов, которые были достаточно стойкими, чтобы вынести жару.

* * *

– Папа! Что ты здесь делаешь? – Элиан была удивлена, увидев появившегося на кухне шато отца. Он тяжело дышал, как будто долго бежал, и вспотел от жары. Его одежда, которая теперь болталась на когда-то крепкой фигуре, была в муке, а лицо запачкано пылью.

Он на мгновение прислонился к дверному проему, чтобы выровнять дыхание.

– Господин граф – он здесь? Мне нужно с ним поговорить, срочно.

– Да. Я думаю, он в часовне.

– Можешь пойти и позвать его? Будет безопаснее, если я подожду тут, на случай, если поблизости кто-нибудь есть.

Элиан сочла, что под «кем-нибудь» он имеет в виду немцев. У некоторых из них сегодня после обеда был выходной, и они укрылись в тени террасы, чтобы подремать после обеда.

Она кивнула и поспешила через двор к часовне, постучала и подергала ручку, но дверь была заперта. Она снова услышала тихие невнятные голоса внутри, а затем скрежет стула и шаги графа по проходу между скамейками, сопровождаемые постукиванием трости по древним каменным плитам.

– Простите, что беспокою, месье, но здесь мой отец. Он сказал, ему срочно нужно с вами поговорить.

Граф кивнул, закрыл за собой толстую деревянную дверь и запер ее тяжелым железным ключом, который убрал обратно в карман пиджака.

– Веди, моя дорогая.

В дверях кухни Элиан помедлила, не зная, стоит ли ей оставить их беседовать наедине. Но граф жестом предложил ей войти.

– Может понадобиться, чтобы ты снова вышла на прогулку, Элиан. И потом, думаю, ты теперь уже догадалась о большинстве из происходящего. – Он мягко ей улыбнулся, и она кивнула.

– Жак, – заговорил Гюстав без предисловий, будто бы продолжая уже начатый разговор. – Он скомпрометирован.

Граф кивнул:

– Мы знали, что это, вероятно, лишь вопрос времени. Милиция разнюхивала месяцами, а их методы добывания информации, как известно, могут быть по-зверски убедительными.

– Нам нужно немедленно вывезти его из Кульяка.

– Где он сейчас?

Гюстав бросил взгляд на Элиан.

– В холмах, у него там была встреча с нашими друзьями. Сейчас он как раз должен возвращаться, но немцы ждут его в пекарне. Я отвозил муку и увидел их. Из окна его квартиры наблюдал офицер гестапо, а на площади были солдаты.

– В таком случае мы обязаны дать ему знать. Наши друзья еще могут успеть его перехватить. Элиан, ты не против немного прогуляться?

Она не ответила, просто сняла с шеи платок и повязала им волосы.

– Сегодня маршрут будет не такой, как обычно, – объяснил граф. – Дойди, пожалуйста, до дальней стороны садовой стены и ходи взад и вперед. Продолжай, пока я не подойду и не попрошу остановиться. Ты сможешь?

Она кивнула и взяла корзинку.

– Если кто-то спросит, я буду собирать миррис. Она растет вдоль той стороны стены. И в любом случае не будет лишней, – сказала Элиан, Она знала, что мадам Буан использовала ее семена и листья вместо сахара, чтобы смягчить кислый вкус тех фруктов, какие им удавалось раздобыть.

Рядом с тропинкой, идущей вдоль садовой стены, над похожими на папоротник листьями пенились белые головки миррис душистой. На ней как раз начинали созревать семена: узкие зеленые копья поднимались над цветами. Элиан прохаживалась взад и вперед, взад и вперед, почти не останавливаясь, пока собирала растения и складывала их в корзинку, висевшую на руке. Снова взад и вперед, высоко подняв голову.

С этой стороны шато земля круто обрывалась, внизу долина была покрыта густым лесом, который мог скрывать… Что? Отряд макизаров? Или пару милисьенов? Немецкий патруль? Или Жака Леметра? Она старалась не думать о том, кто за ней наблюдает. На той стороне долины склон холма снова резко поднимался, деревья сменяли сухие кустарники – «маки´»[44], от которых взяли свое название бойцы Сопротивления. Продолжая ходить, она будто бы заметила вспышку света на возвышенности, словно что-то на мгновение отразило послеобеденное солнце в сторону шато. Вскоре после этого, опираясь на трость, появился граф.

– Спасибо, Элиан. Ты достаточно собрала, чтобы угодить мадам Буан?

Она показала ему полную корзинку зелени. Он одобрительно кивнул.

– Можешь теперь отнести ее на кухню, дорогая. Твой отец ушел домой. Все в порядке.

Он пошел прочь, вновь направляясь к часовне. Несмотря на жаркий полдень, пока она смотрела, как граф удаляется, по ней пробежала дрожь дурного предчувствия; он вдруг показался таким слабым, слишком беззащитным и старым для участия в тайных подвигах под самым носом могучей немецкой армии.

* * *

Все было как обычно, когда Элиан тем вечером шла дорогой, ведущей на мельницу. За колючей проволокой тихо лилась река, вечерние насекомые парили в лучах заходящего солнца над поверхностью воды. Время от времени высовывалась рыба, чтобы поймать одну из маленьких мух, мгновенно исчезая и оставляя в качестве свидетельства о себе лишь расходящиеся по воде концентрические круги.

Но когда она зашла на кухню, Гюстав нервно ходил из угла в угол, он был встревожен.

– Ох, вот наконец и ты, Элиан, слава богу! – воскликнул он.

– Не позже обычного, папа, – ответила она, спокойно улыбаясь.

– Знаю. Но милиция наверняка заглянет к нам сегодня вечером. Они пытаются выяснить местонахождение Жака Летеметра, потому что днем он не вернулся в свою квартиру над пекарней. Уверен, они особенно захотят поговорить со мной, но, возможно, решат допросить и тебя с матерью. Лучше, чтобы тебя здесь не было, когда они придут.

– Где мама?

– Наверху, укладывает Бланш.

– Но папа…

– Никаких возражений, дорогая. В любом случае у меня есть для тебя еще одна работа. Нужно, чтобы ты помогла спрятать Жака.

– Но где? И где он?

– Он в сарае. Нам нужно вывести его оттуда, немедленно.

– Но где мы можем его спрятать?

Гюстав улыбнулся слегка зловеще.

– У нас есть идеальное место. И оно прямо у немцев под ногами.

– Туннель?

Он кивнул.

– Туннель. Идем, возьми корзинку с едой, которую собрала мать. Там есть и бутылка воды. Нужно идти. Сейчас.

Подойдя к сараю, он открыл дверь и тихо позвал.

– Здравствуй, Элиан, – сказал Жак, появляясь из темноты. – Ты сегодня хорошо справилась. Я обязан тебе жизнью. – В руках у него был тяжелый на вид чемодан, от его веса Жак слегка наклонялся в одну сторону.

– Тебе удалось забрать часть вещей из квартиры?

Он покачал головой.

– Нет, Элиан. Это радиотрансивер. На наше счастье, мы передавали сообщения сегодня днем, так что он был у меня с собой. Они не смогли бы найти ничего подозрительного, обыскивая квартиру. Нам удалось спасти ценный ресурс и в то же время скрыть обличительную улику.

Гюстав уже отворил шершавую деревянную дверь свинарника и теперь отодвигал груду досок и жестяных листов, прислоненных к задней стене. За ними была самодельная дверь, вделанная в каменную стену в задней части пещерки, где раньше жили свиньи. Он вынул ключ из кармана и вставил его в заржавевший замок. После небольших усилий ключ повернулся, и Гюстав толкнул дверь, жестами призывая следовать за ним. Засветив масляную лампу, стоявшую на выдолбленной в камне полке, они разглядели спрятанные здесь запасы вина и муки – к несчастью, уже оскудевшие. В тайной кладовой больше не осталось окороков, а баночки с паштетом и граттонами давно закончились.

В глубине маленького помещения был узкий проход, ведущий куда-то во тьму. Гюстав отдал Элиан лампу и указал на него:

– Идите по нему наверх. Он петляет. Когда дойдете до развилки, поверните налево. В конце концов вы придете в большую пещеру, она расположена прямо под шато. Оставайтесь там. Масла в лампе хватит на пару часов, но в корзине есть спички и свечи. Мы придем за тобой, когда опять станет безопасно, Элиан. Но будь готова, если что, там заночевать. Ты знаешь, какими настойчивыми могут быть наши друзья из милиции.

Он поцеловал ее и на мгновение крепко сжал. Она заметила, как сильно похудели его руки. И тем не менее почувствовала в них несгибаемую силу, которая придала ей храбрости, так нужной для того, чтобы взять лампу и повести Жака в темноту под скалой.

Прежде чем уйти, Гюстав указал на крепкий засов на внутренней стороне двери кладовой.

– Заприте за мной, – сказал он Жаку, пожимая его руку. Жак кивнул.

– Бон кураж[45], Гюстав.

– И вам. – Он резко развернулся и пошел прочь.

Как только Жак запер на засов внутреннюю дверь, они скользнули в отверстие в глубине кладовой и вошли в туннель, ход начал круто подниматься вверх. Элиан держала лампу над головой, чтобы освещать дорогу. Туннель здесь был узким, и идущему позади нее Жаку приходилось с большим неудобством протискиваться через него, неся перед собой тяжелый чемодан. Но пока они продвигались дальше, иногда по гладкой дорожке, тысячелетия назад проделанной в известняке текущей водой, иногда по крутым, грубым ступенькам, вырубленным в камне руками человека, туннель постепенно начал расширяться. В темноте было тихо и прохладно, и казалось, что всего за несколько сотен шагов они удалились от теплого вечера снаружи на сотню миль, но воздух был на удивление сухим. Они дошли до развилки, как и говорил Гюстав, и повернули налево, продолжая свой путь наверх. Туннель расширялся, а наклон уменьшался, и вот они уже, почти распрямившись, шли по известняковой дорожке, проторенной и отшлифованной древней рекой. Наконец он раскрылся перед ними, и в свете лампы они обнаружили, что стоят в просторной пещере. Пол был сухой, покрытый мелкой пылью, а лучи лампы осветили изогнутый сводчатый потолок в нескольких футах над ними.

– Уф! – прокряхтел Жак, опуская радиостацию, сгибая и разгибая пальцы и потягиваясь, чтобы снять напряжение в спине после того, как пронес тяжелый чемодан сквозь тоннель, согнувшись большую часть пути.

В дальнем конце пещеры были еще одни грубые каменные ступени, круто поднимающиеся наверх. Элиан подошла к ним и подняла лампу. Она улыбнулась, увидев изогнутые клепки бочки с вином, закрывавшей отверстие наверху. Потом приложила палец к губам, давая знак быть тише, и указала наверх:

– Винный погреб шато. Кухня прямо над ним – и немцы тоже.

– Не волнуйся, они не смогут услышать нас. Между нами и ними несколько футов сплошного камня да и сам погреб.

Он улыбнулся и взял ее за руку. Свет от лампы отбрасывал тени на его лицо.

– Что за место! Как будто мы из реального мира попали в другой, совершенно отдельный от него. Как странно – и как удивительно – быть укрытыми здесь. И да, ты права – под носом немецкой армии! Ты уверена, что о туннеле больше никто не знает?

Элиан кивнула.

– Из сейчас живущих только граф де Бельвю спускался сюда, но это, должно быть, было много лет назад. Теперь он ни за что не сладит с лестницей в погреб, не говоря уж о тех крутых ступеньках в скале. Папа использует только несколько метров в конце туннеля у мельницы и, как ты видел, хорошо прячет вход. Ты здесь в безопасности.

– А ты? – Он погладил руку Элиан большим пальцем, стараясь успокоить ее, и она улыбнулась ему в ответ. – Ты не против оставаться здесь со мной, Элиан? Я понимаю, это должно быть нелегко, но ты сама знаешь, милиция и гестапо обыщут мельницу. Лучше тебе там не быть, когда они станут это делать.

На лице Элиан промелькнул страх.

– Папа… И мама… Как-то неправильно не быть с ними.

Он дотронулся до ее руки, чтобы ее ободрить.

– Если твоих родителей станут допрашивать, им спокойнее будет знать, что ты не подвергаешься риску, разве нет? Твой отец придет за тобой, когда будет безопасно, как он и сказал.

Она кивнула, с неохотой признавая его правоту. Жак снял куртку и расстелил ее на полу.

– Не волнуйся, с твоими родителями все будет в порядке. Против них нет улик. Пока туннель остается тайной, мы все в безопасности. – Он обнял ее, чтобы успокоить, и добавил: – Я обещаю оберегать тебя, Элиан.

Она уткнулась лицом в его широкую грудь, чувствуя, что его рубашка пахнет лесом – свежим воздухом, и сосновой смолой, и гниющей листвой. Она вдыхала его запах, запах этого знакомого незнакомца, который появился, чтобы жить среди них, и столь многим рисковал, помогая скоординировать и усилить Сопротивление.

– Ты был сегодня с Ивом?

Когда она подняла взгляд, в его синих глазах, смотрящих на нее, было столько нежности, что у нее замерло сердце. Она знала, что они сближаются, но до этого момента не сознавала полностью, насколько он ее любит.

Он улыбнулся и ответил шепотом, как будто кто-то мог их услышать:

– Да, был. Он в превосходной форме. Стал теперь одним из самых опытных. Они очень заняты, планируют… Но больше я не могу рассказать. – Он замялся. Она видела, что он сердится на себя за то, что уже сказал слишком много. Но, наверное, он чувствовал, как и она сама, что было в неземной атмосфере этого места и в том, как они вместе скрыты от опасности, что-то такое, что заставило его потерять бдительность.

– Знаю, – ответила она. А потом приподнялась на цыпочках и коснулась губами его губ. Укрытая на короткое время от войны, вдали от ежедневных опасностей и лишений, она тоже на мгновение забылась. Но тут же отступила назад, удивляясь и стыдясь собственной непривычной смелости.

С наигранной официальностью, стараясь помочь ей скрыть смущение, Жак указал на свою куртку на полу:

– Мадемуазель Мартен, прошу, присаживайтесь, и давайте отужинаем вместе. Мы ведь с вами оказались в совершенно уникальном ресторане. Полагаю, еда здесь должна быть отменной.

Элиан засмеялась, вновь расслабляясь, и, сев на полу, развязала платок, отчего ее медовые волосы рассыпались по плечам. Она ближе подвинула корзинку, которую собрала для них Лизетт.

Смертоносным на вид десантным ножом, который он вынул из потайного кармана в подкладке куртки, Жак отрезал кусочки плотного желтого хлеба из каштанов и густо намазал их мягким козьим сыром с травами. В корзинке были два огромных красных помидора, созревших в огороде Элиан у реки. Один из них он нарезал на кусочки и разложил сверху.

– Ваша тартинка, мадемуазель. Надеюсь, она вас не разочарует. – Он с нарочитой почтительностью протянул ей кусочек хлеба.

– Очень вкусно, – ответила Элиан, откусив большой кусок. – Но минутку, кое-чего не хватает.

Она поднялась по грубо вырубленным ступенькам и принялась осторожно толкать солидный бок бочки с одной стороны, пока та медленно не откатилась, привалившись к своей соседке. Элиан забралась в погреб и в темноте, едва освещаемой лампой из пещеры внизу, стала ощупью пробираться вдоль винных стеллажей. Она взяла скромную бутылку – не одно из лучших вин графа, но и не одно из презренных вин 1937 года – и осторожно спустилась обратно по ступенькам, остановившись, чтобы взяться за связанную узлом веревку, прикрепленную к отверстию в бочке. Она мягко потянула, и бочка вкатилась на место, вновь скрывая под собой лестницу.

Они вынули пробку, используя перочинный ножик Элиан.

– Вот теперь это и правда изысканная кухня, – заметил Жак. Он снова обнял ее одной рукой. – Лучшего способа провести вечер не придумаешь.

Доев, они погасили лампу, чтобы сберечь остатки масла на утро. Они легли на куртку, и Жак крепко обнял Элиан. Она дотронулась кончиками пальцев до его лица, мягкими прикосновениями исследуя его черты в полной темноте.

– Как твое настоящее имя? – прошептала она.

Он немного помедлил. Но потом прошептал в ответ:

– Джек Коннелли.

Он произнес слова с английским акцентом, и это немного застало ее врасплох. Французский выговор Жака Леметра вдруг испарился, и на английском он показался кем-то совсем другим.

– Джек Коннелли, – повторила она, а потом прижала палец к его губам, будто бы вновь запечатывая его секрет.

Он поцеловал ее, отыскав в темноте ее губы. А потом прошептал с тем же английским акцентом:

– Джек Коннелли любит Элиан Мартен.

Аби, 2017

Мы с Сарой подготавливаем овощи к сегодняшнему ужину. В списке гостей на эти выходные два вегетарианца, веган, человек с тяжелой аллергической реакцией на орехи и трое не употребляющих рыбу. Сара обратилась к своей обширной коллекции кулинарных книг и составила варианты меню – как всегда необычные и вкусные. Так что я теперь нарезаю спагетти из такого количества кабачков, которого хватило бы на небольшую армию.

– Хочешь сказать, Элиан и Жак провели ночь, прячась прямо под тем местом, где мы стоим? – спрашиваю я в изумлении.

Сара ухмыляется:

– Ага. Когда закончишь с этим, я тебе покажу, если хочешь.

Пока я отвлекаюсь от своего занятия, чтобы срезать кончики у последних кабачков, она моет руки и открывает дверь в винный погреб. Забирая с полки у двери фонарик и глядя на меня через плечо, Сара улыбается:

– Так ты идешь смотреть пещеру или нет?

Все в точности так, как она описывала. Три бочки в углу; крутые ступеньки, вырезанные в камне, ведут вниз в пещеру под кухней; свет фонарика отскакивает от каменного свода над нами; сухой пыльный пол с полустертыми следами ног… Интересно, не могут ли некоторые из них принадлежать Элиан и Жаку?

Сара подзывает меня к одной стороне пещеры и направляет луч фонарика на каменную стену. Не говоря ни слова, указывает на что-то.

– Это они! – вскрикиваю я.

В камне высечено сердце. Укрытое от непогоды в темноте пещеры, оно так же отчетливо, как будто его вырезали только вчера. Инициалы внутри все еще легко разобрать: Э. М. и Дж. К.

Я провожу по нему кончиками пальцев, обводя контур и пытаясь представить, что они должны были ощущать, прячась здесь, когда немецкие солдаты жили всего в нескольких метрах над ними. Страх, наверное? Но Сара сказала, они ощущали себя в безопасности в этом отдельном, подземном мире, вдали от испытаний мира над ними.

Так что, может быть, в течение той одной ночи они просто ощущали любовь.

Элиан, 1943

Она не ожидала, что уснет, лежа рядом с Джеком на пыльном полу пещеры, но проснулась и обнаружила, что спала на удивление хорошо, лежа в его объятиях, приникнув к теплу его тела. Он уже не спал, и Элиан стало любопытно, сколько часов он провел, охраняя ее в темноте. Он нащупал в корзине спички и зажег лампу.

– Сколько времени? – спросила она. Обычно ей не нужны были часы, она могла определить время дня по яркости света, по длине теней или по звукам насекомых и птиц вокруг, которые сообщали время не хуже часов. Но в темноте пещеры она совсем не могла разобрать время суток.

Джек наклонил ближе к свету свои часы, чтобы рассмотреть циферблат.

– Только что минуло шесть. В пекарне я бы встал уже несколько часов назад. Вот одно из преимуществ того, что ты в бегах – можно поваляться в кровати с красивой женщиной!

Элиан покраснела, радуясь, что свет от лампы недостаточно яркий, чтобы ее выдать. Она никогда раньше не проводила ночь наедине с мужчиной, даже с Матье. При мысли о нем она покраснела еще сильнее. Она не получала от него вестей уже больше года, но почему-то ей все равно казалось, что она предает память о нем.

Джек встал и отошел на несколько метров обратно в туннель, чтобы облегчиться. Вернувшись, он не сел обратно рядом с Элиан, а подошел к отшлифованной водой стене пещеры и вынул нож. Он стал царапать что-то на камне, и Элиан вытянула шею, пытаясь разглядеть, что он делает. Поднявшись на ноги, она подошла к нему с лампой, чтобы посмотреть поближе. Он вырезал в камне сердце и теперь кончиком ножа выцарапывал две пары букв в центре: Э. М. и Дж. К.

Он обернулся и поцеловал ее в макушку, а затем немного отошел, чтобы полюбоваться своей работой.

– Вот, – сказал он. – Доказательство, что это был не сон. Доказательство, что мы действительно были здесь, ты и я. И доказательство того, что в разгар войны, полной страха и ненависти, мы нашли любовь. Пусть это будет знак, который напомнит всем, кто попадет в эту пещеру в будущем: что бы ни произошло, познать любовь – это самое важное, что только есть.

Она крепко обняла его, не желая вспоминать о мире снаружи, мечтая, чтобы этот момент длился вечно…

Но тут они оба замерли. В подвале над ними раздавались тихие, но отчетливые шаги.

Джек крепче сжал нож и встал перед Элиан, загораживая ее.

– Возвращайся в туннель, – прошептал он спешно.

Бочка, закрывавшая верх каменной лестницы, загремела – ее отодвигали, и Джек напрягся, готовясь к удару. Пара полных голеней с синеватыми венами показалась на верхней ступеньке, сопровождаемая хриплыми вдохами и невнятным ворчанием.

– Мадам Буан! – Элиан вышла ей навстречу из тени.

Кухарка согнулась, с некоторым трудом, так как ей мешали ее пышные размеры, и вгляделась в них в тусклом свете лампы.

– Ох, боже мой, – пожаловалась она. – Никогда не думала, что опять смогу спуститься по этой лестнице, в моем-то возрасте. Чуть не свела меня в могилу! Чего только не приходится делать… Элиан, граф говорит, тебе нельзя возвращаться на мельницу. Пока еще это небезопасно. Милиция там. Но тебе стоит подняться на кухню, чтобы ты была на работе, если они придут проверять шато. Так никто не заподозрит, что ты что-то знаешь о местонахождении месье Леметра. Доброе утро, месье, – добавила она запоздало, как будто только заметила его, хотя она явно пришла поговорить с ними обоими. – Граф говорит, вы должны оставаться здесь, пока за вами не пришлют кого-нибудь с мельницы. Должно быть уже недолго – милисьены ничего не найдут, а значит, им скоро надоест и они отправятся устраивать неприятности где-нибудь еще.

Уже не в первый раз Элиан поразила мысль о сети людей, тайно работавших вместе, чтобы передавать жизненно важные сообщения. Она молча восхищалась деловитой манерой мадам Буан. Конечно, она предполагала, что кухарка вносит собственную лепту в тайные операции в шато, но за три года они с ней никогда это не обсуждали. Как сказала когда-то мадам Буан, из них выходила невероятная секретная служба. Но, может, оттого они и были такими эффективными? Она послушно принялась карабкаться по ступенькам, ведущим наверх, в погреб. Мадам Буан цокнула языком.

– Тебе придется помочь мне подняться по ступенькам из погреба. Лучше иди первой и помоги, если я застряну. Видит бог, я тебя раздавлю, если пойду впереди и у меня закружится голова…

Элиан склонилась, чтобы заглянуть в пещеру. Джек улыбнулся ей и показал большой палец, а потом послал воздушный поцелуй. Она не знала, когда снова его увидит. На последний долгий миг она остановила на нем свой взгляд, сохраняя в памяти его выразительные черты, его широкие плечи, его сильные руки и то, как загорались, словно летнее небо, его глаза, когда он на нее смотрел.

Затем она вкатила бочку обратно на место и пошла по ступенькам из погреба перед мадам Буан.

После прохладной темноты пещеры кухня шато была яркой и теплой. Выйдя из погреба, Элиан заморгала. Она протянула руку мадам Буан, помогая той преодолеть последние ступеньки.

– Пойди умой лицо, если хочешь, дорогая, а я соберу тебе завтрак и чашку горячего кофе. Провести целую ночь в темной пещере, что же дальше?

Приглаживая волосы и завязывая платок, Элиан улыбнулась про себя, вспоминая руки Джека, обнимавшие ее в том, другом мире у них под ногами; в мире, где любовь была чем-то простым, высеченным в камне; в мире, таком далеком от трудностей их будней.

* * *

Позже в тот день, когда Элиан с мадам Буан готовили ужин, перед главным входом в шато остановился черный автомобиль. С заднего сиденья появился генерал, за ним показались обер-лейтенант Фарбер и еще двое мужчин. В отличие от солдат они носили черные рубашки и длинные пальто, несмотря на жару, а на левом рукаве у каждого была ярко-красная повязка с изображением черной свастики на белом круге. На фуражках же у них был тот же символ, что и на военной форме – серебряный орел с острыми распростертыми крыльями.

Мадам Буан разглядывала их из кухонного окна, прищурив глаза, потом обернулась к Элиан, вытирая руки о фартук.

– Похоже, нас навестит гестапо. Будь спокойна, девочка моя. Не забывай, они ничего не знают. И самое главное – мы с тобой тоже.

На мгновение Элиан испугалась, что они могут направиться к часовне в поисках графа. Но раздавшийся через несколько минут стук в кухонную дверь подтвердил, что они и правда пришли к его слугам.

На пороге стоял обер-лейтенант Фарбер, выглядел он более напряженным, чем обычно. Элиан заметила, как задвигались желваки у него на челюсти, когда он сглотнул, перед тем как сказать:

– Мадам Буан, мадемуазель Мартен, не проследуете ли вы за мной в гостиную? Одни господа хотят задать вам несколько вопросов.

Женщины развязали фартуки и повесили их на спинку стула, а Элиан сняла и свой платок. Она пригладила волосы, пока следовала за обер-лейтенантом и мадам Буан по коридору, ведущему из кухни в главный холл. Двери гостиной были открыты, но как только женщины зашли внутрь, обер-лейтенант закрыл их с мягким щелчком, от которого Элиан слегка вздрогнула. Нервы у нее были на пределе.

Генерал и двое в черных пальто сидели на диванах напротив огромного камина в одном конце комнаты. Над каминной полкой из цельного камня висел герб графов де Бельвю, вырезанный из большого куска известняка того же кремового цвета, что и стены пещеры, таящейся под ними. Элиан не спускала с него глаз, пока они с мадам Буан шли вперед, пытаясь найти силы в латинском девизе, высеченном на знамени над парой геральдических львов, держащих между собой щит: Amor Vincit Omnia. Это было напоминание, что любовь поможет ей выдержать любое испытание, возможное впереди: любовь к родителям, к Иву, скрывающемуся где-то в холмах, и к Джеку Коннелли. Прятался ли он еще в пещере у них под ногами? Или к этому времени кто-нибудь пришел с мельницы и увел его вниз по туннелю, чтобы прятать среди макизаров?

Мадам Буан и Элиан стояли бок о бок перед мужчинами, спиной к камину, а обер-лейтенант примостился на элегантном кресле эпохи Людовика XV – при других обстоятельствах контраст между обстановкой и его серой формой и мрачным выражением лица показался бы почти до смешного нелепым.

– Дамы, – заговорил более низкий из двух гестаповцев – скользкий на вид мужчина без подбородка. Он говорил на французском, хотя по сравнению с обер-лейтенантом Фарбером звуки у него были резкие, гортанные. – Нам стало известно, что в деревне Кульяк проживает вражеский агент. К несчастью, он исчез. Однако мы уверены, что все сознательные граждане местной общины захотят выполнить свой патриотический долг и помочь нам найти его – и, естественно, любых других предателей, которые могли оказывать ему содействие.

Он сделал паузу, ожидая, когда они заговорят.

Мадам Буан посмотрела на Элиан, убедительно изображая на лице потрясение.

– Вражеский агент! Живет в Кульяке? Господи, да кто же это может быть? У тебя есть предположения, Элиан?

Понимая, что ей надо брать пример с превосходного представления мадам Буан, Элиан медленно покачала головой, будто бы напряженно думая.

– Представить не могу. Но что за потрясение – узнать, что среди нас все это время жил такой человек.

– Кто же этот агент, если позволите узнать, месье? – спросила мадам Буан.

Низкий офицер неодобрительно цокнул языком.

– Надеюсь, вы не собираетесь играть с нами в игры. Либо вы уже это знаете, либо вам и знать не надо. Может, вы видели или слышали что-нибудь в деревне? Например, когда ходили за покупками? Или… – Он обратил взгляд прищуренных глаз на Элиан. – Когда стояли за прилавком? Мы получили информацию от одного неравнодушного гражданина, который считает, что вы, возможно, даже знаетесь с этим человеком.

Элиан снова сделала паузу, словно бы напряженно размышляя, сохраняя нейтральное выражение лица, стараясь не показать, что его слова встревожили ее. В голове невольно всплыло воспоминание о Стефани, прошедшей мимо ее прилавка после разговора с милисьенами, но она тут же от него отмахнулась: сейчас она не могла позволить себе отвлекаться на завуалированные намеки немца о том, что кто-то на нее донес.

Она твердо встретила его взгляд.

– Ах, нет, месье. У меня теперь все меньше и меньше покупателей, и всех их я знаю много лет. Кроме обер-лейтенанта Фарбера, конечно. – Она посмотрела прямо на него и едва заметно улыбнулась. – Он один из моих лучших клиентов.

Офицеры повернулись посмотреть на обер-лейтенанта. От удивления, что вдруг оказался в центре внимания, тот опустил глаза и начал рассматривать узор на обюссонском ковре у себя под ногами.

Высокий гестаповец глумливым тоном сказал что-то на немецком генералу и своему сослуживцу, от чего они разразились грубым хохотом. Обер-лейтенант Фарбер густо покраснел и нервно дернул воротник рубашки. Потом поднял взгляд на начальство и пожал плечами, виновато улыбаясь и разводя руками, будто бы говоря: «Ну, а что поделаешь?»

Скользкого вида офицер уставился на Элиан, окидывая ее долгим оценивающим взглядом, под которым ее замутило от страха и ненависти.

– Ясно, – сказал он наконец. – Ну, значит, мы явно теряем здесь время, не так ли, обер-лейтенант?

Тот снова пожал плечами.

– Думаю, да. – Он старательно избегал взгляда Элиан.

– Ладно. В таком случае можете возвращаться к своим обязанностям, дамы. В конце концов, ужин генерала нельзя задерживать. – Он снова вперил в Элиан свои глаза-бусинки, словно оценивал потенциальную жертву. – Но предупреждаю, мадемуазель. Кто бы ни были ваши друзья, мы за вами наблюдаем.

После этого двое гестаповцев встали и надели фуражки, стукнули каблуками и отсалютовали генералу отрывистым «Хайль Гитлер!». Когда они с мадам Буан спешно возвращались на кухню, Элиан услышала, как заводится мотор машины и она отъезжает от шато. Только после этого она почувствовала, что снова может дышать.

– Этот обер-лейтенант Фарбер какой-то чудной, – заметила мадам Буан, помешивая бланкет, кипящий на медленном огне. – Благодаря ему мы в этот раз очень легко отделались.

– Он не такой, как другие, это правда, – кивнула Элиан. – Но, может, он не чудной, а просто человечный?

Мадам Буан остановилась, уперла руки в бока и проницательно посмотрела на Элиан, приподняв брови. Она сжала губы и покачала головой.

От внезапной мысли, что мадам Буан может подозревать ее в настоящей связи с офицером, желудок Элиан сжался, а лицо исказилось от ужаса.

– Мадам, вы ведь не поверили, что у меня есть какие-то отношения с этим человеком, кроме самой поверхностной дружбы, которая только и может быть между врагами?

Мадам Буан улыбнулась и снова покачала головой.

– Ни на секунду, Элиан. Я знаю тебя. Знаю, что ты готова сделать, чтобы защитить тех, кого любишь. Знаю также, чего бы ты никогда не сделала. Я вижу твою смелость и твою принципиальность каждый день. Я просто удивилась на саму себя. Мне уже и забылось, что можно быть цивилизованным. Возможно, ты права. Эта проклятая война идет так долго, что мы уже забыли, что значит быть человеком. Если бы в мире было больше таких мужчин, как обер-лейтенант Фарбер и господин граф, может, и не было бы больше войн.

Успокоенная, Элиан повязала передник и снова взялась за чистку картошки к ужину. Но потом она вспомнила взгляд того гестаповца и злорадные нотки в его голосе, когда он сказал, что они за ней наблюдают. Что он имел в виду? Что они видели, как она гуляет вокруг садовых стен? Они заметили, как она вчера прохаживалась взад и вперед, предупреждая макизаров о том, что Жака Леметра раскрыли и нужно остановить его, прежде чем он вернется к себе в квартиру? И кто был тот «неравнодушный гражданин», сообщивший им об Элиан, о котором упоминал гестаповец? Стефани?

От этой мысли у нее задрожали руки, нож в них сорвался и впился ей в большой палец. Вода в миске стала красной – цвета шелкового шарфа, цвета опасности, пока она не остановила кровотечение подолом передника.

Аби, 2017

Герб графов де Бельвю по-прежнему здесь, над камином в гостиной. Полируя инкрустированный овальный стол в противоположном конце комнаты, я представляю, как Элиан и мадам Буан стояли здесь перед гестапо. Какая впечатляющая пара: пожилая кухарка и хрупкая молодая девушка, вместе противостоящие силам зла.

Пересказывая историю, Сара упомянула мысли Элиан о сети людей, тайно работающих вместе, чтобы передавать сообщения. Когда я заканчиваю оттирать излишки воска с поверхности стола, переливающейся от старинной патины, кое-что приходит мне в голову. Мирей вернулась в Париж и после этого будто бы почти не общалась со своей семьей, если не считать случайных шаблонных открыток в тринадцать строчек – единственной разрешенной корреспонденции в оккупированной Франции. Но раньше Сара говорила, что, уезжая с мельницы, Мирей упоминала что-то о том, что, возможно, сможет помочь другим людям, как Эстер и Бланш. Почему-то мысли Элиан о подпольной сети людей напомнили мне об этом.

Я прячу тряпку в ведро с принадлежностями для уборки и спешу назад на кухню найти Сару. Она только что приготовила наш утренний кофе и теперь расставляет на столе кофейник и чашки. Поставив на пол собственное ведро, к нам присоединяется Карен, а из сада заходит Жан-Марк. Он вытирает ноги о коврик у двери и моет руки, прежде чем сесть рядом со мной, потом снимает кепку, которую носит на улице, и кладет ее на стол возле себя. Я передаю ему чашку кофе, и он благодарно улыбается.

Наливая себе в чашку молока, я спрашиваю Сару о Мирей, и она кивает, передавая по кругу тарелку с печеньем.

– Мирей играла собственную, очень активную роль в Париже. Квартира над ателье, где она шила модную одежду для тех, кто еще мог это себе позволить (а такие были даже в военные годы), использовалась как место для тайных встреч. Мирей была проводником – одной из тех, кто помогал другим сбежать. Одних, наверное, посылали сюда, перевозя с одной квартиры на другую по тайным дорогам, ведущим к Пиренеям, а затем через Испанию в Португалию. Из Лиссабона можно было уплыть в Америку, в безопасное место. О да… – ухмыляется Сара. – Мирей сыграла свою роль, еще как. Но это, пожалуй, отдельная история.

Карен допивает остатки своего кофе и встает, стряхивая с рук крошки печенья, готовая вернуться к работе.

– Ну что, Сара, – начинает она. – Когда ты отведешь Аби познакомиться с ними?

У меня отвисает челюсть, а чашка кофе застывает в воздухе, когда до меня доходит смысл ее слов. До сих пор история Элиан казалась далеким прошлым, и я полагала, что сестры Мартен давно мертвы, даже если им удалось пережить войну.

– Элиан жива? – изумляюсь я. – И Мирей тоже?

Сара кивает:

– Да. Им обеим сейчас далеко за девяносто. Вообще-то, думаю, Мирей в следующем году исполнится сто. Да и Элиан немногим меньше, она всего на несколько лет моложе.

– А Ив? – спрашиваю я с жаром.

Сара качает головой.

– К несчастью, нет. Несколько лет назад у него случился инсульт, после этого он прожил всего несколько месяцев. Но его сестры по-прежнему полны сил. Если хочешь, я узнаю, можно ли в ближайшее время навестить их и попить с ними чаю.

Я улыбаюсь от уха до уха.

– Очень хочу!

Сара и Карен уходят продолжить работу, Жан-Марк поднимается на ноги, снова надевая кепку. Он смотрит на меня и медлит, как будто набираясь смелости что-то сказать. Я встречаю его взгляд, вопросительно приподнимая брови.

– Знаешь, Аби, ты выглядишь совсем иначе, когда улыбаешься, – замечает он робко. – Тебе правда стоит делать это почаще.

Элиан, 1943

Стоял канун Дня Всех Святых, и ночью первый осенний мороз покрыл серебристой пылью каждую ветку, каждую семенную коробочку и каждую травинку. Но теперь октябрьское солнце начинало волшебное представление, стягивая с реки туман и стирая сверкающие иглы мороза, распространяя свое волшебство по темной земле.

Элиан пошла открыть курятник в сопровождении Бланш. Той нравилось наблюдать, как петух важно выходит, с напыщенно-важным видом расправляя крылья и объявляя, что теперь день может начинаться. Затем, шквалом перьев и нестройного квохтанья, за ним высыпали куры, тут же начиная копаться в пыли в поисках насекомых.

Элиан держала корзинку, пока Бланш искала в выстеленных соломой гнездах яйца. Со сменой сезонов их заметно убавилось, а куры стали тощими. Теперь, когда обильных запасов зерна, к которым они привыкли до войны, больше не было, им приходилось обходиться тем, что они находили в траве вдоль реки. Перья на них были тусклые и оборванные, а сами они раздраженно ссорились из-за мельчайшего муравья или червячка, стараясь вырвать его у соседа и удрать с ним. Элиан вздохнула и подумала: «Прямо как люди». Дружелюбным легче быть, когда еды в достатке, а ты сыт и доволен. Теперь же все просто старались выжить, и это, казалось, пробуждало наихудшие качества, что в курах, что в людях. По большей части жители Кульяка держались заодно. Но когда гестапо и милиция усилили хватку, стараясь взять под контроль все более частые акты саботажа, обвинения и доносы начали становиться обычным делом. От постоянного стресса войны связи между местными жителями начинали разрушаться.

Когда солнце достаточно прогревало ульи, пчелы вылетали из них, по-прежнему неутомимо разыскивая нектар в захудалом тимьяне и остатках клевера. Их одних, кажется, не тронула железная хватка войны.

– Вот, Эан. Раз, два, три, четыре, – Бланш продемонстрировала новоприобретенный навык счета, доставая по яйцу из передника и осторожно перекладывая их в корзину.

– Молодец, Бланш, очень хорошо. Одно яичко папе, одно маме, одно Элиан. Ой, а кому же последнее?

– Мне! – Бланш захихикала и захлопала в ладоши.

– Ну, конечно, тебе! Как это я не подумала. – Элиан обняла девочку и поцеловала в темные кудряшки. – А теперь сходим и поищем грибов? Если найдем большой, толстый, сочный боровик, мама приготовит принцессе Бланш вкусный омлет к обеду.

Они возвращались по узкой тропинке вдоль берега – Элиан держала Бланш за руку, чтобы та не подходила слишком близко к колючей проволоке, скача рядом, – и тут заметили черный автомобиль у двери мельницы.

– Ой! Эан, больно! – запротестовала Бланш, когда Элиан невольно крепко сжала ее руку.

– Прости, Бланш. – Она немного расслабила свою руку, хотя ее желудок все еще сжимался от страха.

Когда они подошли к дому, из кухни вышли двое гестаповцев, явно ждавшие их возвращения.

– Мадемуазель Мартен. – Более низкий из них улыбнулся ей, но глаза у него были холодные, а взгляд двусмысленный, как обычно. – Как приятно снова вас видеть.

– Месье. – Элиан ответила спокойным тоном, стараясь, чтобы голос не задрожал.

– У нас для вас дело, мадемуазель. Вы поедете с нами, – это было утверждение, а не вопрос.

Элиан кивнула, не в силах сказать что-либо, когда на пороге появились Лизетт и Гюстав. По крайней мере, они в безопасности, подумалось ей. Она протянула корзинку матери и подтолкнула Бланш к Гюставу, протянувшему к ней руки.

Более крупный из офицеров, чья шея выпирала из воротника рубашки и складкой свешивалась над узлом черного галстука, сказал второму что-то на немецком. Тот снова улыбнулся своей холодной улыбкой и кивнул.

– Нет. Девочку тоже возьмите.

Элиан в ужасе застыла:

– Но, месье, ей всего четыре. Какое бы у вас ни было ко мне дело, я его выполню, но, прошу, позвольте ей остаться с моими родителями.

Мужчина покачал головой:

– Она нам тоже пригодится.

Лизетт зарыдала, и на мгновение Элиан показалось, что Гюстав может броситься вперед и напасть на офицеров. Она протянула руку, останавливая его, и обратилась к немцу:

– В таком случае прошу, скажите хотя бы, что это за дело. Маленькому ребенку нужен особый уход. Я должна знать… Ей понадобится пальто? Можно покормить ее, прежде чем ехать? Когда мы вернемся?

Он рассмеялся.

– Вы смелая, мадемуазель. Мне это в вас нравится. Хорошо. Как вы, должно быть, знаете, так называемое Сопротивление в последнее время устраивало много актов саботажа, в тщетной попытке не дать властям выполнять необходимые для военных нужд обязанности. Сегодня вечером через эту местность будет проходить поезд, везущий ценные запасы в Бордо. Мы набираем «волонтеров», чтобы гарантировать, что этот поезд без проблем доедет до места назначения. Вы с младшей сестрой и остальными поедете в открытом вагоне в голове поезда, чтобы вас было хорошо видно всем, кто мог подумывать его остановить. Так что да, – засмеялся он, – пожалуй, пальто это хорошая идея. Все-таки ночи теперь становятся прохладными.

Элиан пораженно смотрела на него.

– Прошу, месье, не заставляйте Бланш проходить через такое испытание. Она всего лишь ребенок.

Его губы сжались в тонкую линию, а лицо искривилось от злости.

– И именно поэтому она нам пригодится. Может быть, эти преступники дважды подумают перед тем, как убивать ребенка. Мы сыты по горло их вмешательством и уже потеряли более чем достаточно людей и запасов благодаря их предательским действиям. Возьмите ее пальто. И свое тоже. – Тут он опять жестоко улыбнулся и добавил, как будто это только что пришло ему в голову: – О, и наденьте-ка свой любимый красный платок, мадемуазель Мартен. В нем вас точно узнают.

Пока Элиан побежала за пальто, Лизетт поспешно обернула вощеной бумагой каштановый хлеб с медом, который сунула в карман Элиан, обнимая ее в дверях.

– Береги силы, дочка, – прошептала она. – Courage.

* * *

Направляясь на грузовике к маленькому коттеджу, в котором жил граф, Гюстав не заботился о том, увидят его или нет. Он забарабанил в дверь, но ответа не было. В отчаянии он взглянул в сторону часовни. Если его там увидят, все окажется под угрозой: в случае, если кто-то за ним наблюдает, ему не хотелось бы привести их к спрятанному радиотрансиверу. Если его обнаружат, их с графом ждет немедленный смертный приговор. Но ему нужно было как-то передать сообщение остальным, чтобы отменить сегодняшнюю операцию. Элиан… И Бланш… Ему невыносимо было об этом думать.

Он снова заколотил в дверь и наконец, к своему огромному облегчению, услышал шаркающие шаги графа, приближающиеся по узкому коридору и сопровождаемые постукиванием трости об пол. Когда дверь открылась, Гюстав почти упал через порог, граф удержал его.

– Спокойнее, Гюстав. Что случилось? Возьми себя в руки и расскажи мне.

Гюстав кратко объяснил. Граф внимательно слушал, затем, нахмурившись, кивнул:

– Никаких сомнений. Операция должна быть остановлена. Не волнуйся, Элиан и Бланш не пострадают – и остальные женщины с детьми, которых они согнали. Я передам Жаку. Он сможет остановить их.

– Ох, слава богу! – Гюстав заплакал от облегчения. – Если бы с ними что-то случилось… Если бы Ив был в ответе за их смерть… Как бы он смог с этим жить? Как бы мы все смогли?

– Подожди здесь. Я передам сообщение и скоро вернусь.

Гюстав вытер глаза и высморкался, наблюдая из окна, как граф, хромая, пересекает двор, направляясь к часовне. Он помедлил у двери, роясь в кармане в поисках ключа, словно он совсем не спешит. А потом исчез внутри, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Казалось, прошла целая вечность, хотя на деле не более получаса, когда граф вышел наружу, тщательно запер за собой дверь и побрел к коттеджу. Он кивнул Гюставу, вскочившему на ноги при его появлении.

– Жак получил сообщение. Он понимает весь ужас ситуации. Но у него нет транспорта – остальные уже выехали, чтобы добраться до пункта перехвата и подготовить все до темноты. Он спрашивает, можешь ли ты привезти грузовик и встретить его в обычном месте? Придется отправляться прямо сейчас.

Гюстав взял руку графа в свои и поцеловал ее.

– Я бесконечно вам благодарен, месье. Вы спасаете мою семью.

– Иди же. С Богом, – ответил граф еще более настойчиво. Наблюдая, как Гюстав отъезжает, он вознес к небесам молитву о том, чтобы духи их предков, собравшиеся в канун этого Дня Всех Святых, объединились и защитили всех невинных от зла, которое будет разгуливать в эту ночь.

– И, пожалуйста, пусть на дороге не будет проблем, – добавил он напоследок. – Каждая секунда будет на счету.

* * *

Черный автомобиль остановился перед мэрией в Кульяке, позади крытого брезентом военного грузовика. На площади было зловеще пусто, если не считать сбившейся в кучку группы людей, стоящих на ступеньках мэрии между двумя немецкими солдатами. До войны в такое время в канун Дня Всех Святых магазины были бы переполнены покупателями, запасающими продукты для завтрашнего обеда с родней: лучшие куски мяса, свежие устрицы из Аркашона и искусной работы пирожные из пекарни. Но такие деликатесы жили только в давнишних воспоминаниях, а в магазинах не осталось ни продовольствия, ни покупателей. И все же обычно на улице кто-нибудь да был, люди стояли в очередях, надеясь получить хоть какие-то обрезки, чтобы разбавить свой полуголодный рацион: может, немного крольчатины или маленький кусочек жирной свинины добавить вкуса в завтрашний суп. Но заметив появление военного грузовика и увидев, как сгоняют еще людей, обитатели Кульяка разбежались, укрывшись за своими ставнями и кружевными занавесками, отгороженные страхом, что их тоже сделают частью группки на ступеньках мэрии.

Ветер усиливался. Он нарушал тишину, кружа по площади, рассыпая капельки воды из фонтана по булыжной мостовой и сгоняя пыль к бесчувственным закрытым дверям деревенских жителей.

Гестаповцы жестом приказали Элиан и Бланш выйти и присоединиться к группе перед мэрией. Среди потертой истрепанной одежды, которая была на всех, яркий платок Элиан выделялся словно маяк.

Солдаты, стоявшие на карауле, отвели всех к грузовику. Они опустили откидной борт кузова и сначала подняли внутрь детей, а взрослым предоставили забираться самостоятельно. Элиан узнала двух мальчиков, которые предлагали ей рыбу в обмен на банку меда ко дню рождения их матери. Худая изможденная женщина, по-видимому их мать, тоже была там, а также пекарь и его жена, месье и мадам Фурнье. Месье Фурнье в последнее время так скрутил артрит, что понадобились усилия обоих караульных, чтобы поднять его в кузов.

Рассаживаясь по дощатым скамейкам по бокам кузова, все молчали. Элиан взяла Бланш на колени и крепко прижала ее к себе, а потом ободряюще улыбнулась мальчикам. Солдаты завязали брезент, запирая их внутри, потом загудел мотор и они тронулись. Под защитой автомобильного шума Элиан заговорила с детьми, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее и веселее:

– Кто-нибудь знает, куда мы едем? Нет? Ну, я вам расскажу: нас выбрали, чтобы отправить в большое приключение. Мы поедем на поезде, причем в особом вагоне впереди.

– Даже впереди двигателя? – спросил старший из братьев. Она кивнула.

– Впереди двигателя. Конечно, будет холодно и шумно, но и захватывающе, ведь большинству никогда не выпадает возможность покататься в таком особом вагоне. Страшно не будет, потому что мы, взрослые, будем там с вами. – Она взглянула на остальных, чьи лица были бледны от страха, и улыбнулась им, призывая последовать ее примеру.

Мадам Фурнье, сидевшая, держа за руку мужа, присоединилась к Элиан:

– Правильно, мы будем держаться вместе. Это будет все равно что покататься на карусели на ярмарке – или на горках в Париже. Видели картинки?

Месье Фурнье мягко рассмеялся:

– О-ля-ля, все в Кульяке так будут завидовать, что нас выбрали для этого приключения, а их нет!

Остальные закивали, заставляя себя улыбнуться сквозь слезы ради детей. Младший из мальчиков взял мать за руку:

– Не бойся, мама. Даже если поезд будет очень громко шуметь, мы будем рядом и позаботимся о тебе.

Женщина незаметно вытерла слезу потрепанным рукавом пальто и склонилась поцеловать его в макушку.

– Как же я могу бояться, когда оба моих храбрых сына рядом?

Грузовик подпрыгнул и качнулся. Месье Фурнье удалось чуть-чуть раздвинуть полы брезентового тента.

– Похоже, мы направляемся в Бержерак.

* * *

Преодолев узкие улицы городка, замедляясь и раскачиваясь в процессе, грузовик наконец остановился. Солдаты подняли брезент и опустили откидной борт, чтобы пассажиры слезли вниз. Один остался с ними, держа ружье наизготове, чтобы никто не попытался сбежать, а другой исчез в здании на стации.

Несколько местных жителей спешно прошли мимо, исподтишка бросая взгляды на кучку женщин, детей и скрюченного старика, задаваясь вопросом, что за преступление – реальное, вымышленное или сфабрикованное – привело к тому, что их собрали перед Бержеракской станцией в такое время суток в канун Дня Всех Святых. Страх и чувство вины, в равных пропорциях, сопровождали их до их домов, где, как и жители Кульяка, они тоже заперли свои двери на засовы и закрыли ставни. Они уже повидали здесь слишком много депортаций, слишком много людей, загнанных, как животные, в вагоны для скота, слишком много отчаяния и страха.

Солдаты провели группку через входную дверь и дальше на платформу. Пока они ждали, холодный ветер лихо рассекал их не по погоде легкие пальто и куртки, и им оставалось только дрожать от страха и холода. Элиан вынула из кармана сверток с хлебом и раздала, следя, чтобы каждому достался кусочек.

– Отдайте мою долю детям, – возразила мадам Фурнье. Элиан покачала головой, настаивая:

– Нет, мадам. Пожалуйста, поешьте. Здесь хоть и мало, но для этого путешествия нам всем понадобятся силы. – Она повернулась к детям, стараясь отвлечь их от холода и нервного напряжения, все нараставшего в ожидании поезда. – Кто-нибудь знает, как мои пчелы сделали этот мед нам на бутерброды?

Младший из двух братьев поднял руку, как будто отвечал на уроке в школе.

– Они съели его из цветов, а потом накакали в соты.

– Фу! Звучит не очень-то аппетитно. – Его мать подозрительно посмотрела на свою корочку хлеба. Элиан рассмеялась.

– Почти, но не совсем. Они действительно собирают нектар из цветов, засасывая его своим язычком, но складывают в специальный желудок, который называется медовый зобик, а еду переваривают в другом. Когда зобик полный, они летят обратно к улью. Там они передают жидкий нектар язычками от одной пчелы к другой, и все жуют его, чтобы получился клейкий мед. На самом деле, это еда для всех пчел в улье, но, к счастью, они очень щедрые и делают дополнительный мед, который мы можем собрать и намазать на хлеб.

– Похоже, они отлично умеют работать сообща, – заметила мадам Фурнье.

– Да. Как и мы будем на поезде. Одна пчела сама по себе не очень сильна, но когда они держатся вместе и становятся семьей, они могут пережить самую суровую зиму и отпугнуть самых упорных хищников.

В этот момент ветер, ревущий вдоль железнодорожных путей, донес до них издалека грохот приближающегося поезда. Элиан взяла Бланш на руки, прижала к себе и спросила:

– Ну что, принцесса, готова к нашему большому приключению?

Бланш улыбнулась и кивнула, но Элиан чувствовала, как девочка дрожит от холода и страха.

Перед Элиан вдруг всплыло лицо Матье. Может, он был где-то там, защищал железную дорогу? Наблюдал, как этот самый поезд проезжает мимо, и радовался, что хорошо делает свою работу, помогая еще одному составу пройти невредимым, не догадываясь, что отправляет его туда, где ждут они с Бланш? Ощутил ли бы он что-нибудь, если бы знал, кто были те дрожащие беспомощные пассажиры, которые вот-вот отправятся в этот страшный путь?

От этой мысли у нее стало горько во рту. И все равно она поняла, что хочет, чтобы он был здесь. Ощутила, что тоскует по его успокаивающему прикосновению, желает, чтобы он, сильный и молчаливый, был сейчас рядом, оберегая их всех. Она покачала головой, стараясь избавиться от этих сбивающих с толку чувств. Соберись, – сказала она себе. – Матье тебе сейчас не поможет. Нужно быть сильной и пережить это.

Когда поезд подъехал к платформе, из зданий на станции, туша сигареты и натягивая шинели, появились вооруженные солдаты. Гражданские инстинктивно прижались поближе друг к другу. Они молча наблюдали, как поезд затормозил, а затем с запасного пути пригнали открытый вагон-платформу, вставший впереди двигателя. К передней части добавили поручни, но боков на нем не было.

– Вперед! – Один из солдат ружьем указал, чтобы они взбирались по трапу, приставленному к вагону. – И даже не думайте пытаться спрыгнуть. Я поеду с машинистом, и у меня приказ стрелять в любого, кто попробует сбежать.

– Давайте немного перестроимся, – предложила мадам Фурнье. – Если кто-то из взрослых покрупнее встанут спинами к поручням, а детей мы разместим внутри, мы загородим их от самых сильных порывов ветра.

С этими словами она повернулась так, что ее пышный зад прижался к поручню. Муж встал рядом с ней, взяв за руки двух мальчиков, чтобы удерживать их во время движения.

Элиан стояла спереди в центре, спиной к путям, которые тянулись перед поездом по холмам и лесам и пересекали широкие мосты, перекинутые через реки между ними и Бордо, находившемся примерно в двух часах езды. Она прижимала Бланш, обернув вокруг девочки полы своего пальто, чтобы защитить ее от холодного ветра и попытаться дать ей хоть какое-то ощущение безопасности. В сгущавшихся сумерках алый платок светился как фонарь на носу корабля.

Хлопая дверцами вагонов, солдаты сели на поезд, ленивые звуки двигателя начали становиться громче и целеустремленнее. С шипением отпустили тормоза и вот, медленно и угрожающе, поезд начал движение.

– Держитесь крепче, – крикнула мадам Фурнье детям. – Courage, дети! Наше приключение начинается!

* * *

Гюстав нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, стоя в очереди у контрольно-пропускного пункта на мосту в Пор-Сент-Фуа. Похоже, это была всего лишь рутинная задержка – солдаты просто проверяли документы, а потом пропускали, но у некоторых водителей уходило непомерное количество времени, чтобы найти документы. Гюстав скрипнул зубами и пробормотал: «Ну давай, у тебя десять минут было, чтобы все подготовить». Его собственные документы лежали на пассажирском сиденье, только предъявляй. Когда подошел его черед, солдат внимательно изучил документы и пристально посмотрел на него.

– Причина поездки в такое время суток? – рявкнул он.

– Последняя доставка муки пекарям на той стороне. У них закончилась, а срочно нужно к завтрашнему празднику.

Солдат проверил кузов грузовика. Обнаружив только пару мешков муки, он отрывисто кивнул и дал знак проезжать.

Гюстав медленно переехал мост, стараясь не выдать своей спешки. Но как только оказался на другом берегу, прибавил газу и завилял по темнеющим улочкам Сент-Фуа. На другом конце города он выехал сквозь виноградники на дорогу, которая вилась и поднималась на холмы, Пока он разгонялся на узкой проселочной дороге, грузовик качался и подпрыгивал. Он затормозил у деревянного креста с вырезанной на нем раковиной, отмечавшего перекресток на дороге паломников. Из ближайших зарослей появилась темная фигура и побежала к грузовику.

– Извини, что так долго. Застрял у пропускного пункта на мосту.

– Ты хорошо справился, учитывая все обстоятельства, – ответил Жак, забираясь на пассажирское сиденье. – Я боялся, что ты не доберешься. Времени должно хватить. Но нужно ехать как можно быстрее.

– Куда?

– Железнодорожный мост через реку, прямо перед Ле-пон-де-ла-Боз.

Гюстав мрачно кивнул, завел мотор и снова погнал по дороге.

– Срежь здесь через виноградник, – сказал Жак, и Гюстав крутанул руль, сворачивая в ухабистую колею. Подпрыгивая, они проехали по разбитой трактором глине, минуя лозы недавно собранного винограда, и снова выехали на проселок. Впереди блестела река, начинала подниматься полная луна, медово-золотистая и невероятно огромная. Рваные облака, которые трепал и кромсал порывистый ветер, проносились мимо нее. Легко было представить, что души умерших сегодня витают вокруг. – Тормози здесь, – Жак указал на частично скрытый автомобильный след, исчезавший в лесу у дороги.

Гюстав заглушил мотор, и мужчины выпрыгнули из грузовика; Жак повел их через деревья к тому месту, где по насыпи шла железнодорожная линия, ведущая к кирпичным сводам моста, перекинутого через реку Дордонь. Сначала рельсы были безмолвны. Но потом начали тихонько гудеть. Приближался поезд.

Впереди Гюстав как будто заметил короткую вспышку фонарика, который тут же погасили. Они побежали напролом через подлесок, теперь поздно было думать об осторожности. Гюстав тяжело дышал, у него кололо в боку. Но мысль об Элиан и Бланш в поезде и об Иве под мостом помогала ему переставлять ноги и мчаться вперед.

Раздался выстрел. И почти одновременно Жак что-то крикнул. А потом споткнулся, завалился вперед, по инерции падая на руки Иву, который отделился от группы мужчин, прятавшихся под аркой, и бросился им навстречу через деревья. Рельсы теперь гудели громче, а порыв ветра донес до них отдаленный грохот поезда.

– Стойте! – крикнул Гюстав, задыхаясь. – Элиан и Бланш – они в том поезде. Стойте!

Под мостом началась суматоха, а потом он оказался вместе с Ивом и Жаком на влажной листве. Он согнулся рядом с ними, судорожно переводя дыхание, а гул превратился в рев. В этот момент облака расступились и показалась луна, освещая поезд.

Группка мужчин, присевших на корточки у моста, на один миг увидела красный платок, трепещущий на ветру, и бледное детское лицо, сжавшееся от страха и холода. А затем, в яростном порыве ветра и шума, поезд промчался мимо и загрохотал дальше через реку, направляясь к Бордо.

– Боже, едва пронесло! – Гюстав с облегчением повернулся к Иву и Жаку.

Но Ив не поднял голову. Он держал Жака, склонившись над ним, чтобы расстегнуть пальто. Когда он раздвинул грубую саржу, на рубашке Жака расплывалось темное пятно. И Гюстав увидел, что там, где на него попадал лунный свет, оно было того же ярко-алого цвета, что и шелковый платок Элиан.

* * *

Наконец поезд начал замедляться, петляя по широким просторам эстуария Жиронды. Бордо стоял темный из-за светомаскировки, но луна переливалась и танцевала на широко раскинувшихся водах, освещая бледные фасады протянувшихся вдоль берега зданий, а также побелевшие лица людей в открытом вагоне.

– Почти на месте! – крикнула Элиан остальным. Они не расслышали ее слов за ревом ветра и оглушительным шумом двигателя, но увидели ее улыбку, которая и придала им сил продержаться последние несколько минут, цепляясь замерзшими пальцами и ноющими от боли руками.

Когда поезд остановился на вокзале Сен-Жак в Бордо, открылись двери вагонов и немецкие солдаты повалили на платформу. Они принялись выгружать деревянные ящики с боеприпасами и оружием, составляя их в кучи, чтобы затем перенести в ожидавшие военные грузовики.

Группка пассажиров из Кульяка медлила в своем вагоне, застыв от страха и холода, оцепенев от шума и не зная, что делать дальше. Среди раздававшихся на станции криков и бряканья старший из мальчиков спросил:

– Нам и обратную дорогу ехать?

При мысли о том, что придется повторить это мучение, по замерзшим обветренным щекам Бланш покатились беззвучные слезы. Элиан огляделась вокруг, растирая руки девочки, чтобы ее успокоить и снова разогнать кровь, ища кого-нибудь, кого можно спросить. И вот посреди этого хаоса и звона она заметила знакомое лицо.

– Обер-лейтенант Фарбер!

Он пошел к ним, не сводя глаз с алого платка Элиан, лавируя между группами солдат и пирамидами деревянных ящиков. Подойдя, он протянул руки, чтобы взять у нее Бланш.

– Идемте, – сказал он. – Пора домой.

Он помог всем спуститься из вагона и провел их через боковой выход, у которого стоял военный грузовик, похожий на тот, что привез их в Бержерак. Водитель выпрыгнул из кабины, потушил каблуком сигарету и помог поднять детей в кузов. Чтобы месье Фурнье смог взобраться внутрь, снова потребовалась помощь обоих мужчин, настолько окостенели и разболелись его разбитые артритом конечности после ужасной поездки. Сев рядом с ним, жена попыталась разогреть его узловатые ладони, растирая их, чтобы облегчить его страдания.

Он улыбнулся ей и поцеловал в щеку:

– Добрались, слава Богу.

Измученные и убаюканные покачиванием грузовика, катящего мимо виноградников Бордо назад в сторону Кульяка, некоторые уснули. Но Элиан сидела, оберегая их. Нервы у нее все еще были на пределе, и она не могла расслабиться, пока они не доберутся до места. Наконец грузовик резко остановился, и обер-лейтенант Фарбер приподнял брезентовый полог.

– Элиан, вы дома. Мы на мельнице, – сказал он и улыбнулся остальным, в лунном свете слегка блеснули его зубы. – Теперь и остальным недолго. Мы будем в Кульяке через несколько минут.

Он взял Элиан за руку, помогая ей спуститься. Она сняла платок и сунула его в карман пальто, встряхнув головой. В свете луны ее волосы золотистой волной рассыпались по плечам. Затем он взял Бланш, передавая спящую девочку на руки Элиан.

Они ничего не сказали друг другу, но он сжал ее руку, прежде чем вернуться в кабинку и сесть рядом с водителем. Она понесла Бланш по дороге, ведущей к мельнице, медленно двигаясь на ноющих, затекших ногах. Бланш захныкала во сне, и Элиан успокоила ее:

– Все хорошо, принцесса. Мы дома.

Когда они подошли ближе, в уголке завешенного светонепроницаемыми шторами окна мелькнул отблеск света. Она потеряла счет времени, но знала, что должно быть далеко за полночь, и страх, несколько часов сжимавший ее сердце, немного ослаб при мысли о том, что родители не спали, дожидаясь их возвращения.

Она попыталась открыть дверь, но, в отличие от обычного, та была заперта изнутри.

– Мама! Папа! – позвала она, стучась. – Это я, Элиан.

В кухне поднялась какая-то суета, потом Гюстав распахнул дверь.

– Элиан! Бланш! Ох, слава Богу, вы обе целы. – Он заключил их в объятия, по-прежнему крепкие, несмотря на ослабленность от голода. Элиан позволила себе расслабиться, ощущая покой и надежность, исходящие от отца, на мгновение закрывая глаза и благодаря Господа.

Но потом она почувствовала, что в атмосфере кухни было что-то необычное. Вместо успокаивающих запахов домашней еды и сохнущих трав она вдохнула незнакомый запах: затхлый дух высохшего пота, в который вплетались ароматы чабреца и сосновых иголок. Взглянув через плечо отца, она увидела, что на кухне полно людей.

Она не сразу осознала открывшуюся перед ней картину. У плиты стояли трое заросших мужчин в истрепанной грязной одежде. Три винтовки были свалены в кучу на столе. При виде Элиан один из мужчин сделал шаг вперед, выражение муки исказило его обветренное лицо. Он протянул к ней руку.

– Мне жаль, – сказал он, и его голос дрогнул. – Я думал, это нацисты… – Он уронил руку и молча встал рядом со своими спутниками, втроем они были живым воплощением горя. И тут она поняла, что они смотрят на что-то на кухонном полу.

Лизетт и Ив на коленях стояли на каменных плитах, оба повернули лица к Элиан. Но вместо улыбок облегчения на них были бледные маски испуганной беспомощности. Тогда она заметила, что они склонились у распростертого на полу тела. В руках у них были пропитанные кровью тряпки, и они отчаянно пытались остановить поток крови, вытекающей из раны на животе Жака Леметра.

Она сунула Бланш на руки Гюставу и опустилась на колени рядом с матерью и братом. Те протянули руки, чтобы утешить ее.

– Джек, – прошептала она, поглаживая его безжизненные на вид пальцы. В свете масляной лампы его кожа уже приобретала восковой оттенок.

Его веки задрожали, а потом открылись. Взгляд сначала был затуманенным, но постепенно прояснился. Когда он сфокусировался на лице Элиан, Жак улыбнулся. Он попытался что-то сказать, но в горле у него захрипело и он закашлялся. Его лицо исказилось от боли.

– Ш-ш-ш, – успокоила она, – не пытайся говорить. Все хорошо. – Она прижала его руку к своему сердцу, желая, чтобы жизнь перестала так безжалостно утекать из него, молясь, чтобы темно-красная кровь перестала сочиться. Но она понимала, что уже слишком поздно.

Она мягко дотронулась до его щеки, и его глаза снова закрылись. Он пытался выговорить какие-то слова, и она наклонилась, чтобы его услышать. С усилием он прошептал:

– Ты пахнешь медом и солнцем. Даже после всего, что было. Тьма этого мира не может приглушить свет, который исходит от тебя, Элиан.

Она склонилась ниже и поцеловала его лоб. Так что его последний вдох был наполнен запахом воска и ветерка, дующего с того берега реки. И даже когда его сердце замедлилось, запнулось и наконец остановилось, его переполняла любовь.

* * *

Они похоронили Джека под молодым дубом на краю небольшой рощицы. На могиле не было имени, но один из макизаров вырезал на коре дерева длинную вертикальную линию, которую пересекали две короткие горизонтальные, образуя лотарингский крест – символ «Сражающейся Франции», чтобы, когда ствол рос, крест расширялся. Элиан долго оставалась у могилы после того, как остальные ушли, погрузившись в воспоминания о Джеке. Она вспоминала его взгляд, когда он замечал ее, робость его улыбки, когда они были одни, так разительно отличавшуюся от его обычной уверенности с другими. Она вспомнила каждый миг той ночи, которую они провели в пещере под Шато Бельвю: вино, которое они пили, и секреты, которыми делились, тепло и безопасность, которые она чувствовала в его объятиях в том подземном мире. В течение тех нескольких драгоценных часов казалось, что война где-то очень далеко.

Наконец она встрепенулась и собрала букетик из сухих головок цветов и осенних ягод, опустила его на бугристые куски дерна, которые положили, чтобы скрыть свежевскопанную землю на могиле. Если не присматриваться, помимо сиротливого букетика, лежащего в траве, поле казалось нетронутым. Она бросила последний долгий взгляд, запечатлевая место в памяти, чтобы отыскать молодое деревце, отмеченное крестом, когда снова придет навестить могилу.

Из долины внизу она услышала звон колокола. Был День Всех Святых, и семьи стекались на церковное кладбище в Кульяке, чтобы возложить цветы на могилы предков. А что с семьей Джека, – подумала Элиан. – Живы ли его родители? Есть ли у него братья и сестры? Кто сообщит им о его смерти в чужой стране и о том, что он похоронен в безымянной могиле? Она хотела, чтобы они знали, что во время смерти он был среди друзей. Что им восхищались и его уважали, как он того и заслуживал, за его смелость и бескорыстность. Что он погиб, спасая ее жизнь, спасая Бланш, спасая Ива от адских мучений. Она хотела, чтобы они знали, что его любили. Но сообщить им было невозможно.

Она испугалась, внезапно заметив фигуру, неподвижно стоящую среди деревьев. Это был Ив. Должно быть, он не последовал за братьями по оружию, незаметно покинувшими могилу. Он шагнул навстречу и обнял Элиан одной рукой. Она уткнулась лицом в его плечо и зарыдала.

Он молча стоял, давая ей выплакаться. Потом, когда ее всхлипы начали затихать, он убрал прядь волос с ее заплаканного лица.

– Элиан, – начал он. – Послушай меня. Ты думаешь, что потеряла обоих мужчин, которых любишь. Но это не так. Матье все еще жив. И когда война закончится, ты увидишь, что на самом деле никогда его и не теряла. Что он никогда не пропадал.

Она немного отодвинулась, заглядывая ему в лицо.

– О чем ты? Как я смогу снова любить Матье? Он теперь на другой стороне. Он действовал против Жака. Действует против тебя.

Ив покачал головой:

– Нет, Элиан. Это все, что я могу тебе сказать. Поверь мне: это не так.

Он снова обнял ее, а потом скрылся среди деревьев, не оборачиваясь назад.

Когда Элиан развернулась и медленно пошла вниз по холму, ее слезы как капли дождя падали на сухие луговые травы, склонявшие свои головки и вздыхавшие на холодном ноябрьском ветру.

Аби, 2017

В мой следующий выходной Сара объясняет мне дорогу, и я взбираюсь вверх по холмам над Кульяком к тому месту, где начинается граница леса. Приходится чуть поискать, но в конце концов я его замечаю: дуб с лотарингским крестом, вырезанным на коре.

Я знаю, что тело Джека больше не здесь. После войны его родителей уведомили о его смерти и о месте захоронения, и им удалось забрать сына домой, чтобы он покоился на местном кладбище, ближе к дому. Но я чувствую, что часть его всегда будет здесь, в холмах над Кульяком, охраняя землю, которую он помог освободить.

Вглядываясь в долину, я не могу не сравнить похороны Джека Коннелли со службой, которую служили в величественной лондонской церкви по Заку. Я сидела в первом ряду рядом с его матерью, ощущая исходившие от нее волны презрения. Она слегка отодвинулась от меня, не сводя глаз с гроба. Это она обо всем позаботилась, от места службы до списка гостей и букета из лилий на крышке букового гроба. Я могла лишь представить, в каком отчаянии она, должно быть, была, потеряв любимого, единственного сына. И хуже того, его глупенькая молодая жена, которую она так ненавидела, осталась жить. Я как будто слышала ее мысли, когда викарий начинал службу: Почему она все еще здесь, а его нет? Почему в несчастном случае не могла умереть Аби, а не мой Зак?

И я чувствовала, как моя собственная вина волнами исходит от меня сквозь ткань черного пальто. После несчастного случая прошли недели – достаточно, чтобы мое опухшее почерневшее колено начало заживать, а кости руки снова срастаться. Вот сколько времени ушло у полиции, чтобы закончить с выяснением обстоятельств несчастного случая, чтобы допросить меня и других свидетелей и чтобы выдать заключение патологоанатома. Потеря управления при вождении в состоянии алкогольного опьянения – такой был официальный вердикт.

Несмотря на то, что я сказала полиции, как я схватилась за руль. Несмотря на то, что я знала, что убила его, когда он пытался убить меня.

На службе было достаточно скверно, хотя в церкви мать Зака, по крайней мере, поддерживала некое подобие вежливости по отношению ко мне, пусть и только для вида. Но после службы, оставшись со мной наедине в крематории, она совсем перестала притворяться. Мы сидели на жестких стульях, и после того, как гроб беззвучно уплыл, а шторки закрылись, она обернулась ко мне. Я инстинктивно протянула ей руку, надеясь, наверное, на какой-нибудь маленький знак примирения или взаимной поддержки в самом конце. Но она только посмотрела на меня с абсолютной ненавистью, жестким холодным взглядом, и отшатнулась от моего прикосновения. Я уронила руку, и она ушла, предоставив одному из сотрудников похоронного бюро помогать мне подняться на ноги и протягивать мне костыль, который помогал снять нагрузку с колена при ходьбе. Он был добр – выглядел по-отечески – и довез меня до квартиры. Помогая мне выбраться с заднего сиденья черного седана и благополучно заведя меня в дом, он потрепал меня по руке, торчащей из гипсовой повязки.

– Не беспокойся из-за нее, милая. Горе чего только не делает. Я повидал достаточно похорон, чтобы понять, что они пробуждают в людях либо их лучшие, либо их худшие качества. Всем нужно время и одиночество, чтобы погоревать.

Это был единственный миг в день похорон Зака, когда у меня на глазах выступили слезы. Несколько добрых слов от незнакомого человека были единственным утешением, которое я получила в тот день.

Несчастный случай. Давно я о нем не думала. Это удобная фраза, но я до сих пор задаюсь вопросом, насколько правильно она описывает то, что произошло. Потому что в какой-то степени это было неизбежным. Не какой-то слепой поворот судьбы, а скорее неотвратимое завершение пути, которым мы двигались с того самого дня, когда он впервые увидел меня и выбрал своей добычей.

Мы были в машине, возвращались домой с воскресного обеда у его матери. Он выпил несколько бокалов вина, как обычно, несмотря на мои встревоженные взгляды и робкое заявление, что, может быть, бокал портвейна после еды это уже чересчур.

– Чепуха, Абигейл, Зак знает, сколько ему можно. Я всегда считаю, что нет почти ничего неприятнее, чем жена, которая все время зудит, – возразила его мать, наливая ему из хрустального графина, стоявшего на блестящем буфете в столовой.

– Ты уверен, что не хочешь, чтобы я повела? – спросила я, когда мы шли к машине. Он принялся дразнить меня, ухмылялся, размахивал ключами у меня перед носом и притворялся, что пьяно шатается. – Ну, Зак, пожалуйста. Давай я сяду за руль, – сказала я настойчивее.

Ошибка.

Выражение его лица тут же стало холодным, глаза покрылись морозной корочкой. Большинство людей описывают гнев горячим и подобным огню, но гнев Зака всегда был холодным как лед.

– Садись, – бросил он злобно. – Или хочешь пойти домой пешком?

Надо было отказаться.

Надо было пойти пешком.

Надо было не возвращаться домой.

Надо было уйти от него, прямо там.

В машине он молчал. Я пыталась загладить ситуацию, успокоить его гнев, болтая о пустяках: какой приятный был обед (неправда – мы ели серый безвкусный кусок мяса с переваренными овощами); как хорошо выглядела его мать после того, как поправилась после той ужасной простуды; как погода, похоже, разгуляется на следующей неделе.

Он не отвечал. Он просто съехал с обочины и повел машину через деревню. Повел слишком быстро. Знаки ограничения скорости предупреждающе загорались, когда мы приближались к ним и пролетали мимо. Я вынула телефон проверить прогноз погоды и посмотреть, правда ли предстоящая неделя будет теплой и солнечной. Я выключала его на время обеда – формальность по сути, я никогда не ждала, что мне позвонит или напишет кто-нибудь, кроме Зака. При включении он запищал. Я бросила взгляд на экран и смахнула сообщение в сторону.

– Что, даже не скажешь от кого? – спросил Зак язвительным тоном.

– Это сообщение от одного человека из моей семинарской группы. Она просто пишет, что меня давно не было, и спрашивает, все ли у меня в порядке.

– Дай посмотреть, – сказал он, снимая левую руку с руля. Машина, которая теперь слишком быстро двигалась по петляющей дороге, немного вильнула в сторону, мотоциклист на встречной полосе мигнул фарами и сделал раздраженный жест.

– Нет, Зак, будь осторожней.

– Дай телефон, Аби, – сказал он неестественно спокойным тоном. В этот миг его голос звучал почти разумно.

– Вот, смотри, – я повернула экран, чтобы ему было видно сообщение.

– Сэм? – спросил он. – Какой еще, к черту, Сэм? – На скулах у него заиграли желваки.

– Сэм это девушка. Просто девушка из моей семинарской группы. Я рассказывала тебе.

– Дай телефон, Аби.

– Дам, когда приедем домой. Тогда посмотришь и увидишь. Других сообщений нет. Просто я пропустила две последние встречи и наверстала онлайн.

И тут он слетел с катушек.

– Я сказал – дай мне гребаный телефон! – Он выкрикнул слова, и я дернулась, будто это были удары, посыпавшиеся мне на голову и руки.

Я заметила тогда, что он направляет машину прямо в одно из деревьев, растущих вдоль обочины. В ужасе потянулась правой рукой, чтобы ухватиться за руль и попытаться вернуть машину обратно на дорогу, но Зак ударил ребром левой ладони по моей руке с такой силой, что мне почувствовался перелом. Я закричала от боли и ужаса, моя кисть теперь свисала под мучительным, неестественным углом. Мы избежали столкновения, но машина снова накренилась и вильнула, двигатель заревел, когда Зак ударил по газу, намеренно двигаясь к следующему дереву.

В этот момент я поняла, что он пытается убить меня. Возможно, и себя самого в процессе, но сначала он намеревался на полной скорости врезаться пассажирской стороной в дерево, уничтожая меня.

Откуда он взялся, тот всплеск силы, прокатившийся по моему телу? Теперь-то я знаю, что от ужаса и боли по венам, должно быть, заструился адреналин и мое следующее движение было рефлекторным. Но я думаю, дело не только в этом. Это была злость на вред, который он мне причинил, это была искра моего собственного «я», внезапно начавшая пробуждение. Это была стойкость человеческого духа. Это было сопротивление.

Когда он вжал педаль газа в пол, ремень безопасности не сдерживал меня, я извернулась и потянулась здоровой, левой рукой. Схватилась за руль и с усилием развернула его, противостоя силе Зака, наконец обретая собственную силу. У меня была возможность почувствовать, как машина поднимается, ударившись о высокий бордюр из травы, проходит в нескольких миллиметрах от серого ствола дерева, а потом она переворачивается: почти изящной дугой пролетает по воздуху, падая в сторону движущегося по встречной грузовика.

Замерев перед столкновением, я почувствовала, как колено выворачивается с обжигающей болью, от которой глаза заволокло красным туманом, а желудок сжался в рвотном позыве. А потом я не чувствовала ничего. Только странное, сверхъестественное спокойствие, пока машина взрывалась вокруг нас. Вокруг Зака и меня.

Когда все наконец прекратилось, мне удалось посмотреть на него. Глаза у него были широко раскрытые, удивленные, холодные и синие, как лед. Он открыл рот, как будто собирался что-то сказать, но тут его глаза закатились и восковой оттенок смерти залил его лицо.

Я очень четко помню, что почувствовала в этот миг. Облегчение. И ничего больше. А потом снова потеряла сознание от боли.

Позднее мне предстояло очнуться и увидеть лицо Зака в то время, когда его вырезали из машины. И чувствовать себя при этом очень маленькой. Конечно, я была в состоянии глубокого шока, но все равно помню, каково было видеть знакомые черты на безжизненном лице и понимать, что это уже не он.

На его теле было гораздо меньше ран, чем на моем. Он получил многочисленные внутренние повреждения там, где руль раздавил его ребра, сломав кости и вогнав их в его сердце и легкие. Мои травмы были более заметные, но не смертельные: рваные раны на руках, нижняя часть правой бесполезно свисала там, где были рассечены кости; вывихнутое колено и рваные раны на бедрах. Снаружи все заживет, со временем. Меня гораздо глубже задела психологическая травма. Она искалечила меня сильнее, чем поврежденные конечности.

Но даже сквозь шок и хаос, и несмотря на то, что врачи «Скорой» старались загородить меня, чтобы мне его не было видно, я все равно это четко помню. Его застывшее, восковое лицо и мое ощущение ошеломленного облегчения.

«Малышка Аби, как же ты идеальна…» – слышу я сейчас его слова, слова, которые он произнес после нашего первого свидания, будто их принесло ветром, колышущим луговые травы у меня под ногами. И теперь я понимаю, что именно значили эти слова. Для него я была чистым листком бумаги, на котором он мог написать все что захочет. Я уже вела одинокий образ жизни – меня будет легко контролировать. Отчаянно хотела теплоты, но не знала, что такое настоящая любовь. Любовь матери ко мне давным-давно растворилась в океане дешевой водки, и с тех пор я обходилась любовью детей, за которыми ухаживала, зная, что они вырастут и я буду забыта, перейдя в другую семью. Что за мышкой я была, как раз в меру наивной, чтобы быть польщенной, чтобы принять внимание, которым он окружал меня, за любовь. Я хотела, чтобы это была любовь, и заставила себя поверить в желаемое.

Кончиками пальцев я еще раз обвожу линии креста, вырезанные на дубе. В течение почти семидесяти пяти лет длинный вертикальный надрез с двумя перекладинами расширялся, пока дерево росло. Но в то же время дуб залечил шрам, затянул рану.

Я провожу ладонями по рукавам рубашки, ощущая едва заметные рубцы под тонким хлопком, и удивляюсь тому, как мое тело залечило себя, точно так же как это дерево.

Крест – такая же часть дуба, как его ветви и корни. Так и мои шрамы теперь часть меня, навсегда. И все же восстановление есть. Тело находит способ затянуть раны, жить со шрамами. Исцелиться. И, да, даже расти.

Элиан, 1944

Зима казалась бесконечно длинной. Сердце Элиан застыло от горя и чувства потери, которые не мог растопить даже первый теплый весенний день. Несмотря на слова Ива, она чувствовала, что потеряла обоих мужчин, которых любила. А война все тянулась, истощая Францию, обескровливая ее. Ситуация переломилась и была теперь против немецкой армии – это было очевидно по озабоченному виду и унынию солдат в шато, проводивших месяц за месяцем вдали от дома и семей в чужой голодной стране, где их ненавидели и боялись. Официальные сообщения в газетах сильно подвергали цензуре, преуменьшая неудачи оккупантов. Но граф приходил на кухню зимними вечерами погреться у плиты и выпить свой вечерний отвар и шепотом пересказывал Элиан и мадам Буан новости о растущем подъеме действий, о воздушных налетах союзников, о советских победах и немецких поражениях. Когда наступила весна и он стал сообщать о несомненных, устойчивых переменах в ходе войны против гитлеровского вермахта, хрупкие ростки надежды начали пробуждаться в их сердцах.

Однажды утром, ближе к концу мая, Элиан и мадам Буан были на кухне, готовили первые из ранних вишен, которые Элиан сорвала с дерева, растущего в уголке за сараем. Там на него попадало солнце, но мороз и ветер не доставали, так что оно всегда давало плоды раньше остальных деревьев. Пока она вырезала из ягод косточки, кончики ее пальцев окрасились в розовый цвет от кислого сока.

Когда в кухню вошли обер-лейтенант Фарбер и генерал, женщины отложили ножи и вытерли руки влажной тряпкой, вежливо оборачиваясь лицом к солдатам. Генерал редко наведывался на кухню – чаще обер-лейтенант Фарбер заходил один, донести до них официальные распоряжения, да граф время от времени передавал просьбы немцев подать определенное блюдо на ужин.

Генерал начал говорить, а обер-лейтенант переводил:

– Дамы, нашим частям приказано двигаться на север. Мы благодарим вас за ваши старания сделать наше пребывание в Шато Бельвю настолько приятным, насколько возможно для всех сторон. Однако шато не будет долго пустовать. Мы отбываем завтра, и у вас будет приблизительно два дня, чтобы подготовиться к следующим посетителям. Другая часть будет проходить через эту местность по пути на север. Они используют шато в качестве базы на несколько дней – возможно, дольше, пока не получат дальнейшие указания. Ситуация сейчас немного неопределенная. Обер-лейтенант Фарбер останется здесь в качестве связного, чтобы помочь новоприбывшим, так как он здесь в курсе всего. От всех остальных пока – ауфвидерзеен[46]. Но кто знает, возможно, мы скоро вернемся, если слухи о попытке вторжения окажутся очередной ложной тревогой.

Щелкнув каблуками, он развернулся и вышел, а за ним и обер-лейтенант.

Следующие двадцать четыре часа прошли в суматохе и шуме: солдаты собирали вещи и готовились к переброске. Через пару часов после того, как последние из них с прощальным ревом моторов уехали, направившись к станции, Элиан оторвалась от работы с пчелами. Она подняла голову, услышав отдаленный ритмичный стук поезда. Этот, должно быть, будет наполнен солдатами, а не гражданскими ссыльными.

Но, возможно, он повезет этих солдат к другому месту ужаса и смерти. Она чувствовала, что дороги войны сходятся воедино, пока она движется к кульминационной, переломной точке. Станет ли она концом или для Франции это только начало чего-то еще худшего?

Когда звук проходящего поезда растворился вдали, она закрыла улей, с которым работала, подняла ведра с медовыми рамками и понесла их в шато.

* * *

Новые гости Шато Бельвю сильно отличались от солдат, занимавших его последние четыре года. Солдаты бронетанковых войск, прибывшие как раз тогда, когда Элиан и мадам Буан перестилали последние постели, были закаленными в боях на русском фронте, с погасшими от виденного глазами и онемевшими от содеянного душами. Их танки с грохотом поднялись по дороге к Шато Бельвю, кроша камни и измельчая камешки в облако плотной пыли, еще долго висевшее в воздухе после того, как пульсирующий рев моторов стих.

Элиан торопливо выполняла свои обязанности, опустив голову и не поднимая глаз. В своих черно-серебряных формах эти солдаты принесли с собой новую темноту, и ей приходилось сглатывать кислый привкус страха, поднимавшийся в горле каждый раз, когда она сталкивалась с одним из них.

Когда не нужно было помогать мадам Буан, Элиан проводила как можно больше времени в саду, поливая посадки этого года, обрезая сухие ветки, побитые морозом прошлой зимой, и выпалывая сорняки с огородных грядок. Она с головой погружалась в работу, благодарная за то, что та отвлекает ее от тяжести на сердце. Она по-прежнему горевала по Джеку и часто ходила через поля к молодому дубу на краю рощицы навестить его могилу. Трава там вновь хорошо укоренилась, а полевые цветы соткали покрывало для его тела. В течение зимних месяцев тонкие ветви дуба казались безжизненными палками с несколькими сухими, сморщенными коричневыми листьями, торчащими там и сям, несмотря на зимние бури. Но потом одним весенним утром она заметила, что на конце каждой ветки начали открываться первые новые листья, робко разворачивая нежные завитки зелени. В тот день она повернулась лицом к восходящему солнцу и посмотрела на восток в сторону Тюля. Ей стало любопытно, что в этот миг делает Матье. Думает ли он когда-нибудь обо мне? Как он справляется с отчаянием и лишениями, которые навлекла на нас война? В чем-то, ей казалось, о потере Джека горевать было проще, чем о потере Матье. У смерти было ощущение завершения, которого расставание не приносило. Ее сердце все еще тосковало по Матье, несмотря на попытки убедить себя в том, что она должна принять, что он сделал свой выбор и ушел. Слова Ива у могилы застряли у нее в голове, стали искрой надежды, подобной огоньку свечи в темноте. Но даже если Ив был прав и Матье действительно заслуживал прощения, утекло уже так много времени и столько всего случилось, что оба они не смогут быть теми же беззаботными молодыми людьми, какими были до начала войны.

* * *

– Где господин граф? – проворчала мадам Буан. – Его ужин будет совершенно испорчен.

Элиан, мывшая посуду, выглянула в окно и посмотрела во двор. Стоял прекрасный июньский вечер, ласточки падали и взмывали вокруг каменного креста над часовней, легко разрезая неподвижный летний воздух.

– Должно быть, все еще молится. Он сегодня дольше обычного.

Пока она наблюдала, граф вышел из часовни, стал поспешно запирать за собой дверь и не сразу попал ключом в замок. Он почти бегом заковылял через двор, двигаясь быстрее, чем когда-либо видела Элиан. Она быстро вытерла руки о передник и пошла ему навстречу. Когда он переступил порог, в его глазах сияло нечто большее, чем надежда: она увидела в них свет триумфа.

– Элиан! Мадам Буан! Свершилось. День настал. Союзные войска высадились на пляжах Нормандии! Я только что слышал сообщение генерала де Голля из Лондона. Он воззвал к нам всем: «Долг сыновей Франции – сражаться всеми средствами, какие есть в их распоряжении». Ты сходишь для меня на прогулку, Элиан? Последний танец, чтобы сообщить нашим братьям в холмах, что настал час подняться и вернуть себе страну?

Элиан поспешно вынула платок из кармана передника.

– Конечно, месье. – У нее дрожали пальцы, пока она завязывала его сзади на шее. – Что мне сделать?

К ее удивлению, граф подошел к ней и аккуратно снял платок у нее с головы, вкладывая его ей в руку. Потом на секунду крепко обнял ее, а отодвинувшись, сказал:

– Ходи взад и вперед вдоль наружной стороны дальней стены, как уже делала однажды. Только в этот раз, Элиан, подними платок высоко, чтобы все видели и знали, что час Франции настал.

Мадам Буан неодобрительно цокнула языком и покачала головой:

– Только смотри, чтобы никто из наших «гостей» тебя не заметил, дорогая…

Граф обернулся и обнял и ее тоже. Жест был настолько поразительный, что она мгновенно замолчала.

– Не волнуйтесь, мадам Буан, они будут слишком заняты собственными указаниями, чтобы беспокоиться, чем там занимается кучка беспомощных жителей. – Словно в подтверждение, они услышали грохот ног в тяжелых ботинках, бегом спускающихся по главной лестнице шато, и звуки резко бросаемых приказов. – Иди, Элиан, – улыбнулся он. – Пора танцевать.

– Но, месье, ваш ужин… – запротестовала мадам Буан, пытаясь прийти в себя.

– Потом. Сейчас я должен вернуться в часовню. Как только наши друзья-макизары увидят сигнал Элиан, они пойдут к радио, чтобы услышать от меня новости. – Он поспешил обратно, и его трость быстро застучала по пыльному двору.

* * *

Расхаживая по узкой дорожке за садовой стеной, Элиан чувствовала себя еще беззащитнее, чем раньше. Сперва неуверенно, она подняла в воздухе потрепанный квадрат красного шелка. Она вздрогнула от страха, когда мимо нее пронеслась эскадрилья стрижей. Они нырнули, прорезая крыльями воздух, а потом взлетели над крутой скалой, обрывающейся в долину. Но она взяла себя в руки, а приток адреналина помог ей почувствовать себя смелее, и она выше подняла платок и замахала им. Она ходила туда-сюда, наконец посылая весть надежды макизарам, наблюдавшим с холмов, теперь уже мало волнуясь о том, видят ли ее также милиция или гестапо.

Но потом, услышав суматошные звуки с той стороны сада (стук тяжелых ботинок на бегущих через внутренний двор, их крики, стук автомобильных дверок), она инстинктивно прижалась к стене. Вскоре вечерний воздух загудел от стука моторов: завели стоявшие на поле под шато танки. Она снова принялась ходить, чувствуя себя немного безопаснее от того, что слова графа, похоже, оказались правдой. Если солдаты так заняты, готовясь броситься на север, чтобы попытаться отразить вторжение в Нормандии, возможно, они не успеют заметить вечернюю прогулку служанки с кухни.

Но как раз когда звуки танковых двигателей достигли своего пика, со стороны двора вдруг раздались выстрелы. Треск винтовки сменился грохочущим залпом из пулемета, от которого сердце у Элиан в ушах застучало еще громче, чем от танкового рева.

Она лихорадочно огляделась по сторонам. Что ей делать? Продолжать ходить, пока не появится граф, или пойти посмотреть, что случилось?

Она заставила себя ходить дальше. Еще три раза вдоль стены, – сказала она себе, – а потом я пойду поищу господина графа и спрошу его, продолжать ли мне… Они должны были уже меня увидеть.

Ее сердце забилось с облегчением, когда она развернулась в последний раз и у дальнего конца стены из-за угла появилась фигура. Но она замерла, поняв, что это не граф де Бельвю идет освободить ее, а обер-лейтенант Фарбер.

Она сунула платок в карман, надеясь, что он подумает, что она просто вышла подышать воздухом, уже готовя отговорки. Но он не спросил никаких объяснений. Он бросился ей навстречу, не обращая внимание на узость тропинки и то, как сразу за ней земля круто обрывалась вниз.

От страха у нее сжался живот и даже остановились ноги в ожидании того, что он вынет пистолет и выстрелит. Элиан знала, что даже при попытке убежать она все равно будет легкой мишенью, поскольку находится в ловушке между садовой стеной с одной стороны и крутым обрывом с другой.

Он кричал что-то, но она не могла разобрать его слов за ревом танков. Он добежал до нее, тяжело дыша, и ухватил за руку.

– Скорее, мадемуазель, нельзя терять время. Солдаты уходят, но они разрушают все на своем пути. Вы с мадам Буан должны спрятаться. Я не смогу вас защитить.

– Я слышала выстрелы. Во дворе.

– Нет времени объяснять, – настаивал он. – Нужно идти сейчас и спрятаться вместе с мадам Буан.

– И с господином графом. Нужно найти его.

Лицо офицера болезненно исказилось от гнева и страдания, и он покачал головой, пытаясь тянуть ее за собой в сторону кухни.

– Элиан, слишком поздно. Они нашли его. Те выстрелы – они были из часовни.

Элиан вскрикнула, от шока замерев на месте.

– Нет! Нужно пойти к нему!

– Элиан, – повторил он, хотя теперь его голос был мягче. – Слишком поздно. – Он снова потянул ее за руки, усиливая хватку. – Мы теперь ничего не можем для него сделать. Граф хотел бы, чтобы вы спасли саму себя.

Оцепенев, она позволила ему повести себя на кухню. Они старались как можно ближе держаться к садовым стенам. Во дворе царил абсолютный хаос. За лихорадочно маневрировавшими автомобилями и спешащими солдатами было видно, что некоторые окна шато разбиты. Даже симметрично подстриженные самшитовые деревья, стоявшие по бокам от входной двери, явно пострадали во всей этой заварухе. Элиан вытянула шею, пытаясь увидеть часовню, и заметила, что тяжелая дверь сорвана с петель и висит криво. Из-за нее вышли двое солдат в черной форме, вынося из сумрака часовни что-то похожее на части оборудования и спутанный кусок проволоки, которые они забросили на заднее сиденье джипа, а потом умчались прочь.

Она отчаянно желала перебежать через открытое пространство двора, чтобы узнать, что случилось с графом, но обер-лейтенант Фарбер втолкнул ее в кухню. Мадам Буан стояла спиной к подвальной двери, держа в руке самый большой разделочный нож. Когда она увидела Элиан, ее взволнованное выражение сменилось на облегчение.

– Ох, слава богу, они до тебя не добрались.

– Прячьтесь, скорее, – приказал обер-лейтенант Фарбер, указывая на дверь в подвал. Подгоняемая паникой, мадам Буан сумела спуститься по крутым ступенькам. Элиан на мгновение задержалась. Она протянула руку обер-лейтенанту Фарберу и крепко пожала его руку. Ее теплые серые глаза на секунду встретились с его, и она сказала:

– Благодарю вас, месье.

Он улыбнулся ей и кивнул.

– Запритесь на засов и оставайтесь внизу. Не выходите до утра. Тогда уже будет безопасно. Нас всех здесь уже не будет.

Она еще на миг удержала его взгляд. Казалось, шум и хаос снаружи померкли, пока они так стояли: два человеческих существа, понимающих друг друга посреди лютующей вокруг бесчеловечности.

– Адье, обер-лейтенант Фарбер.

– Адье, Элиан.

Она закрыла за собой дверь и задвинула тяжелые железные засовы сверху и снизу, а потом спустилась за мадам Буан в погреб. Та нашла кусочек свечи и зажгла ее, она отбрасывала бледный мелькающий свет на изогнутые каменные стены.

– Мы можем сбежать! – воскликнула Элиан, подводя ее к лежащим на боку бочкам. – Через туннель к мельнице. Тогда мы сможем поднять тревогу и вернуться на поиски господина графа.

Мадам Буан вжалась в грубую стену, выглядя непривычно ранимой и напуганной.

– Я не смогу, Элиан. Даже если сумею спуститься в пещеру, то застряну в туннеле. Иди, если нужно, но мне придется остаться здесь.

Элиан поняла, что мадам Буан права. В туннеле были места, особенно ближе к крутому концу внизу, где им с Джеком едва удалось пролезть.

– Не волнуйтесь, я вас не оставлю. – Она знала также, что, втянув отца, она только подвергнет риску и его жизнь тоже. – Поступим так, как сказал обер-лейтенант Фарбер, и подождем здесь до утра.

Мадам Буан кивнула, падая на пол, по ее красноватым щекам катились слезы.

– Думаешь, они его убили?

Элиан не нужно было спрашивать, чтобы понять, о ком она говорит.

– Не знаю, – ответила она медленно. – Но они нашли радио. И он, должно быть, использовал его в тот момент.

Женщины заплакали вместе – слезами отчаяния и беспомощности, слезами досады и гнева. Они наконец выпускали чувства, копившиеся в течение четырех лет, сжавшись на полу в подвале. Огрызок свечи оплыл и погас, и они остались в темноте.

* * *

Уснуть было невозможно. Над ними было тихо, но Элиан не была уверена, уехали солдаты или нет. Сплошной слой камня над и под ними заглушал все звуки извне. Они сидели бок о бок в темноте, радуясь утешающему присутствию друг друга.

Проходили часы. Они потеряли счет времени.

– Как думаешь, уже утро? – прошептала мадам Буан, тщетно пытаясь разглядеть циферблат часов, на котором невозможно было увидеть что-нибудь в кромешной темноте.

– Нет, вряд ли. Наверное, около полуночи. Нужно подождать еще немного.

– Ш-ш-ш! Что это?

Они обе напряглись, услышав слабый звук шагов по кухонному полу над ними. Кто-то дернул дверь в погреб, звякнула, поднявшись и опустившись, задвижка. Потом в дверь постучали и голос спросил:

– Элиан? Ты там?

– Ив! – воскликнула она и взбежала вверх по ступенькам отпереть дверь. Она бросилась в объятия брата и зарыдала, уткнувшись в его плечо. – Ох, Ив, они ушли? Солдаты? Господин граф… – но она не могла говорить связано.

Он отвел ее в сторону и крикнул через плечо:

– Она здесь, пап! Мадам Буан тоже. Они в порядке. Иди помоги мне.

Гюстав спешно вошел с улицы и крепко обнял Элиан, а Ив протянул руки вниз, чтобы помочь подняться мадам Буан. Она брякнулась на стул, обмахиваясь полной ладонью и пытаясь восстановить дыхание.

Сквозь открытую дверь Элиан видела точечки звезд в ночном небе над ними, но двор освещал странный оранжевый свет, отбрасывая на землю мелькающие тени. Она двинулась к нему, но Гюстав остановил ее, схватив за руку:

– Подожди, Элиан! Прежде чем ты выйдешь, мне нужно кое-что сказать тебе…

Она посмотрела на него, замечая в слабом свете выражение страдания на его лице.

– Что такое, папа?

– Мы нашли господина графа в часовне, – начал он, медленно качая головой.

– Они убили его, – сказала Элиан, которая уже знала, что это так.

Гюстав несчастно кивнул:

– Он лежит у алтаря. Его тело, должно быть, пробыло там несколько часов.

– Он передавал новости по радио. Я видела, как они выносили его.

Зловещий оранжевый свет метался и танцевал, а потом Элиан принюхалась. В воздухе был едкий запах дыма, но под ним скрывалось что-то еще. Что-то знакомое… Сладкое… Карамель или пралиновые конфеты, которые Лизетт раньше делала к Рождеству.

И тут она поняла, что горело. Она вырвалась из рук отца и побежала к саду. Языки пламени взметались и трещали, освещая огородные грядки и ветви груши в углу, рассыпая в ночном небе фонтаны искр, похожих на падающие звезды. В отчаянии Элиан попыталась потушить пламя водой из наполовину наполненной лейки, но огонь уже мертвой хваткой вцепился в ульи.

– Нет! Нет! Нет! – кричала она, ударяя по горящему дереву сначала передником, а потом голыми руками. Горящий воск обжигал ее кожу, а кипящий мед выжигал плоть. Вокруг нее разлетались искры от горящих ульев, грозясь и ее затянуть в смертоносный танец пламени.

Но тут отец догнал ее и, обхватив руками, оттянул подальше. Он крепко обнимал ее, пока она стояла и смотрела, беспомощно рыдая, как ее ульи рушатся, превращаясь в кучу горящих углей. Их легкие наполнял едкий запах горелого меда.

– Но зачем? – прошептала она. – Зачем было это делать?

– Чтобы еще больше заморить нас, – ответил он мрачно. – Или, может быть, наказать тебя, раз они не смогли найти тебя лично. А может, это просто был еще один бессмысленный акт разрушения, напоследок. Есть ли вообще смысл искать мотивы в этой войне?

Она, казалось, готова была упасть, Гюстав поддержал ее.

– Крепись, Элиан, – сказал он. Его голос дрогнул, но он продолжил увереннее: – Не позволяй им разрушить и тебя тоже. Пообещай себе. Мы переживем это. Мы не позволим им нас победить. Courage, дочка, courage.

* * *

Мадам Буан и Элиан, насколько могли, прибрались в шато. Тот выглядел плачевно после отъезда солдат. Они смели разбитое стекло, оттерли надписи со стен в гостиной и собрали раскиданные пожитки и части военной формы, оставленные во время поспешных сборов.

– Что будем делать с этим? – спросила Элиан, поднимая черный саржевый пиджак, принадлежавший одному из солдат танковых войск. Серебряные знаки различия на нем тускло мерцали в свете, лившемся через разбитое окно спальни, которое Гюстав измерял, чтобы заколотить.

– Сжечь было бы неплохо, – фыркнула мадам Буан.

Гюстав обернулся через плечо и посмотрел на пиджак.

– Лучше отнести все на чердак, на случай если они вернутся за чем-нибудь. Сложите все в кучу на лестничной площадке, а я принесу лестницу и уберу наверх.

Убираться в часовне было мучительнее всего. Гюстав с Ивом отнесли тело графа в шато, чтобы его подготовили к похоронам. Пока мадам Буан мыла и одевала его в когда-то изысканный костюм, Элиан скребла каменные плиты у алтаря. Чтобы смыть с пола кровь, потребовалось несколько ведер воды и целый брусок мягкого, слабо действующего мыла – единственное, что у них теперь имелось для уборки. Она сделала все, что могла, но темное пятно так и осталось на том месте, где из ран графа вытекала кровь, впитываясь в камни часовни, пока он в последний раз включал свое радио, призывая соотечественников подняться и присоединиться к битве, чтобы избавить Францию от врага.

И все же странно было очутиться без немецких солдат, они ушли так внезапно, все до единого. Первое, что сделал мэр, как только караульные покинули Кульяк, это объявил, что тело графа в течение двух дней будет выставлено для публичного прощания, чтобы все желающие могли прийти и отдать ему дань уважения. Люди, по очереди подходившие к простому сосновому гробу, были в поношенной и протертой одежде. Из-под обтрепанных рукавов торчали костлявые запястья, когда они снимали свои бесформенные кепки и сносившиеся береты. Но они высоко держали головы, каждый дожидался своей очереди со спокойным достоинством, готовый теперь вновь взять на себя ответственность за свое наследие, ради которого граф пожертвовал жизнью. Французский триколор наконец-то опять взвился на флагштоке перед мэрией.

На публикацию новостей был объявлен запрет. Но слухи о всплеске активности движения Сопротивления передавали на каждом перекрестке, в кофейнях и очередях перед магазинами. Рассказывали о том, как саботировали телефонные линии, разрушали железнодорожные пути и мосты, чтобы спешное продвижение немцев на север расстраивалось на каждом шагу. Мадам Фурнье слышала от секретарши мэра – бог знает каким тайным и извилистым путем та узнавала о подобных вещах – о медленном передвижении танковых дивизий из Монтобана на юге по дороге к Лиможу и их постоянных задержках подрывными действиями и даже сражениями на улицах некоторых городков по пути. Элиан думала о том, где теперь Матье и что он делает посреди этого хаоса и неразберихи. Ведь не работает же он против Сопротивления, по-прежнему пытаясь защитить железные дороги? Где бы он ни был и что бы ни делал, Элиан молилась про себя, чтобы он и его семья были в безопасности. Как ей думалось, путь, которым двигались южные танковые дивизии, должен был проходить очень близко к Тюлю.

Когда мимо графского гроба прошли последние несколько человек, секретарь мэра направилась запереть мэрию на ночь. Завтра в церкви в Кульяке – достаточно большой, чтобы вместить всех скорбящих, – состоится прощание, прежде чем тело Шарля Монфора, графа де Бельвю, упокоится под плитами часовенки в шато. Элиан и мадам Буан, сидевшие на стульях у стены, в последний раз охраняя графа, поднялись на ноги.

– Я слышала, на стороне твоего жениха были серьезные бои, – сказала секретарь Элиан.

– Он больше не мой жених, – ответила Элиан, но сердце у нее все равно дрогнуло от ужаса.

Секретарь бросила на нее проницательный взгляд:

– Как скажешь, Элиан. В любом случае, я слышала, они хорошо поработали, сдерживая бошей. А где сейчас твой брат?

Элиан пожала плечами:

– Я знаю не больше вашего. Я не видела его с тех пор, как он пришел найти нас в шато после ухода немцев.

– Занят делом, я уверена. – Она сочувственно потрепала Элиан по руке, заметив, как побледнело лицо девушки при мысли об опасности, которой, возможно, подвергаются ее близкие. – Не волнуйся, скоро это закончится, и те, кого мы любим, даст Бог, благополучно вернутся домой. Ступай домой и поспи. Тебе понадобятся силы на завтра.

Ив разбудил ее от беспокойного сна сразу после рассвета. Несколько мгновений она не могла понять, где находится. Ей снилось, что она снова в пещере под Шато Бельвю и Матье был там с ней. Она пыталась утешить его, видя, что он очень страдает, но тут услышала, как огромные камни катятся по люку над ними, а потом вход в туннель обвалился. Она поняла, что выхода наружу нет, принялась лихорадочно скрести камни, закрывшие туннель, израненными окровавленными руками. Матье беспомощно наблюдал за ней, а потом земля во сне начала дрожать. Испугавшись, что пещера падает на них, она пробралась обратно к Матье и ухватилась за него, но он стал растворяться в бледном свете, пробивающемся через окна ее комнаты на чердаке И тут она обнаружила, что ее трясет брат:

– Проснись, Элиан, проснись!

– Ив? Что такое? Ты в порядке?

Он кивнул:

– Что-то случилось. В Тюле. Я иду туда искать Матье. Пойдешь со мной? Возможно, там есть люди, которым нужна помощь. Возьми мамину корзинку.

– А папа? И мама?

– Оставим их здесь. Я не знаю, что мы найдем. Может, ничего и не было, просто слухи. Пусть останутся и присмотрят за Бланш. Мы оставим им записку, чтобы дать знать, куда ушли.

Они забрались в грузовик, и Ив погнал по проселку, выворачивая на дорогу и двигаясь на восток как раз во время восхода.

– Что ты слышал? – спросила его Элиан, щурясь от света. Грузовик вильнул на повороте, его слегка занесло в сторону.

Не сводя мрачного взгляда с дороги, Ив ответил:

– На улицах Тюля были бои. Макизарам почти удалось отбить город у оккупантов. Но немцы послали танковый отряд из Брива для подкрепления. Парням он был не по зубам, и в конце концов они пустились в бега.

Элиан кивнула, переваривая это:

– Им удалось сбежать?

Ив сжал губы в тонкую линию и сглотнул, прежде чем смог ответить.

– Думаю, большинству удалось. Но немцы согнали всех, кого смогли найти, неважно, участвовали те в боях или нет. Устроили карательные меры. – Он остановился, по-видимому концентрируясь на том, чтобы переехать узкий мост над рекой в Кульяке, один из немногих уцелевших в резне последних дней.

У Элиан кровь застыла в жилах.

– Какие карательные меры?

Ив пожал плечами.

– Не знаю точно. Это только слухи… Официальных сообщений не было.

Она посмотрела на его профиль. Он вдруг показался ей таким повзрослевшим, перед ней был незнакомец, черты его уже не были чертами беззаботного юноши. Все те вещи, которые он видел и которые совершал, прорезали морщины на его лице, в утреннем свете оно казалось бледным как мрамор, высеченным жестче обычного. И, несмотря на все, что он видел и все, что совершал, он все равно не мог решиться заговорить о том, что слышал о произошедшем в Тюле. Челюсть у него была сжата, и Элиан заметила, как напряглось его горло, когда он снова тяжело сглотнул. А потом он сказал:

– Кого-то повесили.

На мгновение тишина стала пронзительной, звеня у Элиан в ушах, вызывая головокружение.

– Матье?.. – Она чуть не задохнулась.

– Я не знаю, Элиан. – Ив покачал головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее образы, которые там возникли. – Правда не знаю.

* * *

Самым примечательным в Тюле, когда они в него въехали, была тишина. Стояло утро субботы, и городок должен бы был бурно кипеть, пока его жители толпятся в кафе и перед магазинами. Вместо этого, когда грузовик пробирался по улицам, их окутывала зловещая атмосфера неподвижности. Но вот они обогнули последний угол и добрались до центра города, Ив резко нажал на тормоз.

Когда они вывернули на главную улицу, открывшаяся картина была такой невероятной, что они не сразу ее осознали. К каждому фонарному столбу вдоль дороги, насколько хватало глаз, было подвешено тело. Все они свисали тяжело и неподвижно. Издалека фигуры казались почти мирными, их руки были сложены за спиной, а головы склонены, словно в молитве.

При звуках мотора в одной или двух квартирах над магазинами зашевелились занавески. Ив заглушил его, и тишина оказалась гораздо громче звуков грузовика, она стучала у них в ушах, еще больше усиливая головокружение Элиан. Во рту у нее стало горько, и она с трудом сглотнула: тошнота грозилась полностью ее захлестнуть. Она глубоко вдохнула и потянулась за корзинкой Лизетт с лекарствами. Держа плетеную ручку, она чувствовала себя немного спокойнее, хотя и знала, что содержимое корзинки ничем не поможет фигурам, свисавшим с фонарных столбов.

Они осторожно вылезли из грузовика, Ив громко хлопнул дверцей водителя. Этот звук словно вызвал цепную реакцию, как будто стал приказом, выпустившим людей, заточенных в своих домах, напуганных и травмированных тем, чему стали свидетелями. Одна за другой, двери открывались, и жители нерешительно выходили на улицу.

Ив протянул руки, чтобы поддержать женщину, которая, казалось, готова была упасть. Она безудержно тряслась.

– Все в порядке. Вы теперь в порядке, – говорил он, пытаясь утешить ее словами, которые казались бессмысленными. Он обернулся к Элиан. – Возьми ее. Присмотри за ней. – Потом он остановил мальчика, едва ли старше двенадцати, бегущего по улице им навстречу. – Погоди! Помоги мне с этими лестницами. Нужно их спустить.

Две лестницы лежали, прислоненные к изгороди в конце улицы, где их кое-как кинули после того, как использовали для своего смертоносного замысла.

– Мой брат!.. – вскрикнул мальчик, его лицо исказилось от шока.

– Который? – спросил Ив мрачно.

– Вон там, – мальчик указал на третий столб, на котором висело тело худого подростка. Ив кивнул.

– Мы спустим его. Подожди здесь с моей сестрой, – сказал он. Уже подошли несколько женщин и один-два старика. Ив указал им, как помочь ему приставить пару лестниц к первому столбу. – Нужно действовать вместе, спускать осторожно. Если можете помочь, тогда идемте, встаньте подо мной. Двое держите лестницы, остальные будьте готовы принять тело, когда мы развяжем веревки, – Ив забрался на одну лестницу, а крепкая на вид женщина на другую. – Я подержу, если сможете развязать узлы, – сказал он. Она кивнула, сосредоточившись на своем деле.

Одно за другим они спускали тела. Всего их было больше девяноста, мужчины и мальчики.

Элиан делала все, что могла, чтобы утешить тех, кто стоял, наблюдая и ожидая, когда их родственников освободят от веревок, обвязанных вокруг шей. Протянутые руки принимали тела, аккуратно спускаемые вниз, и клали их на мостовую. Люди выносили одеяла и простыни, чтобы накрыть тела, ласково заворачивали их в эти самодельные саваны.

Пока Ив работал, другие подтягивались помочь, приносили еще лестницы, предлагали поддержку тем, кого раздавило горем.

Это была мучительная работа, но они не останавливались ни на секунду, методично двигаясь от одного фонарного столба к другому. Элиан была примерно на середине улицы, сидела на корточках рядом с беременной женщиной, склонившейся над телом мужа, когда заметила высокую фигуру, которая пробиралась через толпу собравшихся и распростертые на земле тела.

Сначала она его не узнала: волосы у него были спутанные, а лицо заросло густой щетиной – типичный макизар. Но что-то в нем – похож на медведя, но с естественной грацией в движениях, в том, как он двигался, заставило ее присмотреться.

– Матье! – Сначала это был только шепот, горло у нее так сжалось, что она не могла выговорить его имя. Но потом она собралась с силами и позвала громче.

Он повернул растрепанную голову в сторону женщины, звавшей его по имени, и Элиан заметила, что взгляд у него был дикий, наполненный таким ужасом, которого она никогда не видела в нем раньше.

Элиан выпрямилась и пошла ему навстречу, но даже когда она протянула к нему руки, он в ужасе смотрел за нее, на тела, все еще висевшие высоко в воздухе. Она проследила за его взглядом, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ив мягко спускает на руки тем, кто ждет внизу, тело молодого парня. По лицу брата текли слезы. И тут она поняла, что это был Люк, чье тело тело сейчас клали на обочину дороги.

Слов не было. Только крик, похожий на вопль дикого зверя, страдающего от боли, когда Матье опустился на колени рядом с телом брата. Элиан стояла рядом и беспомощно наблюдала. Сердце у нее надрывалось, когда Ив передвинул лестницу к следующему столбу и помог опустить рядом с телом Люка тело их отца.

В такой миг, когда сказать было нечего, все, что приходило ей в голову, были слова Гюстава, сказанные, когда они смотрели на горящие ульи: «Крепись, Элиан. Не позволяй им разрушить и тебя тоже. Пообещай себе. Мы переживем это. Мы не позволим им нас победить. Courage». Она опустилась на корточки и обняла Матье, держа его так крепко, как только могла, из последних сил.

* * *

Их похоронили организованно – на кладбище были выкопаны девяносто семь могил, в которых упокоились девяносто семь мужчин и мальчиков Тюля. Ходили слухи и о других ужасных актах расплаты и разорения, творимых немецкими войсками, пока они двигались на север, сразиться в битвах, которые станут для них последними на французской земле. Но жители маленького Тюля были так подавлены попытками пережить собственное горе, что истории из более дальних краев не могли в то время произвести на них сильное впечатление. Просто невозможно было принять то, что случилось у них, но с этой невозможностью им предстояло как-то научиться жить.

Когда похороны остались позади, Элиан с Ивом помогли Матье забраться в грузовик и повезли его в дом у мельницы в Кульяке. У него не было других родственников в Тюле, так что Мартены с распростертыми объятиями приняли его в свою семью.

Но казнь отца и брата стала для него слишком тяжелой ношей; он потерял способность говорить, онемев от горя и потрясения. Глубоко подавленный, он не пролил ни слезинки. Он казался застывшим, ничего не понимающим, далеким, запертым в безмолвной тюрьме собственного разума, и Элиан начала терять надежду когда-нибудь снова до него достучаться. День за днем она сидела с ним у реки, мягко обращаясь к нему, произнося слова надежды и любви, которые, как она думала, возможно, отопрут ту тюрьму тишины, в которой он находился.

Снова стали просачиваться новости – теперь уже не слухи, но сообщения в газетных листовках и голоса по радиоволнам. Так, на севере бушевала жестокая битва; немцы сражались за выживание на всех фронтах, но благодаря силам союзников и решительным усилиям борцов Сопротивления по всей Франции ход войны переломился безвозвратно.

Одним серым утром, когда грозовые тучи омрачали летнее небо, Матье сидел под ветвями ивы, обняв руками колени, склонив голову и отрешенно смотря на реку. Несколько мгновений Элиан стояла и наблюдала за ним, ее сердце обливалось кровью, страдая за любимого – увязшего где-то внутри этой оболочки с пустыми глазами. Если бы только найти ключ, который отопрет его боль, если бы только достучаться до него. Луч солнца вдруг прорезал облака и блеснул на стальных кольцах колючей проволоки, все еще оплетавшей реку. Облака расступились, и за проволокой солнечный свет осветил заводь, заставляя воду сверкать миллионом танцующих огней.

Внезапно Элиан поняла, что делать.

Она побежала к сараю и вынула из-под кучи заброшенных инструментов пару ржавых ножниц. Не глядя на Матье, она зашагала вниз к берегу, где клубок проволоки перегораживал плотину. Ножницы были тугими, но ей удалось развести лезвия в стороны. Она приставила их к нитке проволоки, направила все силы в свои худые руки и рывком свела лезвия. Понадобилось несколько лихорадочных движений, но в конце концов нить согнулась, а потом разломилась, разлетаясь в разные стороны. Элиан взялась за следующее место. А потом сильные руки забрали у нее ножницы, и она отошла в сторону, позволяя Матье кромсать проволоку. Он быстро справился с ней, отрывая отрезанные кольца, не обращая внимания на порезы в тех местах, где шипы разрывали кожу рук, тяжело дыша, заставляя тупые, заржавевшие лезвия ножниц смыкаться снова и снова. Последняя нить проволоки разломилась, и он бросил ножницы на землю. Элиан шагнула на плотину, не снимая обувь, и протянула ему руку.

Наконец он посмотрел ей в глаза. Ее спокойный серый взгляд, казалось, прорезал проволоку, оплетавшую его разум, а ее улыбка растопила лед, сковывавший его сердце. Они вдвоем вышли на середину реки, и там она обернулась к нему. Грозовые облака теперь уплывали, открывая синеву летнего неба. И пока это происходило, Элиан видела, как такая же ясность стала появляться в темных глазах Матье, когда из них потекли слезы.

Она взяла его руки в свои, и они остались стоять в середине реки. Вода пенилась над их щиколотками, ее звук уносил мучительные всхлипы, сотрясавшие Матье, пока его слезы падали в пенную завесу, которая накрывала плотину. Когда он наконец успокоился, она наклонилась к нему и поцеловала его лицо, чувствуя соль от слез.

– Я люблю тебя, Матье, – сказала она.

Он отодвинулся, чтобы вновь взглянуть на ее лицо, лицо, по которому он так долго скучал. Его голос был надтреснутым и хриплым, но это был его собственный голос, наконец вернувшийся к нему.

– Я люблю тебя, Элиан, – ответил он.

Аби, 2017

Дом Элиан располагается в паре долин от Шато Бельвю, на середине холма, чьи опаляемые солнцем, глядящие на юг склоны, покрытые виноградными лозами, простираются за ее маленьким коттеджем до лесов наверху. Похоже, как Элиан и предвидела, Матье в конце концов удалось найти место винодела в ближайшем шато, чтобы они смогли пожениться и зажить собственным домом.

Я волнуюсь, когда Сара останавливает машину у двери коттеджа. Нас пригласили на утренний кофе с Элиан и Мирей. У меня в голове уже сложилось такое четкое представление о сестрах Мартен, пока я слушала историю их жизни в военные годы, что были даже опасения разочароваться, если они вдруг окажутся совершенно другими. Конечно, я не ожидала увидеть молодых женщин, какими они были тогда: Мирей с копной подпрыгивающих темных кудрей и Элиан с прямыми медовыми волосами. На самом деле теперь, когда им обеим недалеко до сотого дня рождения, я, наверное, совсем не узнаю их, опираясь на те образы, которые представляла.

Сара проводит меня мимо входной двери, где бледно-розовые розы пышной россыпью карабкаются по стенам, и мы обходим коттедж, следуя дорогой, идущей вверх по холму к гораздо большему дому (надо полагать, шато, которому принадлежит виноградник), едва заметному среди деревьев над нами. Задняя дверь коттеджа приоткрыта, и пока Сара стучит в нее, я рассматриваю сад Элиан.

В лоне холма, в плодородной коричневой земле вырыты три аккуратных грядки с овощами: я узнаю алые цветки турецких бобов, обвивающих несколько составленных в виде шалаша колышков, а в конце ряда ярко-желтые подсолнухи, выше моего роста, поворачивающие головки вслед за солнцем, пока то совершает свое ежедневное шествие по небу. На ближайшей грядке сочные на вид помидоры соблазнительно свисают с кустов, а под ними, среди толстых листьев и собственных раскинувшихся лоз, примостились кабачки. В терракотовых горшках посажены разные травы, наполняющие воздух вокруг нас сильным, лекарственным запахом. Чуть выше, там, где сад граничит с виноградником, несколько деревьев образуют полосу тени. А под деревьями три белых улья. При виде их я улыбаюсь.

Еще выше по склону, там, где виноградники граничат с лесом, выкрашенная побелкой стена ограждает квадратик земли. Сара замечает, что я смотрю на нее.

– Это кладбище семьи, которой принадлежит шато, – объясняет она. – Матье похоронен там.

Задняя дверь распахивается, и из нее выходит женщина, которая слишком молода, чтобы быть Элиан или Мирей. Она тепло обнимает Сару, целуя ее в обе щеки, а потом обращается ко мне:

– Здравствуй, Аби, я много о тебе слышала.

Широко улыбаясь, Сара приобнимает ее за плечи.

– Это тебе дополнительный сюрприз!

Я смотрю на женщину, озадаченно, но все-таки (как я надеюсь) вежливо улыбаясь. У нее румяные щеки и блестящие карие глаза, и волосы с проседью, которые она носит завязанными в немного непослушный пучок.

– Я очень рада познакомиться с тобой, – говорит она. – Я Бланш. Бланш Дабровски-Мартен.

Я не в силах говорить. А когда мне удается сказать хоть что-то, то у меня вылетает:

– Бланш! Ты все еще здесь!

Она смеется:

– Да. Точнее, я вернулась. Когда мы в прошлом году потеряли Матье, я решила уехать из Парижа и составить компанию Элиан. И так приятно снова быть дома.

– Парижа? – вторю я. – Но как?.. Когда?.. – В голове возникает столько вопросов, что я не могу четко их сформулировать.

Бланш берет меня за руку и ведет к белому кованому столику и стульям, стоящим рядом с задней дверью под тенистой перголой. Цветы в форме граммофончиков, оттенка яркого пламени, гроздьями свисают вокруг нас, густой полог их листьев создает над нами крышу. Пчелы опускают головки в эти алые цветы, деловито добывая из них нектар, чтобы отнести в ульи.

– Знаю, столько всего нужно спросить, столько всего объяснить. Сара рассказала, как интересно тебе было услышать историю Элиан, – улыбается Бланш. – После войны мой отец, он сражался в союзных войсках, вернулся в Париж, чтобы попытаться найти маму и меня. Невозможно было сообщить ему, что Эстер погибла и что Мартены взяли меня к себе. Но он отыскал Мирей, через ателье, где работала Эстер. Она привезла его сюда, на мельницу. Можешь себе представить, как он плакал, когда увидел меня и когда Лизетт вынула мое свидетельство о рождении из книги с растительными лекарствами, где оно было спрятано столько лет. И так мы воссоединились. Мы обосновались в Париже, но я часто навещала свою вторую семью здесь, на юго-западе. Ну, – продолжает, – вы посидите здесь, пока я готовлю кофе. Элиан скоро выйдет. Мирей пока нет, но один из ее внуков должен скоро ее привезти.

Когда Бланш хлопотливо возвращается в дом, мы слышим шум мотора и потрепанный синий пикап въезжает по дороге, останавливаясь сбоку от коттеджа. Жизнерадостного вида молодой человек выпрыгивает из кабинки, машет нам и идет к пассажирской стороне, помочь кому-то выйти.

Опираясь на его руку, к нам медленно направляется маленькая, сгорбленная пожилая женщина, и мы вскакиваем на ноги. Волосы у нее белые, как иней, но подходя ко мне, она оценивающе смотрит на меня ясными и зоркими, как у птицы, глазами.

– Бонжур, Аби. Я Мирей Тибо. – Она пожимает мою руку, и я замечаю, что ее пальцы покрыты узлами и шишками от артрита. – А это один из моих внуков, Люк. Он только что сдал на водительские права, так что его отец разрешил ему взять свою старую машину. Нас двоих в кои-то веки отпустили одних, неплохое приключеньице, а, Люк?

– Да, бабушка, – с ухмылкой соглашается он, потом поворачивается к нам, пожимает нам руки и продолжает: – И цена, которую мне приходится платить за эту привилегию, это еще и ехать за покупками. Вернусь я где-то через час.

– Не забывай ехать осторожно, как тебе сказали! – кричит Мирей ему вслед, тон у нее ласково-поддразнивающий. Несмотря на солидный возраст, у нее все то же живое выражение лица и чувство юмора, о которых я наслышана от Сары.

Бланш возвращается с подносом в руках, ставит его на столик. Красивые фарфоровые чашки и блюдца, украшенные бабочками, стоят рядом с тарелкой маленького масляного печенья.

А потом появляется она – Элиан. Я узнала бы ее где угодно. Она выше и держится прямее, чем старшая сестра. Ее седые волосы собраны в низкий пучок на затылке, а лицо – идеальный овал, его форма все еще видна под обмякшей от возраста кожей. Но больше всего меня поражают ее глаза. Она устремляет их на меня, и в них ясно-спокойное серое небо перед летним рассветом.

Я ожидаю церемонного рукопожатия, поэтому застигнута врасплох, когда она подходит и заключает меня в теплые объятия, а потом целует в обе щеки.

– Значит, ты Аби, – говорит Элиан. Она немного отодвигает меня, чтобы получше рассмотреть, а потом кивает, словно тоже меня узнает. А затем говорит: – Я рада наконец-то с тобой познакомиться. – Как будто она ждала меня. Как будто знала, что однажды мы встретимся.

– А я рада видеть, что вы все еще держите пчел, – говорю я и краснею, осознав, что это едва ли подходит для начала разговора с двумя пожилыми дамами, которых я раньше никогда не встречала.

Элиан улыбается. А потом, как будто она тоже продолжает уже когда-то начатый нами разговор, замечает:

– И знаешь, Аби, это потомки пчел, которые были у меня в Шато Бельвю.

– Но как? Я думала, их уничтожили немцы?

Пока она вспоминает, ее глаза слегка омрачаются, как будто реку затягивает туманом.

– Ты права, ульи сожгли. Но когда мы с Матье пошли в сад, начать приводить в порядок то, что осталось после солдат, мы кое-что заметили. Там в тишине, среди ромашки и мяты зажужжала пчела. А потом еще одна, и еще одна. А потом мы увидели, как они возвращались к дырке в стене. Видишь ли, некоторые из пчел спаслись от огня. Спаслись в достаточном количестве, чтобы образовать новую семью. А на следующий год, когда они стали роиться, мне удалось заполнить новый улей. Так они и сохранились, вот уже много лет. – Она поднимает взгляд на ульи под кружевными листьями деревьев. – Акация, – кивает она. – Шампанское среди медов.

Мы сидим и разговариваем почти два часа. И пока мы говорим, мне кажется, что сестры Мартен становятся моложе, вновь превращаясь в тех девушек, которыми были тогда.

Элиан показывает мне фотографию улыбающейся семьи – между мужчиной и тремя хорошенькими темноволосыми девочками стоит женщина.

– Угадаешь, кто это? – спрашивает она, указывая пальцем.

Мне хватает одного мгновения.

– Это Франсин? – говорю я с изумлением.

Она кивает.

– Я всегда знала, что однажды снова увижу ее. Она живет в Монреале. Ее дочерей зовут Элиан, Лизетт и Мирей.

К тому времени, когда Люк возвращается на синем пикапе забрать Мирей домой, я замечаю, что обе сестры начинают уставать. Когда мы собираемся уходить, Элиан провожает нас до машины, припаркованной перед коттеджем, держа под руки меня и Сару. Я поворачиваюсь к ней.

– Спасибо за приглашение, Элиан. И спасибо за гораздо большее тоже. Понимаете, ваша история помогла мне осознать собственную силу – силу человеческой стойкости перед лицом страха и насилия.

Она кивает, изучая меня своим спокойным взглядом, и мне чудится, что она читает мою собственную историю, изучает шрамы на моих руках, замечает то, что скрывается под поверхностью.

– Ты сильнее, чем думаешь, Аби. – Ее слова – эхо того, что она уже говорила мне в моих снах. – Знаешь, – продолжает она, – Франция решила попытаться забыть то, что происходило в войну. Это было слишком тяжело, слишком опустошительно. Нам пришлось сделать выбор: похоронить все вместе с нашими мертвецами и двигаться дальше. Но как бы там ни было, правда о случившемся все еще с нами.

А потом она опускает руку в карман юбки и достает сложенный квадрат алого шелка.

– Ваш платок! – восклицаю я. – Он все еще у вас!

– Да, – улыбается она. – Немного выцвел и истрепался от времени, как и все мы, но я всегда его берегла. Мне казалось, тебе захочется на него взглянуть. Я всегда чувствовала себя храброй, когда носила его. И, конечно, он помогал мне передавать то, что тогда невозможно было сказать.

Я теряю дар речи, когда она вкладывает мягкий шелк мне в руки. Расправляю его и вижу, что узор на нем по-прежнему яркий и прекрасный. Хотя ткань теперь очень тонкая, этот хрупкий лоскуток все еще сдерживает свое обещание о силе и стойкости. Это осязаемое напоминание о клятве Элиан оставаться верной себе. И я знаю, что мне это только кажется, но чуть-чуть этой силы как будто вливается в мои ладони из потертого шелка и поднимается вверх по моим израненным рукам, делая храброй и меня.

Элиан, 1944

Последние месяцы войны во всей Франции были жестокими и хаотичными. Пока разворачивалась финальная стадия борьбы, приходили новости о спорадически вспыхивающих битвах. А в пустоте, оставшейся после ухода немцев, люди брали закон в свои руки, пытаясь восстановить какое-то подобие порядка в травмированной, расколотой стране, пока она приходила в себя от последствий многолетней оккупации.

Жизнь в Кульяке после ухода немцев не сразу вернулась в привычное русло, но Элиан знала: чтобы двигаться вперед, лучше всего будет попытаться насколько возможно жить, опираясь на свои постоянные привычки. Поэтому она погрузила оставшиеся банки с медом и воском в грузовик и повезла их на площадь, чтобы поставить свой прилавок.

Площадь уже много месяцев не была такой оживленной, хотя теперь люди уже осмеливались выходить на рынок. Сначала они немного робели, подобно оленю, выходящему на открытое место из-под защиты леса, были напряженными и настороженными. Но потом начали расслабляться, почувствовав, что наконец-то можно перекидываться фразами и здороваться с друзьями и соседями, не ощущая на себе неусыпного надзора немецких солдат. Покупать было особо нечего – всего несколько продавцов, да и у тех товаров даже меньше обычного. Но приятно было иметь возможность свободно бродить по площади, сидеть в кафе и обсуждать знаменательные события прошедшей недели, разговаривать и снова смеяться, надеясь, веря, что они наконец свободны. Элиан помахала Матье и Иву, усевшимся на стулья на мостовой у кафе, где они приветствовали постоянно подходивших друзей.

Вдруг на другой стороне площади поднялось волнение, какая-то потасовка и толкотня – из-за угла появилась группа мужчин, толкавшая перед собой незнакомца. Элиан переставляла маленькую пирамидку из банок на прилавке, стараясь сделать так, чтобы казалось, что ей на самом деле есть что продать. Встревоженная звуками улюлюканья и свиста, она подняла взгляд. Кучки людей расступались, отходя в стороны, чтобы пропустить мужчин, и незнакомец, спотыкаясь, вышел на пустое место, образовавшееся в середине площади.

А потом Элиан присмотрелась и вскрикнула от ужаса. Потому что неожиданно поняла, что это был вовсе не незнакомец.

Это Стефани сейчас вытолкали мужчины. Но ее едва можно было узнать. Голова у нее была выбрита. А разорванная блузка болталась и обнажала кожу в том месте, где ее надорвали. Под горлом была грубо намалевана черная свастика. Когда Стефани попыталась выпрямиться, протягивая руку к фонтану, чтобы опереться на него, Элиан заметила, что кожа вокруг черной эмблемы покрасневшая и болезненная на вид, и поняла, что ее нарисовали горячим дегтем.

Сначала трудно было разобрать, что выкрикивают мужчины, но потом Элиан услышала слова «коллаборационистка» и «доносчица». Стефани прижалась к камням в основании фонтана, когда мужчины придвинулись, угрожая и посылая плевки, но все равно старалась стоять прямо и выглядеть непокорной.

Элиан бросилась между ними.

– Прекратите! – крикнула она, широко разводя руки, будто пытаясь физически удержать их вдали друг от друга. Ее сердце бешено билось от страха, но по телу прокатилась волна храброй силы. – Довольно! Неужели вам не кажется, что с нас всех уже довольно?

– Ха! Может, это еще одна коллаборационистка? – насмешливо спросил один из мужчин. – Пытаемся защитить такую же, как сама, шлюху? Думали, вам все сойдет с рук, да, ваша collaboration horizontale?[47] Спать с милицией, да, наверное, и с гестапо тоже. Доносить на соседей в обмен на пару безделушек. – Он шагнул ближе и щелкнул по кончику красного платка, повязанного вокруг шеи Элиан. – А потом тыкать ими нам в лицо.

– Хватай и ее тоже! – крикнул другой.

Один из них потянулся к Элиан и схватил ее за руку. Она закричала, как загнанный в угол зверь, давая выход всему тому страху, и ярости, и боли, которые принесла ей война, которые она так долго молча носила в себе. И как будто ее голос был физической силой, мужчина отлетел от нее, его буквально отбросило на землю.

Потом она поняла, что это был Матье.

– Оставьте ее в покое! Она только и делала, что старалась защитить вас и ваши семьи, – он встал между Элиан и кучкой мужчин, и его голос прокатился по всей площади. А потом к нему присоединился Ив. Вдвоем они создавали непреступный барьер, защищавший девушек.

Мужчины смолкли при виде их. Было прекрасно известно, что и Ив Мартен, и Матье Дюбоск были закаленными макизарами, участвовавшими в борьбе против немцев. Никто в своем уме не рискнул бы бросить вызов ни одному из них, а уж тем более им обоим вместе.

Переступая с ноги на ногу и что-то ворча, мужчины еще несколько мгновений неловко оставались на месте, а потом начали расходиться, оставляя четверку в центре площади.

– Ты в порядке? – спросил Матье Элиан.

– Да, в порядке. – Она стояла, крепко сжав кулаки, и всю ее безудержно трясло, но в остальном она была невредима. – Но Стефани… – Она повернулась к девушке, которая теперь тяжело осела на землю. Элиан опустилась на колени рядом с ней и мягко дотронулась до ее руки. Стефани дернулась и вжалась в фонтан. – Все в порядке. С тобой теперь все в порядке. Они больше не причинят тебе вреда, – пробормотала Элиан утешительно. Она осторожно попыталась поправить кусок разорванной блузки, чтобы закрыть покрывшуюся пузырями, испачканную дегтем кожу. А потом развязала свой платок и протянула его. – Хочешь? Чтобы накрыть голову?

Стефани села и провела рукой по порезаной коже головы. На миг ее глаза наполнились смесью шока и стыда. Но потом она оттолкнула протянутую руку Элиан, с презрением отвергая платок, и поднялась на ноги.

– Я никогда не нуждалась в твоих подачках, Элиан Мартен, и не собираюсь принимать их сейчас. – Она выплюнула эти слова, ожесточенная от своей боли и ярости. Скрестив руки на груди и собрав ткань блузки под горлом в один кулак, она подняла подбородок и – лишь слегка нетвердо – пошла прочь с площади.

Она ни разу не взглянула назад, хотя знала, что покидает ее навсегда.

Когда толпа разбрелась, Матье с Ивом помогли Элиан дойти до ее прилавка и в тишине принялись убирать банки – последнее жалкое напоминание о том, что осталось от пчел Элиан.

Аби, 2017

Сейчас середина октября, и мы готовимся к последней свадьбе этого сезона в Шато Бельвю. Сара объясняет, что эта будет для ее друзей, Кристиан и Филиппа, и она будет особенно радостной. Невеста только что прошла курс лечения от рака. К счастью, теперь она официально в стадии ремиссии, так что свадьба будет еще и празднованием ее выздоровления.

Думаю, за всю историю свадеб, устроенных в Шато Бельвю, еще никогда так часто не проверяли прогноз погоды. Сейчас то время года, когда возможны два варианта. Может быть либо роскошное бабье лето с теплыми золотыми днями, которые заливают виноградники мягким светом, вызывая улыбку на лице виноградарей, знающих, что эти последние, тягучие дни хорошей погоды придадут драгоценную округлость гроздям и полноту винам, которые они вскоре будут изготовлять. Либо могут проложить себе путь тучи с севера, накрыв все своей серой влажностью. Это означает трудный, рискованный сбор урожая – не говоря уже о том, что это немного омрачит свадьбу Кристиан и Филиппа. Прогноз переменчивый, но все в Кульяке жаждут, чтобы погода оставалась хорошей. Если бы одно только человеческое желание могло обеспечить идеальный день для нашей четы, нас точно бы ждал успех. Однако, как мудро замечает Карен, когда мы готовимся к каждой новой свадьбе, можно организовать почти все что угодно, но отсутствие дождя в знаменательный день к этому не относится.

К счастью, спешно поднимаясь вверх по холму из мельничного дома рано утром в день свадьбы, я вижу, что небо безупречное, ясного синего цвета, а легкая дымка тумана над поверхностью реки уже рассеивается. Если бы у меня было время, я бы задержалась на несколько мгновений у ивы понаблюдать, как вода собирается темной массой над плотиной, где мелькают и скользят последние летние ласточки, после чего река радостно бросается через край плотины и отдается движению вперед. Но сегодня у меня точно нет времени. Мне нужно в шато, помочь Саре и Карен с последними приготовлениями. Мы гораздо активнее участвуем в этой свадьбе, чем во всех остальных за сезон. Обычно в сам день свадьбы прибывает армия поставщиков, флористов, парикмахеров, косметологов и музыкантов, чтобы руководить действиями, но сегодня это местное, семейное мероприятие и все мы будем работать не покладая рук.

Когда я прихожу, на кухне тихо, Сара протягивает мне чашку кофе.

– Лучше выпей сейчас, у нас может и не быть другого шанса потом, – говорит она с улыбкой.

И она права. Шато вскоре начинает гудеть от работы, и Сара, Карен и я руководим маленькой армией помощников.

На кухне Карен возглавляет батальон местных женщин, которые делают розы из редисок и короны из огурцов, чтобы украсить блюда с мясными закусками. Их приготовили жена и дочери мясника, и их будут разносить с бокалами шампанского, пока все фотографируются после церемонии.

Из кондитерской доставляют дюжину пирогов с грушами и франжипаном, блестящих и золотых, их оставляют на столе в библиотеке.

На углу лужайки за шатром, на подветренной стороне склона, Тома с Жан-Марком вырыли неглубокую яму и разжигают большой костер, чтобы зажарить барашка. Высокая куча из яблоневых веток сначала ярко вспыхивает, но она будет гореть весь день, превращаясь в тлеющий слой углей, на которых целый барашек, подвешенный на вертеле, приготовится до сочного совершенства. Тома заглядывает в поисках брезента, чтобы смастерить навес над костром, когда он достаточно прогорит, на случай, если погода все-таки переменится.

Мне поручили руководить сервировкой столов в шатре, главенствуя собственным отрядом. Мы расстилаем на столах хрустящие, пахнущие лавандой скатерти, они сочетаются с белыми чехлами на стульях, завязанными изящными бантами. Теперь шатер принимает такой вид, будто его заполняет стая бабочек. Мы складываем из накрахмаленных льняных салфеток элегантные геральдические лилии и вставляем их в бокалы для вина. Там, где солнечные лучи падают на стекло, бокалы поблескивают и мерцают, как бриллианты, соревнуясь за внимание с блеском тщательно отполированных столовых приборов.

Одна из тетушек Кристиан сверяется с тщательно продуманным планом рассадки гостей, и они с дочерью раскладывают карточки с именами, которые одна из подружек невесты подписала изящным почерком. Рядом с каждой табличкой кладут перевязанные золотой лентой маленькие сетчатые мешочки с серебряным и золотым засахаренным миндалем, как подарки гостям.

А на приставной столик, на почетное место, мы ставим свадебный торт. Его привезла другая тетшука, которая не ложилась до двух часов ночи, украшая его, чтобы глазурь успела застыть. Когда торт благополучно водружен на место, она осторожно добавляет финальные штрихи на составленные друг на друга три яруса, а Сара приносит ей ветку сладко пахнущей жимолости, чтобы обернуть вокруг торта.

За столом для почетных гостей прикололи гирлянды из листьев и цветов, тоже перевязанные длинными лентами жимолости, и теперь Сара со своим отрядом помощников расставляет букеты из роз, лаванды и изящных белых цветков гауры. Они, как маленькие бабочки, парят в центре каждого стола. И я знаю (потому что не смогла удержаться и заглянула, когда пробегала мимо со стопкой скатертей), что часовня тоже убрана гирляндами зелени. А у входа и на алтаре поставили огромные стеклянные вазы, одолженные у флориста, и заполнили их эффектными, сладко пахнущими звездами белыми лилиями, которые только удалось достать между Кульяком и Бордо.

К обеду все готово, и армия помощников исчезает, чтобы привести себя в порядок к церемонии и вечеринке. Мы с Сарой и Карен перекусываем хлебом и сыром за кухонным столом. Сара проверяет свои списки дел, отмечая то, что мы сделали.

– Почти все, кажется. – Она останавливается в очередной раз посмотреть прогноз погоды и морщится. – По-прежнему неопределенно. – Она откидывается на спинку стула, чтобы выглянуть за кухонную дверь. Небольшие клочья облаков начинают собираться в вышине, пятная небо наподобие отметин на серебристых рыбах, которые плавают в воде под плотиной. – Надеюсь, все будет нормально, пока гости прибывают, а потом если и польет, то только когда они все будут в шатре. Но все равно рискованно. Аби, можешь попросить Жан-Марка принести в сарай зонтики на случай, если они понадобятся в конце вечера? – Опыт научил Сару и Тома быть готовыми, какой бы ни была погода, и к услугам гостей у них есть целая коллекция больших прозрачных пластиковых зонтов, способных защитить даже самые сложные прически и самые огромные шляпки.

Весело насвистывая, входит Тома, от него слегка пахнет дымом от костра. Он останавливается по пути поцеловать Сару в макушку, и она с улыбкой оборачивается к нему.

– Есть кое-что на обед, если вы с Жан-Марком хотите? – предлагает она.

Он достает из холодильника две бутылки пива и берет под руку остатки багета, потом сгребает кусок вяленой колбасы.

– Спасибо, нам этого хватит. Мы как раз собираемся вешать мясо – огонь идеальный.

– Ну, ты уж постарайся, чтобы осталось время принять душ перед тем, как будешь переодеваться. Нельзя, чтобы наш диджей пах как жаркое!

Свита молодоженов собирается в два часа дня, чтобы одеться на месте. Сара и Тома предоставили им Шато Бельвю на ночь, так что спальни заранее подготовили, а Сара послала приветственные букетики полевых цветов и бутылку шампанского со льдом в спальню невесты, чтобы подкрепить ее и ее свиту.

В день свадьбы Кристиан светится – хотя в ней проглядывает хрупкость, это видно по теням, залегшим у нее под глазами, и по резко выступающим ключицам. Ее семья и стайка подружек невесты беспокойно хлопочут вокруг нее, но она со смехом отмахивается от них.

– Я в порядке, мама, не волнуйся. Я так хорошо сегодня спала. О, Сара, все выглядит идеально. Спасибо, что помогаешь нам. Я представляю, сколько тут всем было дополнительной работы.

Сара рассказывает, что свадебное платье Кристиан купили в магазине в Бордо несколько недель назад. Его пришлось немного подгонять, потому что она слегка поправилась после лечения – хороший признак. Сама Мирей, наша непревзойденная парижская кутюрье, настояла на том, чтобы руководить переделками, нужными для того, чтобы платье село идеально. Хотя узловатые от артрита руки и слабое зрение больше уже не позволяли ей шить самой, Мирей пристально следила за скалыванием и шитьем, которыми занималась одна из ее невесток. Они доставили платье вчера, и Сара повесила его в высоком шкафу в спальне невесты, закрыв для безопасности чистой хлопковой простыней.

На свадьбе оно идеально: элегантный высокий ворот и длинные рукава сделаны из кружева цвета слоновой кости, которое мягкими складками ниспадает по облегающему лифу и нижней юбке, подчеркивая фигуру Кристиан. Ее темные волосы сейчас короткие, потому что только начали отрастать, но этот мальчишеский стиль хорошо сочетается с платьем.

* * *

Когда прибывают гости, из часовни во внутренний двор льется музыка. Четверо друзей Филиппа и Кристиан на прошлой неделе объединились, чтобы создать импровизированный струнный квартет. Они играют в часовне и выступят, когда станут подавать напитки после церемонии. Когда все рассаживаются, в воздухе помимо мягких звуков музыки витает приглушенное ожидание. Оно всегда возникает на этом этапе на любой свадьбе, но сегодня оно кажется гораздо более значительным. Сегодня это не просто заключение брака; это свидетельство жизни и надежды, храбрости и спокойной силы, свидетельство непокорной радости, которая существует бок о бок с грустью и страхом.

Я вызвалась присмотреть за всем, пока идет служба, чтобы у нас все было готово к вечеринке, которая будет сразу после этого. Так что я наблюдаю, стоя у кухонной двери, как Сара и Тома – выглядящие теперь не менее элегантно, чем все остальные гости, после того, как сходили в душ и переоделись, – останавливаются у часовни, где Тома заключает Сару в объятия и целует. Она улыбается ему, а потом бросает взгляд на меня и легонько машет. Я показываю ей большой палец, а потом делаю рукой прогоняющий жест, говоря, чтобы она шла в часовню и ни о чем не волновалась – у меня все под контролем. И вдруг я понимаю, что чувствую себя уверенной и сильной, увереннее в самой себе, чем когда-либо раньше. Я знаю, что заслужила свое место уважаемого члена команды, вижу себя сейчас глазами Сары и Тома и понимаю теперь, какой способной и стойкой я на самом деле могу быть.

Я стою и с улыбкой наблюдаю, как подружки невесты спускаются с парадного крыльца и пересекают внутренний двор, направляясь ко входу в часовню. А потом появляется невеста. От ее красоты в тот миг перехватывает дыхание. А послеполуденное солнце расталкивает густеющие облака, чтобы осветить дорожку, когда отец Кристиан берет ее под руку и ведет дочь на свадьбу.

* * *

Ужин в шатре прошел гладко. После церемонии в часовне солнце не пряталось за облака, так что мы смогли подать гостям блюда с мясными и теплыми закусками, пока они потягивали шампанское на лужайке. Фотографии на фоне теплых камней шато и растений Сары должны выйти отличными.

Должно быть и несколько хороших фотографий разрезания торта, которое молодожены устроили вначале, причем Кристиан настояла, чтобы ее тетя тоже поучаствовала, в благодарность за создание такого великолепного творения.

Потом все расселись за столами в шатре, и мы вынесли зажаренного до идеальной сочности ягненка и миски с салатами. Красное вино из Шато-де-ла-Шапель – сделанное братом Тома – идеально дополняет ужин. Вечер теплый и, к счастью, по-прежнему сухой, так что мы можем подвязать боковины шатра и впустить вечерний воздух внутрь, чтобы охладить раскрасневшиеся щеки гостей. При всех этих условиях и при отражении от холщовой крыши уровень шума в шатре достигает счастливого пика.

Когда мы убираем со столов и начинаем подавать пироги с франжипаном, появляются еще бутылки шампанского и наполняются бокалы в процессе подготовки к тостам. Наступает тишина, когда друг жениха стучит вилкой по краю бокала и встает, чтобы представить первого оратора. К всеобщему удивлению, он предоставляет слово невесте.

Начиная говорить, Кристиан берет за руку Филиппа.

– Я не в состоянии подобрать слова, чтобы описать вам, как я счастлива стоять здесь и как много для меня значит видеть всех вас сегодня здесь. Этот день был организован так идеально благодаря нечеловеческим усилиям моей матери и остальных членов семьи, а также Сары и Тома Кортини, и многих-многих других. Я знаю, сколько вам пришлось потрудиться, чтобы сделать этот день идеальным для меня и моего Филиппа. Я хочу, чтобы абсолютно каждый из вас знал, как много это для нас значит. Так что, этот первый тост от меня за вас всех.

Она прерывается, чтобы улыбнуться мужу и сжать его руку, а потом продолжает:

– Когда я была в больнице и проходила лечение, Филипп подарил мне открытку, которую я всегда держала при себе. На ней написано: «Жить – это не ждать, когда гроза пройдет мимо, а учиться танцевать под дождем». Этот урок нам пришлось усвоить. И мы всегда будем помнить его в будущем. Так что вот вам мой тост: за танцы под дождем. – Она поднимает бокал, а потом добавляет с ухмылкой: – Но вы тоже можете выпить, потому что одному Богу известно, насколько затянутся остальные тосты. Ваше здоровье!

Сквозь смех и слезы все встают и поднимают бокалы.

Я тоже улыбаюсь про себя. Потому что, как мне кажется, я и сама выучила этот урок этим летом. Узнавая от Сары историю Элиан, я поняла, как важно оставаться верным тому, что действительно важно: любви, преданности и проживанию своей жизни так, как она должна быть прожита. И тут я замечаю, что Жан-Марк смотрит на меня с противоположной стороны шатра. И я больше не улыбаюсь самой себе – я улыбаюсь ему.

Когда гости доедают десерт и допивают последние капли шампанского, я начинаю убирать со столов. Сара подходит и забирает у меня стопку тарелок.

– Ну, нет, Аби, – говорит она. – Мы оставим это все на утро. Ты идешь с остальными в сарай на вечеринку. – Она берет меня за руку, и, отлынивая от работы, как парочка хихикающих школьниц, мы следуем за толпой, движущейся к сараю. Тома уже включил музыку, готовясь к первому танцу Кристиан и Филиппа, который откроет вечер.

Сарай набит битком. На секунду, окруженная этой толпой, я жду, что почувствую старый, знакомый мне трепет поднимающейся в груди паники, и сомневаюсь, справлюсь ли я. Но, к своему удивлению, я обнаруживаю, что совершенно не против быть в такой толчее. Я ощущаю только радостное возбуждение шумящей толпы, самозабвение тех, кто вышел танцевать, и незамутненное счастье, которое заполняет сарай до самых потолочных балок высоко над нами. Я замечаю, что Жан-Марк стоит за баром, и иду ему помочь.

В сарае так жарко, что мы оставляем двери широко распахнутыми. Во время короткого затишья между двумя песнями порыв ветра закручивается вокруг танцующих и женщина, стоящая у дверей, кричит:

– Дождь пошел!

И действительно, из облаков, мягко постукивая, начинают падать капли.

– Пошли на улицу! – кричит кто-то другой. – В конце концов, «жить – это не ждать, когда гроза пройдет мимо, а учиться танцевать под дождем!».

Куча сложенных у входа зонтов остается совершенно без внимания, когда гости высыпают на улицу. Прически, макияж, лучшие платья и официальные костюмы – все это забыто, Кристиан и Филипп возглавляют танцующих. Сбрасываются туфли на высоких каблуках, скидываются пиджаки. Тома прибавляет звук, и двор наполняется музыкой, и смехом, и радостными криками.

Я не присоединяюсь, наблюдая у двери. Но вдруг кто-то хватает меня за руку и тянет наружу в столпотворение, поворачивая меня, когда нас затягивает течение танца. Я смотрю в глаза Жан-Марка, и дождь мягко капает на нас, пока мы танцуем.

И я чувствую, как мое сердце начинает раскрываться и снова тянуться наружу, к миру, словно хрупкие побеги растения после долгой-долгой засухи.

Аби, 2017

И вот теперь сезон свадеб в Шато Бельвю окончательно завершен. У нас было полно работы: мы занимались генеральной уборкой, складывали на зиму постельное белье, насыпая между складками высушенные цветки лаванды, чтобы следующей весной белье пахло свеже и сладко и сразу было готово к новому сезону. Тома со строителями все еще работают над мельничным домом, но комнаты уже приобретают свой вид и дом заблаговременно будет готов к следующему году, обеспечивая жильем дополнительных гостей. Дверь часовни заперта, а шатер, ставший этим летом местом многих-многих счастливых мгновений, разобран и убран на хранение в сарай для вечеринок, где уже отключили от сети огни и остановили зеркальный шар.

Я приняла решение. Я иду найти Сару в саду, где она занимается своими грядками, выдергивая последние листья салата, он вымахал в последние теплые дни бабьего лета, которым мы все так наслаждались. Они отправятся в кучу с компостом, а следующей весной будут закопаны обратно в почву. Земля к земле. Заметив меня, она выпрямляется и тыльной стороной запястья убирает с глаз прядь волос:

– Люблю это время года. Чувствуешь, как сад снова начинает готовиться к зимнему отдыху после летних трудов.

– Прямо как вы с Тома, – улыбаюсь я. – Вы, наверное, с нетерпением ждете, когда останетесь одни дома на зиму.

Она смеется:

– Мы любим свою работу, но ты права, хорошо будет иметь время, чтобы вспомнить об остальной своей жизни.

Я смотрю на лес и холмы за стенами сада, туда, где земля спускается к реке в долине далеко внизу.

– Я возвращаюсь в Лондон, – говорю я ей. – Я решила, что пора уладить там дела – продать квартиру, закончить учебу. А потом увижу, куда заведет меня жизнь. – Теперь я могу представить, как снова возвращаюсь в город, и знаю, что у меня хватит уверенности в себе разыскать старых друзей, а, может быть, и завести новых.

– Это хорошо. – Мгновение Сара пристально на меня смотрит, глаза у нее цвета темной речной воды над плотиной. – Ну, мы с Тома надеемся, что когда-нибудь жизнь снова заведет тебя сюда. Ты была нам как дар небес, Аби. Ты теперь часть команды. Для тебя здесь будет место в следующем году, если захочешь провести еще одно лето за беспросветной работой и без личной жизни!

– Спасибо, Сара. Я еще вернусь.

И я знаю, что так и будет. Знаю, что дороги паломников, и силовые линии, и реки, все проходящие через этот уголок страны, скоро вновь притянут меня сюда. И знаю, что Жан-Марк будет здесь, ждать меня, и что вскоре мы опять будем с ним танцевать.

Сара смотрит на часы.

– Пора отправляться. Элиан и Бланш будут ждать.

Мы едем к коттеджу, как делали уже несколько раз после той первой встречи. Благодаря Бланш мы подробнее узнали историю Элиан.

Это история обыкновенного, повседневного мужества. История о решимости в самые темные времена оставаться верным себе, чтобы, когда наконец окажешься в безопасности, можно было вновь обрести свой голос и жить без страха.

Благодаря ей я многое узнала о стойкости человеческого духа.

Благодаря ей я многое узнала о самой себе.

Когда мы подъезжаем к коттеджу, Элиан сидит в саду, уснув на солнце, на коленях у нее открытая книга. Внутри Бланш напевает что-то, готовя обед. Вокруг нас пчелы Элиан тоже поют, деловито собирая сладкий нектар из цветов, которые она для них вырастила. В долине внизу река, у которой она прожила всю свою жизнь, почти сотню лет, блестит своим тихим золотым светом.

Выше на холме, за акациями и пчелиными ульями, за рядами виноградных лоз, чьи листья впитывают последние солнечные лучи, – они подсластят виноград этого года, сбор которого начнется со дня на день, – Матье ждет Элиан, присматривая за ней из-за белых стен маленького кладбища.

Сара заходит в дом в поисках Бланш.

Молча, чтобы не разбудить ее, я сажусь рядом с Элиан. Очень осторожно убираю книгу с ее колен. Вкладываю закладку между страниц, чтобы отметить то место, где она остановилась. Мне в глаза бросается одна строчка. Я тщательно обдумываю слова, осознавая их смысл.

А потом через пару мгновений я поднимаю голову и осматриваюсь вокруг.

Вспоминаю день, который привел меня сюда. И понимаю, что на самом деле я тогда вовсе не потерялась.

Au milieu de l’hiver, j’apprenais enfin qu’il y avait en moi un été invincible.

В разгар зимы я понял наконец, что во мне живет непобедимое лето.

«Возвращение в Типаса», Альбер Камю (1952)

От автора

«Девушка в красном платке» появилась как следствие другой моей книги, «Французы навсегда», которая рассказывает историю первых дней Сары в Шато Бельвю. В этой книге косвенно упоминались кусочки истории Элиан в военные годы, побудившие многих читателей расспросить меня о подробностях.

За исключением нескольких городов, которые можно найти на карте, и некоторых ключевых исторических событий Второй мировой войны люди и места, упомянутые в обоих романах, полностью вымышленные. Однако ужасные события в Тюле на самом деле произошли. Насколько возможно, я старалась достоверно передать то, что сообщалось о случившемся, хотя некоторые детали немного отличаются в разных источниках. Я неизбежно пошла на некоторые литературные вольности, но это было сделано с величайшим уважением к памяти погибших. Они не забыты: сейчас каждое лето на фонарные столбы в городе вешают корзинки с цветами, чтобы почтить память каждого из мужчин и мальчиков, которые лишились жизни в тот день в июне 1944 года.

Помимо вдохновляющих историй и воспоминаний, которыми со мной щедро поделились друзья из Франции, чьи семьи пережили оккупацию, в написании книги мне помогли следующие источники:

«Голоса из темных лет: Правда об оккупированной Франции в 1940–1945», Дуглас Бойд (2007)

«Операция Булбаскет: В тылу оккупированной Франции в 1944», Пол Маккью (2009)

«Райх: Марш 2-й танковой дивизии СС через Францию в июне 1944», Макс Гастингс (2010)

«В разрушенной стране», глава 6 «Предпосылки к 10-му июня», www.oradour.info/ruined/chapter6.htm, Майкл Уильямс.

* * *

Если вам понравилась эта книга, я буду очень благодарна, если вы решите написать отзыв. Я люблю получать обратную связь и знаю, что отзывы немало поспособствовали тому, чтобы другие читатели нашли мои книги.

Мерси, и до скорого, Фиона

Благодарность

Большое спасибо моему агенту, Мадлен Милберн, за ее дружбу, энтузиазм и неизменную веру в мои тексты, а также всем остальным в команде Литературного агентства Мадлен Милберн за их усердный труд и поддержку в продвижении моих книг.

Спасибо блестящей команде издательства Lake Union в Amazon Publishing и особенно Саммие Хамер, Виктории Пепе и Беке Грэм, а также Майку Джонсу за редакторское терпение и проницательность.

Спасибо всем тем друзьям, которые подбадривали меня и регулярно справлялись о количестве слов: садовникам-волонтерам из театра в Питлорхи; друзьям по книжному клубу; партнерам по бриджу; всем друзьям с йоги, а также Джону, Амелии, Вайомии и Нэйрн за то, что предоставили такое замечательное пристанище в Тэймаунте, где я могла писать.

Особая благодарность Энни Фрейзер, Карен Макгрегор, Салли Свонн, Мари-Клэр Норман-Батлер, Мале Сайе, Мишель Джоблинг, Фрэнку Долгеру и Брюсу Хармону: настоящим друзьям.

Мои любовь, благодарность и большущие объятия моим сыновьям, Джеймсу и Аластеру, как и всегда.

И Робу тоже, само собой.

Примечания

1

Lost In France – песня британской певицы Бонни Тайлер 1976 года.

2

В переводе с латинского Пруденс означает «благоразумие», «осмотрительность».

3

Bien sûr (фр.) – конечно.

4

Bien (фр.) – хорошо.

5

Британский виртуальный университет открытого образования основан в 1969 году. В нем обучается около двухсот тысяч человек со всего мира.

6

А-а, добрый вечер, Сара, как поживаешь? (фр.)

7

Бегун – верхний камень жернового постава.

8

Лежак – нижний камень жернового постава.

9

Bonne journée (фр.) – хорошего дня.

10

Бланкет (от фр. blanquette) – рагу из телятины или курицы под белым соусом.

11

Деревянные башмаки, элемент традиционной французской одежды.

12

Миндальный крем, традиционно используемый во французских десертах.

13

Религиозный праздник, чествующий всех святых. В католицизме отмечается первого ноября.

14

Мельница в Кульяке.

15

Тюль – небольшой город на юго-западе Франции в регионе Лимузен.

16

Вслед за Днем Всех Святых 1 ноября отмечается День всех усопших верных. В этот день католики поминают покойных членов семьи, посещают их могилы на кладбищах.

17

Капелла – в католицизме домовая церковь в замках и дворцах для частных богослужений.

18

В местечке Обюссон с XIV века производят всемирно известные ковры и гобелены.

19

Город в Испании, конечный пункт паломнического Пути святого Иакова.

20

Наименьшая административно-территориальная единица во Франции.

21

Как правило, слабоалкогольный напиток, подаваемый перед едой, чтобы вызывать аппетит и улучшить пищеварение.

22

Роение – способ размножения пчел путем отделения части семьи с маткой.

23

Бриошь – сладкая французская выпечка из дрожжевого теста.

24

Тонкая жировая мембрана, которая обволакивает внутренние органы некоторых животных. В кулинарии используется в качестве оболочки для колбас, мясных рулетов и паштетов.

25

«Странная война» или «сидячая война» – период с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 года, характеризующийся почти полным отсутствием военных действий между сторонами.

26

Система французских укреплений на границе с Германией.

27

Выдающиеся художники Западной Европы, работавшие до начала 18 века.

28

По-английски имя Зак начинается с буквы Z, последней буквы алфавита.

29

Chéri (фр.) – дорогой, дорогая.

30

Бош – презрительное прозвище немцев во Франции.

31

Понимаете? (фр.)

32

Очень приятно, мадемуазель. Я счастлив с вами познакомиться (фр.).

33

Courage (фр.) – Удачи. Дословно «храбрость», «мужество».

34

Блюдо из свинины, похожее на паштет.

35

Зажаренные и приправленные кусочки свиной или гусиной кожи.

36

Девушка (нем.).

37

Служба наблюдения за железными дорогами (фр.).

38

Запрещено (фр.).

39

Патриотическое движение французов за независимость Франции в 1940–1943 годах. С июля 1942 г. называлось «Сражающаяся Франция». Движение возглавлял Шарль де Голль.

40

Режим Виши – коллаборационистский режим в Южной Франции, существовавший с июля 1940 г.

41

Ausweis (нем.) – документ, пропуск. Здесь – удостоверяющий личность документ, выданный немецкими властями.

42

Участник движения Сопротивления.

43

Milicien (фр.) – член Французской милиции, военного соединения, созданного для подавления Сопротивления.

44

Maquis (фр.) – кустарник. Маквис – тип возвышенностей на юго-востоке Франции, покрытых труднопроходимым вечнозеленым кустарником. Там впервые начали свою деятельность партизанские отряды.

45

Bon courage (фр.) – Счастливо.

46

До свидания (нем.).

47

Дословно – горизонтальное сотрудничество (фр.).

Content

Фиона Валпи
Девушка в красном платке

Часть 1

Элиан, 2017

Аби, 2017

Элиан, 1938

Аби, 2017

Элиан, 1938

Аби, 2017

Элиан, 1938

Аби, 2017

Элиан, 1939

Аби, 2017

Элиан, 1939

Аби, 2017

Элиан, 1939

Аби, 2017

Элиан, 1940

Аби, 2017

Элиан, 1940

Аби, 2017

Элиан, 1940

Аби, 2017

Часть 2

Элиан, 1940

Аби, 2017

Элиан, 1940

Аби, 2017

Элиан, 1942

Аби, 2017

Элиан, 1942

Аби, 2017

Элиан, 1942

Аби, 2017

Элиан, 1942

Часть 3

Элиан, 1943

Аби, 2017

Элиан, 1943

Аби, 2017

Элиан, 1943

Аби, 2017

Элиан, 1943

Аби, 2017

Элиан, 1943

Аби, 2017

Элиан, 1944

Аби, 2017

Элиан, 1944

Аби, 2017

Аби, 2017

От автора

Благодарность

Примечания