Кэролайн ГРЭМ

УБИЙСТВА в Бэджерс-Дрифт

роман

Кристианне Брэнд с благодарностью за всю помощь и поддержку

…И все свелось бы только к грубой силе,

А сила — к прихоти, а прихоть — к волчьей

Звериной алчности, что пожирает

В союзе с силой все, что есть вокруг,

И пожирает самое себя.

(Шекспир, «Троил и Крессида», акт I, сцена 3)[1]

ПРОЛОГ

Она увидела их, когда перед чаем отправилась прогуляться в лес. Она шла очень тихо, но не потому что специально хотела этого, а потому что губчатая подстилка из прошлогодних листьев и прочих гниющих растительных остатков глушила шаги. Казалось, что высокие деревья, обступающие со всех сторон, тоже не дают проникать звукам. Кое-где солнечные лучи просачивались через переплетение ветвей, пронзая сумрак колоннами яркого света.

Мисс Симпсон то вступала в эти солнечные пятна, то снова погружалась в тень, пристально разглядывая почву под ногами. Она искала проросток ладьяна[2]. Они с подругой Люси Беллрингер впервые обнаружили его здесь почти пятьдесят лет назад, когда были еще совсем молодыми. Через семь лет цветок появился вновь, и на этот раз его первой заметила Люси, с триумфальным возгласом нырнувшая вниз.

С того дня началось их шутливое соревнование. Каждое лето подруги отправлялись в лес, иногда вместе, иногда поодиночке, на поиски нового экземпляра. С горящими глазами, полные надежд, держа в руках карандаши и блокноты, они прочесывали тенистый буковый лес. Та, которая замечала растение первой, устраивала для проигравшей в качестве утешительного приза особенно роскошное чаепитие. Орхидея цвела редко и благодаря разветвленной системе подземных корневищ не всегда на одном и том же месте. В последние пять лет подруги отправлялись на свою охоту все раньше и раньше. Каждая знала, что другая поступает так же, но они никогда не говорили об этом друг другу.

«И правда, — подумала мисс Симпсон, осторожно раздвигая палкой заросли подснежников, — еще пару лет в таком темпе, и мы станем отправляться в лес по снегу».

Но если в мире существует справедливость (а мисс Симпсон твердо верила, что существует), то тысяча девятьсот восемьдесят седьмой должен был стать ее годом. Люси везло в шестьдесят девятом и семьдесят восьмом, но на этот раз…

Она сжала почти бескровные губы. На женщине была старая соломенная шляпка с откинутой вуалькой, выцветшее хлопчатобумажное платье, сморщенные белые чулки и растоптанные теннисные туфли в зеленых пятнах от травы. В руках она держала лупу и острую палку с привязанной к ней красной ленточкой. Мисс Симпсон прошла уже почти треть леса, который был совсем небольшим, и теперь углублялась в самую его середину. Между двумя цветениями ладьяна легко могло пройти и десять лет, однако в этом году зима выдалась сырая и холодная, весна же очень влажная, а это являлось хорошим знаком. К тому же сегодняшний день вообще был каким-то необычным…

Женщина остановилась и вдохнула лесной воздух. Прошедший вчера вечером дождь наполнил теплый влажный воздух новыми запахами: густым ароматом цветов и молодой листвы. К ним примешивался едва заметный сладковатый запах гнили.

Она подошла к стволу толстого старого дуба. По нему взбирались зонтики грибов, между корней густо проросла чемерица. Мисс Симпсон обошла дерево, пристально приглядываясь.

И она нашла его! Он был почти скрыт в опавшей листве, коричневый и мягкий, как тертый шоколад. Женщина осторожно разгребла подстилку, какие-то мелкие насекомые, потревоженные ею, разбежались в стороны. Цветок как будто светился в полумраке. Это было очень любопытное растение: чудесные бледно-желтые, покрытые пятнышками лепестки, словно крылья бабочки, виднелись из лимонного цвета чашечки. У орхидеи отсутствовали листья, сам стебель оказался темно-розовым, без малейших признаков зелени. Женщина присела на корточки и воткнула в землю палку. Она наклонилась ближе к цветку, пенсне съехало с ее большого костистого носа. Аккуратно мисс Симпсон пересчитала цветки. Их было шесть. А у Люси — всего четыре! Двойной триумф!

Дрожа от восторга, она поднялась на ноги. Ей хотелось начать танцевать прямо здесь, женщина обняла себя руками. «Вот тебе, Люси Беллрингер, — подумала она. — Вот тебе два раза!» Но она не позволила себе радоваться слишком долго. Теперь нужно было задуматься о чаепитии. Последний раз, когда Люси выходила из комнаты, чтобы подогреть чайник, она сделала себе кое-какие заметки и еще тогда решила, хоть и не желая казаться показушницей, что, если удача ей улыбнется, она сделает в два раза больше бутербродов, испечет четыре разновидности пирожков, а в завершение подаст домашнее фруктовое мороженое из слив. Целая большая миска слив стояла у нее в кладовке в ожидании своего часа. Женщина замерла, потерявшись в сладостном предвкушении, представляя столик эпохи королевы Анны, накрытый кружевной скатертью, доставшейся ей от тетушки Ребекки, и заставленный яствами.

Хлебцы с финиками и бананом, фруктовый торт, тартинки с хрустящей корочкой, овсяное печенье с миндалем, лимонные творожники, свежее безе, пышки с имбирем и апельсиновой цедрой… А перед мороженым — тосты с анчоусами и лейчестерским сыром.

Вдруг она услышала какой-то шум. «Все думают, — отметила про себя мисс Симпсон, — что в сердце леса должна стоять полная тишина. Но это не так». Лесные звуки — шорох мелких животных, шелест листьев, звенящие повсюду птичьи трели — настолько вплетаются в окружающую обстановку, что лишь подчеркивают тишину, но как будто не нарушают ее. Но этот звук казался чуждым. Мисс Симпсон прислушалась, стараясь не дышать.

Звук походил на прерывистое, затрудненное дыхание, и ей на секунду показалось, что какой-то крупный зверь попал в капкан, но потом к дыханию добавились странные короткие вскрики и стоны, которые явно издавал человек.

Она помедлила. Листва была такой густой, что сложно было определить, с какой стороны доносятся звуки. Казалось, что они отражаются от зелени и прыгают по кругу, как теннисные мячики. Она переступила через куст папоротника и вновь прислушалась. Да, точно — звук идет оттуда. Она на цыпочках двинулась вперед, уже подозревая заранее: то, что она увидит, навсегда останется тайной.

Теперь она уже совсем приблизилась к источнику шума. Ее отделял от него экран из ветвей и листьев. Мисс Симпсон замерла за ним, а потом очень аккуратно отодвинула ветку и заглянула туда. Ей едва удалось сдержать возглас ужаса, готовый сорваться с губ.

Мисс Симпсон была старой девой. Во многих отношениях в ее образовании имелись серьезные пробелы. Когда она была маленькой, ее гувернантка все время начинала краснеть и заикаться на уроках «о природе». Она едва упоминала о птичках и пчелках, а относительно людей хранила упорное молчание. Но мисс Симпсон была глубоко убеждена, что только хорошо развитый ум может дать удовольствие и утешение, необходимое для истинно счастливой жизни, поэтому в свое время внимательно изучала работы великих живописцев Италии, Франции и Австрии. Так что она сразу поняла, что происходит у нее на глазах. Сплетение обнаженных рук и ног (которых казалось гораздо больше, чем четыре) напоминало объятия Амура и Психеи. Мужчина намотал на руку волосы женщины и отчаянно запрокидывал назад ее голову, покрывая ее плечи и грудь поцелуями. Поэтому мисс Симпсон разглядела сначала ее лицо. И это само по себе достаточно шокировало ее. Но когда женщина отпихнула своего любовника и, смеясь, повалила его на землю и взобралась сверху…

Мисс Симпсон моргнула раз, потом другой. Ну кто бы мог подумать? Она аккуратно переместила ветку на старое место и, едва дыша, отступила на шаг назад. Несколько следующих минут она стояла на месте, не зная, что ей теперь делать. Ее мозг переполняли совершенно противоположные мысли и чувства. Она испытывала шок, крайнее смущение, неудовольствие и даже кратковременный всплеск восторга, который тут же категорически подавила. Она чувствовала себя так, словно кто-то сунул ей в руки часовую бомбу. Мисс Симпсон, в силу обстоятельств и личных взглядов избежавшая в жизни всего того беспорядка, который бывает связан со свиданиями, ухаживаниями, браком и тем, что за ним следует, сейчас чувствовала себя совершенно неспособной переварить увиденное.

Она начала испытывать раздражение. Ей даже захотелось презрительно сплюнуть, но она сдержалась. Надо же было выбрать для этого лес! Как будто они оба бездомные! Они испортили ей день, начавшийся так прекрасно!

Теперь ей требовалось так же тихо, как и подошла, уйти обратно. Мисс Симпсон внимательно посмотрела на землю под ногами. Нельзя наступить даже на самую маленькую веточку. И чем быстрее она уйдет, тем лучше. Насколько она понимала, эти двое уже приближались… ну… к чему там должны приближаться люди в таком положении.

И тут женщина закричала. Это был странный и пугающий крик; перепуганная птица вылетела из куста прямо мисс Симпсон в лицо. Она тоже вскрикнула и, ощутив жгучий стыд и ужас оттого, что выдала себя, повернулась и бросилась бежать. Через несколько мгновений она споткнулась о корень и грохнулась на землю, но ужас не дал ей почувствовать даже боль. Мисс Симпсон снова поднялась на ноги и побежала. Позади послышалась какая-то возня и треск сучьев; женщина поняла, что они, наверное, бросились смотреть, что произошло. Кроме того, они должны были ее узнать. Обязательно. Она находилась от них всего в нескольких ярдах. Но ведь не станут же эти люди преследовать ее в таком виде, голышом?

Ногам мисс Симпсон приходилось трудиться так, как не приходилось уже очень давно. Едва поспевая за стремлением тела, которое рвалось вперед, они в рекордно короткое время вынесли ее на край леса. Там она остановилась, прислонилась к дереву и тяжело дыша начала прислушиваться, приложив руку к вздымающейся груди. Так она простояла минут пять, прежде чем нашла в себе достаточно сил, чтобы направиться к дому.

Позже, вечером, мисс Симпсон сидела у окна и смотрела на погружающийся в темноту сад. Она широко распахнула окно, вдыхая аромат цветущего табака и других раскрывающихся ночью цветов, посаженных прямо под ним. На дальнем конце лужайки виднелись побеленные ульи.

Прошло уже почти три часа с тех пор, как женщина вернулась домой, и все это время она сидела тут, не в силах пошевелиться и все сильнее ощущая боль в ушибленной голени, все меньше понимая, что дальше делать.

Все теперь было не так. Они знали, что она все видела. И с этим ничего не поделаешь. Ах, если бы было возможно повернуть время вспять и вернуться во вчерашний день! Она бы все отдала за такую возможность и уже не стала бы идти на поводу у собственного тщеславия, которое и завело ее в этот тупик.

А ведь все из-за того, что ей хотелось одержать верх над подругой. Вот и добилась! Мисс Симпсон вздохнула. Эти размышления все равно ни к чему не вели.

Она вдруг подумала, что эти люди могут прийти к ней, и от этой мысли ей стало не по себе. Пожилая женщина представила себе жуткий разговор, который мог бы произойти между ними. Как они будут скрывать смущение… Возможно, они вовсе и не смущены? Раз уж они не постыдились заниматься этим там, наверное, они уверены в своей правоте. А может, ей стоит взять инициативу в свои руки и самой пойти к ним? Убедить их, что она никому ничего не скажет. Безгрешная душа мисс Симпсон возмутилась от этой мысли. Это будет выглядеть так, словно она поощряет обман. «Как это странно, — решила она, — внезапно получить совершенно новую информацию о людях, которых все как будто бы прекрасно знают». И это знание теперь меняло, даже практически уничтожало все, что она раньше о них думала.

Мисс Симпсон слегка изменила позу, при этом стиснув зубы от боли в ноге, где расплылся кровоподтек. Она до мельчайших подробностей вспомнила, как нашла орхидею и как потом мечтала о чаепитии, которое устроит. Но теперь она ничего не скажет Люси. Они все испортили! Женщина встала, прошла через кухню и вышла в тихий сад. В нескольких футах от нее собирался цвести ее любимый розовый куст сорта «Папа Мейлланд». В прошлом году бутоны попортила мучнистая роса, но сейчас, кажется, все было хорошо, и несколько темных, плотно скрученных бутонов обещали роскошное цветение. Первый, должно быть, раскроется уже завтра.

Она снова вздохнула и зашагала обратно в кухню, чтобы сварить какао. Сняв с полки безупречно начищенную кастрюльку, старушка отмерила молоко. Сейчас она, как никогда, осознавала верность поговорки: «Разделенная проблема — это полпроблемы». Но она жила в маленькой деревушке уже слишком давно и поэтому знала: то, свидетельницей чего она стала, нельзя доверить никому — даже милой Люси. Она вовсе не слыла сплетницей, но не имела ни малейшего представления о том, как хранить секреты. Нельзя было рассказать ничего и другим людям, которых кто-то и мог бы посчитать доверенными лицами, — своему душеприказчику, отдыхающему сейчас в Альгарве, или тем паче приходскому священнику. Он страшно любил посплетничать, особенно после ежемесячных собраний Общества виноделов.

Мисс Симпсон взяла расписную высокую чашечку с блюдцем (она не понимала, как можно пить из модных нынче огромных толстых кружек), насыпала в нее полную ложечку какао, добавила немного сахара и щепотку корицы. Можно было бы рассказать обо всем племяннице, продолжала размышлять она, которая жила в Австралии, но для этого пришлось бы все излить на бумаге, а сама мысль об этом вызывала у нее легкую тошноту. Молоко в кастрюльке закипело, и женщина вылила его в чашку, а потом размешала.

Устроившись в кресле, мисс Симпсон прихлебывала какао. Если никому доверять нельзя, то, наверное, должна существовать организация, в которую можно обратиться в подобном случае? Она никогда не страдала от отсутствия друзей, но теперь начала перебирать в уме возможные общества, помогающие тем, у кого возникали подобные проблемы. Она была уверена, что видела какой-то соответствующий плакат в почтовом отделении, куда ходила разбираться насчет вычетов из своей пенсии. На нем красовался человек с внимательным лицом и телефонной трубкой. И название там было какое-то библейское… В справочной должны знать. Слава богу, теперь все стало автоматическим, а то от миссис Бидл, которая служила на почте, ничего невозможно было скрыть.

Девушка в справочной службе сразу поняла, что нужно мисс Симпсон, и связала ее с обществом «Самаритян». Голос, раздавшийся в трубке, оказался очень приятным и успокаивающим. Может быть, слишком молодым, но добрым и, кажется, искренне заинтересованным. И, что самое главное, этот женский голос уверил ее в полной конфиденциальности. Но мисс Симпсон едва успела назвать свое имя и начать излагать ситуацию, как ей помешал какой-то звук. Она замолчала и вслушалась. Вот, опять.

Кто-то тихо, но настойчиво стучался в заднюю дверь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Подозрение

Глава 1

— Здесь что-то не так, и я рассчитываю на то, что вы что-то предпримете. Разве не для этого существует полиция?

Сержант Трой сосредоточился на своем дыхании — этому трюку он научился от коллеги в полицейском колледже, который очень увлекался тайчи и прочими мудреными восточными техниками. Этот способ оказался очень полезен для тех случаев, когда приходилось разбираться с пьяными водителями, вскрывающими багажники подростками или, как сейчас, с чокнутыми старыми дамами.

— Конечно, так и есть, мисс… э-э-э… — Сержант сделал вид, что забыл ее фамилию. Иногда этой простой уловки было достаточно, для того чтобы человек задумался, действительно ли он пришел по делу и не зря ли отвлекает полицейских от более важных занятий.

— Беллрингер.

Сержант снова задумался о внутренней гармонии, радуясь своей способности сохранять бесстрастное лицо.

— Но вы уверены, что здесь есть что-то, требующее расследования? — продолжил он. — Ваша подруга была в почтенном возрасте, она упала, и для нее этого оказалось достаточно. Подобное нередко случается.

— Чушь!

От старушкиного голоса у него сразу засвербило в носу: пронзительный, самоуверенный, высокомерный, он походил на голоса людей из самых верхов староанглийского среднего класса. «Наверняка у нее в свое время имелось несколько служанок», — подумал он.

— Она была крепкой, как вол, — твердо заявила мисс Беллрингер. — Как вол. — Второй раз слова прозвучали с явной дрожью в голосе. «О боже, — подумал сержант Трой, — не хватало еще, чтобы это ископаемое пустило слезу». Он машинально потянулся за салфетками, лежащими в столе, и вновь сосредоточился на дыхании.

Мисс Беллрингер проигнорировала его движение. Ее левая рука скользнула в огромную гобеленовую сумку, покопалась там, потом появилась вновь, но уже с круглой, украшенной самоцветами коробочкой. Открыв ее, она высыпала на запястье аккуратную щепотку желтоватого порошка. Потом втянула его по очереди ноздрями, тщательно затыкая другую пальцем. Убрав коробочку обратно в сумку, старушенция оглушительно чихнула. Сержант Трой возмущенно зарылся в бумаги. Как только мисс Беллрингер наконец прочихалась, она воскликнула:

— Я желаю видеть вашего начальника!

Сержант Трой с превеликим удовольствием сказал бы ей, что в участке нет никого из начальства, но, увы, это было не так. Старший инспектор Барнеби только что вернулся из отпуска и сейчас находился в своем кабинете.

— Не смею вам препятствовать, — вздохнул сержант.

Перед тем как зайти к инспектору, сержант Трой прогнал с лица все эмоции и решил сохранить свои домыслы по поводу рассудка мисс Беллрингер при себе. Шеф временами любил поязвить. Это был крупный грузный мужчина с мягкими отеческими манерами, заставляющими и куда более сообразительных людей, чем сержант Трой, высказывать непродуманные мнения, которые он затем подвергал беспощадному препарированию.

— Ну что, сержант?

— Там одна старая… пожилая леди, сэр. Мисс Беллрингер из Бэджерс-Дрифт. Она настаивает на беседе с вышестоящим лицом. Я имею в виду с моим начальством.

Барнеби поднял голову. «Непохоже, что он только что из отпуска», — подумал сержант Трой. Он выглядел уставшим. И даже больным. Трой заметил пузырек с таблетками, который Барнеби везде носил с собой, на столе рядом с кувшином воды.

— А в чем там дело?

— Ее подруга скончалась, и она недовольна.

— Неудивительно.

Сержант мысленно перефразировал свои слова, прежде чем произнести их вслух. Сегодня шеф явно был склонен к сарказму.

— Я хотел сказать, сэр, что, по ее убеждению, с этим делом что-то не так. Эта смерть вызывает у нее подозрения.

Старший инспектор Барнеби опустил глаза, глядя на верхнюю папку, торчащую из кучи прямо перед ним. Это было неприятное дело о растлении малолетних, и он бы очень обрадовался, если бы удалось на некоторое время отвлечься от него.

— Хорошо. Пригласите ее ко мне.

Мисс Беллрингер устроилась на стуле, который подвинул ей сержант Трой, и расправила свои одежды. Старуха представляла собой причудливое зрелище: она, скорее была не одета, а замотана. Все предметы ее одежды покрывало огромное количество ленточек и оборок. На пальцах у нее красовалось несколько дорогих колец с мутными от грязи камнями. Под ногтями тоже виднелась грязь. Глазки старушки постоянно бегали, поблескивая на смуглом сморщенном личике. Она чем-то напоминала потрепанного орла.

— Я старший инспектор Барнеби. Чем могу вам помочь?

— Ну… — Женщина с сомнением оглядела его. — Могу я спросить, почему вы в штатском?

— В чем? О! — Инспектор проследил за ее взглядом. — Я детектив. Это моя обычная одежда.

— А! — Кажется, она удовлетворилась его ответом и продолжила: — Я хочу, чтобы вы занялись расследованием смерти. Моя подруга Эмили Симпсон покинула этом мир в возрасте восьмидесяти лет, и это сочли достаточным основанием, для того чтобы автоматически выдать свидетельство о смерти. Если бы ей было вполовину меньше лет, обязательно возникли бы вопросы, провели бы вскрытие.

— Вовсе не обязательно, мисс Беллрингер. Все зависит от обстоятельств.

Уже много лет Барнеби не приходилось слышать такого странного выговора. Наверное, с тех самых пор, как в детстве он смотрел старые фильмы. В послевоенных картинах так разговаривали чистенькие юные англичане в отглаженных брючках со штрипками.

— Но здесь обстоятельства очень странные!

«Мне так не показалось», — подумал инспектор, тем не менее взяв со стола блокнот и ручку. Тело старой дамы обнаружил на коврике у камина почтальон. Он принес посылку, за которую нужно было расписаться, стучал в дверь, но, не получив никакого ответа (кроме истошного собачьего лая), заглянул в окно гостиной и увидел труп.

— Он пришел сразу ко мне… Понимаете, он носит нам почту уже столько лет… он знает нас обеих, а я позвонила доктору Лесситеру…

— Это врач вашей подруги?

— Это врач всех, инспектор. Ну по крайней мере, всех пожилых в деревне и тех, у кого нет машины. В противном случае нужно ехать за четыре мили в Каустон. Так вот, я поспешила туда со своим ключом, но оказалось, что он и не нужен, поскольку… — мисс Беллрингер подняла вверх указательный палец, привлекая внимание, — и это первая странность… задняя дверь оказалась не заперта.

— Это необычно?

— Неслыханно! Недавно в деревне произошло целых три кражи. Эмили всегда была очень внимательна.

— Но у каждого иногда бывают провалы в памяти, — буркнул инспектор.

— Только не у нее. Ее жизнь была подчинена строгому порядку. В девять вечера она проверяла часы по радио, ставила будильник на семь, укладывала Бенджи в его корзинку и запирала заднюю дверь.

— А вы не в курсе, в тот вечер она поставила будильник?

— Нет. Я специально проверила.

— Тогда, очевидно, это свидетельствует о том, что она умерла до девяти часов вечера.

— Нет. Она умерла ночью. Так сказал доктор.

— Она могла умереть ночью, — терпеливо продолжал инспектор, — но потерять сознание за несколько часов до этого.

— А вот вам самый главный довод, — проговорила мисс Беллрингер, сияя, как будто не слышала слов инспектора, — что вы скажете про орхидею-призрак?

— Орхидея-призрак, — бесстрастно повторил Барнеби. Тридцать лет общения с общественностью научили его железной выдержке. Мисс Беллрингер рассказала ему об их соревновании.

— А на следующий день после того, как моя подруга скончалась, я пошла погулять в лесу. Конечно, глупость, но я чувствовала себя не в своей тарелке. Я поймала себя на том, что продолжаю выискивать орхидею, но тут же осознала, что уже совершенно неважно, найду ли я ее. И я опять подумала о смерти Эмили, о том, как она… лежала там… так не должно быть… — Женщина коротко взглянула на инспектора, несколько раз мигнула и шмыгнула носом. — Наверное, все это звучит несколько нелепо…

— Вовсе нет.

— А потом я ее нашла. Но, понимаете, Эмили уже успела найти ее раньше. — Заметив, что Барнеби непонимающе поднял брови, она продолжила: — У каждой из нас была палка, чтобы отмечать место. У нее с красной лентой, у меня — с желтой. И вот теперь, — мисс Беллрингер подалась вперед, а инспектор Барнеби едва удержался, чтобы не сделать то же самое, — скажите мне, почему она не пришла ко мне, чтобы рассказать об этом?!

— Может быть, она решила вначале сохранить это в тайне? Чтобы сделать вам сюрприз?

— Нет-нет, — возразила мисс Беллрингер, раздраженная неспособностью инспектора понять, что произошло, — вы не понимаете. Мы знакомы с Эмили почти восемьдесят лет. Она должна была бы быть вне себя от восторга. И прийти сразу ко мне.

— Возможно, она уже чувствовала себя не очень хорошо и хотела побыстрее оказаться дома.

— Чтобы попасть к себе домой, ей нужно было пройти мимо моих ворот. Если бы она плохо себя чувствовала, она бы обязательно зашла ко мне. Я бы помогла ей.

— А вы вообще видели ее в тот день?

— Только когда она несла Бенджи домой с прогулки примерно в два часа дня. И, прежде чем вы спросите, я скажу, что оба они выглядели живыми, как блохи! — Она беспомощно, но вместе с тем с надеждой огляделась по сторонам, как порой бывает с людьми, только что пережившими потерю. Она словно не могла смириться с вдруг возникшим в ее жизни пустым местом и как будто надеялась, что покинувшая ее подруга внезапно возникнет вновь. — Нет, — проговорила она, твердо глядя на инспектора, — что-то случилось после того, как Эмили нашла орхидею, но до того, как она вернулась в деревню, что заставило ее позабыть о своей находке. И это должно было быть что-то очень значительное, можете мне поверить.

— Если то, что вы говорите, правда, то не хотите ли вы сказать, что она скончалась от какого-то шока?

— На самом деле я не шла в своих рассуждениях так далеко, — нахмурилась мисс Беллрингер. — Но есть еще кое-что… — Женщина порылась в своей сумке и воскликнула: — Вот это как понимать? — Она протянула инспектору клочок бумаги, на котором было написано: «Каустон 1234 Терри».

— «Самаритяне».

— Правда? Ну, может быть, они и помогают кому-то, но никакой информации не дают. Из них слова не вытянешь. Говорят, что все строго конфиденциально.

— Где вы это нашли?

— У нее на маленьком столике, под телефоном. Я не могу даже предположить, зачем ей понадобилось им звонить.

— Возможно, потому, что она была чем-то взволнована или расстроена и ей захотелось выговориться.

— Чужим людям? Ерунда! — В недоверчивом возгласе пожилой леди явно слышалась обида. — К тому же нашему поколению депрессии не свойственны. Мы умеем с ними справляться. Не то что сейчас. Люди хватаются за транквилизаторы, если у них убегает молоко.

Барнеби ощутил внутри неприятное шевеление и поерзал в своем кресле. Вначале эта история вызвала у него кратковременный интерес, но теперь он угас. Он ощущал раздражение и нетерпение.

— Так когда точно скончалась ваша подруга?

— В пятницу семнадцатого. Два дня назад. И с того момента это не дает мне покоя. Вы же понимаете, здесь действительно особенно не за что зацепиться. Я думала, что мне, вероятно, скажут, что я несу всякую чушь, поэтому и не пришла сразу. Но сегодня мне действительно так и сказали.

— Прошу прощения?

— Тот молодой человек в приемной. Он сказал, что в возрасте Эмили это естественно, и намекнул, будто я трачу его драгоценное время. Я, правда, не заметила, — добавила она с сарказмом, — что он был сильно чем-то занят.

— Понятно. Нет, мы рассматриваем все жалобы и обращения. Наше мнение об их важности в данном случае не имеет значения. Кто ее ближайший родственник?

— Ну… Полагаю, я. На самом деле, ни у нее, ни у меня не осталось близких родственников. Всякие там кузены и тетушки давно отдали богу душу. У нее есть племянница, но она живет где-то в другом полушарии. Эмили назначила меня исполнительницей своего завещания. Мы оставили все друг другу.

Барнеби записал имя и адрес мисс Беллрингер, потом спросил:

— Вы распоряжаетесь устройством похорон?

— Да. Они состоятся в среду. Так что у нас остается немного времени. — Внезапно они словно попали в мелодраму. — Знаете, я не могу отделаться от мысли, что все это напоминает «Дело о пропавшем оркестре». Ведь обстоятельства так…

— Мисс Беллрингер, вы читаете детективы?

— Я их обожаю! Конечно, они бывают разные. Я больше всего люблю… — Она замолчала и резко взглянула на Барнеби. — Ах да. Я вижу, к чему вы клоните. Но это не так. Я ничего не выдумываю!

Старший инспектор Барнеби поднялся, и его собеседница, шелестя оборками, тоже встала.

— Я не стал бы переживать из-за похорон, мисс Беллрингер. Все это можно отложить, если возникнет такая необходимость.

Уже в дверях пожилая дама обернулась.

— Я ее очень хорошо знала. Эмили. — Ее пальцы стискивали костяные ручки сумки. — Все это совершенно для нее не свойственно. Поверьте мне, старший инспектор, здесь что-то неладно.

После ее ухода Барнеби выпил две таблетки, откинувшись в кресле, он подождал, пока лекарство подействует. Казалось, что на это требуется все больше времени. Может быть, стоит пить по три. Инспектор ослабил ремень и вернулся к делу о растлении малолетних. На него с фотографии смотрело ухмыляющееся лицо преступника: маленький человечек, у которого было уже три судимости, но которого, несмотря на это, потом назначили заведующим начальной школой. Инспектор вздохнул, отпихнул от себя папку и задумался об Эмили Симпсон.

На основании тридцатилетнего опыта работы он был твердо убежден, что никто никогда не ведет себя непривычным образом. То, что люди обычно считают свойствами личности — накопленные или, наоборот, отсутствующие социальные, образовательные и материальные достижения, — на самом деле являются совершенно поверхностными признаками. Настоящий человеческий характер проявляется тогда, когда все это отбрасывается. Инспектор не сомневался, что любой человек способен на что угодно. Удивительно, но это не удручало его. Он даже не считал такой взгляд на вещи пессимистичным. Скорее, наиболее разумным для полицейского.

Однако в последний день своей жизни мисс Симпсон сделала несколько таких вещей, которых, по словам подруги, знавшей ее с детства, она раньше не совершала никогда. И это действительно выглядело странно. Странно и занимательно. Старший инспектор Барнеби записал номер «Самаритян» и взялся за телефон. Но вначале он решил разобраться с тем, как в участке приняли мисс Беллрингер.

Он нажал кнопку интеркома и проговорил:

— Сержанта Троя ко мне.

Глава 2

От «Самаритян» трудно было добиться чего-либо. Барнеби другого и не ожидал. Упрямое общество. Именно поэтому после второго телефонного звонка он лично явился в маленькое строение с верандой позади универмага «Вулворт» с озабоченным выражением на лице.

За конторкой сидел пожилой мужчина, перед которым стояли два телефона. Трубку одного из них он прижимал к уху. Увидев Барнеби, он прикрыл ее рукой и прошептал:

— Пожалуйста, сядьте, — потом продолжил слушать, время от времени мрачно кивая. Через некоторое время мужчина повесил трубку и проговорил: — Это вы звонили и хотели увидеться с Терри?

Барнеби, который думал, что этот пожилой мужчина и есть Терри, кивнул:

— Да, это я. Мы говорили в пятницу.

— И вы?.. — Служащий пролистал книгу записей.

— Я предпочел бы не называть своего имени, — откровенно заявил Барнеби.

Телефон вновь зазвонил, и почти в тот же момент из соседнего помещения появились женщина средних лет и молодая девушка. Они пожали друг другу руки. Барнеби повернулся к старшей, она буркнула:

— Добрый вечер, — и удалилась.

Девушка остановилась в ожидании. Мужчина за конторкой улыбнулся и жестом предложил им с Барнеби пообщаться.

Девушка оказалась стройной и симпатичной, с длинными блестящими светлыми волосами. На ней было аккуратное платье, а шею украшало ожерелье из маленьких серебряных бусинок. Барнеби невольно сравнил ее с собственной дочерью, которая во время своего последнего визита домой была одета в рваные джинсы и кожаную безрукавку, а на голове у нее возвышался разноцветный гребень.

— Мы можем побеседовать здесь. — Девушка провела его в комнату. Там стояло удобное кресло, банкетка у стены и столик из сосны, на котором красовалась вазочка с маргаритками. — Хотите кофе?

— Нет, благодарю вас. — Он явился сюда, не имея определенного плана и рассчитывая действовать по обстоятельствам. Он почему-то был уверен, что Терри окажется старым прожженным типом вроде него самого. Мысленно возблагодарив судьбу за то, что ошибся, Барнеби мрачно улыбнулся девушке и протянул ей визитку.

— О! Но мы… Я не могу… что вы хотите?

— Я так понял, это вы разговаривали с Эмили Симпсон вечером в прошлую пятницу?

— Простите. — Теперь голос девушки звучал увереннее. — Но мы не обсуждаем дела тех, кто обратился к нам, с посторонними. Мы соблюдаем полную конфиденциальность.

— Естественно, мне это понятно, — ответил Барнеби, — однако в случае смерти…

— Смерти! Какой ужас!.. Я и не подумала, что она собирается совершить самоубийство. Я работаю здесь всего несколько недель… Я еще только учусь, понимаете… — От страха она начала заикаться. — Если бы я знала… но двое остальных сотрудников были заняты, а телефон зазвонил, и я решила, что справлюсь… Я имею в виду, мисс Симпсон…

— Подождите, подождите. — Девушка сразу стала казаться еще моложе и явно собиралась разрыдаться. — Насколько нам известно, никакого самоубийства здесь не было. Но, возможно, есть кое-какие подозрительные обстоятельства.

— О! Какие же?

— Именно поэтому мне и хотелось, чтобы вы, насколько это возможно, припомнили тот разговор.

— Простите. Но я не могу. Мне нужно спросить…

— Я уже говорил с вашим директором мистером Вейнрайтом и гарантирую вам, что в данном случае правила можно нарушить. — Инспектор по-отечески улыбнулся.

— Ну… Я не знаю…

— Вы же не хотите препятствовать полицейскому расследованию? — Улыбка стала более решительной.

— Конечно нет. — Девушка взглянула в сторону приоткрытой двери. Барнеби терпеливо ждал, подозревая, что в этот момент она вспоминает тот жест, которым «самаритянин» за конторкой представил их друг другу. Ее лицо разгладилось. Она проговорила: — Я помню звонок мисс Симпсон. У нас в тот вечер их было всего три… Но, правда, не слово в слово.

— Все нормально. Вспомните, что можете. Не спешите.

— Ну вот, она сказала что-то вроде: «Мне нужно с кем-то поговорить. Я не знаю, что делать». Да, конечно, очень многие люди начинают с подобных слов… Потом я спросила ее, назовет ли она свое имя, потому что вообще-то она не была обязана это делать, и некоторые клиенты предпочитают сохранять инкогнито, но она назвалась. Я подбодрила ее, ну, понимаете… и ждала, что она скажет. — Помолчав, девушка с оттенком осознания собственной важности добавила: — Большая часть нашей работы — просто сидеть и ждать.

— Я понимаю.

— Потом мисс Симпсон сказала: «Я кое-что видела. Мне кажется, я должна кому-то об этом сообщить».

Барнеби ощутил, как растет его напряжение.

— И она сказала, что же это было?

Терри Бейзли покачала головой:

— Она ответила, что это невероятно.

Барнеби подумал, что это еще ни о чем не говорит. Старые холостяки обоих полов склонны считать невероятным всякую ерунду. Если они решаются написать о чем-нибудь в местную газету, они всегда начинают. «Я с невероятным удивлением увидел/ услышал/ наблюдал/ обнаружил…»

— Но потом к ней кто-то пришел.

— Что? — Инспектор подался вперед.

— Она сказала, что должна идти — там стучали в дверь, а я ответила ей, что мы работаем всю ночь и она может перезвонить позже, но мисс Симпсон так больше и не позвонила.

— Откуда вы это знаете?

— Я специально проверила по журналу, когда пришла утром.

— А она положила трубку, прежде чем открыть дверь?

— Да.

— Она не упомянула, в какую дверь стучали?

— Нет.

— Вы не слышали собачьего лая?

— Нет.

— И больше вы ничего не можете вспомнить?

Терри выглядела расстроенной, она нахмурила брови, явно не желая разочаровывать инспектора.

— Боюсь, что нет… По крайней мере… — И добавила после долгой паузы: — Простите меня.

Барнеби поднялся.

— Хорошо. Благодарю вас, мисс…

— Бейзли. Но меня все называют просто Терри. Мы пользуемся здесь только христианскими именами.

— Спасибо вам. Вы очень мне помогли.

Она открыла перед ним дверь.

— Мне кажется, было что-то еще… Точно знаю, было.

Инспектор подумал, что, скорее всего, девушка врет. Она не походила на человека, который говорит что-то только ради того, чтобы доставить кому-то удовольствие.

— Возможно, вы вспомните это позже, когда будете работать или чем-то еще заниматься. Тогда позвоните мне, пожалуйста. Каустонское управление.

— Даже если это покажется неважным?

— Особенно если это покажется неважным. И, — он прикрыл дверь, — вы понимаете, все это останется между нами. Не стоит обсуждать это даже со своими коллегами.

— О! — У Терри вновь появились сомнения. Она казалась теперь более обеспокоенной, чем раньше. — Но… Я должна записать ваш визит в журнал.

— Впишите меня, — улыбнулся Барнеби, — как неназвавшегося клиента, который переживает из-за смерти родственника.

Было уже почти девять вечера. Инспектор Барнеби сидел за обеденным столом, глядя на полную тарелку похожих на подметку кусочков филе, черных и блестящих, как лакрица, окруженных кольцами желтовато-зеленых макарон.

— Твоя печенка с зеленью испортилась, дорогой, — проговорила миссис Барнеби, имея в виду, что когда-то она все-таки была неиспорченной.

Том Барнеби любил свою жену. Джойс была добра и терпелива. Она умела слушать. Он всегда что-то говорил, придя вечером домой, обычно о работе, зная, что любое суждение, которое она может высказать, будет непременно разумным. При этом жена умудрялась оставаться такой же внимательной и заинтересованной через полчаса его монолога, какой и в самом его начале. В свои сорок шесть лет она выглядела по-настоящему красивой зрелой женщиной, которая до сих пор была искренне не прочь заняться тем, что с лукавой ноткой в голосе обычно звала «немного пообжиматься». Она воспитала дочь, проявляя в этом деле исключительную стойкость, в одиночку проделывая все то, что обычно делят между собой двое родителей, но в чем работа не позволяла участвовать ее супругу, и при этом ни разу не пожаловалась. В их доме всегда было чисто и уютно, жена с удовольствием занималась любой скучной работой в саду, на долю мужа оставляя только самую интересную и творческую ее часть. Она была неплохой актрисой и пела, как жаворонок, и оба эти таланта выражала con brio[3] в местном музыкально-драматическом обществе. Ее единственным недостатком было то, что она совершенно не умела готовить.

Нет, подумал Барнеби, когда особенно упрямый кусок лакрицы развернулся у него во рту, поцарапав небо. Она не то чтобы не умела готовить, это было гораздо, гораздо серьезнее. Такое ощущение, что между миссис Барнеби и любым свежим, замороженным или консервированным продуктом существовала какая-то невидимая вражда. Они были рождены антагонистами. Барнеби однажды видел, как жена пекла пирог. Она не просто отвешивала и отмеряла ингредиенты, она набрасывалась на них, словно зная, что только ее внезапный и воинственный натиск может заставить их покориться ее воли. Ее руки стискивали жалкий комок теста железной хваткой.

Когда их дочери Калли было лет тринадцать, она уговорила мать пойти на кулинарные курсы. Вечером, когда та отправилась на первый урок, отец с дочерью не в силах были поверить в будущее счастье. Миссис Барнеби отправилась в путь с целой корзиной прекрасных продуктов, накрытой белоснежной салфеткой, как сказочная героиня. Три часа спустя она возвратилась с маленьким жестким блином, щедро усыпанным сморщенными и почерневшими ягодами черной смородины, больше всего походившими на кусочки угля. Она сходила туда еще несколько раз, но в конце концов сдалась, как она сама объясняла, из жалости к преподавателю. Бедная женщина, никогда еще не терпевшая в жизни столь безоговорочного поражения, впала в тяжелую депрессию.

Старший инспектор Барнеби погонял по тарелке макароны и мясо и закончил рассказывать жене о мисс Беллрингер и мисс Симпсон.

— Какая занятная история, милый. — Миссис Барнеби отложила свое вязанье — огромный мохнатый клубок мягкой кремовой шерсти. — Интересно, что же она там могла увидеть? — Супруг пожал плечами, но этот жест ее не обманул. — Думаю, теперь ты отправишься побеседовать с врачом?

— Совершенно верно. — Барнеби отложил нож и вилку. Он уже наелся. — Может быть, после его вечернего приема. Так что завтра, наверное, опять задержусь. Не волнуйся об ужине. Я поем в городе.

— Теперь можете заходить.

Барнеби появился у доктора Лесситера, как они предварительно и договорились, в одиннадцать на следующее утро. Зайдя в приемный покой, он обнаружил доктора за письменным столом, тот был чем-то крайне занят. На протяжении всего их разговора его пальцы ни на миг не прекращали движения: перебирали карандаши, подравнивали стопку фармацевтических справочников, теребили манжеты или просто барабанили по книге записей. Он коротко взглянул на визитную карточку инспектора.

— Ну ладно… э-э-э… Барнеби, — доктор протянул карточку назад, — у меня мало времени. — Он даже не предложил инспектору присесть. Тот пояснил цель своего визита.

— Не вижу, в чем тут может быть проблема. Пожилая дама упала, сердце не выдержало. Весьма обычная ситуация.

— Кажется, вы принимали мисс Симпсон по какому-то поводу за две недели до ее смерти?

— Да, было. Вы меня не подловите, инспектор. В противном же случае вам придется составлять протокол. Я знаю законы не хуже вашего.

Оставив это сомнительное утверждение без внимания, Барнеби спросил:

— По какой причине?

— У нее был приступ бронхита. Но ничего серьезного.

— Значит, бронхит не мог стать причиной смерти?

— Что вы имеете в виду?

— Доктор Лесситер, я ничего не имею в виду. Я просто задаю вам вопросы.

— Причиной смерти, которая наступила за несколько часов до того, как ее обнаружили, стала сердечная недостаточность. Как я и написал в свидетельстве. У нее был большой синяк. Она, вероятно, сильно ударилась во время падения. Такого рода удар может оказаться смертельным.

— То есть таково ваше предположение…

— Диагноз.

— …и вы не стали искать никаких дополнительных признаков. Хотя это совершенно естественно в подобной ситуации. Но если хорошенько вспомнить, не было ли чего-то… — Барнеби задумался, пытаясь составить фразу покорректнее, — … не вполне соответствующего обстоятельствам?

— Ничего.

Однако ответ последовал с секундной задержкой. И в голосе доктора послышалась нотка, не вполне согласующаяся с категорическим отрицанием. Барнеби ждал. Доктор Лесситер надул щеки. Голова у него была круглая, как репа, а щеки — цвета рассетских яблок. Красным оказался и нос, а белки пересекали многочисленные красные прожилки. Инспектору показалось, что он различает сквозь запахи мыла, дезинфектантов и мятных пастилок запах виски. Руки доктора Лесситера наконец-то сделали перерыв и упокоились на его объемистом животе. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно и рассудительно, словно он все-таки принял решение, что Барнеби можно доверять.

— Ну, знаете… имелось кое-что… едва ли достойное упоминания на самом деле. Там был странный запах.

— Какой именно?

— Гм… Похожий на мышиный.

— Это вполне естественно для старого дома. Особенно если у нее не было кошки.

— Я не сказал, что запах был мышиным. Я сказал «похожий на мышиный». Это самое близкое сравнение, которое я могу придумать. — Доктор Лесситер слегка неуверенно поднялся. — А теперь вы должны меня извинить. У меня много работы. — Он нажал кнопку звонка, и спустя несколько мгновений Барнеби уже очутился на улице.

Приемная доктора помещалась позади дома — роскошной викторианской виллы. Инспектор прошел по длинной, засыпанной щебнем подъездной дороге и свернул на узкую тропинку, по краям заросшую боярышником и бутенем. Был приятный солнечный денек. Барнеби сорвал веточку боярышника и начал на ходу жевать. В детстве он называл это хлеб с сыром. Он вспомнил, как грыз сладкие зеленые почки. Теперь вкус казался другим. Может быть, уже просто поздновато.

Бэджерс-Дрифт по форме напоминал букву Т. Поперечная «перекладина», называвшаяся просто Улицей, была застроена кирпичными муниципальными домами и несколькими частными домиками; также на ней помещался паб «Негритенок», телефонная будка и очень большой и красивый особняк в георгианском стиле. Его стены были выкрашены в бледноабрикосовый цвет, а у одной почти впритык росла огромная магнолия. Позади дома располагались какие-то подсобные строения и две здоровенные силосные башни. В здании почты с двумя надземными и двумя подземными этажами, явно неплохо укрепленном, помещался и деревенский магазин.

Барнеби повернул на опорную «ногу» буквы Т. Черч-лейн была не такой длинной, как Улица, и скоро выводила в открытое поле — миля[4] за милей тянулись посевы пшеницы и ячменя, в одном месте прерывавшиеся прямоугольником рапса[5]. Церковь построили еще в тринадцатом веке, она была каменная, но с современной кирпичной пристройкой.

Чем дальше шел Барнеби, тем более крепло в нем ощущение, что за ним наблюдают. Чужак в маленьком селении всегда становится объектом пристального внимания, и он замечал, что не в одном доме зашевелилась занавеска, когда он проходил мимо. И хотя улица казалась совершенно пустынной, он ощущал напряжение в основании шеи. Инспектор обернулся. Никого. Но тут заметил, как ему под ноги метнулся солнечный зайчик, и взглянул вверх. В чердачном окне бунгало рядом с «Негритенком» мелькнул отраженный стеклом свет, и чье-то лицо быстро скрылось в тени.

Мисс Беллрингер жила в маленьком современном коттедже в конце Черч-лейн. Барнеби прошел по узенькой дорожке, засыпанной опилками и полускрытой буйной растительностью. Рододендроны, лавры, зверобой и розы тянулись во все стороны. На входной двери красовалось кольцо, приделанное к железной бычьей голове, а под ним — объявление в прозрачном пластиковом футляре: «СТУЧАТЬ ГРОМКО». Он так и сделал.

Тут же раздался голос:

— Прекрати! — В доме послышался грохот, как будто перевернулась какая-то мебель, шарканье, затем открылась дверь и появилась мисс Беллрингер. — Прошу прощения, это Веллингтон. Проходите.

Она провела его в захламленную гостиную и начала подбирать с пола упавшие книги. Старший инспектор нагнулся, чтобы помочь ей. Книги оказались очень тяжелыми.

— Понимаете, эти кошки ведь вечно куда-то лезут. Не знаю, кто первый сказал, что они перемещаются осторожно и аккуратно. Наверное, тот, у кого никогда не было кота. Он все время все роняет.

Барнеби заметил Веллингтона — внушительного зверя с иссиня-черной шерстью и белыми лапками — на крышке рояля. Имя ему подходило. У него была морда прожженного вояки, покрытая шрамами и умудренная опытом. Он глядел на людей, собирающих книги, загадочно и как будто насмешливо. Котяра наслаждался заслуженным покоем.

— Ради бога, — махнула рукой мисс Беллрингер, роняя стопку фотографий, — садитесь.

Барнеби убрал с кресла ноты, глиняную утку, банку с леденцами и сел.

— Ну, старший инспектор… — Старая дама уселась напротив него на кушетку. — Что вы выяснили?

— Ну, — отозвался Барнеби, — что-то действительно расстроило вашу подругу.

— Я знала! — воскликнула мисс Беллрингер, хлопая себя по бедру и поднимая в воздух облачко пыли. — Что я вам говорила?!

— Но, увы, похоже, нет никакой возможности узнать, что же это было.

— Расскажите мне все.

Пока Барнеби излагал подробности своей встрече с Терри Бейзли, он разглядывал комнату. Она оказалась довольно просторной, но от пола до потолка загроможденной книгами, вышивками, сушеными цветами и листьями. На трех полках выстроились выпуски классического детектива с бело-зелеными обложками. На каминной доске высилась массивная примитивная каменная голова, а рядом с садовыми дверями висел покрытый паутиной Бен Николсон[6].

— И что нам теперь делать? — Она глядела на него ясно и выжидающе, затем подалась чуть вперед, готовая ко всему.

Барнеби почувствовал, что ему неприятна ее уверенность. Эта женщина словно видела в нем волшебника. Но его соображения по делу (если это все же окажется делом) представлялись смутными и неясными. У него не было кролика, чтобы достать его из шляпы.

— Вы ничего не можете сделать, мисс Беллрингер. Я попрошу полицейского врача осмотреть тело. На это требуется ваше разрешение…

— Конечно, конечно.

— И если он не увидит причин для дальнейшего расследования, то, боюсь, это означает конец делу. — Барнеби думал, что она воспримет его слова с разочарованием, но она продолжала одобрительно кивать.

— Прекрасно. Тело у Брауна. Керридж-стрит. Я напишу ему. — Она быстро взяла ручку с широким пером и индийские чернила и набросала несколько слов на плотной кремовой бумаге. Положив записку в конверт, женщина передала его инспектору со словами: — Я не могу вас дальше задерживать. Вы же дадите мне знать о результатах? Всего хорошего, старший инспектор Барнеби. — Барнеби прикрыл ладонью рот и откашлялся. Когда они шли к дверям, мисс Беллрингер прихватила со столика фотографию в рамке. — Вот, это Эмили. Ей тут восемнадцать лет. Мы тогда только начали учительствовать.

Барнеби вгляделся в поблекший черно-белый снимок. Это был сделанный в студии портрет. Люси стояла у горшка с пальмой, а Эмили сидела на табурете. Она смотрела прямо в объектив. Гладкие волосы, зачесанные в пучок, широко распахнутые глаза, сжатые губы. Юбка, доходящая до лодыжек, и белая блузка казались хрустящими. Люси широко улыбалась. Ее прическа сбилась набок, юбка сидела чуть криво. Одна рука покоилась на плече подруги, словно защищая ее.

— Что вы преподавали? — Барнеби протянул фото хозяйке.

— Я специализировалась на музыке. А Эмили — на английском. Но мы, конечно, учили еще много чему. В те дни так было. — Мисс Беллрингер открыла перед ним дверь. — Школы больше нет. Перестроили в жилой дом. Там полно жутких людей из Лондона.

— Кстати, — уже на пороге обернулся Барнеби, — вашу подругу не мучили мыши?

— Слава богу, нет. У нее все было чисто, просто стерильно. Эмили терпеть не могла мышей. У нее повсюду стояли мышеловки. Всего хорошего, инспектор.

Глава 3

— Вероятно, доктора Балларда здесь нет?

— Нет, сэр, он как раз тут, — ответил Барнеби сержант за столом дежурного. Утром он давал показания в суде, а потом отправился в отдел экспертизы.

Брайли, сотрудница управления, крикнула из-за стеклянной перегородки:

— Я видела, как он шел через двор обедать.

Столовая находилась на противоположной стороне обширного прямоугольника. Все без исключения сотрудники постоянно возмущались качеством подаваемой там еды, но на взгляд измученного домашней кухней Барнеби она была едва ли не изысканной. «Попробовали бы они стряпню миссис Барнеби, — думал он, ставя на поднос у раздачи пастуший пирог, водянистый жареный картофель и невразумительно серое гороховое пюре. — Тогда бы они точно заткнулись». Подумав, он добавил к блюдам слойку с мясом и огляделся, высматривая доктора. Тот сидел у окна.

— Привет, Том, — поздоровался с ним Баллард. — Что привело тебя в эти безнадежные края?

— А тебя что? — в свою очередь поинтересовался Барнеби, присаживаясь к столу доктора и налегая на еду.

— Моя жена на курсах икебаны.

— А! На самом деле, я хотел у тебя кое-что спросить.

— Спрашивай, — кивнул доктор, отставляя в сторону руины пикши с пряностями и задумчиво созерцая пудинг.

— Одна пожилая дама упала, а на следующее утро почтальон нашел ее мертвой. Увы, но это нельзя назвать необычайным происшествием. Но накануне она что-то видела, скорее всего, в лесу неподалеку от дома, и это крайне ее взволновало. Настолько, что она даже позвонила «Самаритянам», чтобы рассказать об этом, но не успела толком ничего сообщить, потому что к ней кто-то пришел. Больше нам ничего неизвестно.

— Ну и?.. — пожал плечами доктор. — Это почти обычно.

— Мне хотелось бы, чтобы ты на нее взглянул.

— Кто подписывал свидетельство о смерти?

— Лесситер, из Бэджерс-Дрифт.

— Ох… — Джордж Баллард, пыхтя, выдохнул и соединил кончики пальцев. — Что ж, это не первый раз, когда мне приходится раскрашивать его черно-белые картинки.

— Что ты можешь о нем сказать?

— Да ладно, Том, не темни, ты ведь знаешь еще что-то.

— Извини.

— Черт, неспроста этот пудинг зовется у них «крепостным»! Лично я совершенно не понимаю, как к нему подступиться. — Он постучал по пудингу ложкой, потом добавил: — Я могу рассказать тебе то, что известно всем. А всем известно, что у него немалое число частных пациентов и живет он совсем небедно. У него вторая жена с исключительными внешними данными и исключительно невзрачная дочь от первого брака; ей, должно быть, примерно столько же, сколько моей Карен — девятнадцать.

— Ты можешь осмотреть тело сегодня?

— Угу. Только в три я должен быть в больнице, поэтому нужно поторопиться.

В Каустоне имелось всего два похоронных бюро. Контора Брауна считалась элитной. Вторая была кооперативной. Витрина у Брауна была завешена жатым атласом, посередине ее красовалась урна из гладкого блестящего черного базальта с несколькими лилиями в ней. На урне оказалось выгравировано: «Пока не займется заря и тени не улетят». На парковке рядом со строением стоял новый серебристый «Порш-924», блики на его кузове слепили глаза.

— Прекрасно. — Доктор Баллард одобрительно погладил крыло машины. — Разгоняется до шестидесяти за девять секунд.

Барнеби представил, как садится на одно из низких сидений. Клетчатая черно-красная обивка почему-то казалась ему неприятной. Он осознал, что, должно быть, всегда представлял собой, и в философском, и в практическом смысле, самого что ни на есть среднего семейного водителя «седана».

— Не знал, что здесь так хорошо зарабатывают, — заметил он, толкая застекленную дверь.

— Ну, у них-то не бывает кризисов, — весело отозвался доктор. — Ни в чем нельзя быть настолько уверенным, как в том, что люди будут умирать всегда.

Негромко, с приличествующей месту мрачностью, звякнул колокольчик. Он потревожил лишь одного-единственного человека, находящегося внутри: молодого, почти бесцветного внешне мужчину, который выскочил из-за бархатных занавесей в глубине комнаты. На нем был черный костюм, контрастирующий с его невероятно бледной кожей, прямыми белыми волосами, бледными руками и бледными, чуть желтоватыми глазами, похожими на капли кислоты. Он уже приготовился выразить искренние соболезнования, но, взглянув на посетителей еще раз, мгновенно сменил выражение лица.

— Доктор Баллард, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. А вы…. Нет-нет, постойте… мистер Рейнберд?

— Вы меня помните! — просиял молодой человек. Глаза его при этом не меняли выражения. Создавалось впечатление, что сияет он прямо сквозь кожу. — Дэннис, Сеющий Страх, — добавил он с абсолютно серьезным видом. Потом заинтересованно повернулся к спутнику доктора.

— Это инспектор уголовной полиции Барнеби из Каустонского департамента.

— О!.. — Дэннис Рейнберд не осмеливался взглянуть на инспектора прямо. — Ну, у нас тут вы не найдете никакой уголовщины. У нас все честно и однозначно, как золото.

Барнеби передал ему записку от мисс Беллрингер.

— Если позволите, мы хотели бы увидеть тело мисс Эмили Симпсон. — Произнося эти слова, Барнеби пристально наблюдал за лицом молодого человека. Он успел уловить возникшее и тут же подавленное выражение слишком явного любопытства, смешанного с каким-то патологическим восторгом.

— С удовольствием! — воскликнул мистер Рейнберд, взглянув на послание мисс Беллрингер, а затем взмахом руки пригласил посетителей за занавес. — Мы всегда готовы помочь закону. — Он говорил так, точно для него это было привычным делом.

Они остановились у гроба. Барнеби посмотрел на сухое тело, облаченное в белое. Она выглядела очень чистенькой и действительно высохшей, как будто все жизненные соки ушли из ее тела еще много лет назад. Казалось невозможным, что она когда-то была ясноглазой девушкой с гладким пучком.

— Там куча венков. Ее все любили, — высказался мистер Рейнберд. — Знаете, она еще мою маму учила. И всех тетушек.

— Хорошо, благодарим вас. — Барнеби спокойно встретил высокомерный, с оттенком агрессии взгляд, после чего мистер Рейнберд пожал плечами и испарился.

Доктор Баллард склонился над телом мисс Симпсон. Он приподнял руку, пощупал ступни, потом обнажил грудь покойной и приложил ладонь к ребрам. Окоченение давно прошло, и хилая грудь легко подалась под его большим пальцем. Он нахмурился и надавил еще.

— Что-то не так?

— Очень сильный застой в легких.

— Лесситер лечил ее от бронхита.

— Хм. — Доктор оттянул пальцами веки покойной. — Когда она умерла?

— Три дня назад.

— Ты не в курсе, что он ей прописал?

— Нет. А что?

— Посмотри сюда.

Барнеби пригляделся к желтым глазным яблокам. Зрачки были с булавочную головку.

— Вот это да! И что ты думаешь?

— Я думаю, что тебе надо доложить коронеру.

— И запросить вскрытие?

— Да. — Двое мужчин обменялись взглядами. — Кажется, ты не удивился.

Барнеби обнаружил, что действительно не удивлен. Вероятно, подозрения мисс Беллрингер все-таки подтвердятся.

— Я расскажу, что произошло до этого, — проговорил он. — Как думаешь, кто будет производить вскрытие?

— Наверное, Эйнтон. Другой патологоанатом уехал на месяц на Крит.

— Ему же лучше.

— Позвони мне, когда получишь отчет. Интересно, что они найдут?

Отчет был готов в четверг утром. Барнеби позвонил доктору Балларду, и тот зашел к нему перед полуднем. Пока он читал отчет, Барнеби с интересом следил за его лицом. Оно выглядело очень живописно. Наконец Баллард отложил бумаги.

— Цикута?

— Цикута.

Доктор покачал головой:

— Да уж, вот это случай для коллекции.

— Джордж, это же классика. Медичи. Шекспир. Тот греческий умник.

— Сократ.

— Да, точно. Но, согласись, сегодня чаще используют «валиум» или «могадон[7]», запивая его полупинтой водки.

— Или что-нибудь из сарая с инструментами, что под рукой.

— Именно. Но если вдруг захочется употребить кониин[8], наверное, можно получить его более простым способом, чем дистилляцией из этой штуки.

— Ну, не знаю, — с сомнением заметил доктор. — Его, как правило, нельзя просто так пойти и купить.

— А как он действует?

— Постепенный паралич. Платон очень живо описал смерть Сократа. Тело человека постепенно холодеет, начиная с ног. Но он перенес это очень достойно. Истинный стоик.

— Значит, тот, кто дал ей яд — если кто-то, конечно, давал его, — должен был сидеть и смотреть, как она умирает.

— Вроде того. Бедняжка. Неприятно это все как-то.

— Убийства приятными не бывают.

Доктор Баллард вновь пролистал отчет.

— Очевидно, она перед этим довольно долго ничего не ела. Это ускорило процесс. Но семян в желудке не обнаружено, что свидетельствует в пользу дистилляции.

— Да. Я как раз перед твоим приходом говорил об этом с медэкспертами. Они сказали, что яд растворим в спирте, эфире или хлороформе.

— Но не в воде?

— Нет.

— А это означает, что для того, чтобы ее смерть выглядела естественной, она должна была его выпить.

— Скорее всего так, — согласился Барнеби. — Прочие варианты были бы слишком рискованны. Даже восьмидесятилетняя старушка способна оказать сопротивление, если кто-то будет душить ее тряпкой с хлороформом. Был бы беспорядок. Следы борьбы. А собака бы наверняка подняла страшный шум.

— Это объясняет застой в легких. — Доктор Баллард постучал пальцами по бумагам. — Он слишком велик даже для бронхита. Конечно, мы не должны судить старину Лесситера слишком строго. Нужно быть весьма экстравагантным врачом, чтобы начать искать признаки кониинового отравления в том, что выглядит как обычная, хотя и неожиданная, смерть. И тем не менее, — ухмыльнулся он, — хотел бы я быть мухой у него на стене, когда ты ему об этом сообщишь.

Глава 4

— Вовсе незачем гнать так, будто вы торопитесь на пробы в полицейский сериал, сержант.

— Простите, сэр. — Трой неохотно сбавил скорость.

Зачем вообще идти в полицию с этой ужасной формой, бумажной работой и кучей тупых людей, задающих кучу тупых вопросов, если хотя бы иногда нельзя вдавить в пол педаль газа, врубить сирену и промчаться по дороге? К тому же он до сих пор злился на старшего инспектора из-за того нагоняя, который тот устроил ему (и совершенно необоснованно, по мнению сержанта) два дня назад. Он не хуже других знал распорядок, но неужели все офицеры действительно расследуют каждую мелочь, которая попадается им на пути? Ему просто не повезло, что старая карга в тот день наткнулась именно на него. И вот теперь они разъезжают здесь, нарезая круги, без всякой видимой цели из-за умершей старушонки. Единственная приятная вещь во всем этом — то, что чертов старший инспектор Барнеби в итоге будет выглядеть еще большим дураком, чем когда только в это ввязался. Пребывая в счастливом неведении относительно данных вскрытия, Трой повернул на Черч-лейн и остановился у дома номер тринадцать.

Мисс Беллрингер в своей неопрятной кухне резала рыбу. На холодильнике восседал Веллингтон, внимательно следя за ножом в ее руке, его круглая морда светилась от удовольствия.

— Он отказывается жрать консервы, — заметила мисс Беллрингер. — Я так понимаю, у вас данные вскрытия?

Барнеби не смог скрыть удивления. Он сам вырос в деревеньке чуть побольше Бэджерс-Дрифта и знал, как хорошо работает «сарафанное радио», однако сейчас он был поражен скоростью, с которой стала известна эта новость. И источником ее наверняка стало похоронное бюро.

— Совершенно верно. Завтра состоится дознание. Вы готовы опознать тело мисс Симпсон?

— Но… — побледнела старушка, кладя нож на доску, — зачем?

— Это необходимая формальность после проведения вскрытия.

— Но… вы не можете сделать это сами?

— Боюсь, что нет. Вы же понимаете, я не был с ней знаком. — Он помолчал. — Могу попросить мистера Рейнберда.

— Нет-нет, не надо. Противный мелкий типчик. — И после еще более длительной паузы продолжила: — Ладно, если кто-то должен это сделать, то лучше уж это буду я. — Веллингтон издал негодующее урчание, и она вернулась к рыбе.

— После этого коронер выдаст свидетельство и вашу подругу можно будет похоронить.

— Слава богу. Бедняжка Эмили! — Женщина поставила на пол тарелку и открыла коробочку со сливками. Вылив их в мисочку, она опустила на пол и ее. — Наверное, у этого кота уже все сосуды изнутри заросли. Ха! — Она любовно пнула Веллингтона в бок ботинком. — Но он так любит сливки!

— Вы говорили, у вас есть ключ от коттеджа мисс Симпсон.

— Да. Вы хотите осмотреть дом?

— Завтра будет более полный осмотр, но я хотел бы взглянуть сегодня сам.

— Ох… это значит, что?..

— Прошу прощения. Я не собираюсь сейчас вдаваться в подробности.

— Конечно, господин инспектор. Вы совершенно правы. — Мисс Беллрингер приложила к губам палец. — «Стадо смолкшее застыло»[9]. Вы любите Китса, инспектор?

— Не могли бы мы отправиться туда как можно скорее?

Она сняла с крючка за дверью непромокаемый плащ, и они направились к воротам. По пути мисс Беллрингер отпихнула с дороги просительно протянувшуюся поперек ветку кизильника.

— Мы с этими растениями всегда были в добрососедских отношениях. Я не трогала их, а они — меня. Но теперь что-то все вышло из-под контроля. Только посмотрите на эти заросли. Раньше я думала, что кустарники идеальны для людей, которые не хотят сильно утруждать себя садоводством.

— Их надо время от времени подстригать, — посоветовал инспектор, цветочным бордюрам которого завидовал весь округ.

Сержант Трой наблюдал, как они переходят дорогу — высокий мужчина в светлой ветровке и брюках и старая английская овчарка, замотанная в мешок. Нет, подумал Трой, по этой одежде невозможно о чем-либо судить. Он помнил, как его мать работала в доме старой леди Преддикотт, которая всегда выглядела так, как будто одевается на помойке. А ему доставалось донашивать одежду ее внука — нелепые дорогие вещи из модных магазинов, когда он мечтал всего лишь о джинсах и футболке.

Напротив машины остановились двое ребятишек и женщина с сумкой-тележкой и уставились на него. Он откинулся на спинку сиденья, но видимая расслабленность не могла ввести в заблуждение истинного стража порядка. Тут Барнеби обернулся и поманил его к себе. Розовый от негодования, Трой выбрался из «ровера», запер машину и поспешил за начальником.

Коттедж мисс Симпсон, носящий название «Улей», располагался всего лишь в нескольких ярдах[10] дальше по улице, на стороне, противоположной дому мисс Беллрингер. Он являл собой само совершенство. Именно такие домики всегда изображали на календарях и туристических плакатах. Не дом, а мечта изгнанника.

Дом был аккуратно и изобретательно покрыт второй крышей, словно передник, нависавшей над основной. В окнах красовались витражные переплеты. Кирпичная дорожка, обросшая лавандой и сантолиной[11], изгибаясь, уводила к черному ходу. Там росли мальвы, дельфиниумы, чабрец и резеда. За мощеным двориком тянулся идеальный ковер газона. В конце лужайки, полускрытые роскошной калиной, виднелись два улья. Барнеби, испытав первоначальный шок от наслаждения этим видом, остановился, чтобы полюбоваться им в тишине. Он любил сады. А в этом была столь редкая полная безмятежная гармония и утешительная красота.

— Какой чудесный аромат. — Он подошел к кусту роз.

— Это были ее любимые. Не помню, как они называются.

— Это «Папа Мейлланд». — Барнеби склонился к цветку и вдохнул несравненный запах. Сержант Трой изучал небо. Мисс Беллрингер достала массивный железный ключ и открыла дверь. Приказав Трою оставаться на месте, Барнеби следом за ней прошел в дом.

Первым, что они увидели, войдя в кухню, была деревянная полка, на которой лежали аккуратно сложенный плотный фартук, чистый садовый совок и коврик. Мисс Беллрингер быстро повернулась к центру помещения и воскликнула:

— Фу! Какой ужасный запах! — Она направилась к раковине.

Барнеби закричал:

— Пожалуйста, ничего не трогайте!

— О! — Она застыла на месте, как ребенок, играющий в статуи. — Отпечатки пальцев, да?

На кухне действительно стоял крепкий мускусный запах. Инспектор огляделся. Все было идеально чисто и на своих местах. На холодильнике стояла банка с петрушкой. В ящике для овощей завалялось несколько картофелин, рядом в миске лежала пара яблок.

— Вы были здесь, после того как увезли тело?

Женщина покачала головой:

— Не могу находиться здесь без нее.

— А до этого вы не замечали запах?

— Нет. Но у меня плохое обоняние. Эмили всегда ворчала по этому поводу. И заставляла меня нюхать то одно, то другое. Совершенная потеря времени.

— Но вы бы, конечно, заметили, если бы запах был таким сильным, как сейчас?

— Наверное, да. — Она задвигалась по кухне, озабоченно хмуря брови. — Боже милосердный!

— Что такое?

— Вот откуда вонь! Кому взбрело в голову притащить это сюда? — она показала на банку на холодильнике. Барнеби подошел и понюхал ее. От острого мышиного запаха ему захотелось чихнуть.

Он спросил:

— Разве это не петрушка?

— Милый мой, это же цикута!

— Что?

— Там, вдоль старой железнодорожной колеи, ее целое поле.

— Но она так похожа на петрушку. Как вы считаете, ваша подруга могла перепутать…

— Господи, конечно же нет! У Эмили имелась замечательная грядочка петрушки. Рядом с грецким орехом. Она выращивала три сорта. Об этом можете забыть. И в любом случае, в то утро, когда она умерла, этого здесь не было.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Хотя, конечно, вы же понимаете, я не проводила здесь опись…

— А коттедж с тех пор был заперт?

— Да. И у меня, — предвосхитила она его следующий вопрос, — единственный запасной ключ. Парадная дверь запирается на засов изнутри. Она открывается прямо на лужайку. Эмили никогда ею не пользовалась. Вы понимаете, что это значит, господин старший инспектор? — Мисс Беллрингер возбужденно схватила его за руку. — Мы нашли первую улику!

— А здесь гостиная? — Барнеби двинулся дальше, наклонив голову.

— Да. — Она направилась за ним. — Здесь, внизу, только две комнаты.

— А эта дверь была открыта в то утро, когда ее нашли?

— Нет. Закрыта.

В углу сонно тикали старинные часы. В гостиной был маленький камин, потолочные балки украшены латунной чеканкой. Из мебели здесь стоял гарнитур из дивана и двух кресел, обитых набивным индийским ситцем, столик эпохи королевы Анны и два буфета, полные посуды и статуэток. Одна стена была полностью отведена под книжные полки.

Интерьер коттеджа настолько соответствовал его внешнему виду, что инспектор Барнеби чувствовал, что вступил на какую-то сцену, идеально декорированную в стиле эпохи. Ему казалось, что вот-вот войдет горничная, поднимет тяжелую черную телефонную трубку и скажет: «Боюсь, ее милости нет дома». Или вбежит девушка в кремовом костюме и спросит, не хочет ли кто-нибудь поиграть в теннис. Но вместо этого мечты инспектора прервал чей-то голос:

— Тело лежало здесь, господин инспектор.

— Прошу прощения?

— Вот здесь. — Мисс Беллрингер стояла перед пустым камином.

— А вы не могли бы мне показать, как именно?

— Постараюсь. — Она, нахмурившись, посмотрела на коврик, потом улеглась на него, отбросив в сторону плащ, под которым показались салатовые панталоны из искусственного шелка, и согнула коленки. — Голова у нее была где-то здесь. Все в порядке?

— Да. Благодарю вас. — Но про себя Барнеби проклинал это промедление. Тело убрали. Никаких фотографий. Никаких следов.

— Конечно. — Мисс Беллрингер медленно поднялась. — Доктор Лесситер, наверное, — Барнеби помог женщине встать, — о, благодарю вас, старший инспектор! Наверное, он передвигал ее при осмотре. — Она наблюдала, как Барнеби подходит к буфетам и рассматривает их. Некоторые из тарелок были особенно хороши, с золотой росписью.

— Это Мейсен[12], — кивнула влево мисс Беллрингер. — А вон там — Коулпорт[13]. Есть еще пара предметов, которые она привезла из Франции. Давным-давно мы любили кататься на велосипедах по распродажам. Покупали все, что нам нравилось.

Между буфетами на маленьком столике стоял телефон, рядом лежала стопка книг. «Золотая сокровищница» Пелгрейва[14], несколько сборников пьес, «Достижения садоводства» и «Юлий Цезарь» издательства «Мермейд».

— Она так любила Шекспира. Шекспир и Библия всегда были ее настольными книгами. Пища для ума и комфорт для души. — «Юлий Цезарь» лежал наверху стопки раскрытым, рядом валялась лупа. — Театр она тоже любила. Раньше, когда она еще водила машину, мы часто туда выбирались. Хорошие были времена. Лучшие в жизни. — Мисс Беллрингер достала большой носовой платок в красно-зеленую клетку и шумно высморкалась.

Они прошли наверх. Только одна из спален оказалась обставлена. Узкая постель старой девы, обои в незабудках, поблекшие бархатные шторы. Мило и невинно, как старинный корсет. В соседней комнате была устроена кладовка. Там был пылесос, несколько коробок, бутыли с домашним вином, часть прозрачных, часть мутных, одна-две тихонько булькали.

— В эти выходные она хотела разливать жимолостную наливку. Знаете, она немного похожа на «сансерре»[15].

Они спустились обратно по узкой лестнице и вернулись на кухню. Барнеби проговорил:

— Где-то должна быть открытая бутылка. Она пила что-то спиртное перед смертью.

— Можно посмотреть в погребе. — Мисс Беллрингер показала на маленькую синюю дверцу в конце кухни и добавила, опоздав всего на секунду: — Осторожно, ступеньки!

Барнеби всмотрелся в полумрак. Свет едва пробивался из маленького окошка под потолком, скрытого листьями лавровишни, растущей прямо у стены, и затянутого проволочной сеткой. Окно закрывалось на простую задвижку, которая оказалась сломана. Барнеби достал платок, взялся за задвижку, потянул раму, открывая окно, потом снова аккуратно закрыл его. Окно оказалось достаточно широким для того, чтобы в него мог пролезть человек среднего телосложения.

В погребе были каменные полки, заполненные бутылками и банками с домашним соусом, абрикосовым вареньем, медом. Баночки с медом были помечены цветными ярлычками с надписанным годом сбора. В большом тазу лежали сливы, вероятно, для приготовления различных джемов и желе. Еще она солила красную фасоль, точно так же, как его мать. Рядом с дверью обнаружилась полупустая бутыль вина. Из бузины восьмилетней выдержки.

Барнеби открыл заднюю дверь и жестом подозвал Троя.

— Мне нужно, чтобы вы засвидетельствовали показания. — Они вернулись в гостиную и сели, мисс Беллрингер выглядела слегка озабоченной и очень серьезной.

— Сейчас, — сказал Барнеби, — я хотел бы, чтобы вы…

— Подождите секундочку, господин старший инспектор. Вы не говорили… вы понимаете… вы можете брать здесь все, что угодно, в качестве доказательств… все, что…

— Мисс Беллрингер, это просто свидетельские показания. В данном случае нет такой необходимости, уверяю вас.

«Вот она, вечная проблема с обывателями, — подумал сержант Трой, — которые посмотрели по телевизору парочку так называемых «полицейских драм» и думают, что все знают». Так как Барнеби сейчас не видел его лица, он позволил себе слегка усмехнуться.

— Если можете, расскажите мне все начиная с того момента, как вы впервые оказались в доме.

— Я зашла в кухню…

— Почтальон был с вами?

— Нет. После того, как он сообщил мне, он отправился дальше по своим делам. Я открыла заднюю дверь и нашла ее там, где вам показала.

— Вы прикасались к телу?

— Я не передвигала ее, но… Я взяла ее за руку.

— А что-нибудь еще вы трогали?

— Тогда — нет. Приехал доктор Лесситер и осмотрел ее… конечно, он ее двигал. Потом он позвонил, чтобы приехали за телом. Он объяснил все насчет свидетельства о смерти и спросил, кто будет заниматься организацией похорон. Я сказала, что я, и пока мы ждали машину, боюсь, я… — она, смущенно покраснев, взглянула на Барнеби, — …боюсь, я немножко прибралась здесь.

— Что именно вы делали?

— Там, на телефонном столике, стояла чашка с какао и пустой винный бокал. И это показалось мне несколько странным.

— Почему же?

— Эмили никогда не выпивала в одиночестве. У нее был такой пунктик. Кажется, она считала это безнравственным. Но кто заходил к ней, мог рассчитывать на стаканчик. Любой повод годился. Она делала превосходное вино. Это, пожалуй, единственное, чем она была не прочь похвастать… — Пожилая дама закрыла лицо руками, затем проговорила: — Я так сожалею…

— Не расстраивайтесь. Просто продолжайте, когда будете готовы. Конечно, если речь действительно идет об убийстве, тут и должен был быть только один стакан. Другой наверняка тщательно вымыли и убрали обратно в буфет.

— На кухне стояла кастрюля из-под молока, — продолжила мисс Беллрингер. — Я все вымыла и убрала. Понимаете, я подумала о том, как бы она себя чувствовала. Чужие люди в доме, а у нее грязная посуда. Она была так щепетильна. Наверное, я сделала неправильно? — Из-за испытываемого чувства вины ее голос прозвучал немного с вызовом. Но Барнеби ничего не ответил, и она продолжила: — Потом я вынула все из холодильника. Там была баранина и молоко. И еще немножко каких-то продуктов. Полбанки консервов для Бенджи. Их я на самом деле отдала ему. Понимаете, он же даже не позавтракал в тот день.

— А где теперь собака?

— На ферме у Трейса. Вы должны там побывать. Это в конце деревни — бледно-оранжевые строения. У них полдюжины собак, так что одной больше, одной меньше — никто и не заметит. Я пару раз заходила туда проведать его, но больше не могу. Это так печально. Он выбегает навстречу, думая, что придет Эмили. Он прожил у нее тринадцать лет.

— Вы не слышали, чтобы он лаял? В тот вечер, когда она скончалась?

— Нет, но он был очень воспитанным псом… для джек рассела. Разумеется, со знакомыми людьми. С чужими — другое дело. — Она улыбнулась Барнеби, сама не отдавая отчета в важности двух последних реплик. — И он спал в кухне, так что, если дверь в гостиную была закрыта, он наверняка просто думал, что хозяйка пошла спать.

— Вернемся к утру пятницы…

— Да, простите. Когда фургон уехал, я отключила электричество, взяла поводок, висевший за дверью, закрыла дом, и мы ушли.

— Понятно. Боюсь, теперь мне придется забрать у вас ключ. Конечно, я выдам вам соответствующую расписку.

— О! — Инспектор будто воочию видел вопросы, рождающиеся у нее в голове, но остающиеся невысказанными. — Очень хорошо.

— После этого вы пошли сразу на ферму? — спросил Барнеби. — Не заходили в сад, в сарай или еще куда-нибудь?

— Ну… Мне нужно было сообщить пчелам.

— Что, простите?

— Когда кто-то умирает, нужно сообщить об этом пчелам. Особенно если это их хозяин. Иначе они просто разлетятся.

«Разлетятся, это хорошо, — подумал сержант Трой, — кресло бы под ней, что ли, разлетелось…» Он переплел пальцы, решив игнорировать этот неправдоподобный фрагмент фольклора.

— Правда? — спросил Барнеби.

— Истинная правда! Доказанный факт. Я три раза стукнула в стенку улья ключом и сказала: «Ваша хозяйка умерла», а потом ушла. Деревенские говорят, что надо еще повязать что-нибудь черное вокруг улья, но этого я не стала делать. Это просто суеверие. К тому же я подумала, что, если начну копошиться вокруг ульев, пчелы могут меня покусать.

— Благодарю вас. Сержант Трой зачитает вам ваши показания, и вы их подпишете.

Когда все было сделано, мисс Беллрингер встала и проговорила, едва ли не с сожалением:

— Это все?

— Я хотел бы, чтобы после обеда вы показали мне, где нашли орхидею.

— Может быть, зайдете пообедать ко мне? — явно оживившись, спросила мисс Беллрингер.

— Нет, спасибо, я перекушу в «Негритенке».

— О, я бы не советовала вам! У миссис Суини ужасная кухня!

Барнеби улыбнулся:

— Надеюсь, я как-нибудь это переживу.

— А!.. Понимаю. Вы хотите познакомиться с местным колоритом, чтобы иметь общее представление.

Обернув ручку платком, Барнеби открыл перед старушкой дверь. Когда она выходила, то вдруг обернулась, что-то привлекло ее внимание.

— Как интересно.

— Что?

— Тяпка Эмили пропала. Она всегда лежала здесь, вместе с фартуком и совком.

— Наверное, осталась в саду.

— О нет. Она строго следовала привычному порядку. Протирала инструменты газетой и складывала на коврик, после того как пользовалась ими.

— Наверняка она где-нибудь отыщется.

— Но сейчас это неважно, так ведь? — Мисс Беллрингер снова направилась к двери. — Значит, встретимся часа в два?

Когда она удалилась, Барнеби оставил сержанта Троя у парадной двери, а сам уселся на ситцевый диванчик в тихой аккуратной комнате и слушал тиканье часов. Он смотрел на пару кресел с пышными и несмятыми подушками. В одном из них когда-то сидел некто со стаканом вина, улыбался, разговаривал, утешал. И убил?

У инспектора почти не осталось сомнений. Цикута на кухне почти наверняка являлась неудачной попыткой убедить всех, что близорукая мисс Симпсон взяла веточку, перепутав ее с петрушкой, и таким образом отравилась. Поспешное действие, предпринятое после того, как стало известно о вскрытии.

Он подошел к столику, уже покрытому тонкой пленкой пыли, и взглянул на книги. Сверху стопки лежал раскрытый томик Шекспира. «Юлий Цезарь, благороднейший из римлян. Но и скучнейший», — подумал Барнеби, вспоминая, как мучился над текстом три десятка лет назад. С тех пор он больше не читал Шекспира, а посещение спектакля «Сон в летнюю ночь», любительского театра, в котором играла Джойс, правда, в современной интерпретации, убедил его в том, что он поступает правильно.

Инспектор, напрягая глаза, посмотрел на раскрытые страницы, затем потянулся в карман за очками, вспомнил, что оставил их в другой куртке, и аккуратно, платком, взял со столика лупу.

Мисс Симпсон дочитала пьесу почти до конца. Пиндар принес на поле битвы печальные вести. Барнеби прочел несколько строк. Они не показались ему даже отдаленно знакомыми. А потом он увидел кое-что: бледную серую линию на полях. Он поднес книгу к окну и всмотрелся получше. Кто-то выделил три строчки из монолога Кассия.

Он прочел их вслух:

Дал жизнь мне этот день и жизнь возьмет.

И там, где начал, должен я окончить.

Круг жизни завершен[16].

Глава 5

Когда Барнеби зашел в «Негритенка», все разговоры разом смолкли. Правда, и были-то они не слишком оживленными. В углу сидел старик, полускрытый клубами едкого табачного дыма; у барной стойки пристроились двое юнцов; девица развлекалась с соковыжималкой. Седовласая и плоскогрудая миссис Суини выглядела за стойкой не как у себя дома, а скорее как мышь, загнанная в угол.

Старший инспектор Барнеби спросил что-нибудь поесть, отказался от домашних пирогов миссис Суини и остановился на деревенском сыре и маленькой кружке горького. Он был уверен, что любопытство, порожденное его появлением, вскоре непременно выльется в какие-то вопросы или комментарии. Однако даже его удивила скорость, с которой это все произошло. Не успел он отхлебнуть глоток пива (тепловатого и с мыльным привкусом), как один из юнцов поинтересовался:

— Вы ведь коп, правда?

Барнеби отрезал кусочек сыра и неопределенно мотнул головой.

Миссис Суини спросила:

— Вы здесь из-за бедняжки мисс Симпсон?

— Вы знали ее? — в свою очередь задал вопрос Барнеби.

— Ох… мисс Симпсон все знали.

Клубы дыма в углу слегка поредели, и оттуда послышался странный костяной звук. «Господи, — подумал Барнеби, — да старикан, видать, на последнем издыхании». Потом он понял, что звук издали упавшие костяшки домино, из которых он выстраивал дом на столе.

— Она когда-то учила меня английскому, — объявил старик.

— Правда, Джейк, так оно и было, — согласилась миссис Суини и добавила, понизив голос и повернувшись к Барнеби: — И он до сих пор не умеет ни читать, ни писать.

— Значит, в деревне к ней хорошо относились?

— О да. Я бы сказала, ее любили больше всех.

— А что вы хотите про нее разузнать? — спросил один из молодых людей.

— Да, — подхватил другой, — она что, что-то натворила?

— Мы просто проводим кое-какие исследования.

— Знаете, что я вам скажу, — снова заговорил первый. Он был одет в футболку с надписью «Не пей за рулем, тебя могут поймать», из-под которой виднелась полоска жирного, бледного и волосатого пуза, нависающего над командирским ремнем. — Я скажу, она была святая. У нее не имелось ни единого греха. Она, наверное, утопила их все в меду. — Оба парня захохотали. Девица захихикала.

— Ничего смешного, Кейт, — рассердилась миссис Суини. — Если больше вам сообщить нечего, можете идти выпивать в другом месте.

В кабачок начали заходить другие люди, Барнеби выслушивал их отзывы на протяжении еще получаса, но общее мнение о мисс Симпсон было практически неизменным. Очень добра. Ласкова с детьми. Щедрая, словно владела какими-то богатствами. Повидло. Мед. Варенье. Приносила в церковь такие красивые цветы. Бедная мисс Беллрингер. Что она теперь будет делать без подруги? А как же Бенджи? Они же тоже страдают, знаете ли. А он был так к ней привязан. Всем ее будет не хватать. Очень, очень не хватать.

Несмотря на то что людям свойственно, как прекрасно осознавал Барнеби, говорить об умерших в основном хорошее, здесь у него сложилось мнение, что покойная действительно была исключительно милой старушкой. Последняя реплика миссис Суини подвела под этим верную, как ему показалось, черту:

— При жизни у нее не было ни одного врага.

Воздух в лесу оказался свежим и каким-то зеленоватым. Но прошло совсем немного времени, и Барнеби ощутил разительную перемену. Деревья сомкнулись над головами, в сгустившейся атмосфере в ноздри настойчиво начали проникать запахи цветения и разложения.

Мисс Беллрингер шла первой, показывая дорогу. В руках у нее была телескопическая трость, она старалась держаться ближе к инспектору, как он и просил.

— Судя по этой чемерице, это где-то здесь. Да, вот это место!

— Подождите. — Барнеби придержал ее за руку. — Если можно, пожалуйста, оставайтесь на месте. Чем меньше натопчем, тем лучше.

— Да, понимаю, — проговорила она несколько обиженно, но последовала его совету, остановилась и оперлась на трость. Инспектор осторожно направился в обход куртины[17] бледно-зеленых цветов, а женщина давала ему указания: — Левее! Так, уже ближе! Горячо! — Потом, увидев, как он вдруг присел, крикнула: — Правда, само совершенство?!

Барнеби внимательно разглядывал орхидею и воткнутую рядом палку с красной ленточкой.

Эта отметка казалась более живой, чем бледно-пепельное растение. Что-то невероятно трогательное было в аккуратно завязанном бантике. Он поднялся и огляделся. Насколько он мог разглядеть, в непосредственной близости от места покров палой листвы, хотя и нарушенный кое-где, видимо какими-то мелкими зверьками, нигде не подвергался серьезному воздействию.

Слева от него ветви деревьев и кустарника сплетались особенно густо.

Аккуратно ступая, Барнеби подошел туда и внимательно всмотрелся в землю. Там отчетливо виднелись два достаточно глубоких следа, свидетельствующих о том, что кто-то стоял здесь на протяжении достаточно длительного времени. Он внимательно стал изучать место, где отпечаталась наиболее широкая часть подошвы, затем встал параллельно следам и посмотрел сквозь ветки.

Перед ним открылась поляна. Это был клочок свободного пространства между деревьями, заросший помятыми подснежниками.

Инспектор обошел заросли и ступил на край полянки, там нагнулся и тщательно изучил землю перед собой, стараясь не наступать на примятые места. Вытоптанная площадь оказалась достаточно обширной.

Кто-то или что-то даже не топтался, а, похоже, валялся здесь.

Направляясь обратно к мисс Беллрингер, он заметил на земле отпечаток, который был слишком неясным, чтобы назвать его силуэтом, как будто здесь непродолжительное время валялось бревно или еще что-то тяжелое.

— Спасибо, что показали мне. — Барнеби почувствовал облегчение, выйдя из-под гнета деревьев на открытое пространство. Над головой, в небе, полном солнечного света, носились чибисы. — Хотите, я заеду, чтобы отвезти вас на дознание, мисс Беллрингер?

— О нет. У нас есть прекрасное такси в деревне. Со мной все будет в порядке.

Подойдя к коттеджу «Улей», они увидели сержанта Троя, стоящего на посту в окружении небольшой, но заинтересованной толпы. Барнеби попрощался с мисс Беллрингер и перешел дорогу. Его тут же атаковала наиболее юная часть аудитории:

— А зачем он тут стоит?

— А он полицейский?

— Вы же из полиции, да?

— А почему на нем нет формы?

— Эй, ребята! — процедил сержант Трой. — Почему бы вам не пойти восвояси? Не на что тут смотреть! — Голос его звучал холодно, с металлическим отзвуком. Толпа даже не пошевелилась.

— Я пришлю кого-нибудь тебе на смену, Трой.

— У меня смена заканчивается через полчаса.

— Конечно, сержант, конечно. Кто-нибудь будет здесь к пяти. — К толпе присоединилась девочка с одним малышом, цепляющимся за ее руку, и другим в прогулочной коляске. Барнеби усмехнулся: — К этому моменту тут соберется вся деревня.

На следующий день дознание у коронера практически не отняло времени. Тело Эмили Симпсон было опознано незадолго до этого ее подругой мисс Люси Беллрингер, и его разрешили захоронить. Зачитали отчет патологоанатома, и дело передали для дальнейшего расследования.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Расследование

Глава 1

Барбара Лесситер подошла к туалетному столику с зеркалом в углу своей спальни. Весь свет она выключила, кроме лампы-статуэтки из слоновой кости рядом с кроватью. Мягкие лучи из-под абрикосового абажура падали на ее блестящую ночную сорочку и смуглую от регулярного посещения солярия кожу. На кончиках ее пальцев подрагивали маленькие капельки пахнущего клубникой крема. Ритмичными движениями, прикрыв глаза и улыбаясь, она начала втирать его в кожу шеи, начиная от подбородка. Потом, взяв побольше крема, аккуратно похлопала по лицу. И, наконец, достала масло для век. Французское, сорок пять фунтов за баночку, а расходуется так быстро!

Барбара любила этот ритуал. Даже будучи девушкой, задолго до того, как это стало необходимо, она с огромным удовольствием растирала, похлопывала, пощипывала и разглаживала свою кожу. Впрочем, даже сейчас, вероятно, в этом не было особой надобности, говорила она себе, успокоенная неярким светом лампы.

Закончив с лицом, женщина начала расчесывать волосы: пятьдесят движений от макушки к кончикам. Блестящие темно-рыжие локоны, настолько густые и яркие, насколько это было возможно благодаря хне, яичным желткам и бальзаму. Она откинула голову назад и улыбнулась.

От этого движения с ее плеча соскользнула бретелька. Она придвинулась к зеркалу, коснулась маленьких лиловатых синяков на обнаженной груди и улыбнулась снова, удовлетворенно припоминая. Потом встала и замерла, прислушиваясь.

Кто-то шел к ее двери. Она задержала дыхание. Раздался стук. Он был легким, почти извиняющимся. Барбара прикрыла грудь, как будто дверь была прозрачной, и ждала. Спустя одну или две минуты шаркающие шаги удалились. Она перевела дух. В следующий раз все-таки нужно его впустить. Они уже очень давно не спали вместе. А он все-таки был не так уж плох когда-то. Но, Господи, если сравнить!..

Барбара была урожденной Уилер, из Аксбриджа, родилась «в конце пятидесятых», как она говорила людям, кокетливо привирая. Ее отец работал бригадиром на железнодорожном участке, а мать была простой домашней клушей. Родители нажили шестерых детей. И только Барбара уродилась красавицей. Семья жила в тесном доме с бетонированным двором. Барбара делила спальню с тремя сестрами, которые теперь сами стали такими же, как мать, наседками. С детства Барбара привыкла защищать свое жизненное пространство и вещи с яростью тигрицы. Она смеялась над дешевой одеждой и косметикой сестер, презрительно фыркала, когда они брызгались американскими духами из универмага Вулворта[18]. Сама же она в пятнадцать лет начала воровать — кремы, духи, лосьоны, отдирая от них ценники и зная, что никто у нее дома не знает марок продукции.

После того как ее сестры пошли работать на местную кондитерскую фабрику, Барбара устроилась секретаршей к адвокату и вступила, как ей казалось, на скользкий склон, который должен был вывести ее из вонючего и уродливого окружения на уровень среднего класса. В тот мир, где не нужно отправляться в парк, полный вопящих детей и брешущих собак, для того чтобы порадоваться траве и деревьям, а можно иметь их в собственном саду. Где люди стирают одежду прежде, чем она действительно испачкается, где мужчины пожимают друг другу руки, а женщины приветствуют друг друга, прикасаясь к напудренным щечкам легкими и ничего не значащими движениями.

Барбара не являлась слишком умной, однако была упорной, работала старательно, не высовывалась, держала рот на замке, но все замечала. Она начала покупать одежду в одном из крупных магазинов в Слофе, стараясь по мере возможностей копировать стиль одежды молодых замужних дочерей владельцев конторы. Так продолжалось почти до ее восемнадцатилетия. Она была все еще девственницей — отчасти потому, что пока еще не встретила того, кто бы ей достаточно понравился, а отчасти потому, что у нее возникла некая смутная догадка по поводу того, что, если она предложит свою девственность серьезному претенденту, это поможет каким-то образом исправить положение, в котором она оказалась благодаря не слишком удачному происхождению. Конечно, Барбара никогда об этом не упоминала, но постоянно переживала, как бы все не выплыло на поверхность из-за того, что большинство сотрудников конторы относились к ней благодушно-покровительственно.

Как раз в ее восемнадцатый день рождения на фирме появился Алан Кейтер. Он был высок, светловолос, с яркими голубыми глазами и курил тонкие коричневые сигары. Он ездил на красной спортивной «кобре» и носил плоские золотые часики. Алан много улыбался, в особенности Барбаре. Он даже прикасался к ней, но всегда мимоходом, так что это ни в коем случае нельзя было расценить как оскорбление: рука, положенная на плечо, легкий обхват за талию рядом с картотечным шкафом. Ее саму поразили вспышки восторга, которые ее охватывали, когда он поступал подобным образом, но Барбара молчала, не сознавая, что ее учащенное дыхание и розовеющая кожа выдавали ее с головой.

Однажды вечером в середине лета Алан задержался в конторе. Он собирался сразу после работы ехать играть в теннис и зашел в гардеробную, чтобы переодеться. Барбара никогда не уходила раньше, чем он. Она по вечерам печатала на машинке и как раз зачехляла ее, когда он возник перед ней в коротких шортах и белой тенниске. Все остальные уже ушли. Алан остановился перед ней и долго смотрел, сначала на лицо, потом — на все остальное. Затем он запер дверь на замок и сказал, что давно ждал этого момента. У Барбары подкосились ноги. Он приблизился к ней и проговорил: «Показать тебе, что ты со мной делаешь?» — и направил ее руку. Перед тем как окончательно забыть обо всем, когда Алан расстегнул ее блузку, Барбара словно наяву увидела их двоих в дверях старой деревенской церкви, себя, конечно же, в белом, а Алана во фраке. Представила, что потом будет шампанское, свадебный торт и другие сладости…

— Ты такая милая, дорогая. — Он расстегнул ей бюстгальтер. — Ну, давай же, в чем дело? Ты же не хочешь сказать, что удивлена?

— Кажется, у меня ноги подкашиваются…

— Это легко исправить. У старины Руперта в кабинете есть кушетка. И зеркало.

Обнявшись, они пошли туда, оставив блузку и бюстгальтер прямо на печатной машинке. Они легли на кушетку, повернувшись к зеркалу и задернутому тюлем окну, выходившему на улицу. Когда Барбара была уже полностью обнажена, Алан пригрозил, что отдернет занавеску. Но, вместо того чтобы испугаться, девушка лишь еще сильнее возбудилась. Он, казалось, точно знал, что нужно делать. Ей почти не было больно, вопреки всему, что она слышала, и она подумала, что все кончилось даже слишком быстро. Она хотела еще, и он не отказал. Спустя час в дверь конторы постучали, Алан улыбнулся и прижал палец к ее губам. Барбара сидела на его коленях и видела, как мимо окна прошла девушка в белом теннисном костюме, с волосами, стянутыми сзади шарфом. Когда они ушли из конторы, было уже почти девять.

После этого они стали встречаться часто, обычно поздно вечером. Алан объяснял, что должен заниматься своими исследованиями. Они уезжали куда-нибудь в пригородный лес, находили там укромное местечко, а если погода была плохой, устраивались у него в машине. Барбара никогда не приглашала его в свою маленькую квартирку и сказала, чтобы избежать неудобных вопросов в дальнейшем, что она сирота. В те вечера, когда они не встречались, она не находила себе места от желания. В конторе Алан никак не выдавал их отношений, он только изредка подмигивал ей, когда никто не мог этого видеть.

В середине зимы Барбара обнаружила, что беременна. Она слегка волновалась, сообщая ему об этом, словно это была исключительно ее вина. Свое признание она закончила вопросом, что же скажут его родители? Он смотрел на нее, сначала будто не веря в услышанное, потом слегка удивленно, а затем обнял и проговорил:

— Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем.

В конце недели Руперт Уинстенли позвал ее в свой кабинет, дал адрес частной клиники в Сент-Джонс-Вуде и чек на сто пятьдесят фунтов. Больше она никогда не видела ни Алана, ни Руперта.

Барбара сделала аборт, скорее потому что была слишком расстроена, да к тому же одинока для того, чтобы придумать какую-то альтернативу. Сейчас, конечно, она поступила бы иначе. Она бы вытянула из них все до последнего фунта. Если уж она не смогла заслужить их уважение или любовь, она позаботилась бы о том, чтобы обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь.

После посещения клиники прошло около месяца. Барбара тогда уже работала в магазине Сейнсбери[19]. Однажды вечером кто-то постучал в ее дверь. Она приоткрыла и заглянула в щелочку. Там стоял мужчина, от него слегка пахло одеколоном, но намного сильнее пивом. На нем была куртка со значком какой-то компании, галстук в полоску и серые брюки.

— Гм, я… я… о… — пробормотал он и оглядел ее с ног до головы.

— Что вам нужно?

— Я товарищ Алана. Он предположил, что мы могли бы… Ну, понимаешь… Как-то…

Барбара захлопнула дверь. У нее внутри все закипело от гнева. Она почувствовала боль и отвращение. Барбара была не в силах пошевелиться, как будто от движения открылась бы какая-то рана. Ублюдок! Боль постепенно уходила; отвращение, перебрав анналы памяти, полностью перешло на Алана и все, что он сделал с ней. Остался только гнев. Она прислушалась. Шагов не было слышно. «Наверное, он все еще там». Девушка снова открыла дверь. Незнакомец неуверенно улыбался.

— Это недешево вам обойдется, — сказала она и стала наблюдать за его реакцией. Потом подумала: «Иначе иди домой и развлекайся самостоятельно».

— О!.. Гм… Ну ладно… — Мужчина сделал движение, как будто хотел зайти в комнату. Она подперла дверь ногой.

— Сколько у вас есть?

Он порылся в бумажнике, достал пачку купюр, водительские права, детскую фотографию.

— Пятьдесят фунтов…

Это была почти ее месячная зарплата. Барбара распахнула дверь.

— Тогда заходите.

Так все и началось. Рекомендации. Товарищ товарища. Она никогда не оставалась одна, но все равно чувствовала себя неуверенно. У нее теперь всегда были деньги на квартиру. Она получала подарки. Иногда недешевые. Волчью шубу, большой цветной телевизор, отдых в Портофино[20], когда жена одного из клиентов легла в больницу. Но уверенности не было. Финансовой. Эмоционально она теперь ощущала себя в полном порядке. Ни к кому из мужчин не испытывала никаких чувств. Она смотрела на них свысока, словно с холма, наблюдая, как они пыхтят, будто неповоротливые морские львы, и презирала их всех.

Барбара никогда больше не собиралась допускать, чтобы ее захватила та золотая волна удовольствия, которая унесла ее от берегов добропорядочности в офисе Уинстенли двадцать с лишним лет назад. Она теперь не могла вспомнить даже фамилию Алана, не то что его лицо.

А потом встретила Тревора Лесситера. Она буквально наткнулась на него в продуктовом магазине. Слишком резко повернув за угол одного из стеллажей, она врезалась своей тележкой в его, и они намертво сцепились. Барбара тут же одарила его сияющей профессиональной улыбкой. Это покорило его, и он совершенно не заметил подвоха.

Это был забавный маленький человечек с круглой головой, седеющими волосами, в пушистом шарфе, хотя день был довольно теплым. «Дорогая одежда», — подумала она, оценивающим взглядом пробежав по его внешности, но, конечно уныло старомодная. Похоже, он из тех людей, что носят мелочь в специальном кошелечке. Они пошли дальше по магазину вместе. Его тележка была уже наполовину полной.

— Похоже, ваша супруга дала вам порядочный список.

— Нет… то есть… — Мужчина запнулся, быстро взглянув на Барбару, и снова перевел взгляд на полки. — Список составляла дочь… А жена умерла.

Едва заметно сбившись с шага, она проговорила:

— О… Я не подумала… Я просто… — Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Простите меня.

После они пошли в кафе выпить чаю. Едва они уселись, Барбара извинилась и отправилась в дамскую комнату, где отклеила один ряд накладных ресниц и стерла половину помады, добавив чуть-чуть духов. Через некоторое время они снова встретились за чаем, потом обедали в отеле на берегу Темзы. Он подвозил ее на своем красивом старом «ягуаре». Дверцы машины, закрываясь, приятно щелкали, сиденья были из натуральной кожи. В отеле горели свечи в хрустальных подсвечниках, а в стеклянных чашах плавали цветы. Барбара привыкла обедать вне дома, но только не с мужчиной, который не оглядывался поминутно через плечо. Он рассказал ей об аварии, в которой погибла его жена, и о своей дочери. А потом сказал:

— Я хотел бы, чтобы вы познакомились.

На то, чтобы подготовиться к этому, ушло определенное время. Проходил один уик-энд за другим, но у Джуди все время находились какие-то дела. Однако наконец под нажимом отца было выбрано одно из воскресений. В тот день Барбара одевалась очень тщательно: платье с узором из «огурцов» и легкое твидовое пальто. Она почти не накрасилась: лишь нанесла на скулы немного бронзовых румян, на губы светлую помаду и воспользовалась коричневым карандашом для глаз.

Он жил почти в тридцати милях от Слофа.

Они ехали совсем недолго, вдруг машина свернула на дорожку, ведущую к дому. Вначале Барбара подумала, что здесь что-то не то. Что Тревор, должно быть, решил по дороге домой заехать к богатому пациенту или к друзьям. По обе стороны дорожки тянулись лужайки, на которых там и здесь росли деревья, кустарники, цветы. Дом оказался огромной виллой в викторианском стиле с башенкой, резными фронтонами и, как она выяснила позже, семью спальнями. Выходя из машины, Барбара даже поежилась. От желания, надежды и страха.

— Это напоминает мне дом моего отца, — проговорила она.

— О! А где вы жили, дорогая? — Она никогда раньше не упоминала о своей семье.

— В Шотландии. Боюсь, его уже продали, как и все остальное. — Она взглянула на окна и тяжело вздохнула. — Он был неисправимый игрок.

— Надеюсь, ты… — Тревор замолчал на полуслове. Барбара знала, что он хотел сказать, и мысленно проклинала невидимую в доме девочку. Она не ладила с женщинами, у нее даже никогда не было близкой подруги. Ну ладно, решила она, придется действовать по обстоятельствам.

Все оказалось хуже некуда. Дочь сидела надутая и недовольная («Это был любимый мамин стул») и неуклюже раздавала всем чашки с чаем и тарелки с большими мокрыми кусками домашнего пирога. Барбара пыталась разговорить девчонку, но она либо не отвечала вообще, либо говорила о прошлом, когда «мама делала то», или «делала это», или «мы все ездили…»

Одновременно Барбара оглядывалась по сторонам, замечая шелковые мягкие диваны, кресла, вазы с цветами, светлые китайские ковры, прекрасные зеркала и лепнину на потолке. А через стеклянные двери, выходящие на террасу, уставленную высокими вазонами с прекрасными цветами, виднелась безупречная изумрудная лужайка. И тогда она впервые в жизни взмолилась: «Господи, пожалуйста, пусть он сделает мне предложение!» Она поймала себя на том, что стискивает ручку своей тонкой чашечки с неестественной силой, и очень аккуратно опустила ее на стол.

Когда они ехали обратно, Тревор сказал:

— Она привыкнет.

«Конечно нет», — подумала Барбара. Такие не привыкают. Маленькая мерзкая сучка. С прыщавой физиономией и задницей, свисающей почти до земли. Прирожденная старая дева. Она будет жить с папочкой, даже когда ей будет девяносто, не то что девятнадцать.

— Ох, Тревор, ты так думаешь? Я так мечтала познакомиться с ней. — Голос у нее слегка дрогнул. Когда он остановился перед домом, где была ее квартира, Барбара спросила: — Может быть, ты зайдешь ненадолго? Я немного расстроена. — Это было впервые, когда она пригласила его к себе. Он с готовностью выбрался из машины и поднялся по ступенькам.

Ее квартира находилась на Манчетта-роуд, над конторой продавца газет и журналов, в центре города. Она не предложила ему ничего выпить, просто сбросила на стул свое пальто и прилегла на диван с леопардовой обивкой, закрыв лицо ладонями. Он тут же присел рядом.

— Не переживай. — Тревор обнял ее за плечи. Барбара повернулась к нему. В этот момент она походила на ребенка, переживающего огромное горе.

— Я так хотела понравиться ей. Я представляла, как мы будем говорить о платьях, косметике и всем таком… Я думала, что смогу заботиться о ней… о вас обоих… ты считаешь, это глупо, да?

— Милая, конечно же нет! — Он неожиданно как будто в первый раз ощутил тяжесть ее грудей, прижимающихся к его рубашке, запах ее волос. Он приподнял ее лицо и взял за подбородок. Слезы, стоявшие в ее глазах, необычайно тронули его, и он поцеловал ее. На мгновение ее губы податливо раскрылись, он даже успел почувствовать кончик ее языка, но потом Барбара неожиданно оттолкнула его. Она вскочила и отошла в другой конец комнаты, остановилась и повернулась к нему. Грудь ее вздымалась.

— Тревор, как ты мог подумать!.. О!.. Я не знаю, что со мной… я все время о тебе думаю, но… Я не должна была приглашать тебя сюда.

А потом она снова оказалась в его объятиях. На секунду Барбара позволила себе расслабиться и прижаться к нему, заметив, что по крайней мере он будет способен это сделать, когда настанет момент. Еще один долгий поцелуй. Его руки двигались. Она коротко вскрикнула и снова отстранилась.

— Неужели ты думаешь, что…

— Барбара, я… Извини…

— Кем ты меня считаешь?

— Прости меня, дорогая… Пожалуйста…

— Это все просто потому, что я люблю тебя. Да, я это признаю! Я люблю тебя. О Тревор!.. — Она вновь расплакалась. — Ты должен уйти. Это так безнадежно.

Он ушел, но на следующий день снова вернулся. И на следующий. Три недели подряд он приходил, мучился, пыхтел, стоял за дверью, унижался, просил, умолял, морщился и пытался подобрать слова. В тот день, когда он наконец сломался, Барбара чувствовала себя такой несчастной, что даже не потрудилась одеться и сидела у газового обогревателя в пеньюаре.

Они поженились утром тридцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят второго года. В ночь накануне венчания он остался у нее и наконец испытал тот восторг, который ему, с постоянно растущей тоской и досадой, суждено было вспоминать всю оставшуюся жизнь. А потом они поехали в Бэджерс-Дрифт, чтобы сообщить новость Джуди.

И вот теперь — Барбара снова позволила лямке упасть и снова начала рассматривать укус на груди — она поставила это все под удар. Смесь разочарования и скуки заставила ее завести любовника. И какого!.. Всего несколько часов прошло после того, как они расстались, а она уже опять жаждала его. Второй раз в жизни ее уносило этим золотым потоком. Ее тело вновь ощущало то, чего она не чувствовала долгие годы. Она была очень, очень осторожна, но сколько еще она сможет скрывать это? Однако остановиться уже не могла. Он сейчас был необходим ей как воздух. Женщина легла в постель и некоторое время лежала, вновь вспоминая ритмичные движения любви, потом она провалилась в глубокий сон без сновидений.

Глава 2

Установленное полицейское ограждение вокруг дома мисс Симпсон вызвало больше интереса, чем целый взвод сержантов Троев. Казалось, половина деревни собралась здесь, игнорируя явно ложное заявление дежурного констебля о том, что здесь не на что смотреть.

Эксперты на месте преступления расторопно и методично обследовали весь дом. Барнеби бродил вокруг, потом вышел в сад. Осиротевшие пчелы гудели в своих ульях. Он без всякого удивления заметил, что каждый незасаженный кусок земли уже заполонили сорняки. Он вернулся к черному ходу и пахучей дуге ампельных роз сорта «кифтсгейт».

— Мы нашли это под лавровыми кустами неподалеку от окна кладовой, сэр. — Один из экспертов показывал ему садовую тяпку уже в полиэтиленовом пакете с биркой. — Вероятно, ей воспользовались для того, чтобы уничтожить следы на земле. Кто-то точно выходил отсюда этим путем.

Ко времени ланча все работы были завершены. Машина уехала, увозя все раздобытые улики на лабораторный анализ, ограждение сняли, а команда экспертов направилась подзаправиться пивом и бутербродами в «Негритенок». Спустя полчаса они выехали из деревни, направляясь в ближайший буковый лес. Большая часть толпы к этому моменту уже разошлась, но Барнеби успел услышать, как женщина, стоявшая у паба, сказала мальчугану:

— Робби, беги домой и скажи маме, что полицейские поехали вон туда.

Мальчишка бросился к двери, и вскоре после того, как они припарковались на маленькой площадке на обочине у края леса, очередная группа любопытных уже тоже была на месте.

В лесу пришлось огородить изрядный кусок. Эксперты группы составили его план и принялись прочесывать каждую секцию в поисках чего-либо, на чем могли остаться отпечатки пальцев. Барнеби объяснил им, где ходил он сам и мисс Беллрингер. Любопытные облепили ленты ограждения, старательно вытягивая шеи. Один мужчина поднырнул под ленту со словами:

— Это, знаете ли, свободная страна, мы же пока не в России! — но был тут же препровожден обратно.

Мощная дама с ретривером на поводке прокричала:

— Я уверена, Генри мог бы вам помочь!

Барнеби смотрел, стараясь не мешать экспертам. Он поймал себя на том, что начинает нервничать. Спешить в таком деле нельзя, но сколько уже времени потеряно даром. Пока появятся результаты, пройдут еще сутки. Ему казалось, что все в его руках рассыпается в пыль, как только он начинал что-то делать. Он поманил за собой сержанта Троя и поспешил обратно к машине.

На самом деле понадобилось меньше суток. Экспертный отдел никогда не закрывался, кроме праздничных дней, так что Барнеби получил отчеты с места преступления уже наутро следующего дня. Он внимательно прочитал их все, а теперь сидел, глядя на ряд выжидающих лиц в одной из комнат для допросов.

— Нам необходимо узнать, — проговорил он, запивая первую за сегодняшний день таблетку последним глотком кофе, — где были и чем занимались после обеда семнадцатого числа все жители деревни, включая тех детей, кто не был в школе. А также вечером того же дня, понятно? Вот бланки. Список адресов на доске в коридоре.

— Когда заканчивается интересующий нас период времени, сэр? — спросил сержант Трой, который уже забыл о своем прежнем недовольстве и горел желанием угодить инспектору. — Нужно ли выяснять, к примеру, видел ли кто-нибудь, как она возвращалась из леса?

Барнеби взглянул на сержанта. Он прекрасно помнил о прежнем скептицизме молодого человека и удивлялся, как быстро тот умудрялся сбрасывать неподходящее отношение, словно змея старую шкуру. Он ничего не знал о личной жизни Троя, но подозревал, что и в ней он так же легко может менять свои привязанности и убеждения.

— Да, конечно, это хорошо было бы знать, но, увы, в реальной жизни нам редко так везет. Я считаю, на данном этапе вы должны охватить в целом период времени от двух пополудни до полуночи. Нам известно, что мисс Симпсон в восемь вечера была еще жива, так как в это время она звонила по телефону.

— Откуда мы знаем, — спросил молоденький полицейский, — что те люди, которых она предположительно увидела, вообще из деревни?

— Мы не можем определить наверняка, но это точно был кто-то из ее знакомых. К тому же нигде в поле на краю леса не нашли следов припаркованного автомобиля. А единственное оставшееся место, где можно было припарковаться, выезд с Черч-лейн, хорошо просматривается от последнего деревенского дома. Его владелец большую часть дня провел в саду и абсолютно уверен, что никаких машин не видел. Это означает, что, кто бы ни был тогда в лесу, он пришел туда пешком.

— Значит, мы ищем того, у кого нет алиби на часть дня после обеда и вечером?

— Вероятно так. Я практически не сомневаюсь, что речь идет о паре людей. В отчете сказано, что на земле на лесной поляне лежал ковер, вернее, толстый шотландский плед. — Он заметил, как сержант Трой подмигивает сотруднице Брайли и толкает ее в бок, так что та даже уронила карандаш. — А поломанные и помятые растения вокруг указывают на то, что на этом месте подобная встреча происходила не однажды.

— Сэр, по-моему, это невероятно, — снова выступил Трой. — Я имею в виду очень странно, если ее действительно убили из-за того, что она застукала кого-то за этим… — Он прокашлялся. — Как-то это несколько… несовременно. Сейчас же тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Кто в наше время так волнуется из-за супружеской неверности или чего-то подобного?

Барнеби, никогда в жизни не изменявший жене, ответил:

— Вы будете удивлены. Люди до сих пор разводятся из-за супружеских измен. Лишаются наследства. Измены разрушают семьи. Уничтожают веру людей друг в друга. — Почти все смотрели на него ничего не выражающими взглядами. Лишь один-два человека понимающе кивали. Он поднялся. — А теперь можете приступать.

— Хорошо, что их видели после обеда, сэр. В это время многие на работе, так что проще будет исключить непричастных.

— Мы не знаем, когда именно их видели. Это могло быть и в семь вечера. В это время еще светло.

— О! — Трой вел машину аккуратно, не спуская глаз со спидометра. — Они же могли прийти пешком из Гесслер-тай, чтобы не светиться. Это ведь недалеко.

— Да. Возможно, нам понадобится расширить область поисков.

— Но, конечно же, если это и была пара, вовсе не обязательно, что они оба замешаны в убийстве.

Эта мысль уже приходила Барнеби в голову. Вполне вероятно, что один из этой пары был совершенно свободен и разоблачение ничем ему не грозило. Или же, даже если оба они имели законных супругов, все равно лишь один мог находиться в такой ситуации, что предпочел бы убийство раскрытию измены. К тому же речь не обязательно должна была идти о финансовых потерях. Барнеби не исключал возможность того, что мисс Симпсон убили исключительно из-за того, чтобы просто не расстраивать чьего-то законного супруга. В конце концов, бывает так, что кто-то искренне любит своего партнера и одновременно не может устоять против искушения перепихнуться в стогу или, как в данном случае, в лесу. Они въехали в Бэджерс-Дрифт, миновав две полицейские машины, уже припаркованные у «Негритенка». Расследование шло полным ходом.

Барнеби произнес:

— Я начну с Лесситеров. Вон тот большой дом со львами.

Сержант Трой тихо и с завистью присвистнул, подъезжая к дому, и позволил себе немножко показать класс, остановившись с разворотом в облаке пыли и щебня. Барнеби со вздохом выбрался из машины. Он постучал, воспользовавшись древним дверным молотком, и, пока ждал, разглядывал фонари и резную доску, на которой значились готическим шрифтом, как будто из фильма ужасов, часы приема доктора Лесситера.

Похоже, Барнеби суждено было изучить приемную доктора во всех подробностях. Он еще раз ходил туда вчера, чтобы сообщить доктору о данных вскрытия. Нельзя сказать, что эти новости тот выслушал с удовольствием. Тревор Лесситер взглянул на него недоверчиво, проговорив почти тем же тоном, что до этого Джордж Баллард: «Цикута?» — и рухнул в кресло. Он был настолько поражен, что и не подумал предложить Барнеби тоже присесть. Даже его пальцы на какое-то время замерли.

— Но что же заставило вас начать копаться в этом после того, как я ничего не обнаружил? — Он быстро занял оборонительную позицию.

— Нас попросили разобраться в этом деле.

— Кто? Наверное, та чокнутая старая карга. — Он заметил легкую перемену в выражении лица Барнеби и попытался успокоиться. — С вашей стороны было бы очень любезно поставить меня в известность.

— Но я как раз и пришел за этим.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду — предварительно.

Приближающиеся шаги вернули Барнеби к реальности. Дверь открыла девушка. Припомнив слова доктора Балларда об «исключительно невзрачной» дочери, Барнеби сразу же догадался, что это она и есть: низенькая, едва ли чуть выше пяти футов, и полная. Все ее тело казалось каким-то рыхлым, губы безвольно расплывшимися, жесткие волосы торчали дыбом, обрамляя лицо проволочным нимбом. Красивыми были лишь большие ореховые глаза, время от времени начинавшие часто моргать. Эта привычка придавала девушке нервный, но вместе с тем несколько вызывающий вид: она казалась человеком, который твердо решил выбраться из состояния вечной неуверенности в себе.

Барнеби объяснил, зачем они пришли, и она впустила их в дом. Он шел за Джуди Лесситер по коридору. Ее ноги, мелькающие под подолом бесформенного платья-колокола, были весьма примечательными: очень толстые у коленей, к лодыжкам они резко становились тоньше и посему походили на перевернутые кегли. Она толкнула дверь гостиной и вошла, Барнеби, не отставая, следовал за ней.

Доктор Лесситер поднял глаза от газеты, потом положил ее с довольно рассерженным видом.

— Господи боже, я надеялся, что попрощался с вами окончательно!

— Увы, но мы проводим формальное расследование…

— И уже перевернули всю деревню вверх тормашками!

— В случае необъясненной смерти…

— Женщина по ошибке съела цикуту. Прямо за Черч-лейн ее целое поле. Семена разносятся повсюду. Очевидно, они попали и к ней в сад и там проросли. Что тут еще выяснять?

— Мы опрашиваем всех жителей деревни, где они находились в интересующий нас день. То есть в пятницу, семнадцатого июля, после обеда и вечером.

Доктор раздраженно хмыкнул, отшвырнул газету, поднялся, повернувшись к инспектору спиной, и уставился в камин.

— Ну ладно… Раз уж мы обязаны. Я после обеда посещал пациентов на дому… А потом, ве…

— Папа, ты посещаешь пациентов по вторникам и четвергам. — Джуди говорила спокойно и рассудительно, но Барнеби показалось, что он заметил неприятную улыбку.

— Что? Ах, да… простите. — Лесситер взял в руки какой-то журнал и начал перелистывать его, демонстрируя отсутствие заинтересованности. — Конечно же я был дома. Немножко покопался в саду, но бо́льшую часть времени смотрел финал… Какая была игра! Просто превосходно!..

— А вечером?

— Боюсь, я все так же был здесь. Скучный выдался день, на самом деле.

— А ваша жена все это время находилась с вами?

— Часть вечера да. А днем она ездила по магазинам.

— Благодарю вас. Мисс Лесситер?

— Днем я была на работе. Я работаю в Пиннере[21] в библиотеке.

— А вечером?

— …здесь…

Оба полицейских заметили весьма драматичное изумление, появившееся в глазах доктора при этом заявлении, на что он явно и рассчитывал. «Око за око», — подумал Барнеби.

— Ну… — выдавила она, — я немножко прогулялась… стояла такая хорошая погода.

— Вы помните, во сколько это было?

— Извините, нет. Я гуляла совсем недолго.

— А куда вы ходили?

— Просто по Черч-лейн, прошлась с полмили по полям, потом вернулась.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге?

— Нет.

— Вы не заметили ничего необычного, когда проходили мимо коттеджа «Улей»?

— Нет… Кажется, шторы были закрыты.

— А во сколько вы вернулись?

Она безразлично пожала плечами.

— Вы не можете нам в этом помочь, доктор Лесситер? — спросил Барнеби.

— Нет. — Доктор вернулся на свое место и снова погрузился в чтение газеты. Барнеби только собрался спросить, могут ли они поговорить с миссис Лесситер, как она сама появилась в дверях у него за спиной. Он сразу же догадался об этом по мгновенной перемене в атмосфере. Доктор, бросив взгляд через плечо инспектора, с большим рвением принялся читать, что само по себе не могло быть естественным, Джуди надулась, а сержант Трой непривычно покраснел.

— Мне показалось, что я слышу голоса.

Миссис Лесситер опустилась в кресло у окна, положила ноги на маленькую табуреточку и улыбнулась полицейским. «Она точно с журнального постера», — подумал Трой, разглядывая аппетитные округлости под тканью махрового домашнего костюма, пышные волосы и пухлые блестящие губы. На ее стройных загорелых ножках поблескивали золотистые сандалии на высоком каблуке. Барнеби решил, что на самом деле она вовсе не так молода, как пытается казаться благодаря большим усилиям и столь же большим деньгам. Ей вовсе не тридцать с небольшим, а далеко за сорок, если не под пятьдесят.

В ответ на вопрос инспектора она сказала, что днем была в Каустоне, делала покупки, а вечером — дома, за исключением небольшого промежутка времени, когда уезжала покататься.

— Вы ездили куда-то по делу?

— Нет… Понимаете… Если честно, мы немного повздорили, правда, Пусик?

— Не думаю, что наши семейные разборки представляют интерес для полиции, дорогая…

— Я чересчур много потратила на платья, и муж рассердился, так что я взяла «ягуар» и немножко покаталась по округе, пока не решила, что он уже, наверное, поостыл. Тогда я вернулась домой.

— И это было?..

— Кажется, я уехала где-то около семи. Меня не было примерно час.

— А мисс Лесситер была здесь, когда вы вернулись?

— Джуди? — Миссис Лесситер нахмурилась, глядя в сторону девушки, но как будто сквозь нее, словно не понимая, что та вообще здесь делает. — Понятия не имею. Она много времени проводит в своей комнате, как все подростки. Ну вы же понимаете.

Барнеби не назвал бы фигуру, мрачно занимавшую полкушетки, подростком. Это слово предполагало не только отсутствие уверенности в себе, растерянность и бунт, но и некую хрупкость (хотя бы внутреннюю) и молодость. А Джуди Лесситер словно родилась уже женщиной средних лет.

— Миссис Лесситер, вы нигде не останавливались? Например, чтобы выпить?

— Нет.

— Хорошо, благодарю вас. — Вставая, Барнеби услышал стук крышки почтового ящика. Джуди вскочила и выкатилась из комнаты. Ее мачеха взглянула на Барнеби.

— Она влюбилась. Каждый раз, когда приносят почту или звонит телефон, у нас тут разыгрывается целая драма. — Ее язвительная улыбка относилась ко всем троим мужчинам сразу. Она словно спрашивала: ну разве это не смешно? — Он тоже кошмарный человек, но чертовски симпатичный, а это еще больше все усугубляет.

Костяшки пальцев Тревора Лесситера побелели. Джуди вернулась с пачкой писем. Одно она швырнула на колени Барбаре, а остальные закинула на ту сторону экрана из «Дейли телеграф». Ее отец неодобрительно прищелкнул языком.

Когда они покидали дом, Барнеби остановился, любуясь превосходными клематисами сорта «Мадам ле Культ», взбирающимися по портику. Прежде чем пойти дальше, он оглянулся на окно гостиной, откуда они только что вышли. Барбара Лесситер стояла, уставившись невидящим взглядом в сад. Ее лицо превратилось в маску ужаса. Пока Барнеби смотрел, она скомкала письмо в плотный шарик и сунула его в карман.

— Что случилось?

— Ничего. — Барбара вернулась в кресло. Ей очень хотелось крепкого черного кофе. Все необходимое стояло на столике у дивана. Но она не доверяла своим дрожащим рукам.

— Ты под своей парижской замазкой белая, как та простыня. — Джуди в упор смотрела на старшую женщину. — Ты, часом, не беременна?

— Нет конечно!

— Нет конечно, — эхом отозвалась Джуди. — Тебе уже поздно, правда?

— Тревор, у тебя нет сигареты?

Ее супруг, не отрываясь от газеты, ответил:

— Они у меня на письменном столе.

Барбара взяла сигарету из пачки, стуча ею по столу так сильно, что едва не сломала. Потом прикурила от серебряной зажигалки в форме футбольного мяча и встала у окна, спиной к присутствующим. Тишина, полная невысказанной враждебности, затянулась.

Джуди Лесситер направила свой горящий взгляд на отцовскую газету. Ей очень хотелось бы в прямом смысле прожечь бумагу, словно солнечным лучом через лупу. А потом увидеть, как она темнеет, обугливается и превращается в золу, оставляя дырку, через которую выглядывало бы его глупое удивленное лицо.

Прошло уже пять лет с того дня, как они оба появились на пороге этого дома с одинаковыми золотыми ободками на пальцах. В ночь перед этим отец не ночевал дома, он сказал, что сидел у постели умирающего пациента. Джуди до сих пор не могла простить ему этой лжи, которая, на ее взгляд, являлась самой отвратительной. Она даже теперь не была уверена, что все еще любит его. Удовольствие, которое Джуди испытывала, глядя на его ежедневное унижение, свидетельствовало явно против этого.

С самого начала она изо всех сил сопротивлялась не вполне искренним советам Барбары по поводу одежды, макияжа и дизайна своей комнаты. Ей она нравилась такой, какой была — старые игрушки, лоскутное одеяло, школьные учебники и все прочее, — и от предложения Барбары по поводу того, как сделать обстановку более женственной (шторки с оборочками, слюнявые обои Пьеро и ковер с рисунком из ракушек), ее тошнило. Джуди говорила себе, что слишком умна, чтобы читать идиотские журналы, за которыми Барбара провела, наверное, полжизни. Как будто можно стать новым человеком, заморив себя голодом и выщипав брови. Но псевдоматеринских советов надолго не хватило, и вскоре Барбара скатилась к повседневной рутине, которая так и осталась с тех пор неизменной. Она отдавала указания горничной, ходила к парикмахеру, в спортивный клуб и по магазинам одежды и изучала дома то, что Джуди звала «Гарпий-базар и прочее страхолюдство».

Джуди не была счастлива. Она перестала испытывать это чувство с того самого дня, когда умерла ее мать. То есть в том смысле, как может быть счастлив единственный ребенок любящих родителей. Но несчастье тех двоих, что жили теперь в их доме, доставляло ей некое удовлетворение. А еще был Майкл Лэйси. Или, вернее, не был. И никогда не будет. Об этом она напоминала себе всякий раз, когда крохотный червячок надежды пробирался в ее сердце. Не потому, что Майкл был таким красивым (даже после несчастного случая у него все равно оставалось самое прекрасное в мире лицо), а из-за его работы. Художник должен быть свободен. Только на прошлой неделе он сказал ей, что собирается в путешествие: учиться живописи в Венеции, Флоренции и Испании. В совершенно расстроенных чувствах она воскликнула: «Когда, когда?!», — но он только пожал плечами и произнес: «Когда-нибудь… Скоро». После того как состоялась помолвка его сестры Кэтрин, та редко появлялась дома, и Джуди иногда приходила к нему в коттедж, прибиралась, варила ему кофе. Правда, не слишком часто. Она старалась появляться там пореже, втайне надеясь, что он начнет скучать по ней.

Две недели назад Майкл взял ее за руку и подвел к окну, взялся за подбородок, рассматривая ее лицо, а потом сказал:

— Я бы хотел тебя нарисовать. У тебя удивительные глаза. — Он говорил отстраненно, как будто был скульптором, а она — интересным обломком камня, но сердце Джуди растаяло (вот оно, настоящее обновление!), и ее мечты обрели новую силу. Однако с тех пор он больше ни разу не упоминал об этом. Несколько дней назад она снова пришла к коттеджу, увидела через окно, что он работает, и, не найдя в себе смелости, чтобы потревожить его, тихонько побрела обратно. Больше Джуди туда не возвращалась, боясь, что нежеланный визит лишит его терпения и приведет к тому, чего она боялась больше всего — окончательному разрыву.

Тревор Лесситер свернул «Телеграф» и посмотрел на дочь, которая, как обычно, будто находилась где-то в другой реальности. Он не понимал, что творится у нее в голове, и как это возможно — быть рядом с человеком каждый день и при этом скучать по нему, словно он отсутствует. Он радовался, что она не стала, вопреки настойчивым намекам Барбары, переезжать на квартиру в Пиннере, «чтобы быть поближе к работе». Джуди теперь не делала ничего по дому. А раньше она с такой гордостью полировала вещи своей матери и расставляла цветы. Теперь же то, с чем не справлялась миссис Холланд, так и оставалось несделанным. А когда они с Барбарой ругались (что в последнее время происходило едва ли не постоянно), он замечал в глазах Джуди удовольствие, которое глубоко ранило его. Он знал, что она думает: «Так ему и надо». Тревор смотрел на свою жену, на ее высокую грудь и тонкую талию, и у него кружилась голова от желания. Но не от любви. Он теперь понимал, что уже не любит ее, и даже не знал, любил ли когда-то, но она все еще сохраняла власть над ним. Очень большую власть. Если бы только он смог поговорить с Джуди. Постараться объяснить ей, как его завлекли, почти что обманом, в этот брак. Конечно, сейчас, когда она сама влюбилась, она поняла бы его. Но он дрожал при одной мысли об этом. Тревор знал, что молодежь всегда нервирует, даже оскорбляет открытие сексуальности в собственных родителях. А постоянное безразличие и недоброе отношение дочери теперь вызывали подобные же чувства и в нем самом. Несколько лет назад он ни за что бы в подобное не поверил.

Тревор вспоминал, как после гибели матери она ждала его возвращения после срочных поздних вызовов, грела ему шоколад, а потом следила, чтобы он обязательно его выпил. Джуди принимала с крайней аккуратностью все сообщения для него и выслушивала болтовню пациентов с вниманием и сочувствием, которое должна была демонстрировать его супруга. Когда он сейчас смотрел на ее грустное пухлое лицо, ему казалось, что он отрекся от чего-то бесценного, променяв его на дешевку.

Барбара Лесситер чувствовала, как твердый бумажный комок давит ей на бедро, стоит ей пошевелиться. Она пыталась придумать в миллионный раз за последние пять минут, где же, черт возьми, ей взять пять тысяч фунтов.

Глава 3

— Куда теперь, сэр?

— Так, в Бернэм-Кресчент живет миссис Куин…

— Я думал, муниципальными домами займутся другие.

— К ней я поеду сам, она убиралась у мисс Симпсон. А потом зайдем в то подозрительно милое бунгало и в четыре следующих коттеджа, а еще на ферму Трейса, точнее, в Тай-хауз.

— Хотите посмотреть на местную аристократию? Сливки общества, так сказать?

— Я обойдусь без ваших обобщений, Трой. Просто смотрите, слушайте и все хорошенько запоминайте.

— Понял, шеф.

— И записывайте, если придется. Начнем, пожалуй, с фермы, а потом двинемся дальше.

Над главным входом в жилой дом размещалось изящное окно-витраж в побеленной раме с причудливыми завитушками. У фасада магнолия в полном цвету прижималась крупными восковыми чашами цветов к окнам. Сержант Трой потянул за бронзовую ручку звонка, и где-то очень далеко что-то звякнуло. Барнеби представил, что, может быть, у них в кухне сохранился застекленный ящик красного дерева с рядом маленьких колокольчиков, каждый под своей биркой: маленькая столовая; прачечная; кабинет; детская… Никто не выходил.

— Похоже, у прислуги сегодня выходной. — Трой не умел шутить. Его замечание прозвучало как откровенная насмешка. Он вслед за Барнеби обошел дом, борясь с неприятными воспоминаниями. Его матери всегда приходилось снимать фартук, прежде чем идти открывать дверь. И повязанный на голове шарф. Он представлял ее, нервно приглаживающую волосы перед зеркалом в холле, поправляющую воротничок. «К вам миссис Уиллоус, миледи».

Они вышли на мощеный булыжником задний двор, и тут же им навстречу поспешил маленький пес, очень худой, с седой мордой и пестрой шерстью на груди. Это был старый джек рассел терьер, очевидно, уже плохо видящий. Он понял свою ошибку, только когда двое мужчин оказались близко. Трой наклонился, чтобы погладить пса, но тот безутешно отвернулся и потрусил назад. Барнеби подошел к черному ходу.

— Может быть, здесь нам больше повезет.

Дверь была распахнута настежь, открывая взгляду обширную кухню. За разделочным столом лицом к двери сидел мужчина, на лице которого застыло выражение полнейшего уныния. Он подпирал голову рукой, плечи его были печально опущены. Рядом с ним, спиной к Барнеби, на краешке стола примостилась девушка. Барнеби увидел, как она наклонилась, коснувшись плеча мужчины. Тот тут же схватил ее за руку, потом, подняв глаза, увидел только что вошедших и вскочил. Девушка повернулась к ним не так поспешно.

Спустя годы после закрытия дела Барнеби помнил, как впервые встретился с Кэтрин Лэйси. На ней было шелковое платье с полосками цвета слоновой кости и яблочно-зеленого, и она оказалась самым привлекательным существом, которое видел инспектор в жизни. Причем ее красота не ограничивалась обычным совершенством лица и фигуры (хотя и такое встретишь нечасто); она носила тот оттенок неземного совершенства, который можно было сравнить лишь со светом далекой звезды. Она поражала в самое сердце. Девушка направилась к ним, ее губы приоткрылись в выжидающей улыбке.

— Прошу прощения, вы, наверное, долго звонили? Здесь, в кухне, не всегда слышно звонок. — Барнеби пояснил цель их прихода. — О, конечно, входите, пожалуйста. Мы все были так поражены, когда узнали, что полиция заинтересовалась этим делом, правда, Дэвид? — Мужчина, который снова уселся на стул с круглой спинкой, ничего не ответил. — Она ведь учила моего отца, я имею в виду мисс Симпсон. Мои родители очень любили ее. Да, кстати, я — Кэтрин Лэйси. А это Дэвид Уайтли, наш управляющий.

Барнеби кивнул и начал расспрашивать ее о том, что она делала в интересующий полицию день, одновременно краем глаза следя за мужчиной за столом. Ростом он был выше шести футов, с бронзовой, слегка обветренной кожей, как человек, постоянно работающий на открытом воздухе, с живыми яркосиними глазами и льняными волосами, достаточно длинными. Ему, вероятно, было под сорок; его вид теперь казался скорее недовольным, чем унылым. Барнеби задумался, а что бы произошло здесь, не появись они с Троем на пороге? Чем являлся жест девушки, коснувшейся его плеча — попыткой успокоить? Или лаской? И к чему привело бы то, как он поймал ее за руку? К отпору? Или к поцелую?

— Бо́льшую часть дня я провела в сельском клубе, мы готовились к воскресному празднику. Ну, знаете… устанавливали помост… убирались… Я помогала Женскому институту готовить плакаты.

— Понятно, — кивнул Барнеби, безуспешно пытаясь представить себе мисс Лэйси в Женском институте. — А во сколько вы ушли?

— О, думаю, около четырех. Но может, и раньше. Генри может подтвердить — я не умею следить за временем.

— И оттуда вы отправились сразу домой?

— Да, чтобы взять машину. Потом я поехала к зернохранилищу, что у Хайтон-энда, забрать Генри. У него там контора… — Девушка неожиданно замолчала, потом продолжила: — Послушайте, может быть, было бы удобнее говорить с нами обоими сразу? Мы в это время обычно пьем кофе в гостиной. Присоединяйтесь к нам!

Барнеби отказался от кофе, но согласился с ее предложением.

— Дэвид, идем с нами. — Она снова улыбнулась, на этот раз мужчине у стола, и все трое последовали за ней, созерцая ее вид сзади, который был почти столь же неземным, как и спереди, через холл и дальше по длинному, застланному ковром коридору. По одной его стене висели холсты из наследства Трейсов в причудливых рамках, по другой — нежные акварели, на которые Барнеби бросил завистливый взгляд специалиста. Двойные стеклянные двери в конце коридора, с такими же завитками и петлями железной рамы, как и окно над входом, вели в оранжерею. Барнеби сумел разглядеть сквозь стекла ровные лужайки, изящно подстриженные деревья и сверкающие струи фонтана. «Может быть, тут и павлины есть», — подумал он. Кэтрин через плечо обратилась к нему:

— Кроме Генри сейчас здесь живет только один человек — это Филлис Каделл, его невестка. Ее комната наверху. — Она внезапно повернула направо и распахнула перед ними дверь гостиной.

Гостиная оказалась сильно вытянутой в длину. Стены были оклеены сливочно-абрикосовыми обоями в крапинку, блестящий медовый паркет покрывали богатые персидские ковры. По потолку тянулись гирлянды золоченых листьев. В дальнем конце комнаты перед камином в инвалидной коляске сидел мужчина. Огонь не горел, а вместо дров очаг занимали белые цветы с серебристыми листьями. Ноги мужчины были укрыты дорожным пледом. Лицо его выглядело мрачным, почти жестоким. От носа к углам рта тянулись две глубокие складки, в волосах мелькала седина. Он слегка сутулился. Барнеби, узнав позднее, что Генри Трейсу всего сорок два, был удивлен. Дэвид Уайтли сел ближе всех к своему хозяину, и Барнеби задумался, не намеренно ли он это сделал. Больший контраст трудно было вообразить. Даже в расслабленном состоянии Уайтли окружала атмосфера агрессивной жизнеспособности. Его руки и ноги, прямые и сильные, едва не разрывали ткань штанов и рубашки. «Ковбой Мальборо», — усмехнулся Трой. Кэтрин объяснила, зачем пришли полицейские, потом уселась на табурет рядом с креслом Трейса и взяла его за руку.

— Ужасная история, — проговорил он, — неужели все-таки было совершено преступление?

— На данном этапе мы пытаемся это выяснить, сэр.

— Не могу поверить, что кто-то мог желать ей зла, — продолжал Трейс, — это была добрейшая душа на земле.

«Он не добавил, — заметил Трой, доставая блокнот с бланками, — что она учила его мать. Наверное, этот ходил в частную школу. Самое место для таких».

— Я ведь видела ее в день смерти, — сказала Кэтрин. В ее голосе не слышалось того слегка непристойного восторга, которым обычно сопровождаются подобные заявления.

— Когда это было? — спросил Барнеби, глядя на Троя, который всем своим видом демонстрировал крайнее внимание.

— Утром. Не помню, когда именно, но я заходила к ней. Она обещала мне мед для ярмарки. И еще дала мне немного петрушечной настойки. Она всегда была такой щедрой.

— И это была последняя ваша встреча? — Кэтрин кивнула. — Тогда вернемся к послеобеденному времени… Около четырех вы ушли из клуба… взяли машину…

— И поехала за Генри в контору. Я забрала его, мы вернулись домой, поужинали и провели вечер, споря…

— Обсуждая.

— …обсуждая… — она покачала головой и взглянула на него дразнящим взглядом —…новый розарий. Я ушла примерно в половине одиннадцатого.

— Значит, вы не живете здесь, мисс Лэйси?

— До следующей субботы — нет. В этот день у нас свадьба. — Она обменялась взглядами с мужчиной в коляске. Ее был просто обожающим, но его — не только восхищенным, но и триумфальным. Триумф коллекционера, заметившего редкостный экземпляр и вопреки всему все-таки добывшего его.

«Когда у тебя есть деньги, — подумал сержант Трой, — ты можешь иметь все».

— Я живу в домике рядом с буковым лесом. Его называют коттеджем «Холли». Он, в общем-то, уже за пределами деревни. — Глаза девушки затуманились, и она добавила так тихо, что Барнеби едва расслышал: — Со своим братом Майклом. — Инспектор уточнил местоположение коттеджа, и она объяснила, добавив: — Но сейчас вы его там не застанете. Он поехал в Каустон покупать кисти. — Делясь даже такой невинной информацией, она, казалось, словно переживала из-за чего-то. Ее губы сжались, лоб прорезали морщины. Трейс нежно погладил ее по волосам, как будто успокаивал беспокойное животное.

— По дороге домой вы проходили мимо дома мисс Симпсон?

— Да.

— Вы никого не видели? Может быть, слышали что-то или заметили что-нибудь необычное?

— Боюсь, что нет.

— А там горел свет? Занавески были опущены?

— Извините… Я не помню.

— Благодарю вас. — Барнеби переключился на Генри Трейса. Он чувствовал, что в данном случае допрос чисто формален, однако не мог не спросить его, чтобы не показаться бесчувственным, если не сказать хуже. Хотя, наверное, Трейс в своей коляске мог доехать до дома мисс Симпсон и отравить старушку (в таком случае его нареченная лгала о проведенном вместе вечере), но вряд ли можно было представить его предающимся утехам в лесу, даже если допустить столь невероятную возможность, что мужчине, который собирается жениться на Кэтрин Лэйси, может чего-то не хватать. И в лесу не обнаружили следов колес. Барнеби решил, что его паралич, вероятно, истинный. Действительно, это только в фильмах сильные здоровые мужики годами прикидываются инвалидами, чтобы в надлежащий момент вскочить с инвалидного кресла и совершить идеальное преступление.

— Вы подтверждаете то, что мисс Лэйси говорила о вашем совместном времяпрепровождении, мистер Трейс? — Со стороны Троя донесся шелест страниц.

— Да, подтверждаю.

— А когда вы были в конторе, там находился кто-нибудь еще?

— О да. Там стоят трактора. И склад удобрений там же. И бункер с зерном… подсобные строения. Там всегда очень оживленно.

— Какова площадь фермы?

— Пять тысяч акров.

Карандаш Троя отчаянно царапал бумагу.

— Не могли бы вы назвать мне фамилию вашего врача?

— Моего врача? — Генри Трейс удивленно взглянул на Барнеби. Потом удивление исчезло. Он произнес: — Ах да, понимаю… — Складки на его лице заострились. Он улыбнулся, но в улыбке не было и тени удовольствия или веселья. — Мой врач — Тревор Лесситер. Но лучше поговорите с мистером Холлингсвортом из Лондонского университета. — Помолчав секунду, он с горечью добавил: — Он может подтвердить, что мой паралич подлинный.

Девушка, расположившаяся у его ног, возмущенно ахнула и сердито уставилась на Барнеби. Трейс проговорил:

— Все нормально, дорогая. Они обязаны об этом спрашивать. — Но она продолжала смотреть на полицейских все с тем же выражением, пока Барнеби расспрашивал Дэвида Уайтли. Трой подумал, что так она даже красивее, чем прежде. Управляющий фермой отвечал кратко. Он сказал, что в тот день работал.

— А где именно?

— В трех милях по дороге в сторону Гесслер-тай. Чинил ограду. Дня за два до этого там произошла жуткая авария, большой кусок забора просто снесли.

Барнеби кивнул.

— А потом, когда закончили?

— Я поехал в Каустон, чтобы заказать сетку, а затем вернулся домой.

— Ясно. Вы не заезжали в контору?

— Нет. Это было уже почти в шесть. Я, видите ли, не обязан отмечаться, когда прихожу и когда ухожу. Я не наемный работник. — Он старался говорить беззаботно, но в голосе слышалось легкое раздражение.

— Вы живете?..

— У Витчеттсов. Дом с зелеными ставнями напротив паба. Получил жилье вместе с работой.

— А как вы провели вечер?

— Принял душ. Выпил. Немного посмотрел телевизор. Потом съездил в Гесслер, пообедал там в «Медведе», пообщался с ребятами.

— Во сколько это было?

— Примерно в половине восьмого, наверное.

— Вы не женаты, мистер Уайтли?

— Какое ваше дело?

— Дэвид! — воскликнул Генри Трейс. — Зачем ты…

— Прошу прощения, но я действительно не понимаю, какое отношение это имеет к смерти старухи, которую я вообще-то почти и не знал. — Он упрямо замолчал, сложил руки на груди и скрестил ноги. Барнеби, не проявляя ни малейшего любопытства, спокойно сидел в своем кресле. Генри и Кэтрин казались смущенными. Трой саркастически разглядывал напряженные икры и бицепсы Уайтли. Он-то знал таких. Изображает из себя жеребца. А сам, наверное, ни на что не способен без полудюжины пива и мягкого порно. Тишина затягивалась. Потом Дэвид Уайтли нарочито громко вздохнул.

— Ну хорошо, если вам так уж необходимо знать, то я женат, но мы уже три года не живем вместе. Мы разошлись незадолго до того, как я начал здесь работать. Моя жена — преподаватель естественных наук на дому, живет в Слофе. И, чтоб уж вы не допытывались дальше, скажу сразу, у нас девятилетний сын. Его зовут Джеймс Лоренс Уайтли, и когда я в последний раз его видел, он был чуть повыше четырех футов и весил примерно пять стоунов[22]. Он обожает «Депеш Мод», велогонки и компьютерные игрушки и еще играет в баскетбольной команде. Конечно, с тех пор прошло изрядно времени. Может быть, теперь все уже изменилось. — На последнюю фразу раздражения и сарказма уже не хватило. В его голосе, полном эмоций, почувствовался надрыв.

— Благодарю вас, мистер Уайтли. — Подождав несколько секунд, Барнеби продолжил: — Давайте вернемся к вечеру семнадцатого числа. Вы можете сказать, когда ушли из «Медведя»?

Уайтли, испустив продолжительный вздох, ответил:

— Примерно за полчаса до закрытия. Они должны это помнить. Я часто там бываю.

— И вы поехали сразу домой?

— Да.

— Не могли бы вы сообщить нам марку и номер вашей машины?

— «Ситроен-эстейт». Номер ЕТХ триста семьдесят три V.

— Прекрасно. — Барнеби поднялся. — Вы нам очень помогли. Мне показалось, мисс Лэйси, вы говорили, что в доме еще есть жильцы?

— Да, — кивнул Генри Трейс. — Точнее, всего один жилец — Филлис. Но я не знаю, дома ли она?

— Да, — поднимаясь, ответила Кэтрин. — Я слышала, как она пришла с полчаса назад. Я провожу вас. — Она обращалась к Барнеби, но не смотрела на него. Когда девушка собралась уже идти, Генри взял ее за руку.

— Возвращайся сразу же ко мне.

— Конечно. — Склонившись, она поцеловала его в уголок губ. Поцелуй получился совершенно целомудренным, но вот взгляд, которым он ответил ей, назвать целомудренным было никак нельзя. «Какая очаровательная пара», — подумал Барнеби. Трейс со своим выразительным жестким профилем и Кэтрин, юная и прекрасная, склонившаяся над ним, оба живописно обрисованы на фоне бледно-серых шелковых штор. Может быть, именно эта театральность сцены породила у Барнеби ощущение, что картина не вполне натуральна. Она казалась слишком уж совершенной, пафосной, как сентиментальная викторианская открытка или иллюстрация к Диккенсу. Он не мог толком объяснить свое ощущение. Не то чтобы он считал, что кто-то из них неискренен. Он перевел взгляд на Дэвида Уайтли. Может, все дело в его присутствии. Может быть, это создает ощущение, что девушка находится рядом не с тем мужчиной. Молодость должна тянуться к молодости. Барнеби смотрел на Уайтли, а тот — на девушку. Его взгляд тоже был далек от целомудрия. Барнеби подумал, что Генри Трейс должен быть очень незаурядным мужчиной, если в отсутствие невесты и управляющего ему никогда не приходит в голову… Коллекционер, и это в порядке вещей, должен предвидеть зависть других коллекционеров. Особенно обладая таким редким экземпляром.

Кэтрин провела их по крутой винтовой лестнице, а потом по еще одному коридору, где стояли маленькие полированные столики-полумесяцы с цветочными вазами, табакерками и миниатюрами.

— Как полное имя дамы?

— Филлис Каделл.

— Мисс?

— Еще какая! — Голос прозвучал кисло, как будто она съела лимон, и это позабавило и даже порадовало Барнеби. На его взгляд, слишком много сахара быстро приедается. Ему стало любопытно, каково истинное положение Филлис Каделл в доме, и изменится ли оно после свадьбы. Естественно, молодая жена захочет взять бразды правления хозяйством в свои руки. А учитывая, что муж-инвалид, ей будет еще проще это сделать. Он смотрел на слегка загорелую руку мисс Лэйси, пока та стучала в дверь. Рука казалась более сильной, чем можно было предположить по общему воздушному внешнему виду девушки.

— О Филлис… Прости, что потревожила тебя…

Барнеби прошел за ней в комнату. Его глазам предстала весьма плотная дама средних лет с плоским лицом, водянисто-зелеными глазами и тусклыми каштановыми волосами, убранными в легкомысленную молодежную прическу с мелкими колечками. В сочетании с ее вытянутой физиономией прическа выглядела нелепо, как парик на лошади, Дама сидела перед большим телеэкраном с коробкой конфет на коленях.

— …здесь полиция.

Женщина подпрыгнула. Конфеты разлетелись в стороны. Она согнулась к полу, пряча лицо, но Барнеби успел заметить промелькнувший в глазах страх. Кэтрин тоже нагнулась. Это были конфеты-ассорти.

— Филлис, это уже нельзя есть.

— Я сама справлюсь, спасибо. Оставь меня в покое. — Филлис побросала пыльные кубики конфет снова в коробку как попало. На двоих мужчин она так и не взглянула.

— Ты потом проводишь старшего инспектора Барнеби, хорошо? — Не получив ответа, Кэтрин повернулась, чтобы уйти, и, уже закрывая за собой дверь, добавила: — Это по поводу мисс Симпсон.

Барнеби заметил, как при этих словах щеки старшей из женщин покраснели, но неравномерно, а пятнами, словно она обожгла лицо у огня. Она сбивчиво воскликнула:

— Ну конечно, бедняжка Эмили! Как я сразу не догадалась? Садитесь… садитесь, пожалуйста.

Барнеби выбрал коричневое кресло у камина и огляделся. Атмосфера здесь разительно отличалась от нижней гостиной. Нельзя сказать, что комната была плохо обставлена, но в ней не чувствовалось отпечатка индивидуальности. Здесь не наблюдалось никаких украшений или фотографий и практически отсутствовали книги. Он заметил только несколько номеров «Леди», какие-то блеклые репродукции и вялое растение на подоконнике. Если не считать телевизора, комната вполне могла сойти за приемную какого-нибудь дантиста.

Филлис Каделл отложила коробку и уселась, в упор глядя на полицейских. Беспокойство, которое вызвал их приход, теперь полностью было под контролем. Она спокойно, но заинтересованно переводила взгляд с одного на другого. Если бы не слишком напряженно прижатые друг к другу колени и жилы, выступившие на рыхлой одутловатой шее, Барнеби мог бы подумать, что она совершенно успокоилась. Женщина с готовностью рассказала им обо всех своих действиях семнадцатого числа. Днем она была в деревенском клубе, организовывала лотерею. А вечер провела совершенно невинно, у телевизора.

Это не удивило Барнеби. Он вряд ли мог представить себе эту дородную фигуру с телесами, выпирающими из сурово затянутого корсета, кувыркающейся в лесу на травке. Конечно же, он не должен был исключать любой возможности. Бывает, что самые неожиданные персонажи порождают в людях романтические чувства. Как часто ему приходилось слышать из уст собственной супруги слова: «Не понимаю, что он в ней нашел?!» Нет, дело заключалось не столько в невзрачной внешности Филлис Каделл, а в том, что ей было нечего терять в результате разоблачения. А принимая во внимание отношение общества к одиноким женщинам среднего возраста, даже наоборот, она могла бы только выиграть от этого. Но что же, в таком случае, так испугало ее при их появлении?

— Когда вы ушли из клуба, мисс Каделл?

— Сейчас подумаю… — Она постучала пальцем по губам. — Я ушла почти последней… это было что-то около половины пятого… может быть, без четверти пять.

— Вы ушли вместе с мисс Лэйси?

— С Кэтрин? Упаси господи, нет! Она ушла гораздо раньше. Да она там вообще недолго была. — Мисс Каделл перехватила взгляд, который бросил сержант Трой в сторону невозмутимого профиля Барнеби. — О!.. — проговорила она с поддельным сожалением. — Надеюсь, я не сказала ничего такого, чего не должна?

— А после того, как вы вернулись домой, вы никуда не выходили?

— Нет. После обеда я сразу поднялась к себе. Написала пару писем, а потом, как я уже упоминала, смотрела телевизор.

«Как я уже упоминала», — повторил про себя Трой, аккуратно записывая ее слова. В разговоре с полицией люди постоянно выражаются подобным образом. Такой официальный жаргон, которым они никогда в жизни не пользуются при других обстоятельствах. Он слушал, как мисс Каделл описывает подробности телепрограмм, которые смотрела в тот вечер; потом она добавила, как будто это тоже могло послужить поводом для каких-то подозрений:

— Я запомнила это только потому, что была пятница. Понимаете, показывали программы для садоводов…

Барнеби понимал. Он сам их смотрел, если ему удавалось вовремя оказаться дома.

— В доме живет кто-нибудь из прислуги? — спросил он.

— Нет. У нас есть садовник и еще мальчишка-помощник. Они следят за двором, моют машины и занимаются кое-каким ремонтом по необходимости. А еще миссис Куин. Она появляется часа в два. Убирается, чистит овощи для обеда, готовит легкий ланч и часа в три уходит. По вечерам я готовлю сама, а она наводит порядок, когда приходит на следующий день. Надеюсь, Кэтрин оставит ее. Она приводит с собой дочку, а это может ее не устроить. Как странно, она работала и у бедной мисс Симпсон тоже… Она ходила к ней по утрам, перед тем как прийти сюда…

— Вы останетесь жить здесь после свадьбы, мисс Каделл?

— Слава богу, нет. — Она издала сдавленное кудахтанье, вероятно означающее смех. — В доме не может быть две хозяйки. Нет, меня отправляют на пенсию. У Генри есть несколько коттеджей на территории поместья. Два из них… как бы это сказать… соединены вместе. Там есть маленький садик. Там… очень мило.

«Но не так мило, как быть хозяйкой в Тай-хаузе, — подумал Барнеби, снова представляя себе восхитительный вид, который разглядел через оранжерею. — Совсем не так мило».

— Мистер Трейс давно потерял жену? — Вот оно, опять! Словно вспышка спички в темной комнате. Краткий отблеск страха. Филлис Каделл отвела взгляд, изучая наименее вразумительный из двух пейзажей на стене.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к смерти мисс Симпсон.

— Никакого, прошу меня простить. — Старший инспектор Барнеби ждал. По его опыту, люди (за исключением закоренелых преступников), которым было что скрывать, и люди, которым скрывать было нечего, обладали одной общей чертой. Оказываясь перед полицейским, задающим вопросы, они никогда не могли молчать долго. Через несколько секунд Филлис Каделл заговорила. Она произносила слова с такой поспешностью, как будто ей не терпелось избавиться от них и покончить с делом.

— Белла погибла около года назад. В сентябре. Несчастный случай на охоте. Страшная трагедия. Ей было всего тридцать два. В местной газете подробно писали об этом.

«И все это на одном дыхании, — отметил Барнеби. — Губами, побелевшими, как молоко».

— После этого вы стали заниматься здесь хозяйством? — спросил он.

— Нет-нет. Я переехала сюда сразу после их свадьбы. Белла не слишком интересовалась домашними делами. Ей больше нравились деревенские развлечения: скачки на лошадях, рыбалка. И, конечно, Генри. Они прожили вместе почти пять лет.

— Мне кажется, мисс Лэйси слишком молода, чтобы принять на себя такие обязанности, — попробовал намекнуть Барнеби, но безрезультатно.

— Ох, я не знаю. Мне нужно думать, что она будет превосходной хозяйкой поместья. А теперь, — она встала, — надеюсь, это все.

Мисс Каделл поспешно проводила полицейских вниз по лестнице в переднюю, но вдруг остановилась между двумя старинными, когда-то позолоченными деревянными статуями. Какое-то время они все замерли на черно-белом плиточном полу, подобно шахматным фигурам, ни на что не способным без вмешательства руки игрока. Филлис переминалась с ноги на ногу (королева под шахом) и, наконец, заговорила:

— М-м-м… вы, наверное, подумали, что я чересчур испугалась, увидев вас… что вы захватили меня врасплох… когда пришли?

Барнеби изобразил вежливый интерес. Трой глядел в глаза более высокой из деревянных фигур: королю в выщербленной короне и со следами ляпис-лазури вокруг зрачков.

— На самом деле… Я… знаете, это я из-за налогов на автомобиль. Ну, вы понимаете, как это бывает… — На губах появилась кривая нервная улыбка, открывающая крепкие, но не слишком чистые зубы. — Нужно, конечно, всегда об этом помнить…

— Конечно, — согласился старший инспектор, — это здравая мысль.

Когда дверь за ними торопливо закрылась, Трой сказал:

— Жалкое зрелище.

Он мог иметь в виду и внешность женщины, и ее положение в доме, и странную и очевидную ложь о налогах. Барнеби был согласен с ним в любом из этих досмыслов.

Кэтрин Лэйси медленно брела по мощеному булыжником двору и увидела, как полицейские покидают дом. Несмотря на жаркий день, ей было холодно. Бенджи тихонько скулил в конуре у первой из силосных башен. Она подошла туда и взяла собаку на руки. Он начал вырываться. Шкура болталась у него на ребрах, словно между ними не осталось ни кусочка плоти.

— Дорогая?.. — Она услышала глухой стук, когда Генри перекатился в своей коляске через порожек кухни и направился к ней. Она опустила пса на землю. — Что-то случилось?

Она мучительно попыталась взять себя в руки, прежде чем повернуться к нему. Девушка ничего не сказала, только покачала головой, блестящие черные волосы упали на лицо.

— Ты из-за Бенджи? Но ты же сама понимаешь, Кэйт. Мы же сделали все, что могли. Он просто отказывается есть. Пожалуйста… Давай я позвоню ветеринару.

— О!.. Ну хотя бы еще один день!

— Он уже стар. Он слишком сильно тоскует по ней. Мы не можем просто сидеть и смотреть, как он умирает от голода.

— Дело не только в этом. — Кэтрин наконец повернулась и неуклюже присела рядом с креслом. — Просто… Я не могу объяснить… О Генри… — Она схватила его за руку: — У меня такие нехорошие предчувствия…

— О чем ты говоришь? — Он улыбнулся ей, словно неразумному ребенку. — Что за предчувствия?

— Я не могу толком объяснить… мне просто кажется, что с нами все будет как-то неправильно… Что свадьба не состоится…

— Что за глупости ты говоришь?

— Я знала, что ты так скажешь. Но ты просто не понимаешь… — Девушка замолчала, внимательно глядя ему в лицо. Доброе, красивое, открытое. Его ничто не беспокоило сейчас. Да и что могло бы? Род Трейсов восходил еще ко временам норманнов. Статуи сэра Роберта Трейса, его супруги Исмельды и ее кота веками стояли в прохладной тиши сводов часовни тринадцатого века. Трейсы оставили скромное количество своей голубой крови на полях сражений двух мировых войн и, покрытые славой, вернулись к освященным временем обязанностям крупных землевладельцев. Слова «право на землю» для них являлись пустым звуком. Они рождались и умирали с этим правом, и оно было для них естественно, как воздух.

— …ты не понимаешь, — повторила Кэтрин. — Ты просто никогда не хотел чего-то такого, чего не мог получить, и поэтому не видишь, что жизнь может быть другой. Мне кажется, все это… смерть мисс Симпсон… а еще Бенджи… и то, что Майкл отказывается приходить на венчание… Мне кажется, что все это дурные знаки…

Генри Трейс рассмеялся.

— «Остерегись ид мартовских»[23].

— Не смейся.

— Прости меня, дорогая. Но я не видел и не слышал на улицах никаких невнятных прорицаний.

— Что?

— А Майкл… ну, знаешь… я бы не стал считать его прорицателем. Ты давно должна была понять, что он не захочет отпускать тебя. Ты же знаешь, что это за человек.

— Но я думала… Хотя бы в день моего венчания…

— Хочешь, я поговорю с ним?

— Это ничего не изменит. Ты считаешь, что после всего того, что ты для нас сделал…

— Тс-с! Не надо так говорить. Я не сделал ничего такого. — Кэтрин встала, опираясь на подлокотник кресла. Генри проговорил: — Бедные милые коленки, устали от жестких булыжников! — Он приподнял подол ее платья и нежно погладил кожу, на которой отпечатались неровности камней. — Бедные милые коленочки… Генри вас полечит.

Филлис Каделл, наблюдавшая за ними из окна наверху, резко отвернулась. Она включила телевизор и плюхнулась в ближайшее кресло. Комнату наполнили голоса. На экране пара, охваченная экстазом жадности, пыталась обхватить огромную кучу каких-то товаров, а зрители, почти в таком же экстазе, вопили что-то недовольное или, наоборот, ободряющее. Женщина с застывшей на губах безумной улыбкой соскользнула с кучи, уронила какую-то банку, и вся пирамида рухнула. Филлис нажала кнопку на пульте, и ее глазам предстала пара любовников, кувыркающаяся в каких-то хлопьях для завтрака. На третьем канале пожилая пара на фоне пасторального пейзажа, светясь от тихого счастья, читала поздравления к золотой свадьбе в окружении любящих родственников. По четвертому шел какой-то старый черно-белый фильм. Двое мужчин держали за руки третьего, а Стерлинг Хэйден[24] делал из него яичницу ударами крепких кулаков. Хук слева, хук справа. Шмяк! Бум! Еще два в живот, воздух со свистом вырывается сквозь зубы. Потом коленом под дых и тычок по почкам.

Филлис откинулась на спинку кресла, взяла коробку с конфетами и начала засовывать в рот помятые, покрытые пылью кусочки. Она бросала их одну за другой, беспрерывно жуя, как будто решила проверить на прочность свои челюсти. По ее щекам текли слезы.

Глава 4

— Полагаю, свадьба будет шикарной? Шатры и все такое… — проговорил Трой, озирая обширные владения Генри Трейса. Мили, мили и мили колышущихся на ветру денег.

— А то как же. — Когда они вышли из Тай-хауза, Барнеби повернул налево, в сторону взбирающихся на склон холма коттеджей. Трой, не желая получать очередную взбучку, не спрашивал, с чего бы это вдруг шеф решил заняться скучными допросами деревенских жителей. Но тут Барнеби сам решил просветить его.

— Вон то бунгало, — он кивнул в сторону последнего из домиков, — представляет для меня интерес. Там живет кое-кто, кто должен все замечать. Мне интересно, что по этому поводу думают соседи.

— Понятно, сэр, — ответил Трой, не придумав, что еще можно сказать, однако испытывая удовлетворение от того, что шеф решил-таки посвятить его хотя бы во что-то.

Первый из коттеджей оказался пуст, жильцы, как объяснила им древняя дама из соседнего дома, постоянно проживают в Лондоне и здесь не появлялись уже по меньшей мере месяц. А господин из следующего коттеджа бывает только после шести, он учительствует в Амершеме. Трой записал его фамилию для тех, кто будет здесь делать опрос вечером. Относительно своих собственных дел старуха была немногословна, сообщив лишь, что весь день семнадцатого находилась дома. После этого она мотнула головой в сторону аккуратной изгороди коттеджа номер три.

— Вот ее спросите, где она была в пятницу. Она бы отравила собственную бабушку за полгорсти орешков. — В соседнем доме захлопнули окно.

— А то бунгало?..

— Ничего про них не знаю. — И старуха решительно закрыла дверь.

— Странно как-то, — заметил Трой, когда они шли по тропинке. — Такая маленькая деревушка, а она не знает ничего о соседях.

— Действительно, странно, — ответил Барнеби, подходя к следующему коттеджу, поднимая за ноги скалящегося пикси[25] и решительно опуская его на дверь.

На пороге появилась еще более древняя дама, которая повторила приблизительно то же самое, что и ее соседка; единственное различие заключалось в том, что по ее мнению, причиной для злодеяния мог стать ломтик сыра. Потом она положила свою веснушчатую руку на плечо инспектора и доверительно добавила:

— Знаете, молодой человек, — неожиданно она показалась ему милейшей старушкой, — если хотите узнать, что происходит, и чего не происходит тоже, — она издала сухой смешок, прозвучавший в этих сморщенных устах на удивление непристойно, — поговорите с миссис Рейнберд из вон того дома. Она расскажет вам, что у вас в платке, после того как вы высморкаетесь в полной темноте за закрытыми дверями. Она все время торчит на чердаке с биноклем. Говорит, что наблюдает за птицами. Но это отговорки. Отговорки, — повторила дама для пущей убедительности, хлопая инспектора по лацкану. — Во времена моей молодости люди просто собирались у ворот и сплетничали в открытую. Не знаю, к чему катится этот мир, но это факт. — Потом она подтвердила, что сын миссис Рейнберд работает в похоронной конторе. — Противный скользкий типчик. Говорят, он держит свои подштанники в холодильнике.

Сержант Трой хрюкнул, потом сделал вид, что закашлялся. Барнеби, вспомнив встречу с мистером Рейнбердом, был склонен согласиться с заявлением старой дамы. Он поблагодарил ее и откланялся.

Бунгало носило название «Транкиллада». Барнеби подумал, что так мог бы называться какой-нибудь наиболее неторопливый вариант испанской инквизиции. Табличка с названием болталась на шее здоровенного глиняного аиста, застывшего в карауле, поджав ногу, у главного входа. За воротами оказался достаточно обширный сад, содержащийся в идеальном порядке и полный прекрасных цветущих кустарников. На подъездной дорожке был припаркован серебряный «порш». Сержант Трой дернул за звонок, из дома послышалась пронзительная трель. Появился Дэннис Рейнберд.

— А, добрый день. Вот мы и снова встретились. — Казалось, он страшно обрадовался встрече с Барнеби. — И ваш друг с вами. — Он одарил Троя лучезарной улыбкой, которая разбилась о непреклонную суровость сержанта, как стеклянный бокал о цементный пол. — Входите, входите. Мама! — позвал он через плечо. — Полиция пришла!

— О, я их ждала, — раздался откуда-то нежный голосок.

Бунгало изнутри оказалось как будто больше, чем можно было предположить по внешнему виду, и Дэннис провел полицейских мимо нескольких открытых дверей, прежде чем они оказались в гостиной. Они успели мельком заметить сверкающую чистотой кухню, одну спальню — белую с золотом, и вторую, всю в красной замше и бронзовых завитушках.

— Дэнни, я в гостиной, — снова прозвучал мелодичный голосок. Он томно растягивал все имеющиеся в словах гласные, а для пущего эффекта как будто прибавлял к ним еще дополнительные «о». Миссис Рейнберд поднялась навстречу им из кучи подушек, словно наседка с гнезда.

Она была очень, очень толстой. Правда, примерно четверть ее роста, казалось, составляла прическа, похожая на пагоду: причудливая жесткая структура из вершин и волн, локонов и завитков, увенчанная острым конусом, напоминающим перевернутый вафельный рожок от мороженого. Цветом все это напоминала жженый сахар. Одета миссис Рейнберд была в сиреневый халат, достаточно короткий, открывающий мощные ноги с крохотными ступнями, лицо — с ярким макияжем. Старший инспектор выдержал ее взгляд, прямой и острый, словно скальпель, и представился.

— Я видела, что вы работаете. Я наблюдала за ласточками на телефонных проводах и заметила вашу машину. Знаете, эти птицы так живописно сидели! Прямо как ноты на линеечках.

— А, должно быть, это вас я видел как-то утром, будучи на Черч-лейн. На чердаке, по-моему. Наверное, очень выгодный наблюдательный пункт.

— Мы, орнитологи, предпочитаем термин «укрытие», мистер Барнеби. — В воздухе ощутимо похолодало. Он попросил прощения. Женщина махнула сверкающей драгоценностями рукой. — Пустяки, садитесь, пожалуйста. — Барнеби опустился в кресло, накрытое узловатым вязаным чехлом.

— А вы, мой милый? — Дэннис окинул взглядом сержанта Троя. — Дайте вашим ногам отдохнуть!

Искрясь мужественностью, Трой выбрал самый жесткий стул, уселся на него, прямой как столб, и достал свой блокнот. Раздался пронзительный свист.

— Дэнни! Чайник закипел! — Когда он удалился, миссис Рейнберд обратилась к Барнеби: — Вас нужно накормить и напоить. — Не давая ему запротестовать, она поспешно продолжила: — Сейчас, сейчас. Только не уверяйте, что вы не устали, после того как задавали стольким людям все эти вопросы. Все уже готово.

Так оно и было. Буквально через несколько секунд легкое дребезжание возвестило о появлении Дэнниса, который толкал перед собой столик на колесиках, формой копирующий алтарь Бромптонской церкви. На столике громоздилась гора мини-бутербродов в форме карточных мастей и жирных сливочных пирожных. Миссис Рейнберд наполнила тарелку для инспектора Барнеби и передала ему.

— Вы не смеете отказываться, мистер Барнеби! — На протяжении всего разговора она обращалась к нему именно так, вероятно считая, что высшие полицейские чины, как и начальство в медицинской сфере, не носят формальных званий. — Сами знаете, свой желудок надо иногда баловать.

Ее сын разлил по чашкам чай, его бескровные белые пальцы трепетали над фарфором. Он опустил в блюдечко ложку с крупным фиолетовым камнем, вделанным в ручку, и передал его вместе с чашкой инспектору. Чувствуя себя отчасти побежденным, Барнеби принял посуду и облокотился на неудобную спинку.

Дэннис пристроил на другую тарелку трефу с анчоусами, пику с лососевым паштетом, бубну с бужениной и черву с дрожжевой пастой, добавил меренгу[26], покрытую какими-то коричневыми извилинами, похожими на гусениц, и с поклоном протянул все это сержанту Трою. Поставив блюдо на столик рядом с ним, Дэннис передал сержанту чай и вернулся к матери. Он взбил подушки и устроился на пуфике у ее ног, одарив лучезарной улыбкой и получив такое же сияние в ответ. Наконец Барнеби смог заговорить.

— Мы проводим расследование смерти при невыясненных обстоятельствах…

— Конечно, бедной мисс Симпсон, — не дала ему договорить миссис Рейнберд. — Я считаю, во всем виноваты родители.

— …и были бы очень признательны, если бы вы и ваш сын сообщили нам о том, где вы находились и что делали после обеда и вечером в прошлую пятницу.

— Лично я занималась цветами в деревенском клубе. Вы уже наверняка слышали о нашем празднике? — Барнеби кивнул. — Я ушла оттуда где-то в половине пятого вместе с мисс Каделл из Тай-хауза. Как обычно, одной из последних. Боюсь, я из тех людей, которые всегда все за всеми доделывают. — Самодовольная улыбка. Ротик у нее был, как у золотой рыбки, — даже когда лицо оставалось спокойным, он чуть вытягивался вперед. — Я всегда говорю себе: «Айрис, ты прирожденный руководитель!», но, может быть, я слишком много на себя беру… Так о чем я?

— Вы ушли одной из последних.

— Ах да. Мне кажется, после нас оставалась только мисс Торнберн, наша дорогая Акела.

— А вы не заметили случайно, в котором часу ушла мисс Лэйси?

— Незадолго до четырех.

— Уверены? — Дурацкий вопрос. Он и так чувствовал, что разговаривает не просто с наблюдательницей, но истинно непогрешимым свидетелем. Миссис Рейнберд обладала не только орлиным взором, но и подлинно орлиным равнодушием к своим жертвам.

— Совершенно уверена, — ответила миссис Рейнберд. — Я вам скажу, она сбежала оттуда, как будто хотела незаметно скрыться. — На последних словах она бросила взгляд на сержанта Троя, желая убедиться, что он их записал. — Но я не совсем понимаю, почему вы спрашиваете о послеобеденном времени. Ведь, как мне кажется, мисс Симпсон скончалась намного позже.

— Мы не знаем точно, когда она скончалась.

— Ну, по крайней мере в пять часов она точно была жива, поскольку я ее видела.

— Вы ее видели?!

— Определенно. — Несколько секунд дама наслаждалась произведенным впечатлением. Дэннис повернул голову и одобрительно подмигнул ей. — Я как раз устроилась в своем укрытии и заносила в дневник данные о перелетах свиристелей. Эмили торопливо прошла по Черч-лейн со стороны леса. Один раз она остановилась и схватилась за бок. Я подумала, вдруг ей плохо, и уже хотела спуститься, но тут как раз пришел Дэнни. Ведь так и было, милый?

— Ммм, — утвердительно промурлыкал он, на мгновение прижавшись щекой к ее колену. — Обычно я прихожу домой в половину шестого, но в тот вечер…

— Мистер Рейнберд, если вы не возражаете, мы выслушаем вас чуть погодя.

— Жду не дождусь. — Дэннис закусил губу, розовея от восторга, что с ним беседуют такие важные люди. Он улыбнулся сержанту Трою улыбкой, такой же приторной и тошнотворной, как кусок ванильного торта, который он поедал. — Матушка, сержанту, кажется, не нравится его глазированный десерт.

— Тогда пусть съест миндальное пирожное. Да, так вот, — она снова обратилась к Барнеби, — я действительно была обеспокоена. Я даже почти решила навестить ее после ужина, но мы так увлеклись «Монополией», что я решила, что это дело подождет до утра. В конце концов, ведь у нее был телефон, и мисс Беллрингер живет совсем рядом. Так что больше мы никуда в тот день не выходили, правда, мальчик мой?

— Нет. Мы вообще домашние пташки.

— А кто выиграл всю Парк-лейн?

— Я, я! А еще здоровый кусок Пикадилли!

— Да, но Кэтрин Лэйси я после этого видела еще раз. Примерно в восемь часов.

— Что вы говорите? Разве в это время уже не слишком поздно наблюдать за вашими птичками, миссис Рейнберд? Что еще может летать в такое время суток?

— Совы, мистер Барнеби. — Очень пронзительный взгляд.

— А!

— Ночные существа.

— Да, конечно.

— У нас в игре как раз случился маленький перерыв, Дэннис пошел сделать кофе, а я решила взглянуть в окошко.

— Понятно. Вы не заметили, куда пошла мисс Лэйси?

Миссис Рейнберд театрально подалась вперед, а за ней и ее сын, так как она продолжала держать руку у него на плече. «Вот уж действительно макабрическая[27] парочка», — подумал Барнеби. Они напомнили ему о пьесе Джо Ортона[28], в которой его жена играла в прошлом месяце. Там им было бы самое место.

— Она повернула на Черч-лейн.

— Вы думаете, она шла к кому-то в гости?

— Мне не было видно. Там дорога почти сразу поворачивает вправо. С ней была одна из их собак. А в руке она держала письмо.

— Так, может быть, она просто направлялась к почтовому ящику? — Миссис Рейнберд подняла бровь, похожую на нарисованный углем полумесяц. Она словно говорила: если вы можете поверить в это, то вы поверите во все, что угодно. — А вы видели, как она возвращалась?

— Увы, нет. — Голос ее прозвучал крайне разочарованно, — позвонила миссис Понсфут. Ей нужно было еще лилий для судейской трибуны. Если бы я только знала… — Она стукнула кулаком по ладони. — Я бы продолжила наблюдать.

Выражение ее лица выглядело не просто недовольным. Казалось, что она в отчаянии от того, что упустила такую возможность. Она явно не находила себе места, когда не знала, что происходит со всеми и везде. «Свиристели, как бы не так!» — подумал Барнеби и повернулся к ее сыну.

— Весь день я находился в конторе, это может подтвердить мой партнер. Я ушел примерно без пятнадцати пять, поехал сразу домой и оставался здесь.

— Я не знал, что вам принадлежит часть дела, мистер Рейнберд.

— Матушка подарила мне акции на совершеннолетие. До этого я уже три года работал там и понимал, что не хочу заниматься ничем другим. — Он по-детски обнял свои колени. — Как же мне нравится моя работа! Понимаете?

Барнеби попытался изобразить понимание. На самом деле алиби Рейнбердов не так уж его волновало. Он явился в «Транкилладу» кое за чем более полезным. За информацией о деревенских обитателях. И за слухами. Если он правильно разгадал Айрис Рейнберд, стоило только найти верный подход, и все это неминуемо выльется на него бурным потоком.

— Я уверен, миссис Рейнберд, — сказал он, — вы понимаете, как мы рады, когда в подобном деле находится кто-то столь внимательный… столь наблюдательный, как вы. Именно такие люди помогают нам заполнить пробелы. — Пагода благосклонно накренилась. — Скажите мне… Мисс Лэйси и ее брат… они давно проживают в деревне?

— Всю свою жизнь. Хотя они не всегда жили в коттедже «Холли». У их родителей была большая ферма за деревней по дороге на Гесслер-тай. Вернее, большой дом, а земли-то всего ничего. Разве что сад. Они тогда считались сливками общества. Семейная нянюшка, дети учатся в престижной школе, пони, автомобили и постоянные поездки во Францию. А по праздникам обязательно охота. Считали себя настоящими аристократами. Но, конечно, никакими аристократами они не были. Благородным происхождением там и не пахло. — Сержант Трой, держащий карандаш наготове, почему-то сразу уловил в этом замечании скрытое презрение. — Мэделайн любили все, но муж ее был отвратительный тип. Пьяница, гонял на машине как бешеный. И очень жестокий. Говорят, он плохо с ней обращался. Совсем бессердечный…

— И сынок такой же, — порывисто вставил Дэннис. Его желтоватые щеки зарделись от негодования. На этот раз Барнеби точно заметил, как мать предостерегающе стиснула его плечо. Он добавил, запинаясь: — Ну… так я слышал.

— А потом, когда детям было лет по тринадцать, деньги кончились. Он занялся какими-то спекуляциями, перезаложил дом и в конце концов все потерял. Это убило Мэделайн.

— Вы имеете в виду — в прямом смысле?

— Именно! Ее машина рухнула в Темзу у Флаквелл-хит. И двух месяцев не прошло, как она погибла, а он женился на какой-то потаскушке, которую встретил в Лондоне, и они уехали в Канаду.

— А дети?

— Ну… Конечно, школу тоже пришлось сменить. Они стали учиться со всеми прочими деревенскими ребятами. — В голосе ее зазвенело удовлетворение. Трой бессознательно одобрительно кивнул.

— А жили они где?

— Так вот, теперь-то на сцене и появляются Трейсы. Генри был одним из первых, у кого Джеральд Лэйси попросил взаймы. Он ссудил ему изрядную сумму. Думаю, потом-то он понял, что лучше бы этого не делал. А вместо этого помог бы Джеральду разобраться во всем. По крайней мере, так мне показалось по разговорам с миссис Трейс — я говорю о Белле…

Старший инспектор сразу же Барнеби попытался представить покойную миссис Трейс, обсуждающую финансовые дела своего супруга с миссис Рейнберд, и потерпел неудачу. Ему стало интересно, где она на самом деле добыла эту информацию.

— Отсюда и коттедж «Холли».

— О?

— Когда-то там жил егерь. Генри предложил его детям, с ними осталась няня. Бедная старушка, они попортили ей крови! Раньше они были не разлей вода, а няню на пару водили за нос. Но потом, когда подросли, они стали постоянно ссориться. Ну, сами знаете, какими бывают подростки. Правда, вот мой Дэнни никогда не создавал мне никаких проблем. — Дэнни ухмылялся в кусок ванильного торта. На его верхней губе повисла подходящая к ней по цвету полоска крема. — Она часто сюда приходила, нянюшка Шарп, просто выпить чашечку чая и получить хотя бы немного мира и покоя. Они жили даже не как кошка с собакой, гораздо хуже. Видели отметину у Майкла Лэйси на лице?

— Мистера Лэйси мы еще не опрашивали.

— Это она… его сестрица. Швырнула в него утюгом. — Она заметила, как изменилось выражение лица Барнеби, и фыркнула. — О, сами увидите, мистер Барнеби. Эти милые мордашки способны очаровать кого угодно, но вас-то точно не проведешь!

Непредвзятость миссис Рейнберд, так очаровавшая инспектора в начале разговора, словно на время покинула ее. То, что ее обожаемого (хотя и явно нездорового) сыночка кто-то когда-то обидел, до сих пор вызывало у нее болезненный зуд.

— Мистер Трейс поддерживал Лэйси финансово?

— О да. Отец-то не оставил деткам ни гроша. И, насколько мне известно, Генри до сих пор помогает Майклу. Хотя от того и благодарности-то не дождешься.

— А его работы имеют успех? Он продает их?

— Нет, что вы. И ничего удивительного. Мерзкие жестокие картинки. Кладет краски как будто лопатой. Но при этом, знаете, моделей ему всегда хватает.

— Да уж, — встрял Дэннис. — Эта девчонка Лесситер все время околачивается вокруг. Правда, ей-то не на что надеяться, скучная старомодная клуша. Знаете, Майкл однажды меня рисовал. — Он самодовольно обратил свое бледное капризное личико к Трою.

— И получилось тоже ужасно.

— О, пока он писал портрет, я был его котиком, — продолжил Дэннис, — самым-самым замечательным и все такое. А потом, когда он получил все, что хотел, просто вышвырнул меня.

— Дэнни! Подай еще мороженого мистеру Барнеби!

— Спасибо, не нужно. А няня, мисс Шарп, она еще живет здесь?

— Миссис Шарп. Нет. Она переехала в Сент-Леонардс, как только они достаточно выросли, чтобы самим о себе заботиться. Она была счастлива получить наконец свободу. Им тогда исполнилось, кажется, лет по семнадцать. Она даже не зашла ко мне, чтобы попрощаться. Надо сказать, я немного обиделась. Я взяла у Трейсов ее адрес и пару раз пробовала ей написать, но она так и не ответила. Я послала еще открытку на Рождество, а потом плюнула на это дело. — Разочарование вновь дало о себе знать. Само собой, она предпочла бы продолжительное драматическое прощание, полное жутких откровений. Она пустилась в живописное изложение одной из наиболее ярких сцен домашней войны в коттедже «Холли», а Барнеби, время от времени внимательно кивающий, встал и начал вышагивать по комнате, чтобы размять затекшие конечности.

Он подошел к дверям, выходящим в патио. За ними виднелась гладкая, сверкающая, словно зеленое стекло, лужайка. На ее дальнем конце произрастали какие-то цветущие деревья и кустарники. Он задумался, на чем же мистер Рейнберд сколотил свое состояние. А оно должно быть немаленьким, учитывая бунгало, партнерство Дэнни и эту серебряную игрушку. Не говоря уже о столике на колесах.

Он вернулся к беседе. Постепенно он начинал чувствовать себя все менее комфортно. Несмотря на теплый день, батареи работали на полную мощность. Он взглянул на Дэнниса, который хлопал бесцветными ресницами в сторону сержанта Троя, и подумал, неужели ему действительно холодно? Вообще-то, с его отсутствием хоть какой-то подкожной теплоизоляционной прослойки, это казалось неудивительным.

Вся обстановка в комнате производила однозначно гнетущее впечатление на Барнеби. Здесь было полно напыщенной роскошной мебели: несколько сервантов с фарфором, преимущественно «Капо ди Монте»[29], а также полки с куклами в различных национальных костюмах и по-настоящему мерзкие картины на стенах. На ближайшей к Барнеби был изображен кокер-спаниель в… — он, не веря, вгляделся внимательнее, — …потоках слез. В общем, его окружал, как сказала бы его дочь, гротеск двадцатого столетия.

— Мы премного вам благодарны, миссис Рейнберд, — прервал он поток ее слов вежливо, но твердо.

— Не за что, не за что, мистер Барнеби. — Она протянула ему руку. Он не смог уклониться от рукопожатия. Более всего оно напоминало погружение в комок теста. — Ради чего еще жить, как не ради помощи ближнему!

Когда двое полицейских шли по дорожке от дома, сержант Трой заявил:

— Таких мужчин нужно кастрировать. — Не услышав от Барнеби ничего в ответ, он продолжил: — А матушка… просто злобное старое трепло.

— Миссис Рейнберд и люди ей подобные — божье благословение в любом расследовании, Трой. Главное, не путать слухи с фактами. А когда они делятся с вами тем, что считают фактами, необходимо их тщательно проверять. И не делать поспешных выводов. Непредвзятое мышление, сержант, не забывайте об этом.

— Да, сэр.

Они направлялись к Бернэм-Кресчент и муниципальному дому номер семь, где проживала миссис Куин.

В тот же самый момент, когда Барнеби и Трой миновали отверстие в подгнившем и пыльном заборе, отмеченное двумя покосившимися воротными столбиками, миссис Рейнберд с сыном закрыли двери «Транкиллады» и повернулись друг к другу, сияя от удовольствия.

— Ты добыл его?

— Мамочка, да!

— Ох! Где… Где?

— Подожди секунду. Ты не сказала…

— Ты мой хороший мальчик. А теперь показывай!

— Нет. — Его лицо, неприятно-оранжевого цвета из-за тусклого освещения, стало упрямым и замкнутым. — Неправильно. Ты должна сделать это как надо.

— Хороший мой мальчик, — проворковала она, смачно целуя его. Дыхание у нее было приторно-сладким — мягкий взрыв фиалковых леденцов, сливок и густой ванили. — Мамин самый лучший мальчик. — Ее пальцы скользнули к нему под рубашку, лаская костлявые лопатки. — Единственный чудесный мальчик.

Он лизнул ее ухо с висячей гирляндой из страз. Миссис Рейнберд блаженно прикрыла глаза.

— М-м-м-м-м. — Его дыхание участилось. — Умница Дэнни.

— А теперь… — она взяла его за руку и повела по коридору к дверям, выходящим в сад, — покажи мне…

— Я хочу еще поиграть.

— Поиграем попозже.

— По-всякому?

— Как захочешь. Пойдем… Где он?

Они вышли на лужайку. Позади беседки лежала темная куча, из которой сочилась вода, растекающаяся по ярко-зеленой траве концентрическими кругами. Дэннис гордо подвел мать к куче. Взявшись за руки, они глядели на нее. Глаза миссис Рейнберд сияли.

— Где ты его нашел?

— В пруду, позади букового леса. Я видел, как они привязали к нему камни и забросили туда.

Она промолчала, лишь сделав длинный и удовлетворенный вздох.

— Моя машиночка совсем промокла. Мне же пришлось класть его в багажник.

— Мы купим тебе новую.

— О, мама… — Он стиснул ее ладонь, задыхаясь от восторга. — Значит, ты думаешь, это дорого стоит?

— О да, мой милый. — Она шагнула вперед и пнула мокрую кучу носком туфли. — Очень даже дорого. Очень.

Глава 5

Сад у дома номер семь представлял собой свалку. В буквальном смысле этого слова. К стене дома прилипла средних размеров гора мусора. Поломанные остовы кроватей и тележек, старые коробки, ржавые цепи и большая ободранная кроличья клетка. Шторы на первом этаже были плотно задернуты. Барнеби погремел почтовым ящиком. Где-то внутри дома слышался детский плач. Тут же раздался женский вопль:

— Замолчи, Лиза Дон! — и дальше: — Пожалуйста, погодите минуту! — Подумав, что последняя фраза обращена к нему, Барнеби стал ждать.

Через какое-то время появилась миссис Куин. Это оказалась тощая женщина со впалой грудью и красными пятнами вокруг губ. Она курила и как будто постоянно находилась в движении, даже когда стояла на месте; создавалось ощущение, что ее завели и ей не терпится начать движение.

— Заходите. — Она отступила назад, пропуская их. — Соседка мне сказала, что вы ко всем заходите.

Комната, в которой они очутились, была окутана сигаретным дымом и тускло освещалась деревянной люстрой с пергаментными плафонами-лодочками. Громко орал телевизор. Миссис Куин даже не подумала уменьшить громкость. В комнате было неопрятно. За пластмассовым столиком сидела маленькая девочка, которая хныкала и хлюпала носом.

— Смотри, кто пришел, Лиза Дон. — Ребенок хмуро взглянул на Барнеби. — Я тебе говорила, не будешь хорошо себя вести, придет полиция. — Из глаз девчушки полились слезы. — Посмотрите, мистер полисмен, что она натворила. — Миссис Куин схватила со стола нечто темное и мокрое. — Это ее книжка-игрушка с младенцем Иисусом! Я только на Рождество ей подарила! Эта черная смородина повсюду! — Она раскрыла книжку. Иисус, Мария, Иосиф и сборище разнообразных животных, обильно и символично вымазанные пурпурным ягодным соком, поднялись со страницы. — В этом доме уже через пять минут все портится!

— О, я думаю, она это не нарочно. — Барнеби улыбнулся Лизе Дон, которая расстроенно терла глаза кулачками и всхлипывала. Потом повернулся к миссис Куин, меряющей шагами комнату, одновременно жадно затягиваясь и стряхивая пепел куда придется.

— Я собиралась уходить, — объяснила она.

— Как я понял, вы работали у мисс Симпсон?

— Совершенно верно. У нее и в Тай-хаузе. А еще я работала у старухи Пустозвон. Правда, всего неделю. Она мне сказала, что я могу делать все, что угодно, но чтобы ничего не передвигала. И как, по-вашему, я должна была убираться, ничего не двигая?

— Вы, наверное, говорите о мисс Беллрингер[30]?

— Да.

— В то утро, когда мисс Симпсон нашли мертвой, вы пришли на работу как обычно?

— Естественно. Почему бы мне было не приходить? Мисс Б. подглядывала через окошко. Она вышла и сообщила мне. Если хотите, можете присесть.

— Простите? О, спасибо. — Барнеби примостился на краешке черного дерматинового дивана. Из одной подушки через порез в обивке торчали разноцветные поролоновые хлопья.

— Она дала мне чаю на тот случай, если мне станет плохо. А потом я пошла в Тай-хауз.

— Наверное, вы испытали потрясение?

— Конечно. Доктор посещал ее всего лишь несколько дней назад. У нее был небольшой бронхит, но он уверял, что при правильном лечении она проживет еще не меньше десятка лет. — Миссис Куин зажгла новую сигарету от окурка предыдущей. — Конечно, теперь-то всем известно, из-за чего она умерла. Так ведь? Проклятые насильники! Тут как-то вечером по телевизору показывали одного такого. Ох, что бы я с ними сделала!.. — Женщина на секунду присела на каминную решетку и бросила окурок в пустой очаг. Ее ступни яростно отбивали такт. Когда она затягивалась, ее щеки втягивались так сильно, что вместо них возникало два темных провала. — Бедная старушка! В ее-то возрасте!..

Воздержавшись от комментариев по поводу этого дикого фрагмента домыслов, Барнеби спросил, нравилось ли миссис Куин работать у мисс Симпсон?

— О да… Она любила порядок, но я знала, что ей нужно. Мы хорошо ладили.

— А в Тай-хаузе?

Она снисходительно улыбнулась, демонстрируя идеально ровные вставные зубы.

— Вы там были? — Когда Барнеби утвердительно кивнул, она продолжила: — Смешное место, правда же? Старушка Филлис Каделл готова помереть, только бы остаться там. Вы же должны были заметить, куда ветер дует. Она-то так готовилась к тому, что место освободится. Рылась у нее в вещах, еще когда миссис Трейс была жива. Хотела стать незаменимой. Видели бы вы ее после того несчастного случая. Когда кто-нибудь находился рядом, она старалась изображать горе. Как бы не так! Она умирала от радости! Понимаете же, на что она рассчитывала. Но тут мисс Великобритания из коттеджа «Холли» начала порхать вокруг и сорвала джек-пот. Я думала, мисс Каделл бросится под первый же автобус в то утро, когда они объявили о помолвке. Честное слово, это была исключительная картина!

Женщина самодовольно улыбнулась.

— Миссис Куин, вернемся к прошлой пятнице… Вы были в тот день в деревенском клубе?

— Я? С этими? Вы шутите! Женский институт? Это же сборище надутых индюшек! Нет уж, пусть подавятся своими букетиками. И своими соленьями-вареньями тоже.

— Значит, вы находились в это время дома?

— Да. Телик смотрела. Правда, Лиза Дон? До самого вечера. Она только сбегала в магазин за печеньем. — Барнеби взглянул на ножки Лизы Дон, болтающиеся дюймах в восемнадцати от пола. Перехватив его взгляд, миссис Куин продолжила: — Она так хорошо умеет переходить дорогу. И всегда сразу возвращается домой. Она уже большая, да ведь, Лиза Дон? Скажи хорошему дяде полицейскому, сколько тебе лет?

— Почти четыре, — прошептала малышка.

— Тебе уже четыре. Ей полных четыре, — настойчиво повторила миссис Куин. — А кто купил тебе в магазине конфетки?

— Джуди.

— Тетя Джуди. Дочка Лесситера. Она частенько ее угощает. Купила ей на Пасху яйцо с сюрпризом, там была куча кроликов. — Лиза Дон начала плакать. — О господи, ты можешь помолчать?! Что подумают эти господа? Мне не стоило этого говорить… Про яйцо. Соседская собака как-то сорвалась с цепи и загрызла ее кролика.

— Бедный Черныш!

— Ладно, ладно. Купим тебе другого.

— А когда именно ваша дочь ходила в магазин?

— Точно не помню. Мы смотрели «Сыновей и дочерей», значит, после трех.

— А это точно было семнадцатого числа?

— Я же вам сказала. — Миссис Куин зажгла третью сигарету.

— И вы провели дома весь тот вечер?

— Куда ж мне с ней ходить?

— Спасибо, миссис Куин. — Пока Трой зачитывал показания, а миссис Куин затягивалась, стучала ногой и вздыхала, Барнеби попытался поговорить с Лизой Дон, но та вжалась в спинку стула и отказывалась даже взглянуть на него. Синевато-черные отметины, похожие на цветки анютиных глазок, покрывали внутреннюю сторону ее ручек. Прежде чем они снова прошли между гнилых столбиков, Барнеби услышал, как девочка снова начала плакать.

У себя в кабинете Барнеби включил вентилятор и попросил принести ему кофе и сэндвич из столовой. Прежде чем отправиться выполнять его поручение, Брайли сказала:

— Звонила мисс Бейзли. Она оставила свой рабочий телефон и просила вас позвонить.

Барнеби поднял трубку и набрал номер. Голубые лопасти вентилятора производили весьма эффектное жужжание, однако прохлады не приносили, только лениво перемешивали теплый застоявшийся воздух.

— Мисс Бейзли? Это старший инспектор Барнеби.

— О да. Здравствуйте… Помните, когда мы с вами беседовали в прошлый раз, я упомянула, что чего-то вам не сказала?

— Да, помню.

— Так вот, я вспомнила, что же это было. Сказать вам?

— Да, будьте так любезны.

— Вчера я была с сестрой в Хай-Вайкомбе. В следующем месяце у нее свадьба, я буду подружкой невесты, поэтому мы отправились на примерку моего платья. Рядом со станцией есть ателье, так что иногда там даже можно найти место на стоянке, ненадолго, конечно, так вот, оно называется «Анна Белинда». И я вспомнила, что именно это и сказала тогда мисс Симпсон. Ну, почти.

— Вы уверены?

— Да. Она сказала: «Совсем как бедняжка Аннабелла».

— А вы ничего не путаете?

— Нет.

— Не просто «Белла»?

— Нет. Она точно сказала «Аннабелла».

Барнеби положил трубку и сидел, задумчиво глядя на аппарат. Брайли принесла сэндвич и чашку превосходного кофе. Барнеби взял у нее чашку и попросил:

— Не могли бы вы позвонить в социальную службу? Я считаю, кто-то должен наведаться в седьмой дом «Бернэм-Кресчент», это в Бэджерс-Дрифт.

— Что мне сказать им, сэр?

— Ох… Вероятно, имеет место плохое обращение с ребенком. Фамилия матери — Куин. Ей и самой нужна помощь. Я бы сказал, она на грани нервного срыва. А потом, если вам не трудно, свяжитесь со справочной Слофа. Мне нужен адрес и телефон миссис Норы Уайтли. Она домашний учитель по естествознанию. У нее девятилетний сын. — Он хищно впился зубами в сэндвич, сразу ополовинив его, снова поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Мисс Беллрингер? Может быть, вы в курсе: у вашей подруги не было среди знакомых некоей Аннабеллы? — после длительной паузы последовал отрицательный ответ. — Возможно, речь идет о миссис Трейс?

— О нет… На самом деле она была Беатрис. А Беллой называла себя, потому что это казалось ей более благородным.

— А мисс Симпсон об этом знала?

— Конечно. Я помню, как она мне говорила, что считает это глупостью. Ей казалось, что Беатрис — гораздо более красивое имя, чем Белла. — Она перевела дух. — У меня когда-то давно училась Изабелла. Исключительный ребенок. Кажется, сейчас она замужем за священником. Это вам ничем не поможет?

Барнеби поблагодарил ее и попрощался. Он совершенно забыл, что мисс Симпсон более сорока лет работала учительницей. И поэтому, даже несмотря на то что Аннабелла достаточно редкое имя, скорее всего, среди ее учениц была какая-нибудь Аннабелла, а может быть, и не одна, запомнившаяся на фоне стандартных Джин, Джоан, Джун и Джейн. Но мисс Симпсон вспомнила это имя, увидев предающуюся любви пару. В каком возрасте этим начинали заниматься двадцать, тридцать, сорок лет назад? «Наверное, — подумал он, — примерно в том же, что и сейчас. Кое-что в мире не меняется».

Но почему «бедняжка Аннабелла»? Он отхлебнул еще кофе и краем глаза заметил паука, болтающегося на паутинке под потолком. Возможно, она лишилась денег? Сбилась с праведного пути? Умерла? Барнеби подумал обо всех людях, с которыми могла встречаться мисс Симпсон за свои восемьдесят лет жизни, а также обо всех, кого она могла знать понаслышке, и о ком могла читать. Он вздохнул, откусил еще сэндвич и признал неизбежное: Аннабелла могла быть кем угодно.

— Я могу чем-нибудь помочь, сэр? — поинтересовался Трой.

— Можете. — Барнеби допил кофе. — Отвезите меня в редакцию «Эха». Я хочу ознакомиться с репортажем о смерти Беллы Трейс.

— Неужели вы думаете, что здесь есть связь?

— Пока я ничего не думаю. Но это еще одна неестественная смерть в том же маленьком местечке, к которой были причастны люди, попавшие теперь под подозрение по нашему делу. Такое нельзя оставить без внимания. Так что допивайте свой чай и поехали разбираться.

В цокольном этаже редакции еженедельника «Каустонское эхо» Барнеби беседовал с пожилым мужчиной, который казался такой же неотъемлемой частью обстановки, как и древние зеленые картотечные шкафы и ржавые водопроводные трубы, змеившиеся по задней стене. Еще здесь был огромный титан, в данный момент темный и тихий.

Барнеби попросил показать ему номера за сентябрь и октябрь прошлого года. Старик прошаркал к шкафу с подшивками, потом обратно. Он не произнес ни слова и даже не вынул изо рта незажженную, плохо скрученную «козью ножку». Несколько крупинок имбирного табака высыпались на газеты, когда он подавал их Барнеби. Инспектор отошел с ними к конторке у окна. В помещение проникало мало света, стекла в окнах были толстые, желтовато-молочного цвета. Под аккомпанемент шагов над головой он пролистал первые два выпуска. Репортаж о смерти миссис Беллы Трейс обнаружился в третьем. Он оказался весьма пространным и занимал больше половины полосы.

В тот роковой день небольшая компания отправилась на охоту. Там были Генри Трейс, Дэвид Уайтли (о котором деликатно, хотя и непонятно зачем, сообщалось, что он помог мистеру Трейсу), доктор Т. Лесситер, друг и личный врач мистера Трейса, миссис Трейс, мисс Филлис Каделл и двое соседей-землевладельцев, Джордж Смоллетт и Фредерик Лоли. Плюс двое загонщиков — Джим Бернет, юноша с фермы, и Майкл Лэйси, молодой друг семьи.

Очевидно, в момент инцидента миссис Трейс находилась в нескольких ярдах от остальных охотников. Как всегда бывает в подобных случаях, свидетельства очевидцев были запутанными и порой противоречили друг другу. Доктор Лесситер считал, что женщина споткнулась и уже падала, когда прозвучал выстрел, и получилось, что во время падения она случайно спустила курок и пуля попала ей в грудь. А перед этим она споткнулась о корень. Доктор признавал, что именно это могло повлиять на сложившуюся у него в голове картину гибели миссис Трейс. Майкл Лэйси сказал, что вначале прозвучал выстрел, но при допросе у коронера уже не был на сто процентов уверен в этом. Остальные члены группы не заметили ничего, пока не увидели миссис Трейс лежащей на земле. Мистер Трейс, отчаянно стремясь добраться до супруги, слишком резко повернул свое кресло, и оно перевернулось. Повсюду носились собаки, царила полнейшая неразбериха. Майкл Лэйси, который все время находился ближе всех к миссис Трейс, подбежал к ней, но доктор предупредил его, чтобы он не трогал женщину, а быстрее бежал звонить в «скорую помощь».

Давая показания, доктор Лесситер сообщил, что, когда он приблизился к миссис Трейс, она уже умирала. Сделать ничего было нельзя. Женщина не успела ничего сказать, практически сразу же потеряла сознание и через несколько мгновений скончалась. Приводились также некоторые детали заключения экспертов, касающиеся угла, под которым был произведен выстрел, пулевых отверстий и повреждений, полученных погибшей. Пуля попала прямо в сердце, а затем раздробила один из позвонков и вышла наружу. И доктор Лесситер, и мистер Трейс подтвердили, что в момент выстрела все, за исключением Джима Бернета, были либо сзади, либо слева от миссис Трейс, так что никто из них не мог этого сделать. А Джим, хотя и находился спереди от нее, стоял в добрых тридцати ярдах, причем с правой стороны. Позже, по поручению мистера Трейса, оба загонщика вернулись на место происшествия, чтобы попробовать найти пулю, но, что оказалось неудивительно, принимая во внимание густую лесную растительность, потерпели неудачу. Коронер выразил безутешному вдовцу соболезнования и вынес заключение о смерти в результате несчастного случая.

Барнеби перечитал репортаж еще раз. Он был написан очень ясно, ничто в нем вроде бы не вызывало сомнений, однако что-то все-таки беспокоило его. В статье промелькнуло нечто неявное, что не вписывалось в общую стройную картину.

Он вернул сморщенному старичку газеты — тот казался даже менее заинтересованным в их возврате, чем в выдаче, — и показал ему свое удостоверение.

— Мне нужно сделать фотокопию этого репортажа, — сказал инспектор, обводя карандашом статью.

— Э! — неожиданно пробудился архивариус. — Этого нельзя! Они из хранилища!

— Да что вы говорите? — Барнеби злобно взглянул на обведенную статью и покачал головой.

— Не знаю, куда катится мир, но это факт. Если это вас устроит, то к четырем часам.

Глава 6

Проезжая по Черч-лейн, старший инспектор заметил, что коттедж «Улей» уже приобрел легкий налет заброшенности, словно недавно опустевшая ракушка. Трава выползала на дорожку, занавески в окнах висели безжизненно и неподвижно. На стене у дома мисс Беллрингер лежал Веллингтон, время от времени замахиваясь лапой на пролетающих бабочек.

Там, где дома заканчивались, напротив парковки стоял деревянный указатель: «Гесслер-тай 1 миля». Дорога была широкой, с отчетливыми следами шин. Барнеби показал Трою, что хочет проехать дальше, и тот аккуратно повел машину между живыми изгородями.

— Хорошо, что мы не на «ровере», сэр.

— Знаешь ли, если бы мы были на «ровере», я бы, наверное, не стал просить тебя сюда ехать, — огрызнулся Барнеби. Сэндвич с курицей и салатом встретился в желудке с кошмарной трапезой миссис Рейнберд и растворился в ней без остатка. А таблетки он оставил в кабинете.

— Полагаю, не стали бы, сэр. — Сержант Трой подумал, что Барнеби — подходящее имя для медведя с вечно больной головой, и представил себя через энное количество лет учащим жизни какого-нибудь сержанта. Он проехал в просвет в изгороди, за которым открылся довольно обширный кусок относительно ровной земли, и припарковался. Они вышли из машины.

«Неприятное местечко», — подумал Трой, впервые увидев коттедж «Холли». Домик оказался сереньким и весьма аскетичным, он примостился к самому краю леса. Несмотря на теплый день, сержант передернулся. В этом месте без труда можно было представить себе ведьму, выбирающуюся отсюда и хватающую Гензеля и Гретель. Настоящая иллюстрация к братьям Гримм. Он про себя довольно ухмыльнулся собственному остроумию, поразмыслил, не поделиться ли наблюдением с Барнеби, и решил, что не стоит. Сегодня и так атмосфера была достаточно напряженной.

Когда они подходили к крыльцу, из-за облаков вырвалось солнце и осветило южную стену. Камень засветился и заиграл тончайшими оттенками. Барнеби прикоснулся к одному. Тот походил на огромную конфету, кофейный со сливочными прожилками. Он постучал. Ответа не последовало.

Тогда почти у себя под ногами он заметил побег жимолости, маленький, отчаянно стремящийся выбраться из зарослей крапивы. Может быть, его посадила когда-то девушка, пропалывала, поливала, наверное, надеясь, что со временем он оплетет крыльцо. Вопреки всему на жимолости раскрылись два цветка. Похоже было, что это сорт «Серотина».

— Попробуем с черного хода.

Позади дома оказался небольшой бетонированный двор, еще больше крапивы, бочка с зеленой стоячей водой, покрытой толстой пленкой слизи, и три пластиковых мешка, раздувшихся от мусора. В доме с этой стороны было два маленьких окошка; стекла и подоконники покрывал слой пыли. Барнеби потер одно и всмотрелся.

У мольберта стоял мужчина в синей рубахе и вельветовых штанах, заляпанных краской. Окно располагалось у него за спиной. Казалось, он полностью погружен в работу, кисть так и летала от палитры к холсту и обратно резкими, почти кинжальными взмахами.

— Сэр, он должен был нас услышать.

— Ну, не знаю, не знаю. Художник в порыве вдохновения… мысленно может быть за тысячу миль отсюда.

Сержант Трой хмыкнул. Он не принимал на веру, что живопись может сделать человека совершенно глухим. У него самого не было времени на искусство, которое он считал не имеющим ценности для общества, и поэтому всегда удивлялся, что художники и прочие им подобные бездельники получают за это деньги. Барнеби постучал в стекло.

Мужчина тут же резко обернулся. Барнеби успел заметить белое лицо, стремительно мелькнувшее за мутным окном, и мужчина тут же выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь. Барнеби услышал, как повернулся в замке ключ, и поспешно направился обратно к фасаду дома. Они с Троем подошли к крыльцу как раз в тот момент, когда Майкл Лэйси открыл дверь.

Он оказался лишь немного повыше своей сестры и сильно похож на нее, чтобы сразу распознать родство. Те же глубокие фиалковые глаза, те же темные волосы, очень коротко остриженные и плотными завитками покрывающие красивой формы череп. У него были аккуратные маленькие уши, смещенные к затылку, что вместе с широко расставленными глазами придавало ему несколько опасный вид, как у злобного жеребца.

Вспомнив замечание миссис Рейнберд об утюге, Барнеби ожидал увидеть какое-то трагическое и явное уродство, но на первый взгляд лицо Майкла Лэйси казалось совершенно нетронутым. Только потом Барнеби заметил, что от левой скулы вниз, к уголку рта, тянется полоска блестящей розовой, туго натянутой кожи. Такой шрам явно остался после ожога. Майкл был не только красив (чему практически не мешал этот лоскуток странно блестящей кожи), но и источал явственную жестокую мужественность. В нем не чувствовалось тепла. Майкл Лэйси выглядел человеком, который, не задумываясь, способен переделать мир и его обитателей в соответствии с собственными нуждами. Барнеби стало жаль Джуди Лесситер. И даже, если уж на то пошло, противного мистера Рейнберда.

— Можно нам зайти ненадолго? — осведомился он.

— Что вам нужно?

— Мы из полиции…

— Ах, так вы, значит, из полиции. И что я должен делать по этому поводу? Приветственно махать флажками?

— Мы опрашиваем всех жителей деревни…

— Я не живу в деревне. Удивительно, как ваш дедуктивный метод позволил вам до такого додуматься?!

— …и окрестностей. Это совершенно обычная практика, мистер Лэйси, в процессе…

— Послушайте. Мне очень жаль мисс Симпсон. Мне она нравилась. Но я не принимаю никакого участия в деревенской жизни, это подтвердит вам любая местная сплетница. А теперь, прошу меня простить…

— Мы не задержим вас надолго, сэр, — проговорил Барнеби, чуть перемещаясь вперед. Майкл Лэйси немного отступил назад, как раз настолько, что двое мужчин смогли войти в коттедж. Слева от Майкла начиналась голая дощатая лестница, он уселся на ступеньку, оставив полицейских стоять.

— Вы хорошо знали мисс Симпсон?

— Я никого хорошо не знаю. Она разрешила мне сделать несколько эскизов в своем саду… в разные времена года… но это было сто лет назад. Я не видел ее… м-м-м… не меньше двух месяцев. — Он взирал на старшего инспектора внимательно и бесстрастно, разве что слегка забавляясь, по-видимому приняв решение рассматривать это насильственное вторжение как развлечение.

— Вы можете сказать, где находились после обеда и вечером в прошлую пятницу?

— Здесь.

— Мистер Лэйси, не торопитесь. Припомните хорошенько.

— Нет. Я всегда здесь. Работаю. Иногда прерываюсь и гуляю по лесу.

— А в тот день вы не гуляли? — поинтересовался Барнеби.

— Может, и гулял, но на самом деле не помню. Все мои дни одинаковы, так что дневник вести мне нет смысла.

— Разве это не слишком скучная жизнь для молодого человека?

Майкл Лэйси уставился на свои босые ноги. У него были красивые ступни: удлиненные, узкие, изящные, с тонкой кожей и ровными косточками. Византийские ступни. Потом он взглянул прямо на Барнеби и произнес:

— Моя жизнь — это моя работа. — Он говорил негромко, но с таким вызовом и страстной убежденностью, что Барнеби, увлекающийся акварелями и нерегулярно участвующий в собраниях каустонского общества изящных искусств, ощутил укол зависти. Потом он сказал себе, что убежденность не означает наличие таланта, что подтверждалось наблюдениями за выступлениями драматического кружка Джойс. Вооружившись этим не очень-то изящным суждением, он произнес:

— Мистер Лэйси, если позволите, еще буквально один-два вопроса…

— А если не позволю? Ненавижу, когда меня отрывают от работы.

— Насколько я знаю, — невозмутимо продолжал Барнеби, — вы присутствовали при несчастном случае, в результате которого погибла миссис Трейс?

— Белла? — откровенно удивился Майкл. — Ну да, я был там, но я не понимаю… — Он замолчал. — Вы что, хотите сказать, что есть какая-то связь? — От его прежней враждебности не осталось и следа. Теперь он выглядел по-настоящему заинтригованным. — Но нет… такого не может быть, ведь так?..

— Как я понял из статьи в газете, вы первым оказались рядом с миссис Трейс после выстрела?

— Совершенно верно. Лесситер сказал не трогать ее, а бежать вызывать «скорую», я так и сделал.

— В Тай-хаузе в это время кто-нибудь был?

— Только Кэтрин. Из кожи вон лезла, чтобы угодить.

— Прошу прощения?..

— Готовила на кухне бутерброды, лепила пирожки, резала мясо…

— А вы в это время помогали загонять дичь.

— Это совсем другое дело. Мне за это платили! — Сарказм Барнеби вернул гнев в голос Майкла. Он подтвердил, что никто из компании охотников не находился в таком положении, чтобы застрелить миссис Трейс, потом добавил: — Не понимаю, почему вы меня обо всем этом расспрашиваете. У меня ведь даже ружья не было.

— Вы со вторым загонщиком действительно после пытались найти пулю?

— Я бы не стал заявлять об этом так громко. Мы действительно мельком осмотрели место, но нам показалось, что это совершенно бессмысленное занятие, и быстро бросили его.

— Благодарю вас, мистер Лэйси.

Садясь в машину, Трой, помня о неуместном замечании насчет «ровера», отчаянно пытался придумать, что бы такого разумного и проницательного сказать.

— А вы заметили, что он запер за собой дверь той комнаты, где рисовал? Мне это показалось несколько странным.

— Ну, я не знаю. Люди творческие часто испытывают потребность защитить неоконченную работу. Вспомните хотя бы несмазанную дверь Джейн Остин[31].

Сержант Трой развернул машину, глядя в большое двустороннее зеркало, укрепленное на заборе, позволявшее видеть часть дорожки и фасад коттеджа.

— Тут вы правы, — отозвался он, ни за что в жизни не собираясь признаваться, что понятия не имеет ни о какой несмазанной двери Джейн Остин. Что же до того, что красавчик Майкл Лэйси — мечта всех юных девиц… Трой глянул в зеркало и коротко провел ладонью по своим морковного цвета волосам. Это только в романах девушки предпочитают брюнетов.

Майкл Лэйси следил с крыльца за полицейским автомобилем, пока тот не скрылся, потом вернулся в студию. Он взял в руки палитру и кисть, несколько секунд стоял, уставившись на холст, и наконец положил инструменты обратно. Начало темнеть. Но, несмотря на то что ему помешали, день выдался удачным. Иногда он работал с каким-то остервенением, разрывая в клочки эскизы, накладывая краски слой за слоем, раз за разом переписывая одно и то же, никак не получая того, к чему стремился, порой плача от злости. Но такие дни, как сегодняшний, компенсировали подобные моменты. Из лихорадочных усилий порой рождалась восхитительная легкость. Майкл рассматривал фигуру на холсте. Здесь еще многое предстояло сделать. Он только сделал фон. Но картина уже радовала его. Он не сомневался, что она получится. Когда такое происходило, Майкл чувствовал себя великим. В нем рождалась твердая вера в то, что в любом случае, что бы он ни делал с этим холстом, какой бы манерой ни пользовался, как бы ни распределял этапы работы, все равно она будет удачной. Убеждение было так сильно, что он ощущал, что не сможет испортить картину, даже если специально попытается это сделать.

Он направился на кухню, открыл банку с печеными бобами и колбасным фаршем и, зачерпывая ложкой прямо из жестянки, вернулся в студию. Угасающий свет как будто изменил очертания обстановки, стены казались непрочными и рыхлыми. С расстояния в несколько футов на Майкла смотрели четыре больших абстрактных полотна, светясь в сумерках плотными белыми мазками. В уголке каждого темнела разлетающаяся взрывом звезда, сейчас казавшаяся просто кляксой.

Наверху углового буфета стояла старинная оловянная школьная лампа. Он зажег свечу и обошел комнату, разглядывая холсты, прислоненные к стенам. Несмотря на то что под потолком висела яркая флюоресцентная лампа, Майкл Лэйси любил огонь свечей. Они придавали особый оттенок живописи. Цвета становились как будто глубже, многослойнее; глаза на портретах блестели, а губы изгибались в создаваемой светом иллюзорной жизни. Плотная материя превращалась в нечто редкое и хрупкое. Этот эффект стимулировал его творческое мышление и порождал новые удивительные замыслы.

В буфете лежали книги в мягких обложках и каталоги живописи, все зачитанные, с перегнутыми, а то и поломанными корешками. Он вытащил из стопки наугад каталог и сел, глядя на гравюру Боттичелли. Как соблазнительны, подумал он, эти нежные оживленные лица, обрамленные свежими весенними цветами. Майкл доел бобы и посидел еще немного, ощущая полное удовлетворение, воображая, как он будет гулять по галерее Уффици, в благоговении останавливаясь перед подлинниками. Потом он встал, открыл окно, подбросил пустую банку и пнул ее так, что она сверкающей дугой пролетела через раму и исчезла в ночи.

Глава 7

Позже в тот же вечер Барнеби сидел, гоняя по тарелке салат. Он специально задержался в участке, просматривая бланки по мере того, как они появлялись у него на столе, пока не почувствовал, что обед уже точно не спасти и можно будет с чистой совестью открыть консервы. Он забыл, что на свете есть такие вещи, как помидоры, огурцы и свекла…

Кто-то мог бы подумать, что замучить салат до такой степени, чтобы он перестал быть съедобным, не способна даже Джойс, но этот кто-то, увы, жестоко бы ошибся. В овощах, мокнущих в уксусном соусе, кипела дикая жизнь. Барнеби приподнял вилкой сморщенный листик латука. Под ним обнаружилось какое-то мелкое насекомое, отважно гребущее против течения.

— А на десерт бейквеллский сюрприз! — крикнула Джойс с кухни, проявляя чудеса телепатии. Что интересно, он был голоден. Это всегда его поражало. В этом имелось даже что-то трогательное: каким бы испытаниям Барнеби ни подвергал собственный желудок, через несколько часов он снова начинал оптимистично сигнализировать о своем существовании, не переставая на что-то надеяться. И каждый раз вопреки всему ожидая, что судьба наконец-то повернется к нему лицом.

— А на следующие выходные приезжает Калли. — Миссис Барнеби появилась в столовой и наделила мужа фруктовым пирогом, чашкой чая и поцелуем. — Понял?

— Замечательно. Надолго?

— Нет, только до вечера воскресенья.

Барнеби и Джойс смотрели друг на друга. Оба они любили свое единственное дитя и чрезвычайно им гордились. И оба считали, что гораздо лучше, когда ее нет дома. Но ни один из них никогда не произносил этого вслух. Даже в раннем детстве у Калли уже проявилась способность все замечать и был очень острый язычок. В последующие годы обе эти способности лишь оттачивались. Блестяще окончив школу, она теперь изучала английский язык и литературу в Нью-Холле[32] и рассчитывала снова стать одной из лучших, невзирая на то, что, как представлялось Барнеби, все свое время отдавала репетициям разнообразных пьес.

— Ты сможешь встретить ее в субботу?

— Не уверен. — Барнеби уничтожил свой бейквеллский сюрприз, что было для изделия слишком большой честью, и задумался о том, во что на этот раз будет одета его дочь. Она всегда носила что-нибудь вызывающее, но они с Джойс, провожая ее на кембриджский поезд, решили, что времена посудных полотенец, юбок на английских булавках, галстуков и бледного макияжа прошли (по правде говоря, они почти надеялись, что разумные преподаватели отошлют ее обратно домой). Однако во время каждого ее приезда они наблюдали все новые и новые экзотические и пугающие перемены. Хорошо было то, что, покинув родительский дом, по ее собственным словам, в расцвете сил и здоровья, Калли всегда старалась защищать эти свои качества, приезжая ненадолго, зато с внушительным запасом восхитительных продуктов от «Маркса и Спенсера»[33] и «Деликатесов Джошуа Тейлора».

— Не забудешь позвонить отцу?

Барнеби с чашкой чая устроился у камина. Учитывая, что он звонил родителям раз в неделю на протяжении последней четверти века, представлялось маловероятным, что он об этом забудет. Им было уже за восемьдесят, и двадцать лет назад они удалились на покой, поселившись неподалеку от Истбурна. Там они дышали озоном, играли в кегли, занимались садоводством и прочими полезными и приятными делами и выглядели весьма бодрыми, словно рыбешки в ручье.

— Не забуду.

— Лучше позвони сейчас, пока не устроился.

— Я уже устроился.

— А потом сможешь спокойно наслаждаться своим чаем.

Барнеби покорно выбрался из кресла. Ответила мать и, дежурно поинтересовавшись его здоровьем и здоровьем домочадцев, пустилась в отчет о прожитой неделе. Сюда входило описание восхитительного скандала, который случился в их творческой группе, когда почти столетняя старушка предложила организовать курсы натурщиц. Закончила она, как всегда, фразой: «Сейчас позову папу».

После этого о своей неделе доложил Барнеби-старший. У него самым выдающимся событием оказался восхитительный скандал на встрече общества охраны памятников, причиной которого стал викторианский оркестровый павильон. «Вот ведь воинственный народ», — подумал Барнеби. А ведь когда родители переезжали, он представлял себе, что они будут проводить дни, мирно подремывая в своем зимнем саду. Теперь он был вынужден признать, что на этот раз воображение его подвело. Дремать эти пенсионеры явно не собирались. Отец завершил рассказ на том, как окончательно уничтожил бессовестного противника на игровой лужайке.

Барнеби терпеливо слушал, потом заметил, как будто только сейчас спохватившись:

— Да бог с ним! Сейчас ведь чемпионат по крикету в самом разгаре. Я думал, ты бо́льшую часть времени сидишь у экрана.

— Так и есть, так и есть. Взял напрокат это записывающее приспособление. Теперь прокручиваю повторно лучшие моменты, когда захочу. Правда, в пятницу ужасно вышло?

Барнеби снисходительно улыбнулся. Отец прекрасно знал, что он никогда не бывает дома в дневное время и не может смотреть матчи, но все равно считал, что сын должен быть в курсе, о чем речь.

— А что такое?

— Как что? Ведь матч не состоялся, сынок! Слишком плохое освещение. Арбитр предоставил право решать Алленби, и тот решил остановить игру. Это было в одиннадцать утра. А мы-то приготовились. Бутерброды с огурцами, целый термос мятного чая. Устраивались-то надолго. Какое же мы пережили разочарование! Ну, если честно, мать-то не сильно переживала, а у меня весь день был испорчен, ей-богу!

Выразив соответствующие моменту соболезнования, Барнеби вернулся в свое кресло с новой чашкой чая.

— Джойс, люди начинают мне лгать.

— А, милый… — Бледное шелковое вязанье все удлинялось и удлинялось. — Это ты про твое дело в Бэджерс-Дрифт?

— Мадемуазель Кэтрин Лэйси видели в деревне в тот вечер, когда она, по ее словам, сидела дома. Джуди Лесситер заявила, что весь день работала, но при этом в три или полчетвертого ее заметили в деревенской лавке. Тревор Лесситер сказал, что смотрел дома крикет… «превосходная игра»… а матч-то отменили! А Филлис Каделл чуть не умерла со страху, когда мы появились, а потом попыталась запудрить нам мозги дурацкой сказочкой про налоги.

— Вот это да… Похоже, тебе много придется распутывать. — Имена ничего не говорили Джойс Барнеби, и она понимала, что муж просто размышляет вслух, приводя свои домыслы в некий порядок. Но все равно она внимательно его слушала.

— А Барбара Лесситер, супруга уважаемого доктора, получила по почте нечто такое, от чего мгновенно побелела, как простыня.

— Откуда ты это узнал? — Барнеби объяснил. — О, так это, наверное, последнее предупреждение. Я думаю, она накупила шмоток, а теперь не оплачивает счет.

— Нет, — покачал головой Барнеби. — Здесь что-то более серьезное. И где она находилась в тот вечер, когда умерла Эмили Симпсон? Каталась по округе. Весьма расплывчато.

— Но невинные люди обычно расплывчаты. У них не всегда имеется алиби. И они не всегда помнят, что и когда именно делали. Ты же сам всегда так говорил. А чем она занималась после обеда?

— Ходила по магазинам в Каустоне.

— Вот видишь, — категорично заявила Джойс, — она потратила слишком много денег.

Барнеби улыбнулся жене, допил чай и опустил чашку на блюдечко. Что-то подсказывало ему, что не все так просто. Что ничего здесь простым не окажется.

Глава 8

На следующее утро, накануне повторного дознания, Барнеби рано пришел в участок и занялся просмотром заполненных бланков, заключений и отчетов. Основные факты, которые он выуживал оттуда, затем перемещались в его картотеку (компьютер в участок пока так и не прислали). Он заказал кофе и приступил к делу.

Инспектор читал быстро, выхватывая из текста мельчайшие детали и мельком просматривая то, что не имело никакого значения. Результат оказался практически таким, на который он и рассчитывал. После обеда семнадцатого числа из всего мужского населения деревни только двое не были на работе или дома с женами. Это оказалась парочка местных бездельников, которые провели указанное время в компании друг друга. Местный священник пребывал в своем рабочем кабинете, составляя проповедь на будущую неделю. Это подтвердила его домработница, которая в это время варила на кухне варенье и выказала крайнее недовольство тем, что викарий, хрупкий старичок семидесяти трех лет от роду, вообще должен подвергаться допросу наравне со всеми. Остальные мужчины вечером находились либо дома с семьями, либо в «Негритенке».

С женщинами Бэджерс-Дрифт вроде бы тоже было все ясно. Часть из них работала за пределами деревни. Пожилые дамы сидели по домам. Остальные (за исключением миссис Куин) готовились в деревенском клубе к предстоящему празднику. Те из них, кто покинул клуб достаточно рано, отправились встречать со школьного автобуса своих детей, а затем — домой пить чай. Вечером три машины, полные пассажирок, отбыли в Каустон, на занятия в клубе здоровья, а остальные также сидели дома. А если предположить, что парочка из леса была все-таки местной (в этом почти не сомневался Барнеби), то круг подозреваемых заметно сузился.

Инспектор допил кофе, с некоторым удивлением заметив, что на внутренней поверхности чашки по мере убывания жидкости появляется зеленая лягушка в соломенной шляпке и с дружелюбной улыбкой, играющая на банджо. А затем снова вернулся к отчетам с места преступления.

Там он не нашел ничего для себя неожиданного. Окно кладовой мисс Симпсон было взломано, на его раме изнутри обнаружились следы белой краски. Увы, погода была сухой, так что нигде не осталось никакого комка грязи с отчетливым отпечатком подошвы ботинка. Никаких отпечатков пальцев на столике у телефона, банке с цикутой, садовой лопатке, дверных ручках и прочих предметах, где они могли бы быть. В том числе и на телефоне — что выглядело странно, поскольку последним, кто им пользовался, должен был быть доктор Лесситер. Зачем бы ему понадобилось протирать аппарат? Пометка в «Юлии Цезаре» была сделана карандашом твердости 6В. Может быть, и не самым распространенным, но уж точно и не вымирающего вида. Самого карандаша найти не удалось. Полная проверка показала, что все имеющиеся в доме отпечатки пальцев принадлежали либо покойной, либо мисс Беллрингер.

Барнеби просмотрел второй отчет еще раз, но убедился, что практически ничего не упустил. Поиски пледа продолжались, но Барнеби не питал по этому поводу иллюзий. Человек, который так тщательно позаботился о том, чтобы не оставить отпечатков, вряд ли бы бросил такую серьезную улику на заднем сиденье автомобиля или дома на диване. Конечно, широкой общественности не сообщили о том, что в лесу нашли волокна пледа, и далеко не все знали, что анализ спермы столь же безошибочно определяет мужчину, как и отпечатки его пальцев. В конце концов полиции могло просто повезти. В дверях появился Трой.

— Машина ждет вас, шеф.

— Конечно, сэр, — заметил сержант Трой, поворачивая с дороги на Гесслер-тай к Бэджерс-Дрифт, — там, в лесу, могли быть эти извращенцы… ну, понимаете, голубые. — Последнее слово не могло бы прозвучать более ядовито, даже если бы речь шла о паре, пожиравшей детей.

Это оказалось пятое по счету предположение, которое сделал сержант за последние десять минут, каждое добросовестно сопровождалось обращением «сэр». Его невозможно было упрекнуть в пренебрежении правилами хорошего тона. Или в отсутствии дисциплины. Он разыгрывал сценарий своей жизни, как по написанному. Сержант Трой сдал экзамены, что называется, «с запасом», его отчеты представляли собой образец сжатой, но связной информации. В нем отсутствовал глупый романтизм, который, как правило, приводит в органы правопорядка столь многих юношей и девушек, так же, как и сочувствие, которое обычно сразу же испаряется при встрече с первым стопроцентно аморальным, антиобщественным ловким и часто вооруженным негодяем. Отсутствие этого сочувствия особенно бросалось в глаза. Трой снова приготовился что-то прочирикать. «Да, — подумал старший инспектор, — будь у него внешность посимпатичнее, его можно было бы с полным правом назвать неотразимым».

Прежде чем Трой успел заговорить, Барнеби ответил на его предыдущую реплику:

— Я тоже об этом думал, но, насколько нам известно, под эту характеристику здесь подходит один Дэннис Рейнберд. Я навел справки у его партнера и выяснил, что он действительно был в конторе до шестнадцати сорока пяти в ту пятницу. К тому же непонятно, зачем ему было бы скрывать такие отношения. Гомосексуализм больше не считается преступлением.

— Тем хуже, — отозвался Трой, потом добавил с удивительной для него вдумчивостью: — Хотя, могу поклясться, его мамаша взревновала бы. — И через пару секунд: — А мы не слишком рано едем к этой девчонке Лесситер?

— У нее сегодня сокращенный день.

— О господи! — Трой ударил по тормозам. Машина с визгом остановилась. Барнеби дернулся вперед и от столкновения с лобовым стеклом его спас лишь ремень безопасности. Из-за деревенского почтового ящика им наперерез бросилась какая-то фигура. Опустив стекло, Барнеби проговорил побелевшими губами:

— Мисс Беллрингер, это была не лучшая идея…

— Какая удачная случайность! — Она просияла, увидев их. Салон машины наполнил легкий аромат гвоздики и фиалкового корня. Не успел Барнеби остановить ее, как она открыла дверцу, забралась в машину и устроилась на заднем сиденье. — Так вот, первым делом, пока я не забыла, похороны завтра. В одиннадцать тридцать. Может быть, вы пожелаете присутствовать?

Барнеби пробурчал что-то невразумительное. Сержант Трой дрожащими пальцами достал из кармана пачку «Честерфилда».

— А вот этого здесь делать не нужно, молодой человек. Вы вредите нам всем. — Он уронил пачку на колени, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — А теперь, — мило улыбаясь, повернулась она к Барнеби, — расскажите мне, как продвигается расследование. Вам удалось еще что-нибудь выяснить?

— Пока мы собираем сведения.

— Не нужно быть таким скрытным, господин инспектор. В конце-то концов, если бы не я, никакого дела не было бы вообще. А еще вы сказали, что я могу оказать вам помощь. — Эта бесстыдная ложь сопровождалась сияющим взором, ясным и невинным, как у ребенка. Прежде чем Барнеби успел собраться с силами, женщина добавила: — Вы уже разговаривали с этой ужасной миссис Рейнберд?

— Да.

— И что она вам сказала? Она что-нибудь видела?

Старший инспектор не видел причин скрывать откровения миссис Рейнберд. Он не сомневался, что о них знает уже вся деревня.

— Она видела мисс Лэйси в тот вечер. Та шла отправить письмо.

— Гм-м-м, — хмыкнула мисс Беллрингер. — Эта девица слишком красива, чтобы принести людям счастье. Слушайте, хватит уже ходить вокруг да около. Для старой перечницы вроде меня совершенно понятно, зачем вы расспрашиваете не только о вечере, но и о послеобеденном времени. Эмили что-то увидела в лесу, и я уверена, что речь идет о тайной любовной связи. — Голос ее прозвучал почти театрально. — А точнее, о Кэтрин Лэйси и ее inamorato. Это проще пареной репы. Сами, наверное, можете представить, к чему приведет их разоблачение. Для начала, никакой свадьбы. Как бы Генри ни сходил с ума по ней, он все же не такой дурак. Ей придется распрощаться с Тай-хаузом, всеми денежками и, кстати, супругом, которому несложно наставлять рога. Безумно влюблен и прикован к инвалидному креслу — сами подумайте, что может быть удобнее? Она так или иначе рядом с ним бо́льшую часть времени будет предоставлена самой себе. А у этой семейки дурная наследственность. Отец был никчемным человеком. Довел свою несчастную жену до могилы.

— Я вас понял.

— У старых грехов длинные тени. — Барнеби хранил молчание. — А миссис Р. видела, как девушка возвращалась?

— Вероятно, нет. Они с сыном начали играть в «Монополию».

— А, с этим хливким шорьком? — Барнеби одобрительно улыбнулся.

— Она сказала, что с мисс Лэйси была одна из их собак.

— Одна из собак?! — мисс Беллрингер схватила инспектора за руку. — Вы уверены?

— Миссис Рейнберд уверена.

Старуха уныло ссутулилась. Даже ее колышущиеся оборки, в этот раз отделанные чем-то, более всего напоминавшим тертую свеклу, как будто увяли.

— Тогда наша версия рушится.

— Почему? — заинтересовался старший инспектор, решив пока не обращать внимания на слово «наша».

— Бенджи не подавал голос. Он всегда вел себя тихо, если к дому подходил кто-то знакомый… Просто золото, а не собака… Но стоило другой собаке хотя бы одной лапой ступить на его территорию, он превращался в истинного берсерка. И в таком случае я бы точно его услышала. Мы же живем так близко…

— А не могла мисс Лэйси привязать ее где-нибудь? — предположил Трой, помимо воли увлеченный живой речью мисс Беллрингер. — Я имею в виду свою собаку?

— У-у-у-у! — Звук, который издала пожилая дама, более всего напоминал пароходный гудок. — А вы видели, что у них на ферме за собаки? Это бигли[34], а бигль ни за что не будет смирно сидеть и ждать, пока вы закончите свои дела. Это крайне голосистая порода. Если бы она привязала его, об этом стало бы тут же известно всей деревне. Нет, я точно не слышала никакого лая. Ах, ну что ж… — Мисс Биллрингер открыла дверцу справа, сократив на добрый десяток лет жизнь проезжавшему мимо велосипедисту. — Придется еще подумать. Лично я не желаю отказываться от версии насчет Лэйси. Если не сестра, то, возможно, здесь замешан брат. Как вы считаете, а?

— Мисс Беллрингер, у брата нет мотива. А сейчас, боюсь, нам придется попрощаться.

— Если кто-нибудь однажды свернет ей шею, я смогу его понять, — буркнул Трой, облегченно и порывисто выдыхая воздух. — Им ведь совершенно все равно, вашим любимым чудакам. Совершенно все равно, что вы думаете.

— Настоящий чудак, — ответил Барнеби, — даже не заметит, что вы вообще думаете. — Когда полицейские заехали во двор Тай-хауза и припарковались неподалеку от кухонной двери, он добавил: — Осторожней, помните о собаке? — Но предупреждение было излишним. Бенджи не вышел их встречать, он лежал на ступеньках, ужасно исхудавший, положив седую морду на лапы. Пес внимательно вгляделся в приближающихся людей и пару раз стукнул по земле хвостом. Как преданный одиссеев Аргус, он ждал, до последнего храня верность покинувшей его хозяйке.

— Бедный старина, — сказал сержант. — Хороший пес. — Он хотел погладить Бенджи, но когда наклонился, тот повернул голову и что-то в его взгляде вынудило сержанта остановиться. — Им уже пора бы отвезти его к специалисту.

Барнеби махнул в сторону дальнего конца лужайки.

— Они там. — Спускаясь по ступенькам и проходя между каменных вазонов, полных цветов, Барнеби ощутил гостеприимное дуновение ветерка на своем лице. Тот же порыв облепил изящную фигуру Кэтрин Лэйси тонкой тканью бледно-желтого платья. Девушка стояла позади кресла Генри, ее руки лежали у него на груди, их головы почти соприкасались. Подходя, Барнеби увидел, что она показывает на близлежащие тополя. Генри помотал головой, и они оба рассмеялись. После этого Кэтрин покатила кресло навстречу Барнеби.

— В субботу тут соберется около сотни гостей, инспектор, — объявил Трейс. — Как вы считаете, где лучше поставить шатер?

«Бедняжка, тяжело же ему выбрать, — подумал Трой. — В таком-то огромном саду. И при этом все деньги мира не могут вернуть подвижность его ногам». Он представил, как в церкви Генри наезжает колесом каталки на роскошный шлейф свадебного платья Кэтрин. Самоуверенно улыбнувшись, он поздоровался:

— Добрый день, мисс Лэйси.

— Куда ни поставь, — в ответ улыбнулась полицейским Кэтрин, — все равно будет неудобно и разгрома не избежать.

— Трава быстро вырастет снова, — ответил Генри. — Инспектор Барнеби, вы не увлекаетесь садоводством?

Барнеби сдержанно кивнул и поинтересовался, решили ли они что-нибудь насчет розария? Вслед за этим завязался милый флористический разговор, а Генри рассказал, какой подарок приготовил ко дню венчания для Кэтрин: девятнадцать кустов классических мускусных и ампельных роз.

— По одному за каждый год ее жизни.

— А потом мы будем каждый год в этот день сажать по новому кусту, — добавила Кэтрин, — пока не станем совсем дряхлыми и седыми. Это и будет наш розарий.

Барнеби некоторое время снисходительно наблюдал за ровным потоком беседы, но в конце концов бросил свой камень, сразу же разбивший зеркальную безмятежность ее поверхности.

— Кстати, одна мелочь, мисс Лэйси. В прошлый раз, когда я спросил, вы, кажется, сказали, что вечер семнадцатого июля провели здесь, с мистером Трейсом…

— Да, так оно и было.

— И вы вообще никуда не выходили?

— Нет, никуда. Мы все время находились дома.

— Но вас видели, когда вы шли по улице в деревне.

— Меня? — Она была удивлена вроде бы даже вполне искренне. — Но я никак не могла… Ах! Ну конечно же! Я бегала отправить письмо. Помнишь, дорогой? Мы решили, что надо выписать каталог «Ноткатта», и я подумала, что чем раньше, тем лучше.

— А разве по телефону это сделать не проще?

— Каталог платный. Нужно высылать чек.

— Их центральный офис в Вудбридже, если я не ошибаюсь? — Она кивнула. — Вы помните, сколько времени отсутствовали?

— Точно нет. Но я всего лишь добежала до конца Черч-лейн и сразу же вернулась. Но, наверное, — добавила она холодно, — тот, кто видел, как я шла туда, видел, и как я возвращалась.

— Видимо, все-таки нет.

— Да неужели?! Они там что, заснули на посту?

— Вы никого не встречали по дороге?

— Ни единой живой души.

— Вы подтверждаете слова мисс Лэйси, сэр?

— Ну… Знаете, я на самом деле не видел, как Кэтрин ушла…

— Конечно, ты как раз задремал после обеда. Именно поэтому я и побежала отправлять письмо.

— Да, со мной такое бывает, — согласился он, улыбаясь Барнеби. — Но когда я проснулся, она точно была уже дома. — В этот момент, шурша шинами по щебенке, один за другим въехали в ворота два черных фургона.

— Это доставка! — воскликнула Кэтрин. — Мне нужно идти…

— Мисс Лэйси, я все-таки хотел бы с вами еще побеседовать…

— О!.. — Она неуверенно взглянула на своего жениха.

— Не волнуйся, я займусь этим. — Генри Трейс покатил коляску по направлению к деревянному пандусу, ведущему наверх, к дому. Кэтрин медленно пошла за ним, Барнеби рядом с ней, а облизывающийся Трой замыкал шествие.

— Скажите, — начал Барнеби, — вы помните день гибели миссис Трейс?

— Беллы? Помню конечно же! — Она с любопытством посмотрела на инспектора. — Такое обычно не забывают на следующий день. На самом деле это было ужасно.

— Насколько я помню, вы не участвовали в охоте?

— Нет. Я осталась здесь, готовила им чай. Обычно Филлис помогала мне, но в тот день она решила присоединиться к ним.

— А это было необычно?

— Еще как!

— А как вы узнали о случившейся трагедии?..

— Только когда прибежал Майкл, схватил телефон и начал кричать в трубку, вызывая «скорую».

— Понятно. А вы могли бы… — он остановился, тщательно подбирая в уме слова, — …назвать мистера и миссис Трейс счастливой парой?

— Ну… да… по крайней мере, мне всегда так казалось. Хотя, конечно, со стороны никогда нельзя ничего утверждать наверняка, согласитесь. Они оба были так добры к нам с Майклом. А Генри был совершенно раздавлен, когда она погибла.

Барнеби, обернувшись, посмотрел на стройные тополя и виднеющийся за ними лесок.

— Несчастный случай произошел там?

Кэтрин проследила за его взглядом.

— О нет… Это было в буковом лесу, том, что за коттеджем «Холли».

— Ясно. Хорошо, еще раз благодарю вас.

Когда они шли через двор, Бенджи, все так же лежащий на ступеньках крыльца, тихо заскулил и, пошатываясь, поднялся. Кэтрин отвернулась, не в силах вынести этой картины.

— Господи, почему же он не ест? — порывисто воскликнула она, обращаясь к двоим мужчинам. — Я покупала ему все — прекрасное мясо, печенье… У него осталась его старая корзинка, одеялко и миска, все, что у него было в старом доме…

— Боюсь, он просто слишком сильно тоскует, — сказал Барнеби.

— Но обычно животные все-таки продолжают жить, как бы им ни было грустно!

— Мисс, он ведь уже очень стар, — сочувственно вмешался Трой, — мне кажется, он просто устал. Ему больше ничего не хочется.

— Вы закончили беседовать с Кэтрин, господин старший инспектор? Она действительно нужна мне здесь.

— Ну вот, что и требовалось доказать, — вздыхал Барнеби через несколько минут, отъезжая вместе с Троем от дома. — Конечно, глупо было надеяться на то, что Кэтрин Лэйси и дочка Лесситера в прошлую пятницу болтались по Черч-лейн одновременно.

— Но… сэр, вы ей поверили? — спросил Трой, еще не полностью отошедший от ослепительной улыбки мисс Лэйси. — Насчет письма?

— О да. Разумеется, я распоряжусь, чтобы это проверили, но лично я не сомневаюсь, что она действительно отправила его там и тогда, как и говорила. Если она невиновна, нет смысла сочинять подобную историю. А если виновна, то должна была подстраховаться, чтобы все, что мы решили проверить, подтвердилось.

— Виновна. — Трой скептически взглянул на Барнеби, необдуманно отвернувшись от дороги, и пропустил поворот к дому Лесситеров.

— Трой, вам пора бросить эти бесплодные попытки физиономистики. Они не приведут ни к чему, кроме разве что затруднений в продвижении по службе. Она-то может потерять куда больше, чем все прочие.

— Но собака, сэр! Собака не лаяла.

— Да, согласен, собака — это проблема.

«А может, это вовсе и не проблема, — подумал Барнеби, пока Трой сдавал назад и подъезжал к вилле. — Возможно, это означает, что можно вычеркнуть Кэтрин Лэйси раз и навсегда из списка подозреваемых. Минус один, шесть в остатке. Или семь, если быть непредвзятым и включить в их число, что практически невозможно, Генри Трейса. Например, что, если он безнадежно влюбился в Кэтрин, еще когда его жена была жива, нанял кого-нибудь, чтобы тот спрятался в кустах и застрелил Беллу…» Барнеби вернулся к действительности и в очередной раз напомнил себе, что у него нет никаких поводов сомневаться в том, что смерть миссис Трейс не была несчастным случаем. И что в настоящий момент он занят совершенно другим расследованием.

До окончания рабочего дня доктора Лесситера оставалось еще пятнадцать минут, и это вполне устраивало старшего инспектора. Дверь им открыла Джуди, показавшаяся еще менее привлекательной, чем вчера. Она выглядела довольно помятой, как какой-то зверек, только что очнувшийся от долгой зимней спячки.

— Да?

— Нам нужно поговорить с вашим отцом.

— Приемная с другой стороны. — Она начала закрывать перед ними дверь. Барнеби подался вперед. — И с вами тоже, если позволите.

Девушка несколько мгновений тупо смотрела на него, потом пожала плечами и провела их на кухню. Прислонившись к раковине, она повернулась к полицейским.

— Мисс Лесситер, в прошлый раз вы сказали, что во второй половине дня семнадцатого числа были в библиотеке.

— Не говорила.

— Прошу меня извинить, но я проверил ваши показания, перед тем как сюда ехать.

— Я сказала, что была на работе. Но моя работа не сводится лишь к тому, чтобы сидеть за конторкой и расставлять книги на полках. Я также посещаю школы, колледжи… Выясняю, не требуются ли для каких-то проектов специальные книги, которые нужно заказывать. Так что днем в пятницу я как раз находилась в начальной школе Гесслер-тай.

— У меня создается впечатление, что вы намеренно пытались ввести нас в заблуждение относительно данного вопроса.

— Это ваши проблемы, — грубо бросила она.

— Поэтому не могли бы вы еще раз изложить, где находились и что делали в тот день?

— Я взяла с собой сэндвичи и съела их во время перерыва на ланч. Потом…

— Это было в пиннерской библиотеке?

— Да. Потом я сварила себе кофе, после поехала в школу, была там примерно в два часа. Уехала оттуда после окончания занятий, примерно в три сорок пять.

— После этого вы вернулись в библиотеку?

— Нет. Мне незачем было туда возвращаться. Я отправилась прямо сюда… только остановилась у деревенской лавки купить сигарет.

«Повезло», — подумал сержант Трой, убежденный, что любой может избежать наказания за убийство; только не он сам, потому что ему не позволит профессия.

— Ваш отец может подтвердить, во сколько вы появились?

— Мой отец? — Джуди удивленно и настороженно посмотрела на него.

— Он утверждал, что во второй половине дня находился дома.

Повисла тишина, Джуди переводила взгляд с Барнеби на Троя:

— Это ловушка?

— Что?

— Я хотела сказать… вы пытаетесь уличить меня во лжи?

— Не понимаю, о чем вы, мисс Лесситер. Ваш отец заявил, что в означенное время находился дома. Я всего лишь спросил у вас, может ли он засвидетельствовать время, когда вы приехали сюда.

— А… Я сразу поднялась к себе… так что… Я его не видела.

— Понятно. А вечером?

— Здесь мне больше нечего уточнять. Я просто ходила прогуляться, как и говорила вам прошлый раз.

— По Черч-лейн, с полмили по полям, потом вернулись? Правильно?

— Совершенно верно.

— И вы нигде не останавливались и ни к кому не заходили? — Не дав ей ответить, инспектор поспешно добавил: — Пожалуйста, вспомните хорошенько.

Она внимательно смотрела на него. Вид у Барнеби был серьезный, ободряющий и, пожалуй, знающий. По ее лицу он видел, что повторный допрос вызывал у нее недоумение.

— Ну… Не знаю, насколько точно я помню… — Она сглотнула и закусила губу.

— Я понимаю, как нелегко бывает изменить собственные показания, но если необходимо это сделать, сейчас самое время. Должен вам напомнить, что сокрытие информации, которая может быть полезна для расследования, — серьезное правонарушение.

— Но я же ничего не скрываю! Ничего такого, что могло бы вам помочь, я хочу сказать…

— Мне кажется, тут уж мне решать, что поможет, а что нет.

— Да. — Джуди набрала в легкие воздуха. Оттолкнувшись от раковины, она теперь стояла перед Барнеби прямо, напряженная и испуганная, словно ныряльщик, готовящийся к глубокому погружению. — У меня… ну, я дружу с Майклом Лэйси, который живет в «Холли». Я уже несколько дней не видела его и не слышала, и… ну, понимаете, он говорил, что хотел бы меня нарисовать, так что я подумала… я… решила к нему зайти… ну, чтобы узнать, когда он собирается это сделать. — Барнеби понимающе слушал. Пытаясь говорить будничным тоном, девушка лишь подчеркивала свое отчаяние. — Вот и я отправилась к его дому, но когда пришла… я увидела в окно, что он занят…

— В какое окно?

— Рядом с крыльцом, фасадное.

— Но он ведь обычно работает в другой комнате?

— В этой он иногда пишет по вечерам. Там дольше всего светло.

— А, понятно. Продолжайте.

— Майкл злится, когда его отрывают от работы. Он говорил мне, что очень трудно потом снова настроиться. Так что я подумала, что лучше… лучше не… в общем, я ушла.

— Как вы думаете, он не заметил вас?

— О, я уверена, что не заметил. Я подкралась очень тихо. — Тут девушка на мгновение замолчала, в первый раз взглянув прямо в глаза инспектору, и выпалила: — Вы не должны верить всему, что люди говорят про Майкла! Они его ненавидят, потому что ему плевать на все, что для них важно… на эти жалкие, скучные вещи. Он свободен! Пока он может рисовать, гулять по лесу и смотреть в небо… И он так много страдал. Кэтрин — просто буржуйка, ее интересуют только материальные ценности, а теперь она выходит замуж, и он останется совсем один… — В последних словах явственно прозвучала нотка надежды. На мгновение глаза Джуди вспыхнули и стали так восхитительны, что даже ее грубое лицо переменилось. Барнеби только сейчас понял, почему Майклу Лэйси могло прийти в голову попросить ее позировать. Он взглянул на часы, висящие над дверью. Джуди, как будто уже сожалея о своем страстном монологе, повернулась к ним спиной и открыла оба крана. Она стояла, наблюдая, как вода отскакивает брызгами от блестящего металла, и слушала, как шаги двух пар ног удаляются к двери и дальше по коридору. Парадная дверь закрылась. Она выключила воду.

У нее тряслись руки, и она ухватилась за край мойки, чтобы прекратить это. Разговоры о Майкле всегда оказывали на нее такое воздействие. Рассказ о ее неудачном визите, нехватке смелости и постыдном отступлении на цыпочках приводил ее в состояние крайней подавленности. Но зато Джуди сказала полицейским всю правду. Этому она была рада. Особенно после ее жалких попыток сумничать по поводу своих действий после обеда. Потом она осознала, что ее признание имеет и дополнительный плюс. Если мисс Симпсон действительно убили (а иначе зачем бы они всех допрашивали?), то благодаря ей у Майкла теперь имелось алиби. Конечно, ему могло быть на это совершенно наплевать, но факт все равно оставался фактом. Этот пустячок грел ей сердце. Пусть он об этом даже не узнает, но зато у нее всегда будет в запасе нечто, что она сможет открыть ему в нужный момент.

Вдруг Джуди услышала щелканье кнопок телефона. Вероятно, это была Барбара. Последние несколько минут Джуди простояла так тихо, что мачеха наверняка понятия не имела о том, что она здесь. Наверное, Барбара думала, что Джуди у себя в комнате. Или в саду. В тихом щелканье явно слышалось что-то тайное, о чем не должен был никто знать. Джуди бесшумно проскользила по виниловому покрытию пола к двери. Барнеби оставил ее чуть приоткрытой, и Джуди остановилась, глядя сквозь щель.

Барбара стояла спиной к ней и прикрывала микрофон трубки рукой. Тем не менее Джуди явственно слышала ее хриплый шепот.

— Милый, прости, но мне приходится тебе звонить. Ты получил мою записку?.. Что значит, ты ничего не можешь сделать? Ты обязан мне помочь. Ты обязан… У тебя же должны быть какие-то деньги… Это я уже сделала. Я продала все, чего он, скорее всего, не заметит, даже свою шубу… Нет, я убирала ее на лето… откуда я знаю, что я ему скажу?.. Всего три тысячи, хотя он заплатил за нее десять, так что мне все равно почти тысячи не хватает. Ради бога, я же попала в эту историю исключительно из-за тебя… Ты, сволочь, это не я говорила, что считаю часы… Прости меня, я не хотела. Любимый? Прости меня, не вешай трубку! Пожалуйста, ты должен мне как-то помочь! Если он узнает, всему конец. Ты просто не представляешь, как я жила до этого. Я ни за что туда не вернусь. Я… Алло, алло?..

Она лихорадочно колотила по рычагу, потом застыла и как-то поникла. Простояв так несколько секунд, Барбара яростно швырнула трубку на рычаг и помчалась наверх по лестнице.

Джуди вышла из своего тайного наблюдательного пункта и улыбнулась.

В приемном покое доктора было уже пусто. Когда они вошли, из кабинета появилась женщина с землистым лицом и остановилась, недоверчиво озираясь, словно она только что очнулась в незнакомом месте. Секретарша поспешила к ней из-за своей конторки, но женщина внезапно бросилась к выходу, не замечая ни ее, ни двоих мужчин. У доктора Лесситера зажужжал коммуникатор, и через секунду полицейских пригласили войти. Доктор стоял у большого деревянного секретера и убирал на место папку.

— Это самое ужасное в моей работе, — как будто между делом и без особого чувства заметил он. — Я до сих пор не знаю, как лучше сообщать людям плохие новости. А вы как считаете?

— Это, наверное, зависит от человека, доктор, — ответил Барнеби, про себя радуясь такому уместному началу разговора. — Лично я предпочитаю выкладывать все сразу и начистоту. Не могли бы вы рассказать мне, что вы делали после обеда в пятницу семнадцатого числа текущего месяца?

— Я же уже вам говорил. — Он уселся за стол и начал щелкать пальцами. — Какой же вы бестолковый народ — полицейские. Ходите туда-сюда и спрашиваете об одном и том же. Только не говорите мне, что забыли, что я вам сказал вчера.

— Вы сказали, что смотрели по телевизору финальный матч по крикету.

— Совершенно верно.

— С обеда до самого вечера?

— Именно так. — Он дернул последний палец. В тишине щелчок прозвучал неожиданно отчетливо. Но внезапно тишина словно наполнилась чем-то неясным, поменяла свою природу. Доктор в замешательстве созерцал свои пальцы, как будто видел их впервые в жизни. Он взглянул на суровое лицо Барнеби, потом на Троя и снова на старшего инспектора. — Да. Именно так… Совершенно верно. — Но уверенность оставила его. Он стал похож на человека, который понял, что его обман раскрыт, но еще не догадался, как это случилось.

— В тот день игру остановили еще в одиннадцать часов из-за плохой видимости. На весь день.

— О… Ну да… наверное, я смотрел ее в четверг. Да, конечно, так и было. Теперь вспомнил.

— По четвергам вы посещаете пациентов на дому. По крайней мере, так вы заявляли, давая показания в первый раз.

— А, да, конечно, так и есть. Какой же я стал рассеянный… — На лбу у него выступили капельки пота, которые начали скатываться вниз, как стеклянные шарики, вдоль носа. Его глаза бегали по комнате, пытаясь отыскать озарение в шкафу с инструментами, хромированной, покрытой резиновым ковриком каталке для осмотров, массивном деревянном секретере. — Понимаете, я просто не видел во всем этом смысла. Ну все же знают, что старушка скончалась вечером.

— Могу вас заверить, наше расследование имеет очень большое значение. Мы не разбазариваем впустую свое и общественное время.

Тревор Лесситер так и не ответил на вопрос. Барнеби беспокоился о том, чтобы не дать ему слишком много времени опомниться. Он и так уже видел, что доктор перебирает детали своего рассыпавшегося алиби, лихорадочно пытаясь соорудить какую-нибудь приемлемую альтернативу. Пора его напугать.

— Вы не станете отрицать, что ваших знаний и имеющегося здесь оборудования достаточно, чтобы приготовить экстракт цикуты?

— Что?! Но это просто смешно… для этого не требуется никакое специальное оборудование. Любой мог бы…

— Любой не может выписать свидетельство о смерти.

— Никогда еще не слышал такого откровенного… Я весь вечер находился здесь.

— Этого никто не может подтвердить, сэр.

— Мои жена и дочь…

— Если помните, их не было дома.

— Клянусь вам…

— Вы уже клялись нам, рассказывая о месте вашего пребывания в послеобеденное время того же дня. Оказалось, что вы солгали. Откуда же мне знать, что сейчас вы говорите правду?

— Да как вы смеете! — Он задыхался и брызгал слюной от негодования, кадык прыгал вверх-вниз, словно пытаясь вырваться из гортани. — Я никогда не слышал ничего…

— Как вы объясните тот факт, что на телефонном аппарате мисс Симпсон не обнаружили никаких отпечатков пальцев, при этом вы были последним, кто пользовался им?

— Я не могу этого никак объяснить.

— Зачем вы протерли трубку?

— Я?! Да я к ней не прикасался!.. Не прикасался. — Еще несколько судорожных подергиваний кадыка. — Послушайте… хорошо… да, я не был здесь днем семнадцатого. Барнеби… пообещайте, что то, что я собираюсь вам рассказать, вы сохраните в тайне?

— Боюсь, я не могу этого гарантировать. Конечно, если ваши показания окажутся не относящимися к делу, вряд ли кто-то будет предавать их огласке.

— Но вы же их зафиксируете?

— Да, протокол будет составлен. — Догадливый Трой вытащил блокнот.

— Я буду вынужден оставить практику, если об этом станет известно. Уехать из этих мест. — Тревор Лесситер скорчился в своем элегантном кожаном кресле. Его бурундучьи щечки как будто сдулись и свисали дряблыми серыми мешками. Неожиданно его лицо залилось краской. — Вы же не скажете моей жене?

— Сэр, мы никому ничего не говорим. Это не наш метод. Мы проверяем алиби не только для того, чтобы найти виновного, но и для того, чтобы исключить невиновных.

— О! — воскликнул доктор. — Я не делал ничего дурного!

Барнеби про себя отметил, что количество людей, не видящих ничего дурного в том, чтобы обманывать полицию, продолжает увеличиваться. Он ждал.

— Вы же… э-э-э… вы же знакомы с моей супругой, господин старший инспектор. Я знаю, что многие мне завидуют…. Мужчины, я имею в виду… — В этот момент, несмотря на волнение, по его лицу пробежала волна удовлетворения. Барнеби мельком вспомнил Генри Трейса. — Но Барбара… господи, я не знаю, как сказать, чтобы это не прозвучало как предательство. Она превосходная спутница… с ней замечательно находиться рядом, но она не слишком… — Лицо его сморщилось от неловкости. Он выдавил из себя смешок. — Ладно, я понимаю, что лучше говорить все прямо. Интимная сторона супружеских отношений ее не слишком интересует.

«А сколько блеска у упаковки», — подумал Барнеби, вспоминая нарисованные глаза, густой запах духов и горы-близнецы, которые породили бы тень сомнения даже у отважного Кортеса.

— Так что я, — продолжал доктор, — естественно, не желая причинять ей какие-то неудобства, стараюсь не слишком давить на нее в этом деле. — Он опустил глаза, но Барнеби все же успел заметить в них вспышку озлобленности и горькой обиды. Вид человека, который честно выполнял свою часть сделки, а его взяли и продали с потрохами. — Но ведь у меня тоже есть потребности… — Он неловко пожал плечами, стараясь продемонстрировать, что не слишком сильно переживает из-за этого, но его левое веко при этом затрепетало на грани судорожного подергивания. — Как и у всех. И я… э-э-э… время от времени, очень редко, посещаю заведение, которое… гм… удовлетворяет их.

— То есть публичный дом?

— Бр-р-рр! — Он забыл о решении называть вещи своими именами, и на его лице читалось почти что отвращение к бестактности Барнеби. — Я не стал бы употреблять этот термин. Это совсем не то. Там очень… очень прилично, честное слово. Магазинчик, где торгуют всякими штучками для развлечений. Еще они устраивают театрализованное шоу. А если захотите, потом организовывают и общение наедине с какой-нибудь из дам. Обычно посетители не отказываются. Представления весьма возбуждают. При этом все выглядит весьма утонченно, отнюдь не пошло.

— И именно в этом заведении вы находились после обеда семнадцатого? — Доктор утвердительно кивнул. — Скажите, пожалуйста, название и адрес этого места.

Лесситер порылся в бумажнике и достал карточку.

— Может, вы знаете этот… клуб?..

Барнеби взглянул на карточку.

— Кажется да, знаю. — Потом он попросил фото.

— Фотографию? Мою? — Доктор сдавленно пискнул.

— Исключительно для процесса опознания. Даю вам слово, мы вернем ее вам. Или, может быть, вы сами хотите меня туда проводить?..

— Боже правый, нет! — Он на секунду задумался. — Я как раз недавно фотографировался на паспорт. Карточки в другой комнате, сейчас принесу. — Он вышел из кабинета и буквально через несколько минут вернулся с четырьмя аккуратными черно-белыми квадратиками. Два из них он отдал Барнеби. — По-моему, вот эта… выглядит… где я улыбаюсь, она больше всего…

— Мне хватит одной, спасибо.

Когда Барнеби уже готов был выйти из кабинета, доктор добавил:

— Спросите там Кристал. Она моя особая подружка.

Глава 9

Клуб «Казанова» оказалось не так-то просто найти. Он втиснулся между складом писчебумажной продукции и кожевенной фабрикой на грязной и совсем не поэтичной улице Теннисон-Мьюз. Окна фабрики были распахнуты, пропуская горячий июльский воздух в и без того душные цеха. Оттуда несся запах дубящих веществ и беспорядочный лязг станков. Трой остановил машину у облезлой темно-серой двери, обрамленной тусклой гирляндой из лампочек, предлагающей «10 ПРЕКРАСНЫХ ДАМ», и с горящими в предвкушении чего-то интересного глазами отстегнул ремень безопасности.

— Казанова, значит? — хихикнул он. — Вот гадость-то!

— Место для вас новое, — отозвался Барнеби, — но развлечения тут, несомненно, стары как мир.

— Но выглядит заманчиво. Десять прекрасных дам.

— На чужой каравай рот не разевай, — ответил Барнеби, вылезая из машины. — Можете подождать меня здесь. — Давя на кнопку звонка у двери, он улыбался, спиной чувствуя недовольство Троя. В переговорном устройстве что-то квакнуло, и Барнеби проговорил в него: — Мне нужна Кристал.

— Поднимись по лестнице, дорогуша.

Лестница еле-еле освещалась. Откуда-то из-под нее вышла одна из десяти прекрасных дам. Возраст ее определить оказалось трудно — ей могло быть сколько угодно, от тридцати до шестидесяти. Несомненно было одно — назвать ее дамой мог только человек с очень богатой фантазией. Волосы у нее были цвета черного винограда, губы накрашены блестящей ярко-алой помадой, все трещины и впадины лица замазаны толстым слоем грима. Одета она была в шорты с леопардовым рисунком и такой же топ без бретелек, а каблуки у нее оказались невероятной высоты. Женщина проковыляла вперед, взяла Барнеби за руку жестом специалиста и улыбнулась, демонстрируя сверкающие перламутром зубы.

— Значит, к нам пришел новый плохой мальчик, так, дорогуша?

— Не совсем, — ответил Барнеби, освобождаясь от нее и доставая визитку.

— Ух ты ж, господи! Какого черта вам тут надо? У нас, знаете ли, все законно!

— Я в этом не сомневаюсь. — Он достал фотокарточку. — Вы знаете этого человека?

Быстрый взгляд.

— Конечно. Это мистер Лавджой.

— Не помните ли вы, был ли он здесь в прошлую пятницу? Семнадцатого?

— Да он здесь практически живет, милый мой!

— Мне нужно знать точное время.

— Тогда вам лучше поговорить с Кристал.

— Не могли бы вы позвать ее?

— Да вы и сами можете позвать ее куда угодно — правда, не за просто так. — Она игриво ткнула его в бок. — Вы выглядите крепким парнем. Почему не заходите к нам после службы, чтобы расслабиться? Нужно же мужчине получать удовольствие? — Женщина некоторое время выдерживала его бесстрастный взгляд, потом все-таки сменила тон: — Ну ладно, дело ваше. Кристал участвует в представлении. До конца еще десять минут. Вторая дверь справа.

Барнеби приподнял бархатную портьеру и увидел холодный, облицованный камнем коридор. По обеим сторонам были двери. Он открыл вторую справа и оказался перед еще одной засаленной портьерой. Инспектор отодвинул ее и пробрался внутрь с совершенно ненужной осторожностью. Ни одна голова не повернулась в его сторону. Взгляды всех зрителей были прикованы к происходящему на сцене.

На ярко освещенных подмостках стояла вполне зрелая девица, изображая испуг в духе комедии дель-арте — широко раскрытые глаза, простертые руки, поза готовности к бегству. На ней была школьная плиссированная юбочка, белая блузка и пиджачок. На голове едва держалась шляпка с полосатой ленточкой. Светлые волосы ниспадали до талии. За мольбертом, водя по воздуху кистью, стоял молодой человек в узких брюках, бархатной блузе и таком же берете. Из двух динамиков на стенах раздавался грубый мужской голос, сопровождаемый воинственным барабанным боем и лязгающей музыкой.

«И так красавица Бриджит, отчаянно желая приобрести лекарства для своего умирающего отца, была обманута негодяем-художником Фуке, который уговорил ее сбежать из монастырской школы и позировать ему в его студии на чердаке. И хотя ранее он клялся в обратном, заполучив Бриджит в свое логово, заявил, что заплатит ей, только если она будет позировать обнаженной!»

Тут молодой человек изобразил весьма доходчиво, чего он хочет от красавицы Бриджит. Она плакала, умоляла и заламывала руки, потом, дрожа и мучаясь, стала раздеваться. Вначале она сняла пиджачок, потом маленькую белую школьную блузку, которая едва не трещала на ней по швам, затем коротенькую плиссированную юбочку. Она весьма натурально прикрылась, сгорая от стыда, сложив руки на исключительно пышной груди. Голос продолжал скрипеть:

«Если хочешь спасти своего обожаемого папочку, ты знаешь, что должна делать, — воскликнул негодяй Фуке».

Плача, девушка сняла туфельки, гольфы и бюстгальтер. Негодяй Фуке, не желая отставать, выбрался из своей бархатной блузы, обнажив гладкую смуглую грудь. Бриджит осталась в чем-то вроде подштанников, которые любая мать-настоятельница сочла бы заслуживающими адского пламени.

«Но когда развратный художник попытался поставить очаровательную деву в нужную ему позу, его охватило непреодолимое желание».

«Сюрприз, сюрприз», — подумал Барнеби, зевая. Он пробрался обратно за занавеску и остался ждать в коридоре. Ужасная пантомима, свидетелем которой он только что стал, вызвала в его воспоминании яркие образы его семейной жизни и чистые нежные объятия любимой Джойс. Ну и что, что двойная порция бейквеллского сюрприза могла загнать человека в гроб. Ну и что, что его дочь похожа на «Гибель «Гисперуса»[35] и наделена склонностью к свифтовскому юмору. Он сравнил ее с подружкой доктора Лесситера и благословил небо за то, что имеет.

Наконец, освобожденные фальшивым криком страсти, клиенты потянулись из зала. Казалось, что все они пришли сюда поодиночке. Они выходили, моргая от яркого света, похожие на печальных кротов. Инспектор выждал некоторое время, потом зашел в зал.

«Бриджит», накинув халат, примостилась на табурете художника и курила. Ее тело просвечивало сквозь полупрозрачную ткань. Жемчужная кожа, длинные пепельные волосы и здоровое телосложение создавали образ естественности и неиспорченности, совершенно не вяжущийся с обстановкой. Она выглядела так, как будто ей самое место на какой-нибудь идиллической ферме. Она заговорила:

— Дай же передохнуть, дорогуша! Следующее шоу через полчаса. Возьми кого-нибудь другого. — Он достал документы. — Черт побери. — Она затушила сигарету, но он успел различить запах. — Ничего тяжелого я не употребляю, честное слово. Но можете мне поверить, на такой работе без допинга долго не протянешь.

— Я просто хотел бы задать пару вопросов…

— Я не буду говорить с вами без свидетелей. — Она проскользнула в дверь за сценой. Та вела прямо в крохотную гримерную. Барнеби едва сумел протиснуться внутрь. В помещении стоял тяжелый запах дешевых духов, лака для волос, пота и сигаретного дыма. Там, примостившись на пластмассовых стульчиках, сидели две девушки. Они были облачены в ободранные перья и звездочки, прикрывавшие соски. Они сразу раскусили инспектора и смотрели на него озабоченно.

— И что ты теперь будешь делать, Крис?

— У меня ничего нет. И он не докажет.

Барнеби показал ей фотокарточку Тревора Лесситера.

— Этот человек вам знаком?

— Угу, это же старина Лавлесс. Или Лавджой, как он сам себя называет. Я понятия не имею, как его зовут на самом деле.

— Он был здесь после обеда в прошлую пятницу?

— Он приходит сюда каждую пятницу после обеда. И по понедельникам и средам. С ним никаких проблем. Иногда немножко цепей, иногда переодевания. Но обычно никаких фокусов. Ему нужно просто перепихнуться, жена ему не дает, знаете.

— Ага, — резко прервала ее другая девушка. — А он при этом подарил ей на Рождество норковую шубу и все такое.

— Я об этом знаю, — ответила Кристал, — и сказала ему. Я бы согласилась сделать это пятьсот раз за норку. За шубу, я имею в виду, а не за такую, которая тут же удерет обратно в зоопарк.

— Ты слишком толстая для такой шубы, Крис.

— Что ты сказала? — отчаянно взвизгнула она.

— И будешь вонять, как только выйдешь в ней под дождь. Шубы для тех дамочек, что ездят на крутых тачках. — Еще несколько воплей. Барнеби решительно пресек это:

— Вы можете сказать мне, когда мистер Лавджой ушел отсюда в прошлую пятницу?

— В половине шестого. Я помню, потому что после этого у меня был часовой перерыв. Он приглашал меня пойти с ним выпить чаю. Он всегда приглашает меня куда-нибудь. Понимаете… приходится притворяться… что они тебе нравятся… и потом некоторые из них начинают в это верить. Все время пытаются встретиться где-нибудь в другом месте. Это выглядит так жалко на самом деле.

Она подняла руки и стащила с головы тяжелую массу серебристых локонов. Под ними оказались грязные, плохо подстриженные рыжие волосы. Женщина усмехнулась, заметив непроизвольно промелькнувшее в глазах инспектора удивление.

— Он думал, они настоящие, да, котик?

— Как мне нравятся такие невинные парни, — проговорила одна из девиц. — Ради таких действительно хочется выложиться.

— Я тоже когда-то была невинной, — сказала Кристал. — Я думала, что перец — это такая приправа, пока не попала сюда.

Взрыв смеха, ободранные перья заколыхались. Девушки смотрели на инспектора холодными блестящими глазами. Вид у них был одновременно хищный и безобидный, как у ястребов с вырванными клювами и когтями. Барнеби извинился и откланялся.

Глава 10

Маленькая деревенская церквушка была полна народу. Барнеби незамеченным пробрался внутрь и встал позади колонны. День выдался превосходным, солнце посылало свои лучи через окна хоров[36]. За алтарным ограждением все было белоснежным: седовласый священник в белых одеждах, две гирлянды белых цветов на алтаре, простой венок из лилий поверх небольшого гроба.

Большинство присутствующих было в повседневной одежде, но кое-где виднелись отдельные фигуры в черном. У некоторых мужчин виднелись траурные ленточки на рукавах, на некоторых женщинах — черные головные повязки. Барнеби удивился, заметив, что едва ли ни четверть присутствующих оказались, с его точки зрения, молодыми людьми — то есть моложе тридцати.

Мисс Беллрингер, одетая в порыжевшее от времени черное платье, сидела справа в первом ряду; ее орлиный профиль под черной шляпкой с пером ничего не выражал, глаза были сухи. С другой стороны ряда, на местах, которые, вероятно, исторически принадлежали местному сквайру и его родне, сидел Генри Трейс в черном костюме и Кэтрин. На ней было темно-кофейное шелковое платье и черный шифоновый шарфик, обшитый по краям золотыми монетками. Лесситеры сидели рядом, глядя прямо перед собой, однако создавалось впечатление, будто они находятся на разных континентах. Посторонний наблюдатель ни за что не принял бы их за семью.

Дэннис в своей роли распорядителя лез из кожи вон. На руке у него болтался огромный черный бант, концы которого спускались до самого бедра. Его мать возлежала горой свинцовой тафты и серого газа во втором ряду. Здесь присутствовала и миссис Куин, драматически смахивающая несуществующие слезы, с вечно всхлипывающей и сморкающейся Лизой Дон. Филлис Каделл была в синем, Дэвид Уайтли — в джинсах и темной рубашке в полоску. В заднем ряду в открытую плакал старый Джейк. Потом, когда все преклонили колена, а Генри Трейс наклонил голову, Барнеби увидел Майкла Лэйси, который остался сидеть прямо и разглядывал печальное сборище со смесью нетерпения и насмешки. Он совершенно не желал проявлять какое-либо уважение к обычаям. На нем был заляпанный краской комбинезон, и он даже не снял джинсовую кепчонку.

— Ибо рожденный от женщины человек проживает лишь недолгий срок…

Эмили Симпсон, по сравнению со средней продолжительностью жизни на Земле, задержалась на этом свете достаточно долго, и все равно ей помешали закончить предначертанный ей путь естественным образом. «Никто, — думал Барнеби, — не должен покидать этот мир даже на день, даже на час или на секунду раньше назначенного природой срока». Он расстегнул пуговицу на воротнике, изнемогая от жары, прикрыл глаза и на секунду прислонился лбом к холодному камню колонны.

На фоне опущенных век перед его мысленным взором проходили чередой фигуры: Лэйси и Лесситеры, Филлис Каделл, Дэвид Уайтли, Рейнберды, Генри Трейс. Они приближались друг к другу, встречались и вновь расходились в беззвучном танце. Кто кому принадлежал? Если бы он понял это, он бы знал все.

Барнеби начал представлять парочку в лесу: две фигуры, сплетенные в страстном объятии, застывшие, подобно скульптуре, словно навеки сплавленные друг с другом. Они уже начали преследовать его во снах: прошлой ночью они двигались очень медленно, точно связанные невидимой нитью вожделения, и он ждал, затаив дыхание, когда же покажутся их лица. Но когда они завершили свое вращение, он смог увидеть лишь безликие овалы.

Луч света с танцующими в нем пылинками осветил янтарным сиянием венок из лилий. Все поднялись и запели «Окончен твой путь земной». Позади Барнеби ветка тиса, потревоженная внезапным порывом ветра, царапала стекло.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Рецидив

Глава 1

В день повторного дознания у коронера зал оказался полон. Заняты были абсолютно все потертые дубовые стулья. Казалось, что собралось все население Бэджерс-Дрифт. Барнеби пробежал глазами по рядам лиц и не увидел только Дэвида Уайтли и Майкла Лэйси. Присяжные, старающиеся выглядеть серьезными, незаинтересованными и достойными оказанного доверия, тоже были все на местах.

Барбара Лесситер легкомысленно нарядилась в черно-белое платьице с оборками, больше подходящее для вечеринки в саду, на голове у нее красовалась маленькая черная шляпка с пестрой вуалькой, закрывающей лицо. На Джуди был джемпер и твидовые брюки, на Кэтрин Лэйси — белый льняной костюм. Ее волосы были перевязаны скрученными шарфами — ярко-голубым и кислотно-желтым. Миссис Рейнберд походила на гигантский новогодний подарок, обмотанная блестящим малиновым атласом и увенчанная зеленой шляпой с маленькими ягодками. Коронер занял свое место, и слушание началось.

Вначале заслушали заявление доктора Лесситера. В нем он категорически утверждал, что при осмотре тела обратил внимание на застой в легких, но, поскольку как раз лечил мисс Симпсон от бронхита, не нашел в этом ничего необычного. Само собой, он не проверял наличие других симптомов кониинового отравления. Ни один врач в подобном случае не стал бы этого делать. Коронер объявил, что никаких обвинений доктору предъявлено по этому поводу быть не может, и Лесситер уставился на репортера «Каустонского эха», дабы убедиться, что тот зафиксировал данное замечание. Затем, подписав свои показания, он важно прошествовал обратно на свое место; даже со спины его круглая голова и пухлые плечи казались исполненными самодовольства.

После этого зачитали отчет патологоанатома. При слове «цикута» по рядам прокатился заинтересованный шепот, Рейнберды восторженно взялись за руки. Потом выступил эксперт из следственной лаборатории с показаниями о результатах анализа волокон ткани, найденных в буковом лесу поблизости от Бэджерс-Дрифт, а также остатков почвы и лесной подстилки, обнаруженных на туфлях покойной и относящихся к тому же участку местности.

Двое офицеров, обследовавших место, описали обширный вытоптанный участок почвы на поляне, рядом с которым нашли глубокие отпечатки обуви, свидетельствующие о том, что Эмили Симпсон какое-то время простояла на этом месте. В этот момент Барнеби заметил, как сердито раскрасневшаяся мисс Беллрингер не сводит глаз с дающего показания офицера. Тот продолжал описывать отпечаток на земле в нескольких футах от того места, который мог бы быть оставлен при падении человеком роста и веса мисс Симпсон. Коронер попросил сделать паузу и сверился с показаниями доктора Лесситера. Затем он спросил доктора, могли ли синяки, обнаруженные на голени мисс Симпсон, являться результатом этого падения. Доктор тяжело вздохнул и тоном, демонстрирующим сожаление о потерянном времени, подтвердил, что скорее всего это так.

Последовали другие показания с места преступления. Отпечатки пальцев. Отмеченный абзац из Шекспира, карандаш 6В, который так и не нашли. Дело шло к вечеру. Вызвали почтальона, потом мисс Люси Беллрингер. Она заявила, что утром после того, как ее подругу обнаружили мертвой, окно в погребе было целым, а цикуты в доме не было. А что касается карандаша 6В, то мисс Симпсон ни за что не стала бы портить своего обожаемого Шекспира.

— Она никогда не делала ни одной пометки в своих книгах. Она слишком ими дорожила.

Старший инспектор Барнеби описал первый визит к ним в участок мисс Беллрингер и свою встречу с Терри Бейзли, что вызвало еще более сильную вспышку интереса. Упоминая об Аннабелле, он оглядел присутствующих, но заметил лишь удивленные взгляды. Ни одной вспышки узнавания. Сев на свое место, он взглянул на присяжных. Теперь их серьезность была непритворной. Они очень увлеклись делом и внимательно смотрели на коронера. Одна женщина очень побледнела. К ней подошел пристав и что-то шепотом спросил, но она лишь помотала головой и еще больше подалась вперед.

Коронер начал подводить итог и обратился к присяжным, чтобы они вынесли свой вердикт. Они совещались совсем недолго и единогласно объявили, что Эмили Симпсон убил неизвестный или неизвестные.

В ту же секунду репортер из «Эха», вероятно, просмотревший слишком много film noir[37], накинул свой безупречный белый плащ, и, словно отмахнувшись от чего-то, выбежал из зала. Все остальные уходили не так поспешно, глядя друг на друга со смесью возбуждения и тревоги, словно кучка критиков после шумной премьеры, которая оправдала их худшие ожидания.

Барнеби смотрел, как Барбара Лесситер выходит под руку со своим мужем. Она сидела с невозмутимым видом все заседание, но он обратил внимание на нервные движения ее рук. Теперь он прошел в конец того ряда, где она сидела, и взглянул на пол. Прямо перед ее стулом на полу была кучка каких-то обрывков. Он вспомнил письмо, которое она так быстро спрятала от посторонних глаз в то утро, и пожалел, что на ней была вуаль. Он хотел бы видеть ее лицо в момент оглашения вердикта.

Почти все уже покинули зал. Но в стороне на скамейке сидела одинокая фигура, низко склонив голову. Он подошел к ней и сел рядом.

— Мисс Беллрингер?.. — Она взглянула на него. Лицо ее было пепельно-серым, глаза тусклыми. — Вы нормально себя чувствуете? — Она не ответила, и Барнеби негромко продолжил: — Но вы же должны были понимать, к чему ведет наше расследование?

— Конечно… наверное… я предполагала… — Ее живость куда-то улетучилась. Она вдруг стала выглядеть очень старой. — Наверное, я просто не признавалась себе в этом. Почему теперь, когда все сказано, я чувствую себя так ужасно? — Она требовательно взглянула на него, как будто он мог ответить ей на этот вопрос. Повисла длинная пауза.

Наконец Барнеби сказал:

— Мне очень жаль.

— Какая несправедливость! — Вспышка гнева исказила ее лицо и вернула блеск глазам. — Она ведь всю жизнь заботилась о других. Знаете, она ведь была превосходной учительницей. Гораздо лучше меня. И, конечно, она их знала, кто бы это ни был. Вот что самое ужасное. Она, наверное, сама пригласила их в дом. — Барнеби молча согласился с ней. — Что ж, их необходимо поймать, — продолжила мисс Беллрингер, голос ее вновь обрел силу. — Так какие будут ваши указания, старший инспектор? Что я теперь должна делать?

— Боюсь, ничего. Мы…

— О, но я должна что-то сделать. Я, например, могу побеседовать с людьми, разве нет? Узнать, вдруг кто-то что-то видел, хоть что-нибудь, в тот день, когда она скончалась. А эта таинственная Аннабелла? Может быть, я смогу выяснить, кто она такая.

— Простите, мисс Беллрингер…

— Но я должна чем-то вам помочь. Господин старший инспектор, вы же понимаете?..

— Да, я понимаю ваше…

— У Пуаро, — задумчиво произнесла она, не давая ему договорить, — был Гастингс.

— А у меня, мисс Беллрингер, есть все, чем располагает современная полиция. Мы живем в другом мире.

— Ваша полиция не может находиться во всех местах одновременно. И как бы то ни было, я уверена, — она положила руку в перчатке на его рукав, — они не могут все быть настолько же умными, как вы.

— Пожалуйста, проявите благоразумие, — ответил Барнеби, изо всех сил сопротивляясь этой неприкрытой лести. — Я уверен, ваша подруга не хотела бы, чтобы вы подвергали свою жизнь опасности.

Она убрала руку.

— О чем вы говорите?

— В таком маленьком местечке, как Бэджерс-Дрифт, всем станет известно, чем вы занимаетесь. Тот, кто уже совершил одно убийство и кто сочтет, что, совершив второе, обезопасит себя, не будет долго раздумывать. И не забывайте, — они уже встали и вместе направлялись к выходу, — что если мисс Симпсон прекрасно знала своих убийц, то и вы их так же хорошо знаете.

Глава 2

Было девять часов того же вечера. Филлис Каделл стояла у серванта в большой гостиной Тай-хауза. Она не двигалась, прислушиваясь. Она так быстро проглотила свой пудинг, что даже подумала, что остальные двое обратят на это внимание, но, как это и бывало обычно, они были заняты исключительно друг другом.

Она глядела на полуоткрытую дверь. Кэтрин была на кухне, укладывала посуду в машинку. А Генри конечно же находился рядом, с восхищением глядя, как она осуществляет эту хитроумную операцию. Филлис быстро открыла тяжелый стеклянный графин. Достала толстостенный стакан и до половины наполнила его бренди. Послышался тихий звон, когда горлышко графина соприкоснулось с краем стакана. Она вновь взглянула на дверь, заткнула графин пробкой и начала пить.

Это было замечательно. Бренди оказался обжигающим. Он заглушал ее тоску, укутывая теплым покрывалом. За обедом они пили вино, но что такое две бутылки вина на троих? К тому же вино больше не оказывало на нее вообще никакого воздействия. Филлис осушила стакан, снова открыла графин и налила себе еще, второпях немного расплескав.

— Филлис, налей-ка и мне немножко.

— О! — Она резко обернулась. К ней по ковру подкатывал в своем кресле Генри. — Конечно. Извини… Я не услышала тебя. — Она повернулась к нему спиной, скрывая почти полный стакан, который держала в руках. А потом засунула его за горшок с цветком и налила другой бокал для Генри. — А Кэтрин? — спросила она, гордясь тем, как ровно звучит ее голос.

— Нет, думаю, ей не нужно. Ты же знаешь, она почти не пьет.

«Конечно, зачем же ей, — со злобой подумала Филлис. — Я бы тоже не стала пить, будь у меня такая жизнь, такая внешность и такое будущее». Спрятав свой стакан в ладони, она подошла к окну и встала за высокую подставку с цветочными горшками. Она сделала еще один большой глоток.

Постепенно ей становилось лучше. И по мере того, как она переставала остро чувствовать свое горе, все вокруг приобретало странную искаженность. Мягкий ковер теперь казался живым и словно сворачивался у ее ног подобно кошке; полоски на шторе отделились от ткани и начали поворачивать туда-сюда, как железнодорожные пути. Цветущие плети стефанотиса, свисающие с подставки, распространяли сильный аромат, заполнивший ее ноздри. Он почему-то напомнил ей о предстоящей свадьбе. «Господи, порази нас, но не дай истечь кровью», — вдруг ни с того ни с сего прозвучало у нее в голове.

Может быть, одной в коттедже будет не так уж и плохо. По крайней мере, она больше не будет путаться у них под ногами. Оттуда не меньше десяти минут до большого дома, и маловероятно, что они будут так уж часто встречаться. Может, сначала они станут заходить к ней, испытывая неловкость, что она осталась одна, но скоро им это надоест.

В кухне теперь стало тихо. Кэтрин с минуты на минуту могла тоже появиться. Филлис сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. Она отчаянно заморгала, заставляя себя увидеть комнату такой, какой она была на самом деле, а не причудливой ожившей декорацией. Потом она увидела, как будущая супруга Генри идет через двор, вынося на помойку увядшие цветы с обеденного стола. Филлис смотрела на нее сквозь стекло. «А вдруг, — подумала она, — свадьбы все-таки не будет. Вдруг с Кэтрин произойдет какой-нибудь несчастный случай, например она свалится в озеро, разобьется на машине, попадет под комбайн». Образы, возникшие в голове, напугали саму Филлис. Нет. Кэтрин молодая и сильная и должна жить еще долго-долго. Может быть, вечно.

И еще у них могут быть дети. Где-то глубоко у нее внутри, словно в ране провернулся нож. Возможно, тогда она им понадобится. Бедная старенькая тетушка Филлис. Смешная тетушка Филлис. В пустой стакан скатилась слеза. Господи, надо выпить еще. Тут она сообразила, что Генри что-то говорит ей.

— …и мы очень беспокоимся за тебя.

— …О чем, Генри?

— Ты что, не слушаешь? — Она посмотрела на него, упорно пытаясь сконцентрироваться. — О тебе конечно же.

— Со мной все в порядке.

Он поставил свой стакан и подъехал к ней.

— Послушай, Филлис, ты же знаешь, никто тебя отсюда не гонит. Ты сама предложила переехать в коттедж. Мы с Кэйт были бы счастливы, если бы ты осталась с нами. — Она издала странный звук, который мог бы быть и смешком, и рыданием. — И в любом случае, мы надеемся, что ты будешь много времени проводить с нами. Ты же знаешь, Кэтрин не привыкла управляться с большим домом. Она будет очень благодарна тебе за любую помощь. Так же, как я всегда был благодарен тебе за все.

— Так вот, значит, к чему теперь все свелось? Я могу быть бесплатной прислугой?

— Да нет конечно же! Я просто…

— Так вот чем я должна платить за свой коттедж? Мытьем полов?

— Филлис, ты говоришь глупости. — Она смотрела, как его лицо искажается от раздражения. Генри терпеть не мог ссор. У Беллы прекрасно получалось предотвращать их, прежде чем они начинали ругаться по-настоящему. Ей нужно сейчас же остановиться.

— Ты не представляешь, что я чувствую. Что мне приходится терпеть, с тех пор как она появилась здесь. Все ее насмешливые замечания, унижение. Но она никогда не ведет себя так, если ты рядом.

— Ты сама это все себе придумываешь…

— Ты так считаешь? Ну конечно. Она же не дура. Это ты ослеп, а я-то все замечаю. Беллу едва успели похоронить, а она уже тут как тут… помочь с этим… помочь с тем… застенчиво улыбалась… лезла туда, куда ее не просили. — «Филлис, остановись сейчас же! Он будет только ненавидеть тебя!» — Я не удивлюсь, если все это началось, еще когда Белла была жива.

— С меня хватит. Ты знаешь, что это неправда. Я не позволю тебе так говорить о Кэтрин.

— Она выходит за тебя только ради денег. Думаешь, она вообще взглянула бы на тебя, если бы ты был нищим инвалидом? — Филлис понесло. Генри Трейс смотрел на нее, больше удивляясь и беспокоясь, чем сердясь. Сколько яда! Он почти готов был увидеть желчь, черную и густую, как патока, пузырящуюся на ее губах. Когда Филлис замолчала, он тихо проговорил:

— Я не представлял, что ты чувствуешь подобное. Я считал, что ты рада моему счастью. Думал, ты искренне желаешь мне добра.

— Добра… — Она разрыдалась, издавая резкие страшные звуки. Щеки ее оставались сухими и пунцовыми от гнева. Когда в дверях появилась Кэтрин, Филлис Каделл выбежала из комнаты, оттолкнув девушку, не в состоянии взглянуть ей в лицо, чтобы не увидеть в нем тайной усмешки или, еще хуже, жалости.

— Ох, Пусик. — Барбара Лесситер облизала языком ухо мужа, точно мягкую улитку. — Прости, что я была такая… — Она глубоко вздохнула, до предела натягивая тоненькую ткань ночной сорочки. — Наконец-то головная боль прошла.

— Ладно, ладно. Не расстраивайся, — ответил Пусик, довольно ворочаясь на атласных простынях. Как голодный, неожиданно попавший на банкет, он чувствовал, что то, что он только что получил (дважды), насытило его навсегда. А это было хорошо, потому что, как выяснялось, этим все и должно было ограничиться. — Это, наверное, перемены в жизни.

Этот намек на ее возраст заставил Барбару слегка отстраниться. Ну и ладно, легкий укол время от времени не помешает. Будет держать себя в форме. Пусть поймет, что теперь рядом с ней не тот одуревший от любви тюфяк, каким он выглядел пять лет назад. Он действительно был бы полным идиотом, если бы начал испытывать благодарность за то, что и так принадлежит ему по праву. Если бы голова у нее проболела еще немного, ее могли бы занести в «Книгу рекордов Гиннеса». Его рука снова зашевелилась.

— Любимый… Пусик?

— М-м-м? — Ах, ничто не сравнится с шелком и кружевами. Разве что теплая мягкая обнаженная плоть.

— Не надо, милый… Послушай свою Барби…

Ворчание, ворчание. И шаловливое щенячье поскуливание.

— Я так ужасно переживала… Я знаю, что надо было рассказать тебе раньше… но я просто не знала, как сказать…

Страсть покинула его, он стал вдруг холоден как лед. Он схватил жену за руки, всматриваясь в ее лицо в свете ночника. Как он мог не распознать источника ее безразличия и отчуждённости?

— У тебя был кто-то другой?!

— О Пусси! — воскликнула она и закрыла лицо руками. — Как ты мог подумать такое о своей бедной Барби?

Облегчение несколько вернуло его к жизни. Что-то шевельнулось там, внизу.

— Ладно… так что же тогда случилось? Это не может быть так уж страшно. Прошепчи мне на ушко.

Кружева снова натянулись, пока она собиралась с духом.

— Ну вот… я достала свою шубу из кладовки для свадьбы Трейсов и оставила ее на заднем сиденье в машине, пока ходила по магазинам, и… О дорогой!.. Ее украли… — Барбара расплакалась, потом, заметив, что муж продолжает молчать, незаметно посмотрела на него сквозь пальцы. Это действие, которое он когда-то считал очаровательным, теперь неприятно поразило его, как приличное только для трехлетнего ребенка. Это было мило до тошноты.

— Какого черта тебе понадобилось надевать норковую шубу в июле?

— Я хотела, чтобы ты мной гордился.

— Ты заявила в полицию?

— Нет… Я была в таком состоянии… Я покаталась по округе… а потом приехала домой.

— Надо сделать это завтра же. Расскажешь им все подробности. Слава богу она была застрахована.

— Да, милый… Теперь, конечно… — похожая на змею рука обвила его плечи и шею. — …Пусик купит своей плохой Барби другую шубку?

Взгляд Пусика не выдал его мыслей. А он пытался вспомнить, что сказала ему Кристал — малышка Кристал, которая всегда была так рада видеть его, которая каждый раз встречала его с неизменный теплотой. Как же она говорила? «Я бы сделала это пятьсот раз подряд за такую шубу». Он расслабленно, почти прощающе улыбнулся своей жене и похлопал ее по гладкому смуглому плечу.

— Поживем — увидим, договорились?

Глава 3

Барнеби сидел в диспетчерской участка. На нем была рубашка с коротким рукавом, он устроился поближе к открытому окну. С близлежащей спортплощадки доносилось постукивание теннисного мяча и время от времени — победные крики. Он в сотый раз перебрал свои карточки и попросил принести еще кофе.

— Только, пожалуйста, не в этой кружке со скрючившимся лягушонком.

— О, извините, мне он показался очень симпатичным, — скривив губы, ответила Брайли.

— А мне нет.

— Хорошо, сэр.

Барнеби снова перебрал карточки, прекрасно понимая, что он и так помнит всю информацию наизусть, но надеясь, что, читая вновь, увидит какой-нибудь кусок головоломки в новом свете, соединит факты, казавшиеся не относящимися друг к другу, случайно откроет что-то такое, что раньше скрывали тени. Ну, по крайней мере с беднягой Лавлессом/Лавджоем/Лесситером теперь было все ясно, а значит, одним подозреваемым меньше.

Барнеби покрутил в голове мысль о том, что убийца мог быть совершенно свободен и совершил преступление ради того, чтобы обезопасить своего партнера. Это выглядело не слишком правдоподобно, но все-таки, если законный супруг одного из любовников имел деньги, такой вариант был возможен. Деньги стоят за многими убийствами. Деньги и секс. Сцепленные вместе. Неразрывная связь. И мотив для убийства с тех самых пор, как убийства начались на земле.

С похорон прошло два дня, и один из них Барнеби провел, обсуждая гибель миссис Трейс со всеми присутствовавшими на той охоте, за исключением паренька с фермы и соседей-землевладельцев, их он оставил Трою. Единственный новый фрагмент информации, который ему удалось выудить, состоял в том, что в момент выстрела Филлис Каделл находилась на обратном пути к Тай-хаузу, устав и заскучав от происходящего. Генри тогда удивился, что она вообще захотела в тот раз отправиться с ними. Филлис в свою очередь заявила Барнеби, что Белла время от времени уговаривала ее пойти с ними. Филлис в молодости занималась стрельбой и прекрасно знала, как обращаться с оружием, но потом просто утратила к этому вкус.

— Я пожалела о том, что отправилась с ними, почти сразу же, как только все началось. Но еще какое-то время я оставалась там, но потом все-таки решила уйти. Я не хотела привлекать ничье внимание, поэтому потихоньку пошла обратно к дому.

Еще один пример нетипичного поведения. Мысли Барнеби вернулись обратно к его карточкам и мисс Симпсон. В день своей смерти она тоже повела себя «не свойственным ей образом». Была ли действительно связь между этими двумя смертями? Для такого заключения не имелось никаких разумных причин. Но он все равно не мог отвязаться от этой мысли. Барнеби еще раз перечитал фотокопию газетного репортажа, хотя и его он уже тоже практически выучил. Он помнил возникшее у него ощущение, что там есть что-то странное, какой-то скрытый факт, который как будто бы не имеет смысла, но теперь впечатление от статьи настолько отстоялось у него в голове, что он никак не мог вспомнить, почему у него впервые появилась эта мысль. Сколько бы он теперь ни перечитывал статью, ничего нового газетные строчки дать не могли.

Утром на второй день он опрашивал Нору Уайтли в тактично освобожденном для них кабинете директора школы, где она сейчас работала. Это была худощавая женщина с печальной складкой губ, одетая в молодежный костюм, который ей явно не подходил. То, что она рассказала, было очень волнующе.

— Я ушла от Дэвида, потому что боялась. С его женщинами я могла смириться. По крайней мере, это означало, что он оставит меня в покое. Но он был очень жестоким. Никогда нельзя было сказать, что выведет его из себя. Обед плохо приготовлен, машина не заводится. Сама я могла это перенести, но когда он начинал кричать на Джейми… Я сказала ему, чтобы он уходил, а когда он отказался, я собрала все его вещи, выставила их за дверь и поменяла замки. Но даже после этого мне понадобилось судебное постановление, чтобы он прекратил преследовать нас.

— Он имеет право встречаться с мальчиком?

— Нет. — Губы сложились твердо, несчастливо, однако удовлетворенно. — Он пытался, но я не позволила ему. Я боролась, потому что не уверена, что он будет держать себя в руках.

— А вы не знаете, есть ли у него сейчас… любовница?

— Наверняка. Дэвид никогда не оставался надолго без бабы. Он сексуальный маньяк.

Когда она произнесла это, Барнеби живо представил себе Дэвида, как он увидел его впервые рядом с Кэтрин Лэйси на кухне Тай-хауза. В тот момент он отказался доверять своему первому впечатлению. Призраки Д.Г. Лоуренса[38] и тех удивительных черно-белых фильмов из детства: «Двойная гарантия», «Почтальон всегда звонит дважды». Все было именно так: красавица невеста, неполноценный муж, пылающий вожделением мачо. Конечно, не более чем клише. И все же, и все же… Как часто подобные клише оказываются правдой.

Но Барнеби не старался убедить себя в том, что он заметил в этих двоих какие-то признаки вины, когда они обнаружили его присутствие и отстранились друг от друга. Уайтли выглядел подавленным и раздраженным, Кэтрин — просто заинтересованной и чуть обеспокоенной. И что-то холодное виделось ему в этой девушке, ее красота казалась какой-то едва ли не бесполой, слишком чистой. Он мог представить себе, как она предложит свое тело в распоряжение законного владельца, когда все формальности будут соблюдены: не то чтобы совсем без любви, но просто с определенной долей уважительной привязанности. И гораздо сложнее оказалось представить ее охваченной страстью настолько сильной, чтобы пожертвовать ради нее золотым будущим.

В Дэвиде Уайтли скрывалось нечто другое: аморальное, самовлюбленное и теперь, как выяснилось, жестокое. Барнеби почти видел его в роли убийцы. Но смерть мисс Симпсон была на удивление не жестокой, почти мирной. Барнеби не мог представить управляющего фермы делающим пометки в «Юлии Цезаре», да к тому же он, со своими мощными смуглыми руками и ногами, не смог бы пролезть через окно погреба. Да и вообразить, будто тот способен совершить убийство ради спасения чьей-то шкуры, кроме своей собственной, тоже было практически невозможно.

Барнеби чисто механически еще раз прокрутил карточки. Невольно он сравнивал их с «Русской рулеткой». Пять оборотов не ведут ни к чему. Шестой может вышибить вам мозги. Он долил кофе, с удовольствием не обнаружив в чашке никаких признаков мультяшной жизни, только сладкую черную гущу. А потом зазвонил телефон.

Брайли проговорила:

— Сэр, миссис Суини на проводе. Она просит соединить ее с кем-нибудь, кто занимается делом мисс Симпсон.

— Соедините.

— Здравствуйте, это миссис Суини из «Негритенка». С кем я говорю?

— Это старший инспектор Барнеби.

— Вы тот господин, что заходил к нам тогда и брал сыр и полпинты пива?

— Да, это я.

— Хорошо, знаете, мне кажется, вы должны сюда приехать. У Рейнбердов творится что-то странное.

— Что именно? — Голос, который он помнил как безразлично-мрачноватый, теперь просто потрескивал разрядами возбуждения.

— Я толком не знаю… это похоже на чье-то пение, только я никогда подобного не слышала… на самом деле, это скорее плач. Но продолжается уже очень, очень долго.

Впоследствии Барнеби очень ясно помнил этот момент. Когда он клал трубку, у него возникло отчетливое ощущение, что машина этого дела, забуксовавшая в алиби, доказанных и недоказанных заявлениях и, по крайней мере в отношении двоих, явном стремлении обмануть, вновь пришла в движение. Хотя пока он не мог сказать, с какой скоростью она будет двигаться и какая рука, пока ему неизвестная, дала ей ход в направлении столь ужасных последствий.

У ворот «Транкиллады» собралось с полсотни зевак. Как только Трой выключил мотор, они с Барнеби услышали звуки. Жуткий вой. От толпы отделилась миссис Суини и поспешила к ним.

— После того, как я поговорила с вами, я звонила к ним в дверь, но мне никто не открыл. Мне просто показалось, что нужно что-то сделать.

Двое полицейских направились по дорожке. Никто не попытался последовать за ними. Это уже само по себе было выражением того ужаса, что наполнял неподвижный горячий воздух. «Обычно, — подумал Барнеби, — их приходится сдерживать». Они с Троем остановились на пороге. Завывания продолжались. Барнеби не понимал, как нечто столь лишенное явных эмоций может оказывать такой эффект на слушателя. Плач то затихал, то возобновлялся с нечеловеческой регулярностью, как будто заевшая пластинка. Безрезультатно постучав в дверь, Барнеби наклонился и крикнул в щель почтового ящика:

— Мистер Рейнберд… откройте пожалуйста!

Плач стал выше на пару тонов, превратившись почти в визг, потом внезапно смолк. Толпа тут же замерла. Барнеби еще раз постучал. Звуки разнеслись по безмолвной улице, словно пистолетные выстрелы.

— Может быть, выбить дверь, сэр? — Троя распирало от возбуждения. Он все время глядел то на толпу у ворот, то на Барнеби, то на дом, исполненный осознания собственной значимости.

— Через окно быстрее. Попробуйте сначала, вдруг какое-нибудь открыто. — Трой рысцой побежал вдоль фасада, а Барнеби снова поглядел на собравшихся. Казалось, они инстинктивно жмутся друг к другу. Их общая тень, короткая и почти квадратная, падала на теплый тротуар. У одной женщины на руках был ребенок. Барнеби заметил, как она отвернула его личико от дома и прижала к своей груди. Глиняный аист бесстрастно взирал на них.

Барнеби снова повернулся к двери и только теперь заметил аккуратную кучку грибов, сложенную у двери. Какого черта Трой там копается? Его не было уже достаточно давно, чтобы за это время успеть залезть и вылезти из полудюжины окон.

Барнеби уже собирался постучать снова, но тут услышал щелчок замка, и дверь распахнулась. Трой невидящим взглядом смотрел на старшего инспектора. Он ничего не сказал, только посторонился, чтобы пропустить Барнеби внутрь. Входя, он ощутил, что по коже бегут мурашки, как будто кто-то накинул ему на лицо покрытую инеем сетку.

Инспектор прошел по коридору мимо красного телефона с болтающейся на шнуре трубкой, мимо пурпурных стен и дверей, заглядывая в каждую, но все комнаты оказались пусты. Он искал источник тишины, более страшной, чем любые звуки, и в конце концов обнаружил его в гостиной.

Он на мгновение замер на пороге, голова у него закружилась от ужаса. Кругом была кровь. На полу, на стенах, на мебели, на занавесках. Но больше всего — на Дэннисе Рейнберде. Он выглядел так, словно искупался в крови. Его лицо, как у индейского воина, украшали кровавые полосы. Красным были заляпаны волосы, а на руках словно блестящие алые перчатки. На нем был сочащийся красным галстук и рубашка в красных пятнах, похожих на цветы мака. Красными были колени и туфли. По щекам стекали алые слезы.

Барнеби вернулся в коридор.

— Хватит подпирать стенку. Возьмите телефон и займитесь делом. — Потом, увидев, как Трой сомнамбулически направился по коридору к аппарату, добавил: — Не трогайте это, глупец! Возьмите тот, что в машине. И не открывайте больше эту дверь голыми руками. Как будто вы не пять лет, а пять минут как поступили на службу!

— Простите… — Трой достал носовой платок.

Барнеби вернулся в гостиную. Стараясь выбирать участки ковра, оставшиеся незаляпанными кровью, он прошел к двум фигурам в центре комнаты.

Откуда в одном человеке может быть столько крови? Во всей сцене ему чудилось что-то театральное. Как будто чересчур увлекшийся дизайнер сцены расплескал ведра красной краски повсюду, готовясь к представлению в «Гран-Гиньоль»[39]

Но самым странным было то, что кроме недоверия к тому, что предстало перед его глазами, Барнеби почувствовал, что что-то явственно шевельнулось в его памяти. Дежавю. Но как такое возможно? Если бы он действительно когда-нибудь пережил нечто хотя бы отдаленно похожее на этот кошмар, он вряд ли забыл бы такое.

— Мистер Рейнберд?.. — Он наклонился ближе и, испытав новый приступ тошноты, увидел, что лишь объятия сына поддерживают голову матери на плечах. Ее горло было перерезано так глубоко, что Барнеби увидел синеватые хрящи вскрытой гортани. Все ее лицо, шею и руки покрывали порезы, а платье спереди разодрано.

В комнате было все вверх дном. Фотографии и картины валялись на полу, два столика перевернуты, телевизор разбит. Серые осколки усеивали ковер.

Барнеби снова произнес:

— Мистер Рейнберд, — и аккуратно дотронулся до него. Это прикосновение словно запустило какой-то механизм, и он начал тихонько подвывать. Он улыбался широкой безумной улыбкой. Это было такое же жестокое подобие блаженства, которое можно увидеть на лицах переживших землетрясение или спасшихся из горящего дома. Улыбка скорби и отчаяния.

Прошло почти двадцать минут, и наконец услышав:

— Господи боже… — Барнеби поднялся. В дверях стоял Джордж Баллард. В руке у него был маленький черный чемоданчик, он ошеломленно озирался по сторонам. — Что здесь происходит?

— Осторожнее, смотрите под ноги.

Доктор еще мгновение созерцал две фигуры со смесью жалости и отвращения, потом, внимательно глядя, куда ступает, направился к ним. Опустившись на колени, он аккуратно надрезал заскорузлый пурпурный манжет рубашки Дэнниса Рейнберда и высвободил его тонкое запястье.

— Он давно в таком состоянии?

— Мы прибыли сюда с полчаса назад. И я полагаю, еще как минимум полчаса до этого. Ты вызвал «скорую»?

— Угу. — Доктор посветил фонариком в зрачки Дэнниса. Тот даже не моргнул. — Они будут здесь с минуты на минуту.

— Мне необходимо поговорить с ним.

— Бога ради, Том, соображай, что говоришь. Он в кататоническом ступоре[40].

— Я понимаю. Ты не можешь дать ему что-нибудь?

— Нет. — Джордж Баллард поднялся. — Он постарался на славу.

— И долго это будет продолжаться?

— День. Месяц. Полгода. Никто не знает.

— А как раз это мне и нужно.

— Извини.

Сквозь тюль на окне Барнеби увидел, как подъехала «скорая» и почти сразу за ней — три полицейские машины. Из толпы послышался возбужденный шепот. Санитары «скорой», вероятно, привыкшие к жутким сценам за годы отскребания людей от асфальта, казались не настолько шокированными сценой, открывшейся им в гостиной «Транкиллады», как даже Барнеби или доктор Баллард. Пока один из них беседовал с врачом, другой пытался оторвать Дэнниса от матери. Он легонько потянул того за руку, но его пальцы настолько крепко вцепились в ее правое плечо и левую руку, как будто он держался за скалу, чтобы не свалиться в бездну. Санитар аккуратно один за другим разогнул пальцы. Голова миссис Рейнберд откинулась назад, держась на шее лишь на тонком лоскуте кожи. Тело завалилось на ковер. Подвывания Дэнниса стихли, потом прекратились совсем.

— Как вы думаете, он может идти?

— Давайте попробуем. Пойдем-ка, дорогуша.

Дэннис поднялся на ноги, вихляясь, как резиновый, но продолжая улыбаться. Его лицо, и так обычно бледное, теперь казалось вообще лишенным цвета.

— Можно его слегка почистить?

— Простите, — возразил Барнеби, — ничего нельзя трогать.

— Хорошо. Тогда мы пошли. — Втроем они покинули комнату, Дэннис доверчиво цеплялся за санитаров, как дитя. Барнеби вышел следом за ними. Толпа, ожидания которой более чем оправдались, громко заахала и в ужасе запричитала. Одна женщина проговорила:

— Представляете, а я-то хотела зайти к ним посмотреть шестичасовые новости!

— Вы можете собрать все, что на нем, в пакет? — спросил Барнеби. — Я пришлю кого-нибудь за ним.

— Хорошо.

Барнеби вернулся в гостиную. Там доктор как раз поправлял платье на трупе и стряхивал термометр.

— Ну и что скажешь?

— Ох… Я бы сказал, около часа. Полтора самое большее. — Он прикрыл грудь миссис Рейнберд, соединив разодранные куски платья. — У парня, видать, случилось настоящее помешательство.

— Я должен послать человека в больницу. Нельзя, чтобы Дэннис Рейнберд оставался один.

— Ну, Том, конечно, тебе лучше знать. Но уверяю тебя, он никуда не денется. И ничего с собой не сделает.

— Я не переживаю, что он с собой что-нибудь сделает. — Барнеби услышал, как в дом зашла группа полицейских экспертов. — Но он может сказать что-нибудь полезное для нас. Возможно, он даже что-нибудь видел. Он, должно быть, вернулся домой вскоре после того, как это произошло.

— Ты хочешь сказать?.. О! Я, похоже, поторопился с выводами. Но кто бы это ни сделал — Дэннис или не Дэннис, — он точно слетел с катушек.

— Он?

— Ну, — нахмурился доктор, — а кто может такое сотворить?

— То есть ты считаешь, что женщина физически на такое не способна?

— Физически, может быть… только если бы она сильно разозлилась. Но психологически, эмоционально… это другой вопрос. Это должна быть уникальная женщина, если она способна на такое.

Барнеби усмехнулся.

— Джордж, ты старый шовинист.

— Моя дочь говорит то же самое. Хотя, конечно, — он отступил в сторону, чтобы освободить место для фотографа, — убийц вообще нельзя назвать заурядными людьми.

— Не всегда. Лучше бы это было так. Тогда их оказалось бы гораздо проще ловить.

— Тело нашли здесь, сэр? — спросил фотограф.

— Подозреваю, что да, — откликнулся Баллард.

Барнеби кивнул.

— Я думаю, он просто поднял ее и держал. Не думаю, что он куда-то таскал ее. Здесь больше крови, чем где бы то ни было.

Доктор Баллард снова оглядел комнату и покачал головой.

— Сложно представить, что в человеке крови примерно девять пинт[41]. А ведь она далеко не вся вытекла.

Барнеби взглянул на валикообразные ноги миссис Рейнберд, казавшиеся такими же пухлыми и полными жизни, как и два дня назад, когда они беседовали здесь. Она была босиком. Одна маленькая золотая туфелька, украшенная белыми перьями, лежала, удивительным образом незапачканная, в камине. Другой нигде не было видно.

Комнату постепенно наполняли люди. Барнеби прошел в коридор; он был рад избавиться от острого металлического запаха.

— Как насчет того, чтобы установить здесь оперативный пост? — спросил он у начальника прибывшей группы.

— Да, мы уже договорились. Они будут здесь в течение часа. И я связался с техподдержкой… мы заснимем все для вас.

Барнеби кивнул и огляделся в поисках Троя. На тротуаре двое офицеров устанавливали заграждение. Толпа, к этому моменту сильно увеличившаяся, была вынуждена отойти подальше. Несмотря на то что им посчастливилось увидеть Дэнниса Рейнберда, что, казалось могло бы удовлетворить самых охочих до сенсации зрителей, кое-кто теперь выражал неудовольствие действиями полицейских. Трой, к которому вернулось самообладание, приближался по дорожке, которая шла вокруг дома.

— Какого черта вы там делали?

— Я просто решил проверить сзади, сэр. И нашел кое-что необычное.

— Лучше бы вы не топтались на месте преступления, сержант.

— Я не топтался… ходил только по мощеной дорожке. Но лучше взгляните сами. — Он провел Барнеби к маленькому сарайчику в нескольких футах от беседки. Все пространство вокруг дорожек и у порога сарайчика было мокрым. Барнеби огляделся, ожидая увидеть распрыскиватель или шланг, но ничего подобного не обнаружил. — Я подумал… ведь дождя уже давно не было, сэр.

— Не было. — Старший инспектор заглянул в окошко. В сарае, рядом с газонокосилкой, на полу была огромная лужа. Он не заметил ничего, что могло бы протекать. Ну хорошо, надо будет проверить все надворные постройки. Но в данный момент нет смысла терять время на бесплодные предположения. Трой выглядел довольным и надеющимся на поощрение, как собака, принесшая хозяину палочку. Барнеби это очень раздражало.

— Вы пришли в себя? — неприязненно поинтересовался он.

— Я? — Сержант недоуменно взглянул на инспектора. — Я в порядке.

В конце сада была двойная изгородь из боярышника с зеленой калиткой посередине. За изгородью проходила узкая тропинка, заросшая по бокам густой порослью дикого шиповника, лещины и бутеня. Дорожку и часть прилегающего к ней сада было видно из верхних окон седьмого дома «Бернэм-Кресчент», похожих на стеклянные глаза, прикрытые катарактами неряшливого тюля. Вряд ли миссис Рейнберд это нравилось. Барнеби услышал приближающиеся шаги и прошел в калитку.

— Добрый день, мистер Лэйси.

— Вот те раз! — Майкл Лэйси остановился и уставился на них. — А вот и наши добрые соседи-сыщики. Выпрыгивают из кустов и пугают невинных прохожих.

— Будьте так добры, скажите, куда вы направляетесь?

— Коротким путем в «Негритенок». Это, насколько мне известно, вроде бы не считается преступлением?

— Не рановато ли?

— Если постучать в ставни, она нальет кружечку в любое время. — И, прежде чем Барнеби успел произнести еще что-либо, он поспешно удалился.

— Я ему не верю, — буркнул Трой. — Он даже не поинтересовался, что мы здесь делаем. При этом полдеревни собралось перед домом. Неужели ему вообще нелюбознательно?

— Нелюбопытно. И если он шел прямо от «Холли» через лес и по Черч-лейн, он не увидел бы толпу.

— Ну хорошо, а зачем так мчаться? — Трой состроил проницательную гримасу, потом добавил: — Убийца возвращается на место преступления.

— Крайне редко, сержант, — ответил старший инспектор, — по крайней мере, если он не совершил его у себя же дома. Пора бы уже это усвоить.

— Но ведь здесь есть связь, сэр? — продолжал Трой. — Между двумя убийствами?

— Да, несомненно. — Они пошли обратно по мощеной дорожке. Через стеклянные двери, выходящие в сад, Барнеби видел, что делается в гостиной. Там было полно людей, которые вроде бы бесцельно шатались туда-сюда. Но Барнеби знал, что на самом деле происходит самое тщательно обследование места и фиксирование мельчайших деталей. И сегодня-то следы еще не выветрились. Возможно, удастся что-то обнаружить. Никто не совершает убийства, не унеся с собой (обычно ненамеренно) что-нибудь с места преступления. Или не оставив там что-нибудь.

Он направился к черному ходу, дойдя до двери, обернулся, посмотрев туда, откуда они пришли. Барнеби подумалось, что любой садовник обязательно раскрывает свою сущность в своей работе.

Трудно найти что-нибудь более явственно свидетельствующее о человеке, чем его сад. Простая гармония у мисс Симпсон; неухоженная порывистость у мисс Беллрингер, а здесь… он смотрел на вычурно подстриженные кусты, на гладкую, как бильярдный стол, лужайку, на пруд с цементным херувимом, механически поливающим струйкой пластмассовую лилию. В этом саду в буквальном смысле слова процветала откровеннейшая пошлость.

Он проследовал в коридор. Прямо над его головой появилась пара черных ботинок, которые затем спустились по ступенькам сосновой лестницы вместе с последовавшими за ними твидовыми брюками, рубашкой с коротким рукавом и раскрасневшимся бородатым лицом.

— Закончили там? — спросил Барнеби.

— Да. Отпечатков куча. Но кажется, все принадлежат одному человеку. Скоро узнаем.

Барнеби взобрался по лестнице. В ней оказалось примерно дюжина ступенек, широких и прочных, сильно отличавшихся от обычных узких алюминиевых планок в большинстве домов. Проход на чердак тоже был расширен, явно в соответствии с габаритами миссис Рейнберд, и его окружали с двух сторон перила высотой фута в три. Барнеби выбрался на чердак, Трой за ним.

Помещение было очень просторным, балки сделаны из некрашеного дерева, стены побелены, на полу лежал шерстяной ковер цвета овсянки. В обоих концах чердака оказалось по круглому окошку. Под каждым стоял простой деревянный стул. На подоконниках лежало по тетрадке с ручкой. На сиденье одного из стульев инспектор увидел большой цейссовский бинокль. Еще в помещении имелось два шкафа с бумагами — и все. Барнеби, ожидавший найти здесь привычные кучи барахла или еще одну пошло обставленную комнату, оглядывался в некотором недоумении. Он взял в руки бинокль и посмотрел на улицу.

Какое-то лицо из толпы неожиданно как будто прыгнуло на него, и он рассмотрел его в мельчайших подробностях. Расширенные поры, волоски в носу, розовые пластмассовые бигуди, лепестки цветочков на шарфе. Барнеби подкрутил колесико настройки и перевел бинокль дальше. Перед «Негритенком» было полно машин и людей. И подъезжали новые. Как будто вся деревенская жизнь сосредоточилась здесь. И нельзя было сказать, что этот вид ему понравился.

— Сержант, доставайте все из этих шкафов. И начинайте таскать вниз. — Он положил бинокль и пролистал одну из тетрадей, выбрав наугад дату. Он прочел следующее:

«10.30 утра м-р и м-с У. перешли к почтовому ящику, чтобы не встретиться с мисс Дж. Награда за кормовые культуры явно до сих пор не дает покоя.

11.14 А. зашла к м-с С. Оставалась пятьдесят минут. С хозяйственной сумкой, вначале пустой, когда уходила — чем-то набита. Вернулась домой через почту.

12.00 М-с У., м-с Дж. и мисс К. двадцать минут сплетничали за почтовым ящиком. Первой ушла мисс К. Глупая женщина.

12.42 М-р и м-с Д. пошли в церковь с розами.

1.00 дня Семь машин перед «Негритенком». Несколько не местных. (Здесь были перечислены пять номерных знаков.)

3.20 М-р Й. зашел в коттедж Д. Принес бутылку вина.

4.50 М-с Л. поехала в гараж У. (Красная звездочка.)

5.03 М-р Й. вышел из коттеджа. Отправил два письма. Вернулся домой».

Барнеби закрыл тетрадь. Ежедневные занятия мисс Рейнберд не удивили его. Он никогда не недооценивал крайней степени удовлетворения, которое приносило некоторым людям знание о том, что происходит у всех соседей. Страстный интерес к жизни ближнего казался ему вполне человеческой чертой, которая вряд ли заслуживала называться пороком, а тем более грехом. Если бы он сам постоянно не интересовался жизнью и поведением других людей, он бы не имел той работы, что имеет. Он посмотрел на Троя, спускающегося вниз со стопкой папок.

Нет. Барнеби заинтересовало не открытие того, что миссис Рейнберд наблюдала не за свиристелями, а за людьми, а то, что она делала с полученными таким образом знаниями. Собирая оставшиеся бумаги и начиная спускаться вслед за Троем, он думал, что обстановка чердака производит какое-то аскетическое, едва ли не безжалостно-функциональное впечатление. Внизу все было вычурно-капризно, но здесь — совсем другое дело. Здесь, думал Барнеби, в последний раз оглядываясь, пахло настоящим бизнесом.

Глава 4

Прибыл передвижной оперативный штаб, возбудив всеобщее любопытство. Тягач уехал обратно; зажужжали моторы, четыре ноги уперлись в землю, вагончик встал на место. Кто-то из толпы прокричал:

— Здорово, библиотечка приехала! Вы привезли новые книжки? — Послышался громкий смех. Женский голос проговорил:

— Робби, беги домой и скажи маме, что марсиане прилетели. — Полицейские установили генератор, и подключили питание.

Как только Барнеби вышел на тротуар, на него налетел белый плащ, на этот раз увенчанный фетровой шляпой Фреда Макмюррея из «Эха».

— Господин инспектор, у вас уже есть заявление для прессы?

— На данный момент нет.

— Общественность имеет право знать. — Боже милосердный. Диалог в духе «Юниверсал пикчерз». — Это правда, что было совершено исключительно жестокое убийство?

— Да, смерть при невыясненных обстоятельствах.

— Инспектор Барнеби, перестаньте. Что в папках?

— Пожалуйста… ну, пожалуйста… — молоденькая девушка с диктофоном преградила ему дорогу. — Это вы занимаетесь расследованием этого дела? — Она задыхалась от возбуждения, как будто торопилась на вечеринку. — Местное радио, — добавила она, подсовывая обернутый поролоном микрофон прямо Барнеби под нос. — Если вы мне сейчас что-нибудь скажете, у меня будет горячий материал для семичасовых новостей.

— Большое дело, — пробурчал Трой.

— Уже назначен представитель для связи с прессой? — прокричал репортер, оттесняя девушку.

— Пока нет. Дайте нам хоть дух перевести, — ответил Барнеби, пытаясь следовать своей дорогой.

— Но инспектор…

Уходя, Барнеби слышал, как один из деревенских (тот, кто отпустил замечание про библиотеку) поймал свой момент славы.

— О, это было ужасно! Ужасно! — кричал он в микрофон. — Это сделал ее сын… он вышел весь в крови. Они увезли его на «скорой». Они утверждают, он спятил. Понимаете, он голубой… с ними такое бывает…

— Но кого убили?

— Ну… его мать, так ведь? — Он гордо огляделся по сторонам. — Меня снимают?

Барнеби убрал папки в багажник машины и надежно запер его.

— Быстро они начали тут шнырять, — заметил Трой.

— В местных газетах всегда есть деревенский корреспондент. Занимаются репортажами из Женского института и с цветочных шоу. Видимо, кто-то поддерживал с ними связь. — Барнеби быстро зашагал вдоль Черч-лейн, Трой поспешил за ним.

Когда они дошли до деревянного Знака, отмечающего поворот на Гесслер-тай, Трой поинтересовался:

— Вы что, собираетесь прямо сейчас заняться подозреваемыми, сэр?

Барнеби ничего не ответил. Он тяжело дышал, лицо его покраснело, губы были плотно сжаты. Для него убийство миссис Рейнберд вдохнуло в дело, еще вчера бывшее таким сухим и безжизненным, новую пульсирующую жизнь со свежими озарениями и возможностями. И хотя убийца так и оставался пока без лица, но его запах стал сильнее. Барнеби ощущал где-то не так уж и далеко впереди свою добычу, которая уже не бежала быстро и радостно, громко смеясь над незадачливыми преследователями, а нервно озиралась и петляла из стороны в сторону, сознавая, что дистанция между ними упорно сокращается.

Много лет назад, постепенно осознавая то приятное возбуждение, которое овладевало им в подобные моменты, Барнеби испытал депрессию и печаль. Он ощутил, что его роль как охотника за людьми сродни чему-то животному. Некоторое время он пытался работать не столь увлеченно. Делал вид, что этой волны восторга, накатывавшей по мере того, как сеть затягивалась, на самом деле не существует. А если и существует, то здесь нечего стыдиться. Когда у него ничего с этим не получилось, наступил этап, продолжительностью в несколько лет, когда он изображал жесткого человека, который игнорирует или подавляет на корню те более ранние ощущения. Те, кого он преследовал, являлись мерзавцами. У всех них на уме было только одно. Дай им минимальную поблажку, и они перегрызут тебе горло. Здесь не может быть места для жалости и прочих человеческих чувств.

Дела как будто пошли на лад. У него все получалось. Троих, пойманных им в этот период, повесили. Барнеби заслужил большое уважение, в том числе и от тех людей, которых сам презирал. Но постепенно этот панцирь ненависти к преступникам превратился в ненависть к самому себе, и в конце концов он понял, что готов скорее умереть, чем превратиться в того, в кого превращался неотвратимо.

Он пошел к Джорджу Балларду и весьма расплывчато объяснил ему что-то о стрессе и головных болях, в результате чего без лишних вопросов получил месячный отпуск. Он провел его, занимаясь садом, рисуя и общаясь с Джойс. К концу месяца Барнеби понимал, что не хочет заниматься ничем другим, кроме своей работы, и что пугающий панцирь сломан окончательно и бесповоротно. Поэтому он вернулся и продолжил выполнять свои обязанности: вначале неуверенно (хотя неизменно компетентно), осознавая, что отсутствие мгновенных и резких мнений по любому злободневному вопросу делает его в глазах тех коллег, что в избытке ими обладали, скучной личностью. Стал он в то время и менее жестким, в отличие от прошлой строгости, и теперь мог при необходимости закрыть глаза на нарушение распорядка. Некоторые приняли это за слабость. Но это заблуждение Барнеби со временем рассеял. И вот сейчас он шел по пыльной деревенской улочке, пройдя, в каком-то смысле, полный круг. Он являлся полицейским, который не гордился своей работой, но и не стыдился ее; он завершал свою карьеру и завершал преследование убийцы, испытывая от этого возбуждение и понимая, что это просто жизненный факт. Это часть его самого. Трой дотронулся до его руки.

Они уже прошли половину дорожки, ведущей к коттеджу «Холли». Барнеби остановился и прислушался. Кто-то вопил, сердитые слова практически невозможно было разобрать.

Они медленно двинулись дальше, скрываясь за высокой изгородью, добравшись до того места, где дорожка выводила к парковке.

Оставаясь под прикрытием деревьев, они подобрались ближе к дому. Окно на первом этаже было широко распахнуто. Теперь они ясно разбирали слова.

— Но ты должен прийти, Майкл… ты должен…

— Я ничего не должен! Не надо рассчитывать, что я явлюсь с гвоздичкой в зубах и парой свечек, чтобы смотреть, как ты продаешься самому богатому покупателю.

— Все совсем не так. Ты несправедлив. Он небезразличен мне, я хочу о нем заботиться… На самом деле. Что я могу с этим сделать? Он ведь столько лет помогал нам.

— Никогда еще не слышал такой сентиментальной ерунды! Мне от этого блевать хочется. Ты же просто втираешь ему очки.

— Это неправда! Он все понимает… Я не притворяюсь. Я стану ему хорошей женой…

— Боже! Связаться с чертовым инвалидом в твоем-то возрасте!..

— Тебе этого не понять! Ты думаешь только о своей работе! А на все прочее тебе плевать! Пока ты рисуешь, весь остальной мир может провалиться в тартарары! Но я-то не такая! У меня нет никаких особых талантов. Я ничему не училась. У меня нет денег — у меня даже дома не было бы, если бы не Генри. Ради бога, Майкл, что плохого в том, что я хочу уверенности…

— У нас есть уверенность. Он никогда нам не откажет. Он так тебя обожает, что продолжал бы снабжать нас деньгами, даже если бы ты не согласилась за него выйти.

— Но я не хочу оставаться в этом мрачном и сыром месте. Я ненавижу его.

— Ну конечно, ты продалась недешево. Тай-хауз и пять тысяч акров. Хотя мне непонятно, почему бы тебе было не выйти на улицу и не стать профессионалкой. — Послышался звук удара. Майкл Лэйси вскрикнул:

— Чертова сука! — Кэтрин крикнула что-то в ответ. Барнеби потянул сержанта за заросли лиственниц. Через несколько секунд мимо них промчалась Кэтрин Лэйси с искаженным лицом, издавая короткие всхлипывающие звуки, и исчезла в стороне Черч-лейн. Дверь коттеджа хлопнула, и на крыльце появился Майкл с выражением некоторого недоумения на лице. Потом он повернулся и зашагал к лесу за домом, яростно пнув попавшуюся на дороге ветку.

Когда он скрылся, Барнеби подошел к дому, открыл дверь и зашел в дом. Трой, скрывая удивление, последовал за ним. «Если бы я предложил такое, — подумал он, — мне бы прочитали нотацию».

Они стояли в прихожей, промозглая сырость пробирала до костей. Казалось совершенно естественным, что эти стены являлись свидетелями горьких слов, слез и горя. Барнеби казалось, что, если сюда ненароком проникло бы счастье, у него не было бы никаких шансов, и оно, подобно жимолости у крыльца, постепенно задохнулось бы под натиском сил отчаяния. Он направился в кухню. Ничего приятного не оказалось и здесь. Мебель и бытовая техника были дешевыми и изрядно потрепанными. По холодному и неровному полу было разбросано несколько ковриков. На столе стояла наполовину опорожненная банка спагетти рядом с обгрызанной горбушкой хлеба, чайником, чашкой и полупустой бутылкой скисшего молока. Повсюду кружили мухи.

В соседней с кухней комнате, окно которой выходило на фасад, валялся набитый соломой матрас, стоял столик, четыре стула, полки с книгами, небольшой двухместный диванчик и телефон. Другая комната на первом этаже оказалась заперта.

— Здесь он рисовал, когда мы приходили в прошлый раз?

— Да. — Барнеби еще раз подергал дверь, потом оставил ее в покое и отошел. — Ладно, тут мы без ордера ничего не сделаем. Мы и так порядком нарушили инструкции.

«Еще как», — подумал Трой, следуя за начальником по деревянной лестнице наверх. Он вообще не понимал, зачем они пошли в дом. Разве единственное, что им может быть нужно в коттедже, — это не выяснить алиби Майкла на этот день?

— Чем больше нам известно о подозреваемом, сержант, тем больше карт у нас на руках. К этому относится и среда его обитания.

Трой испуганно заморгал в ответ на это неожиданное проявление телепатии. Действительно пугающее новшество. Если он больше не может скрывать свои мысли, он рискует остаться сержантом до конца жизни.

На втором этаже было три спальни. В самой маленькой стояла узкая кровать, гардероб и комод. Кровать была ровно и аккуратно застелена и походила на больничную койку. На подушке лежала сложенная ночная рубашка. В шкафу почти не оказалось вещей, а ящики комода покрывала тонкая пленка пыли. От лесных цветов, стоящих в банке, распространялся слабый аромат. Барнеби вновь вспомнил жимолость, выросшую среди крапивы.

Следующая комната была больше, там не обнаружилось ничего, кроме маленькой старинной кровати, двух кресел-качалок и садового столика.

— Наверное, здесь жила няня, — предположил Трой.

Третья комната, самая просторная из всех, явно принадлежала Майклу Лэйси. Постель была разобрана, простыни помяты, одна из подушек валялась на полу. На прикроватном столике стояла чашка с полузасохшими остатками кофе, лежало «Жизнеописание» Вазари[42] и пачка сигарет «Житан». Едкий запах табака висел в воздухе, смешиваясь с застарелым запахом пота. Единственный стул украшала рубашка и грязные трусы. Сержант Трой, который, как хвастливо объявляла в прачечной его жена, «каждый день одевался в чистое», скривил нос и фыркнул.

— Как-то неразумно, — заметил он, когда они снова спустились в прихожую, — оставлять дверь открытой.

— Ну не знаю. — Барнеби выглянул наружу, проверяя обстановку, потом открыл дверь шире и вышел на крыльцо. — Единственная комната, где может быть что-то интересное, заперта.

— Хотите сказать, великие произведения искусства? — хихикнул Трой, когда они шли обратно к изгороди.

— Ну хотя бы холсты — они сами по себе недешевы. Точно так же, как и краски. Или же, конечно, он может заниматься китингом.

— Простите, сэр, я не расслышал?

— Том Китинг был мастером подделок.

— Ну, чем бы этот ни занимался, он явно не мастер. Я видел семьи, которые на пособие живут получше. У него даже телевизора нет.

— А уж ниже, конечно, пасть некуда.

Трой с подозрением взглянул на инспектора, но выражение лица того оставалось совершенно невозмутимым. Когда они подошли к перекрестку Черч-лейн и Улицы, то заметили подъезжающие новые полицейские машины. Толпа, увеличившаяся за счет тех, у кого к этому моменту закончился рабочий день, с неохотой расходилась. «Интересно, — подумал Барнеби, — скоро ли о случившемся прознает национальная пресса?» Как только они с Троем показались на улице, в толпе послышался шепоток, перешедший в более громкий гул, когда люди заметили, что они повернули к вилле Лесситеров. То, что в ближайшем будущем должны были быть опрошены все жители деревни, никого не волновало, даже если об этом кто-то и знал. Но полицейские направились к Лесситерам! Значит, Лесситеры каким-то образом, пусть пока и неясно, были связаны с преступлением.

Снова встав под «Мадам ле Культ» и снова заглянув в окно, Барнеби снова увидел Барбару Лесситер. На этот раз она была отнюдь не напуганной и дрожащей, а выглядела, скорее, готовой к битве. Он не видел ее лица, но плечи были воинственно вздернуты, а пальцы сжаты в кулаки. Он услышал крик Лесситера:

— Прошлой ночью в постели ты пела по-другому!

— Это было ночью! — выкрикнув это, она мотнула головой, и Барнеби на миг заметил ее злой профиль. Трой вздернул пшеничные брови и пробормотал:

— Как некрасиво, — потом позвонил в звонок.

Вошли в гостиную они как будто на поле боя. Отзвук двух последних фраз еще висел в душном воздухе. Барнеби выждал секунду, прежде чем уточнить, известно ли им о смерти миссис Рейнберд.

— Кошмарное дело, кошмарное! — воскликнул Лесситер. — Кажется, ей раскроили голову топором? Удивительно, откуда в нем столько сил… Я имею в виду, в Дэннисе. Ну, хотя бы, — добавил он, насмешливо скривив губы, — на этот раз никто не обвинит меня в том, что я неверно выписал свидетельство о смерти.

Оба супруга смотрели на полицейских с интересом и явно радуясь передышке. Однако доктору недолго удалось сохранять свой невозмутимый вид. Барнеби поинтересовался, где он был между тремя и пятью часами сегодня.

— Я? — задохнулся от возмущения Лесситер, багровея. — Черт побери, какое отношение это имеет ко мне?

— В случае убийства опрашивают всех, дорогой. — Барнеби был благодарен судьбе за то, что никто никогда не называл его «дорогим» подобным тоном. — Что ты так нервничаешь?

— Ничего. — Он подошел к письменному столу. — Ну хорошо, инспектор. Я… посещал пациента. Я с удовольствием напишу для вас его имя и адрес. — Он нацарапал что-то в блокноте, вырвал листок и только направился с ним к Барнеби, как его супруга бросилась наперерез и выхватила бумажку у него из рук. — Барбара!

Она прочла написанное, потом передала листок инспектору. Внешне она казалась спокойной, но ее глаза сверкали не меньше, чем бриллианты в ее серьгах.

— А вы, миссис Лесситер?

— Я была в моем спортивном клубе в Слофе… «Абраксас», если пожелаете, можете проверить. Я поехала туда на зеленый ланч, сауну и массаж и пробыла там примерно до половины четвертого, потом проехалась по магазинам. Вернулась в половине шестого.

— Благодарю вас. А мисс Лесситер дома? Я хотел бы поговорить и с ней.

— Нет. Когда я приехала, она как раз уходила. Проскочила мимо меня по коридору и выглядела очень странно.

— Как именно?

— Ну… если бы это была не Джуди, а кто-то другой, я бы сказала, что перед этим она была с любовником.

— Такой мерзости я даже от тебя не ожидал! — выпалил Лесситер, тут же пожалев об этом, когда заметил тень удовлетворения во взгляде Троя.

— Она восторженно мне улыбнулась, по-моему, в первый раз с тех пор, как я здесь появилась, и сказала, что едет в Хай-Вайкомб купить себе новое платье, пока магазины не закрылись. И это тоже очень странно. Никогда не замечала у нее никакого интереса к одежде. Что вполне понятно, учитывая, что она сложена, как двойной пудинг.

«Что бы ни было на этом клочке бумаги, — подумал Трой, — это придало ей смелости». Сегодня Барбара не выглядела девушкой из журнала. Под бронзовой пудрой явственно проступали морщины, а волосы выглядели как парик. Даже изгибы ее тела смотрелись как-то по-другому и не вызывали влечения.

— Кто-нибудь зайдет к вам позже, чтобы побеседовать с вашей дочерью, сэр, — буркнул Барнеби и пожелал им доброго вечера. Едва за ними успела закрыться дверь, как Тревор Лесситер повернулся к жене.

— Полагаю, ты не думаешь…

— Ты грязный урод!

— Не надо со мной так разговаривать. Мне не пришлось бы ездить в места вроде «Казановы», если бы ты была нормальной женой.

— Я была бы превосходной женой, если бы ты имел хотя бы малейшее понятие о том, что для этого нужно. Ты жалкий ублюдок!

— По крайней мере, там ко мне добры. Кристал всегда…

— Добры к тебе? Слышали бы они это, наверное, умерли бы со смеху!

— Откуда это ты так много знаешь? Я вообще удивлен, что ты слышала это название.

— Если тебе это так интересно, об этом говорят в «Абраксасе». Некоторые старые пердуны, которые надеются там омолодиться.

— И что, у них ничего не выходит, правда, Барбара?

— Что?

— Омолодиться. Не выходит, да? И у тебя тоже! Ты сейчас выглядишь ровно на свой возраст. Это ведь была первая твоя ложь по отношению ко мне. Насчет возраста, помнишь? Господи, сегодняшний день наконец-то открыл мне глаза на все. Мне кажется, что я вообще впервые тебя увидел.

Барбара подошла к окну, аккуратно достала сигарету из серебряного портсигара и прикурила. Потом повернулась к нему лицом, выдохнув длинную струйку дыма.

— Что ж, я могу сказать то же самое, муженек, — проговорила она, обнажая зубы в безжалостной улыбке. — То же самое.

Глава 5

Дэвид Уайтли открыл дверь, Он был одет в рабочие джинсы и рубашку с пятнами пота, а в руках держал бутылку виски. Он пригласил полицейских в гостиную и выключил орущий проигрыватель («Мост над бурными водами»[43]). Пригласив их сесть, он предложил Барнеби выпить. Тот отказался, тогда Дэвид выпил сам, потом налил себе еще. Рука у него была твердой как скала, голос ясным и уверенным, и, несмотря на то что за время их визита он успел выпить целых три стакана, ни рука, ни голос даже не начали дрожать.

— Мистер Уайтли, вам известно, что произошло?

— Да. Я остановился и спросил одного из зевак около «Негритенка». Удивительно, что люди наслаждаются чужими трагедиями.

Барнеби расспросил его, чем он занимался в послеобеденное время. Уайтли слегка покачивался в деревянном кресле-качалке и разглядывал полицейских. В этом традиционном пенсионерском положении он выглядел несколько нелепо. В его мужественности было нечто очень внушительное; блондинистая внешность и явная сексуальность производили впечатление на любого. Ему, кажется, вполне подходила сельскохозяйственная деятельность, как какому-нибудь богу жатвы.

— Я перебирал мотор у самосвала часов до трех… может, до полчетвертого… потом повез комбайн в Гесслер-тай. Через пару дней начинается уборка… правда, наверное, в субботу не начнем, потому что будет свадьба, но в воскресенье, думаю, да.

— В воскресенье?

— Ну да. Когда убирают урожай, работать приходится без выходных.

— Вы вообще были знакомы с миссис Рейнберд?

— Только зрительно. Я не слишком со многими общаюсь в деревне. Я… развлекаюсь преимущественно в «Бычке» на гесслерской дороге. Или в Каустоне.

— Поближе к дому ничего нет? — негромко поинтересовался Барнеби.

— Нет. О, знаю, что вы тогда подумали, инспектор. В кухне в Тай-хаузе. Но поверьте мне, ничем таким там и не пахнет. По крайней мере, в данный момент. Хотя, конечно, я не думаю, что наша Кэйт на самом деле такая ледышка, как делает вид. Когда их женитьба состоится и устоится, так сказать, я пожалуй попытаюсь еще раз.

«Да, ему-то нет нужды ездить в «Казанову», — подумал Трой, в кои-то веки признавая другого мужчину почти столь же привлекательным для женщин, каким считал самого себя. Барнеби, озираясь по сторонам, заметил на каминной доске фотографию мальчика в рамке под стеклом, покрытым паутиной трещин.

— Когда в тот раз мы встретились в кухне, мне показалось, что вы были чем-то удручены, — сказал он.

— Я? Да вы шутите. Я никогда не бываю удручен. — Он с вызовом посмотрел на Барнеби. — Доктор «Джемесон» лечит все болезни. — Он приветственно поднял стакан и выпил. «Он из тех, — подумал инспектор, — кто может использовать потерю сына как выигрышную карту, давящую на сочувствие в общении с женщинами, но никогда не станет демонстрировать теплых чувств к ребенку перед представителями своего пола».

Барнеби продолжил допрос:

— А после того, как вы закончили с комбайном?

— Я поехал обратно в Тай-хауз на «лендровере», забрал этого несчастного терьера и отвез его к ветеринару. Кэтрин не терпит их в доме. На мой взгляд, это нужно было сделать раньше, но она все продолжала попытки накормить его. А потом…

— Секундочку, мистер Уайтли. Мисс Лэйси и мистер Трейс находились дома, когда вы забирали пса?

— Да.

— И когда, по-вашему, это было?

— Где-то между половиной пятого и пятью. Кэтрин я видел лишь мельком. Увидев меня, она сразу убежала наверх, видимо, не желала присутствовать при том, как я его заберу. Я отвез собаку, вернулся сюда, только успел налить стаканчик, и тут появились вы.

— Вот у него-то бы хватило сил и решимости для этого, — заметил Трой спустя короткое время, когда они переходили дорогу, направляясь к Тай-хаузу. — А в такой усадьбе, как у Трейса, ничего удивительного не будет в том, что половину его рабочего дня он не попадется никому на глаза. Я подумал об этом еще тогда, когда мы допрашивали Уайтли по поводу первого убийства, сэр… Знаете, парочка в лесу… — Ободренный молчанием Барнеби, он продолжал: — Я имею в виду, что мешало бы ему смыться на полчаса, чтобы покувыркаться на травке, когда он отовсюду одинаково далеко? А сегодня… Он вполне мог на какой-то момент оставить свой комбайн. Или завернуть на поле, вместо того чтобы ехать сразу в Гесслер-тай, вернуться и прикончить миссис Рейнберд. Жаль только, что с мотивами ничего не ясно.

Барнеби, который прекрасно представлял себе мотивы убийцы, снова прибыл к дому с абрикосовыми стенами. Дверь открыла Кэтрин Лэйси. Она была очень бледна, и даже если бы Барнеби не стал свидетелем сцены у коттеджа «Холли», он догадался бы, что она недавно плакала. Но печаль не портила ее исключительной красоты. Фиалковые глаза, полные слез, казались больше, чем обычно. На ней было безупречно белое льняное платье и простые сандалии. Она взглянула на них без тени улыбки и сказала:

— Мы на кухне.

Когда старший инспектор вошел в кухню, Генри развернул свое кресло и подъехал к нему.

— Барнеби, расскажите, что же на самом деле произошло? Не может быть, чтобы Рейнберд напал на собственную мать?

— Сэр, миссис Рейнберд действительно убили. Очень жестоким и нелицеприятным образом.

Генри повернулся, пораженный, к своей невесте.

— Видишь, милый, — проговорила она нежно, но твердо. — Мы не можем… сейчас… мы должны подождать.

— Кэтрин считает, что свадьбу надо отложить. Но это нелепо. Мы разослали уже сотню приглашений. Организовали доставку блюд. Завтра установят шатер. Дом полон подарков…

— Но я говорю всего лишь о неделе-двух. Пока все эти ужасные дела не разрешатся. Может, к тому времени и Майкл одумается.

— С каких пор твой брат… — начал Генри и оборвал сам себя. Это был не тот человек, понял Барнеби, который станет признавать перед чужими людьми наличие семейных неурядиц, а уж тем более обсуждать их. Сегодня он казался старше. Под глазами залегли темные круги, он выглядел каким-то рассеянным. — Кэтрин, я не желаю об этом даже слышать. Это не обсуждается. В конце концов все это не имеет к нам ни малейшего отношения.

— Мистер Трейс, могу я узнать, где вы оба находились сегодня после обеда?

— Мы? Занимались подготовкой к субботнему торжеству. Я сегодня не был в конторе. Утром мы с Кэтрин раскладывали в большой столовой подарки, потом пообедали, наконец определились, где будет шатер, а потом Кэтрин пошла за грибами…

— За грибами? — Барнеби вспомнил небольшую кучку на ступенях «Транкиллады».

— Да. Неподалеку от коттеджа «Холли» много грибов, — ответила девушка. — Лисички и разные другие. Очень вкусные. Совсем не похожие на то, что продают в магазине. Я хотела приготовить омлет на ужин.

— Я видел грибы на крыльце у миссис Рейнберд.

— Да, я как раз хотела об этом сказать. Когда мы в последний раз виделись с ней…

— Когда это было?

— Вчера, на собрании приходского совета. Она дала мне рецепт соуса с грибами и анчоусами, и я обещала ей в следующий раз, когда наберу лесных грибов, принести ей. Так что я зашла к ней, постучала, но никто мне не открыл, поэтому я просто оставила их на пороге и пошла домой. Я теперь не могу перестать об этом думать… ведь он мог быть там… может быть, даже… но все было тихо… понимаете, я решила, что она просто вышла куда-то. — Девушка еще раз повторила последние слова, неожиданно сорвавшимся почти на визг голосом: — Я решила, что она просто вышла.

— Кэйт. — Генри протянул к ней руку, и она вцепилась в нее, плача:

— Все не так… Я же говорила… От нас все ускользает…

— Милая, перестань сейчас же. Хорошо? Ты говоришь глупости, успокойся.

Барнеби подошел к столу, на котором стояла корзинка с грибами. Взяв один, он понюхал его. Корзина оказалась большая, наполненная лишь до половины, но грибов все равно было много.

— Наверное, на то, чтобы собрать столько, у вас ушло немало времени?

— Да нет. Примерно полчаса.

— В какое точно время это было?

— Я ушла из дома… во сколько примерно, милый? Кажется, около пятнадцати минут четвертого, а через три четверти часа уже вернулась…

— Вы сказали, что собирали грибы недалеко от коттеджа «Холли». Вы случайно не заходили туда?

— Да, я зашла. Я подумала, вдруг Майкл… — Она замолчала, поймав взгляд Генри. — Но все равно я просто зря потратила время, потому что его не было дома.

— Это произошло до или после того, как вы набрали грибов?

— После.

— То есть где-то между четырьмя и половиной пятого?

— Видимо, так. — Кэтрин ничего не сказала о своем более позднем визите к брату и о произошедшей между ними драматической ссоре, и, поскольку она состоялась в период времени, не интересовавший Барнеби в данный момент, он решил не упоминать об этом тоже. Он не сомневался, что жених Кэтрин был бы недоволен.

— Мистер Трейс, а вы находились здесь, когда мисс Лэйси вернулась?

— Да. Мы были с Сэмом… это паренек, который занимается мелким ремонтом в доме и помогает по саду. Я распаковывал розы для Кэтрин, а он готовил почвенную смесь — смешивал торф и костную муку. Мы выпили чаю. Кэйт позвонила в коттедж, спросить, не хочет ли Филлис к нам присоединиться, но она ответила, что предпочитает продолжить заниматься своими шторами и прочим обустройством.

— Значит, мисс Каделл уже переехала, сэр? — спросил Барнеби.

— Ну, не совсем. Сегодня она еще будет ночевать здесь. Полагаю, в последний раз. — Барнеби с трудом различил эмоции, смешавшиеся в голосе Трейса. Облегчение, удовлетворение и изрядная доля беспокойства.

— Не будете ли вы так любезны объяснить нам, как пройти к коттеджу?

— Объяснить довольно сложно, — ответила Кэтрин. — Давайте я вас провожу.

Когда они вышли из дома, Барнеби сказал:

— Сержант, мисс Каделл я поручаю вам. Вы знаете, что меня интересует. Потом можете попробовать еще раз зайти в коттедж «Холли». Когда закончите, найдете меня в передвижном штабе. — Он смотрел, как они шли через лужайку в сторону тополевой рощицы; плечи девушки были слегка опущены, темными волосами играл вечерний ветерок. Трой шел чуть ближе к ней, чем необходимо для того, чтобы поддерживать разговор, о живом участии в котором свидетельствовал его профиль. Он то и дело оправлял свой черный форменный блузон и приглаживал волосы. Барнеби направился обратно к штабу.

Там все бурлило. Какое-то количество самой простой экспертной аналитической работы уже проделали. Дежурный офицер доложил Барнеби о том, что стало известно. Вся кровь принадлежала миссис Рейнберд. Под ногтями у нее обнаружились волокна, анализ которых еще не провели, что давало основания предполагать, что у убийцы на лице был чулок или что-то подобное.

На мыле в ванной остались размытые потеки крови, а значит, убийца воспользовался душем. Барнеби подошел к узлу связи и проинструктировал инспектора Моффата, что он должен делать и говорить в качестве ответственного за связи с прессой. В это время на дороге появился фургон телестудии, а в оперативный штаб зашел офицер из экспертной группы, одетый в форму.

— О, сэр, вы вернулись. Сообщение от миссис Куин. Она просила сказать вам, что видела Майкла Лэйси, который подбирался по кустам к бунгало и вел себя очень подозрительно.

— Знаете, мы тоже видели мистера Лэйси в кустах, и он вел себя совершенно обыкновенно. Но все равно спасибо. Тело увезли?

— Как раз сейчас выносят, сэр, — ответил офицер, но мог бы этого и не говорить. Восклицания и оживленные переговоры, возникшие среди зевак, можно было услышать и за полмили.

— Вы занялись надворными постройками?

— Пока нет, сэр. Осмотрели только кухню.

— Хорошо.

Барнеби вышел из штаба, отправил охотников за новостями (двух старых и присоединившихся пятерых плюс съемочную группу) к инспектору Моффату и вернулся к своей машине ждать Троя. Взяв с собой стопку папок миссис Рейнберд, сентиментально голубых и розовых, и одну из тетрадей, он устроился на заднем сиденье, заперся изнутри и начал читать.

Вначале он пролистал тетрадь. Каждая из страниц очень походила на ту, что он уже видел. Люди обозначались только инициалами, и иногда помечались красной звездочкой. Кажется, никто не совершал ничего сверхъестественного. Деревенские жители гуляли, беседовали, заходили в гости, пользовались телефонной будкой. Никого не пощадила всевидящая оптика миссис Рейнберд.

Барнеби отложил тетрадь и перешел к папкам. Он тут же понял, что первое предположение, посетившее его при виде чердака, оказалось верным. У миссис Рейнберд был свежий и весьма разумный подход к своей деятельности. Барнеби сомневался, можно ли использовать для описания такого сугубо частного и антиобщественного дела, как шантаж, термин «марксистский», но, вне всякого сомнения, требования этой дамы являлись в определенном смысле разумными. Люди платили, сколько могли. От каждого по способностям.

Какой-то мужчина на протяжении (Барнеби пролистал записи к началу) десяти лет дважды в неделю приносил яйца и овощи. Другой регулярно поставлял дрова. Несколько месяцев назад поставки прекратились, и миссис Рейнберд провела внизу аккуратную черту и подписала: «Скончался». «Бедный старый грешник», — подумал старший инспектор, раздумывая, в чем же мог на самом деле состоять его грех. Вероятно, ничего ужасного. Понятия правильного и неправильного в маленькой деревушке, особенно среди старшего поколения, более современному разуму часто могли показаться совершенно архаичными. Он открыл другую папку. Два фунта в неделю на протяжении трех лет, потом — ничего. Возможно, жертва переехала. Уехать отсюда было единственным способом уклониться от платежей. Он читал дальше. Пятьдесят фунтов в месяц. Один фунт в неделю. Регулярное обслуживание «порше» Дэнни. Глажка белья, новые кустарники для сада. Кто бы мог подумать, что в деревне с населением человек в триста имеется столько грешников?

Но, конечно же, имелась еще и контора Брауна. И Дэннис со своими скользкими манерами, разъезжающий по округе и предлагающий безутешным близким елей утешения. Подавленные горем люди способны открыть многое, а на похоронах любят посплетничать. Можно поиметь богатый улов. Разделяя сферы, они с матерью наверняка покрывали обширную область.

Барнеби взял в руки последнюю розовую папку, не испытывая никаких предчувствий. Он действительно не думал, что именно в этом гнезде окажется пуля. Шестой оборот.

Увидев длинные колонки цифр, он подумал, что теперь понятно, откуда взялась серебристая машина и партнерство в похоронном бюро. Номер 117С выплатил тысячи фунтов. И еще до того, как он увидел дату первого платежа, он знал, что найдет. Не многие преступления заслуживают таких денег. Вернее, всего одно. Инспектор ощутил нечто, что недостаточно было назвать удовлетворением. Он почувствовал себя на вершине мира. Он никак не мог отвязаться от застреленной Беллы Трейс. Несмотря на полное отсутствие доказательств и всеобщую убежденность в том, что это был несчастный случай, Барнеби все равно продолжал всю неделю думать об этом; она маячила на краю сознания упорно, как ребенок, жаждущий поделиться историей. И наконец вот оно — доказательство. В его мысли ворвался тихий стук в стекло машины.

— А, Трой. — Барнеби вышел и захлопнул дверь. — Вы видели мисс Каделл?

— Да. Она весь день находилась в своем новом жилище, так она сказала. Потом я еще раз зашел в коттедж «Холли», как вы просили, но там так никто и не появился. — Он торопился за Барнеби. — Похоже, у него этих коттеджей полно, у Трейса. А некоторые люди всю жизнь копят на…

— Покажите мне дом Филлис Каделл.

— О, шеф, ее сейчас там нет. Она ушла вместе со мной. Пошла ужинать к Трейсам.

— Хорошо. — Барнеби перешел дорогу. — И как она вам показалась?

— Ну, она же, конечно, ничего не знала. Про убийство. Когда я ей сказал, она повела себя несколько странно. Начала хохотать, только звучало это… ну, не знаю… я бы сказал, что она пьяна.

Филлис Каделл стояла у окна в той самой комнате, где они увидели ее в первый раз. Когда они вошли, она повернулась к ним, и, увидев ее лицо, Барнеби понял, что его подозрения верны. Он шагнул к ней.

— Филлис Каделл. Вы арестованы по подозрению в убийстве…

— О нет! — Она отвернулась и убежала в дальний конец комнаты. — Не сейчас… не сейчас! — Тут она закрыла лицо руками и принялась визжать.

Глава 6

Барнеби пересек комнату. Когда он подошел к Филлис, та притихла и уставилась на него. Пристальность взгляда и крайняя, невероятная тоска в глазах на короткий миг вырвали ее из жалкой сентиментальности, превратив в почти трагическую фигуру. Барнеби закончил формулировку задержания. Трой, старательно делая вид, что не происходит ничего для него неожиданного, достал свой блокнот и уселся у двери.

Филлис Каделл смотрела на них обоих, судорожно моргая, потом проговорила:

— Как вы узнали?

— Мы изъяли несколько папок из бунгало миссис Рейнберд. В том числе и вашу. — Она не должна была знать, что в бумагах шантажистки нет никаких деталей преступления и что все действующие лица обозначены лишь цифрами и буквами. По крайней мере Барнеби, у которого не было никаких реальных доказательств, надеялся на это и на то, что ему удастся запугать ее таким образом, заставив сознаться саму.

И она заговорила.

— Понимаю, вы никогда мне не поверите, но когда я впервые оказалась здесь… конечно, тогда я была значительно моложе… — Она униженно глядела в пол. Было понятно, насколько горько ей осознавать свой возраст, свою внешность, свою общую непривлекательность. — И Генри… Я делала по дому все… а он всегда был так благодарен… Потом… постепенно мне стало казаться, что его благодарность перерастает во что-то большее. Понимаете, Белла всегда была так занята. Она считала себя обязанной участвовать в приходском совете, заниматься какой-то благотворительностью. Она являлась президентом Женского института, местной Ассоциации консерваторов. О, конечно, она заботилась о Генри, но как-то мимоходом, ее практически никогда не было дома. А он порой выглядел таким печальным… сидел у окна и ждал, когда появится ее автомобиль. И однажды вечером… Я никогда этого не забуду… — Ее полное лицо скривилось в плаче, голос срывался от переполнявших ее эмоций. — Я как раз делала бутерброды с сыром и хреном, а он взял меня за руку и сказал: «Ох, Филлис, что бы я без тебя делал?» Не «мы», — она с вызовом взглянула на Барнеби, — «я». «Что бы я без тебя делал?» Шло время, и я понимала, что он все больше и больше привязывается ко мне. Понимаете, я так его любила, что ничего удивительного, что он тоже стал хотя бы чуть-чуть испытывать нечто подобное. А потом я вдруг подумала… — Голос ее упал до шепота. — Как бы мы могли быть счастливы, если бы не было Беллы.

Она села и молчала так долго, что Барнеби уже было решил, что это все. Но, как только он сам собрался заговорить, она продолжила:

— Понимаете, все думали, что с ее стороны было так любезно предоставить мне жилье. Но она ни за что не нашла бы себе домработницу, которая бы делала все, что делала я. А она обожала выставлять свое счастье напоказ. Она скоро заметила, что я забочусь о Генри. Ее было не провести.

Барнеби подошел к креслу и сел, не сводя с нее глаз.

— Обращаться с оружием я научилась еще в юности. Это многие умеют в сельской местности. Но мне никогда не нравилось убивать живых существ. — Губы ее скривились в горькой усмешке. — Я сказала Белле, что мне надоело сидеть дома и я бы не прочь пойти на охоту с ними. Генри несколько удивился, но и очень обрадовался. Я взяла с собой фляжку с водкой. Я тогда почти не пила. Никакого определенного плана у меня не было, но я не сомневалась, что какая-нибудь возможность обязательно подвернется. Вы же сами знаете, люди никогда не держатся в ряд или одной кучкой, они расходятся. Этого я и ждала. Но время шло, и моя затея стала казаться все более и более невероятной. Между нами обязательно оказывался кто-нибудь, или она сама находилась слишком далеко или, наоборот, слишком близко. Я начала приходить в отчаяние. Не знала, что мне делать. То и дело я отпивала из фляжки. Я понимала, что больше никогда не наберусь смелости снова пойти с ними… эти убитые птицы… кровь… меня тошнило от всего этого. А потом меня осенила блестящая идея. Я подумала, что, если окажусь напротив них, впереди, спрячусь за деревьями, и… и сделаю это оттуда, никто в жизни не догадается. Так что я сказала, что не очень хорошо себя чувствую или что мне скучно, а может, что-то еще, не помню, и ушла. Я обошла их полукругом, так, что оказалась к ним лицом. Кто-то постоянно палил из ружья. Наверное, меня саму могли бы подстрелить. — Филлис снова спрятала лицо в ладонях и хрипло проговорила: — Как я теперь жалею, что этого не случилось. И вот… я выстрелила в нее. Это было ужасно. Я увидела, как она споткнулась и упала. Меня охватила паника. Я вскочила и бросилась бежать. Ружье я выкинула в какие-то кусты. Через несколько минут я остановилась и допила водку из фляжки, и тогда, конечно, до меня дошло…

— Да? — Голос Барнеби прозвучал очень тихо. В комнате тоже было тихо. Трой, водя карандашом по бумаге, чувствовал, что они вообще не замечают его присутствия.

— …почему все поймут, что это не была случайность. Все остальные, кроме мальчишки с фермы, стояли позади нее. А он находился слишком далеко. Я села прямо там и думала, думала, что же мне делать? Можно было бы скрыться, но тогда все точно поняли бы, что это я… так что я заставила себя отправиться назад. Естественно, к этому моменту все было кончено. «Скорая» уже успела приехать и уехать, а Тревор Лесситер сказал мне, что Белла погибла в результате несчастного случая: споткнулась и упала прямо на свое ружье. Я просто не могла поверить, что бывает такое везение. Я рыдала от облегчения и не могла успокоиться. Все были так растроганы. Они думали, что смерть сестры для меня величайшее горе.

Когда все они разошлись, я приготовила нам с Генри ужин. Стол я не стала накрывать. Мы просто сидели у камина. Мне пришлось долго уговаривать его поесть. Никогда еще я не чувствовала себя такой счастливой. Наверное, вы сочтете меня безнравственной, но так было на самом деле. Единственная мысль, которая у меня тогда промелькнула: я вышла сухой из воды и получила Генри. А потом, примерно в полвосьмого, зазвонил телефон. — Голос ее стал совсем сухим, почти каркающим. — Прошу прощения… Мне нужно что-нибудь выпить.

— Сержант, — махнул рукой Барнеби.

— Не нужно, я справлюсь. — Она налила что-то в стакан из графина и добавила содовой. — Так вот. Звонила, конечно, Айрис. Она позвала меня к себе. Я рассказала ей, что произошло с Беллой и что я никуда не пойду, потому что не оставлю Генри. Но она просто ответила: «Приходите сейчас же. Иначе я сама к вам приду». Это прозвучало очень странно, но в тот момент я толком и не начала волноваться. Я накормила Генри пудингом и отправилась к ней в бунгало.

Она предложила мне кофе, я отказалась, но она не желала ничего слушать, и Дэннис пошел на кухню. Мы сидели друг против друга в ее отвратительной гостиной. Она все подмигивала мне и говорила, что теперь, больше чем когда-либо, я нужна в Тай-хаузе. «Станете настоящей хозяйкой поместья, милочка моя». Потом пришел Дэннис со столиком на колесиках. На нижней полочке стоял кофе и печенье, а на верхней… ружье. Никто не произнес ни слова. Это был полнейший кошмар. Они просто глядели друг на друга, а потом на меня, и светились от удовольствия. Как будто я совершила нечто исключительное. Но вообще-то, я и сама так считала.

Потом Дэннис сказал, что он видел, как я выстрелила в Беллу, бросила ружье и убежала; и конечно же, они оба очень рады тому, что я теперь могу быть счастлива в Тай-хаузе. Но я наверняка понимаю, что и не столь удачливым надо как-то выживать в этом мире, а они прекрасно знают, что я всегда была великодушна по отношению к своим друзьям. Мой план настолько полно владел мной, что я, естественно, ни о ком больше не думала, и уж менее всего о Дэннисе Рейнберде. Но он в то время с ума сходил по Майклу Лэйси. Просто преследовал его повсюду. Мне стоило бы об этом помнить. Ну вот, — плечи Филлис поникли, — а больше, в общем, и рассказывать-то нечего. С тех самых пор они обобрали меня до нитки. Генри подарил мне украшения Беллы, они пошли на плату Рейнбердам. Еще кое-что имелось и у меня самой, пятьдесят тысяч, которые мне оставила мать… и, сами видите, — лицо омрачилось сожалением, — все это напрасно. Он так и не полюбил меня. Он просто был ко мне добр. А потом появилась Кэтрин.

Она замолчала, и после длительной паузы Барнеби спросил:

— Вы закончили свое признание, мисс Каделл?

— Да.

— А что вы скажете по поводу смерти миссис Рейнберд? — Произнося это, инспектор уже знал, что она ответит. Он вполне мог представить ее тешащейся надеждой, накачивающейся для храбрости водкой и стреляющей в Беллу, что Генри не все равно, и тут же, в шоке и страхе, убегающей прочь и бросающей ружье. Но он никак не мог убедить себя, что эта коренастая женщина с глуповатым лицом могла наносить удар за ударом ножом, шагать по залитому кровью ковру, а потом хладнокровно переодеться, уничтожить следы… Поэтому он ничуть не удивился, услышав ее голос:

— Я не имею к этому никакого отношения.

Однако он все равно должен был задать соответствующие вопросы. В конце концов у нее не имелось алиби на этот день, и смерть миссис Рейнберд была ей очень даже выгодна. Барнеби обратил ее внимание на оба этих факта.

— Не понимаю, какая в этом выгода для меня. Я могла бы сделать это восемнадцать месяцев назад, а теперь они оба уже много недель назад знали, что деньги у меня кончились. Я сказала им: если я начну тонуть, то непременно потащу за собой и их. И они поняли, что это не просто слова и что я так и сделаю.

После того как Филлис заслушала свои показания и подписала их, Трой встал у дверей спальни, оставив ее собирать вещи. Она появилась с маленьким чемоданчиком и сумочкой в руках, одетая в бесформенный плащ. Она вдруг стала выглядеть гораздо старше. Несмотря на отсутствие привлекательности, ее внешность все же производила впечатление благодаря определенной энергичности и здоровому цвету лица. А сейчас Филлис как будто высохла изнутри, даже ее глаза казались более серыми. Когда они спустились вниз, открылась дверь, и Барнеби ощутил, как арестованная придвигается ближе к нему.

— Филлис. — В коридор выехал Генри, Кэтрин следовала прямо за ним. — Что такое случилось? Что с тобой?

— Скоро узнаете. — Она даже не взглянула на него и поспешила выйти, Трой последовал за ней. Барнеби закрыл за ними дверь и повернулся к застывшей в ожидании паре.

— Мне очень жаль, мистер Трейс, но вынужден вам сообщить, что мисс Каделл только что созналась в убийстве вашей жены.

— Но это совершенно невозможно! — оторопев, воскликнула Кэтрин.

Генри, казалось, вообще потерял дар речи. Наконец он произнес:

— Вы уверены? Наверное, это какое-то недоразумение. Не могу в это поверить.

— Боюсь, что это правда. — Барнеби снова открыл входную дверь. — Ее поместят в камеру предварительного заключения. Возможно, вы захотите связаться с ее адвокатом. — Он вышел, закрыл за собой дверь и последовал за остальными к машине.

Глава 7

Барнеби сидел за своим столом в дежурке. Отложив в сторону последние из папок «Транкиллады», он сосредоточился на кофе. За несколько минут до этого ему сообщили из больницы, что состояние мистера Рейнберда не изменилось, но в целом он спокоен и устроился, если можно так сказать, с комфортом. Насчет «спокойствия» у Барнеби имелись серьезные сомнения. Крайне серьезные. Пока не будет пойман убийца его матери, Дэннис Рейнберд, стоит ему прийти в себя, не будет знать покоя нигде. Поскольку Барнеби не сомневался в этом, он знал все то же самое, что и покойная. И что теперь, если, конечно, помутнение рассудка не окажется необратимым, помешает ему заговорить? Именно поэтому у дверей больничной палаты, так же, как и у постели Дэнниса, постоянно дежурили полицейские.

Перед Барнеби на столе лежала вырезка со статьей о смерти Беллы Трейс. Теперь, зная правду, он перечитал ее снова, вспомнив об ощущении какой-то неправильности, скрывающейся в ней. Он думал, что теперь, что бы это ни было, он разглядит его за милю, но не тут-то было. Но… теперь это уже неважно.

Вокруг инспектора кипела бурная деятельность. Бурная, но при этом упорядоченная. Телефон звонил почти не переставая. Флит-стрит[44] уже была в курсе новостей, ВВС тоже. Невзирая на то что никто не обращался к ним с подобными просьбами, наиболее нетерпеливые граждане оказались не в силах оставаться в стороне от столь драматических событий, звонили и предлагали полиции информацию и идеи.

Куча бумаг на столе росла. Каждая мелочь фиксировалась на бланках, и те, что Барнеби еще не успел занести в свою картотеку, порхали кругом, точно почтовые голуби, вернувшиеся в родную голубятню. Данные осмотра места преступления и прочую сопутствующую информацию задокументировали еще в оперативном штабе. На стене позади Барнеби висела огромная увеличенная карта деревни. На одном из мониторов демонстрировались местные новости, репортер брал интервью у миссис Суини и мистера Фентона, старшего партнера «Похоронной империи Брауна» («Утешение в час нужды»), вероятно, чтобы создать контраст. Полиция продолжала опрашивать жителей деревни о том, где они находились с трех до пяти пополудни. Словом, осуществлялись все стандартные процедуры. Барнеби понимал, что все это должно быть сделано, однако его разум никак не мог охватить всех частностей официального расследования.

Подозреваемых осталось всего пятеро (Генри Трейса он все-таки решил не считать, а у Лесситера имелось алиби), и все они кружились в медленном мучительном танце перед его мысленным взором. Танец продолжался, где бы ни находился Барнеби, с кем бы он ни общался, что бы ни делал. Он допил кофе. Квакушка оказалась тут как тут.

Было уже почти девять. Инспектор сделал заказ для доставки китайской кухни: суп из лобии с имбирем; креветки в кисло-сладком соусе; роллы, яблочные тоффи, — и только успел отправить его, как зазвонил телефон.

— Вас спрашивает миссис Куин, сэр. Она звонит из автомата. Я записал номер.

— Хорошо, соедините… Миссис Куин?

— Алло? Что это такое… Этот парень из фургона разве не сказал, что я звонила? Я просила его передать вам про Лэйси!

— Он все мне передал.

— Тогда почему он до сих пор разгуливает по деревне? Пока вы будете отрывать задницы от стульев, нас тут всех перекромсают. Я видела, как он направлялся к этому дому с совершенно бесстыжим видом!

— Мы тоже… — Барнеби осекся. На его столе продолжали трезвонить телефоны, стучала пишущая машинка, за окном взвыл двигатель автомобиля. Но он вдруг перестал все это слышать. Все его внимание сошлось в одной точке. Существовал только он, телефон и миссис Куин. Чувствуя, как слова раздирают внезапно пересохшее горло, он спросил: — Вы сказали, он направлялся к дому?

— Я же уже говорила. То же самое. Просила вам передать. Он прошел через калитку в изгороди, по садовой дорожке к черному ходу. В своих старых джинсах и этой кепчонке. Я бы его где угодно узнала.

— Во сколько это было?

— Ну… только закончились «Юные доктора», а «Щекоталки» еще не начались. Я как раз пошла стелить постели, поэтому-то его и увидела. Через окно спальни. Лиза Дон в это время наливала себе чай.

— Понятно, — проговорил Барнеби, поражаясь, что может контролировать собственный голос, — так во сколько это было?

— Гм… без пяти четыре.

Еще некоторое время он сидел, сжимая в руке трубку. Миссис Куин продолжала что-то говорить, но слова уносило прочь волной охватившего его возбуждения. Ему казалось, что его мозги протащили по всей округе привязанными к хвосту дикой кобылицы. Без пяти четыре. Боже милосердный. Без пяти четыре. Слова наконец пробились.

— Это вы послали того носатого типа из соцзащиты? Он расстроил Лизу Дон.

В трубке наконец-то милосердно запищало. Барнеби пошел к инспектору Моффату за ордером на обыск. Проходя через приемную, он проорал: «Трой!» — так, что его наверняка было слышно на сельскохозяйственном рынке и в кафе «Тапочек». Сержант отскочил от Брайли, флиртуя с которой, коротал время, и отозвался: «Сэр!» — автоматически сохраняя ту же громкость.

— Машину. Быстро.

Оставив за собой еще одного «сэра», Трой выбежал из комнаты. «Вот оно, наконец-то, — думал он, перебегая стоянку и запрыгивая в «фиесту». — Газ до отказа. Сирены воют. Дана наводка. Преступник пытается скрыться. Трой с Барнеби настигают. Наручники наготове. Но шеф мешкает. Да, в свое время он был стремителен, но сейчас… Поэтому арест производит Трой. Он тоже не лыком шит. Крепкий орешек. В конце концов Барнеби это признает. «Без вас, сержант, я не смог бы…».

— Бога ради, что вы тут расселись? Поехали!

— Да, сэр.

— Обратно в деревню. А эту штуку можете отключить. — Однако инспектор не сказал ехать помедленнее, и, оказавшись за пределами города, Трой разогнался до восьмидесяти.

— Сэр, а что случилось? — Барнеби объяснил. Трой присвистнул и сказал: — Ого! Ну так мы его поймаем.

— Смотрите на дорогу.

— Но… это вполне убедительно, вы согласны?

— Ему обязательно придется объясниться.

— Надеюсь, он не смылся. Его ведь не было в коттедже, когда я туда заходил.

Когда они въехали в деревню, то увидели, что вокруг оперативного штаба продолжает околачиваться лишь небольшая горстка людей. Фургон телекомпании отправился на поиски новых драм. Уже темнело. Трой протиснулся через проход в изгороди, и они увидели свет в коттедже.

— Он дома.

— Сержант, зачем вы шепчете? — Барнеби выбрался из машины. — Он наверняка догадался о нашем приезде хотя бы по свету фар.

Солнце садилось. Дом в сумерках приобрел как будто более мягкие очертания. Темная масса обступающих его деревьев была оторочена золотом. Красный солнечный круг отражался в окне второго этажа. Трой прищурился, так, чтобы он очутился точно посередине стекла. Ему казалось, что солнце похоже на сгусток крови. Барнеби постучал в дверь.

— О небо, опять вы! — тоном мученика констатировал с порога Майкл Лэйси. Он жевал огромный бутерброд с сыром. — Вы когда-нибудь вообще отдыхаете? Теперь я понимаю, почему платить налоги можно с удовольствием. Если бы, конечно, я зарабатывал достаточно, чтобы их платить.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Он тихонько застонал, но это прозвучало наигранно. Фрагмент роли. Лэйси открыл дверь.

— Ну, если вы должны это сделать, входите. Но мне уже задавали несколько вопросов. Один из ваших подчиненных меньше получаса назад.

— Тогда, вероятно, вам известно, что миссис Рейнберд была подвергнута насильственной смерти…

— Подвергнута смерти? Какой прекрасный архаизм!

— …особо жестоким образом.

— Надеюсь, вы не ждете от меня неискренних соболезнований. Это была весьма противная тетка. Почти такая же противная, как и ее златовласый сынишка.

— Правда? Я не знал, что вы были хорошо с ней знакомы.

— Этого вовсе не требовалось.

«Высокомерный ублюдок», — подумал Трой, в душе лелея надежду на разоблачение. Барнеби спросил у Майкла Лэйси, где он находился между тремя и пятью часами.

— Работал.

— А поподробнее нельзя?

— Да в общем нет. Но все равно спасибо, что проявили интерес.

— Следовательно, если бы кто-то заявил, что видел вас на дорожке в саду миссис Рейнберд в четыре часа.

— Я бы посоветовал ему провериться у окулиста.

Барнеби достал один из двух ордеров.

— Мистер Лэйси, у меня имеется ордер на обыск вашего жилья. — При этих словах выражение лица художника изменилось. Все следы улыбки моментально исчезли, отметил Трой, позволив появиться намеку на оную на своих губах. — Надеюсь, — продолжал Барнеби, — вы окажете нам в этом содействие.

— Вы не имеете права!

— Боюсь, этот клочок бумаги свидетельствует о том, что имеем. Сержант… — Барнеби кивнул в сторону лестницы, и Трой испарился. — Мистер Лэйси, давайте пройдем с вами на кухню.

Он тщательно обшарил кухню, Лэйси все это время угрюмо подпирал раковину. Затем наступила очередь комнаты с диванчиком и книжными полками. Барнеби доставал стопки книг в мягких обложках, поднял матрас. Лэйси примостился на одном из неудобных стульев и наблюдал за его действиями. Вошел Трой, сообщив инспектору о результатах движением, которое представлялось ему незаметным покачиванием головой. Барнеби закончил свою работу и повернулся к мужчине у стола.

— Если этим диким сигналам полного провала имеет смысл доверять, — вновь обретя уверенность, заявил тот, — значит, ваш бестолковый сержант тоже ничего не накопал. Посему предлагаю вам двигаться дальше по своим занимательным делам и оставить наконец меня в покое.

— Следующая дверь, Трой. — Сержант кивнул и вышел в коридор. Лэйси подскочил.

— Это моя студия. Я не позволю наводить беспорядок на моем рабочем месте. Там нет ничего, кроме картин.

— Заперто, сэр! — крикнул Трой.

— Ну ладно, значит, вышиби ее.

Майкл Лэйси подбежал к Трою и повис у него на руке. Сержант в восторге тут же перехватил запястья мужчины и заломил ему руки за спину.

— Полегче, сержант, полегче, — вмешался Барнеби. — Он никуда не денется, так ведь, сэр?

Трой отпустил Лэйси, который уставился на них обоих. И во взгляде его был не просто гнев. В нем явно читался страх.

— Может быть, вы просто откроете дверь и избавите нас от лишних трудностей? — поинтересовался старший инспектор.

Лэйси проигнорировал его слова. Трой приладился плечом к двери. Она поддалась с четвертого толчка. Он вытащил дверь в коридор и отошел назад, не спуская глаз с Лэйси, который прислонился к перилам и стоял очень спокойно, с лишенным всякого выражения лицом.

Барнеби зашел в студию; на первый взгляд она показалась ему вполне невинной. И на удивление аккуратной по сравнению с остальными комнатами в доме. У стен стояло несколько холстов, кое-какие из них оказались связаны между собой бечевкой. На мольберт с прикрепленным к нему холстом была наброшена тряпка; пол — чисто выметен, пахло скипидаром и лаком. На столе с крестообразными ножками в ряд стояли банки с краской и лежали кисти. В углу прятался выключенный обогреватель.

Трой стоял в коридоре, расставив ноги и готовый ко всему. У него над головой, как угодившая в ловушку пчела, жужжал электросчетчик. Он посмотрел наверх. По стене вились тонкие серые провода.

Было странно видеть счетчик в частном доме. Хотя, конечно, у множества съемщиков жилья они имелись. Подвешен, как обычно, под самым потолком, как будто оттуда можно вытрясти настоящие деньги… Вот ведь противный звук! Он обернулся и посмотрел на счетчик. Жужжал не он. Жужжали мухи. Много мух. Большие омерзительные трупные мухи с переливающимися крылышками. Они роились над чем-то. Чем-то, засунутым за счетчик. Трой поднялся на цыпочки и пригляделся лучше.

— Шеф… — Барнеби поспешил к нему. — Посмотрите-ка сюда!

— Пожалуйста, принесите стул… и что-нибудь, чтобы это достать.

Трой с грязным посудным полотенцем в руках влез на принесенный из комнаты стул и потянул нож к себе. Он был весь покрыт темными пятнами. Мухи лениво отлетели, но не слишком далеко. Трой вытянул руку с ножом, мухи вновь собрались вокруг него. Барнеби смотрел на Майкла Лэйси, который оторвался от перил и приближался к ним с выражением недоумения на лице.

— Мистер Лэйси, вы можете объяснить, что эта вещь делает за вашим счетчиком?

— Нет конечно.

— Это ваш нож?

Лэйси промолчал, и Трой нелюбезно ткнул его локтем в бок.

— Эй, старший инспектор к вам обращается.

— Не знаю… — Он присмотрелся к ножу, скривившись от омерзения. — Да… этим ножом мы резали овощи.

— А где вы спрятали одежду, мистер Лэйси?

— Что?

— Брюки, кепку, перчатки. Чулок.

— Чулок!.. За кого вы меня принимаете? Я что, по-вашему, трансвестит, что ли?

— Вещи, которые были на вас, — неумолимо продолжал Барнеби, — во время убийства миссис Рейнберд.

— Во время… — Лэйси уставился на них, открыв рот. — Да вы с ума сошли! Вам не удастся повесить это на меня. Я много чего слышал о продажных полицейских. Наверное, вы сами все это подстроили. Зашли сюда раньше, пока меня не было, и подсунули нож.

Барнеби повернулся, чтобы пройти обратно в студию, но Лэйси бросился ему наперерез. Оттолкнув инспектора в сторону и ударив Троя в грудь, он выскочил в дверь и помчался по открытому пространству перед коттеджем. Трой, опомнившись, бросился за ним и нагнал около машины. Когда Барнеби подошел к ним, Лэйси был уже в наручниках, Трой стоял рядом, розовея от усилий и гордости.

— Лэйси, в машину.

Пойманный смотрел на инспектора. Его взгляд выражал все, что и ожидал Барнеби — беспокойство и безнадежность, но что-то в нем было помимо этого. Некая составляющая, которая заставляла инспектора сомневаться в правильности происходящего и которой он не мог подобрать точного определения.

Трой впихнул Лэйси на заднее сиденье. Барнеби убрал нож в багажник, потом спросил:

— У вас есть ключ от дома?

— Я никогда его не запираю.

Трой тронулся с места. Когда он притормаживал перед местом, где пересекались Черч-лейн и Улица, из-за угла вывернула Кэтрин Лэйси с двумя собаками на поводке. Свет был как раз достаточным для того, чтобы она могла узнать Барнеби, в качестве приветствия она полуулыбнулась ему. Но тут девушка увидела брата, и ее лицо переменилось.

— Майкл?! — воскликнула она и пошла наперерез автомобилю через проезжую часть. Майкл поднял руки в наручниках и изобразил ими рамку вокруг своего лица, крикнув в ответ:

— Меня подставили!

Машина набрала скорость и уехала прочь.

Глава 8

В участок они приехали, уже когда стемнело. Майкла Лэйси проинформировали о его правах и спросили, не хочет ли он сделать какие-либо звонки. Он отказался и начал оглядываться кругом с достаточно явным интересом. К нему практически полностью вернулось самообладание. К тому моменту, как Барнеби передал его на попечение офицера изолятора, он начал даже бравировать. Барнеби услышал, как Майкл Лэйси шутливо заказывает в камеру хлеб, чай, жаркое, яблочный пирог и мороженое. Старший инспектор поинтересовался, как чувствует себя другая заключенная.

— Спит, как младенец, сэр. И хранит, как рота солдат.

Барнеби вернулся в дежурку, где Трой заполнял бланк отчета об обыске. Было уже слишком темно, чтобы начинать поиски одежды убийцы, но как только рассветет, нужно будет приниматься за дело. На столе у Барнеби накопились новые бумаги, громоздясь рядом с остывшим китайским обедом. Сейчас не было необходимости их все читать. Убийца пойман и сидит под замком. Инспектор встал у окна, глядя на темно-синее небо, густо усыпанное звездами, и удивился, откуда же такое ощущение неудовлетворенности?

— Сэр? — Трой протягивал ему телефонную трубку. — Мисс Лэйси. — Барнеби взял трубку.

— Старший инспектор уголовного розыска Барнеби слушает.

— Что произошло? Что вы сделали с Майклом? — Барнеби объяснил. Выждав убийственную паузу, Кэтрин начала кричать: — Нет… нет… он не мог… это неправда… — удалось разобрать Барнеби, потом послышался голос Генри Грейса. Он взял трубку у Кэтрин.

— Барнеби, объясните мне все толком. Я не могу ничего понять от Кэтрин. Любимая… пожалуйста… все будет в порядке. Постарайся успокоиться… мы ничего не можем сделать, пока не разберемся, что конкретно случилось.

Барнеби снова разъяснил детали. На заднем фоне он слышал плач Кэтрин:

— Я хочу его повидать… Генри, мне нужно с ним увидеться.

— Старший инспектор, мы можем его посетить?

— Мистер Трейс, я посоветовал бы вам позвонить утром. Мы только что устроили его на ночь. — Кладя трубку, он продолжал слышать истерические всхлипывания Кэтрин.

Откинувшись на спинку кресла, инспектор прикрыл глаза. Он чувствовал себя уставшим, но это была нездоровая усталость. Такое состояние его мать называла «истрепанный в лохмотья». Выжатый, загнанный, а в итоге — ничего. Но что он такое надумывает? Конечно же ему есть что предъявить как итог. Внизу, надежно запертый в камере, сидит убийца Айрис Рейнберд. А завтра они найдут одежду. Лэйси не мог успеть унести ее далеко. Может быть, утопил в лесном пруду. Он вспомнил лужицу воды в сарае у Рейнбердов. Барнеби казалось, что вода плещется у него в черепе. А под ремнем что-то неприятно скручивалось. Его желудок никогда не бывал полностью довольным. Когда он насыщал его, он жаловался. И когда оставлял голодным — тоже жаловался. Но все было хорошо. Дежурные фразы, которые он никогда не употреблял, постоянно роились в голове. Дело заведено и закрыто. Пойман по горячим следам. Никаких проблем.

Он выкинул заказанную еду в серый металлический контейнер для мусора и тяжело поднялся с кресла.

— Я его поймал, — сказал он в пространство. — До завтра. — Трой, цветущий на своем суточном дежурстве, вскочил и проводил Барнеби до дверей, даже открыв их для него.

— Вот это денек нынче выдался, — заметил он, светясь от счастья.

— Скажите это кому-нибудь другому.

— Ну признайтесь, — Трой шагал рядом с Барнеби, приноравливаясь к его шагу, через парковку к машине, — разве вам много раз доводилось арестовывать двух убийц за день? По-моему, это исключительная удача, сэр. — Барнеби открыл дверцу своего «Ориона». — Господи, видал я всяких врунов в своей жизни, но этот Лэйси…

— Доброй ночи, сержант.

Трой напоследок взглянул на инспектора, продолжая сиять, через стекло автомобиля.

— Как завели дело, так и закрыли.

Он смотрел, как синий автомобиль уезжает прочь. «Противный ворчливый старикан». Трою казалось, что, если бы он поймал подобную парочку, он бы напоил весь участок, а трусики Брайли оказались бы у него в бардачке еще до конца ночи.

Когда Барнеби въехал в гараж, в Арбери-Кресчент царила ночная тишина. Пригород спал. Кое-где еще мерцали в окнах отсветы телеэкранов, но в основном невинные жители уже были в постелях, восстанавливая силы перед завтрашним рабочим днем.

— Том, это ты? — как обычно, окликнула его Джойс.

Он на секунду остановился в патио[45], глядя на темную массу кустов и деревьев в саду. Листья шелестели на легком ночном ветерке и кое-где отсвечивали серебром, ловя лунный луч. Слава богу, что не видно клумб. Надо попросить Джойс на выходных пообрезать засохшие головки у цветов. Эта неудачная фраза напомнила ему о работе, и вкрадчивый шепот деревьев перестал казаться успокаивающим. Он вошел в дом.

— Я подогрела тебе суп. — Джойс была в домашнем халате и шлепанцах, она уже смыла косметику.

— О-ох!.. — Он обнял ее за талию. — Не стоило беспокоиться.

— Ну и как сегодня шли дела?

— Да так. — Барнеби взял кружку.

— Извини, но это не домашняя стряпня.

Барнеби с благодарностью приложился к кружке и сделал глоток бульона. Восхитительно. Глютамат натрия. Разрешенные консерванты. Производные нефти и факторы роста фибробластов. И все вызывающие нервные расстройства «Е». Блаженство.

— Ты не забыл, что на выходные приезжает Калли?

— Честно говоря, забыл. — Барнеби опорожнил кружку.

— Хочешь еще?

— Не откажусь.

Она налила ему еще супа и, прежде чем он взялся за еду, обняла его.

— Том?

— М-м…

— Ты выглядишь печальным. — Она притянула его седеющую голову к своей теплой груди. — Хочешь, я тебя приласкаю немножко?

— Да, с удовольствием. — Барнеби поцеловал жену. От нее приятно пахло освежающей зубной пастой и детским лосьоном, которым она пользовалась вместо увлажняющего крема. Он ощутил порыв благодарности. И сегодня, и в любой другой день, какими бы мрачными ни были рабочие часы, с приходом ночи он возвращался в лоно семьи. Он погладил Джойс по волосам, добавив: — И не только потому, что мне печально.

Глава 9

Это был замечательный день для свадьбы. К каменным аркам привязали гирлянды хмеля, перевитого плетями жасмина; каждую скамью украшали маленькие букетики в старинном стиле. Ограждение алтаря утопало в туберозах. Невеста в сверкающем атласе и пене кружев была поразительно хороша. Жених подъезжал к ней по проходу между скамьями на своей коляске. Когда он задержался у ступенек, ведущих в алтарную часть, она повернулась к нему, и ее лицо постепенно исказилось от ужаса. На его сильных плечах высился голый ухмыляющийся череп. Священник проговорил:

— О, возлюбленные мои…

Прихожане улыбались. Никто, казалось, не замечал ничего необычного. Зазвонили колокола. Они звонили, звонили… Звонили…

Барнеби пошарил рукой на прикроватной тумбочке. Найдя будильник, повернул его к себе циферблатом, вгляделся в стрелки. Господи, всего половина шестого. Он сдернул трубку с рычага.

— Барнеби. — Услышав ответ, он тут же проснулся. — Господи Иисусе!.. Балларда вызвали?.. Нет… сейчас буду.

Джойс заворочалась.

— Милый… Что случилось?

Он уже одевался.

— Надо ехать… не вставай.

Она с трудом села, поправляя подушки.

— Тебе надо позавтракать.

— Столовая открывается в шесть. Перекушу чего-нибудь там.

— Как ты считаешь, сколько времени она мертва?

Доктор Баллард прикрыл мраморный профиль Филлис Каделл одеялом.

— Ох… два… может быть, три часа. Она скончалась, скорее всего, рано утром.

Барнеби тяжело опустился на унитаз — единственный свободный предмет мебели в камере.

— Вот дьявол, Джордж, только этого нам не хватало — смерть в следственном изоляторе.

— Ну прости. — Баллард улыбался весьма радостно, учитывая время суток. — Воскресить ее для тебя я никак не могу. А вообще, исходя из того, что я слышал, ей там будет лучше. Ты не согласен?

— Не в этом дело. — Барнеби глядел на серый фланелевый куль. Он, конечно, понимал, что имеет в виду Баллард. Чего еще было ждать от жизни этой женщине? Боли и унижения публичного процесса. Долгих лет тюрьмы. Одинокой и никому не нужной старости. И все это время сознавать, что Генри и Кэтрин живут счастливо вместе в Тай-хаузе. И все же…

Дежуривший по изолятору сержант вошел в кабинет Барнеби и прикрыл за собой дверь так осторожно, словно она целиком состояла из стекла. Он только один раз поднял глаза на фигуру за столом, и этого раза оказалось достаточно. На протяжении всей беседы он упрямо глядел в пол.

— Ну что, Бэйтмен, докладывайте.

— Да, сэр. Я ни в чем…

— Если вы сейчас скажете, что ни в чем не виноваты, я заткну вам рот вот этим шкафом.

— Сэр.

— Давайте сначала.

— Ну вот, я принял задержанную, но не успел даже составить протокол о помещении под стражу, как она попросилась в уборную.

— Вы что, отпустили ее туда одну?

Бэйтмен откашлялся.

— Дело в том, сэр, что Брайли и Мак-Кинли в тот момент обыскивали двоих шлюшек, которых мы задержали в неположенном месте. Я послал с задержанной человека проводить ее до двери туалета…

— Превосходно, сержант! Блестяще. Он, наверное, смотрел за ней сквозь деревяшку, да? И что, ему удалось увидеть, что она собирается делать?

— Нет, сэр.

— Она взяла что-нибудь с собой в уборную?

Бэйтмен сглотнул, перестал смотреть в пол и уставился в окно.

— …Сумочку…

— Говорите громче! Я что-то начинаю плохо слышать.

— Сумочку, сэр.

— Поверить не могу. — Барнеби закрыл лицо ладонями. — Продолжайте.

— Вот… Я составил протокол… и повел ее вниз. Мы описали ее вещи, составили расписку. Я разместил ее в камере и принес ей чашку чая. Когда я совершал первый обход, она крепко спала.

— Так когда же она приняла таблетки?

— Наверное, с чаем. Она, видимо, спрятала их в кулаке, пока находилась в уборной. На ней был кардиган с карманом, и она держала в руках носовой платок. Когда я проверял содержимое сумочки… — дежурный заторопился, стараясь оправдаться, — …я увидел пузырек со снотворным, в нем еще оставалось несколько таблеток. Она даже спросила меня, можно ли ей принять одну. Она поступила очень умно…

— То, что она оказалась гораздо умнее вас, это несомненно.

— Естественно, если бы пузырек был пуст, я бы что-то заподозрил…

— Послушайте, одно то, что арестованная принесла их с собой в сумочке, должно было стать поводом для подозрений. Или вы считаете, что люди постоянно носят с собой снотворное, выходя из дома?

— Нет, сэр.

— Отправляясь в «Сейнсбери» или «Бутс»? Или в библиотеку? — Молчание. — Когда вы обнаружили, что она мертва?

— Во время третьего обхода, сэр. Это было почти в пять. Я заметил, что она не дышит. Я сразу же вызвал врача, но оказалось уже поздно.

— Согласен, если она не дышала, несомненно, было уже слишком поздно. Вам это сразу не пришло в голову?

— Да, сэр, — пробормотал сержант. На его лице застыла маска страдания и унижения.

— Бэйтмен, от вас в органах правопорядка примерно столько же пользы, сколько от суспензория[46] в женском монастыре. — Молчание. — Вы понесете за это ответственность. — Пауза. — Первым делом вы лишитесь звания сержанта.

— Если бы я…

— Вы отстраняетесь от службы. Вам сообщат о разбирательстве. И до тех пор я видеть вас не желаю. Идите.

Не успела закрыться дверь за несчастным сержантом, она тут же открылась снова, впуская молоденького констебля.

— Сэр, там заключенный из камеры номер три. Он желает сделать заявление о своем местопребывании вчера днем.

— Ну так я полагаю, вы достаточно прослужили здесь, чтобы справиться с этим без излишнего нервного напряжения.

— Прошу меня простить, но он требует вас.

Заключенный в камере номер три доедал свой завтрак, вытирая тарелку кусочком хлеба.

— Одна звезда за удобства, инспектор, но твердые две за кухню. Я не помню, когда ел такие превосходные яйца всмятку.

— Говорите, что хотели сказать, и поживее. У меня без вас дел хватает.

— Я хотел бы уйти домой.

— Лэйси, хватит шутить со мной! — Барнеби подошел к сидящему на кровати мужчине и склонился к нему так, что их лица оказались всего в каком-то дюйме друг от друга. — Не забывайте, кто вас сюда притащил. — Инспектор говорил тихо и медленно, но волна исходящего от него гнева была почти осязаемой. Лэйси отшатнулся и побледнел. Шрам на лице, не меняющий цвета, выделялся на общем фоне, как лоскут натянутого розового шелка. — И хочу вас предупредить, — продолжал Барнеби, — что если вчера вы мне солгали, то вы по уши в дерьме.

— О, ну я не то чтобы лгал… формально… — Майкл Лэйси говорил торопливо, запинаясь, его голос тревожно дрожал. — Я сказал вам, что днем работал, так оно и было. Я делал наброски к портрету, который собираюсь написать с Джуди Лесситер. Я уже довольно давно это задумал, а вчера в двенадцать она позвонила и напомнила мне об этом. Мы встретились у них в саду.

Барнеби сделал глубокий вдох, борясь с подступающим приступом ярости.

— Разве обычно вы работаете не дома?

— Делать эскизы можно где угодно. А она пригласила меня на ланч. Я никогда не отказываюсь от возможности прилично поесть.

— И когда вы пришли к ней?

— Примерно в половине первого. Мы начали работать почти ровно в два и продолжали где-то до четырех. Потом сделали перерыв на чай с тортом и всем прочим. И еще работали примерно до пяти. Потом я уехал.

— И почему же, — проговорил Барнеби, с трудом контролируя эмоции, — вы не сказали мне всего этого вчера?

— Ну… не знаю, на самом деле. — Майкл Лэйси нервно сглотнул. — Наверное, я слишком перепугался, когда вы нашли нож… я действительно запаниковал и уже не соображал, что делаю, а вы тут же запихнули меня в машину… я и опомниться не успел, как оказался в этой клетке. — Он попытался изобразить усмешку. Старший инспектор никак не отреагировал. — И как-то оказалось так, что чем дольше я тянул, тем труднее мне представлялось все вам рассказать, так что я решил сначала поспать, а уж утром разобраться во всем на свежую голову. — Повисла долгая тяжелая пауза, потом он встал и не вполне уверенно произнес: — Ну что, теперь вы меня отпустите?

— Нет, Лэйси, мы вас не отпустим. — Барнеби отошел от него. — И хочу вам сказать, что вы сами не представляете, как вам повезло. Я знаю людей, которые бы уже успели полдюжины раз засунуть вашу голову между этими прутьями и вытащить обратно, если бы вы достали их так, как достали меня. — Он захлопнул дверь, запер ее и швырнул ключ обратно на стол дежурному.

Поднимаясь наверх и направляясь в диспетчерскую, Барнеби поймал себя на том, что яростно сжимает и разжимает кулаки. Он сменил направление, вернулся к себе в кабинет и встал у окна, пытаясь успокоиться. В голове у него все кипело, кожа горела, лоб сдавило стальным обручем, а желудок брыкался, как дикая лошадь. Он чувствовал себя совершенно разбитым от гнева и разочарования. Но на самом деле он не был разочарован. Потому что в глубине души знал еще с того самого момента, как увидел Лэйси, пораженно взирающего на заляпанный кровью нож, что все это слишком просто. Пойман с поличным. Никаких проблем. Дело заведено и закрыто.

Он сел за стол и закрыл глаза. Сердцебиение постепенно замедлилось. Барнеби дышал медленно и ровно. Проползли пять длинных минут, и он заставил себя просидеть так же еще пять. После этого он почувствовал себя более-менее в порядке, и, что удивительно, одновременно со спокойствием вернулось и чувство голода. Он посмотрел на часы. Если поторопиться, то еще можно успеть порадовать артерии чем-нибудь жареным и поймать Джуди Лесситер, пока она не уехала на работу.

Глава 10

Лесситеры завтракали. Тревор, чувствуя желчь во рту и боль в паху, яростно ткнул в яйцо, стоящее перед ним, и получил в ответ сернисто-желтый плевок, заляпавший ему весь галстук. Джуди рассмеялась. Он начал оттирать галстук салфеткой, глядя на жену, которая перелистывала «Дэйли телеграф» в самой неприятной для него манере — то есть с ленивым безразличием.

Снова она взялась за свои штучки. Прошлой ночью заперлась у себя в спальне, а когда он постучал, совсем тихонько, чтобы не услышала Джуди, приложила губы к щели и прошипела: «Пошел прочь, ничтожный развратник. Что тебе здесь надо?» После этого он два часа ходил из угла в угол в своей спальне, раздираемый желанием и яростью и проклиная присутствие в доме Джуди. В какой-то момент он даже подумал, не притащить ли из гаража лестницу и забраться к жене через окно. Вот тогда бы она узнала! Слезы жалости к самому себе навернулись на глаза. Он вспомнил, как лежал в ее объятиях всего-то двое суток назад. «Шалость или угощение», — шептала она. И то и другое было одинаково захватывающе. Это было почти как в ночь накануне их свадьбы. Теперь-то он понимал, каким был глупцом. Она всегда прибегала к сексу, для того чтобы вести его, куда ей вздумается, как покорного бычка с кольцом в носу. Что ж, в эту игру могут играть двое. Надо только подождать, пока не придет время в очередной раз выделять ей деньги на одежду. Или на новую подписку в этом грабительском оздоровительном клубе. Вот тогда-то ей придется попрыгать.

Джуди Лесситер помешивала кофе и мечтательно взирала в окно. На ней было платье, которое она купила в Хай-Вайкомбе вчера вечером: в серо-кремовую косую клетку, с белым воротником. «Ваше лицо в нем — точно картинка в рамке», — сказала продавщица. Нелепые ноги Джуди облегали новые светло-серые чулки. Кроме того, она раскошелилась на «Рив Гош»[47] и тени для век, которые она достаточно неуклюже наложила перед тем, как спуститься в столовую. Она мысленно перебирала в голове события вчерашнего дня.

В час пополудни день тянулся, как обычно, одиноким пространством, которое нужно было чем-то заполнить до вечернего чая. В пять минут второго, подбодрив себя маленьким стаканчиком шерри, она позвонила Майклу Лэйси, рассудив, что прошла уже целая неделя, даже больше, а он говорил, что хочет нарисовать ее, да и что, в конце концов, она теряет? К ее удивлению и радости, он сразу же согласился прийти. Даже сказал: «Я как раз собирался тебе звонить».

Она достала из морозилки пирог, сунула его в микроволновку, быстренько приняла ванну и поочередно перемерила три платья. Она даже попробовала поэкспериментировать с косметикой Барбары. Майкл появился примерно через полчаса с альбомом для эскизов и сразу сказал ей пойти умыться.

Она накрыла стол для ланча в саду, и следующие два часа он рисовал ее быстрыми и точными штрихами, а она изо всех сил старалась сидеть спокойно и не смотреть все время на него. Он выбросил кучу набросков. Но делал это не сердито, комкая бумагу и отбрасывая ее подальше, а отрешенно, как и рисовал, — избавлялся от лишнего так же, как дерево по осени избавляется от листьев. К четырем часам у его ног накопилось небольшое усыпанное белым поле, но с полдюжины рисунков он сложил в папку. Потом Джуди приготовила чай, и они пили его с имбирным пирогом, сидя на деревянной лавочке, огибающей гигантский можжевельник.

Она подобрала один из забракованных рисунков и спросила:

— Можно, я оставлю это себе?

— Нет.

— Но, Майкл, — она рассмотрела рисунок, — он же такой милый.

— Он кошмарен. И эти тоже. Обещай мне, что сожжешь это все. Или выкинешь в помойку.

Она печально кивнула и налила ему еще чая. Он вновь взялся за альбом и через пять минут протянул ей набросок.

— Вот этот можешь оставить себе.

Она вся была на этом листе. Трагичная складка губ, прекрасные глаза, неловкие пальцы, держащиеся за чайник, крепкая, но покорная линия шеи. Он аккуратно подписал рисунок инициалами: МЛ. — это было очень жестоко. Джуди почувствовала, как горло сжимается от подступающих слез, но, зная, что это совершенно ему не понравится, подавила их.

— Эй, Джуд… — тихонько пропел он, — ничего не бойся…[48] — Он поставил свою чашку на траву и коснулся ее руки. — Надо тебе убираться отсюда. Подальше от этой убогой парочки.

Она глотнула чая.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Ну не знаю. Когда я отправлюсь в свой европейский тур, мне будет нужна преданная помощница, она же модель. Может, я возьму тебя с собой. — А потом он ее поцеловал. Прямо в губы.

Джуди прикрыла глаза. Она вдыхала аромат можжевельника и сладкого имбиря, ощущала кончиками пальцев крошки от пирога, слышала пение черного дрозда. Поцелуй длился миллионную долю секунды. И столетие. Она едва успела подумать, что будет помнить это всю оставшуюся жизнь, как все уже закончилось.

— Я спросила, ты хочешь еще кофе?

Джуди невидящим взглядом посмотрела на мачеху.

— Нет, спасибо.

— Тревор?

Молчание. Барбара налила вторую чашку себе, развернула последний выпуск «Сельской жизни», но тут же с отвращением отложила его. Еще немного — и она начнет сама ходить в шерстяных носках и подштанниках на шнуровке. Все равно никто это не читает. Журналы сразу перекочевывают в приемную доктора. Она решила отказаться от этого журнала, а вместо него подписаться на что-нибудь более интересное. Пускай у местных ископаемых поднимется давление. Она откусила маленький кусочек печенья и, усмехаясь про себя, уставилась на галстук мужа. Это зрелище, да еще Джуди, как будто вышедшая с рекламы «Макдональдса», обещали удачный день. Тем более что осталось всего-то (взгляд вниз на отделанные мелкими бриллиантами часики) шесть часов до свидания. В дверь позвонили.

— Кого принесло сюда в такое время?

— Я открою. — Барбара не спеша направилась к двери и вернулась с инспектором Барнеби.

— И как у вас называется визит в такое время? — злобно спросил Лесситер.

— Мисс Лесситер?

— Да. — Джуди выбралась из-за стола, как школьница, отвечающая урок.

— У меня есть к вам пара вопросов по поводу вчерашнего дня. Если не возражаете, расскажите мне о ваших…

— Вчера к нам уже приходили с этими вопросами, — рявкнул доктор.

— Ничего страшного, — возразила Джуди, — я совершенно не против повторить это еще раз. Я весь день находилась здесь. У меня был выходной. А мой друг Майкл… Майкл Лэйси тоже был здесь. Он делал кое-какие предварительные эскизы для моего портрета, который хочет вскоре начать писать.

— Вы не могли бы сказать, когда вы с ним об этом договорились?

— Ну, я ему позвонила… — Барбара Лесситер закрыла рот рукой, пряча улыбку, но она все равно была заметна. — Хотя, вообще-то, первое, что он мне сказал, было: «О, я как раз собирался тебе позвонить». — Она посмотрела на двоих, сидящих за столом. Выглядела она при этом одновременно вызывающе и беззащитно. — А почему это так важно?

— Один человек заявил, что видел, как мистер Лэйси заходил в дом Рейнбердов примерно в четыре часа.

— Нет! — в ужасе вскрикнула Джуди. — Это неправда. Не может такого быть. Он находился со мной. Почему все его преследуют? Только и хотят втянуть в какие-нибудь неприятности.

На этот раз Барбара даже не пыталась скрыть улыбки. Джуди развернулась на пятках и указала на мачеху.

— Это вот с ней вам надо поговорить! Почему бы не задать ей несколько вопросов?

— Мне? — Насмешливое удивление.

— Спросите у нее, где ее шуба? И зачем ей понадобилось пять тысяч фунтов? Спросите у нее, чем ее шантажировали?

Барбара Лесситер вскочила с гневным воплем и выплеснула свой кофе в лицо падчерице. Джуди взвыла:

— Платье, мое платье!..

Доктор Лесситер обхватил жену, прижимая ее руки к бокам. Джуди выбежала из комнаты. Отец поспешил за ней. Барбара, внезапно освобожденная, рухнула на ближайший стул. Наступила долгая тишина.

— Ну так что, миссис Лесситер, — наконец проговорил Барнеби, — чем же вас шантажировали?

— Это какой-то бред. Понятия не имею, откуда эта глупая телка такое взяла.

— Вероятно, мне стоит сказать вам, что мы изъяли из дома убитой женщины большое количество записей, копий писем и документов. — На этот раз тишина продлилась еще дольше. — Может быть, вам лучше пройти со мной в участок…

— О боже, нет. Чтоб ей… — Она подошла к буфету, трясущимися руками выбила из пачки сигарету и прикурила. — Я получила от нее письмо где-то с неделю назад.

— Подписанное?

— Да. «Ваша добрая подруга Айрис Рейнберд». На этой ее кошмарной сиреневой бумаге, которая пахнет мертвыми цветами. Там говорилось лишь, что им известно о происходящем, и если я не хочу, чтобы моему мужу стали известны все пикантные подробности, это обойдется мне в пять тысяч фунтов. Она дала мне неделю на то, чтобы найти деньги, а потом я должна была связаться с ней.

— Так что же действительно происходит?

— Это касается нас с Дэвидом Уайтли.

— Понятно. — Барнеби мысленно отматывал события в обратном порядке. Она могла быть женщиной в лесу (нет достоверного алиби). А Дэвид Уайтли — соответствующим мужчиной (аналогично). В момент убийства мисс Симпсон она расплывчато «каталась по округе». И она, в принципе, могла пролезть в окошко погреба. Он задумался, как поделикатнее сформулировать следующий вопрос, как вдруг Барбара Лесситер сама ответила на него.

— Мы обычно пользовались его машиной. Там откидываются сиденья. Он говорил мне, где будет работать, я приезжала туда, прятала свою машину где-нибудь за изгородью или деревьями, и он устраивал себе перерыв, не покидая пределы усадьбы.

«Очко сержанту Трою», — подумал Барнеби.

— И вы думаете, что кто-то из Рейнбердов вас застукал?

— О нет. — Она покачала головой. — Это невозможно. Но однажды… мы собирались встретиться около трех часов, но Генри продержал его весь день в конторе. А в пять часов, когда он должен был вернуться домой, я поехала к нему. — Барнеби вспомнил тетрадку. М-с Л. поехала в гараж У. И красная звездочка.

— Мы раньше договаривались с ним, что я никогда не буду так делать, потому что это слишком рискованно, но понимаете, я просто не могла ждать. Он был мне необходим. — Она вызывающе взглянула на Барнеби. — Кажется, это вас шокирует? — Барнеби изобразил на лице легкое порицание. — Да, он действительно не считается с приличиями. В этот раз он даже не дал мне выйти из машины. А потом мы поднялись к нему и начали сначала.

В ее рассказе не было ничего романтического. Она даже не употребила общепринятый утешительный эвфемизм «заниматься любовью». Любовь, как понимал ее Барнеби, вероятно, вообще не имела отношения к данной связи. Он спросил у нее, не были ли они вместе вчера после обеда?

— Да. Мы встретились примерно в половине четвертого. Он перегонял комбайн, поэтому был не на «ситроене». Мы устроились на переднем сиденье моей «хонды». Мы пробыли вместе, наверное, около часа.

— Что ж, прекрасно. Благодарю вас за сотрудничество, миссис Лесситер. — Барнеби повернулся, собираясь уходить. — Возможно, мне придется еще раз обратиться к вам.

— Пожалуйста, вы знаете, где меня найти. — Она тоже начала отворачиваться от него, но застыла, глядя через плечо инспектора. В дверях стоял ее муж. Уходя, Барнеби бросил на него взгляд. На лице доктора боролись за главенство ярость и торжество.

Когда дверь за старшим инспектором закрылась, Тревор Лесситер проговорил:

— Я бы не стал так уверенно этого утверждать.

— Сколько ты слышал?

— Более чем достаточно. — Ярость и торжество переплавились в выражение полного удовлетворения. Он пристально смотрел на жену и испытывал злобную радость. В последнее время она начала спускаться к завтраку без своей так называемой «боевой раскраски» — чего никогда не позволяла себе в первые годы их брака. И сейчас ее возраст отчетливо угадывался. Теперь она уже не сможет так быстро найти другого идиота вместо него. Но может быть, ей это и не понадобится. Если она научится себя вести. Делать то, что он будет ей говорить. Проблема состояла в том, что у нее было слишком много свободного времени для себя. Слишком много времени и слишком много денег. Для начала нужно лишить ее финансирования. И машины тоже. И, кстати, миссис Холланд. Занимаясь домом такого размера, приготовлением еды на троих, садоводством, обычными обязанностями супруги врача, Барбара постоянно будет при делах. А ночью обязанности тоже будут, но другие. И уж он позаботится о том, чтобы получить свое сполна. Каждую ночь хотя бы по одному разу, а если ему захочется, то и больше. К тому же он кое-чему научился в «Казанове». И ей придется научиться тому же самому. Он конечно же не перестанет ходить в клуб (зачем расстраивать милашку Кристал?), но станет делать это значительно реже. Ему не хотелось даже думать, сколько денег он оставил там за последние пару лет, пока его жена… Он вспомнил о своей гипертонии и постарался рассуждать спокойнее. Да уж, сучке придется заплатить за все — за каждую запертую дверь, каждую головную боль, каждую злобную реплику, — или отправиться на все четыре стороны. Он припомнил ту безвкусную дешевую дыру, в которой она прозябала, когда они познакомились. Это еще тогда должно было бы послужить ему предостережением. Но теперь она наверняка будет готова на все, лишь бы не возвращаться туда. Значит, будет плясать под его дудку. Тревор Лесситер в деталях представил себе свое розовое будущее, полное чувственных удовольствий, и начал объяснять ситуацию супруге.

Барбара выслушивала его монотонные сентенции. Он покачивался с пятки на носок, поглаживая ладонью объемистый животик. Она должна делать это. Она должна делать то. Она должна быть любящей матерью этой толстой коротышке Джуди с наглыми глазами, вечно сующей нос не в свое дело. И слушать и проявлять сочувствие к его влюбленным в свои болячки пациентам. Еще упоминалось о чертовых обедах из четырех блюд.

Слушая, она думала о деньгах, которые собрала для шантажистки и спрятала в сумке в своей спальне. Четыре тысячи. И она не успела продать часики. Так что если постарается, то сможет купить дом в кредит. Правда, что это будет за дом? Стандартная лачуга вроде той, в которой, наверное, до сих пор живут ее родители, если, конечно, они еще живы. Да и как она будет расплачиваться по этому кредиту дальше? Какую работу она сможет найти в ее возрасте? Конечно, когда владеешь недвижимостью, можно сдавать комнаты. При необходимости с дополнительными услугами. Но если она собирается провести остаток жизни, барахтаясь в простынях, то почему не остаться заниматься тем же самым здесь, только с комфортом? Она всегда может просто лечь и подумать об острове Капри. Или об Ибице. Или о Кот-д'Азур.

Барбара смотрела в окно. На мягкую зеленую лужайку, сверкающую каплями от гипнотически вращающихся распрыскивателей. На цветущие деревья и террасу двора со столиками, зонтиками и клумбами. Потом ее взгляд переместился внутрь комнаты. Пышные китайские ковры, мягкие диваны, ониксовые столики — уютное чередование золотистых и зеленоватых полос… А от нее требуется всего-то притвориться. В конце-то концов, она всю жизнь только этим и занимается.

Она взглянула на мужа. Он явно вошел во вкус. Налитые кровью глаза таращились яростно, губы скривились в усмешке. Ей придется обходиться без машины. Три машины в одной семье — это слишком. Миссис Холланд придется рассчитать. Садовника освободить от бо́льшей части работы. Ей не повредит поближе познакомиться с ежедневным трудом. И еженощным тоже. Дни бесконтрольных трат окончены. Ага, вот это до нее наконец-то дошло. И правильно, пора понять, с какой стороны масло на бутерброде. Но она уже все решила, на ее губах появилась нежная улыбка. Она протянула руку к мужу и ласково потрепала его за рукав.

— Иди к черту, Пусик, — сказала она.

Глава 11

Барнеби сидел в своем «орионе» в конце Черч-лейн. Стекла были опущены, солнце грело лицо. Он размышлял.

Алиби Лэйси, как он и предполагал, оказалось подлинным. Айрис Рейнберд он не убивал. И тем не менее он почему-то пытался убежать. Зачем? Неужели действительно просто поддался панике? Почувствовал себя в ловушке? Решил, что на него опускается сеть, брошенная неизвестной рукой? Барнеби знал, что такое вполне реально. Ему приходилось видеть, как люди поддаются и на куда меньшие провокации, причем не единожды. Лэйси бросился бежать вроде бы со всех ног, однако Трой, которому, прежде чем броситься в погоню, нужно было еще подняться с пола, поймал его всего лишь в нескольких ярдах.

Барнеби поточнее припомнил сцену, вызвав перед внутренним взором лицо Лэйси в момент поимки. Вначале изумление. Потом паника. И что-то еще. Они смотрели друг другу в глаза за секунду до того, как Лэйси запихнули в машину, и Барнеби уловил в его взгляде какое-то третье чувство. Неожиданное и неуместное. Что это было? Пытаясь как можно вернее восстановить в памяти эти секунды, Барнеби заметил, что даже вспотел.

И тут он нашел. Этой третьей эмоцией было облегчение. Теперь, вцепившись в это открытие, он мысленно прокрутил сцену еще раз. Лэйси бежит; Лэйси ловят явно быстрее, чем должно было бы быть; Лэйси чувствует облегчение. А когда именно он пустился бежать? Не в тот момент, когда Трой достал нож, как следовало бы предположить. А спустя несколько минут, как раз тогда, когда Барнеби собрался вернуться в студию. Вероятно, так оно и есть. Кое-что в коттедже «Холли» они нашли. Но нашли они не то, что Лэйси боялся показывать.

Барнеби выбрался из машины и перешел улицу. Во рту у него пересохло, и он ощущал, как колотится сердце. На ходу он представлял себе студию. Опрятно. Профессионально. Стол на козлах. Кисти и краски. Ничего необычного, но, торопясь по грязной дороге, он все больше убеждался, что догадка верна.

Коттедж, сейчас не освещенный солнцем, опять казался холодным и серым. Барнеби открыл входную дверь и позвал:

— Мисс Лэйси? — Он не думал, что она осталась ночевать в последнюю перед свадьбой ночь здесь, но решил на всякий случай удостовериться, чтобы ненароком не напугать ее. Ему никто не ответил. Через пустой дверной проем он вошел в студию.

Все выглядело точно так же, как и вчера. Он поочередно брал в руки все баночки, тюбики и жестянки; открывал их, нюхал. Кажется, в них не было ничего такого, чего быть не должно. Кисти выглядели просто кистями. В углу, в шкафу, стояло множество альбомов и каталогов живописи. Он пролистывал их, тряс. Ничего не упало на пол. Еще он обнаружил одну бутыль с чистым растворителем, другую — с помутневшим от красок, и несколько тряпок, часть чистых и аккуратно сложенных, часть — в пятнах, скомканных. На подоконнике ничего не было. Барнеби перешел к картинам.

Он не знал точно, чего ждал. Айрис Рейнберд называла их отвратительными и жестокими. Барнеби сознавал, что, познакомившись с художником, помнил об этой характеристике и испытывал подленькую надежду, что у него действительно нет таланта. Но эта надежда теперь рассыпалась в прах.

Первый холст, который он открыл, оказался портретом Дэнниса Рейнберда, и это была восхитительная работа. Краски блестели, как будто еще не успели просохнуть. Сочетание серого и желтой охры напомнило ему свежую глину. Вблизи картина казалась незаконченной, почти сырой, но, поставленная на подоконник в нескольких футах, вдруг превратилась в совершенное отражение жизни. На Дэннисе была рубаха с открытым воротом, край которого, так же, как и его руки, растушевывался, сливаясь с тенями фона. Тонкие ключицы выступали под кожей ясно и хрупко, как у птицы. Основные черты лица были намечены жирными желтыми мазками, которые удивительным образом создавали ощущение живой плоти в движении и тайне. Губы были плотно сжаты, взгляд обращен внутрь, словно отражая работу мысли, происходящую в голове модели. В нем читалось одиночество и сожаление. Художник распознал и перенес на холст больше, чем физический облик Дэнниса Рейнберда. Портрет раскрывал тайную сущность этого человека. Неудивительно, что его мать отзывалась о Майкле Лэйси с такой ненавистью.

Другой портрет. Пожилая дама с букетиком фиалок. Глаза теряются среди исчертивших смуглое лицо морщин. Она смотрит умудренно и спокойно, но губы улыбаются с изяществом и живостью молоденькой девушки. Фиалки кое-где сохраняют серебристое сверкание от росы. Среди картин оказалось несколько абстрактных полотен и пейзажей; Барнеби, разворачивая их лицом к себе, ощущал нарастающий восторг. Ничего удивительного, что Лэйси относился к окружающему миру с пренебрежением, если у него в голове происходило такое.

Кукурузное поле с маками, берег речушки, покрытый дикими цветами, две картины, которые могли бы изображать садик мисс Симпсон. Все они на миллион миль отстояли от того аккуратного и точного натурализма, к которому стремились в том клубе искусств, куда ходил Барнеби. Лэйси рисовал медные небеса, растянувшиеся над бесконечными, почти бесцветными пляжами; дрожащие в жарком воздухе здания; сады, кипящие буйством жизни, купающиеся в золотом свете. Барнеби прислонил их к стене и ему показалось, что солнечный свет льется с холстов, собираясь сверкающими лужицами на деревянном полу.

Абстрактные холсты были очень большими и лаконичными. Жирный белый фон и в одном уголке разлетающаяся взрывом звезда. Концентрические кольца постепенно сгущающегося оттенка, в конце концов сжимающиеся в ослепительно черную точку. Потом Барнеби взялся за папку с эскизами. Он увидел наброски к портрету Джуди Лесситер, сделанные на скорую руку, но полные жизни. Это вернуло Барнеби в реальность и к тому, зачем он здесь.

Он снова присмотрелся получше ко всем полотнам. В них, казалось, не было ничего разоблачительного. Ничего такого, что стоило бы прятать за вечно запертой дверью. Отступив назад, он споткнулся о мольберт. Мольберт повалился на бок, и старая рубашка, висящая на нем, съехала на сторону. Барнеби поставил мольберт на место и накинул рубаху обратно. Она приняла квадратную форму, поддерживаемая двумя перекрещивающимися планками. Но это была не та форма, что вчера. Не такая жесткая. Барнеби не сомневался, что еще вчера на мольберте был установлен большой холст. А это означало, что после этого, но перед тем, как Барнеби вернулся, кто-то еще побывал в коттедже и забрал его.

— Приведите ко мне Лэйси.

— Да, сэр! — гаркнул сержант Трой, бодрой трусцой выбегая из диспетчерской и скатываясь на нижний этаж. — Ну, пошли. — Он отпер дверь камеры и ткнул пальцем в Лэйси. — Поднимайся, давай. Старший инспектор хочет тебе что-то сказать. — Он смотрел, как задержанный берет свой пиджак. — А об этом можешь не беспокоиться, — продолжил он, — никуда ты отсюда не пойдешь.

Майкл Лэйси проигнорировал слова сержанта, торопясь мимо него наверх по каменной лестнице. Трой нагнал его и обиженно попытался занять главенствующее положение. Брайли накануне вечером отказала ему в свидании, что стало для него самым драматическим разочарованием на данный момент, но об алиби Лэйси он еще ничего не знал, поэтому был полностью уверен в своей правоте.

— Сам сейчас все увидишь, и не дергайся!

Задержанный уселся на стул перед столом Барнеби, не дожидаясь приглашения, и с интересом осмотрелся, изучая обстановку. Поглядел на ряд телефонов, крутящиеся карточки, телеэкраны.

— Так вот, значит, где все совершается. Впечатляет. — Он одарил Барнеби самоуверенной насмешливой улыбкой. — Сегодня ночью я буду куда спокойнее спать в своей постели. Я ведь буду спать там?

— Ну, мистер Лэйси, ваше алиби действительно подтвердилось.

Мужчина встал.

— Значит, я могу идти?

— Нет, пока что подождите. — Он снова сел. — Сегодня утром я вернулся в коттедж, чтобы продолжить обыск. — Никакой реакции. Ни страха, ни возмущения, даже малейшей нервозности. «Вот скрытная сволочь», — подумал Барнеби. — Мне показалось, в тот момент, когда вы были задержаны, на мольберте в вашей студии находился большой холст, накрытый тряпкой.

— Это маловероятно. Как вам известно, я только что начал работать над портретом Джуди Лесситер. Я никогда не делаю двух вещей одновременно.

— Тем не менее я в этом практически не сомневаюсь.

— Господин инспектор, вы все-таки ошиблись. А вам понравилось все, что вы там видели? Что вы об этом скажете? — И, прежде чем Барнеби успел ответить, продолжил: — Ладно, я сам могу догадаться. Вы ничего не смыслите в искусстве, но вы точно знаете, что вам нравится, а что — нет.

Уязвленный этим покровительственным тоном, делающим из него просто неотесанного обывателя, Барнеби возразил:

— Как раз наоборот. Я кое-что смыслю в искусстве, и на мой взгляд, вы обладаете исключительным талантом.

Говоря, он наблюдал за Лэйси и видел, как меняется его лицо. Выражение вызывающего высокомерия стерлось, уступая место огромному удовольствию.

— Да, — удовлетворенно проговорил он, — у меня есть талант, я тоже так думаю. — Голос его был искренне счастливым, лишь с едва заметным оттенком сомнения.

— У вас очень уверенная манера. Вы учились где-нибудь живописи?

— Что? — Майкл Лэйси коротко рассмеялся. — Всего один семестр… с меня хватило. Куча надутых кретинов. Единственная возможность научиться чему-то — это сидеть у ног великих. — Полная убежденность тона лишила фразу выспренности[49]. — Я поеду в «Прадо». В «Уффици». В Вену, в Париж, в Рим и в Нью-Йорк. И буду учиться там. — После продолжительного молчания он проговорил: — Инспектор, что-то случилось? Вы выглядите каким-то… эээ… расстроенным?.. — Барнеби так ничего и не ответил. Тогда Майкл Лэйси поднялся. — Ну так… Я могу теперь идти?

— Что? О, — Барнеби тоже встал, — да… можете идти.

Лэйси направился к двери, бросив в сторону сержанта Троя:

— Прошу прощения, — а потом добавив: — сержант, я посоветовал бы вам закрыть рот. Можете подхватить что-нибудь неприятное.

Трой захлопнул челюсть и уставился на закрывающуюся дверь.

— Какого черта вы его отпустили, сэр?

— Весь вчерашний день он провел с мисс Лесситер. Это подтвердилось.

— Но… Миссис Куин его видела.

— Несомненно, кого-то она видела. Кого-то, одетого в одежду и кепку, как у Лэйси. Теперь остается только вот какой вопрос, — как бы про себя продолжил он, — если убийца оказался настолько изобретателен, чтобы подставить Лэйси, то почему он не довел дело до конца и не припрятал в коттедже еще и одежду? — Трой, понимая, что инспектор обращается к самому себе, хранил молчание. — Однако вряд ли она где-то далеко. Кто бы это ни был, но время поджимало. Если повезет, она найдется уже сегодня. Схожу-ка я к экспертам, узнаю, что новенького. Вернусь минут через десять. Подгоните машину, пожалуйста. И возьмите лопатку с совочком. — У Троя опять отвалилась челюсть. Барнеби повернулся в дверях и мрачно улыбнулся. — Мы едем к морю.

Глава 12

У Танбридж-Уэллс Трой повернул на дорогу А21 (на Гастингс и Сент-Леонардс) и вернулся к разговору, который оставил на время, пока изучал незнакомые окрестности и искал знак поворота. Они с Барнеби обсуждали последние отчеты экспертного отдела.

— Но если эти… нити… эти кусочки нейлона обнаружились у нее под ногтями, разве это не значит, что она должна была расцарапать лицо убийце?

— Вовсе не обязательно. Если вы натянете на голову чулок, лицо закроет только малая его часть. А изрядное количество ткани будет болтаться сверху. Она могла схватиться именно за нее. — Он прикрыл глаза, воображая — уже не в первый раз — тот ужасный момент, когда гость миссис Рейнберд вышел из гостиной, возможно, попросив воспользоваться ванной, и через несколько секунд вернулся, с измененным до неузнаваемости лицом и острым ножом в руке. То, что теперь он точно знал, кто это был, только добавляло налета ужаса той сцене. Трой заговорил о находках в сарае.

— Наверное, сэр, это был плед… они нашли черные и зеленые волокна.

— Да, скорее всего.

— Наверное, тот, кто решил утопить его, думал, что это безопаснее, чем попытаться сжечь? Не так подозрительно.

— Да, видимо. Мне кажется, это был лесной прудик рядом с коттеджем. И что одежда убийцы наверняка тоже там.

— И кто-то из Рейнбердов об этом пронюхал и попытался этим воспользоваться?

— Думаю, так оно и было. Но тут уж они зарвались. А ведь быстрота и удачливость, с которой избавились от мисс Симпсон, должна была послужить им предостережением. «Если совершено убийство…»[50], Трой.

— Что, сэр, опять Джейн Остин? — поинтересовался сержант, проносясь через Ламберхерст. — Уже, наверное, недалеко. Трудновато, наверное, было тащить этот плед.

— Да. Я думаю, у них нашелся полиэтиленовый мешок, вроде большого мусорного. И в нем же, я почти не сомневаюсь, должна быть одежда.

— Как-то это рискованно. Среди белого дня, при всем народе…

— Понимаете, тут у них уже началась паника. Все пошло не так, как было задумано, Трой. Время утекало сквозь пальцы… очень быстро. — Краем глаза он заметил, что Трой недоуменно повернулся к нему.

— Что?.. Вы хотите сказать… Вы знаете, кто совершил эти убийства?

— Да, знаю.

— И… Оба?

— Все три.

— Но… Я не понимаю…

— Смотрите за дорогой, сержант.

— Извините, сэр. — Трой несколько секунд внимательно смотрел на дорогу перед собой, потом продолжил: — Но ведь миссис Трейс убила Филлис Каделл, это известно.

— Я думаю, нет.

— Но… она же сама призналась. Боже, она ведь даже себя убила!

Барнеби не ответил. Он продолжал молчать, пока они не въехали в Сент-Леонардс. Когда до побережья уже оставалось совсем немного, инспектор попросил сержанта остановиться и спросил пожилого господина с крепко просоленными усами, как проехать к тупику Де Монфор. Следуя его указаниям, Трой добрался до «Морского бриза» белого домика с маленьким палисадником, неотличимого от тысячи подобных на всем побережье. Барнеби вышел из машины; Трой хотел последовать за ним, но инспектор остановил его.

— Разве я не нужен вам, сэр? Для записи показаний?

— Вряд ли. Это просто дополнительная информация. Если что, я вас позову.

Оставшись в одиночестве, сержант начал прокручивать в голове странные заявления Барнеби. Ему казалось, что они не имеют никакого смысла. Это ведь должен был быть Лэйси. А девчонка Лесситер просто его покрывает. Барнеби не должен был отпускать Лэйси, а арестовать и ее как соучастницу. Он, Трой, поступил бы именно так. Потому что кто же еще, если не он? Дэннис находился в конторе, Лесситер ходил к шлюхам, миссис Л. и Дэвид Уайтли занимались тем же самым в ее «хонде», Кэтрин была с Генри. И если оба убийства совершил один и тот же человек, то Филлис Каделл здесь ни при чем, поскольку она не могла быть женщиной на лесной полянке, а значит, у нее не было причин избавляться от мисс Симпсон. Да и в любом случае (здесь Трой вынужден был согласиться с Барнеби) ее отрицание очень походило на правду. В конце концов, если уж сознался в одном убийстве, не имеет большого смысла скрывать второе.

Но ведь Беллу Трейс убила она? Трой попытался вспомнить, что писали в газете. Никто из компании охотников не мог сделать этот выстрел, это стало совершенно ясно из расследования. Кэтрин находилась дома, делала бутерброды, так что никто, кроме Филлис Каделл… Секундочку! Мысли Троя забегали во всех направлениях, как растревоженные муравьи. Из всех подозреваемый осталась одна личность, которая неизвестно что делала в тот день. Где была Барбара Лесситер? Она не принимала участия в охоте (а какое могло бы быть зрелище!), но у нее не имелось и стопроцентного алиби. И она могла убить мисс Симпсон. И миссис Рейнберд. Она не указала точно времени, когда была у себя в машине с Уайтли. А желание скрыть свою незаконную связь могло быть вполне серьезным мотивом для обоих убийств. Но при чем тут Белла Трейс? Ее-то за каким чертом надо было убивать? И с какой стати Филлис Каделл тогда созналась в том, чего не делала? Полная бессмыслица.

Трой заскрипел зубами. На протяжении всего расследования он находился рядом с Барнеби. Слушал все допросы, видел все данные экспертных исследований. Он, Трой, видел и знал все, что и Барнеби. И его бесила та легкость, с которой его начальник рассуждал о сделанных им выводах. Трой стукнул кулаком по приборной доске и взвыл от боли. Что же он упустил? Неужели он смотрел на вещи под неправильным углом? Наверное, так оно и есть. Нужно нестандартно мыслить. Можно попробовать… Только сначала надо успокоиться, заняться китайской дыхательной гимнастикой; потом вернуться в самое начало и попробовать еще раз.

Барнеби стоял на темно-красной каменной лесенке. Он приподнял хвост русалки, который служил дверным молотком, и опустил его. Дверь открыла пожилая дама. Она взглянула на него, потом через его плечо на машину и снова перевела взгляд на его лицо.

— Миссис Шарп? — спросил Барнеби.

— Входите, — отозвалась она, отворачиваясь. — Я вас ждала.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Развязка

Глава 1

Пока они выезжали из города по тихим бесцветным улочкам, а потом пересекали сельскую местность, Барнеби продолжал раздумывать о деле, которое, несмотря на прочие смерти, привык называть делом Симпсон. Он пришел к выводам, которые вроде бы должны были быть верными, и головоломка сложилась вся, за исключением одного маленького кусочка. Он припомнил ту сцену, что не давала ему покоя. Она вставала у него перед глазами очень живо, практически слово в слово. Проблема заключалась в том, что этот маленький кусочек превращал его выводы в полную чушь. Но он никак не мог игнорировать эту сцену или сделать вид, что ее не было вовсе. Значит, каким-то образом ее все-таки требовалось подогнать к общей картине.

К тому моменту, как они въехали в Танбридж-Уэллс, Трой несколько расслабился. «Он и вправду хорошо водит», — подумал Барнеби. Несмотря на периодические замечания, которые он делал сержанту за его стиль вождения, он признавал его водительское мастерство и способность чувствовать дорогу. И сейчас он, в общем-то с удовольствием, наблюдал, как тот то и дело бросает взгляд то в зеркало заднего вида, то смотрит на дорогу через лобовое стекло, то…

— Так вот же оно!

— Сэр? — Взгляд Троя на долю секунды скользнул вбок, на шефа. Барнеби не ответил. Трой, которого ни китайская дыхательная гимнастика, ни собственные умозаключения так ни к чему и не привели, не стал настаивать. Он твердо решил не доставлять удовольствия старому черту и не реагировать на его восклицания широко раскрытыми глазами и возбужденными вопросами. Несомненно, тот и сам все расскажет, когда сочтет, что время пришло. А до тех пор, думал Трой, пусть тушит свои гениальные дедуктивные способности в собственном соку.

— Мы едем прямо в Каустон?

— Нет, — ответил Барнеби. — Я с половины шестого на ногах и умираю с голоду. Давай остановимся в Рединге и поедим. Торопиться теперь некуда.

Потом он очень долго вспоминал эти слова. Но откуда ему тогда было знать, что в городке, из которого они лишь недавно уехали, пожилая дама подняла телефонную трубку и набрала номер в Бэджерс-Дрифт.

Шатер был размером с военный аэростат. Он надувался и хлопал на ветру, пока полдюжины рабочих сражались с колышками и молотками, пытаясь прикрепить его к месту. Две дюжины ящиков с шампанским и двенадцать столов громоздились рядом, вместе с горой садовых стульев. Под навесами аристократически-зеленый газон, утоптанный тяжелыми башмаками, испускал уютный запах освежающего чая, сладкого свежего сена и теплого хлеба.

В последний раз спускаясь по садовой лесенке, Барнеби увидел Генри Трейса, раскатывающего в своей коляске между оформителями и доставщиками продуктов, кивая, улыбаясь, указывая и путаясь под ногами. Даже с расстояния его счастье казалось осязаемым. Барнеби огляделся в поисках Кэтрин Лэйси.

— О, господин инспектор, — Генри подъезжал к нему, аккуратно лавируя между людьми и садовой мебелью. — Рад вас видеть. Вы пришли пожелать нам счастья? — Но когда он увидел выражение лица инспектора, его улыбка исчезла. Он остановился на небольшом расстоянии, как будто оно могло ослабить воздействие того, с чем пришел Барнеби.

— Прошу меня извинить, мистер Трейс, но боюсь, у меня не очень радостные новости.

— Вы о Филлис? Я уже знаю… мне позвонили. Увы, должно быть, это выглядит несколько бесчувственным, но все уже настолько подготовлено… — он махнул рукой в сторону лужайки, — … и я подумал… — Его голос дрогнул. Возникла длинная пауза; он смотрел на двоих полицейских и в глазах у него постепенно появлялся ужас.

Барнеби заговорил осторожно, негромко, зная, что никак не сможет заставить страшные слова прозвучать хоть немного легче. Трой, который всегда ждал того дня, когда сможет увидеть унижение представителя высшего сословия, теперь обнаружил, что отводит глаза от фигуры, безнадежно съежившейся в кресле-каталке.

— Вы не подскажете мне, где может быть мисс Лэйси? — Барнеби подождал, повторил вопрос и подождал снова. Он уже собирался задать Трейсу вопрос в третий раз, но тот наконец ответил:

— Она пошла к коттеджу… — Голос его невозможно было узнать. — Кто-то позвонил…

— Что?! Она не сказала кто?

— Нет. Это я поднял трубку… звонила какая-то женщина… мне показалось, она чем-то очень расстроена. У нее голос был, как у древней старухи.

— Господи Иисусе! — Уже произнося это, Барнеби сорвался с места. Трой бросился за ним. — Черт с ней, с машиной… через рощу быстрее.

Они промчались через сад «Транкиллады», мимо опешившего констебля и сквозь ограду выскочили к роще. Барнеби ломился через орешник, торопясь изо всех сил и яростно отбрасывая все, попадающееся ему на пути. Трой слышал, как он бормотал себе под нос на бегу:

— Чертов идиот… чертов старый идиот. — И, не понимая, кого или что Барнеби имеет в виду, чувствовал, что его тоже полностью захватила необходимость, заставлявшая другого мужчину сломя голову куда-то лететь.

Оставшийся в саду Генри Трейс осел в своем кресле. Вокруг него продолжалась суета. Кто-то носил мимо него ящики с вином и груды салфеток. Симпатичная девушка в розовом привязывала к гирлянде над входом в дом белые гвоздики. Она что-то напевала. Генри закрыл глаза и обхватил себя за плечи в новом приступе боли. Она приближалась незаметно, но мгновенно завладевала всем его существом, разрывая его на части.

— Простите, сэр?.. — Пауза. — Сэр?

— Что?

— Я хотела заняться гипсофилой. Мне кажется, ее лучше прикрепить к перилам, а немного набросать на ступени?..

Он взглянул на нее, потом на шатер, уже установленный и убранный лентами. Люди вокруг торопились, перекликаясь друг с другом. Гору стульев разобрали и перенесли под навес. Он должен был сделать что-то, дабы остановить это все. Несмотря на то что он продолжал молиться о том, чтобы это оказалось ошибкой, на самом деле он знал, что никакой ошибки нет. Все, что сказал ему Барнеби, выглядело правдой. Наверняка так оно и было. Но что ему сейчас сказать этой девочке? Он взглянул в ее доброе улыбающееся личико.

— Конечно, — проговорил он, разворачивая кресло, чтобы заехать в дом. — Конечно, рассыпьте по ступенькам. Будет очень красиво.

Глава 2

— Ты на кухню, — прокричал Барнеби. — А я — наверх.

Все три спальни были пусты и выглядели точно так же, как раньше: одинокая кровать по-прежнему нетронута и аккуратно заправлена, широкая двуспальная — в полном беспорядке. Барнеби проверил шкаф и только успел выволочь в коридор большой чемодан и начать открывать его, как услышал крик Троя. Он скатился по лестнице и обнаружил своего сержанта стоящим перед мольбертом в студии. Вид у него был совершенно одуревший.

— Но… — повернулся он к Барнеби, хватая ртом воздух. — Кто это?

Барнеби посмотрел на холсты. За край мольберта был заткнут конверт, подписанный: «Тем, кого это касается». Он схватил конверт и быстро вышел из комнаты. Трой, покрасневший как рак, вышел следом.

В прихожей Барнеби отчаянно разорвал конверт и быстро проглядел листки. Потом бросился на кухню. По всему столу было разбросано нечто, очень похожее на петрушку, а в воздухе висел резкий мускусный запах. Похожий на мышиный.

Трой остановился, в нерешительности глядя на шефа. Тот выглядел совершенно убитым. Он сел и покачал головой, как будто хотел прогнать мучительные мысли или докучливое насекомое. Потом он поднялся и огляделся, словно только что проснулся. Сунув письмо в карман, он поспешил прочь из дома. Своему спутнику он так и не сказал ни слова. Трою казалось, что Барнеби вообще забыл о его существовании. Тем не менее он последовал за ним вокруг дома и в лес. Барнеби сразу же углубился в самую чащу; Трой, все еще ощущавший на себе воздействие картины, старался не отставать, то и дело запинаясь о сучки и корни.

Барнеби вертелся и крутился, поворачивал, возвращался по своим следам и поворачивал опять. Наматывая круги по лесу, он мог думать только об одном: слишком поздно, слишком поздно, а неумолимые секунды утекали сквозь пальцы как серебристый песок. Перед глазами у него мелькали образы: телеэкран с цифрами в уголке, ведущими отчет долей секунды быстрее, чем способен уловить глаз; ряд вычислительных машин и гнусавый механический голос, проговаривающий: пять, четыре, три, два, один, ноль; песочные часы с последними песчинками, еще остающимися в верхней половине. И поверх всего этого они с Троем, расслабляющиеся в «Медном чайнике». Закуска, основное блюдо. Сыр, печенье, пудинг… Кофе. Налить еще, сэр? Конечно, почему нет. Мы никуда не спешим. В нашем распоряжении теперь все земное время.

Где же это чертово место? Он попытался воскресить в памяти какие-нибудь особые приметы. Ориентиры на местности. Но не мог вспомнить ничего, кроме проклятой орхидеи-призрака, с которой все и началось, и палки с красной ленточкой, которую наверняка много дней назад выдернули. Ничего, что могло бы ему сейчас помочь.

Вот дьявол, эти мясистые грибные зонтики на толстом древесном стволе он точно уже видел. Так выходит, он носится по лесу кругами. Барнеби остановился, едва заметив краем глаза Троя, шумно затормозившего рядом. Только теперь он осознал, что сердце терзает мучительная боль. Что куртка почернела от пота и вся изодрана, точно так же, как и кожа на лице, колючими плетями ежевики. Что он хватает ртом воздух, словно утопающий. Он немного постоял не шевелясь, пытаясь заставить себя успокоиться и поразмыслить трезво.

И тогда он увидел чемерицу и понял, почему грибные зонтики выглядят знакомыми. В нескольких футах от него был тот самый экран из переплетающихся веток. Он прошел вдоль него, почти неслышно ступая по толстой лесной подстилке, и вышел на край поляны.

Она расстилалась перед ним — довольно большой кусок земли был вытоптан, колокольчики и папоротники смяты и поломаны. Кэтрин Лэйси лежала в объятиях своего любовника. Они прижимались друг к другу, словно дети, потерявшиеся в дикой чаще. Рядом с его безжизненной рукой валялся одинокий стакан. На ней было свадебное платье — водопад тугих атласных складок, и фата, прикрепленная к венку из диких цветов. Тонкая ткань фаты, богато расшитая жемчугом и стразами, струилась, словно пытаясь раствориться в лесном сумраке. Поразительная красота Кэтрин не померкла даже после ее смерти. Пока Барнеби, лишившись дара речи, стоял над ними, с ветки слетел большой лист и опустился ей на лицо, ярко выделяясь на восковой коже и закрывая от света ее потухшие глаза.

Глава 3

— Как любезно с вашей стороны было зайти ко мне, господин инспектор.

Барнеби удобно устроился в гобеленовом кресле рядом с большим куском сливового пирога и бокалом коктейля.

— Ну что вы, мисс Беллрингер. Если бы не вы, как вы справедливо заметили еще в самом начале, вообще не было бы никакого дела.

— Знаете, я всегда подозревала эту девицу Лэйси.

— Да, — кивнул Барнеби. — Нередко возникает желание отбросить наиболее очевидный вариант. Но он часто оказывается верным.

— А когда вы поняли, что она работала не в одиночку…

— Совершенно верно. Тогда мне стало понятно, как были осуществлены все три убийства.

— Мне так жаль Филлис Каделл. Ужасная вышла история. Но я все-таки не совсем поняла, как это все получилось. Почему она призналась в том, чего не совершала?

— Это сложная история. — Барнеби отхлебнул из бокала. — И чтобы все вам объяснить, придется вернуться на несколько лет в прошлое. Точнее сказать, в детство Лэйси. Помните миссис Шарп?

— Няню? Помню конечно. Бедняжка. Они уж заставили ее поплясать.

— То же самое говорила мне и миссис Рейнберд. Очевидно, в детстве они были не разлей вода, все время что-то подстраивали, замышляли, защищали и покрывали друг друга, но потом, когда повзрослели, все изменилось. Начали постоянно ссориться, и это дошло до такой стадии, что, когда они выросли достаточно, чтобы самостоятельно заботиться о себе, старушка Шарп переехала в тихое местечко у моря. Я принял эту историю за чистую монету просто потому, что у меня не было причин в ней сомневаться. Тем более что поведение обоих Лэйси вполне ее подтверждало. Я сам стал случайным свидетелем отвратительной ссоры между ними. Но беседа с мисс Шарп представила мне все в совершенно ином свете.

Он откусил кусок восхитительного пирога, плотного и черного от фруктов, и хлебнул еще коктейля. И мысленно вернулся на жесткий диванчик, где сидел под взглядами целого созвездия улыбающихся с фотокарточек Лэйси. Миссис Лэйси в детстве и в девичестве, свадебные фото, крестины детей. Подрастающие дети, такие похожие, все время вместе.

— Из них двоих она была сильнее, — говорила миссис Шарп. — В отца пошла.

— Как я понял, это был непростой человек.

— Он был мерзавцем! — Тонкое личико миссис Шарп вспыхнуло. — Я не поддаюсь на все эти современные разговоры о том, что делает людей плохими. Я знаю, что есть люди, которые от рождения порочны, и он являлся как раз таким. Он разбил сердце моей бедной девочке, а потом довел ее до могилы. Она была такая милая… такая нежная. А другие женщины… Ходили слухи, что он познакомился с той ушлой дамочкой, с которой потом сбежал за границу, уже после смерти Мэделайн. Ну а я в это никогда не верила и не поверю. Он уже давно завел с ней интрижку, вот что я вам скажу.

— Значит, мальчик пошел в мать?

— Он боготворил ее. Мне так его жаль. Он хотел быть отважным… пытался защищать ее, но куда уж ему было тягаться с отцом. Джеральд был очень жестокий… как-то раз он швырнул в Мэделайн утюг, а Майкл бросился между ними, и утюг попал прямо ему в лицо. Так он и получил эту отметину.

Барнеби покачал головой.

— Я не знал об этом.

— Но Кэтрин была точь-в-точь как папочка. А он все равно — смылся, ни на секунду не задумавшись о ней. На более слабого человека это бы подействовало угнетающе, уничтожило бы, может быть, но она… она… в данном случае яблочко действительно не укатилось далеко от яблоньки. Хотя со стороны не казалось, что она так уж сильно на него похожа. Он любил выставлять все напоказ… а она больше хранила все в себе. Однако в душе они были похожи как две капли воды. Бешеный характер и железная воля. А когда он уехал, она перенесла все свое внимание на Майкла. А он, бедный парнишка, после смерти матери отчаянно цеплялся за сестру. Ни за что бы вы не подумали, что из них двоих он старший. Она стала для него всем — матерью, отцом, сестрой… Иногда я просто не понимала, что я там вообще делаю, но просто нужно было, чтобы кто-то находился с ними, пока они не вырастут.

Майкл начал рисовать, когда ему было лет четырнадцать. Я имею в виду всерьез. Он всегда успевал в школе по творческим предметам, и учителя настаивали, чтобы он продолжил учебу в колледже. Он поступил туда, но быстро бросил. Сказал, что там одни глупцы. А Кэтрин поддерживала его, говорила, будто для него будет лучше, если он поедет учиться в Европу, посещая галереи, музеи и тому подобное. Так всегда делают настоящие художники, заявляла она. Ну вот, так это все и продолжалось, пока Кэтрин не исполнилось семнадцать. Майклу за два месяца до этого как раз стукнуло восемнадцать, тут-то они и начали ругаться. Мне казалось, что это обычные подростковые ссоры. Они все время сваливали все друг на друга, каждый божий день соревновались в оскорблениях. Она орала на него, он убегал из дому. Но знаете, инспектор, — она подалась вперед и голос ее стал совсем тихим, — мне все время, когда это происходило, казалось, что что-то здесь не так. Я видела, что они продолжают испытывать такие же сильные чувства друг к другу, как и раньше. Эти их ссоры казались какими-то… нарочитыми… ненастоящими.

А потом как-то ночью я не могла заснуть. Я все ворочалась с боку на бок и часа в три решила все-таки встать и пойти выпить чаю. Я проходила мимо двери Кэтрин и услышала звуки… такие тихие вскрикивания. Я подумала, что ей приснился кошмар, поэтому открыла дверь и… заглянула в комнату. — Ее лицо зарделось от воспоминания, и она закрыла его руками. — После этого я не могла там больше оставаться. Я оправдалась перед Трейсами, сказав, что дети — понимаете, для меня они все равно были детьми, — меня совсем замучили и я хочу удалиться на покой. За несколько месяцев до этого умерла моя сестра и оставила мне это бунгало. Мои последние две недели в коттедже были совершенно другими. Теперь им не имело смысла разыгрывать передо мной ссоры, чтобы сбить меня с толку. Они больше и не пытались скрывать свои чувства. Кажется, им и в голову не приходило, что в этом есть что-то неправильное. Знаете, им это казалось таким естественным… просто продолжение их родственной связи. Они не понимали, зачем мне надо уходить. Почему я просто не радуюсь за них. Я раз или два попробовала задуматься над возможностью остаться… Ведь в какой-то степени они были мне как родные, я обещала их матери, что буду о них заботиться, но потом как-то Кэтрин начала рассуждать о поездке в Европу. О, они поедут туда… а потом вот туда… кажется, они собирались побывать буквально повсюду. И тогда я спросила: «А кто будет за это платить?» А она ответила: «Генри, конечно». А Майкл сказал: «Кэйт может его заставить сделать все, что угодно».

Они в тот момент стояли оба за кухонным столом, обнявшись. И я вдруг поняла, как они сильны… Они подпитывали друг друга. Было почти что видно… как между ними перетекает энергия… и удваивается… удваивается их сила. И я испугалась. Я подумала, что их ничто уже не остановит. И все, чего им только ни захочется, они получат.

Кто-то прислал мне газету с материалом про гибель миссис Трейс. Это действительно выглядело как несчастный случай. Но потом состоялась помолвка, а когда я услышала о смерти мисс Симпсон, я невольно начала думать… Может быть, если бы я вовремя связалась с полицией, третьей смерти удалось бы избежать. Но понимаете, я ведь не знала… это было не более чем ощущение. Да и как бы я смогла предать их? Поймите, я так их любила… детки Мэделайн…

Барнеби перестал рассказывать. Возникла долгая пауза. Мисс Беллрингер печально кивала.

— Я начинаю понимать. — Она налила себе еще виски и продолжила: — Но все равно мне пока непонятно, как кто-то из них мог убить Беллу.

— Я тоже вначале не понял. Я читал газетный репортаж, пока не выучил его наизусть. И он совершенно сходился с признанием Филлис Каделл, так что казалось, нет смысла копать дальше. Но все равно там имелось что-то, что не вполне согласовывалось с этим, но я не мог долгое время понять, что же именно, и мучился, пока наконец не понял. Я вообще-то не охотник, но мне представлялось, что загонщики должны находиться впереди от стрелков. Тогда почему Майкл Лэйси и миссис Трейс оказались вместе? И если уж на то пошло, что он вообще там делал? Он рассказал мне какую-то байку про то, что ему нужно было подзаработать, но трудно было придумать что-то более далекое от истины. Он находился там именно для того, чтобы отделить миссис Трейс от прочей компании. Сделать так, чтобы она стала удобной мишенью. Кэтрин пряталась в кустарнике — не забудьте, ведь о том, что она в это время хлопотала на кухне Тай-хауза, мы знаем только со слов ее брата, — и в заранее условленное время убийство было совершено.

— Как же?

— Оба Лэйси являлись хорошими стрелками. Так мне сказала миссис Рейнберд. Ну и конечно, потом, когда там кругом носились брешущие собаки и голосящие люди, она просто тихонько ускользнула под прикрытием деревьев. А Майкл, якобы стремящийся помочь, побежал звонить в «скорую». И вот это была вторая вещь, которая показалась мне странной. Ведь при несчастном случае любой нормальный человек побежал бы к ближайшему дому и начал стучать во все двери подряд, но Лэйси направился в Тай-хауз. Едва ли не в самый дальний от места происшествия дом. Почему он не бросился в первый же дом по Черч-лейн? Или в коттедж «Холли», который находился даже ближе? Причина могла быть только одна: он хотел как можно больше оттянуть приезд «скорой». Меньше всего им нужно было, чтобы на месте сразу же оказалась команда профессионалов, которые могли бы спасти Беллу.

— Да… Теперь я вижу, что все могло именно так и быть… — Рассказ Барнеби так заворожил мисс Беллрингер, что она застыла, вся внимание, с куском пирога, зависшим между тарелкой и ртом. Теперь она наконец проглотила пирог и продолжила, даже не прожевав: — Но все-таки… как же Филлис?

— А Филлис, что было неудивительно, принимая во внимание кошмарное эмоциональное состояние, в котором она находилась, отсутствие практики и водку, которую успела в себя влить, промахнулась. Не исключено, что на полмили, как минимум. Но из-за нелепой случайности, которые порой происходят и изменяют всю человеческую жизнь, Белла как раз в этот момент споткнулась о корень. Лесситер на допросе показал, что до этого она уже один раз падала. Другого объяснения я не вижу.

— Но… если Дэннис видел, что произошло, он должен был заметить, что Белла снова поднялась. Я имею в виду, после того, как Филлис убежала.

— Наверное, да. Мы это обязательно проясним, когда он придет в себя. Но я вполне допускаю, что они могли выжимать из человека последнее, даже зная, что он невиновен.

— Какая мерзость. — Мисс Беллрингер беспокойно огляделась, будто желая убедиться, что ее собственная обстановка не таит в себе ничего подозрительного. Потом наклонилась и взяла с пола Веллингтона, прижав его к плоской груди, словно оберег. Четыре возмущенных конечности отчаянно протянулись вперед. — А убийство Беллы… Это было первым пунктом в каком-то дьявольском плане?

— Совершенно верно. Они оставили письмо. Там все объясняется. — Уверенные черные буквы, полные злобы. Единственное, о чем они сожалели, это то, что в тот фатальный день, в пятницу, они не смогли отказать себе в коротком визите на любимое тайное место в лесу. Барнеби решил, что нет смысла растравлять душу милой старушки, повторяя те эпитеты, которыми они награждали ее невинно убиенную подругу. — Кажется, это именно вы, мисс Беллрингер, как-то употребили определение «дурная наследственность». Я еще помню, что подумал тогда, как это все отдает мелодрамой. Как будто порок может передаваться генетически, словно голубые глаза или рыжие волосы. Но теперь…. Я уже не был бы так категоричен. Все это действительно напоминает поведение их отца. Использовать людей с абсолютной бессердечностью, а потом двигаться дальше, не оглядываясь на чужую боль и горе, к следующей отметке…

— Отметке?

— Простите… Я имел в виду к следующей жертве. Им ведь нужны были деньги. Очень, очень, очень много денег. Им оказалось недостаточно просто жить спокойно, пока Майкл не добьется успеха со своими картинами, а я абсолютно уверен в том, что это со временем произошло бы. Он был действительно очень одаренным художником. Я сам в этом успел убедиться. Нет, им приспичило путешествовать. Гранд-Тур. Венеция, Флоренция, Амстердам, Рим. Столько, сколько потребуется Майклу для того, чтобы проникнуться соответствующей атмосферой. А потом они планировали осесть где-нибудь за границей, возможно, как муж и жена. И вряд ли бы их заподозрили.

— А Генри?

— Ах… бедняга Генри. Боюсь, что его смерти тоже пришлось бы ждать недолго. Думаю, что он уже употребил определенное количество того вещества, что убило вашу подругу. Это наверняка не было случайностью, что в тот самый вечер, когда ее убили, он весьма удачно заснул после обеда. И не только в тот раз. Генри сам сказал мне что-то вроде: «Наверное, я задремал после обеда. Со мной в последнее время такое бывает».

— Господин инспектор, я понимаю, что ей нужно было выбраться тогда из дома. Но мне все-таки непонятно насчет собаки.

— А это очень просто. Она отправилась к почтовому ящику с письмом к Ноткатту, послала его, дошла до конца улицы, встретилась на дорожке к коттеджу «Холли» с Майклом и передала собаку ему. Он забрал ее с собой домой, а Кэтрин пошла к вашей подруге, результат чего нам известен.

— Она должна была оставаться там достаточно долго, чтобы… чтобы убедиться… — Лицо ее расстроенно скривилось. — Прошу прощения… все эти подробности… это представляется так реально…

— Вы уверены, что мне стоит продолжать?

— Конечно, инспектор. Разве что мне требуется небольшое подкрепление… — Она опустила Веллингтона обратно на пол и отвинтила крышку с бутылки виски, плеснув немного себе в бокал. — А вам… еще немножко?..

— Нет, благодарю вас. Значит, вернемся в коттедж «Улей». Кэтрин не нужно было оставаться дольше того момента, когда мисс Симпсон выпила отравленное вино. После этого она спокойно вернулась в «Холли», забрала собаку, а ее сменил Майкл. Несомненно, оба они изображали, что хотят поговорить с ней. О чем они там беседовали, мы уже никогда не узнаем. Возможно, уговаривали ее молчать, отнестись к ним с пониманием. Может быть, даже притворно обещали ей, что их отношения не продлятся дольше. Оба они умели превосходно играть. — Голос его стал жестче, когда он вспомнил слезы Кэтрин над умирающим Бенджи.

— Как ей был противен этот разговор! Эмили, я имею в виду. Она была так щепетильна. Значит, это Майкл?..

— Да. Он оставался с ней, пока она не лишилась чувств, потом закрыл дверь в гостиную, чтобы Бенджи не увидел, что с хозяйкой, и не поднял тревогу. Бокал, из которого пила Кэтрин, он вымыл, а другой, мисс Симпсон, оставил на столике. Конечно, они оба рассчитывали на то, что ее смерть сойдет за естественную, но, чтобы подстраховаться на случай маловероятного расследования, все-таки оставили бокал с ее отпечатками пальцев и остатками яда.

Мисс Беллрингер порозовела.

— А Шекспир был еще одной дополнительной поддельной уликой. На тот же случай, да?

— Да. Книга лежала там. Он, вероятно, оглядывался по сторонам во время ожидания. И вероятно, слова попались ему на глаза, и он счел их подходящими к случаю. И подчеркнул карандашом 6В. Кто из них залезал в окно погреба, не уточнили. Зато из письма мне стало понятно, что мисс Лесситер крупно повезло, что осталась жива.

— Джуди? А она-то при чем?

— Она приходила к коттеджу, пока Кэтрин была у вашей подруги. Она видела Майкла через окно. Она не знала только, что там у него еще и собака. Если бы она постучала и собака залаяла бы…

— Бедная девочка. Боюсь, несчастье написано ей на роду. Есть такие люди…

— Да, — кивнул Барнеби. — Лэйси воспользовались ею, как любым другим, кто попадался им на дороге. Например, оказалось очень полезным, чтобы Майкл провел с ней тот день, когда убили миссис Рейнберд. Я помню, как мой сержант заметил тогда: «Ему повезло, что у него есть алиби». Но все было как раз наоборот, везением здесь и не пахло. Его алиби являлось важнейшим пунктом в их плане. И нож они спрятали в коттедже «Холли» не для того, как я вначале подумал, чтобы в убийстве обвинили Лэйси, а для того, чтобы отвести подозрения от настоящего убийцы, но подставить того, кто точно был не виновен и о чьей невиновности убийца точно знал. И чью невиновность можно было доказать.

Даже если бы Джуди не позвонила Майклу Лэйси, он позвонил бы ей сам, что и предполагали его первые слова, сказанные ей: «Я как раз хотел тебе позвонить».

И естественно, работать он должен был у Лесситеров, чтобы убийца мог спокойно подложить в коттедж нож. Потом, согласно тому, что написано в письме, аноним должен был посоветовать полиции проверить коттедж. Но тут их опередила миссис Куин.

— Какой же это все-таки риск! Расхаживать в одежде брата среди бела дня!

— Ну, конечно, она прошла из коттеджа прямо через лес и заросли кустарника. Если бы кто-то попался ей на дороге, план пришлось бы срочно менять, но на расстоянии, с убранными под кепку волосами, она вполне могла сойти за Майкла.

— У которого было прочное алиби?

— Совершенно верно. Да, рисковали они достаточно, но миссис Рейнберд дала им времени только до свадьбы.

— А потом пригрозила раструбить о них во всеуслышание.

Барнеби улыбнулся. Кажется, ему будет не хватать Люси Беллрингер.

— Вроде того.

— Но ведь Дэннис тоже не стал бы молчать? Особенно после того, что случилось с матерью? Что они собирались делать с ним?

— От Дэнниса должен был избавиться Майкл. На самом деле, его спасло только то, что он появился дома на полчаса раньше обычного. Мы встретили Лэйси в кустах за домом. Он сделал вид, что просто идет в паб, но теперь мы знаем, что на самом-то деле он обязан был обеспечить, чтобы юный Рейнберд ненадолго пережил свою мать.

— Они, наверное, совсем голову потеряли.

— Точно. В противном случае они бы осознали, что, если Кэтрин увидят, пусть даже издалека, это может испортить всю игру. Потому что кто еще из нашего узкого круга подозреваемых по телосложению и росту похож на Майкла Лэйси?

— Но она-то тоже должна была позаботиться об алиби?

— В некотором роде. Она сказала, что ходила за грибами. Я действительно видел у них на кухне корзину с грибами. И они были свежие. Я их даже понюхал. Но у нее точно не было времени на то, чтобы собрать их, совершить убийство, вымыться, переодеться и так далее. А вот Майкл мог их собрать раньше в тот же день и оставить для нее в коттедже «Холли»…

— А-а-а… — протянула мисс Беллрингер. — Так вполне могло бы быть.

— После того, как она смыла с себя кровь, — Барнеби вдруг явственно представил девушку, умопомрачительно прекрасную и чистую в своем белом платье, — она выскользнула из бунгало, естественно, первым делом проверив, свободен ли путь, через главный вход, и после этого постучала в дверь, громко, чтобы привлечь к себе внимание. Миссис Суини услышала стук и видела, как Кэтрин оставила грибы на ступеньках и ушла, так что само собой предполагалось, что перед этим она пришла к дверям.

— А как же одежда… кепка и все прочее? И вы еще что-то говорили про плед. Вы выяснили, что с этим всем стало?

— О да… плед лежал свернутым под задним садовым забором. Майкл забрал его после того, как ушел от Лесситеров, и вернул обратно в пруд. А одежду она просто унесла с собой в корзинке под грибами, корзина весьма вместительная. А когда я увидел ее на кухне, грибов в ней было точно не больше половины, так что место на одежду оставалось. Она пошла в коттедж «Холли», спрятала там орудие убийства, более чем удачно, как оказалось, окровавленную одежду временно припрятала в лесу и вернулась в Тай-хауз.

— Это вы о чем? Насчет орудия?

— А у нас имелся ордер на обыск коттеджа. И если бы она убрала нож в какой-нибудь ящик на кухне или в его спальне, мы бы, вероятно, не стали бы вообще тогда заходить в студию, комнату, которая была критически важной.

— Но ведь они должны были думать, что вы обыщете весь дом. Разве нет, господин инспектор? Так же положено? Или я ошибаюсь?

— Как правило, да, но Лэйси специально пустился в бегство, чтобы увести нас от дома, — потом я это понял. И я успел вскользь взглянуть на студию. Там все выглядело в полном порядке. Но когда мы выезжали из деревни, нашу машину заметила Кэтрин. Брат изобразил скованными руками рамку вокруг своего лица и крикнул: «Меня подставили!» Я подумал, что это просто бравада, ничего более. Но на самом деле это было сообщение для нее. Он изобразил рамку, а что может быть в рамке? Правильно, картина. И почему он оставил коттедж, в котором находилось фактически все, что он написал за свою жизнь, все, что было ему дорого, незапертым, да еще и притворился, что вообще никогда его не запирает? Потому что требовалось что-то убрать из студии, а если бы что-то исчезло из дома, пока он был пуст и заперт, стало бы очевидно, что это сделала Кэтрин, поскольку ключ имелся только у нее. А так выходило, что это мог быть кто угодно.

— Да… Понимаю. Но что же им нужно было оттуда вынести? Картину? Что на ней могло быть такого важного?

Барнеби допил свой виски и откинулся на спинку кресла, не зная, как лучше сформулировать ответ на этот вопрос. Он представил картину, вспомнил возглас Троя: «Но кто это?!» Вспомнил тот почти физически ощутимый удар в солнечное сплетение, который почувствовал, взглянув на мольберт. Он вполне понимал недоумение Троя. Потому что Кэтрин Лэйси на этом холсте была практически неузнаваемой. Это была самая эротичная картина из всех, что ему приходилось видеть. Девушка изображалась распростертой на двуспальной кровати, и каким-то образом чувствовалось, что художник запечатлел момент после секса. И при этом в манере не чувствовалось отстраненности или расслабленности. Холст дышал энергией. Кожа модели лоснилась от пота; руки и ноги были напряжены, словно она готовилась соскочить с картины. В ней виделось что-то хищное. И что-то слегка злобное. Барнеби пришло на ум сравнение с самкой богомола, манящей и смертельно опасной. Женщина на картине казалась во всех смыслах больше, чем та Кэтрин, которую он знал. Крепкая, сильная шея, налитые груди, прекрасный изгиб живота…

Но возглас Троя вызвало лицо на портрете. Это было лицо менады. Влажные яркие губы растянулись в жестокой улыбке — жадной, влекущей и яростной. Глаза сверкали похотливым удовольствием. Узнаваемы были только волосы, да и те словно жили собственной жизнью, сплетаясь и извиваясь, словно змеи в логове. Барнеби казалось, что в любой момент она может спрыгнуть из холста и сожрать его.

Мисс Беллрингер повторила свой вопрос. Барнеби, сознавая, что воспоминания заставили его покраснеть, наконец ответил:

— Это был портрет его сестры, при взгляде на который оставалось мало сомнений в истинной природе их отношений.

«Ничего удивительного, — подумал он, — что узкая кровать всегда выглядела нетронутой и аккуратной. Вероятно, она вообще не ложилась на нее с тех пор, как уехала миссис Шарп». И теперь он понимал, почему Кэтрин не перебралась в другую спальню, которая была просторней, чем ее собственная.

— Какими изобретательными они были. И к какому страшному концу пришли.

— Да. Как это ни странно, мой сержант еще в начале расследования сказал кое-что, что могло бы послужить подсказкой, если бы только у меня хватило сообразительности обратить на это внимание. Он заметил, что миссис Лесситер никогда не упускает случая сказать что-нибудь нелицеприятное о Лэйси, и произнес: «Это будет не впервые, когда замужняя женщина на людях делает вид, что терпеть не может своего любовника, чтобы запудрить всем мозги».

— Они выглядели весьма убедительно.

— Угу. Но был один эпизод, с которым я застрял. Мы с Троем…

— Этот молодой человек мне все равно не слишком симпатичен.

Барнеби неопределенно улыбнулся и продолжал:

— Мы шли по дорожке к коттеджу «Холли» и стали невольными свидетелями страшной ссоры между Лэйси. И потом, когда я решил, что они виновны, я никак не мог увязать этот кусок с общей картиной. Зачем продолжать разыгрывать без свидетелей ту же пьесу, которая предназначалась исключительно для публики? Это выглядело совершенно бессмысленным. Я даже боюсь, что эта сцена замедлила мое приближение к верным выводам. Но когда мы возвращались из Сент-Леонардса, я заметил, как мой сержант глядит в зеркало заднего вида, и понял, что та сцена была разыграна специально для меня. Потому что, несмотря на то что мы находились за высокой изгородью и не могли их видеть, они заметили нас благодаря зеркалу, которое установлено рядом с парковкой.

После длительной паузы мисс Беллрингер проговорила:

— Так значит… это он и был? Последний кусочек головоломки?

Барнеби осушил свой бокал и спрессовал последние остававшиеся на тарелке крошки пирога в аккуратный комок. Ему казалось, что прошло гораздо больше двух недель с того момента, как его собеседница впервые появилась у него в кабинете, роясь в своей необъятной сумке и глядя на него блестящими глазами. Что это она только что сказала? Последний кусочек? Наверное, так оно и есть. А смутное ощущение, что где-то все-таки остался какой-то свободный конец, проистекает только из его врожденной неспособности поверить в аккуратность природы.

Говорить больше было не о чем. Он встал. Люси поднялась следом за ним и протянула ему руку.

— До свидания, господин старший инспектор. Мне было очень интересно с вами работать. Просто не представляю, как теперь смогу вернуться к обычному скучному времяпрепровождению.

Барнеби пожал ей руку и абсолютно искренне ответил:

— Не могу поверить, что рядом с вами что-то способно долго оставаться скучным.

На пути к стоянке, где он оставил «орион», показалось приходское кладбище, он замедлил шаг и в конце концов развернулся и зашел туда. Обогнув церковь, инспектор проследовал через проем в зеленой изгороди к тому месту, где на фоне травы выделялась желтая глина свежих могил.

Одна была завалена цветами, все еще свежими и яркими; на другой венки уже убрали, оставив лишь вазу с темно-красными розами, источавшими легкий сладковатый аромат. Простой каменный памятник уже установили. На нем значилось:

«ЭМИЛИ СИМПСОН

Дорогая подруга

1906–1987»

Барнеби постоял в тени тисов и послушал грачиный галдеж, потом повернулся и быстро зашагал прочь.

Обед подходил к концу. Калли привезла с собой просто неприличное разнообразие всяческой еды. Чешуа из курицы. Брокколи. Свежие помидоры. Кресс-салат. Здоровенный ломоть глочестерского сыра и лимонный пирог. И коробочку итальянских конфет, чтобы посмаковать с кофе. Желудок Барнеби, разрывающийся между недоверием и восторгом, тихонько урчал.

Калли вылила себе в бокал последние капли «Кот де Гасконь» и провозгласила:

— Ну, за нас с вами!

— А я бы выпил за Беатриче, — отозвался Барнеби. Калли как раз заканчивала репетировать эту роль в спектакле «Много шума из ничего» и даже на длинные каникулы отказалась уезжать из Кембриджа, чтобы иметь возможность сыграть ее.

В ее манере одеваться вроде бы несколько снизился градус экстравагантности, хотя она по-прежнему выглядела нарочито театрально. На этот раз дочь явилась домой в мужском костюме с жилетом, сшитым на заказ в стиле начала пятидесятых из ткани в серо-белую полоску. Ее волосы, цвета тернового джина, были подстрижены «под мальчика». К лацкану пиджака был прицеплен монокль. Она выглядела агрессивно, сексуально и, из-за своего юного возраста, очень трогательно. Барнеби подумал, что она, кажется, немного смягчается. Он не обсуждал с Джойс завершение дела Симпсон, специально дожидаясь приезда Калли, чтобы за семейным обедом рассказать все сразу обеим. Дочь выслушала его очень благосклонно, внимательно и задумчиво. А сейчас Джойс напомнила об этом.

— Мне всегда казалось, что… м-м-м… такого рода вещи… ну, понимаешь… происходят только в… ну как сказать… в бедных семьях.

— Мам, ну что ты мямлишь. Если ты имеешь в виду рабочий класс, так прямо и скажи. Но это в любом случае не так. Масса примеров из жизни и из литературы таких отношений между братьями и сестрами из самых что ни на есть аристократических семей. — Калли откусила кусочек конфеты. — Как бедняжка Аннабелла.

— Что? — переспросил Барнеби, очень аккуратно опуская чашку на блюдечко. — Вернее, кто?

— Аннабелла. Ну, ты же помнишь… в «Как жаль…»

— Нет. Напомни, пожалуйста!

— Ну папа… Я для этой роли из кожи вон лезла… это же была моя первая большая роль!.. Мы в ADC[51] ставили «Как жаль, что она блудница»[52] Форда. Ты, между прочим, присутствовал на премьере, а теперь оказывается, что уже ничего не помнишь!

Да. Теперь он вспомнил. Темную сцену, озаряемую внезапными вспышками факелов. Роскошные костюмы и размалеванные лица, вырывающиеся из теней. Жуткие образы смерти. Его дочь в белом платье, залитом кровью; кинжалы, снова и снова вонзающиеся в живую плоть; трепещущее сердце на острие ножа. Ужас за ужасом, сцены, словно предсказывающие гибель и разрушение, которые он так недавно видел в «Транкилладе». И над всем этим, на переднем плане, трагическая, горькая, запретная страсть Аннабеллы и ее брата Джованни. Барнеби представил маленький телефонный столик в коттедже «Улей» со стопкой книг на нем. «Достижения садоводства», Шекспир, «Золотая сокровищница». И сборник якобитских пьес.

Калли заговорила точно в полусне, хрипло, надрывно, голосом, трепещущим от невысказанного горя:

— Едина душа, едина плоть, едина любовь, едино сердце, едино все…

Барнеби смотрел на нее с отеческой гордостью и обожанием. Потом снова взял чашку.

— Да, — произнес он. — Теперь точно все понятно.

К.ГРЭМ «ПРИЗРАК В МАШИНЕ»

Глава первая

Такая тетка, какая была у Мэллори Лоусона, найдется одна на миллион. Во время школьных каникул ее просторный дом и наполовину запущенный сад становились ареной для незабываемых игр. Казалось, интуиция подсказывала тете Кэри, когда племяннику хотелось побыть одному, а когда ему требовалась компания. Она постоянно кормила его жирными высококалорийными блюдами; знай это мать Мэллори, она от ужаса упала бы в обморок. Часто перед его отъездом тетка совала ему в карман столько денег, сколько он не заработал бы за целый год, моя родительскую машину. Но самым запоминающимся ее поступком оказался следующий: когда Мэллори исполнилось четырнадцать лет, Кэри заставила его выкурить до конца одну из своих гаванских сигар «Коиба». После этого мальчишку вырвало так, что он больше никогда даже не помышлял прикоснуться к табаку.

А теперь эта старая леди мирно умерла во сне на восемьдесят девятом году жизни. Чуткая и всепонимающая тетушка сделала это как раз тогда, когда душевное и физическое здоровье ее любимого племянника находилось под угрозой. В тот период — и долго после него — Мэллори думал, что наследство тети Кэри помогло ему сохранить рассудок. И, возможно, даже жизнь.

Известие о смерти тетушки пришло в самый разгар семейной размолвки. Жену Мэллори Кейт сильно волновало поведение дочери; многих родителей это тревожит даже тогда, когда их дети становятся взрослыми. Это бремя легло исключительно на ее плечи. Мэллори, баловавший дочку с самого ее рождения, оказался на редкость бесхребетным для того, чтобы сделать ей хоть малейшее замечание.

Полли только что окончила второй курс Лондонской высшей школы экономики по специальности «Финансы и бухгалтерия». Хотя дом Лоусонов находился от места ее учебы всего в пятнадцати минутах езды на метро, она настояла на том, что будет жить отдельно. На первом курсе она обитала в общежитии, но после летних каникул нашла квартиру в Долстоне, которую снимала вместе с подругами. Денег ей хватало на то, чтобы платить за еду и жилье; при этом даже оставалась скромная сумма на карманные расходы.

В первые двенадцать месяцев родители видели Полли редко. Мэллори очень обижался, но Кейт понимала дочь. Девочка стояла на пороге новой жизни, и Кейт радовало, что она не боится окунуться в нее с головой. Полли была умной, очень хорошенькой и уверенной в себе. Фигурально выражаясь, плавать она умела. Но материальная независимость — совсем другое дело. Из-за этого и разгорелся сыр-бор.

Судя по всему, Полли не собиралась успокаиваться. Она нашла квартиру с двумя спальнями в Шордитче и собиралась сдавать ее внаем. Агентство хотело получить задаток за три месяца и плату за квартал вперед.

— А где будешь спать ты сама? — поинтересовалась Кейт.

— Там есть место для матраса, который на день можно скатывать. В Японии все так делают. — Полли, не отличавшаяся терпением, испустила тяжелый вздох. Дискуссия, продолжавшаяся уже полчаса, оказалась труднее, чем она ожидала. Вечно мать все портит… — И не смотри на меня такими глазами. Можно подумать, я собираюсь ночевать на берегу Темзы!

— А мебель там есть?

— Нет…

— Значит, тебе понадобятся дополнительные расходы на…

— О господи, я хочу сэкономить ваши деньги!

— Полли, не разговаривай так с матерью. — Брови Мэллори сошлись на переносице, пальцы нервно теребили манжеты рубашки. — Она волнуется за тебя.

— Разве ты не понимаешь, что вам больше не придется платить за мою квартиру?

— Так ты делаешь это для нас?

— Не надо смеяться!

Кейт была готова откусить себе язык. «Зачем я так себя веду?» — думала она. Мэл оказался куда терпеливее. Он почти всегда сдавался и получал в награду от дочери объятия и поцелуи. Но стоило Кейт слегка покритиковать дочь или попытаться добиться хотя бы минимального соблюдения порядка и дисциплины, как Полли начинала говорить, что мать ее не любит. Так повелось с раннего детства. После чего Кейт приходилось идти на попятную. Реплика оказалась неуместной. Она хотела извиниться, но тут заговорил Мэллори.

— Кстати, о мебели…

— Кстати, о мебели! Я не собираюсь покупать ее в «Хилс»[53]. Найду что-нибудь на аукционах и распродажах.

— Ты не сможешь брать с людей по двести фунтов в неделю за какую-то паршивую койку…

— Это не койки! — Полли остановилась, сделала глубокий вдох и сосчитала до десяти. — Я же вам говорила, это будет квартира, которую снимают совместно!

Кейт заколебалась. Она всегда считала, что квартиры, снимаемые совместно, обходятся дешевле, чем койки. Кроме того, люди обычно требуют плату за месяц вперед…

— Вы понятия не имеете, как живут те, кто скрывается от кредиторов. Иногда они бросают потрясающие вещи.

— Нам нужно посмотреть на эту твою квартиру, — сказала Кейт.

— Зачем? — Видя, что мать сдала позиции, Полли усилила натиск. — Мне нужно всего-навсего паршивых десять тысяч. Я верну их. Если хотите, с процентами.

— Не говори глупостей.

— А вам-то что? Это будут не ваши деньги.

Кэролайн Грэм (род. 1931) — одна из самых известных английских писателей, сценаристов и драматургов XX столетия. Ее первый роман об инспекторе Барнеби «Убийства в Бэджерс-Дрифт» был признан Ассоциацией авторов детективов одним из сотни лучших детективных романов всех времен. И в настоящее время по нему, а также по другим известным романам из этого цикла снят популярнейший телесериал «Чисто английское убийство».

Бэджерс-Дрифт — тихая английская деревушка, где жила всеми любимая пожилая дама Эмили Симпсон. Однако мирная прогулка по близлежащему лесу неожиданно стала последней в ее жизни. Местный врач считает смерть мисс Симпсон вполне естественной, но ее подруга Люси Беллрингер в этом не уверена. Ей удается убедить старшего инспектора Барнеби, поначалу тоже не относившегося всерьез к ее подозрениям, заняться расследованием…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Перевод Т. Гнедич (Примеч. ред.)

2

Ладьян — разновидность орхидеи. (Здесь и далее примеч. ред.)

3

Con brio — муз. термин, буквально «живо, с огоньком». (Примеч. пер.)

4

Миля = 1,6093 км.

5

Рапс — масличное и кормовое растение с сизо-зелеными листьями и лимонно-желтыми или ярко-желтыми цветками.

6

Николсон, Бен (1894–1982) — английский художник, выдающийся мастер абстрактного искусства.

7

«Диазепам», или «валиум», — широко используемое успокаивающее и противотревожное лекарство. Усиливает действие снотворных, наркотических, нейролептических, анальгетических препаратов, алкоголя. «Могадон» — снотворное средство.

8

Кониин — алкалоид, содержащийся в болиголове и ряде других растений; сильный яд нервнопаралитического действия.

9

Джон Китс «Канун Св. Агнессы» (перевод Е. Витковского); Д. Китс (1795–1821) — знаменитый английский поэт-романтик. (Примеч. пер.)

10

Ярд = 0,914 м.

11

Сантолина — род вечнозеленых низкорослых кустарников.

12

Мейсен — город и административный центр одноименного округа в Саксонии. Город всемирно известен благодаря мейсенскому фарфору, первому фарфору Европы с 1709 года.

13

Коулпорт — в середине XIX века фабрика в селении Коулпорт, графство Шропшир, была одним из крупнейших производителей фарфора в Британии.

14

«Золотая сокровищница» Пелгрейва — одна из самых авторитетных энциклопедий по экономическим наукам.

15

«Сансерре» — знаменитое французское вино.

16

У. Шекспир «Юлий Цезарь», акт V, сцена 3. Перевод М. Зенкевича. (Примеч. пер.)

17

Куртина — участок, засаженный одной породой деревьев, кустарников; группа деревьев, кустарников одной породы.

18

Универмаг Вулворта — сеть супердешевых магазинов.

19

Сейнсбери — крупная британская сеть супермаркетов.

20

Портофино — один из самых дорогих курортов Италии.

21

Пиннер — пригород Лондона.

22

1 стоун = 6,350 кг.

23

У. Шекспир «Юлий Цезарь», акт I, сцена 2. Перевод М. Зенкевича. (Примеч. пер.)

24

Стерлинг Хэйден (1916–1986) — американский актер и сценарист, снялся более чем в 60-ти фильмах.

25

Пикси — небольшие создания из английской мифологии, считаются разновидностью эльфов или фэйри. Здесь: дверной молоток в форме этого персонажа.

26

Меренга — пирожное из запеченных взбитых яичных белков и сливок с сахаром.

27

Макабрический — ужасный, страшный, жуткий, чудовищный, кошмарный.

28

Ортон, Джо (1935–1967) — английский драматург; мастер гротескных комедий и скандальных дневников.

29

Фарфор в стиле «Капо ди Монте» считается воплощением итальянского чувства жизни. Изделия из него относятся к числу наиболее ценных и являются предметом мечтаний многих коллекционеров, поскольку здесь можно найти уникальное сочетание старинных неаполитанских технологий, венецианских традиций и духа тысячелетней истории Италии.

30

Фамилия Беллрингер в переводе с англ. означает «звонарь», отсюда прозвище, которым награждает ее миссис Куин «Clanger». (Примеч. пер.)

31

Согласно легенде, писательница Джейн Остин специально оставляла дверь в свою комнату несмазанной, чтобы она скрипела и таким образом давала знать, если кто-то входил к ней. Скрип двери служил сигналом, по которому Остин мгновенно прятала свою рукопись от посторонних глаз. (Примеч. пер.)

32

Женский колледж в составе Кембриджского университета. (Примеч. пер.)

33

«Маркс и Спенсер» — магазины недорогой, но очень удобной и практичной одежды для всей семьи.

34

Бигль — одна из самых маленьких гончих собак.

35

«Гисперус» — судно, в начале XX века обслуживавшее маяк на островах Фланнана, недалеко от Шотландии. Острова знамениты таинственным исчезновением троих смотрителей маяка в декабре 1900 года.

36

Хоры — открытая галерея, балкон в верхней части парадного зала или церковного здания (первоначально предназначавшиеся для размещения хора, музыкантов).

37

Фильм-нуар — термин, введенный французским кинокритиком Нино Фрэнком в 1946 году для обозначения популярного стиля в американском послевоенном кино. Для него характерны: криминальный сюжет, гнетущая атмосфера циничной безысходности, стирание граней между героем и антигероем.

38

Лоуренс, Дэвид Герберт (1885–1930) — английский писатель, один из самых известных авторов начала двадцатого столетия. Знаменитый благодаря своим психологическим романам, он также писал эссе, стихи, пьесы, записки о своих путешествиях и рассказы.

39

«Гран-Гиньоль» — Парижский театр ужасов, один из первых, начавших ставить спектакли в жанре хоррор. (Примеч. пер.)

40

Кататонический ступор характеризуется двигательной заторможенностью, молчанием, мышечной гипертонией. В скованном состоянии больные могут находиться в течение нескольких недель и даже месяцев. Нарушаются все виды деятельности, в том числе инстинктивная.

41

Пинта = 0,5 л.

42

Джорджо Вазари (1511–1574) — итальянский живописец, архитектор и писатель. Автор знаменитых «Жизнеописаний», основоположник современного искусствознания.

43

Bridge over Troubled Water — хит дуэта "Simon & Garfunkel". (Примеч. nep.)

44

Флит-стрит — старейшая журналистская улица Лондона, синоним СМИ. (Примеч. пер.)

45

Патио — двор без крыши.

46

Суспензорий — повязка в виде мешочка для поддерживания мошонки (в медицине).

47

Марка туалетной воды от Ив Сен-Лоран. (Примеч. пер.)

48

Первая строчка из песни The Beatles "Неу, Jude!". (Примеч. пер.)

49

Выспренность — т. е. напыщенность, высокопарность.

50

"Murder being once done" — роман Рут Рендалл. (Примеч. пер.)

51

Amateur Dramatic Club — Любительский театральный клуб Кембриджского университета. (Примеч. пер.)

52

«Как жаль, что она блудница» ("Tis pity shees a whore") — трагедия английского драматурга Дж. Форда (1586–1649), опубликована в 1633 году, впервые поставлена ранее в лондонском театре «Кокпит». В 1971 году экранизирована итальянским режиссером Джузеппе Патрони Гриффи. (Примеч. пер.)

53

Большой лондонский магазин мебели и предметов домашнего обихода. (Примеч. пер.)

Content

Кэролайн ГРЭМ
УБИЙСТВА в Бэджерс-Дрифт
роман

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Подозрение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Расследование

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Рецидив

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Развязка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

К.ГРЭМ «ПРИЗРАК В МАШИНЕ»

Глава первая

Примечания