Эрнест Сетон-Томпсон

ЗВЕРЬ

Сборник

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

Перевод с английского Марии Акимовой, Марии Великановой, Марии Коваленко, Валерии Малаховой, Людмилы Мининой, Ольги Образцовой, Григория Панченко, Марии Таировой, Сергея Удалина

Рисунки автора

© Григорий Панченко, составление, 2017

© DepositPhotos.com / sbelov, adrenalina, marko5, обложка, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2018

* * *

Билли Бэдлэндс, волк-победитель

Этот рассказ, написанный в 1905 г., никогда прежде не переводился на русский язык, но знатоки и любители Сетона-Томпсона могут заметить, что в определенном смысле он является продолжением хорошо известного рассказа «Снап: история бультерьера». Во всяком случае, фамилия владельцев ранчо, вынужденных использовать собачьи своры для защиты своего скота от волков, — та же самая. И своры эти теперь включают бультерьеров, что до подвига Снапа было немыслимо.

Но есть ли реальный прототип у волка Билли — такой, какой был у Лобо и Виннипегского волка? «Волк с горы Сентинел» действительно существовал, на момент публикации рассказа он оставался непойманным, но этот зверь вовсе не был овеян ореолом столь грозной славы. Гораздо больше для этой роли подходят два знаменитых волка из штата Южная Дакота. Волк округа Кастер оставался неуловимым почти десять лет (причем в поле зрения охотников и скотоводов он попал уже матерым самцом, четырех-пяти лет от роду), нанес ущерб, который в пересчете на современные деньги превышает триста тысяч долларов, и заслужил у местных жителей репутацию «монстра»: многие были всерьез уверены, что он представлял собой гибрид между обычным волком и горным львом, то есть пумой. Оставшись одинцом после уничтожения его стаи, он долго водил за нос многих опытнейших охотников — и пал жертвой только специально отправленного по его следу федерального агента: охотника поистине сверхопытного, который действительно получил от правительства распоряжение не прекращать преследование до тех пор, пока «монстр» жив. Причем Кастерский волк бросил вызов не только людям, но и времени: обычные волки редко живут дольше десяти-двенадцати лет и к этому возрасту почти полностью стачивают зубы, но у него сохранился настолько совершенный оскал, что, по словам изумленного победителя, «хотя этот зверь прожил четырнадцать-пятнадцать лет, он явно мог разбойничать еще столько же!»

Еще более подходит к рассказу биография знаменитого Трехпалого из округа Хардинг. Этот огромный зверь, некогда потерявший один палец в капкане, а потому легко опознаваемый по следам, прожил не менее двадцати лет, и тринадцать из них обладал печальной известностью как непревзойденный убийца скота. Нанесенный им ущерб, по современным оценкам, приближается к миллиону долларов, а количество охотников, бесплодно пытавшихся добыть его, превышает полторы сотни. В конце концов он, как и его «товарищ» из Кастера, одряхлев, был побежден посланным правительством суперпрофессионалом. Трехпалый угодил в хитроумную ловушку живым, и уважение к столь выдающемуся противнику оказалось до такой степени велико, что власти штата распорядились доставить его в зоопарк. Но старый волк умер в пути — умер свободным…

Да, об этих волках Сетон-Томпсон знал и упоминал их в своих работах: позже, через много лет после того, как написал рассказ «Билли Бэдлэндс». Ведь волк из Кастера вершил свои кровавые подвиги в 1911–1920 гг., а Трехпалый — и вовсе в 1912–1925 гг. Так что в данном случае смело можно сказать: рассказ Сетона-Томпсона не списан с действительности, наоборот — это действительность подражала ему!

I. Ночной вой

Знаете ли вы три знака, которые подают охотящиеся волки? Это низкий протяжный вой, зов, означающий, что добыча найдена, но слишком сильна, чтобы нашедший мог справиться с ней в одиночку; звонкое и нарастающее завывание стаи, идущей по свежему следу; и пронзительный лай с подвыванием, самый короткий из всех, но звучащий как смертный приговор: это сигнал «Окружаем!» — и это конец.

Мы ехали верхом через холмы Бэдлэнда,[1] Кинг и я, со сворой разномастных охотничьих собак, тянувшихся позади или рысивших рядом. Солнце уже исчезло с небосвода, и кроваво-красная полоса обозначала то место, где оно закатилось, далеко за горой Сентинел. Холмы терялись в сумерках, долины накрыла темнота, когда совсем близко во мраке раздался раскатистый протяжный вой, подспудно знакомый каждому. Мелодичный, но с той интонацией, от которой дрожь проходит по позвоночнику, хотя сейчас в ней уже нет угрозы человеку. Мы прислушались на мгновение. Кинг первым нарушил молчание: «Билли Бэдлэндс. Вот это голос, верно? Он сегодня готов поохотиться».

II. Древние времена

В прежние дни волки следовали за стадами бизонов, охотясь на слабых, больных и раненых. Когда бизоны были истреблены, волкам стало тяжело добывать пропитание, но затем место бизонов заняли коровы, решив проблему. Так началась война с волками. Скотоводы обещали награду за каждого убитого волка, и любой безработный ковбой таскал с собой капканы и яд для волков. Самые искусные сделали это своей профессией и превратились в охотников на волков. Кинг Райдер был одним из них: тихий вежливый парень с проницательным взглядом и пониманием животных, дававшим ему особую власть над лошадьми и собаками, а также медведями и волками, хотя в последних двух случаях это скорее была способность предположить, где они находятся и как их поймать. Он охотился на волков много лет и крайне удивил меня, сказав, что за все это время ни разу не слышал, чтобы серый волк напал на человека.

Мы часто разговаривали с Кингом, сидя у походного костра, пока остальные спали, и тогда я узнал от него о Билли Бэдлэндсе. «Я видел его шесть раз, и, бьюсь об заклад, седьмой станет для него воскресеньем. Тогда он уйдет на покой». Так, на той самой земле, где все это происходило, под шелест ветра и тявканье койотов, иногда прерываемое протяжным воем самого героя рассказа, я услышал часть истории, которая вместе с остальными, собранными мною из разных источников, стала основой для повести о Большом Черном Волке из Сентинел Бьютт.

III. В каньоне

Давным-давно, весной девяносто второго, охотник на волков промышлял на восточном склоне горы Сентинел, которая долго была главным ориентиром для старых жителей равнин. Майский мех ценился не очень высоко, зато за убитых волков платили хорошо: пять долларов за голову, и вдвое больше, если это была волчица. Однажды утром, спустившись к ручью, охотник увидел волка, пришедшего на водопой на другом берегу. Охотник без труда застрелил его, а после обнаружил, что это была кормящая волчица. Несомненно, ее семья пряталась где-то поблизости, и он провел два или три дня, обыскивая все подходящие места, но не нашел ни следа логова.

Две недели спустя, проезжая по соседнему каньону, охотник увидел волка, вылезающего из норы. Взлетела винтовка, которую он всегда держал наготове, и еще один десятидолларовый скальп добавился к его связке. В этот раз охотник раскопал логово и обнаружил весьма удивительный помет, состоявший не из пяти или шести волчат, как обычно, но из одиннадцати. Причем щенки отличались по размеру: пятеро больше и старше, чем остальные шесть. То были две разные семьи с одной матерью, и, когда охотник добавил их скальпы к связке своих трофеев, он догадался: одна из них была семьей волчицы, которую он убил две недели назад. Ясное дело: малыши, дожидаясь матери, которой не суждено было вернуться, скулили от голода все громче и жалобнее, и другая волчица услышала их, проходя мимо. Сердце ее смягчилось — не так давно родились ее собственные детеныши, — и она позаботилась о сиротах, перенесла их в свое логово, кормила двойной помет, пока выстрел не прервал эту трогательную историю.

Не единожды случалось так, что, разрыв логово, охотники ничего не находили. Старые волки, а может, и сами щенки часто выкапывают маленькие боковые карманы и ходы и прячутся в них в случае нападения. Осыпающаяся земля скрывает небольшие ходы, и так волчатам удается спастись. Уходя прочь со свежими скальпами, охотник не знал, что самый большой из щенков остался в логове, более того, просидел там, спрятавшись, еще около двух часов — нельзя было поступить мудрее. Три часа спустя солнце село, и в глубине норы послышался шорох; сначала из мягкой песчаной кучи у одной из стен логова показались две маленькие серые лапы, а затем крошечный черный нос. Наконец волчонок выбрался из своего укрытия. Нападение на логово напугало его, теперь же он был озадачен тем, как оно выглядело.

Логово стало раза в три больше, чем раньше, и открытым сверху. Лежащие вокруг штуки пахли как его братья и сестры, но теперь в них было что-то отталкивающее. Страх переполнил щенка, стоило ему принюхаться к ним, и он бросился в заросли травы, когда сова пронеслась над его головой. Щенок просидел в траве всю ночь, сжавшись в комок. Он не осмеливался приблизиться к логову и не знал, куда еще можно пойти. На следующее утро, когда два стервятника набросились на лежащие у логова тела, щенок помчался прочь, ища лучшего убежища среди зарослей травы, и ущелье привело его к широкой равнине. Большая старая волчица, такая же, как его мать, но все же другая, незнакомая, неожиданно возникла из зарослей, и, повинуясь инстинктам, щенок упал навзничь, когда она прыгнула на него. Без сомнения, она приняла щенка за свою законную добычу, но запах расставил все по своим местам. Волчица на мгновение застыла над щенком. Он лежал кверху брюхом у ее ног. Порыв убить его или хотя бы задать ему трепку прошел. Волчица чувствовала запах маленького существа. Ее собственные детеныши были такого же возраста, ее сердце дрогнуло, и, когда щенок, набравшись храбрости, поднял нос и обнюхал ее, волчица не стала демонстрировать злость, если не считать короткого равнодушного рычания. Щенок же, в свою очередь, учуял то, в чем так отчаянно нуждался. Он не ел со вчерашнего дня, и когда волчица развернулась, чтобы уйти, щенок поспешил за ней, неуклюже перебирая лапками. Будь волчица далеко от дома, он быстро отстал бы, но ее логово находилось в ближайшей низине, и щенок добрался туда вскоре после нее.

Незнакомец — это враг, и волчица бросилась на защиту, вновь столкнулась со щенком и вновь остановилась, реагируя на то, что пробуждалось внутри нее в ответ на его запах. Щенок упал на спину, приняв позу полного подчинения, но это не помешало его носу почувствовать, что вкусная еда совсем рядом. Волчица возвратилась в логово и свернулась вокруг своего выводка, а щенок упорно последовал за ней. Она зарычала, когда он приблизился к ее детенышам, но его покорность и младенческий запах, как и прежде, обезоружили ее. Вскоре он очутился среди ее собственных щенков, добиваясь столь желанной пищи, и таким образом сам сделал себя частью ее семьи. Спустя несколько дней щенок полностью сроднился с остальными, и волчица забыла о том, что он чужак. И все же он во многом отличался от остальных щенков: старше на две недели, сильнее и с пятнами на плечах и шее, которые впоследствии превратились в темную гриву.

Темногривый малыш не мог удачнее выбрать приемную мать: Желтая Волчица была не только хорошей охотницей, с хитроумными уловками в запасе, но и не чуждалась современных веяний. Старые трюки — как заманить в ловушку луговую собачку, загнать антилопу, подрезать поджилки дикой лошади и атаковать быка — она выучила отчасти благодаря инстинктам, отчасти по примеру старших сородичей, когда они на зиму сбивались в стаи. Но новое время требует новых знаний, так что волчица усвоила, что у людей есть ружья, от которых нет спасения, и единственный способ избежать опасности — держаться подальше, пока не сядет солнце, пока в темноте они не станут безвредными. Она прекрасно знала, что такое капканы, без сомнения, ей пришлось побывать в одном из них, и хотя, освобождаясь, она потеряла палец, ей повезло: это был тот палец, без которого легко можно обойтись. С тех пор, даже не понимая устройства капканов, она прониклась ужасом перед ними и самой идеей опасности железа, необходимости избегать его любой ценой.

Однажды, когда она и пятеро других волков собирались напасть на овчарню, волчица остановилась в последнюю минуту, заметив натянутую проволоку. Остальные же бросились вперед, стремясь добраться до овец, и попали в смертельную западню.

Так волчица узнала новую опасность и, хотя у нее вряд ли было четкое представление о ней, приобрела разумное недоверие ко всем странным вещам в целом и страх перед теми конкретными, от которых ее уберегла постоянная осторожность. Каждый год волчица успешно выращивала щенков, увеличивая в округе число волков желтой масти. Она хорошо изучила ружья, капканы, людей и тех новых животных, которых они привели, но впереди волчицу ждал еще один урок — самый ужасный.

Когда братьям Темногривого сравнялось около месяца, их мать вернулась в логово в странном состоянии. Ее ноги дрожали, изо рта шла пена, и, охваченная судорогой, она упала у входа, но, оправившись, все же вошла внутрь. Челюсти волчицы мелко тряслись, а зубы слегка стучали, когда она пыталась облизать малышей. Чтобы не укусить их, она вцепилась в свою переднюю лапу, но постепенно успокоилась и затихла. Щенки, от страха забившиеся в дальний карман пещеры, вновь подошли к ней и столпились вокруг, ища привычной еды. Волчица поправилась, но два или три дня она была очень больна, и эти дни, пока яд находился в ее организме, стали катастрофой для выводка. Щенки ужасно страдали, лишь сильнейшему удалось выжить, и когда это испытание закончилось, в логове остался только один, самый старший щенок с темными отметинами — тот, которого она усыновила. Так малыш Темногривый стал единственным, о ком заботилась волчица, все ее силы были направлены на его выкармливание, и он рос как на дрожжах.

Волки быстро учатся определенным вещам. Обоняние развито у них лучше всего, и с тех пор обоих, мать и щенка, мгновенно охватывало необъяснимое чувство страха и ненависти, стоило им вдохнуть запах стрихнина.

IV. Основы воспитания волка

Питаясь за семерых, волчонок не мог не расти и, когда начал осенью выходить вместе с матерью на охоту, был уже одного с ней роста. В это время им пришлось сменить место обитания, поскольку в округе подросло много волчат. Гору Сентинел, скалистый оплот среди равнин, заняли большие и сильные, а слабым пришлось уйти, и вместе с ними ушли Желтая Волчица и щенок Темногривый.

У волков нет такого же языка, как у людей. Их словарь, вероятно, ограничивается дюжиной видов воя, лая и рычания, передающих простейшие эмоции, но у них есть другие возможности доносить свои мысли и один особенный способ распространения информации — волчий телефон. По всему ареалу их обитания разбросан ряд общепризнанных «телефонных станций». Иногда это камни, иногда угол на пересечении троп, иногда череп бизона — подойдет любой заметный объект на главном охотничьем пути. Волк «звонит» здесь так же, как собака у телеграфного столба или мускусная крыса у отдельных кочек, — оставляя свой запах и выясняя, кто недавно был здесь и делал то же самое. Он узнает, откуда и куда они шли, охотились или нет, в каком они состоянии — голодные, или сытые, или же больные. Благодаря этой системе волк знает, где найти друзей, а где врагов. И, следуя за Желтой Волчицей, Темногривый запоминал места и использовал многие сигнальные станции, хотя приемная мать не учила его этому специально. Личный пример и врожденные инстинкты были основой его обучения, но как минимум однажды волчица повела себя так же, как человеческие родители, стремящиеся защитить ребенка от опасности.

Темногривый щенок усваивал основы волчьей жизни: чтобы победить собак, надо бежать и сражаться на бегу, не вцепляться в них мертвой хваткой, но кусать, кусать, кусать, не прерывая движения, и уводить на изрезанную оврагами землю, где не смогут пройти лошади со своими всадниками.

Он научился не обращать внимания на койотов, следующих за охотящимися волками в надежде поживиться объедками: их не поймать и они безобидны.

Он узнал, что не стоит тратить время, бросаясь на приземляющихся птиц; что лучше держаться подальше от маленького черно-белого животного с пушистым хвостом: оно не слишком приятно на вкус и очень, очень плохо пахнет[2].

Яд! О, он никогда не забудет этот запах, с того самого дня, когда в логове не осталось никого из его сводных братьев.

Теперь он знал, что, атакуя овец, первым делом нужно разделить их: одинокая овца глупа и становится легкой добычей; а чтобы согнать с места стадо коров, надо напугать теленка.

Он научился тому, что на быков следует нападать сзади, на овцу спереди, а на лошадь посередине, то есть сбоку, и никогда, никогда не нападать на человека, даже не приближаться к нему. И ко всему этому прибавился еще один урок: мать сознательно научила его остерегаться скрытой опасности.

V. Урок о капканах

Теленок умер через некоторое время после клеймения, состоявшегося две недели назад, и теперь, с волчьей точки зрения, был идеален на вкус — не слишком свежий, не слишком перезревший; запах разнес информацию об этом далеко вокруг. Желтая Волчица и Темногривый получили весть о телятине, отправившись на поиски ужина, и побежали вслед за ветром. Теленок лежал на открытом пространстве, на равнине, залитой лунным светом. Собака подбежала бы прямо к туше, волк в старые времена, возможно, поступил бы так же, но непрекращающаяся война привила Желтой Волчице привычку к осторожности, она не доверяла никому, кроме собственного носа, и потому замедлила шаг. Подойдя ближе, она остановилась и втянула воздух, подвергая его тщательному химическому анализу. Она досконально проверила его, выдохнула, прочищая все мембраны, и вдохнула снова, и отчет ее верных ноздрей был однозначен. В первую очередь — запах теленка, насыщенный и резкий, семьдесят процентов; запах травы, древесины, жуков, деревьев, цветов, песка и других неинтересных мелочей, пятнадцать процентов; запах щенка и ее собственный, приятный, но не имеющий значения, десять процентов; запах человеческих следов, два процента; запах табака, один процент; запах пропитанной по́том кожи, один процент; запах человеческого тела (не всегда различимый), полпроцента; запах железа, мизерное количество.

Волчица слегка наклонилась, принюхиваясь изо всех сил, и волчонок повторил это за ней. Она отступила назад — он остался стоять. Волчица издала низкий вой, и волчонок против воли пошел за ней. Она обошла соблазнительную тушу по кругу и обнаружила новый запах — следов койота, а затем и запах самих койотов. Да, они были здесь, крались вдоль ближайшей горной гряды. И теперь, когда волчица перешла на другую сторону, воздух изменился: из него почти исчез запах теленка, вместо него остались разнообразные обычные и неинтересные запахи. Запах человеческих следов остался прежним, пропал запах кожи, но доля запаха железа выросла до половины процента, а человеческого тела — почти до двух.

Исполненная тревоги, волчица передала этот страх и щенку — своей напряженной позой, настойчивым исследованием воздуха и слегка ощетинившейся гривой.

Она продолжила свой обход. В какой-то момент на возвышенности запах человека стал вдвое сильнее, но исчез, стоило лишь спуститься. Затем ветер принес сильный запах теленка со следами койотов и нескольких птиц. Ее подозрительность уменьшалась, пока она приближалась к соблазнительному деликатесу с наветренной стороны, обходя его по малому кругу. Она даже сделала к нему несколько шагов, когда запах пропитанной по́том кожи ударил ей в нос, переплетенный с запахом железа и табака, как нити пестрой пряжи. Сосредоточившись на них, она приблизилась к теленку на расстояние двух прыжков. Здесь, совсем рядом с тушей, на земле лежал клочок кожи, свидетельствующий о присутствии человека, и теперь запах железа и табака, вплетающийся в аромат теленка, казался змеиным следом, пересекающим тропу, по которой прошло целое стадо. Он был таким слабым, что щенок, ведомый голодом и нетерпением молодости, толкнул мать в плечо, призывая поскорее приступить к трапезе. Волчица схватила его за шею и отбросила назад. Камень, который щенок при этом задел, покатился вперед и остановился со странным щелчком. В тот же миг запах опасности стал сильнее, и Желтая Волчица отступила от легкой добычи, а щенок неохотно отправился следом.

С грустью оглянувшись на теленка, он заметил койотов, подходящих ближе, — они больше беспокоились о том, чтобы не наткнуться на волков. Щенок наблюдал, как они осторожно пробираются вперед, — по сравнению с тем, как подкрадывалась мать, это казалось необдуманной спешкой. Запах теленка раскрылся во всем своем изысканном великолепии, когда койоты начали рвать его на части, — и тогда же послышался резкий звон и визг одного из них. В то же мгновение ночную тишину разорвали рев и вспышка пламени. Град выстрелов накрыл и теленка, и койотов. Визжа, как раненые собаки, последние бросились прочь — за исключением одного, убитого, и второго, попавшего в капкан, поставленный неутомимыми охотниками. Ненавистные запахи стали теперь вдвое сильнее, и к ним прибавились те, что внушали ужас. Желтая Волчица скользнула в низину, уводя за собой щенка, но, убегая, они видели, как с той возвышенности, где нос волчицы предупредил ее о человеке, спрыгнул охотник. Он добил попавшегося койота и снова взвел капкан.

VI. Желтая Волчица обманывается

Жизнь — жестокая игра, можно побеждать десятки тысяч раз, но, проиграв лишь однажды, теряешь все. Как много сотен раз Желтая Волчица избегала капканов, сколь многих щенков она научила делать то же самое! Из всех опасностей в своей жизни она лучше всего изучила капканы.

Пришел октябрь. Щенок был теперь намного выше приемной матери. Охотник видел их один раз: желтого волка, за которым следовал еще один, чьи длинные заплетающиеся лапы, мягкие стопы, тонкая шея и тощий хвост выдавали в нем переярка. Следы в пыли и на песке утверждали, что старший волк потерял палец на передней правой лапе, а младший отличался гигантскими размерами.

Это был тот самый охотник, придумавший, как использовать павшего теленка, и весьма разочарованный тем, что в его ловушку вместо волков попались койоты. Начинался сезон капканов, ведь в эти месяцы мех ценился особенно высоко. Молодые охотники часто кладут приманку прямо в капкан, но опытные никогда так не делают. Хороший охотник ставит капкан в десяти или двадцати футах от приманки, но в таком месте, где скорее всего пройдет волк, обходя ее по кругу. Излюбленный метод охотников — разместить три или четыре капкана на открытом пространстве и разбросать несколько кусков мяса в центре. Прежде чем разместить капканы в укромных местах, их окуривают, чтобы скрыть запах рук и железа. Иногда в качестве приманки используют кусочки хлопка или пучки перьев, которые привлекают внимание волка, разжигают его любопытство, заставляя кружить по предательской смертоносной территории. Хороший охотник все время меняет приемы, чтобы их не смогли выучить волки. Единственное, что может их спасти, — постоянная осторожность и подозрительность к тем запахам, о которых известно, что они исходят от людей.

Вооружившись крепчайшими стальными капканами, охотник начал свой осенний сезон в Тополином каньоне.

Старая бизонья тропа, пересекающая реку, шла по небольшой лощине и затем уходила выше в холмы. Все животные использовали эти тропы: лисы и волки наравне с коровами и оленями, это были основные пути сообщения. Недалеко от того места, где тропа терялась в песке, стоял пень тополя, и волчьи метки на нем сообщили охотнику, что он активно используется для связи между волками. Это было отличное место для капканов: не на самой тропе, ведь по ней постоянно бродил скот, но в двадцати ярдах от нее, на ровном песчаном клочке земли. Здесь, на площади в двенадцать футов, охотник установил четыре капкана. Возле каждого из них он разбросал пару-тройку кусков мяса; три или четыре белых пера на траве в центре довершили картину. Ни человеческий глаз, ни нос животного не распознали бы притаившуюся в песчаной почве опасность, после того как солнце, ветер и песок скрыли все следы человека.

Тысячи раз до этого Желтая Волчица видела и обходила такие ловушки, и тому же она научила своего огромного сына.

В жаркий день коровы пришли на водопой. Они спустились по тропе так же, как когда-то бизоны. Крошечные пичужки порхали вокруг них, трупиалы, недаром называемые «воловьими птицами», восседали на их спинах, луговые собачки тявкали на них, как раньше тявкали на бизонов.

Торжественно и целеустремленно, с каждым шагом, исполненным важности, коровы шли мимо зелено-серых холмов с серо-зелеными камнями. Озорные телята, игравшие рядом с тропой, притихли и стали держаться ближе к матерям, войдя в долину реки. Старая корова, возглавлявшая процессию, с подозрением принюхалась, проходя мимо расставленных капканов, но они были слишком далеко, иначе она принялась бы бушевать и бить копытом по окровавленным кускам говядины, пока все капканы не были бы обезврежены.

Но она направилась к реке. Напившись, коровы улеглись на берегу и пробыли там до позднего вечера, пока внутренний зов не поднял их, заставляя отправиться в обратный путь на щедрые пастбища, чтобы поужинать.

Одна или две маленькие птички клевали куски мяса, несколько мясных мух жужжали над ними, но солнце, уходя за горизонт, освещало непотревоженную песчаную ловушку.

На закате, когда солнце окрасило небо в яркие цвета, коричневый полевой лунь взлетел над рекой. Трупиалы бросились в заросли, легко избежав его неуклюжих когтей. Было еще слишком рано для мышей, но, когда лунь пронесся над землей, его зоркие глаза заметили пучки перьев в ловушке, и он развернулся. Еще не подлетев ближе, он уже понял, что перья — пустая трата времени, но затем обнаружил куски мяса. Бесхитростный и простодушный, лунь опустился на землю; он заглатывал уже второй кусок мяса, когда песок взметнулся, капкан с громким лязгом захлопнулся на его ногах и лунь отчаянно забился в его мощных челюстях. Его ранило не слишком сильно. Время от времени лунь хлопал крыльями, пытаясь освободиться, но он был беспомощен, как воробей, попавшийся в крысоловку. Заходящее солнце ярко вспыхнуло на горизонте, в последний раз расцвечивая небо всеми оттенками красного, и умерло, как оно умирает, лишь пламенея на западе; густая тень легла на исполненную драматизма сцену — мышь в слоновьей ловушке. И тогда с вершины холма раздался глубокий насыщенный вой, которому вторил другой, не слишком долгий, единичный; оба скорее инстинктивные, чем рожденные необходимостью. Первый — зов обычного волка, ответ — очень большого черного, перекличка не пары, но матери и сына: Желтой Волчицы и Темногривого. Они рысью спустились по бизоньей тропе, ненадолго остановились у «телефонной будки» на вершине холма, затем еще раз — у старого тополиного пня; они уже направлялись к реке, когда лунь в капкане забил крыльями. Волчица повернулась к нему — раненая птица на земле, еще бы! — и бросилась вперед. Солнце и песок скрыли все следы, все подозрительные запахи, нечему было предупредить ее. Волчица прыгнула на бьющуюся птицу и, резко сомкнув челюсти, прекратила ее мучения, однако ужасный звук — скрежет зубов по металлу — возвестил об опасности. Волчица оставила луня и прыгнула прочь с опасной земли, но приземлилась прямо во второй капкан. Высоко на ее лапе сжались смертоносные челюсти; волчица изо всех сил бросилась наутек, но попала передней лапой в стальные зубы еще одного затаившегося капкана. Никогда она не встречала столь соблазнительной ловушки. Никогда не была столь беспечна. Никогда не попадалась так основательно. Ярость и страх переполнили сердце старой волчицы, она рвалась и металась, с рычанием грызла цепи, и пена шла у нее изо рта. Из одного капкана она еще смогла бы вырваться, но не из двух. Отчаянные попытки освободиться приводили лишь к тому, что безжалостные челюсти крепче впивались в ее лапы. Волчица бешено щелкала зубами; она разорвала в клочья мертвого луня, и ее отрывистое хриплое рычание было полно безумия. Она кусала капканы, щенка, себя саму. Она разодрала лапы, угодившие в капканы, в бешенстве грызла свой бок и в неистовстве откусила собственный хвост. Она обломала все зубы о сталь, и ее покрытые кровавой пеной челюсти заполнились песком и глиной.

Она билась, пока не упала, и то корчилась от боли, то лежала как мертвая, а набравшись сил, поднялась и вновь попыталась перегрызть цепи.

Так прошла вся ночь.

Что же Темногривый? Где он был?

Он снова чувствовал себя как в тот день, когда его приемная мать вернулась домой отравленная, но теперь боялся ее еще сильнее. Она казалась одержимой боевой яростью. Темногривый держался в стороне и слегка поскуливал; он пятился и возвращался, когда волчица лежала без сил, только чтобы опять отступить, когда она вскакивала, рыча на него, а потом возвращалась к бесплодным попыткам избавиться от капканов. Он не понимал, что произошло, но знал: волчица в большой беде и, похоже, по той же причине, которая отпугнула их в ту ночь, когда они рискнули подойти к теленку.

Всю ночь Темногривый бродил вокруг, боясь приближаться к приемной матери, не зная, что делать, такой же беспомощный, как и она.

На рассвете следующего дня пастух, искавший потерявшуюся овцу, увидел волчицу с холма неподалеку. При помощи сигнального зеркала он призвал охотника из его лагеря. Темногривый столкнулся с новой опасностью. Всего лишь щенок, хоть и очень крупный, он не мог выстоять против человека и убежал при его появлении.

Охотник подъехал к несчастной израненной, истекающей кровью волчице в ловушке, поднял винтовку и прекратил ее страдания.

Изучив следы вокруг и припомнив те, которые встречал раньше, охотник догадался, что это была волчица с огромным щенком — волчица горы Сентинел.

Убегая в укрытие, Темногривый услышал выстрел. Вряд ли он понял, что это означало, но больше никогда не видел свою добрую старую приемную мать. С этого момента он оказался один в целом мире.

VII. Молодой волк завоевывает место под солнцем и славу

Без сомнения, инстинкт — первый и лучший учитель для волка, но одаренные родители дают ему большую фору в жизни. Мать темногривого щенка была на редкость искусна, и он мудро воспользовался этим преимуществом. Темногривый унаследовал острый нюх и полностью доверял его предостережениям. Людям сложно понять всю силу чутких ноздрей. Серый волк вдыхает утренний ветер, как человек просматривает газеты, чтобы узнать все последние новости. Он может провести носом над землей и за мгновение выяснить все о каждом живом существе, проходившем здесь за последние несколько часов. Его нос даже расскажет, каким путем оно бежало, откуда пришло и куда направлялось, одним словом, даст полный отчет о каждом животном, недавно пересекавшем тропу.

Темногривый в совершенстве владел этим искусством; любой, кто понимает в таких вещах, мог бы сказать это, глядя на его широкий мокрый нос. Вдобавок Темногривый отличался мощным телосложением, выносливостью и, наконец, рано выучился не доверять ничему странному. Робость, осторожность или подозрительность — называйте это качество как угодно, но оно представляло бо́льшую ценность, чем весь его ум. Эта осторожность и физическая сила привели его к успеху в жизни. Среди волков правят сильнейшие, и Темногривого с матерью прогнали с горы Сентинел. Но эта земля была прекрасна, и Темногривого все время тянуло к родной горе. Его появление возмутило пару больших матерых волков. Они прогоняли его снова и снова, но каждый раз, возвращаясь, он мог выстоять против них все дольше. Прежде чем ему исполнилось полтора года, Темногривый победил всех соперников и вновь утвердился на родной земле, где жил под защитой скал, как барон-разбойник, собирая дань с богатых земель вокруг.

Охотник Райдер часто промышлял в этой местности, и вскоре он наткнулся на отпечаток лапы в пять с половиной дюймов длиной — след гигантского волка. По грубым прикидкам, на каждый дюйм отпечатка лапы в норме приходится по двадцать-двадцать пять фунтов веса и шесть дюймов роста; таким образом, этот волк достигал тридцати трех дюймов в холке и весил около ста сорока фунтов; безусловно, столь крупного волка охотник еще не встречал. Кинг жил раньше в Козьей деревне, и теперь он воскликнул на привычном с детства наречии: «Смотри-ка, не старина ли это Билли?[3]» Так, весьма тривиально, Темногривый стал для своего заклятого врага Билли Бэдлэндсом.

Райдер хорошо знал волчий зов: долгий ровный вой, но у Билли была исключительная особенность — плавность, которую невозможно не узнать. Райдер слышал такой вой прежде, в Тополином каньоне, и когда он наконец увидел огромного волка с темной гривой, то был поражен мыслью, что это отпрыск той самой старой желтой фурии, угодившей в его ловушку.

Он рассказал мне об этом среди прочего, когда мы сидели у костра. Я узнал о прежних временах, когда любой мог поймать или отравить волка, и о том, как они закончились вместе с простодушными волками; о новом поколении хитроумных волков, способных обойти любые ухищрения скотоводов и неуклонно продолжавших плодиться. Теперь охотник говорил мне о многочисленных авантюрах, которые затевал Пенроф с разными породами собак; о фоксхаундах, гончих для лисьей охоты, быстрых и чутьистых, но слишком уязвимых, чтобы драться с волком; о борзых, которые становятся бесполезными, потеряв преследуемое животное из виду; о датских догах, слишком неуклюжих для пересеченной местности; и наконец, о смешанной своре, включавшей все породы, иногда даже отважных бультерьеров, которые возглавляли ее в финальном сражении.

Охотник рассказывал об облавах на койотов, обычно успешных, поскольку койоты бежали на равнины и борзые легко их ловили. О том, как с этой самой сворой были убиты несколько мелких серых волков, хотя обычно это стоило жизни возглавлявшей ее собаке; но особенно подробно он задержался на рассказе о невероятной доблести «этого проклятого Черного Волка с горы Сентинел», о многочисленных попытках убить его или загнать в угол — нескончаемой череде неудач. Ибо огромный волк с раздражающим постоянством продолжал питаться лучшим скотом, носившим клеймо Пенрофа, и каждый год обучал все больше волков совершенно безнаказанно заниматься тем же самым.

Я слушал так же, как золотоискатели слушают рассказы о сокровищах, ведь это была моя жизнь. Это было то, что владело нашими умами, поскольку свора Пенрофа лежала вокруг нашего костра. Мы охотились на Билли Бэдлэндса.

VIII. Голос в ночи и гигантский след поутру

В одну из сентябрьских ночей, когда на западе исчезла последняя полоса света и койоты завели свою визгливую песню, раздался глубокий нарастающий вой. Кинг вынул трубку изо рта, повернул голову и сказал: «Это он, старина Билли. Он наблюдал за нами весь день с холма и теперь, когда ружья стали бесполезны, явился, чтобы позабавиться с нами».

Два или три пса вскочили, ощетинившись, — они явно поняли, что это не койот. Собаки бросились в темноту, но далеко не ушли: их боевые возгласы внезапно сменились громким визгом, и они прибежали обратно к спасительному огню. У одной было так разорвано плечо, что она больше не могла участвовать в охоте. У другой рана появилась на боку и казалась менее серьезной, и все же на следующее утро охотники похоронили эту собаку.

Мужчины были в ярости. Они поклялись отомстить как можно быстрее и на рассвете отправились по следу. Койоты тявкали вокруг, пока светало, но, когда солнце взошло, растворились среди холмов. Охотники искали след большого волка в надежде, что собаки смогут взять его и найти самого зверя, но те либо не могли, либо не хотели.

Однако они нашли койота и, гнавшись за ним всего несколько сотен ярдов, убили его. Я полагаю, это была победа, ведь койоты нападают на телят и овец, и все же почему-то я чувствовал, о чем думают остальные: «Такие сильные и храбрые собаки одолели мелкого койота, но не смогли справиться с большим волком прошлой ночью».

Молодой Пенроф, словно отвечая на незаданный вопрос, предположил:

— Эй, ребята, я думаю, со стариной Билли вчера была целая куча волков.

— Не видать тут других следов, — мрачно ответил Кинг.

Весь октябрь прошел в бесконечных погонях: целыми днями мы без устали скакали верхом, следуя по сомнительным следам за собаками, которые то ли не могли, то ли боялись взять их; снова и снова до нас доходили вести о зарезанных волком коровах. Иногда об этом рассказывали ковбои, иногда мы сами находили трупы. Некоторые из них мы отравили, что считается очень опасным при охоте с собаками. К концу месяца мы превратились в компанию обветренных и отчаявшихся мужчин, с измученными лошадями, со сворой, в которой из десяти собак осталось семь и у всех были стерты лапы. За все это время мы убили одного желтого волка и трех койотов, а Билли Бэдлэндс загрыз по меньшей мере дюжину коров и трех собак по цене пятьдесят долларов за голову. Некоторые из ребят решили бросить все и вернуться домой, и Кинг воспользовался этим, чтобы отправить письмо с просьбой о подкреплении, которое должно было включать всех свободных собак на ранчо.

Два дня, пока мы дожидались ответа, лошади отдыхали, а сами мы резались в карты и готовились к еще более суровой охоте. На исходе второго дня прибыли новые собаки — восемь красавиц, — и теперь в своре их было пятнадцать.

Заметно похолодало, а утром, к радости охотников, земля стала белой от снега. Без сомнения, это предвещало успех. У большого волка не осталось ни единого шанса ускользнуть: ведь в холодную погоду легче и собакам, и лошадям, и волк находился где-то рядом — мы слышали его прошлой ночью, — и на снегу так хорошо видны следы, что, однажды найдя их, мы больше не собьемся с пути.

Мы встали на рассвете, но, прежде чем успели выехать, в лагерь прискакали трое мужчин. Это вернулись парни Пенрофа. Изменившаяся погода заставила их передумать: они знали, что благодаря снегу нам может улыбнуться удача.

— Запомните, — сказал Кинг, — в этот раз мы охотимся только на Билли Бэдлэндса. Достанем его — и сможем разобраться со всей их бандой. Мы идем по следу в пять с половиной дюймов длиной.

И каждый отметил на руке или на перчатке расстояние точно в пять с половиной дюймов, чтобы измерять найденные следы.

Меньше чем через час мы получили сигнал от всадника, уехавшего на запад. Один выстрел, означающий «Внимание!», затем пауза, в течение которой можно было досчитать до десяти, и еще два выстрела: «Вперед!»

Собрав собак, Кинг поскакал прямо к далекой фигуре на холме. Наши сердца преисполнились надеждой — и мы не были разочарованы. Мы уже находили следы мелких волков, но здесь наконец отыскались отпечатки почти шести дюймов в длину. Пенроф-младший в восторге хотел закричать и послать лошадь в галоп: словно мы охотились на льва, словно нашли долгожданное счастье. Нет ничего более вдохновляющего для охотника, чем четкая линия свежих следов, ведущая к великолепному животному, которое он так долго безуспешно пытался добыть. Как блестели глаза Кинга, пока он жадно всматривался в следы!

IX. Долгожданная погоня

Эта погоня стала самой тяжелой из всех. Она длилась куда дольше, чем мы ожидали: нескончаемая цепочка следов повествовала о том, что делал большой волк прошлой ночью, не упуская ни малейшей детали. Здесь он кружил у «телефонной будки», чтобы узнать новости, здесь остановился исследовать старый череп, здесь заосторожничал и обошел по ветру нечто оказавшееся старой консервной банкой, здесь наконец поднялся на небольшой холм и, вероятно, завыл, поскольку два волка пришли к нему с разных сторон и вместе они спустились к реке, где скот обычно скрывается от непогоды. Здесь все трое отметились у бизоньего черепа, здесь бежали, выстроившись в линию, и вот тут разделились, отправившись в разные стороны, чтобы встретиться… ох, да, вот здесь. Что за печальное зрелище: великолепная корова зарезана и брошена, но даже не тронута. Не по вкусу им пришлась, представьте себе! В миле от нее — еще одна, убитая ими же. Волки пировали не больше шести часов назад. Затем их следы вновь разошлись, но недалеко, и на снегу было отчетливо видно, где каждый улегся спать. Гончие ощетинились, обнюхав эти места. Собаки безоговорочно подчинялись Кингу, но сейчас они сильно разволновались. Мы поднялись на холм, где, судя по следам, волки повернули нам навстречу, а затем помчались на полной скорости — так что теперь стало ясно: они наблюдали за нами с холма и не успели уйти далеко.

Свора держалась вместе, борзые, пока не видя жертвы, просто слонялись среди других собак или бежали рядом с лошадьми. Мы торопились, как могли, ведь волки мчались с невероятной скоростью. Вверх, в холмы, вниз, в ущелья — мы скакали, держась ближе к собакам, и местности пересеченнее нельзя было найти. Один овраг за другим, час за часом тройной след вел нас за собой, и еще час прошел без изменений: мы бесконечно поднимались и спускались, продираясь через кустарник, по камням, ведомые далеким собачьим лаем.

Наконец погоня привела нас в низину, к реке, где почти не было снега. С трудом пробираясь вниз с холмов, безрассудно перескакивая через опасные овраги и скользкие скалы, мы поняли, что не выдержим больше, когда внизу, на иссушенной равнине свора распалась: часть собак побежала выше, часть ниже, часть — прямо. О, как ругался Кинг! Он сразу понял, что это значит. Волки разделились и разделили свору. У трех собак не было шансов против волка, четыре не смогут убить его, двоих он убьет сам. И все же это был первый вдохновляющий знак, который мы увидели, поскольку это означало, что и волкам приходится нелегко. Мы пришпорили лошадей, чтобы остановить собак и выбрать для них один след. Но это оказалось непросто. Без снега и со множеством собачьих следов вокруг мы оказались сбиты с толку. Все, что мы могли сделать, — позволить собакам выбрать самим, но не дать им разделиться. Мы сразу же вновь отправились в путь, но все же опасались, что мы на ложном пути. Собаки бежали охотно, очень быстро. И это был плохой знак, как сказал Кинг, но мы не могли сами увидеть след, поскольку собаки затаптывали его прежде, чем мы их нагоняли.

Спустя две мили погоня вновь привела нас наверх, к заснеженным местам, волк оказался в поле зрения, но, к нашей ярости, выяснилось, что мы шли по следу самого мелкого.

— Я так и думал! — взревел юный Пенроф. — Слишком рьяно все собаки шли по следу, чтобы это было что-то серьезное. Удивительно, что это вообще не заяц!

Меньше чем через милю мы загнали волка в ивовую рощу. Мы услышали, как он издал долгий вой, зовя на помощь, и, прежде чем мы успели приблизиться, Кинг увидел, как собаки отскочили и бросились врассыпную. Минуту спустя из дальней стороны рощи выбежал маленький серый волк, а затем еще один — черный, куда большего размера.

— Ей-богу, он позвал на помощь, и Билли вернулся, чтобы спасти его, отлично! — воскликнул охотник.

И я почувствовал симпатию к храброму старому волку, отказавшемуся спасаться, оставив друга в беде.

Следующий час мы вновь скакали по крутым оврагам, но теперь выше, там, где земля была покрыта снегом, так что, когда стая опять раскололась, мы приложили все силы и сумели удержать их на большом «пяти-с-половиной-дюймовом следе», который теперь имел для меня некоторый налет романтики.

Очевидно, собаки предпочли бы любой другой след, но мы в конце концов заставили их идти по нему. Еще полчаса тяжелой погони — и, поднявшись на широкую плоскую равнину, я впервые увидел далеко впереди большого черного волка горы Сентинел.

— Ура! Билли Бэдлэндс! Ура! Билли Бэдлэндс! — воскликнул я, и остальные подхватили мой крик.

Наконец-то мы сами шли по его следу. Собаки присоединились к нам с громким лаем, борзые, повизгивая, бросились прямо к волку, и лошади зафыркали и поскакали смелее, поддавшись всеобщему волнению. Единственным, кто сохранял молчание, был темногривый волк, и, оценив его размер и силу, а более всего длинные массивные челюсти, я понял, почему собаки предпочли пойти по другому следу.

Волк бежал по снегу, низко опустив голову и хвост. Язык у него свешивался почти до земли, волку, очевидно, приходилось тяжело. Охотники выхватили револьверы, хотя расстояние до зверя составляло ярдов триста; это была не просто охота — они жаждали крови. Но мгновением позже волк исчез, скрывшись в ближайшем каньоне.

Каким путем он теперь пойдет? Вверх по каньону или вниз? Наверху была его гора, но внизу проще спрятаться. Мы с Кингом решили, что он пойдет вверх, и отправились на запад, вдоль хребта. Но остальные помчались на восток, надеясь подстрелить его там.

Вскоре мы ускакали так далеко, что перестали их слышать. Мы ошиблись — волк направился вниз, но мы не услышали стрельбы. В этом месте каньон можно было пересечь; мы добрались до другой стороны и повернули назад, пустив лошадей галопом. Мы вглядывались в снег в поисках следа, а также в холмы, ища движущийся силуэт, прислушивались, не донесет ли ветер какой-нибудь звук.

«Скрип-скрип», — говорили наши седла, «пфф-пфф» — наши лошади и «цок-цок» — их копыта.

X. Когда Билли вернулся на свою гору

Мы возвратились к тому месту, где упустили волка, но не увидели никаких следов. Легким галопом мы проехали около мили на восток и продолжали двигаться, когда Кинг выдохнул: «Посмотри-ка!» Темное пятно двигалось впереди по снегу. Мы прибавили скорости. Появилось еще одно темное пятно, и еще, но они двигались не слишком быстро. Спустя пять минут, приблизившись, мы обнаружили трех наших борзых. Они упустили волка из виду и потеряли всякий интерес к охоте. Теперь они искали нас. Мы не увидели ни дичи, ни других охотников. Но, поспешив к следующему гребню холма, наткнулись на след, который искали, и двинулись по нему с тем же упорством, как если бы увидели самого волка. Еще один каньон появился у нас на пути, и, когда мы искали место, где его можно было бы пересечь, из его заросшей кустарником глубины донесся исступленный лай гончих. Звук нарастал и двигался к середине.

Мы помчались вдоль края оврага, надеясь увидеть добычу. Собаки появились на противоположной стороне, но не кучей, а вытянувшись в длинную беспорядочную линию. Спустя пять минут они поднялись на край и стало видно, что впереди мчится огромный черный волк. Он, как и прежде, бежал вприпрыжку, опустив голову и хвост. Сила сквозила в каждом движении его лап, челюсти и шея казались вдвое мощнее, чем у обычных волков, но мне почудилось, что его прыжки стали меньше и потеряли в скорости. Собаки медленно поднялись на высокий край и, увидев волка, слабо завыли — они тоже были почти на пределе. Увидев добычу, борзые оставили нас, бросились вниз по каньону и вверх на противоположную сторону, с той стремительной скоростью, которая могла стать губительной для них. Мы тем временем тщетно искали способ пересечь каньон.

Как неистовствовал охотник, видя свору приближающейся к развязке погони, покуда сам он застрял позади! Но он ехал, проклинал все на свете и все же ехал, тяжело, по неровной земле, вверх, к тому месту, где каньон сужался. Когда мы поравнялись с большим плоскогорьем, с юга вновь донесся слабый лай своры, затем, немного громче, — со стороны высокого холма. Мы остановились на холме и осмотрели снег. Появилось движущееся пятнышко, затем еще одно, не вместе, а в беспорядке друг за другом, и временами слышался далекий слабый лай. Они направлялись к нам и приближались, о да! Приближались, но очень медленно, поскольку никто уже не мог бежать. Впереди ковылял мрачный матерый убийца коров, а далеко позади — борзая, за ней еще одна, дальше — остальные собаки, кто быстрее, кто медленнее, еле идущие, но стойко продолжающие погоню. Долгие часы тяжелой работы взяли свое. Волк тщетно пытался отделаться от собак. Пробил его час: он был истощен, а у них еще оставались силы. Через некоторое время они оказались прямо напротив нас и поползли, оскальзываясь, по склону горы.

Мы не могли присоединиться к ним, так что смотрели, жадно пожирая их глазами и затаив дыхание. Теперь они были ближе, ветер доносил слабые отзвуки лая. Волк повернулся к крутому склону, к пути, который, казалось, хорошо был ему знаком, — он ни разу не оступился. Я сочувствовал ему всем сердцем — ведь волк вернулся, чтобы спасти своего друга, и на мгновение мы с охотником ощутили жалость, глядя, как волк оглядывается и с усилием поднимается по наклонной тропе, чтобы встретить смерть на своей горе. Ему некуда было бежать: его окружали пятнадцать собак, и люди были неподалеку. Волк уже не шел, а брел, пошатываясь, вверх. Собаки, выстроившись в линию, шли за ним по пятам, подходя все ближе. Мы могли слышать их тяжелое дыхание, но не лай — на него у собак уже не хватало сил. Мрачная процессия поднималась вверх по уступу, который сужался, обходя по кругу вершину горы, а затем спустилась на несколько ярдов, на нависающий над каньоном выступ. Собаки, идущие первыми, были бесстрашны, поскольку видели, что их враг совсем выбился из сил.

Здесь, в самом узком месте, где любой неверный шаг мог привести к смерти, огромный волк развернулся и встретился с ними лицом к лицу. Припав на передние лапы, опустив голову и слегка приподняв хвост, он ощетинил гриву, обнажил клыки, но не издал ни единого звука, который мы могли бы услышать, — так он встретил свору. Его лапы ослабели от долгой погони, но шея, челюсти и сердце оставались сильными, и — сейчас всем, кто любит собак, лучше закрыть книгу, — все до единой пятнадцать собак взлетели вверх и упали вниз. Едва ли человеческий глаз мог различить, что произошло, но, как поток воды льется на скалы, разбрызгиваясь отдельными струями, так поток собак взлетел по тропе в едином порыве, и Темногривый встретил их всех. Слабый прыжок, встречный выпад, ранение — и Грязеплюх потерял опору и рухнул вниз. Дендер и Коали приблизились, попытались схватить волка; стремительный бросок, захват — и они упали с узкой тропы. Синее Пятнышко[4] бросился следующим, могучий Оскар и бесстрашный Тидж следом за ним — но волк стоял как скала, и после короткой схватки он остался один, большие собаки пропали. Остальные приближались, и последние подталкивали первых — вниз, к собственной смерти. Резкий удар, захват — всех до единой собак, от самых быстрых до самых сильных, волк скинул с уступа, и они, кувыркаясь, устремились вниз, в зияющую бездну, где острые скалы и обломки стволов довершили дело.

Через пятнадцать секунд все было кончено. Стремительный поток разбился о скалу — вся свора Пенрофа была уничтожена, а Билли Бэдлэндс стоял в гордом одиночестве на своей горе. С минуту он ждал, не появятся ли еще собаки. Никого не осталось, свора была мертва, но, ожидая, он смог перевести дыхание, а затем, впервые за всю эту драматическую сцену, подал голос: он испустил долгий торжествующий вой, отразившийся от стен каньона возле горы Сентинел.

Мы застыли, словно каменные изваяния. Ружья, которые мы держали в руках, были забыты. Все произошло так быстро, так бесповоротно… Мы не двинулись с места, пока волк не исчез. Все это случилось не так далеко: мы пошли пешком, чтобы посмотреть, вдруг кому-то из собак удалось избежать гибели. Но все они были мертвы. Мы ничего не могли сделать — и ничего не могли сказать.

XI. Вой на закате

Неделю спустя мы с Кингом ехали вверх по тропе от Дымовых Труб.

— Старику все это надоело, — сказал Кинг. — Он продал бы ранчо, если бы мог. Не знает, что делать дальше.

Солнце опускалось за горизонт за горой Сентинел. К тому моменту, как мы добрались до поворота на Дюмонт, из речной долины внизу донесся долгий раскатистый вой, подхваченный хором пронзительных завываний. Мы ничего не видели, лишь напряженно прислушивались. Звук повторился — охотничья песня волков. Она затихла, и ночь взрезал другой звук — пронзительный лай с подвыванием, сигнал: «Окружаем!»; послышалось короткое мычание — и тотчас оборвалось.

И, пришпоривая лошадь, Кинг мрачно сказал: «Это он, охотится вместе со стаей, и еще одной корове пришел конец».

Перевод Марии Таировой

Под редакцией Григория Панченко

Леди Леопард

Предысторию этого рассказа можно узнать со слов самого Сетона-Томпсона: «У рассказа „Леди Леопард“ очень необычная история. Около пяти лет назад я прочел рассказ о странном приключении в пустыне — о дружбе солдата и леопарда. Он произвел на меня сильное впечатление.

Недавно я пытался найти его, но не смог выяснить ни автора, ни название. Так что я записал его по памяти и назвал „Леди Леопард“. Затем, уже закончив свою версию, я вновь нашел ту историю. Это оказался рассказ „Страсть в пустыне“ Оноре де Бальзака. Однако мое исполнение имело с ним так мало общего, за исключением основной идеи, что, извинившись перед выдающимся французом, я решил опубликовать собственный вариант».

Добавим лишь: «около пяти лет назад» означает, что это случилось примерно в 1930 г. Причем, хотя Сетон-Томпсон и воздает должное выдающимся заслугам Бальзака, в данном случае ему особенно смущаться нечего. Рассказ «Страсть в пустыне», шестьдесят четвертое по счету произведение в грандиозном цикле «Человеческая комедия», представляет собой часть небольшого подцикла, посвященного солдатской жизни и приключениям на лоне природы. Однако этот подцикл был Бальзаком едва начат — можно сказать, через силу и почти с отвращением, — и тут же с явным облегчением брошен. Для великого француза «звериная» (впрочем, как и солдатская) тематика была откровенно чуждой, малознакомой и неинтересной. А для Сетона-Томпсона — наоборот!

Эту историю рассказал мне суровый французский солдат. Его обветренное лицо было испещрено морщинами, широкие плечи сгорбились, он хромал, и у него не хватало одной руки. Но в его глазах, в этих зеркалах души, светились мужество и стойкость, которые сделали его идеальным солдатом лет эдак пятьдесят назад. В его манерах сквозили достоинство и простота, и, глядя на его серьезное и доброе лицо, я знал: он говорит правду.

Он был родом из Прованса и встал под знамена Наполеона во время злополучного Египетского похода[5]. Ему тогда было двадцать два, и по его рассказу я представлял его молодым Адонисом.

А затем я пошел на хитрость. Я заказал шампанское. О, как оно играет на струнах жизни, как развязывает язык и пробуждает арфу памяти!

Я не ошибся. И эту историю передаю такой, какой ее услышал.

В то время я был молод и импульсивен и страдал от жестокого разочарования в любви. Поэтому я присоединился к армии, ибо само имя Бонапарта обожали все сильные и храбрые люди. Мы отплыли в страну Сфинкса, и я был немало разочарован, оказавшись под командованием не самого Наполеона, а генерала Дезе, чьей задачей было вторжение в Верхний Египет.

Но арабы Магриба, каждый верхом на быстром скакуне, чувствовавшие себя в пустыне как дома, представляли собой совсем не то, что неторопливые оседлые крестьяне-феллахи, жившие вдоль Нила. Арабы набрасывались на нас в самый неожиданный момент, угоняли наших верблюдов, разоряли наши припасы, пока мы были слабы, а когда мы собирались с силами, чтобы дать отпор, они, словно ветер, уносились прочь на своих пустынных конях, скрываясь в облаках песка и пыли.

Я стоял на посту, когда они явились однажды ночью. Остальные часовые были убиты, а я попал в плен. Арабы увезли меня прочь, привязав к вьючному мулу. И после долгого двухдневного марша без единого шанса на передышку, они остановились в оазисе, где пальмы окружили водоем; все люди и все лошади были совершенно измотаны. Здесь они уснули.

Они не поставили часового — ни один араб не нес вахту в ту ночь. Меня же словно жгла изнутри мысль о побеге, побуждая действовать, не давая уснуть. Мои руки и ноги были связаны веревками, и, увидев, что весь отряд, полностью изможденный, забылся глубоким сном, я подполз, извиваясь, к ближайшему из своих похитителей. Зубами я вытянул из ножен его ятаган, и после множества молчаливых отчаянных попыток мне удалось зажать его между коленей. Так я перепилил веревку, стягивавшую мои руки. Освободившись, я разрезал путы на ногах и встал.

В тусклом звездном свете, двигаясь быстро и бесшумно, я раздобыл винтовку с большим количеством патронов и кинжал, а также по мешку овса и сушеных фиников.

Лошади были привязаны рядом. Все они были благородными созданиями, так что я взял первую попавшуюся, без промедления и шума оседлал ее и поспешил прочь. Сначала шагом, чтобы не нарушать тишину, но когда мы отошли достаточно далеко, я вонзил шпоры в бока лошади, и мы помчались галопом — и великолепным галопом — к сияющей на горизонте свободе.

В ту ночь не было луны, и Полярная звезда скрылась за облаками. Мы, солдаты, не слишком сильны в астрономии, но я был уверен, что ярко сияющая звезда, единственно различимая сейчас, могла быть только Утренней Звездой, обозначающей восток. И, зная, что мои люди в любом случае находятся далеко на востоке, я направил своего скакуна в ту сторону и ехал, ехал, пришпоривая его. Эта звезда стала моим проводником.

Наконец далеко впереди звезда зашла, и по какой-то странной, непонятной для меня причине полоса света появилась совсем на другой стороне неба, позади меня.

Увы мне, скудоумному! Звездой, на которую я ориентировался, была Венера на западе. Я часто гадал, вышло ли так случайно, или это произошло потому, что Венера была моей путеводной звездой, истинной звездой моей души.

Я не щадил ни себя, ни лошадь. Арабский жеребец был слишком изящен, чтобы долго выдерживать мой вес. Он совсем выбился из сил и уже не мог скакать галопом. Он шел, спотыкаясь и подволакивая ноги, и в тот самый момент, когда звезды исчезли с неба, несчастное животное упало и больше уже не смогло подняться.

Пока я сидел рядом с ним, полный печали и отчаяния, окончательно рассвело. Солнце поднялось с неправильной — с моей точки зрения — стороны света; я был ошеломлен и совершенно раздавлен. Ведь это означало, что все это время я не приближался к своим людям, но уходил все дальше в бескрайнее море песка.

Оглядывая песчаные волны с полной безысходностью, я заметил в утреннем свете неясные очертания далеких деревьев — возможно, пальм — в нескольких милях отсюда. Взяв все оружие и еду, я пешком отправился в путь, чтобы достичь обещанного рая.

Хотя казалось, что до манящих деревьев всего несколько миль, я весь день пробирался по песку, с трудом переставляя ноги. Я прибыл на место, как раз когда солнце начало клониться к горизонту. Небольшой лесок оказался рощей из нескольких сотен великолепных финиковых пальм, разбросанных по берегу впадины, в центре которой, в самой глубине, сверкал водоем.

Собрав все оставшиеся у меня силы, я добрался до воды и начал пить — о, каким восхитительным, животворящим казался мне каждый глоток! А затем, устроившись в полости, которую ветер выточил в скале, придав ей форму колыбели, я уснул беспробудным сном крайне измученного человека.

Разбудило меня солнце; хотя оно еще не полностью поднялось, но уже припекало, а моя каменная кровать не имела крыши — ни над ней, ни поблизости.

Стоя на этом небольшом возвышении, я хорошо — даже слишком хорошо — мог видеть окружающий меня ужасный мир. Пустыня — пугающая, величественная — раскинулась вокруг со всех сторон, как раскаленное море или сверкающее стальное зеркало, с изменчивыми яркими пятнами, над которыми воздух дрожал от жара, закручиваясь в бесчисленные вихри, способные перерасти — и часто перераставшие — в страшный самум. И восходящее солнце заливало пустыню жаром, пока сияющий бронзой небосвод и красно-коричневый песок не слились воедино, ужасающие и смертоносные.

Я закричал, чтобы подбодрить себя, но пустота небес и земли, казалось, поглотила звук, и я не услышал эха — лишь едкую насмешку в собственном опечаленном сердце.

В полдень я отправился к водоему, чтобы напиться, и, подойдя ближе, увидел небольшое стадо пустынных антилоп. Они тоже пришли на водопой, но заметили меня и стремглав бросились прочь. Утолив жажду, я хорошо осмотрел все вокруг и заметил не только следы антилоп и многих других маленьких обитателей пустыни, но и отпечатки лап, несомненно, принадлежавшие крупному хищнику. Льву, гепарду или леопарду — я не мог сказать точно. Но я внял предупреждению и решил построить убежище на ночь, которое могло бы хоть немного защитить меня. Увы, у меня не было возможности развести огонь, и я не представлял, как долго придется здесь прожить.

Весь день я работал над постройкой хижины: срубал ятаганом небольшие пальмы и стаскивал их к выбранному для нее месту, как и валяющиеся вокруг камни. Прежде чем опустилась ночь, невысокие стены хижины были готовы, а также плотная крыша из пальмовых стволов, покрытых сверху широкими листьями. Поужинав финиками и водой, я улегся в своей новой обители и забылся здоровым сном — благословением молодости, находящей радость в упорном труде.

Я сделал вход, но обошелся без окон. Хижина была в длину примерно с меня, и половину ее занимало ложе, которое я соорудил из пальмовых листьев.

В середине ночи меня разбудил странный и зловещий звук. Он походил одновременно на рычание и на храп, но исходил из куда более могучих легких, чем человеческие.

Я вспомнил следы, которые видел возле водоема, и почувствовал, как мои волосы встали дыбом от ужаса. Кем бы ни было это создание, сейчас оно лежало рядом со входом в мою хижину. Я приподнялся, опираясь на локоть, и постепенно разглядел во тьме огромный темный силуэт, с одного края которого тускло светились два желто-зеленых огонька. Сперва я решил, что это какая-то причудливая галлюцинация, порожденная моим мозгом, покачал головой и замер. Огоньки поднялись выше, держась на одном расстоянии друг от друга. Храп прекратился или скорее сменился низким урчанием, и в тот же миг меня обдало волной острого, пронизывающего звериного запаха, заполнившего всю хижину. И теперь я в полной мере осознал, что оказался в ловушке, запертый в собственном доме каким-то огромным хищником. Каким именно, я точно не мог сказать. Но он находился здесь, наблюдал за мной, и это урчание было злобным предупреждающим голосом зверя, знающего, что я в его власти.

У меня была винтовка, а также ятаган и кинжал. «Что ж, без боя не сдамся», — мрачно подумал я, пытаясь подбодрить себя. Будь сейчас достаточно света, и я бы прикончил зверя немедля, но для меня темнота была непроницаема, тогда как хищнику едва ли мешала. Я знал, что если просто раню его выстрелом, зверь быстро разделается со мной. И раз уж я мог ждать, то ждал, все время ощущая на себе пристальный изучающий взгляд, способный видеть сквозь мрак.

Наконец взошла луна, озарив развернувшуюся сцену своим тропическим блеском. В ее прибывающем свете я ясно разглядел длинный гибкий пятнистый силуэт леопарда, роскошный в своей кошачьей грации, но ужасающий своими размерами. Я, натренированный сражаться в ближнем бою, медленно вытянул из ножен ятаган, в этих обстоятельствах более надежный, чем ружье. Но крыша была слишком низкой, чтобы как следует замахнуться, тут даже не встать в полный рост, а ятаган — не то оружие, которым удобно колоть. Зверь находился слишком далеко и успел бы заметить, если бы я попытался броситься вперед. Нет, несомненно, лучше всего было подождать по возможности, пока не наступит день, а затем надеяться, что единственный выстрел из ружья окажется удачным.

Когда рассвело, я смог спокойно разглядеть своего врага — необычайно красивого большого леопарда с пятнами свежей крови на морде, лапах и белоснежном горле. «Хорошо, — подумал я, — он недавно неплохо поужинал, так что не должен быть слишком голодным. Это даст мне немного времени». Когда леопард в конце концов встал, он томно повел головой, задрал великолепный хвост и, прислонившись к дверному проему, потерся о него шеей, как кошка трется о кресло. И теперь я смог полностью его разглядеть. Несмотря на огромный размер, это оказалась самка. Мех на ее горле, груди и животе был белоснежным, украшенным черными как смоль пятнами, напоминающими куски угля среди лебяжьего пуха. На лапах пятна собирались в розетки, словно в браслеты из черного блестящего бархата. Сверху шкура была золотисто-коричневой, короткошерстной и лоснящейся, испещренной разбросанными повсюду розетками черного бархата. По обе стороны от рта топорщились усы, словно яркие серебряные брызги, белые и плотные. И в глубине, под широким лбом, сверкали, как драгоценные камни, ее глаза — то аметист, то порою топаз, но всегда с отблесками пламени цвета опала.

Леди Леопард была прекрасна и не проявляла агрессии. Но она казалась весьма жестокой, и я знал, что она может стать совершеннейшим дьяволом, если ее разозлить.

«Что ж, — пришла мысль, — или ты умрешь, или я. Мы оба ждем подходящего момента, чтобы напасть».

И я медленно поднял винтовку, целясь ей в сердце. Я чувствовал, что она в моей власти, и все же не мог спустить курок. Она качнулась ближе, потерлась плечом о проем. Я приготовился закончить дело. Она повернулась, глядя на меня сверкающими глазами — желто-зелеными в отблесках золотистого меха, — и в то же мгновение старое воспоминание завладело всем моим существом.

Однажды у меня была возлюбленная, добрая фея и безжалостный дьявол в одном лице, настоящая тигрица. Она была настолько же красива, насколько упряма; ее волосы были красно-золотыми, а глаза походили на драгоценные зеленые топазы. Она была прекрасной и обаятельной, но безумно ревнивой и жестокой — страшнее вампира. Много раз она угрожала мне с ножом в руках. Я любил ее как сумасшедший, но она измучила меня, а потом оттолкнула, обдав презрением. Я ушел в армию, а спустя неделю она лишила себя жизни. Да, таким был конец моей пламенной Миньоны. Она послала мне короткую записку: «Прощай, но мы встретимся снова».

Долгое время она была принцессой моих снов и постоянно появлялась в них. И, глядя на прекрасного зверя, стоявшего передо мной, с золотисто-красной шкурой и красно-золотистыми глазами, я почувствовал муки старой любви — любви, которая умерла, но все еще была жива.

Леди Леопард смотрела на меня, и ее глаза сверкали, словно драгоценные камни. В них не было угрозы, в них было понимание, в них была любовь. Я выдохнул, не сумев сдержаться: «Миньона!»

Я не предполагал, что она поймет меня, но говорил доброжелательно и ласково. Она плавно вошла внутрь хижины, и, когда она потерлась спиной и шеей о мои колени, словно большая кошка, жаждущая любви, я отложил винтовку и начал гладить ее голову, шею, спину. Она вздрогнула, как от удара током, потерлась о мою руку — и замурлыкала тем долгим низким урчащим звуком, который на кошачьем языке означает любовь. «Я люблю тебя, я принимаю твою любовь».

С этого момента леди Леопард демонстрировала все признаки привязанности, следуя за мной по пятам, терлась о мои ноги, требуя ласки. И все же временами мне казалось, что это не более чем прелюдия к смертоносной атаке, — так кошка играет с мышью, готовая расправиться с ней, когда придет время.

В тот же вечер огромный стервятник приземлился недалеко от водоема. Я осторожно подошел ближе, чтобы получше разглядеть его, как вдруг внезапно леди Леопард бросилась вперед и преградила мне путь со злобным рычанием. На морде ее, без сомнения, была написана ярость, она же светилась в глазах, сквозила в каждом движении.

«Ого! — подумал я. — Моя леди ревнива». Я отступил и вернулся в нашу хижину, где она сразу же вновь превратилась в ласкового котенка.

Так же прошла ночь. Леди Леопард заняла место возле моей кровати. Она уходила на какое-то время, но вернулась с рассветом.

В то время я подозревал, что она поедает труп моей лошади. Следы, отметки на ее морде и белом мехе, казалось, подтверждали это. Может, сперва так и было, но здесь она могла найти и другие источники пропитания.

На третье утро, когда я проснулся, леди Леопард не оказалось рядом, но вскоре она появилась, неся в зубах небольшую упитанную газель, очевидно, только что ею убитую. Она положила ее к моим ногам, замурлыкала и запрыгала вокруг. Я принялся снимать шкуру с добычи. Леди Леопард ревностно следила за процессом и, когда я разделал тушу, принялась за еду, рыча и облизывая еще теплое мясо.

Я не поклонник сырого мяса, но в армии мы часто вялили его излишки, нарезая на тонкие полоски и высушивая на солнце. Обработанное таким образом, оно долго хранится, и его можно есть, никак больше не готовя.

Я уже нарезал мясо, когда мне пришло в голову, что шкуру тоже можно использовать. Из нее могла получиться фляга для воды, которая пригодится мне, когда я вновь отправлюсь в путь. Я наполнил шкуру песком, придав ей форму фляги, и связал кожаными полосками. Шкура с ноги превратилась в горловину, и, когда она высохла, я высыпал песок — теперь у меня была сумка для воды.

Моя спутница наблюдала за тем, что я делал, не выказывая никаких эмоций. Но то, что я предпринял позже, возымело совсем другой эффект. Мысль о побеге или спасении не покидала меня, и, чтобы приблизить такую возможность, я решил пожертвовать своей красной рубашкой. С трудом взобравшись на высокую пальму, я повесил рубашку на самый длинный побег, словно сигнальный флаг. Моя леди Леопард наблюдала за мной, не сводя глаз, тихонько рыча, а как только я спустился, она молниеносно взобралась наверх, яростно ударила по флагштоку, опрокинув его на землю, и так же быстро спустилась.

Теперь мы начали понимать друг друга. Наша дружба росла с каждым днем. Я обнаружил, что всегда могу завоевать ее расположение, поглаживая ее спину, голову и морду. Она любила прикосновения моих рук и после нескольких поглаживаний терлась о меня головой, громко мурлыча, или каталась по земле у моих ног в полном экстазе. Страх, что она убьет меня, исчез через несколько дней. Спустя две недели мы стали лучшими друзьями, не разлучались ни днем, ни ночью. Она добывала себе еду и воду и всегда часть добычи предлагала мне. Моя жизнь была прекрасна, я имел в своем распоряжении множество фиников, сушеного мяса и воды. И все острее чувствовал, что в драгоценных глазах моей леди Леопард живет душа — душа женщины, и все чаще называл ее Миньоной.

Иногда по утрам она отлучалась из нашей хижины, но всегда прибегала, и прибегала с радостью, стоило лишь громко позвать ее: «Миньона!» Мы, несомненно, были друзьями, даже больше, чем друзьями, — ближе и дороже друг другу. Мысль о том, чтобы убить ее, или страх, что она убьет меня, полностью испарились. В нашей жизни в пустыне мы были честными и равными партнерами.

И все же я не мог перестать надеяться на воссоединение с людьми. Готовясь к побегу, запасся финиками и сушеным мясом. В одну из ночей наполнил водой свою флягу и повесил снаружи на хижину.

Как обычно, леди Леопард встала на рассвете и исчезла. Я знал, что ее не будет по меньшей мере час. Так что я повесил сумку с водой на шею, привязав ее к двум кожаным ремням, крест-накрест обхватившим мою грудь, взял еду и оружие и отправился на восток, шагая так быстро, как только мог. Я надеялся за три-четыре дня добраться до своих собратьев по оружию.

Я был одержим целым роем мыслей, вскоре превратившихся в бред: надежда на побег, страх погони и мести, решимость сражаться за свободу и сильные угрызения совести, нежные мысли о моей светлоглазой королеве пустыни, спасшей и полюбившей меня.

Солнце встало, и, ослепленный, я бросился вперед, изнуряя себя без особой необходимости, глядя перед собой в поисках обнадеживающих знаков и назад — в страхе. Пересекая скалистый откос, я запнулся на его дальнем краю и, потеряв равновесие, полетел вниз по расщелине через тернистую чащу, ошеломленный, исцарапанный, истекающий кровью. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что повис на ремнях от сумки с водой, зацепившихся за ветви крепкой акации. Я был абсолютно беспомощен. Не знаю, как долго я так провисел. Но через час после того, как пришел в чувство, я услышал громкий пронзительный рев, и в мгновение ока моя леди Леопард бросилась ко мне, перескакивая по камням.

Ее морда исказилась от ярости. Она встала надо мной и грозно зарычала.

— Миньона! — слабо позвал я.

И в тот же миг она прониклась сочувствием ко мне, гнев исчез с ее морды и из ее голоса. Она вспрыгнула на колючий ствол, разорвала ремни сумки, зацепившиеся за него, и я смог спуститься. После этого она вытащила меня из каменной ловушки на ровный песок.

Я жадно выпил воду. Леди Леопард полакала немного, а затем в неистовстве разорвала сумку на мелкие клочки.

Она подождала, пока я оправился настолько, что смог погладить ее голову в знак благодарности и прося прощения. У меня не было сомнений насчет того, каким путем я должен теперь идти. Я поплелся назад, к оазису, и моя дикая возлюбленная шла рядом со мной.

Весь день мы добирались назад, но в оазисе нас ждали пища и отдых.

Прошло целых три дня, прежде чем я поправился. Леди Леопард не отходила от моей постели. Она приносила мне свою добычу, но к воде мне приходилось ковылять самому. Я больше не сомневался в силе привязанности моей пустынной возлюбленной. И не последним свидетельством ее чувств была жестокая ревность при любом намеке на то, что наша любовная связь может быть разрушена. Я стыдился своего вероломства, и все же мое сердце продолжало стремиться к людям. Желание воссоединиться с ними переполняло меня.

Однажды, когда Миньона ушла раздобыть себе завтрак, я составил новый план. От края своей красной рубашки я оторвал длинную полосу. На каждом ее конце я закрепил по камню. К середине привязал рукав красной рубашки, скатанный в сверток и неплотно связанный. Затем, после множества бесплодных попыток, я забросил его на верхушку тонкой пальмы, растущей на гребне холма. Благодаря камням ткань обернулась вокруг ствола, словно болас[6], и повисла. Спустя совсем немного времени бриз развернул сверток, и мой флаг из красного рукава затрепетал на ветру.

Когда моя возлюбленная леди Леопард вернулась домой, я был в хижине. Но вскоре она заметила трепещущий красный флаг. Она посмотрела на него с подозрением, обошла вокруг дерева, понюхав ствол, убедилась, что я не забирался на него, и постепенно смирилась с флагом. В следующие несколько дней я видел, как она рассматривала его с интересом и подозрением, но в конце концов перестала.

Спустя два месяца я все еще был пленником моей королевы пустыни. Никогда в жизни я не встречал более прекрасного создания; она была красива, когда злилась и когда спала, но только играя раскрывалась во всем великолепии. Я научился любить ее глубоко и искренне. И хотя я все еще ждал того дня, когда смогу сбежать, мне было больно осознавать, что и для нее, и для меня это будет страшный удар — агония скорби, возможно, смертельная агония.

Миньона была на охоте в тот день, а я прогуливался по вершине холма рядом с деревом, на котором висел мой флаг. Вдалеке над песками я увидел темное облако пыли. Оно быстро росло, и я понял, что приближаются всадники. Кто? Арабские солдаты или собратья из Франции? Я поспешил в хижину, чтобы взять оружие и спрятаться.

Отряд быстро приближался. После я узнал, что они заметили мой флаг. Теперь, когда они были близко, я смутно различал французскую форму. Они замедлились, перешли на шаг, всматриваясь в флаг и исследуя каждую впадину, где мог скрываться враг. Мое сердце затрепетало, я вышел вперед с приветственным криком. Но в тот же миг Миньона преградила мне путь. Взбешенная фурия, она стояла между нами. Ее клыки сверкали, морда исказилась от ярости, а в груди рокотало рычание, сотрясавшее все ее тело. Я попытался обойти ее. Встав на задние лапы, она положила передние мне на плечи, и, глядя в ее пламенеющие глаза, я знал, что смотрю в глаза женщины, сошедшей с ума от ревности. Она ударила меня лапой по лицу — жестоко, до крови. Я вскинул винтовку, целясь ей в сердце, и выстрелил.

Миньона испустила долгий крик, полный муки, и упала на спину. О, этот крик! Женский крик! Я отбросил винтовку и упал на колени рядом с ней. Теперь она застонала.

— Миньона! — вскричал я. — Миньона! Прости! Прости меня!

Она попыталась встать, но жизнь угасала в ней. Приподняв белоснежную морду, она начала вылизывать мое лицо и руки, не прекращая стонать. Я знал, что эти стоны означают: «Прощай».

Я обезумел от горя, я мог лишь завывать: «Миньона! Миньона! Моя любимая Миньона! Прощай, но мы встретимся снова, Миньона!»

Солдаты нашли нас лежащими рядом.

Перевод Марии Таировой

Истории лесов и степей

Избранное

Эта книга представляет собой небольшой сборник рассказов, литературных сказок, легенд и притч, окончательно составленный в 1905 г. Сетон-Томпсон посвятил его своей дочери Энн (впоследствии ставшей известной писательницей), которая на момент выхода книги едва появилась на свет и прочитать «Истории…», конечно, смогла не скоро. Реально же они предназначались американским любителям природы и представляли собой сложный синтез художественной и познавательной литературы. Теория Дарвина в виде притчи, размышления об экологии (впрочем, в ту пору и слова такого еще не было) под маской индейской легенды или охотничьего рассказа…

В сборнике «Зверь» мы представляем вниманию читателей только две из этих историй. Легенда о ледяных демонах стилизована под индейский фольклор — но, хотя в других случаях Сетон-Томпсон действительно работал с индейскими преданиями, она представляет собой целиком и полностью литературное произведение. А вот «Великий олень» требует дополнительных комментариев. Этот рассказ полон тревоги по поводу угрозы, нависшей (уже тогда!) над дикой природой, — но вместе с тем он полон и глубокого сарказма, обращенного на коллекционеров рекордных трофеев и любителей охотничьих баек. Сетон-Томпсон осознанно посмеивается над собирателями, как теперь сказали бы, фейков.

Кракен, с которым автор сравнивает Великого Оленя, — мифическое морское чудовище, в основе преданий о котором, видимо, лежат встречи с гигантским кальмаром. Впрочем, Сетон-Томпсон имеет в виду не предания как таковые, а их поэтическое изложение, сделанное Альфредом Теннисоном в сонете «Кракен»: будто бы этот монстр вечно дремлет в океанских глубинах и лишь в день Страшного Суда появится на поверхности.

Покуда пламя, вздыбив толщу вод,

Не возвестит скончания времен,

Тогда, взревев, чудовище всплывет,

И смертью оборвется древний сон[7].

«Белый королевский олень» в Англии — скорее геральдический символ королевской охоты, чем реальный зверь. Знаменитый «олень из болот Бен Мор», наоборот, совершенно реален, так что легендарным является, если можно так выразиться, само наличие легенды. Этот зверь был убит в 1840 г., его рога (рекордных для Шотландии размеров, но не такие уж большие для Америки) до сих пор хранятся в одном из шотландских замков; конечно, их два, а не три, да и количество отростков на каждом роге — всего лишь десять. «Одинец из Синнамахонинга» — тоже реальный зверь, действительно попавший под выстрел охотника в 1867 году, но он знаменит не столько своими размерами, сколько судьбой: это был последний из лосей штата Пенсильвания. Через десять лет после написания рассказа поголовье лосей в тех краях начали восстанавливать заново — и во многом за это следует благодарить творчество Сетона-Томпсона…

«Олень святого Губерта» — персонаж средневековой легенды, правда, французской, а не германской. Якобы Губерт, на тот момент еще отнюдь не святой, был настолько неистовым охотником, что буквально не мог ни о чем думать, кроме погони за зверями; но когда перед ним предстал олень с крестом между рогами, Губерт осознал неправедность своего пути и обратился к Богу. Парадоксальным образом он при этом продолжает считаться покровителем охотников, а наделенная исключительно острым нюхом порода сен-губеров («гончих святого Губерта»), они же бладхаунды, по преданию, происходит именно от той своры Губерта, которая была с ним во время охоты на чудесного оленя.

Ну а с каким оленем имел дело барон Мюнхгаузен, «правдивейший из охотников», и при каких обстоятельствах он «посадил» посреди оленьего лба вишневое деревце, игравшее роль третьего рога, — это как раз хорошо известно современным читателям!

Демоны пляшут на озере Часка

Блещет лазурью между бурых холмов озеро Часка. Чернеют по его берегам стройные деревья, упираясь макушками в небо. Не счесть Уток и Чаек в его заводях, а отмели усеяли своими норами Водяные Крысы. Гагары и Поганки выискивают пищу у темных плесов. Цапли и Пастушки чинно выхаживают вдоль берега, а потом прячутся в густой осоке. Косяками ходят в глубине Рыбы, прибегают на водопой Олени и Кролики, заливисто поют на ветвях Птицы. А все потому, что на озере Часка, ярко сверкающем днем и покрытом густой синевой в сумерках, построил свой летний дом сам Бог Солнца. Ниньна-бо-джо охраняет свои владения и заботится об их обитателях. Все лето обучал он их правилам жизни и законам охоты. Всю осень водил он их за собой.

А потом пришел холод.

С севера надвинулся он — вместе со старым злобным Пебоаном, и Красная Коноплянка неслась впереди, словно искра над горящими прериями, а Белая Сова летела следом, словно пепел, оседающий на месте пожара.

С неба опустилось белое покрывало — одеяло Бога Солнца, и Ниньна-бо-джо возгласил: «А теперь я ложусь спать, и все мои создания тоже должны спать в мире и покое, и даже озеро Часка должно спать».

Утки и Гуси улетели далеко на юг, Лесной Сурок отправился в свою нору, Медведь и Змея, Лягушка-Бык и Жуки-Короеды — все заснули, и белое одеяло накрыло их.

Но нашлись и ослушники.

Куропатка, осмелевшая в своем сугробе, Заяц, осмелевший в кустах, и Ондатра, осмелевшая подо льдом, сказали: «С чего это нам бояться старого Пебоана?» А вслед за ними Куница, Лиса и Норка сказали: «Раз уж Куропатка, Заяц и Ондатра не спят, то и мы не упустим случая на них поохотиться». Так нарушили они перемирие, объявленное Богом Солнца, и принесли войну туда, где царил мир.

Только забыли ослушники про ледяных демонов, сыновей Озера и Зимы, в чьи владения они забрались, и возмездие было суровым и скорым.

Солнце с каждым днем садилось все ниже, северный ветер крепчал, а ледяные демоны, рожденные Озером и Зимой, подросли, набрались сил и затевали по ночам лихие пляски в небе надо льдом.

Самой темной ночью самого темного месяца в году собрались они на дикое веселье, ибо наступило время их безраздельной власти. Закружились они в воинственном танце по льду озера Часка, замелькали в воздухе, словно вспышки молний. Величественной и грозной была их пляска. Во все стороны запускали они сверкающие морозные стрелы, что насквозь пронзали всякую смертную тварь, и колотили по льду боевыми дубинками, поднимая в воздух снежные вихри, — все быстрее, все сильнее, все громче.

Звенел воздух от их пляски, скрежетала земля, стонал лед на озере Часка.

«Я не боюсь, — заявила Куропатка, когда страх зашевелился в ее груди. — Я спрячусь от них в мягкий сугроб».

«Мне тоже не страшно, — сказала, вздрагивая, Куница. — Мой дом в дупле могучего, несокрушимого дуба».

«А мне-то чего пугаться? — крикнула обеспокоенная Ондатра. — Толстый лед озера Часка крепче любой крыши».

Еще быстрей заплясали ледяные демоны, еще громче запели воинственную песню, еще чаще летели их сверкающие стрелы.

Страх охватил весь лес, заполнил все озеро.

Норка забыла, что хотела убить Ондатру и, оцепенев от ужаса, легла рядом с ней, Лиса не тронула Куропатку, а Рысь назвала Кролика братом. Замерли в испуге все те, кто насмехался над законом Бога Солнца; теперь они попрятались кто в сугроб, кто в дупло, кто под лед, дрожащие, но в глубине души так и не покорившиеся.

«Хоп!» — еще громче запели ледяные демоны, и на целые мили разлетелись со свистом их копья.

«Крак!» — застучали по льду боевые палицы.

«Хай-я!» — еще быстрее закружились они в воинственной пляске, пуская сверкающие стрелы.

«Хоп! Хай-я!» И сугроб взвился в небо, словно клубы дыма, предав доверившуюся ему Куропатку.

«Шарк!» — просвистела морозная стрела и пронзила ее.

«Хоп! Хай-я! Крак! Бум!» — застучали палицы ледяных демонов, и могучий дуб раскололся на части.

Без защиты осталась Куница-рыболов.

«Шарк! Фьить!» — пронзила и ее морозная стрела.

«Хоп! Хлоп!» — закружились демоны на льду, распевая все громче и громче.

«Бум! Хоп!» — и лед с громким треском раскололся от берега до берега.

«Бам!» — и трещины змейкой расползлись во все стороны, открывая взгляду спрятавшихся подо льдом Норку и Ондатру.

«Фьить! Вжик!» — пронзили их морозные стрелы.

«Хоп! Хай-я! Хоп! Хай-я!»

Круг за кругом в снежном вихре, под треск раскалывающихся деревьев, под треск раскалывающегося льда, под свист летящих копий и стук палиц, все выше надо льдом, на целые мили выше и дальше. Топоча и сверкая, топоча и сверкая, мерцая, затухая и снова сверкая, постепенно слабея, пока наконец не установилась тишина — тишина еще более страшная, потому что наступил покой, завещанный Богом Солнца. Покой самой темной ночи в году.

Я это видел, и вы можете это увидеть — там, далеко, на озере Часка.

Великий Олень

Мы, охотники, отлично знаем, что это за зверь. Существование его столь же бесспорно, как морского змея или известной всем рыбакам «во-о-от такой форели!», сорвавшейся с крючка в последний миг. Даже более бесспорно: ведь многие наши собратья имели счастье наблюдать искомого зверя во всей его благородной красе средь бела дня — а мы, племя охотников, неизмеримо превышаем числом братство свидетелей морского змея!

Впрочем, если описывать Великого Оленя, то «благородная краса» — слишком скромный эпитет. Это животное поистине королевской стати: не только исполин, но и образец совершенства. Один чрезвычайно уважаемый собрат нашего охотничьего ордена, имевший возможность наблюдать Оленя в идеальных условиях, насчитал у него двадцать семь ответвлений — не на обоих рогах, братья-охотники, а на каждом роге! Причем эти исполинские рога абсолютно симметричны и вообще исполнены высшего совершенства. Невозможно поверить, будто Великий Олень сбрасывает их ежегодно, как его заурядные сородичи. На мой взгляд, он проделывает это самое большее раз в двадцать лет. А то и вовсе никогда.

Другой очевидец, столь же уважаемый в охотничьей среде, утверждает, что Великий Олень, этот кракен лесных дебрей, увенчан не двумя, но тремя рогами: третий, прямой и лишенный ответвлений, вертикально вздымается посреди лба, подобно копейному острию. Разумеется, я принимаю это свидетельство. Вместе с тем рискну со всей почтительностью усомниться в том, что рогатая корона Оленя будто бы охвачена у своего основания жемчужным ожерельем: на мой взгляд, этой особенности можно найти более простое объяснение. Именно так должны выглядеть бусины костяных бугорков, у обычных оленей окаймляющие каждый рог по отдельности, а у Великого Оленя — всю его трехрогую корону разом. Жемчужный блеск, возможно, объясняется осевшими на них каплями утренней росы.

Столь же реалистичное объяснение можно дать и возвышающемуся между рогов Великого Оленя кресту, тоже зафиксированному несколькими очевидцами с безупречной репутацией. Они, конечно же, не лгали, но сделались жертвами путаницы, приняв за распятие третий, центральный рог.

Впрочем, не рискну простирать свой скептицизм слишком далеко. Готов поверить, что Великий Олень не отбрасывает тени: ведь я не просто верю, но поистине знаю, что он иногда способен не оставлять следов на снегу. Скорость его бега тоже невероятна — Олень несется как ветер. Что до привычки к какому-либо месту обитания, то он поистине вездесущ: впервые я повстречал его в лесной чащобе Онтарио, а в следующий раз Олень одарил меня презрительным взглядом уже среди песчаных холмов Манитобы. Имею достоверные сведения, что столь же часто его видели в камышовых зарослях Кентукки и на открытых равнинах Калифорнии.

Более того: он известен и по ту сторону океана. В Англии его до недавних пор знали под названием «белый королевский олень», а из Шотландии до сих пор продолжают поступать рассказы о встречах с «величественным рогачом из болот Бен Мор». Да и в далекой Германии во время о́но сам святой Губерт был ошеломлен видом его трехрогой головы — настолько, что, в сущности, породил миф о «кресте между рогами». В конце концов, сам прославленный Мюнхгаузен, правдивейший из нашего братства, лицезрел Оленя собственными глазами: что еще требуется для признания ученым миром?!

Хотя медлительность ученых отчасти оправдана: если на вопрос, где Великий Олень обитает, можно смело ответить «везде», то на вопрос, кому удалось заполучить хотя бы волосок из его великолепной шкуры, последует удрученный ответ: «Никому». Кажется, он наделен даром бессмертия и неуязвимости — во всяком случае, для обычной пули. Кто знает, принесла бы успех серебряная пуля: лично я никогда не использовал ее и вообще сомневаюсь, что отыщется охотник, достаточно богатый для того, чтобы непрерывно палить серебром по любому промелькнувшему в кустах силуэту. А если таковой и найдется, более чем уверен: человеку, использующему подобные боеприпасы, никогда не суждена встреча с Великим Оленем. Зверь, который сумел наставить на путь истинный святого Губерта, слишком мудр для этого. Он может показаться охотнику, лишь если сам так решит, — но и в этом случае не останется на виду так долго, чтобы охотник успел вскинуть ружье с серебряными пулями. Появится на миг, с пренебрежением фыркнет и растворится в воздухе: точь-в-точь как Чеширский Кот, обитатель Страны Чудес. Только у кота последней исчезает его улыбка, а у Оленя — презрительный взгляд.

Даже при встрече со мной все произошло именно так, хотя в моем ружье было не серебро, а лишь безопасный для Оленя свинец…

Отпечатки его копыт тоже имеют свойство растворяться в воздухе. Однажды я шел по следу Великого Оленя долгие мили — и вдруг он внезапно исчез, как исчезает деревце, на ваших глазах выращенное фокусником в трюковой кадке. Несомненно, Олень решил, что пришло время дематериализоваться, и покинул нашу реальность с той же легкостью, с какой это делает призрак. Индеец, сопровождавший меня в той охоте, не поверил этому, отказался вернуться со мной в лагерь и с упорством, достойным лучшего применения, продолжил погоню, идя вдоль исчезнувшего следа. Несчастный глупец! Да, всего через пару часов он добыл большого оленя, но мне едва удалось сдержать улыбку: этот совершенно обычный зверь не имел ничего общего с тем трехрогим исполином, которого видели святой Губерт и Мюнхгаузен.

Наука затрудняется определить, к какому именно виду относится Великий Олень. Описания его действительно противоречивы, поэтому я склонен, не уточняя вид, отнести его к роду оленей, Cervus, и ограничиться этим. Правда, один современный автор считает Великого Оленя лосем, соотнося его с некогда знаменитым в Пенсильвании «одинцом из Синнамахонинга», убитым в 1867 году.

Однако что за нелепость — предполагать, будто Великий Олень может быть убит! Это все равно что поверить в кораблекрушение «Летучего Голландца»: нет, он не пойдет на дно, а будет скитаться по морям до самого Страшного Суда! И великий кракен, спящий в океанской бездне, тоже не покинет своего убежища раньше, чем пробьет последний час для всего живого на Земле. О нет, как можно поверить в смерть Великого Оленя! Ведь вот же он, огромными скачками несется по склону холма, ускользает от, казалось бы, верного выстрела, — как я видел его давным-давно, пытаясь поймать в прорезь прицела… как вижу я его и сейчас, стоит лишь закрыть глаза. Вот на фоне неба появляется его голова, увенчанная тройной короной, вот щелкает затвор охотничьей винтовки, уходит в никуда бесполезная пуля… Олень невредим. Огромный и могучий Олень, дух и символ всего оленьего рода, по-прежнему невредим, сколько бы пуль ни было в него выпущено.

Теперь я вижу его даже чаще, чем в те годы, когда охота на оленей была для меня чем-то обыденным…

Еще долго ему суждено пролетать в стремительном беге по холмам и долинам, одним прыжком переноситься через ущелья, слизывать капли утренней росы с верхних ветвей высочайших сосен. Долго ему будет не страшен грохот выстрелов и жгучие удары свинца. Но уже сейчас разговор ружей слышен в каждом лесу — и многие старожилы никак не могут разрешить, казалось бы, совершенно очевидную загадку: «Куда же подевались олени?»

Если олений род обречен исчезнуть с лица планеты, то Великий Олень, неуязвимый и бессмертный, исчезнет тоже. Он уйдет вместе с последними зверями своего племени; не примет смерть от руки человека, но словно бы погрузится в небытие, истает, пропадет, растворится в тумане. Отзвучит, как отзвучали и умолкли песни древних бардов.

И все забудут о том времени, когда он ступал по Земле.

Перевод Григория Панченко, Сергея Удалина

Неблагодарная росомаха

В данном случае Сетон-Томпсон выступил в качестве не американского, но канадского автора. А Канада в то время входила, пусть уже скорее формально, в Британскую империю (да ведь и сам Сетон-Томпсон родился в Великобритании, в Канаду его семья перебралась через несколько лет, причем это вовсе не было эмиграцией), вот почему этот рассказ предназначался для публикации в английском сборнике сказок и легенд.

Перед нами не рассказ или притча по мотивам индейских легенд, как то было в «Историях лесов и степей», но действительно запись индейской легенды. Почти буквальная, фактически лишенная литературной обработки и принятых для европейского творчества моральных оценок. Сетон-Томпсон никогда не включал ее в какой-либо из своих сборников — и, похоже, вообще не считал эту легенду своим авторским произведением. Но все же дело обстоит именно так, хотя грань между автором и публикатором в подобных случаях условна. Опытнейший натуралист и охотник, о злокозненном нраве росомахи он знал не понаслышке — и, надо думать, осознанно выбрал из множества индейских сюжетов именно этот…

Однажды росомаха гуляла по склону горы и неожиданно увидела огромный камень.

— Не твои ли шаги я сейчас слышала? — спросила она, поскольку росомахи — осторожные звери и любят знать причины всего.

— Нет, конечно, — ответил камень. — Я не умею ходить.

— Но я видела, как ты шел, — настаивала росомаха.

— Боюсь, тебя не научили быть правдивой, — возразил камень.

— Не нужно так говорить, ведь я видела, что ты ходил, — ответила росомаха, — хотя я совершенно уверена, что меня тебе никогда не догнать!

Она отбежала в сторону и остановилась посмотреть, последует ли за ней камень, но тот, к ее досаде, лежал на прежнем месте. Тогда росомаха подошла к нему совсем близко и, ударив лапой, сказала:

— Ну, теперь ты станешь меня ловить?

— Ходить я не могу, но могу катиться, — ответил камень.

А росомаха засмеялась:

— О, так тоже хорошо, — и побежала вниз по склону.

Сначала она бежала совсем медленно. «Просто чтобы дать камню шанс», — думала она, а потом ускорила шаг, поскольку оказалось, что камень преследует ее по пятам. Но чем быстрее мчалась росомаха, тем быстрее катился камень, и вот уже она, ощутив свою малость в сравнении с ним, начала уставать и очень сожалеть, что не оставила камень в покое. «Если припустить что есть мочи, то я доберусь до того высокого леса у подножья горы, где камень не сумеет пройти», — решила росомаха и, собрав все свои силы, поскакала через ветки и уступы. Но, как она ни старалась, камень следовал за ней. Наконец она до того устала, что перестала различать, куда бежит, и, споткнувшись о ветку, упала. Камень тут же остановился, а росомаха закричала:

— Слезь, слезь! Неужели не видишь, что стоишь на моих лапах?

— Почему ты не оставила меня в покое? — спросил камень. — Я не хотел двигаться, я ненавижу двигаться. Но ты не унималась, и теперь я с места не сойду, пока меня не заставят.

— А я позову своих братьев, — ответила росомаха. — В лесу их много, и скоро ты увидишь, что они сильнее тебя.

Она принялась звать, звать и звать, пока волки, лисы и разные другие звери не прибежали, чтобы посмотреть, что там за шум.

— Как ты очутилась под камнем? — спросили они, окружив ее; но вопрос пришлось повторить несколько раз, прежде чем росомаха ответила, поскольку, как и многим людям, ей трудно было признать, что она сама стала причиной своих бед.

— Ну, мне было скучно, хотелось с кем-нибудь поиграть, — наконец сказала она недовольным тоном, — и я поспорила с камнем, что он не сможет меня поймать. Конечно, я думала, что могу бежать быстрее всех, но споткнулась, и он прокатился по мне. Просто досадная случайность.

— Это послужит тебе уроком, нельзя быть такой глупой, — сказали звери и принялись толкать и тянуть камень, но не смогли сдвинуть его ни на дюйм.

— Никуда вы не годитесь! — сердито кричала росомаха, страдая от боли. — Раз не можете меня освободить, поглядим, сумеют ли это сделать мои друзья — Гром и Молния.

И она громко позвала Молнию поскорее прийти на помощь.

Через минуту небо затянула темная туча и прозвучал такой раскатистый Гром, что волки, лисы и все другие звери разбежались. Но, хотя они и были напуганы, все же не забыли попросить Молнию снять шубу с росомахи и освободить ее лапы, только самой ей вреда не причинять. Молния на мгновение исчезла в облаках, набралась сил, а потом бросилась вниз, прямо в камень, который разлетелся во все стороны. И хотя шубу росомахи разорвало на множество клочков, сама она осталась совершенно невредима.

— Это было довольно неуклюже, — сказала росомаха, вставая с земли. — Ты могла бы разбить камень, не испортив моей одежды.

И она принялась собирать кусочки меха. Их было до того много, что времени на это понадобилось изрядно, но наконец все они оказались у нее в лапах.

«Пойду к своей сестре лягушке, — решила она, — и та сошьет их заново». И росомаха немедленно отправилась на болото, в котором жила ее сестра.

— Сможешь ли ты сшить мою шубу? Со мной приключилось несчастье, и ее теперь невозможно носить, — сказала она, когда нашла лягушку.

— С удовольствием, — ответила та, потому что ее всегда учили быть любезной, и, взяв иголку и нитку, начала складывать кусочки вместе.

Но хотя она и была очень добродушной, особым умом не отличалась и некоторые кусочки сложила неправильно. Когда росомаха, которая крайне щепетильно относилась к своему виду, пришла, чтобы надеть шубу, то очень рассердилась.

— Какое же ты бесполезное существо! — воскликнула она. — Думаешь, я стану ходить в такой-то шубе? Она выпирает на спине, словно у меня горб, а в груди до того тесная, что вот-вот лопнет. Я знала, что ты глупа, но не думала, что настолько.

И росомаха, отвесив такого тумака лягушке, что та свалилась прямо в воду, в ярости ушла к своей младшей сестре — мыши.

Мышь сидела у двери своего дома и ела яблоко.

— Сегодня утром я разорвала шубку на мелкие клочки, — начала росомаха, — отнесла их лягушке и попросила сшить. Но только погляди, как она это сделала! Тебе придется все исправить, и надеюсь, мне больше не придется жаловаться.

Поскольку росомаха была старше мыши, она позволяла себе говорить с ней подобным тоном. Однако мышь привыкла к такому обращению и только ответила:

— Думаю, тебе лучше остаться здесь, пока все не будет готово. И если нужно будет что-то исправить, я быстро сумею это сделать.

Росомаха села на ворох сухого папоротника и, схватив яблоко, доела его, даже не спросив у хозяйки разрешения.

Наконец шуба была готова, и росомаха ее надела.

— Да, очень хорошо сидит, — сказала она. — Ты замечательно все сшила. Когда приду в следующий раз, принесу тебе в награду кукурузу.

И она убежала как никогда быстро, оставив позади вполне довольную пустыми обещаниями мышь.

Росомаха бродила много дней, пока не оказалась в краях, где еды было так мало, что целую неделю ей пришлось ходить голодной. Она уже отчаялась, когда внезапно наткнулась на спящего медведя. «Ах! Вот наконец и еда!» — подумала она. Но как убить медведя, который гораздо больше, чем ты сама? Бесполезно мериться силой, нужен какой-то хитрый план. После долгих раздумий она наконец подошла к медведю и воскликнула:

— Ты ли это, братец?

Медведь повернулся, увидел росомаху и пробормотал под нос так тихо, что никто не смог бы разобрать: «Ни разу не слышал, чтобы у меня была сестра». После этого он вскочил и ловко забрался на верхушку дерева. Росомаха очень разозлилась, видя, как ее ужин убегает, тем более что она не умела лазать по деревьям так искусно, как медведи, поэтому встала внизу и закричала изо всех сил:

— Спускайся, братец, наш отец прислал меня за тобой! Ты потерялся, когда совсем малышом пошел собирать ягоды, и только на днях мы услышали от бобров, где тебя искать.

При этих словах медведь спустился немного ниже, а росомаха продолжала:

— Любишь ли ты ягоды? Я люблю! И знаю место, где они растут так густо, что земли не видно. Сам убедись! Тот холм от них весь красный!

— Так далеко я не увижу, — ответил медведь, спустившись вниз. — У тебя, должно быть, чудесные глаза! Хотелось бы и мне иметь такие, но мое зрение совсем слабое.

— Так же и у меня было, пока отец не размял полное ведро клюквы и не натер ею мои глаза, — ответила росомаха. — Но если ты пойдешь и наберешь ягод, я сделаю то же самое для тебя, и скоро ты сможешь видеть так же далеко, как я.

Медведь долго собирал ягоды, поскольку он во всем был медлителен и, кроме того, его спина разболелась от наклонов. Но наконец он вернулся с полным мешком и положил его перед росомахой.

— Это великолепно, братец! — воскликнула росомаха. — Теперь ляг на землю и опусти голову на этот камень, пока я разминаю ягоды.

Медведь, который очень устал, с радостью послушался и удобно растянулся на траве.

— Вот я и готова, — сказала росомаха. — Тебе сразу же покажется, что ягоды сделали твое зрение острее, но ты не должен двигаться, иначе сок вытечет и все придется начинать сначала.

Медведь пообещал лежать очень тихо, но едва клюква коснулась его глаз, он с ревом вскочил.

— О, тебе придется немного потерпеть, — сказала росомаха. — Скоро все закончится, и тогда ты увидишь такое, о чем и не мечтал.

Медведь со стоном повалился обратно, и когда его глаза перестали что-либо различать из-за клюквенного сока, росомаха достала острый нож и ударила медведя прямо в сердце.

Затем она сняла с него шкуру и, украв огонь из палатки, которую ее острые глаза приметили за камнями, начала обжаривать кусочки мяса. Ей показалось, что лучшей еды она и не пробовала, а когда ужин закончился, решила как-нибудь повторить этот трюк, если снова проголодается.

И скорее всего, она так и поступит!

Перевод Марии Акимовой

Ян и его Гленьян

Это небольшое, во многом автобиографическое произведение на самом деле является первой частью крупной повести (даже романа, по американским меркам) «Маленькие дикари». Но в переводах ему все время не везло: чаще всего эти главы отбрасывались полностью, иногда некоторые из них сохранялись, но в катастрофически изуродованном виде. Даже трудно сказать, какие части страдали больше: «природоведческие» (текст терял практически все, что было связано с описаниями животных, а ведь эти строки — жемчужины творчества Сетона-Томпсона!) или «человековедческие» (безжалостно вымарывались все примеры «неправильного поведения», народные суеверия и библейские цитаты, хотя все это являлось неотъемлемой частью духовной и интеллектуальной жизни эпохи).

Так что в этом издании читателям предоставляется первая возможность познакомиться с «Яном и его Гленьяном», как он есть.

I. Проблески

Ян обожал индейцев и все, связанное с дикой природой, точно так же, как и прочие двенадцатилетние мальчишки. Но если другие перерастали это свое увлечение, то Ян, напротив, с возрастом получал все больше удовольствия, собирая индейские предания, так нравившиеся ему в детстве, и коллекционируя деревянные поделки.

Отец его пребывал в стесненных обстоятельствах. Он был человеком справедливым и обладал хорошим вкусом, но, увы, любил праздность, так что в делах не преуспел. С семьей он был суров, хоть и приветлив ко всему остальному миру. Его никогда не интересовало, почему сына так влечет в девственный лес, и когда ему взбрело в голову, что эти увлечения мешают тому получить образование, он взял да и запретил их все скопом.

Вообще-то обвинять сына в небрежении учебой не было ровным счетом никаких оснований. В классе Ян считался первым учеником, хотя многие одноклассники были старше его. Он интересовался любыми книгами, просто те из них, которые касались биологических наук и индейских ремесел, находили больший отклик в его сердце. И не то чтобы он прочел их слишком много — в те дни наблюдался недостаток подобной литературы, а в публичной библиотеке имелись далеко не все из тех, что были изданы. «Скандинавский спорт» Ллойда[8], «Ботаника» Грея[9], а также парочка романов Фенимора Купера — вот все, что там хранилось, и Ян был беззаветно предан этим книгам.

Почти всегда Ян вел себя как послушный тихоня, но несправедливое повеление отца бросить все то, что являлось средоточием его существа, немедля пробудило в нем дух непослушания, превратив хорошего мальчика в сорванца. Ян все-таки слишком боялся отца, чтобы не повиноваться открыто, но он мастерски научился использовать любой повод, дабы улизнуть в поля и леса. И каждый раз, когда он находил там новую птицу или растение, его пронзало острое чувство, в котором наслаждение мешалось с болью — болью из-за того, что он не знал их названий и не мог как следует изучить их природу.

Живейший интерес к животным стал его главной страстью. Именно из-за него путь Яна из дома в школу и обратно был весьма извилистым и включал в себя много переходов с одной стороны улицы на другую. Вследствие этого он сперва мог пройти мимо салуна, в открытых окнах которого виднелась хромолитография, рекламирующая шампанское: на ней два терьера гнались за крысой. Напротив салуна располагалась табачная лавка, где в окне красовалась прекрасная статуя слона, несущего на спине груз табака. Если же Ян совсем немного отклонялся от прямой дороги в школу, то проходил мимо игрушечного магазина, где мог увидеть нескольких уток и чучело настоящей оленьей головы — по крайней мере, он твердо был убежден в том, что голова настоящая. А сразу за ним стояла лавка меховщика с потрясающим чучелом медведя.

С другой стороны улицы находилась платная конюшня. Поговаривали, что когда-то собака убила там енота-полоскуна. А еще дальше, на Харви-стрит, стоял дом с высокой верандой. Яну как-то рассказали, что под ней давным-давно держали на цепи медведя. Ян ни разу не видел этого медведя, умершего много лет назад, но получал удовольствие, просто проходя мимо этого дома.

Еще, согласно школьной легенде, когда-то на углу Пембертон-стрит и Гранд-стрит много лет тому назад убили скунса, и в туманные ночи все еще можно было обонять его зловоние. Ян всегда останавливался там, если вечер выдавался промозглым, принюхивался и наслаждался мерзким запахом. Тот факт, что зловоние, скорее всего, исходило от газов, образовавшихся в канализационном коллекторе, был совершенно не способен испортить получаемое им удовольствие.

Никакого оправдания этим маленьким слабостям у Яна не было, и он сгорал от стыда, когда старший брат взывал к здравому смыслу, говоря с ним о его чудачествах. Он знал лишь, что подобные вещи зачаровывают его.

Но все эти красоты меркли перед магазинчиком таксидермиста. Его держал на Мэйн-стрит человек по фамилии Сандер. Если честно, Ян провел здесь много часов, прижимаясь к витрине так сильно, что его нос белел и расплющивался. Там продавалось несколько голов лис и котов, яростно скалящих зубы, и около пяти десятков чучел птиц, прекрасно оформленных. Из того, что было на этой витрине, сама природа могла бы извлечь несколько уроков насчет того, как в наилучшем виде представить птичье оперение. Каждая птица смотрелась краше предыдущей.

Как уже говорилось, в витрине было выставлено около полусотни птиц, и на двенадцати из них красовались ярлычки, поскольку они служили экспонатами на ежегодной благотворительной выставке графства:

Скопа

Серая куропатка, или Воротничковый рябчик

Зимородок

Выпь

Голубая сойка

Золотой шилоклювый дятел

Красногрудый дубоносовый кардинал

Североамериканский мохноногий сыч

Североамериканский лесной дрозд-отшельник

Иволга

Красно-черная пиранга

Эти ярлычки представлялись Яну истиной в последней инстанции, а птицы вместе с их названиями глубоко запечатлелись в его памяти и были занесены в копилку знаний о выживании в дикой природе, хотя и с исправлением некоторых ошибок. Так, птица, заявленная как североамериканский лесной дрозд-отшельник, вовсе таковым не являлась, а была опознана Яном как пестрый американский дрозд. Последняя среди помеченных ярлычками птиц была коричневатой и длиннохвостой, с белым пятном на груди. Ярлычок оказался перевернут, поэтому Ян не мог прочесть его, находясь на улице. Он часто смотрел, не повернули ли ярлычок так, чтобы его можно было прочесть, но каждый день приносил разочарование, и название птицы оставалось для Яна тайной.

Так прошел год или даже больше, и в голове Яна созрел отчаянный план. Ему не оставалось ничего иного, кроме как зайти в магазинчик. Пару месяцев он собирался с духом, поскольку был тихим и застенчивым мальчиком, но, боже, как же он жаждал сделать это! Скорее всего, если б он вошел в открытые двери и попросил разрешения, ему позволили бы осмотреть все, что находилось в магазинчике, но он не осмеливался. Дома он пытался репетировать свою просьбу, но в мыслях поход всегда оканчивался неудачей. И вот он выбрал самую занятную из маленьких птиц на витрине — североамериканского мохноногого сыча, — затем стиснул зубы и зашел. Как пугающе звякнул колокольчик над дверью! Потом наступила еще более устрашающая тишина. Но вдруг послышались шаги, и появился великий и грозный хозяин магазинчика собственной персоной.

— По… по… почем этот сыч?

— Два доллара.

Воодушевление Яна разбилось вдребезги. Он сбежал. Даже если бы сыч стоил десять центов, это все равно было бы немыслимой для него суммой. Он едва слышал, что говорил ему хозяин лавки, и вышел со смутным ощущением, что попал было на небеса, но оказался недостаточно хорош, чтобы задержаться там. И он не мог любоваться ни одним из тех чудес, что окружали его.

II. Весна

Хоть Ян и не был особенно силен, он с удовольствием занимался физическими упражнениями. Его скорее можно было сравнить с Самсоном, нежели с Моисеем, и он более походил на Геркулеса, чем на Аполлона. Все чувства побуждали его к жизни среди дикой природы. Каждую весну он ощущал идущее из глубины его существа желание вскочить и убраться куда подальше. Волнение начинало подниматься в его груди, когда в раннем марте он слышал над головой карканье первой вороны. Кровь его изрядно закипала, когда он видел длинный двойной клин диких гусей, с громким криком тянувшийся на север. Он страстно жаждал полететь за ними. С появлением каждой новой птицы или зверя он ощущал странное покалывание в груди, и если бы у него имелась грива, то она наверняка встала бы дыбом. Это чувство подпитывало его силы.

Одноклассники Яна обычно говорили, что весна им «нравится». Некоторые девочки даже утверждали, что «нежно любят» весну, но им не дано было понять сумасшедшинки, появлявшейся в глазах Яна, когда весна и впрямь вступала в свои права. Весенние приметы взывали ко всем его чувствам, и щеки Яна розовели, дыхание учащалось, мятежный дух подталкивал к немедленным действиям, а раздражение прорывалось вспышками неповиновения школьным правилам. Нервная энергия перехлестывала через край, в крови бушевала неуемная жажда. Ян безумно желал сбежать — сбежать на север.

Ветер, земля и небеса были преисполнены глубокого волнения. Снаружи и внутри Яна все тоже приходило в волнение, все вопияло без слов. В криках диких гусей слышался повелительный зов, но он ощущался лишь как смятение чувств, ведь Ян не осознавал, что именно его так тревожит. Он не мог расслышать эти голоса, не мог прочесть предназначенные ему послания, тысячи языков смешивались в его голове. Единственным, о чем он мечтал, был побег.

— Господи, если б я только мог сбежать отсюда! Если бы только… если бы… — бормотал он, не в силах выразить свои чувства, а затем, тяжело дыша, падал на какую-нибудь скамью, грызя подвернувшийся под руку прутик и удивляясь самому себе.

Лишь одно удерживало его от сумасшедшего, самоубийственного поступка, вроде того чтобы присоединиться к откочевывавшим на север индейским племенам или бредущим в не столь далекие края цыганам, — строгий надзор за ним домашних.

III. Старший и младший братья Яна

Братьев у Яна было много, но важную роль в его жизни играл лишь Рэд — сильный мальчик на два года старше самого Яна. Рэд гордился своим здравым смыслом, но хотя и был старшим, учился в младших классах. Это возмущало его, и при любой подвернувшейся оказии он находил утешение и удовольствие в демонстрации своего физического превосходства. Он также тяготел к религии и строго соблюдал правила как в речах, так и в жизни. Рэд и помыслить не мог о том, чтобы закурить, солгать или выругаться такими словами, как «черт подери!» либо «проклятье!». Он был отважным и целеустремленным, но характером обладал тяжелым, был холоден, и на его бледном бескровном лице не отражалось никаких человеческих чувств.

Еще будучи ребенком, он кичился отсутствием страстей, верой в здравый смысл и умением говорить без обиняков. Если можно было обойтись одним словом, то он никогда не говорил двух. Вообще-то ум его был остер, но Рэда настолько поглотило желание казаться человеком мудрым и интеллектуальным, свободным от влияния эмоций, что редкий поступок мог показаться ему излишне жестокосердным, если не шел вразрез с выбранным для подражания образом. Вряд ли Рэд был каким-то особенным эгоистом, но казался таким, хотя все, чего он хотел, — это чтобы люди многозначительно и восхищенно говорили о нем: «А этот малый не промах! Уж он-то знает, как позаботиться о себе!» Увы, поскольку то немногое человеческое, что теплилось в его душе, погибло слишком рано, с возрастом он преуспел лишь в раздувании к себе всеобщего отвращения.

Его отношения с Яном можно показать на одном примере.

Ян обнаружил неширокий, затянутый паутиной уголок под домом, между половицами и землей. Восхитительное чувство, будто бы он находится в исследовательской экспедиции, влекло его все дальше и дальше (и в конечном итоге привело к хорошей взбучке от отца за испачканную одежду), пока он не обнаружил яму в одном углу, настолько глубокую, что почти смог в ней выпрямиться. Ему немедленно вспомнился один из его прожектов — оборудовать тайную комнату или, на худой конец, личную мастерскую. Ян знал, что если попросит на это разрешения, то получит отказ, но если он пойдет к отцу вместе со старшим братом, то просьба может быть воспринята более благосклонно, учитывая распространенное мнение о здравомыслии Рэда. Как ни странно, Рэд поддержал эту идею, но был абсолютно уверен, что вдвоем к отцу идти не стоит. Он «лучше уладит это дельце в одиночку». И у Рэда получилось.

Потом они приступили к работе. Сначала требовалось со всех концов углубить яму с трех футов до шести, при этом избавиться от лишней земли, сбросив ее под половицы дома. Это заняло много дней, и стоило Яну возвратиться из школы, как он тут же принимался за тяжкий труд. Что же до Рэда, то всегда находилось множество причин, по которым ему удавалось увильнуть от работы. Когда был готов подвальчик примерно десять на четырнадцать футов, понадобились доски для стен и пола. Пиломатериалы стоили очень дешево, второсортные, бывшие в употреблении леса можно было попросту выклянчить — и Ян добыл и принес достаточно древесины для постройки мастерской. Рэд умел плотничать и теперь взял на себя ответственность за строительство. Каждый вечер братья проводили за совместной работой. Ян с горячим энтузиазмом на все лады обсуждал, что они будут делать в мастерской, когда построят ее, как со временем раздобудут ножовку и начнут изготавливать рамы для картин, чтобы немного заработать. Рэд утвердительно хмыкал или приводил соответствующие цитаты из священного писания — такова уж была его манера вести беседу. Каждый день он объяснял Яну, что нужно сделать, пока его не будет рядом.

Наконец стены были завершены. С одной стороны разместили подвальное окошко. Также выстругали дверь, которая запиралась на замок. Какое наслаждение! Ян сиял от удовольствия и гордился тем, каким триумфом обернулся его план. В качестве завершающего аккорда он вымыл пол и уселся на скамью, чтобы полюбоваться творением рук своих, как вдруг Рэд внезапно сообщил:

— Я собираюсь запереть дверь.

Он сказал это очень веским тоном. Ян вышел. Рэд запер дверь, сунул ключ в карман и обернулся к младшему брату. С холодным и жестоким выражением лица он заявил:

— А теперь держись подальше от моей мастерской. Уж тебе-то здесь точно делать нечего. Она моя. Это мне отец разрешил ее построить.

И в дальнейшем он доказал свои слова делом.

Другой брат, Алнер, был на восемнадцать месяцев младше Яна и примерно такого же роста, но сходство на этом и заканчивалось. Главной целью в жизни Алнера было стать элегантным. Однажды он шокировал мать, вставив в свои детские молитвы совершенно искреннюю просьбу: «Господи, во имя Иисуса молю тебя, сделай меня потрясающим щеголем!»

Тщеславие было его слабостью, а лень — грехом. Ему нравилось что угодно, если для достижения успеха не нужно было прилагать усилий. Алнер хотел стать знаменитым. Он с восторгом предавался мечтам выделиться в чем-либо — не важно, в чем именно, главное — выделиться, но ему даже в голову не приходила мысль потрудиться ради этого. В школе он сразу делался непроходимым тупицей. Он учился на три класса младше Яна и в своем классе числился отстающим. Ян и Алнер каждый день выходили из дома в школу вместе, ибо таковы были правила, установленные отцом; но редко они вместе добирались до места назначения. У них не было ничего общего. Яна переполнял энтузиазм, он был пылким, искренним, энергичным и среди всех братьев выделялся наиболее необузданным и неуправляемым характером. Достаточно было самой малости, чтобы он пришел в ярость, но гроза быстро проходила, и он не менее страстно просил прощения, чем вновь завоевывал друзей. Алнер был ленив и добродушен, обладал хорошим чувством юмора. Его интересы были сосредоточены на площадке для отдыха и развлечений. Увлечение Яна индейцами ему не нравилось. «Индейцы надевают гадкие, изношенные вещи. Фу, какой кошмар!» — презрительно говорил он.

Таковы были старший и младший братья Яна.

Неудивительно, что Ян день ото дня все больше отдалялся от них.

IV. Книга

В недолгой на тот момент жизни Яна произошло самое значительное событие: школьная хрестоматия поведала ему про Вилсона и Одюбона — самого первого и последнего на тот момент американских естествоиспытателей. Яна удивило: почему же в его отечестве не появился свой пророк? Но однажды газеты сообщили, что сие великое событие, которого он так долго ждал, наконец свершилось: вышла книга «Птицы Канады» автора NN, ценой в один доллар.

Никогда раньше деньги не имели для Яна такого огромного значения. О, если бы у него имелся доллар!.. Ян принялся экономить и копить по мелочам. Он начал играть и выигрывать стеклянные бусины. Бусины он менял на гребешки, а гребешки — на перочинные ножики, благо разнообразные игры случались со странной, хотя и неизменной регулярностью. Перочинные ножики, в свою очередь, менялись на кроликов, а те — на мелкие монетки. Он собирал дерево для незнакомых домовладельцев; он копил, копил и берег накопленное. Через несколько месяцев он собрал девяносто центов. Но жестокий рок настиг его на последних десяти центах. Ни у кого не было случайной работы; удача в делах покинула Яна, а стремление заполучить эту книгу сжигало его изнутри. Никому не было дела до него, и знакомые отказывались ссудить ему денег даже под разорительные проценты (два или три цента за каждый одолженный), которые он предлагал, заранее ввергая себя в неприятности. Прежде чем у него появились последние десять центов, прошло шесть недель, и потом из-за этих денег он уже не мог спать с чистой совестью.

Они с Алнером должны были наколоть дров для кухни. Каждый из мальчиков был обязан ежедневно колоть определенное количество дров, а также заниматься другими делами по дому. Ян всегда честно выполнял возложенную на него работу, а вот Алнер всячески отлынивал.

Об Алнере уже гремела печальная слава как о маленьком пижоне. Отцовская бедность, увы, не позволяла ему развернуться и проматывать деньги на одежду — приходилось ограничиваться одним хлопчатобумажным воротничком в неделю. Однако в кармане он всегда держал кусок мела, с помощью которого бережно возвращал воротничку изначальную белизну. Ян же совершенно не беспокоился об одежде, отчего мог иногда выглядеть неопрятно. И вот старший брат, памятуя о слабости Алнера к роскоши, предложил награду: тому, кто в течение месяца будет лучше всех выполнять домашние обязанности, он купит любой шейный платок на выбор победителя стоимостью в целых двадцать пять центов. Первую неделю Алнер и Ян шли вровень, затем Алнер утомился, несмотря на соблазнительную награду. Ноша оказалась неподъемной. Ян продолжал трудиться, как обычно, и в должное время был вознагражден двадцатью пятью центами, предназначенными для покупки шейного платка. Но уже в магазине его внезапно осенило: без всякого сомнения, на хороший шейный платок хватит и пятнадцати центов, а оставшиеся десять принесут ему книгу. Таким образом, последний десятицентовик присоединился к горстке собратьев. Затем, сияя от радости и излучая гордость настоящего капиталиста, Ян отправился в книжный магазин и затребовал там вожделенный томик.

Его трясло от так долго сдерживаемых чувств. Он воображал, как продавец сейчас скажет, что цена возросла до тысячи долларов или что все книги уже проданы. Однако ничего подобного не случилось. Продавец молча развернулся, взял книгу из стопки, замешкался и спросил:

— Обложку зеленую или красную?

— Зеленую, — ответил Ян, все еще не до конца веря в происходящее. Служащий магазина заглянул в книгу, затем завернул ее и сообщил холодным деловым тоном:

— С вас девяносто центов.

У Яна отвисла челюсть. Девяносто центов! Господи! Если б он только был знаком с книготорговцами или с тем, как работают скидки! Шесть недель он запрещал себе посетить эту землю обетованную! Он страдал от недоедания, присвоил деньги брата, пошел на сделку с совестью, и все это для того, чтобы заполучить десять центов — десять центов, в которых, оказывается, не было нужды.

Ян благоговейно читал книгу весь обратный путь. Она не дала ему того, чего он жаждал, но в этом не было его вины. Он сосредоточенно изучал книгу, штудировал ее, любил ее, даже не сомневаясь, что уж теперь-то в его руках оказались ключи от всех чудес и загадок природы. Прошло пять лет, прежде чем он полностью осознал, что это сочинение было худшим из тех видов макулатуры, которую когда-либо подбрасывали неискушенной аудитории. Несмотря на это, в книге имелось и кое-что полезное: во-первых, список наименований птиц, а во-вторых, около тридцати жалких подражаний изображениям птиц от Одюбона и Вилсона.

Вот над какими птицами надругался неведомый художник:

Болотный лунь

Красногрудый дубоносовый кардинал

Ястреб-перепелятник

Рисовый трупиал

Белоголовый орлан

Луговой трупиал

Виргинский филин

Голубая сойка

Полярная сова

Воротничковый рябчик

Красноголовый дятел

Большая голубая цапля

Золотой шилоклювый дятел

Выпь

Деревенская ласточка

Бекас

Козодой жалобный

Американский кроншнеп

Североамериканский козодой

Султанская курица

Опоясанный пегий зимородок

Канадская казарка

Королевский тиранн

Каролинская утка

Североамериканский лесной дрозд-отшельник

Хохлатый крохаль

Кошачий пересмешник

Ушастый баклан

Белобрюхий поползень

Полярная крачка

Американская пищуха

Полярная гагара

Богемский свиристель

Буревестник

Серый сорокопут

Атлантический тупик

Рогатый жаворонок

Атлантический чистик

Впрочем, как бы ужасны ни были изображения птиц, они все-таки содержали информацию и запечатлелись в его воспоминаниях, существенно пополнив его знания о дикой природе.

И конечно, он уже знал тех птиц, которые знакомы любому школьнику: малиновку, синешейку, золотистую щурку, американского чижа, дятла, деревенскую ласточку, крапивника, синицу-гаичку, сизого голубя, колибри, пиви, и список этот постоянно разрастался.

V. Незнакомец без воротничка

О сострадание! Драгоценнейший божий дар человечеству, самые надежные узы, соединяющие людей, самое крепкое связующее звено в дружеских отношениях! На нем одном держатся родственные притязания, лишь оно бережет от разрушения браки. Сострадание — пылающий факел, от которого зажигают свои светильники гении, десятикратно благословленная основа самой возвышенной любви. Оно глубже любви, сильнее ненависти. Сострадание — это самое важное чувство во вселенной, основа всех основ. Если бы Господь даровал человеку все свои дары, кроме этого величайшего, выступающего для иных связующим звеном, — все они потеряли бы смысл и ценность.

Каждый год уже привычное весеннее безумие Яна все усиливалось. И с каждым годом Яну все меньше хотелось противиться этому безумию, и вот однажды, когда ему исполнилось двенадцать лет, в один восхитительный апрельский денек он брел на север, направляясь к маленькой роще в паре миль от города. Его окружали неведомые цветы, в ушах звучали загадочные голоса. Свой голос имелся у каждого дерева и кустарника, а у заполненной водой канавы их было множество, и все они разговаривали с Яном. «Пип-пип-пип», — приветствовали они его и звали подойти посмотреть. Ян вновь и вновь подкрадывался к канаве, замирал и выжидал. Громкий свист звучал метрах в десяти: «Пип-пип-пип!» Но стоило Яну подойти поближе, как свист тут же стихал и начинался снова в другом месте — иногда позади Яна, иногда спереди, но только не рядом. Ян своими руками обшарил маленькую бочажину, поднимал ветви и ворошил листья, но ничего не нашел. Проходивший мимо фермер сказал ему, что это «всего лишь весенний пискун», что бы это ни значило, «тварюшка какая-то в воде».

Под бревном, валявшимся неподалеку, Ян нашел маленькую ящерицу, которая выползла из норы. Поскольку она была здесь единственным живым существом, Ян решил, что «пискун» — это и есть свистящая ящерица. Но откуда именно доносился свист? Как могло статься, что лужи вокруг были полны этих самых «пискунов», играющих с ним в прятки, ускользающих, даже когда он подкрадывался очень осторожно? Голоса замолкали, стоило ему приблизиться, и вновь заводили свою песню, когда он оставлял лужи за спиной. Его присутствие вынуждало их умолкнуть. Ян долго сидел в засаде, наблюдая за лужей, но пока он глядел, никто не подавал голоса. Уразумев наконец, что его избегают, он начал подкрадываться к ужасно шумному прудику, стараясь не показываться на глаза его обитателям. Он подбирался все ближе и ближе, до тех пор, пока не остановился примерно в трех футах от громкого пискуна, который сидел в траве, растущей прямо в пруду. Местоположение пискуна Ян определил с точностью до нескольких дюймов, но все-таки ничего не сумел увидеть. Он чрезвычайно озадачился и как раз ломал над этой загадкой голову, когда внезапно все окрестные пискуны замолкли. Ян вздрогнул, услыхав звук шагов. Обернувшись, он увидел незнакомого мужчину: тот стоял всего в нескольких футах и разглядывал его.

Ян побагровел — незнакомцы всегда были его врагами. Он испытывал к ним естественное отвращение и теперь злобно взглянул на мужчину, словно тот поймал его на горячем.

Незнакомец был средних лет и выглядел странно: одежда его казалась ветхой, а воротничка не было вовсе. На его сутулых плечах красовалась застропленная жестяная коробка, а в руках он держал силки с длинной ручкой. Он выглядел приметно: лицо его избороздили морщины, а борода внушала страх. Черты его, впрочем, свидетельствовали о высоком интеллекте, возможно, даже о некоторой суровости, но серо-голубые глаза смотрели по-доброму.

Голову странника венчала самая обычная, совершенно не подходящая к его внешности шляпа из твердого войлока, и когда он снял эту шляпу, приветствуя порыв приятного ветерка, Ян подумал, что прическа незнакомца напоминает его собственную: растрепанная грива не тронутых парикмахерским искусством волос, падающая на изборожденный морщинами лоб, словно ком спутанных водорослей, выброшенных на прибрежный утес во время шторма.

— Эй, паренек, что это ты там ищешь? — Доброжелательность его тона никоим образом не смягчала сильного шотландского акцента.

Ян все еще негодовал по поводу присутствия постороннего человека, но ответил:

— Ничего я не ищу. Просто хочу узнать, как выглядит свистящая ящерица.

Незнакомец моргнул.

— Лет сорок назад я подкрадывался к пруду, прям вот как ты этим утром. Я все глазел по сторонам и приложил немало трудов, чтобы разгадать загадку весеннего пискуна. Я здесь торчал целыми днями, о да, торчал здесь много дней, и прошло три года, прежде чем я ее разгадал. Буду рад сэкономить тебе время, чтоб ты не искал столько же, сколько я. Если ты не против, так я покажу тебе пискуна.

Незнакомец осторожно просунул руку в листву, свисающую над канавой, и вскорости поймал крохотную лягушку размером меньше дюйма.

— Вот твоя свистящая ящерица. Видишь, не ящерица вовсе, а лягушка. Ученые люди называют ее Hyla pickeringii, а добрые шотландцы ее уважают, потому как у нее на спинке — видишь? — андреевский крест[10]. Понимаешь, те, которые свистят, спрятались в воде и только рыльца выставили, вот их и сложно углядеть. Стоит тебе подойти, как они камнем на дно ныряют. А эту ты забери домой, угости хорошенько, и увидишь, как она горло раздует так, что оно величиной с нее саму сделается, и засвистит что твой паровозный гудок!

Ян оттаял и рассказал о ящерице, которую увидал по дороге.

— Никакая это не ящерица. И не змея. Я здесь таких и не видывал. Это, должно быть, северная двухлинейная саламандра, Spelerpes. Саламандры чуток похожи на лягушку — амфибии, живущие на суше, а ящерица — это та же змея, только с ногами.

Это был божественный свет, просиявший с небес. Все сомнения Яна улетучились. Теперь он тепло смотрел на незнакомца и забросал его вопросами. Он даже рассказал, как добыл Книгу О Птицах. О, как же странник фыркал по поводу «этого никуда не годного мусора»!

Ян поведал о своих трудностях и получил разумные и исчерпывающие ответы. Так, гнездившаяся на земле парочка из черного самца и коричневой самки стала обычными тауи. Неизвестный голос из дальнего леса, выводивший весенним утром чудесную мелодию, которую Ян воспроизвел как «клак-клак-клак», большой серый дятел, скучавший на высоких сухих деревьях и взмывавший с них с золотой вспышкой, прекрасное чучело птицы с красной головой, желтыми крыльями и желтым хвостом, виденное в магазинчике таксидермиста, слились воедино и обрели имя — американский золотистый или золотой шилоклювый дятел. Подвешенное на дереве гнездо оказалось принадлежащим иволге. Неизвестная голубая оса, казавшаяся очень ядовитой, которая приземлилась прямо на грязь и трепетала там крыльями, и странная невидимая сила, сооружавшая на стенах хозяйственных построек глиняные гнезда, полные мертвых изуродованных пауков, представляли собой одно и то же — осу пилюльную, или Pelopæus.

Мимо пролетела черная бабочка, и Ян узнал, что это траурница или, выражаясь научным языком, Vanessa antiopa, и эта конкретная особь, должно быть, пережила спячку, поскольку появилась так рано по весне. А еще — что это прекрасное создание является великолепным завершением эволюции черно-коричневых волосатых гусениц.

Высоко в небесах пролетел сизый голубь, неся большой пук ниток, и Ян услышал рассказ о величественных гнездовьях голубей на далеком юге и о регулярных миграциях этих птиц, вызванных не чем иным, как потребностью в пище. Он слушал о перелетах на север, где эти птицы собирали парусные — или крылатые — орешки со ржавых вязов в Канаде; о миграции в августе на рисовые поля Каролины; о паломничестве голубей в долину Миссисипи, где на берег реки падают буковые орехи и желуди…

О, каким же это утро оказалось наполненным, богатым на события! Казалось, все перевернулось с ног на голову. Пока Ян и незнакомец шли вдоль холма, поросшего соснами, две большие птицы снялись с земли и с шумом пронеслись меж деревьев.

— Это воротничковые рябчики. Фермеры называют их просто рябчиками. Эта парочка живет тут неподалеку. Они прилетают на этот берег за ягодами гаультерии.

И Ян тут же поспешил нарвать и попробовать этих ягод. Он набил карманы ароматными ягодами и прочими съедобными растениями и жевал их по дороге.

Во время пути они услыхали далекую, слабую барабанную дробь.

— Что это? — с тревогой спросил Ян.

Незнакомец прислушался и ответил:

— Ты только что видел эту птицу. Самец рябчика подает знак подруге.

Нечто похожее на воробья из ранних воспоминаний Яна стало чибисом из книг. Певчие птицы, замеченные у ручья, в тот день превратились в американского певчего воробья, личинкоеда-свистуна, бурого короткоклювого дрозда. Красные и белые триллиумы, собачий зуб, клейтония, эпигея ползучая — все они впервые получили имена и стали ему настоящими друзьями, вместо того чтобы оставаться прекрасными, но туманными и вгоняющими в уныние загадками.

Незнакомец тоже подобрел, и его грубоватое лицо сияло: он нашел в Яне родственную душу, терзаемую жаждой познания. Он сам был таким в юности и теперь почитал за честь избавить мальчика от тех страданий, которые ему довелось испытать самому. Его уважение к Яну было неподдельным, а сам Ян впитывал каждое его слово. Ничто из услышанного не было им впоследствии забыто. Он, казалось, попал в страну грез, поскольку постиг наконец величайшее благо на земле — сострадание: всеобъемлющее, разумное, понимающее сострадание.

Это весеннее утро Ян считал впоследствии началом новой эры в своем сознании — не в воспоминаниях, поскольку они относились к прошлому, но именно в сознании, в его настоящем.

И ярче всего, сильнее всего в этой новой эре ощущался даже не суровый странник с мягкими манерами, не новые птицы и растения, но запах гаультерии.

Запах запечатлелся в памяти лучше, чем все остальное, он делал все прошедшее реальным. Индейцы знали о таком воздействии запахов: многие из них в свое время находили запахи, которые вызывали в воображении счастливейшие из моментов жизни, и хранили их в специальной сумке для лекарственных растений. Пригоршня сосновой хвои, грудка мускуса, кусочек еловой смолы были дороги им, поскольку возвращали в мир грез, в наилучшие, самые счастливые воспоминания.

И именно эти верования стали одной из первых мишеней для глупых белых людей, претендующих на то, чтобы просвещать краснокожих дикарей. Белые в своем невежестве объявили знания о запахах полным вздором, в то время как ученые мужи давно постигли эти простые истины.

Ян понятия не имел, что случайно раскрыл секрет индейской сумки с лекарствами. Но впоследствии он часто вызывал в памяти этот чудесный день, используя «лекарство» — эту естественную, простую магию запаха гаультерии.

За то утро Ян узнал и пережил больше, чем смог бы выразить словами, и, может быть, поэтому совершил один из самых глупых поступков в своей жизни, который, вероятно, выставил его в дурном свете перед незнакомцем.

Это случилось уже после полудня. Они слишком задержались: незнакомец рассказывал о разнообразных вещах, которые хранил дома, а затем наконец признался, что должен идти.

— Что ж, пока, паренек. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он протянул руку. Ян пылко пожал ее, но в голове его бурлило слишком много мыслей и чувств; вдобавок его неуверенность в себе и застенчивость были слишком сильны, и он не ответил на завуалированное предложение незнакомца. Таким образом, они расстались, не узнав ни имени, ни адреса друг друга.

Ян осознал, какой промах совершил, когда было уже слишком поздно. Он обыскал все окрестные рощи в надежде вновь повстречать незнакомца, но усилия оказались тщетными.

VI. Гленьян

О, какую песню в этом году выводили дикие гуси! И как их трубные голоса заставляли трепетать сердце Яна, задевая там новые потаенные струны, которые дрожали и отзывались в унисон!

И не было на свете птицы благородней, чем прекрасный черношейный лебедь. Он пел не в предчувствии смерти, но во имя жажды жизни, пел песнь о доме и мире, о величии подвигов и охоте в дальних краях, о голоде и пище, о неистовой жажде и воде, что ее утоляет. Это была песнь ветра и полета, песнь проклевывающихся почек и раскалывающихся льдин, песнь о тайнах Арктики и о скрытых тропах. Песнь об огромных черных болотах, низком алом небе и о солнце, что никогда не заходит.

Индеец, заключенный в тюрьму за кражу, стойко переносил тамошнюю скуку всю зиму, но когда весной с черных ночных небес послышался крик гусей, он попытался бежать, был убит и отправился в долгий путь к местам последней охоты.

Кто может ответить, почему стены Иерихона пали от трубного гласа?

Кто может взвесить или измерить власть песни дикой казарки?

О, какую же песню в этом году выводили дикие гуси! Но, позвольте, была ли эта песня новой? Нет, она была старой-престарой, просто Ян слышал ее по-новому. Он наконец научился читать заключенное в ней послание. Он бродил по путям, где не ступала нога человека, столько, сколько ему позволяли обстоятельства. Он стремился на север, всегда на север, уходя вдоль реки прочь из города и еще дальше, отыскивая самые безлюдные пути, избегая случайных встреч. Затем река сворачивала на восток, однако мелкий ручеек впадал в нее с севера. Ян пошел вдоль этого ручья. Лес становился все гуще; затем Ян попал в узкое ущелье, стены которого все сближались, но так и не сомкнулись: в конце обнаружился выход, который привел в небольшую лощину, также заросшую лесом. Канадская тсуга, сосны, березы и вязы гигантских размеров росли там в изобилии и отбрасывали на чистый ручей свои длинные тени. Рыжеватые лианы заполонили все свободное пространство, цвели самые редкие дикие цветы, рыжие белки тараторили на деревьях. Возле ручья в грязи оставили следы еноты и норка, а также другие неведомые обитатели лощины. А на самых верхушках деревьев, скрытые золотыми сумерками полуденного леса, бурые короткоклювые дрозды, пестрые американские дрозды и даже североамериканские лесные дрозды-отшельники выводили свои сладкозвучные торжественные оды.

Ян до сих пор не знал имен и названий всех обитателей этого леса, но чувствовал разлитое здесь волшебство и неведомое очарование. Место выглядело слишком далеким от человеческих поселений и уединенным, скрытым от людских глаз, так что Ян убедил себя в том, что он, несомненно, является его первооткрывателем, что права на обнаружение этой лощины принадлежат ему. Утвердившись в этом мнении, он дал лощине свое имя — Гленьян[11].

Теперь лощина стала центром его вселенной. Он убегал туда при любой удобной возможности, но даже не помыслил рассказать кому-либо о своем открытии. Он жаждал когда-нибудь, в далеком прекрасном будущем, вновь повстречать незнакомца и отвести его туда, а до тех пор страшно боялся, чтобы его секрет не вышел наружу. Это было его маленькое королевство, куда его привели дикие гуси, подобно тому как чайки указали Колумбу дорогу в новый мир. Тут Ян мог править миром. Короче говоря, жизнь в диком лесу всегда была его заветной мечтой.

Ян был достаточно чувствителен, чтобы оплакивать вырубку множества вязов, растущих в городе, когда площадь, где они росли, продали под строительство. Он страдал и испытывал острую печаль, слушая рассказы стариков о том, как прекрасны были водившиеся возле города олени. Но сейчас он получил утешение в своей скорби, поскольку точно знал: существует одно место, где огромные деревья могут беспрепятственно расти, словно в славные былые деньки; где еноты, норки и рябчики вместе живут и процветают. Разумеется, никто, кроме него, не должен был знать об этом месте. Стоит предать секрет огласке — и толпы визитеров осквернят чистоту Гленьяна. Нет уж, решил Ян, пусть лучше эта тайна умрет вместе с ним. Он толком не знал, что означает это выражение; просто вычитал где-то эту фразу, и ему понравилось, как она звучит. Возможно, на смертном одре он и поделится с кем-нибудь своей тайной… Да, это казалось возможным. Ян представлял себе душераздирающую сцену: рыдающих родичей, себя в центре всеобщего внимания; и вот смолкают вопли и горестные стенания, все надеются, что он раскроет главный секрет своей жизни. Восхитительно! Ради такого стоило даже умереть.

Итак, он берег тайну лощины и с каждым днем все больше любил ее. Он смотрел на верхушки огромных толстенных тсуг, на зеленеющие липы, на сплетающиеся над головой кроны лесных орехов и шептал: «Мое, мое!» Или же он мог сидеть, глядя в заводи, образованные прозрачным ручьем, наблюдать, как плавают похожие на стрелы нотрописы, и говорить: «Вы мои, вы все мои! Вам никто не навредит и не заберет вас отсюда!»

Весна спускалась с холмов в зеленую долину. Здесь Ян мог жевать свои бутерброды, закусывая их орехами и ягодами; последние он не любил, но ел, поскольку был дикарем. Он мог часами любовно оглядывать ветви, затеняющие ручей; потом его взгляд устремлялся дальше, к узкому проходу в долину, и все его чувства, помыслы и слова были об одном: «Это мое, мое и только мое».

VII. Хижина

У Яна не было даже самых простых инструментов, но он всерьез задумался о постройке хижины. В целом его нельзя было назвать предприимчивым. Его стремление купить книгу было ему скорее несвойственным, и его природные склонности лежали отнюдь не в области коммерции. Когда о его проделках узнали дома, строгий семейный суд не одобрил тот факт, что он выполнял «работу, недостойную сына джентльмена», и запретил «когда-либо добывать деньги способами, столь несовместимыми с человеческим достоинством», под угрозой строжайших наказаний.

Карманных денег ему не давали, так что за душой у Яна не было ни гроша. Множество парней содержали себя, если у них имелись хороший топор и лопата; но у Яна не было ни того ни другого. Лезвие от старого рубанка, гвоздями прибитое к палке, — вот и весь инструмент, которым он обладал. И все же Ян приступил к работе, возмещая недостаток инструментов упорством и настойчивостью.

Сначала, еще по весне, он отыскал самое тихое место — речную отмель, скрытую густой растительностью. У Яна не было никаких особых резонов прятать хижину, кроме его извечной любви к таинственности. В одной из книг он прочел о том, как «изворотливые разведчики прокладывают себе путь в непролазных джунглях среди ветвей и лиан, а затем строят там удобные жилища, которые никто из непосвященных не в состоянии отыскать». Яну казалось очень естественным сделать хижину абсолютно секретной, наподобие тайной комнаты в волшебном замке. Он воображал себя находчивым разведчиком, который приводит в хижину изумленных товарищей, — хотя, разумеется, у него и в мыслях не было раскрывать свою тайну кому-либо. Порой он мечтал о помощи Рэда — в конце концов, руки у брата были сильными, а инструменты хорошими, — но случай с мастерской стал лишь одним из длинного ряда эпизодов, приучивших Яна не посвящать брата в свои замыслы. Лучше всего тайны хранила мать-земля, так что Ян вооружился своей примитивной лопатой и начал копать яму на речном берегу.

Тяжелая голубая глина очень замедляла работу, но выходные, проведенные за тяжким трудом, принесли результат в виде котлована примерно в семь футов шириной и четыре глубиной.

На этом Ян остановился и приступил к постройке собственно хижины. Требовалось доставить к норе как минимум двадцать пять или тридцать бревен длиной по семь-восемь футов каждое, и Ян задавался вопросом: как срубить их имевшимся в его распоряжении инструментом и приволочь на место? Как бы там ни было, он даже не думал поискать топор получше. Почти неосознанная уверенность в том, что у индейцев и таких орудий труда не было, в достаточной мере поддерживала его, и Ян храбро сражался с трудностями, используя любые подходящие по размеру бревна, которые мог отыскать. И каждое бревно, которое он приносил, немедленно шло в дело. Другие ребята сначала собрали бы все стройматериалы и лишь потом принялись возводить хижину, но не таков был Ян: слишком сильно горело в его груди желание увидеть, как растут стены. Он медленно и с большим трудом собрал достаточно лесоматериала для возведения трех стен, и теперь перед ним встала задача: сделать в хижине дверь. Разумеется, дверной проем нельзя было вырубить в бревнах, как обычно поступали: такая работа требовала куда более качественных инструментов. Тогда Ян снял с фасада все бревна, кроме нижнего, заложил пространство камнями и подпер все деревянными колодами. Это дало ему неожиданный приз в два бревна и помогло укрепить оставшиеся стены.

Теперь хижина выросла примерно до трех футов в высоту. В ней не было двух одинаковых бревен: некоторые оказались чересчур длинными, большинство имело кривизну, а иные наполовину прогнили. Последние Ян использовал по одной простой причине: они оказались единственными, которые он сумел срубить. Он использовал все запасы, которые находились под рукой, и вынужден был обратить свой взгляд на дальние угодья. Сейчас он припомнил одно бревно, которое могло бы подойти, — оно находилось в полумиле отсюда, на тропе, ведущей к дому. Ян всегда употреблял слово «тропа» — он не называл свои пути «дорогами» или «трактами».

Итак, он отправился за бревном. К его величайшему удивлению и радости, бревно оказалось одним из дюжины старых поперечных балок, сделанных из лиственницы. Они были срублены давным-давно и выброшены — их забраковали, или они оказались попросту не нужны. Ян мог перенести лишь одну балку за раз, так что с каждым бревном следовало совершить путешествие в милю, причем балка была ужасно тяжелой и, казалось, давила на плечи даже после того, как эта миля оставалась позади. Чтобы добыть эти двенадцать бревен, Ян проделал путь в двенадцать миль. Работа заняла у него несколько суббот, но он был преисполнен упорного желания доделать хижину. Двенадцать хороших бревен стали ее составными частями, повысив потолок до пяти футов, и еще три бревна осталось на стропила. Их он расположил в форме снежинки, стараясь, чтобы расстояние между ними было одинаковым. Затем Ян покрыл их множеством мелких веток и сучьев, пока не образовался толстый покров, после чего пошел на луг, покрытый буйной зеленой травой, и пару часов срезал ее при помощи ножа. Траву он густо настелил на крышу и укрыл сверху корой вяза, а поверху обмазал все накопанной на берегу глиной, утрамбовал и обрезал лишнее по краям. И наконец он набросал сверху мусора и листьев, так что крыша хижины совершенно затерялась посреди переплетения густых ветвей.

Словом, крыша была доделана, но оставалась открытая дыра в передней стене. Ян испытывал ужас при мысли о поиске новых бревен, а потому разработал очередной план. Сначала он нашел некоторое количество палок примерно шести футов в длину и двух-трех дюймов в толщину. У него не было топора, чтобы обтесать их и сбить вместе, поэтому Ян вырыл пару ям глубиной в фут, по одной у каждого конца бревна, лежащего перед входом, а еще одну пару ям — возле середины этого бревна.

В каждую из этих ям он вертикально вставил пару найденных палок так, чтобы они доставали до свеса карниза, — одну под карниз, а другую снаружи, — и заполнил ямы землей. Затем он отправился на берег ручья и срезал множество длинных ивовых плетей толщиной примерно в полдюйма у основания. Этими плетьми он восьмеркой обмотал верхушки каждой пары столбиков, торчащих в ямах, так чтобы эти столбики стояли ровно.

Ниже по ручью он вырыл яму, в которой намешал из воды и глины некое подобие строительного раствора, а потом при помощи вырезанной из тонкой дощечки лопаточки и этого раствора, который он перетаскивал в старой корзине, выстроил вокруг столбиков стену, закладывая просветы палками и камнями и обмазывая раствором, но не забыв оставить маленькое отверстие для окна и проем побольше — для двери.

Теперь пора было заняться внутренней отделкой. Он набрал в лесу мха и законопатил им дыры в верхней части хижины, а те, что были внизу, заложил камнями и засыпал землей. Теперь хижина была готова, оставалось лишь сделать дверь.

Дверной проем был в четыре фута высотой и в два шириной, поэтому дома Ян пошел в дровяной сарай и изготовил три доски. Каждая из них была длиной в четыре фута и шириной в восемь дюймов, причем у одной доски на каждом конце он оставил небольшой кусок и заострил его: получилась доска чуть более длинная и с шипами по краям. Так как все это он делал дома, у него имелось большое подспорье: пила. Затем, взяв эти доски и еще две покороче, два фута в длину и шесть дюймов в ширину, он улизнул в Гленьян и там, забивая гвозди камнем вместо молотка, приладил их друг к другу, соорудив дверь. В самом нижнем бревне, лежавшем под дверным проемом, он проделал небольшое отверстие, достаточное, чтобы в него вошел один из заостренных концов длинной доски, и такое же отверстие сделал в бревне над дверным проемом. Затем, приподняв карниз, он установил дверь, вернул карниз на место, и дверь наконец повисла.

На некоторых бревнах с внешней стороны стены Ян специально оставил сучки, а внутри хижины набил деревянные гвозди. На них он намотал веревки, которые теперь служили дверными петлями. Затем он взял несколько бревен, набросал на них лапник и сухую траву, и таким образом у него появилась кровать.

Осталось сделать окно. За неимением лучшего материала Ян затянул его куском кисеи, принесенной из дома, но его раздражала ее унылая белизна, и, набрав кварту масляных орехов, дома он улучил момент и прокипятил кисею вместе с этими орехами, пока она не окрасилась в приемлемый желтовато-коричневый цвет.

Напоследок следовало скрыть все следы его деятельности и хорошенько замаскировать хижину среди зарослей и вьющихся стеблей. И наконец, спустя недели труда, его дом в лесной стране был завершен. Имея всего лишь пять футов в высоту, шесть футов в длину и ширину, этот дом был грязен и неудобен, но как же счастлив был Ян!

Именно здесь впервые в жизни он познал особенную радость: в одиночку пройти большую часть пути к великой цели.

VIII. Ян познает лес

В то время Ян все силы бросил на возведение своей хижины, почти позабыв про птиц и диких зверей. Таков уж у него был нрав: он был способен отдаваться лишь одной страсти за раз, зато отдавался ей со всем пылом.

Чем дальше, тем больше сердце Яна прикипало к его маленькому королевству, куда он теперь рвался всей душой. Однако единственное, о чем он осмеливался мечтать, — что когда-нибудь ему разрешат заночевать в его хижине. Там Ян мог бы жить идеальной жизнью — жизнью индейца, оставив все дурное и жестокое. Он мог бы показать людям, каково это — жить, не вырубая все деревья в округе, не загрязняя все ручьи и не убивая каждое встреченное живое существо. Он научился бы получать наслаждение от всего того, что способна дать человеку жизнь в лесу, и научил бы этому других. Хотя птицы и млекопитающие приводили Яна в восхищение, он не колеблясь застрелил бы кого-то из них, представься ему такая возможность, но вид срубленного дерева причинял ему невероятные страдания. Возможно, он осознавал, что новая птица взамен убитой появится очень скоро, а вот новое дерево — нет.

Ради реализации своего плана Ян приналег на учебу, ведь в книгах содержалось много полезного. Еще он надеялся, что когда-нибудь ему представится возможность взглянуть на рисунки Одюбона[12] и разрешить все свои птичьи сомнения при помощи всего лишь одной книги.

Тем летом нечто полезное в багаж дикаря добавил и новый одноклассник Яна. Этого мальчика нельзя было назвать ни добрым, ни умным; напротив, он был тупицей, а из пансиона, где он обучался ранее, его исключили за дурное поведение, однако перед этим он успел обзавестись там множеством достоинств, благодаря которым теперь его окружал ореол былой славы. Он умел завязать веревку множеством забавных узлов, издавать настоящие птичьи трели, а еще он говорил на особенном языке, который называл татни. Яна интересовало все это, но более всего — последнее. Он надоедал однокашнику просьбами и задаривал его, покуда не выведал секрет. Чтобы говорить на этом языке, в каждом слове лишь гласные следовало оставлять неизменными, согласные же — удвоить и между ними вставить «а». Таким образом «б» превращалось в «баб», «д» — в «дад», «м» — в «мам», и так далее, только вместо «й», «ь» и «ъ» нужно было говорить «йак», вместо «ц» — «цак», «ч» произносилось как «чак», а «щ» — «щак».

В качестве примера новичок привел фразу «рар-о-тат заз-а-как-рар-о-йак», которую можно было использовать, чтобы обеспечить себе блаженную тишину.

Этот язык был, по словам новичка, «ужасно полезен», чтобы окружающие не поняли, о чем ты толкуешь; и говоря так, новичок был прав. Ян много упражнялся и через несколько недель стал в татни весьма сведущ. Он справлялся с получающимися нескладными предложениями лучше своего учителя, и только ему удавалось вставлять в них ударения и гортанные звуки, которые придавали языку особенное, истинно варварское звучание. Он получал ни с чем не сравнимое удовольствие, болтая с новичком в присутствии других и упиваясь зрелищем пятидесяти восьми изумленных лиц, обращенных на них, — лиц тех несчастных, которые не владели языком загадочного племени татни.

Еще Ян соорудил себе лук и стрелы. Они были плохо сделаны, из этого лука невозможно было ни в кого попасть, но Ян ощущал себя индейцем, натягивая тетиву так, что стрела касалась его щеки, и это само по себе было развлечением.

Он сделал множество стрел с наконечниками из шинного железа[13], которое мог обпиливать в дровяном сарае. Наконечники были изрезаны зубцами и зазубринами, обычными и двойными, так что стрелы выглядели устрашающе. Они казались невероятно, дьявольски жестокими и тем большее удовольствие доставляли своему владельцу. Ян называл их «военные стрелы» и время от времени запускал одну из них в дерево, смотрел, как она дрожит, потом говорил басом: «Тьфу ты, моя неплохо попал!» и мрачно радовался тому, как корчится воображаемый враг, которого он пронзил.

Еще Ян нашел старый кусок овечьей шкуры и смастерил пару плохоньких мокасин. Старый шпатель, выброшенный за ненадобностью, он наточил, чтобы превратить в нож для снятия скальпов; сперва его раздражало, что у будущего ножа имелся недостаток: желоб для разрезания стекла, но затем он вспомнил, что некоторые индейцы делали на оружии зарубки по числу убитых врагов, так что можно было вообразить, будто он уже успел открыть счет. Ножны Ян соорудил из обрезков кожи, оставшихся после изготовления мокасин. Немного акварельных красок, которые он выменял в школе, и осколок зеркала, вставленный в расщепленную палку, довершали образ индейца.

Когда Ян принимался наносить боевую раскраску, угрюмый индейский оскал на его лице сменялся выражением мрачного удовлетворения от того, как краски ожесточали его облик. Затем, с раскрашенным лицом, с пером в волосах, он гордо бродил по своему маленькому лесному королевству, тщательно собирая крохи знаний о жизни в лесу, которые он мог отыскать в книгах, постигнуть самостоятельно или позаимствовать у школьных товарищей.

Он приносил к своей хижине все диковинки, которые находил: изогнутые палки, перья, черепа, грибы, ракушки, старый коровий рог — все это интересовало его, хотя он сам не знал почему. Ян делал индейские ожерелья из ракушек, мешая их с рыбьими костями. Отращивал волосы, пускаясь для этого на разные хитрости, чтобы избежать ежемесячной стрижки, готовый даже расчесываться самостоятельно, хотя это и было противно, лишь бы материнские ножницы не коснулись его головы. Лежал часами, подставив лицо солнцу, чтобы придать ему правильный оттенок, и не было в его жизни ничего более тешащего самолюбие, нежели пренебрежительные замечания по поводу того, что он слишком загорел. Он пытался делать все как индеец: принимал позы настоящего индейца, ходил, старательно подгибая пальцы, обламывал ветки, чтобы отметить нужное место, определял время по солнцу и бормотал «Тьфу ты!» или «Пфуй!», когда встречал что-то удивительное. Особенно важны были в его игре презрительные замечания по поводу представителей белой расы, произносимые на предположительно индейском наречии. Среди любимых фразочек Яна были: «Тьфу ты, бледнолицые не есть хорошо!» и «Пфуй, бледная человека в лесу — как бледная поганка!»

Большое влияние на него оказывали случайно услышанные слова. Так, услыхав про «смуглые жилистые руки индейца», он внезапно обратил внимание на то, что его собственные руки молочно-белого цвета. Впрочем, это было легко исправить: Ян закатал рукава до плеч, чтобы солнце светило на руки. Позднее, услыхав о «воине, обнаженном до пояса», он пошел дальше — решил загореть до пояса, для чего и вовсе стащил с себя рубашку и проходил так весь выходной день. Он всегда прибегал к крайним мерам. Припомнив, что некоторые индейцы проводили над своими мальчиками обряд инициации, называемый солнечным танцем, он танцевал полностью обнаженный под палящим солнцем вокруг костра, а потом сидел возле него голышом целый день.

Незадолго до того, как настал вечер, ему стало теплее, чем раньше, а ночью Ян в полной мере ощутил последствия своей неосмотрительности. Он весь горел и насилу мог спать. Назавтра стало еще хуже, руки до плеч покрылись волдырями. Он храбро терпел, боясь лишь одного: как бы о случившемся не прознал строгий суд, состоящий из его родителей, ведь в таком случае ему пришлось бы еще хуже. Ян где-то читал, что индейцы натирают кожу жиром, чтобы защитить ее от солнца, поэтому он отправился в ванную комнату и за неимением бизоньего жира воспользовался гусиным. Это принесло некоторое облегчение, и через несколько дней все прошло, осталось лишь сомнительное удовольствие обдирать с рук помертвевшую шелушащуюся кожу.

Ян изготовил несколько лодок из березовой коры, простегав борта волокнами, сделанными из корней, выстлав днище круглыми деревянными дисками и просмолив, чтобы лодка не пропускала воду. В реке, находившейся в некотором отдалении от леса, он поймал несколько сомиков и принес их домой, то есть в свою хижину. Затем развел костер и зажарил свой улов — очень дурно, надо признаться, — но съел получившееся кушанье с большим удовольствием. Острые кости из боковых плавников Ян сохранил, провертел в толстом конце каждой из них дырочку, отшлифовал — и у него появились иглы, которыми было удобно простегивать борта его березовых лодок. Он сложил их в коробку из коры, где уже хранились комки смолы, кусочки коры, кремневый наконечник индейской стрелы, который ему дал одноклассник, и когти крупной совы, найденные в мусорнике за магазинчиком таксидермиста.

Однажды на другом мусорнике — в своем собственном дворе, то есть в том, который был в городе, а не в лесу, — Ян увидал новую, незнакомую ему птицу. Он зарисовал ее, пока она была — очень кстати — поглощена трапезой. Птица была неяркая, пепельно-серая, с желтыми, отливающими бронзой пятнами на темени и охвостье и белыми полосами на крыльях. «Птицы Канады» не помогли определить ее; Ян искал во всех книгах, которые мог найти, но так и не нашел ни малейшего намека на то, кто это мог быть. Лишь много лет спустя он узнал, что встретил тогда молодого самца обыкновенного щура.

Был еще случай, когда неподалеку от своей хижины, в кустах Ян нашел мертвую маленькую хищную птицу. Он схватил ее, словно драгоценную награду, и битый час разглядывал лапы, клюв, крылья, каждое перышко, а затем принялся зарисовывать ее. Рисунок вышел очень плохо, хотя Ян потратил на него несколько дней, и когда он был наконец завершен, труп птицы уже кишел личинками. Однако каждое пятнышко, каждое перо были тщательно скопированы и перенесены на бумагу. Один из приятелей Яна сказал, что это ястреб-цыплятник, и Ян запомнил слово. С тех пор и странное это название, и сама птица стали его добрыми знакомыми, и даже годы спустя, когда он уже точно знал, что нашел тогда полосатого ястреба, стоило ему вспомнить тот случай, и губы его сами спешили выговорить «ястреб-цыплятник».

Тогда же не прошло много времени, и он наткнулся на другую хищную птицу. На сей раз она была жива и перепархивала с ветки на ветку у него над головой. Совсем небольшая — меньше фута в длину, с коротким клювом, но длинными хвостом, ногами и крыльями, с синеватой головой и медно-красной спиной, с широкой черной поперечной полосой на хвосте, она летала вокруг и садилась то на одну ветку, то на другую, тряся хвостом. Все говорило за то, что это ястреб и, судя по окрасу, перепелятник; на сей раз книга помогла ему, так как одна из грубых пародий на Вилсона, содержащаяся в ней, изображала именно эту птицу. Еще Яну удалось увидеть вблизи и зарисовать по памяти двух других птиц. Рисунки вышли столь же плохо, как и рисунок «ястреба», однако благодаря изображению в календаре он узнал, что одна из птиц — это пастушок, а книга подсказала ему и название второй: рисовый трупиал. Ян запомнил их навсегда. Сперва у него были сомнения насчет того, правильно ли он делает, занимаясь рисованием, ведь оно казалось ему совершенно не индейским делом, однако позже он вспомнил, что индейцы покрывали рисунками свои щиты и типи. И это обрадовало его: он не просто разрешил себе рисовать, а подкрепил это разрешение вескими аргументами.

Примерно тогда же владелец книжной лавки выставил в витрине новые книги. Одну из них, великолепное издание под названием «Ядовитые растения», Ян обожал. Она стояла в витрине какое-то время, раскрытая посередине, и с улицы можно было разглядеть две крупные иллюстрации, изображавшие паслен и дурман. Ян любовался ими при любой возможности. Через неделю книга исчезла, однако эти рисунки навечно отпечатались в его памяти. Впрочем, если бы он набрался смелости, зашел и попросил полистать книгу, то наверняка через час запомнил бы внешний вид и названия большинства изображенных там растений.

IX. Следы

Однажды Ян нашел на мокром песке у ручья несколько любопытных отметин — явно чьи-то следы. Он внимательно изучил их и зарисовал один в натуральную величину. Ян небезосновательно предположил, что это могут быть следы енота, — здесь, в низине, еноты встречались нередко. Как только представилась возможность, Ян показал рисунок конюху, собака которого, по слухам, однажды убила енота, а значит, он должен был разбираться в интересующем Яна вопросе.

— Это след енота? — робко спросил он.

— А я почем знаю? — грубо ответил конюх и вернулся к работе.

Однако стоявший поодаль незнакомый мужчина в поношенной одежде и новом цилиндре, съехавшем на затылок, сказал:

— Дай-ка взглянуть.

Ян показал ему рисунок.

— Это в натуральную величину?

— Да, сэр.

— Ага, это точно след енота. Погляди на все деревья вокруг того места, где увидал его, и, как заметишь дупло, глянь на кору, там должны остаться шерстинки енота. Найдешь их — значит, ты отыскал енотье дерево.

Ян последовал совету при первой же возможности. Он обыскал всё у ручья и нашел большую липу, к коре которой пристало несколько серых волосков. Ян не знал точно, кому они принадлежат, и потому забрал их с собой. Он искал того незнакомца, чтобы показать ему свою находку, но тот уже исчез, и никто не знал, кто он таков.

Возник вопрос, как же определить, чья это шерсть, но вскоре Ян вспомнил, что у него есть знакомый, а у того — плед из енотовых шкурок. Сравнив найденные шерстинки с тем мехом, из которого был сделан плед, он убедился, что по той липе карабкался именно енот. Именно тогда Ян впервые столкнулся с тем, что шерсть разных животных различается между собой, равно как и следы. Также он понял, как разумно зарисовывать все, что хочешь исследовать и определить. Он сделал это, повинуясь некоему порыву или, может быть, чутью, но впоследствии зарисовывать все увиденное стало его твердым принципом; ведь в набросках очень легко передать и сохранить облик того, что наблюдаешь, рисунок — лучший помощник натуралиста.

Однажды Ян увидал растение, похожее на зонтик. Он раскопал его корень и увидел продолговатую белую луковицу. Попробовал на вкус: она оказалась похожа на огурец. Пролистав «Школьную ботанику» Грея, в оглавлении он наткнулся на название «индейский огурец». Описание, насколько он смог разобраться в терминах, подходило, хотя, как и всегда в подобных случаях, без рисунка сложно было утверждать наверняка. Однако он добавил информацию об индейском огурце к своим знаниям о лесе.

В другой раз он пожевал листья неизвестного ему растения, поскольку слышал, что именно так делают индейцы. Вскоре он почувствовал сильную резь в животе и, ужасно страдая, поспешил домой. Мать дала ему горчицы и много воды, после чего его вырвало, а потом надрала ему уши. В этом время зашел отец и совершенно справедливо добавил еще. Прямо тут же он запретил Яну ходить в лес. Разумеется, тот не послушался. Всего лишь стал более осмотрительным, а походы в хижину теперь имели для него сладкий привкус запретного плода.

Х. Бидди вносит свой вклад

В то время в доме появилась новая служанка, канадская ирландка из Сэнгера. Ее бабка была известной травницей, так что ее немедленно объявили ведьмой, несмотря на то что Бидди была доброй католичкой. Некоторые знания она переняла от бабки, и однажды, когда вся семья отправилась на кладбище, девушка обшарила все окрестные заросли и нарвала множество разных трав. Дома она занялась их заготовкой, называя каждую из них и рассказывая, от каких хворей их применяла ее бабка.

— Это сассафрас, его заваривают от кожных болезней. Это женьшень[14], его можно неплохо продать; лапчатка, от кровотечений по весне; коптис, от стоматита; зимолюбка, от малярии; подорожник, он вырастает у дорог, по которым ходили белые[15]; индейская чаша[16], она появляется там, где умер индеец; одуванчик, из его корней можно делать кофе; кошачья мята, ее заваривают и пьют от простуды; лаванда, лавандовый чай вызывает аппетит; индейский табак, его смешивают с покупным табаком; болиголов, из него можно добывать розовую краску, а из коптиса желтую, а из кожуры серого ореха — зеленоватую.

Остальные пропускали болтовню служанки мимо ушей, а для Яна каждое ее слово было дороже еды и питья, и он жадно ловил крупицы знания, словно это были драгоценные камни, и бережно хранил в памяти. В том, что рассказывала Бидди, было также множество ошибок и суеверий. Так, она говорила:

— Возьми сенокосца за лапку, спроси: «Где коровы?», и он другой лапкой покажет. Однажды я потеряла бусы, так сенокосец указал прямехонько на них.

Если застрелишь ласточку, твои коровы станут давать молоко с кровью. Именно так разорился Сэм Вайт: он стрелял в ласточек.

Молния никогда не ударит в амбар, на котором гнездятся ласточки. Батюшка мой покоя не знал, пока они на новом амбаре не поселятся. Однажды он застраховал амбар на сто долларов, покуда ласточки не нашли время за ним присмотреть.

Если по тебе ползет пяденица, значит, скоро у тебя будет обновка. Муж моей сестры говорит, каждое лето они по нему ползают, и непременно после этого — новая одежа. А зимой — ни единой пяденицы, потому что какая ж новая одежда зимой-то?

Разрежь ворону язык надвое, и он заговорит девичьим голосом. Бабуля знавала одного человека, у которого на том берегу Мары жил брат, так вот этот брат завел вороненка, разрезал ему язык, и он этим раздвоенным языком болтал точь-в-точь как девчонка, тот человек рассказал бабуле, а бабуля мне!

Если вымочить лошадиную гриву в дождевой воде, она превратится в змею. Видал, возле лошадиного водопоя всегда много змей? Вот поэтому!

Если убить паука, назавтра пойдет дождь. Это полезная примета! Помню, как-то раз оранжисты собирались устроить свой праздник 12 июля[17], так матушка велела нам изловить двенадцать пауков, и мы всех их убили накануне, и ох, какой полил дождина! Мы даже смеяться не могли. Многим из них пришлось добираться домой на лодках, так написали в газете. А через год они нам устроили такую же подлянку на день святого Патрика, да только шестнадцатого марта много пауков не найти, и больше вьюжило, чем дождило, в общем, вышла вроде как ничья.

От жаб бывают бородавки. Видал близнецов Маккенна? У них все руки в бородавках! Я сама видела, как они играли жабами в шарики, вот и доигрались! А надо было думать, что делаешь! Нешто они не видали на жабах такую уйму бородавок, что жабу можно просто взять и прилепить куда-нибудь?

Это, говорю, индейский табак. Индейцы всегда курят его, и бабуля иногда тоже. (Ян твердо решил достать этого табака и тоже покурить, ведь так делали индейцы!)

Ветка лещины, которую еще называют ведьмин орех, указывает, где рыть, чтобы выкопать скрытый родник. Денни Скалли здорово умеет так воду искать. За доллар он укажет хорошее место для колодца, и если по его слову не найдут воду, значит, копали не в точности там, где он сказал, или как-то испортили заклинание, и надо попробовать заново.

А это снова одуванчик. Из его корней выходит отличный кофе. Бабуля завсегда его пьет, говорит, он полезнее покупного, а матушка с ней спорит, мол, покупное лучше, и чем дороже стоит, тем вкуснее.

Это опять женьшень, ужасно красиво цветет по весне. Его тоннами продают в Китай. Бабуля говорит, китайцы от него делаются бодрее, но что-то мало они его едят, похоже.

А вот красный вяз. Он здорово помогает при простуде, если сделать отвар из коры и пить. Однажды весной бабуля сварила его целый жбан и выставила на двор, чтобы остыл. Так пришел свин и вылакал его весь, и, видать, он был сильно простужен и начал кашлять, ну, отхаркивать, да так лихо, что задние зубы выкашлял. Я сама видела, как они прямо во дворе валялись, своими глазами, да!

Это гаультерия. Многие парни жуют ее, чтобы нравиться девчонкам. А девчонки частенько выбирают себе в дружки именно тех, кто ее жует, потому что от них хорошо пахнет. Я сама так делала много раз.

А эту штуку люди называют индейской репой, а дети зовут ее «Джек-на-амвоне»[18]. Бабушка придумала ей название «жалей-трава», потому что каждый, кто ее съест, сразу начинает жалеть о том, какую глупость только что совершил. Я непременно добавлю ее твоему батюшке в кофе, когда он снова тебя отлупит, может, тогда он перестанет это делать. Я прямо видеть не могу, как он за любую ерунду тебя лупит.

Язык змеи — это ее жало. Вот наступи на змею и погляди, как она попытается тебя ужалить. А ее хвост не умирает, пока солнце не сядет. Я разок сама это видела, и бабуля об этом говорит, а если бабуля чего не знает, то это не знания, а так, книжная заумь.

Таковы были суеверия Бидди. По большей части Ян понимал, что из ее рассказов — полная ерунда, а что — истинные познания о природе, и последние он тщательно собирал и запоминал.

Ей было известно столько из необходимого Яну, что он почти решился рассказать ей, куда уходит каждую субботу после того, как переделает все дела. Еще неделя-другая, и он поделился бы с Бидди своей страшной тайной, но тут случилось нечто, что положило конец их приятельству.

XI. Легочный бальзам

Когда Ян с Бидди однажды шли через рощицу на краю города, Бидди вдруг остановилась у одного дерева и сказала:

— А не поздняя ли это черемуха?

— Ты хотела сказать, карликовая?

— Нет! Карликовая — это ерунда, а вот кора поздней очень хороша для легких. Бабуля всегда ее собирает. Что-то я неважно себя чувствую. — На самом же деле она была здорова как буйвол. — Думаю, мне тоже надо набрать этой коры.

И они с Яном задумали совместную экспедицию, смелость которой отчаянно пугала мальчика. Ведь Бидди стащила топорик из коробки с инструментами — священной коробки, принадлежавшей отцу Яна.

С этим топориком в руке ее заметила мать Яна и потребовала объяснить, зачем она его взяла. Бидди с готовностью ответила, что хочет вбить крюк для бельевой веревки; она врала нагло, с улыбкой, и это был еще один урок для Яна, отнюдь не хороший. Затем Бидди немедля вернула топорик в коробку, чтобы впоследствии стащить его с большей осторожностью.

Заявив, что идет в бакалейную лавку, Бидди за углом встретилась с Яном, и они отправились в поход. Не имея совершенно никакого уважения к такой материи, как право частной собственности, Бидди показывала Яну, как снимать с черемухи кору.

— Не снимай ее вокруг ствола, — говорила она, — это дурная примета. Бери только с солнечной стороны.

Наконец, сложив куски коры в корзину, они вернулись домой. Там Бидди счистила верхний слой коры, нарезала получившиеся куски помельче, заполнила ими кувшин, залила водой и оставила настаиваться на неделю. Настой стал темно-коричневым, горьким на вкус; он душисто, пряно пах.

— Ужасно полезная штука, — твердила Бидди. — Бабуля всегда держит легочный бальзам под рукой. Он спас много людей. Был такой Бад Эллис, так доктора от него отказались. Сказали, у него ни одного целого легкого не осталось, и он пришел к бабуле. Раньше он над ней вечно насмехался, но тут сильно напугался. Сначала бабуля его прогнала, но потом увидела, что он и правда очень болен, сжалилась и научила его варить легочный бальзам. Он должен был делать по два галлона за раз и приносить ей, а она правильно готовила его и настаивала, и когда от принесенного оставалась половина, давала ему. Так вот: через шесть месяцев он был здоровехонек.

Бидди принялась каждый вечер жаловаться, будто чувствует что-то в груди. Эти чувства можно было унять лишь стаканчиком-другим легочного бальзама. По-видимому, ее состояние было критическим, поскольку однажды вечером, приняв несколько порций столь необходимого ей бальзама, Бидди, похоже, несколько тронулась умом. Она начала ругаться с хозяйкой, и к концу месяца ее место заняла другая прислуга, не такая интересная Яну.

Из этого происшествия Ян мог бы извлечь много уроков, как полезных, так и вредных, однако извлек лишь один: кора поздней черемухи — отличное лекарство. Семейный врач подтвердил, что это действительно так, и Ян присоединил это драгоценное знание к тем, что у него уже были.

Теперь он знал, как выглядит черемуха, и с удивлением обнаружил, что вокруг ее растет довольно много, в том числе в его собственном Гленьяне. Это навело его на мысль: сесть и записать названия всех деревьев, которые он знал; и, сделав это, он поразился тому, сколь мало знает и сколь не уверен в своих знаниях. В его списке значились:

Клен, сахарный и красный.

Бук.

Вяз, американский и красный.

Железное дерево[19].

Береза, белая и черная.

Ясень, белый и черный.

Сосна.

Кедр.

Бальзамическая пихта.

Тсуга и вишня.

Ян слышал, что индейцы могут назвать любое лесное растение и рассказать о его свойствах, и теперь он задался целью достичь того же.

Однажды он увидал на берегу реки сложенные горкой пустые раковины беззубки, иначе называемой «двустворчатый моллюск». Сами по себе эти ракушки встречались довольно часто, но почему их такое количество и все они особым образом помечены? Вокруг кучки ракушек отчетливо виднелись следы и странные отметины. Их было так много, что найти среди них четкий, не затоптанный другими след оказалось непросто, но Яну удалось это сделать, и, памятуя историю со следом енота, он зарисовал увиденное. Эти следы совершенно точно оставил не енот: они были слишком маленькие. Ян не нашел никого, кто знал бы ответ на его вопрос, однако однажды ему посчастливилось самому увидать таинственного коричневого зверька, маленького и толстенького, который сидел на берегу и поедал беззубку. Когда Ян приблизился, зверек нырнул в воду, и Ян узнал его по длинному тонкому хвосту: это была мускусная крыса, он видел ее чучело в витрине магазинчика таксидермиста.

Вскорости он понял, что чем внимательнее изучаешь следы, тем больше новых животных обнаруживаешь. Встречались и совершенно таинственные следы, которые Ян зарисовывал, а рисунки откладывал в долгий ящик, надеясь, что когда-нибудь раскроет их секрет. Один из самых загадочных следов впоследствии оказался следом массасауги[20], а другой, как выяснилось, принадлежал всего-навсего спешащему на водопой американскому ворону.

Прибавлялось и диковинок, которые Ян собирал в своей хижине, и они становились все интереснее. Он все больше обживал хижину, она отныне несла на себе явный отпечаток его личности. Теперь, когда растительность вокруг нее снова выросла, хижина оказалась надежно скрыта от чужих глаз, и Ян восхищался ее дикарской уединенностью и загадочностью; он бродил по лесам с луком и стрелами, прицеливаясь в хихикающих над ним белок, словно хотел поразить их насмерть, хотя, вне всякого сомнения, приключись такое на самом деле, он бы сожалел об этом ничуть не меньше самих белок.

Вскорости Ян обнаружил, что он — не единственный обитатель хижины. Однажды он сидел внутри нее, размышляя, не развести ли огонь, ведь у очага сидеть уютней, как вдруг заметил маленького зверька, прошмыгнувшего между бревнами задней стены. Ян замер. Вскоре он увидел очаровательную лесную мышь: она вылезла на свет, уселась и стала умываться, рассматривая Яна. Он потянулся за луком и стрелами, и мышь мгновенно удрала. Тогда он приладил тупую стрелу на тетиву, дождался, пока мышь вернется, и выстрелил. Промахнулся, стрела попала в бревно, отлетела от него рикошетом и кольнула Яна в щеку. Ворча и потирая щеку, Ян подумал: «А ведь я хотел, чтобы это досталось мыши!» С тех пор он не пытался вредить своей соседке, а напротив, предлагал ей остатки пищи. Со временем они подружились, и Яну пришло время узнать, что он делит хижину не с одним существом, а с целой семьей.

Замечание Бидди об индейском табаке принесло свои плоды. Ян не был курильщиком, но теперь уверился в том, что должен им стать. Он собрал много такого табака, разложил его сушиться и задумался о том, как же сделать трубку — настоящую трубку мира. У него не было красного песчаника, но мягкий красный кирпич вполне подошел. Сначала Ян начерно вытесал трубку ножом, а затем попытался было вырезать чашу, но вспомнил, что в одной хрестоматии упоминался индейский способ сверлить камень при помощи лучкового веретена и мокрого песка. Один из одноклассников Яна, сын столяра, видел, как отец работает лучковым веретеном. Узнав об этом, Ян очень зауважал этого мальчика. Под его руководством лучковое веретено было изготовлено и испробовано на разных материалах, пока Ян не разобрался, как с ним работать, и теперь он, словно настоящий индеец, мог высверлить чашу трубки и проделать все необходимые отверстия.

Чубук он изготовил из ветки бузины, из которой удалил сердцевину при помощи вязальной спицы. Затем он взял несколько белых голубиных перьев, коротко обрезал их и на каждый насадил комочек смолы, нанизал их на хлопковую нить и в качестве последнего штриха привязал к трубке. Теперь он часто сидел у костра и курил в одиночестве — всего несколько затяжек, потому что вкус табака ему не нравился, — после чего говорил: «Тьфу ты, есть охота!», выбивал трубку и продолжал заниматься своими делами.

В таких прекрасных заботах проводил он каждую субботу, потом прятал в хижине свой индейский наряд, умывался в ручье, удаляя раскраску с лица, и надевал ненавистный бумажный воротничок, без которого не мог появиться перед людьми, — в этом заключалась честь бедных семей, таких как его семья. Он, пожалуй, слишком часто предавался грезам, но какими же счастливыми были эти грезы! Ян знал, что все свои детские обиды и горести, с которыми он сталкивался дома, он мог оставить, забыть, придя сюда, и быть счастливым, как король — король в своем королевстве, устроенном полностью по его воле, принадлежащем лишь ему одному.

XII. Переломный момент

В школе Ян был образцовым учеником, за исключением одного нюанса: время от времени, совершенно непредсказуемо, на него нападало странное настроение и он начинал грубить учителям. Однажды он в качестве развлечения изрисовал всю классную доску смешными карикатурами на директора, чьим любимцем, вне всякого сомнения, являлся. Карикатуры вышли довольно остроумными и обидными. Директор разработал план выявления виновника и приступил к его реализации. Собрав всех, он подверг перекрестному допросу одного горемычного тупицу, полагая, что тот и есть виновник. Бедняга отпирался так глупо и путано, что, выслушав его оправдания, директор лишь окончательно уверился в его вине и потянулся за тростью. Несчастный поднял вой, и вдруг, к изумлению собравшихся, вмешался Ян и тоном человека, потерявшего терпение от скуки, произнес:

— Ой, да оставьте вы его. Это сделал я.

Все это выглядело довольно нелепо, и ученики засмеялись. Директор был настолько уязвлен, что впал в бешенство. Вне себя от ярости, он схватил Яна за воротник. Ян в школе слыл тихоней; он побледнел, сжал губы. Директор бил его тростью, покуда весь класс не закричал: «Позор!», но Ян так и не издал ни звука.

Вечером, когда дети раздевались перед сном, его брат Рэд увидел почерневшие рубцы, которыми Ян был покрыт с головы до ног; объяснение было неизбежно. Врать он не умел, так что родители узнали о его дурном поступке, и к полученному наказанию добавились новые, весьма суровые. Назавтра была суббота. Ян наколол обычную для этого дня двойную порцию дров и, избитый и страдающий, отправился в то единственное место в мире, где был счастлив. По мере того, как он углублялся в лес, его настроение улучшалось. Он уже мечтал, как устроит в своей хижине очаг и сложит трубу. Ян прошел секретной тропой, которую устроил, чтобы придать своей тайне дополнительный вес. Затем пересек поляну и был уже совсем недалеко от цели, как вдруг услышал голоса — громкие грубые голоса, — исходившие из его хижины! Ян подкрался поближе. Дверь была распахнута, и внутри, в его драгоценном доме, трое бродяг играли в карты и по очереди пили из бутылки. На земле подле них валялось его ожерелье, разобранное на части, которые бродяги использовали как фишки для покера. В костре, разведенном у дверей, догорали его лук и стрелы.

Бедный Ян! Его твердое намерение любую беду переносить так же стойко, как индеец переносит пытки, помогло ему выдержать наказание в школе, помогало и тогда, когда его наказывали дома, но это было уже слишком. Он забился в уединенное место, бросился наземь и плакал от горя и гнева; если бы он мог, то убил бы этих троих. Через пару часов, весь дрожа, он вернулся к хижине — чтобы увидеть, как бродяги покончили с картами и выпивкой, разрушили испоганенную ими хижину и ушли.

Самое прекрасное, что было в его жизни, исчезло; король был лишен короны и трона. Ощущая каждый рубец, каждую царапину на теле, Ян уныло поплелся домой.

Заканчивалось лето. Затем пришла осень, дни стали короче, задул холодный ветер. Ян теперь не мог навещать свою лощину, как бы ему ни хотелось. Зато он больше времени посвящал учебе; книги стали его единственной отдушиной. Он работал больше, чем когда-либо, и в школе заслужил почет, однако дома, где главными ценностями были набожность и почтительность к родителям, на его успехи не обращали особого внимания.

Учителям и некоторым ученикам бросилось в глаза, что Ян сильно похудел и стал бледнее обычного. Он никогда не выглядел здоровяком, а сейчас производил впечатление болезненного ребенка, однако дома перемен в нем не замечали. Все мысли матери были только о разгильдяе — младшем брате Яна; за последние два года он лишь пару раз поговорил с ней мирно. У Яна щемило сердце, когда он по утрам уходил из дому незамеченный, тогда как его непутевого братца целовали и говорили ему ласковые слова. В школе же дело обстояло наоборот. Именно Ян был гордостью директора. Карикатур он больше не рисовал, так что учителя осыпали его похвалами и твердили, что та порка спасла бледного отличника.

Ян все худел и тосковал, пока не наступило Рождество. К тому времени он полностью обессилел.

— У него запущенная чахотка, — сказал доктор. — Дольше пары месяцев не проживет.

— Но он должен жить! — всхлипывала его мать, мучимая угрызениями совести. — Должен, о господи, он должен жить!

И внезапно пробудившаяся материнская любовь сотворила чудо. Умелый врач делал все возможное, но именно мать спасла Яну жизнь. Она не отходила от него ни днем, ни ночью; вызнала, что он любит, и пыталась всячески угодить ему. Она молилась у его постели и часто просила у Бога прощения за то, что не обращала на сына внимания. Так Ян впервые познал материнскую любовь. Почему раньше он был матери безразличен, Ян так и не понял. Она просто была переменчива в чувствах и настроении, но теперь наконец заметила и его одаренность, и целеустремленность, и серьезность, и стойкость.

XIII. Рысь

К концу зимы Ян снова окреп. Теперь он использовал свое внезапно приобретенное положение маминого любимца, чтобы доставать книги. Библиотекарь, человек широкого кругозора, ведущий собственную войну за умы, заинтересовался им и дал ему несколько книг, которые он сам бы не раздобыл.

Наиболее важными из них были «Орнитология» Вилсона и «Об индейцах для школьников». Они походили на родник, внезапно забивший в пустыне и дающий ей живительную влагу.

В марте Ян быстро поправлялся. Теперь он мог долго гулять и один снежный день полностью провел вне дома вместе с собакой брата. Они взобрались на холм. Воздух был свежий, бодрящий, Яну шагалось неожиданно легко, и, хотя сначала у него такого намерения не было, он отправился по направлению к Гленьяну. Заметив, куда идет, он, впрочем, не свернул, влекомый давнишней своей любовью к этому месту. Тайная тропа теперь, когда деревья стояли голыми, выглядела не столь уж тайной, но лощина показалась ему такой же родной, как и раньше, когда он вышел на более широкое место.

И тут он увидел на снегу четкий и совершенно свежий след. Он был пяти дюймов в ширину, достаточно велик для медвежьего, но отпечатков когтей или подушечек пальцев на нем не было. Шагал неизвестный зверь не очень широко, и следы были слишком неглубоки для медведя.

Отпечатки пальцев можно было разобрать, так что Ян видел, в какую сторону шло неведомое животное. Он пошел туда же. Собака с беспокойством обнюхивала след, но не выражала особого желания идти по нему. Ян с неохотой миновал развалины своей хижины, такие заметные теперь, когда листва опала, и сердце его заныло. Следы вели дальше, вглубь лощины, и, увидев, что неведомый зверь перешел ручей по бревну, Ян с уверенностью заподозрил в нем рысь. Пес по кличке Ловец умел отменно лаять, но был трусоват, поэтому плелся позади Яна, принюхиваясь к четкому следу, но категорически отказываясь бежать вперед.

Нескончаемая цепочка следов заворожила Яна, и когда он дошел до места, где зверь без какой-либо видимой причины прыгнул футов на десять-двенадцать, то окончательно убедился, что наткнулся на рысь, однако любовь к приключениям гнала его вперед, хотя у него не было с собой ни палки, ни ножа. Он нашел похожую на неплохую дубинку сухую ветку в пару футов длиной и пару дюймов толщиной и двинулся дальше. Пес же вообще не хотел следовать за ним, он постоянно отставал, и через каждую сотню ярдов его приходилось звать.

Наконец они забрались в дремучий хвойный лес в верхней части лощины, и Ян услышал звук, словно бы басовитый кот подзывал приятеля: «Мяу! Мяу! Мяу-ау!» Ян замер. Собака, крупный и сильный ретривер, заскулила, задрожала и подползла поближе к человеку.

Звук нарастал. Завывающее мяуканье приближалось и становилось громче, как вдруг раздалось совсем рядом, словно зверь обошел их кругом и теперь стоял перед ними. Кровь стыла в жилах от его голоса. Пес не выдержал, развернулся и бросился наутек, оставив Яна на произвол судьбы. Теперь сомнений не осталось: зверь и вправду оказался рысью. Ян и раньше нервничал, а внезапное бегство собаки стало последней каплей. Он осознал наконец, насколько беззащитен, еще и не до конца выздоровел, и отправился следом за собакой. Сначала Ян просто шел, но теперь, когда он разрешил себе почувствовать страх, тот охватил его полностью, и, поскольку мяуканье не прекратилось, Ян побежал что было сил. Звуки, издаваемые зверем, остались далеко позади, но Ян все бежал и бежал, пока не выбрался из лощины и не достиг реки. Здесь обнаружился и доблестный ретривер, дрожащий с головы до ног. Ян встретил его презрительным пинком, а затем, дав волю собственному мальчишеству, подобрал несколько камней и принялся швыряться ими в Ловца, гоня его в сторону дома.

Большинство мальчишек любят спортивные игры и прочие подобные забавы, и старший брат Яна тоже. Хоть он и не испытывал к лесу такой страсти, как Ян, но не отказался бы сходить пострелять, если это можно было превратить в развлечение.

Ян решил раскрыть Рэду тайну лощины. Ему никогда не разрешали стрелять из ружья, но у Рэда ружье было, и пылкий рассказ Яна о пережитом приключении возымел желаемый эффект. Он нередко пользовался этим способом достижения цели.

— Рэд, а ты бы хотел сходить на охоту туда, где полно дичи?

— Конечно, хотел бы.

— Так я знаю место, которое меньше чем в десяти милях отсюда, и там есть самые разные звери, их сотни!

— Ага, конечно, знает он. Так я и поверил.

— Знаю! И тебе скажу, если пообещаешь держать язык за зубами.

— Еще чего!

— Ну, я просто только что наткнулся там на рысь, и, если ты сходишь туда с ружьем, сможешь добыть ее.

И Ян рассказал обо всем, что с ним случилось, не упуская ни одной мелочи. Его рассказ впечатлил брата настолько, что он решил в ближайшую субботу сходить на охоту туда, куда приведет его Ян.

Яну была отвратительна мысль о том, чтобы поведать ехидному брату обо всех радостях и горестях, которые связывали его с лощиной, однако теперь, когда это казалось неизбежным злом, ему внезапно понравилась его новая роль — роль опытного проводника. Излишне осторожный, он сначала повел брата не в ту сторону, затем еще раз попробовал — безуспешно, впрочем, — вырвать у него обещание никому не раскрывать тайну этого места, после чего развернулся, указал на одно из деревьев и со всей значительностью, на которую был способен, произнес:

— В десяти шагах от этого дерева начинается тайная тропа, которая ведет к затерянной долине.

Совершив еще несколько подобных ритуальных действий, он наконец подвел Рэда ко входу в Гленьян, как вдруг им навстречу из кустов вышел человек. На плечах он что-то нес, и когда он подошел поближе, Ян увидел, что это рысь — его, между прочим, рысь.

Они с братом буквально забросали незнакомца вопросами. Он рассказал им, что на самом деле убил рысь днем раньше; она бродила в зарослях на земле Кернора уже с неделю, видать, пришла с севера.

Ян испытывал ко всему этому живой интерес, к которому примешивалась, впрочем, и горькая нота. Было совершенно очевидно, что этот мужчина считал лощину — его лощину, Гленьян! — обычным местом, вероятно, частью чьей-то (может, и его собственной) земли, но уж никак не таинственным затерянным королевством, которым Ян привык ее считать.

Рысь была довольно велика. Полосы на морде и широко распахнутые желтые глаза делали ее похожей на тигра и придавали ее виду особую дикость, столь милую романтической душе Яна.

Итак, приключения как такового не случилось, однако этот неудавшийся поход произвел на Яна огромное впечатление и, помимо всего прочего, научил его верить в свои силы, в умение точно определить даже того зверя, которого он в жизни никогда не видел, а лишь читал его смутные, неточные описания в книгах, которые сложно было назвать заслуживающими доверия.

XIV. Пена

С тех пор и до самой весны Ян креп и набирался сил день ото дня. Они очень сблизился с матерью: она старалась постичь то, что составляло самую суть его натуры, и прилагала все старания, чтобы заинтересовать его своим внутренним миром. Она была до крайности набожна и в разговоре на любую тему сыпала цитатами из Писания. О чем бы ни шел разговор, у нее всегда был наготове стих из какой-либо его части (а знала она их все и свои познания использовала не задумываясь, по любому мыслимому и немыслимому поводу).

Если она видела компанию молодых людей, которые танцевали, играли в какую-нибудь игру, шумели или даже просто от души смеялись, то непременно делала им замечание, говоря:

— Дети! Вы уверены, что Господь благословил бы вас делать это, если бы вы испросили Его благословения? Неужели вы полагаете, что создания, наделенные бессмертной душой, о спасении которой им следует радеть, могут вести себя столь легкомысленно? Боюсь, вы совершаете грех, и будьте уверены, он не останется безнаказанным. Помните, что за каждое сказанное слово, за каждый совершенный поступок мы все будем держать ответ на Страшном Суде.

И она была совершенно искренна, равно как и совершенно неостановима, исключая лишь время болезни ее сына, когда, следуя указаниям врача, она избегала опасной темы вечного блаженства и изображала заинтересованность в тех вопросах, которые его волновали. Так они пребывали в благословенном мире и согласии.

У Яна впервые со дня встречи с незнакомцем без воротничка появился тот — точнее, та, — кому можно довериться. Он рассказывал матери обо всех своих радостях и горестях, связанных с лесом и его обитателями. Говорил то о птице, то о цветке, названий которых он не знал, но мечтал узнать, пока мать не поражалась тому, как могут создания, наделенные бессмертной душой, о спасении которой им следует радеть, так серьезно рассуждать о чем-то, не имеющем отношения к Библии, и не начинала мягко упрекать сына и себя заодно, сыпля цитатами.

Ян был хорошо подготовлен к подобным беседам и в большинстве случаев мог ответить другими цитатами, однако у матери на все имелся свой ответ, и на него уже возразить было нечего:

— На свете существует лишь одна истинная нужда, — говорила она. — Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

И так они ходили по кругу, и это случалось тем чаще, чем крепче и здоровее становился Ян, чем очевиднее становилось, что в соблюдении врачебного запрета более нет нужды.

После одного из подобных споров, необычайно горячего, Ян вдруг ясно понял, что мать притворялась, будто ей интересно то же, что и ему. Он долго молчал, а затем сказал:

— Мама! Ты любишь говорить о своей Библии. Там написано много всего, что для тебя важно, о чем ты любишь читать. Если за день ты не прочитаешь пару глав, ты несчастна. Это твоя природа, Бог создал тебя такой. Меня заставляют читать Библию всю мою жизнь. Каждый день я прочитываю главу из нее, но я не люблю это делать. Я читаю, потому что меня принуждают. В Библии нет ничего, что важно для меня. Она не учит меня любить Господа, что, по твоим словам, самое важное в жизни. А потом я иду в лес, и каждая птица, каждый цветок, который я вижу, наполняют мое сердце чем-то необъяснимым, я не знаю, что это, но их я люблю. Я люблю их всей душой, и именно глядя на них, чувствую присутствие Бога, а когда читаю твою Библию, ничего такого не испытываю. Лес и есть моя Библия. Это моя природа, Бог создал меня таким.

Мать ничего ему не ответила, но он видел, что она молится о спасении его заблудшей души.

Несколько дней спустя они прогуливались вместе. Было раннее весеннее утро, и на большой земляной кочке заливался рогатый жаворонок, приветствуя восходящее солнце.

Жаворонок немедленно приковал к себе внимание Яна. Он подкрался к птице и, как только жаворонок взлетел, бросил ему вслед короткую палку, которую держал в руке. Перевернувшись в воздухе, палка ударила птицу, и та упала, трепеща крыльями. Ян бросился к своей добыче и схватил ее, не слушая зовущую его мать.

Он вернулся с жаворонком в руке, однако тот прожил всего несколько минут. Мать была глубоко опечалена и возмущена. Она сказала:

— Это и есть та великая любовь, которую ты испытываешь к дикой природе? Самую первую птицу, поющую свою весеннюю песнь, тебе понадобилось забить до смерти. Я не понимаю такой любви. «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего»[21].

Ян был крайне подавлен. В его глазах стояли слезы; он держал в руке мертвую птицу и путано пытался возразить:

— Я не хотел, но она была такая красивая…

Он не мог объяснить лучше, потому что сам до конца не понимал, а кривить душой не умел.

Несколько недель спустя они с матерью получили возможность съездить на недорогую экскурсию; так Ян впервые в жизни увидел Ниагарский водопад. Они стояли и глядели на бегущие потоки воды, и на быстрине под обрушивающейся водной стеной Ян увидел бурлящую, летящую брызгами пену, которая словно бы устремлялась обратно, наверх.

— Мама! — воскликнул он. — Ты видишь эту пену, которая как будто бы летит вверх?

— Да, и что?

— Но мы ведь знаем, что это движение наверх — ерунда, которая ничего не значит. Мы знаем, что стоит сдуть эту пену — и под ней обнаружится глубокий, широкий, неостановимый поток, несущийся к цели и сносящий все на своем пути.

— Да, сын мой.

— Так вот, мама, когда я убил того рогатого жаворонка, это тоже была пена, летящая в обратную сторону, а на самом деле я любил его. Теперь я знаю, почему убил жаворонка: потому что он пытался улететь от меня. Если бы я мог постоянно видеть его, прикасаться к нему или даже просто каждый день слышать, как он поет, мне и в голову бы не пришло причинить ему вред. Я ведь не хотел убить его, я хотел его заполучить. Ты собираешь цветы, потому что хочешь поставить их подле себя, а не потому что хочешь их уничтожить. Когда они вянут, ты сожалеешь. Я просто хотел иметь подле себя рогатого жаворонка, и когда он умер, я очень, очень жалел.

— И тем не менее, — возразила ему мать, — праведный печется и о жизни скота своего. «Тот, Кто дает пищу птенцам ворона, взывающим к Нему, безо всякого сомнения заметит твой проступок, и в Его великой Книге жизни напротив твоего имени он будет записан»[22].

И начиная с этого момента они окончательно отдалились друг от друга.

Перевод Марии Великановой, Валерии Малаховой

Джинни. Укрощение злой обезьяны

В начале XX века Сетон-Томпсон регулярно подступается к зоопарковской тематике: как писатель, как ученый и как «практикующий натуралист». Он какое-то время был членом совета Национального Вашингтонского зоопарка, его обзоры и отчеты во многом повлияли на зоопарковскую политику следующих лет и десятилетий. Если же говорить о литературе, то именно с той поры в творчестве Сетона-Томпсона временами начинают появляться экзотические животные, которых не встретишь в североамериканских лесах и прериях: обезьяны, леопарды, жирафы, кенгуру…

Вашингтонский зоопарк с самого начала был просторен, хорошо оборудован, удобен не только для людей, но и для животных. Конечно, случалось Сетону-Томпсону иметь дело и с организациями поменьше, включая передвижные частные зверинцы. Тот, который упоминается в «Джинни», в оригинале назван «Menagerie», а не «Zoo», то есть это не зоопарк в сегодняшнем смысле слова, но именно зверинец: коллекция редких животных, цель которой — развлекать почтенную публику и, конечно, приносить прибыль владельцу. Тем не менее он не из худших: о здоровье и самочувствии подопечных там заботятся не только по коммерческим причинам, смотрители квалифицированные, клетки достаточно просторные. То, что подобные зверинцы из «тюрьм для животных» мало-помалу начали превращаться в зоопарки современного типа, во многом заслуга таких, как Сетон-Томпсон…

Опасное животное

Доставленная в зверинец Уордмана клетка была оббита железом и снабжена табличкой «ОПАСНО», и, когда старший смотритель Джон Бонэми подошел к ней, чтобы заглянуть внутрь, хриплое «Ух-ух» и дребезжание прутьев решетки подтвердили, что табличка говорит сущую правду. Наметанный глаз смотрителя различил за решеткой темную морду ханумана, или лангура, — самой крупной из живущих в Индии обезьян: самки ростом в три фута, достаточно сильной, чтобы стать опасным противником даже для человека.

Другие служители зверинца собрались вокруг, но обезьяна пришла в ярость и бросалась на решетку, как только кто-нибудь подходил достаточно близко, чтобы она могла дотянуться до него. Скребок, просунутый в клетку, чтобы хоть немного навести там порядок, тут же оказался у нее в лапах и был изгрызен в щепки.

Кифи, в чьи обязанности входило следить за домиком обезьян, подошел ближе, но длинная волосатая лапа внезапно метнулась к нему и сдернула с его носа очки, поцарапав при этом кожу, отчего он ужасно разозлился, и даже веселый смех товарищей ничуть его не утешил.

Старший смотритель, отдав распоряжения, отправился было по своим делам, но услышал шум и вернулся. Его чуткий слух подсказал, что произошла обычная для зверинца история.

«Не забывайте, что они такие же, как люди», — сказал он и отогнал остальных служителей.

Бонэми уселся на землю перед разъяренной обезьяной и заговорил с ней: «Джинни, — назвал он ее первым пришедшим в голову именем. — Ну же, Джинни. Мы с тобой подружимся, как только познакомимся поближе».

Так он и ворковал с ней мягким, ласковым голосом, не шевеля ни руками, ни ногами.

Поначалу обезьяна продолжала буйствовать, но загадочный ритуал обращения по имени постепенно успокоил ее. Она перестала фыркать и уселась в грязь у дальней стенки клетки, сердито поглядывая на него и нервно сцепив передние лапы. Бонэми старался не делать резких движений, но внезапно налетевший ветер чуть не сорвал с его головы шляпу, так что смотрителю пришлось вскинуть руку, чтобы удержать ее. Обезьяна вздрогнула, прищурилась и снова разразилась яростным звериным воплем.

«Охо-хо, — вздохнул Бонэми. — Да тебя, похоже, кто-то бил».

Только теперь заметив маленькие, но отчетливые рубцы на ее теле, он вспомнил, что животное доставили сюда морем, и живо представил себе все невзгоды этого бесконечно долгого плавания: свирепую болезнетворную качку, слабость, которую испытывают в море многие обезьяны, жестокое обращение, в чем он уже не сомневался, плохую пищу и, наконец, тесную грязную клетку, которую он сейчас видел перед собой. Нетрудно догадаться, что у этой обезьяны остались ужасные впечатления от знакомства с людьми.

Бонэми был прирожденным дрессировщиком, ему нравилось работать с животными. Он мог справиться с самым опасным из них, и чем сложней была задача, тем больше удовольствия доставляла ему победа. Он приручил бы эту обезьяну за день, но у него было много других дел, так что Бонэми лишь распорядился накрыть клетку парусиной и перенести в лечебницу. Внутри вольера ее начали открывать, но каждый удар молотка самка лангура встречала свирепым фырканьем. Затем смотритель распахнул дверцу дорожной клетки и отбежал на безопасное расстояние.

Другое животное тут же выскочило бы наружу, но только не Джинни. Она скорчилась у стенки, вызывающе сверкая глазами из-под мохнатых бровей, и выказывала ничуть не больше желания выходить из клетки, чем тогда, когда дверь была накрепко заколочена.

Бонэми решил пока не беспокоить ее. Он понимал, что не нужно торопить события. В спешке нет изящества, как говорил лорд Честерфилд, а изящество необходимо, если хочешь укротить животное. К тому же история, которую Бонэми прочитал по ранам обезьяны, свидетельствовала о том, что род людской уже оставил черный след в памяти Джинни.

Весь день она не покидала клетки. Но вечером, после захода солнца, Бонэми заметил, как она ополаскивает морду и руки в корыте, стоящем в углу вольера. Вероятно, ей впервые с момента отплытия из Индии представилась возможность смыть с себя грязь. Она наверняка уже утолила жажду и теперь тревожно оглядывалась по сторонам. Джинни обнюхала пищу, но не притронулась к ней, затем осторожно прошлась вдоль решетки, дотянулась лапой до свежей лужицы дегтя снаружи, обнюхала пальцы и вернулась к корыту, чтобы попить еще раз. Она поймала блоху у себя в шерсти и продолжила осмотр. Но пищу так и не тронула. Как и люди, обезьяны не хотят есть, когда чем-то встревожены, они обычно пьют воду и после этого успокаиваются.

На следующее утро она забралась на самое высокое место, и служитель решил длинным крюком подтянуть дорожную клетку к краю вольера. Джинни с яростью бросилась на решетку. Он попробовал отогнать обезьяну крюком, но только сильнее разозлил ее.

Бонэми часто предупреждал служителей, чтобы те не пытались справиться с животными силой. «Ни к чему хорошему это не приведет, — говорил он, — а лишь навредит нашему заведению». Поэтому Кифи пошел прямо к старшему смотрителю и пожаловался, что «ничего не может поделать с этой бешеной обезьяной». Как только они оба вышли из конторы, обезьяна тут же с угрожающим видом рванулась к ним. Бонэми догадался, что Кифи позволил себе больше, чем было необходимо, и отослал служителя, а сам встал возле вольера и заговорил с обезьяной.

«Ну как тебе не стыдно, Джинни? — сказал он. — Мы ведь хотим с тобой подружиться, хотим помочь тебе, и в конце концов так и будет!»

Добрых десять минут он строго, но дружелюбно обращался к ней, пока обезьяна не прислушалась к его уговорам и не утихла. Она с угрюмым видом забралась на верхнюю площадку и оттуда поглядывала, удивленно приподняв брови, на странного большого человека, так не похожего на всех, с кем ей доводилось встречаться прежде.

Сообразив, что обезьяна почему-то обозлилась на младшего смотрителя, Бонэми решил сам передвинуть грязную клетку, что ему и удалось после нескольких приступов звериной ярости. Причем каждый следующий был слабее предыдущего, поскольку Бонэми не отступал от своего правила ни в коем случае не пугать животных, не причинять им боль и тихо, успокаивающе говорить с ними. Он не тешил себя иллюзиями, будто бы животные понимают его, но во всяком случае они чувствовали его дружелюбие, и этого было достаточно.

Вскоре он убедился, что не может доверить Кифи заботу об обезьяне, — один вид этого человека приводил ее в бешенство. И поскольку укрощение Джинни обещало стать нелегким делом, Бонэми решил взять его на себя.

Джинни обретает новую жизнь

После недельного карантина Джинни выглядела немного лучше, шерсть ее стала чистой, шрамы зажили, и она больше не пугалась каждого резкого звука. Бонэми решил, что ее уже можно отправить в ту часть зверинца, которая была открыта для посетителей. Он установил клетку-ловушку в самой верхней точке ее вольера, дождался, когда она заберется внутрь, и дернул за веревку. Затем клетку с заключенной в ней Джинни перевезли в большой открытый вольер, где уже находилась дюжина других обезьян.

Разумеется, она очень сердилась на служителей. Однако ее благополучно доставили до места, и никто уже не сомневался в том, что Джинни станет гвоздем программы, потому что публике особенно нравились именно шумные агрессивные животные.

Как только она немного освоилась на новом месте, то первым делом набросилась на других обезьян, загнав их на самую верхнюю площадку, где те и остались сидеть, стуча зубами от страха и взволнованно переговариваясь. Тем временем она гордо прогуливалась по вольеру, грозно фыркая, поднимая и опуская брови и с вызовом поглядывая на людей.

Один из смотрителей, не обращая внимания на ее угрозы, привычно вошел в вольер, чтобы накормить животных. Но как только он повернулся к ней спиной, Джинни прыгнула на него и вцепилась зубами ему в ногу. Когда обезьяну наконец отогнали от него, бедняга уже был жестоко искусан, да и ей самой тоже крепко досталось. Зато теперь все знали, что это вовсе не рекламный трюк и она действительно «злая обезьяна».

Отъявленные злодеи обычно обладают своеобразным очарованием, и Джинни выглядела такой свирепой, что заинтересовала Бонэми. Повинуясь внезапному импульсу, этот крупный мужчина с сильными руками, но мягким сердцем решил во что бы то ни стало ее приручить.

Когда он пришел накормить обезьян, Джинни забралась на верхнюю площадку и принялась фыркать, строить гримасы, прыгать туда-сюда на четырех конечностях, словно подзадоривая его войти в вольер. Бонэми не искал неприятностей и поэтому оставался снаружи, внимательно присматриваясь к ней. В одном он убедился сразу: Джинни оказалась не робкого десятка, и это было хорошо, поскольку любой работник зверинца подтвердит, что смелое животное укротить проще, чем трусливое.

Он, как сумел, наполнил обезьяньи кормушки и поилки, не заходя внутрь, чтобы лишний раз не дразнить Джинни, но та продолжала бродить вокруг того угла вольера, рядом с которым он находился, издавала угрожающие звуки, почесывала грудь, подпрыгивала на месте и время от времени внезапно бросалась к решетке. Она задирала других обезьян в клетке, однако Бонэми заметил, что Джинни не поранила серьезно ни одну из них, хотя и имела такую возможность.

Однажды утром, еще до того как начали пускать посетителей, он стал свидетелем забавной сцены. Одна маленькая обезьянка ужасно боялась Джинни и краем глаза постоянно следила за ней. Но сейчас малышка целиком сосредоточилась на том, чтобы стащить банан из соседнего вольера. Она так увлеклась, что перестала оглядываться по сторонам. Тем временем Джинни бесшумно подкралась сзади и остановилась в шести дюймах за ее спиной, высоко подняв руки. Малышка беспечно продолжала свои попытки, дотянулась до банана, проткнула пальцем и с удовольствием облизала сладкий сок. Наконец она оглянулась и увидела, что враг зажал ее в угол. Обезьянка съежилась от страха и завизжала, но Джинни, к удивлению и радости старшего смотрителя, продолжала стоять неподвижно, подняв руки чуть выше и, как показалось Бонэми, немного смутившись, — и в конце концов позволила жертве сбежать.

«Что ж, — сказал Бонэми, — теперь все будет в порядке. Я знаю, что ты не трусливая, и вижу, что ты не жестокая. Ты вовсе не злая обезьяна. С тобой плохо обращались, но сама ты осталась хорошей, так что не пройдет и месяца, как я тебя приручу».

Он действовал старым проверенным способом: двигался очень осторожно, чтобы не испугать Джинни, навещал ее так часто, как только мог, и всегда говорил с ней тихим, спокойным голосом. Поначалу, завидев его, она угрожающе бросалась к решетке, но уже через неделю отказалась от этих наскоков, убедившись в их полной бесполезности. Теперь она забиралась повыше и оттуда свирепо смотрела на него, почесывая ребра, шумно сопя и приподнимая брови. Он начал передразнивать ее, повторяя это движение во время разговора, и еще через две недели понял, что побеждает.

Все это время вольер как следует не чистили, только выгребали грязь длинным скребком, и однажды утром Бонэми заявил: «Я должен войти и прибраться там».

Хозяин зверинца принялся отговаривать его: «Это опасная зверюга. Если она вцепится тебе в шею, считай, что ты покойник».

Но он все-таки вошел. Джинни вскочила со своего насеста и начала, как обычно, фыркать, подпрыгивать и почесывать ребра. Все время работы он искоса поглядывал на нее и не переставал говорить, и ничего страшного не случилось, но хозяин снова предупредил его: «Будь осторожен, иначе она достанет тебя! Я не отвечаю за последствия, если ты еще раз зайдешь туда!»

Однако теперь все уже зависело только от времени и терпения: он часто навещал ее, обращался с ней с неизменной мягкостью, тихо разговаривал и каждый раз угощал каким-нибудь лакомством, и постепенно она перестала сердиться, привыкла к его присутствию, затем место привычки заняло любопытство, которое в свою очередь сменилось привязанностью.

«Никогда не забуду тот день, когда она позволила почесать себе затылок прутиком, — признался потом он. — Я чувствовал такую гордость, словно только что ударом навылет выиграл кубок по бейсболу».

Она научилась ждать его прихода, и не прошло и месяца, как Джинни и Бонэми стали добрыми друзьями. Он оказался прав: нужно было всего лишь дать ей возможность проявить свой чудный нрав и необычайную сообразительность. Даже в приступах самой дикой ярости она не поранила ни одну из маленьких обезьян. Она никогда не пугала женщин и детей, а норовила наброситься только на мужчин. Но теперь Джинни примирилась и с ними, за исключением Кифи, которого она по-прежнему ненавидела, а также моряков, чья одежда мгновенно приводила ее в ярость.

Дружба Джинни и Бонэми крепла с каждым днем, теперь она выбегала ему навстречу, а если он проходил мимо, не замечая ее, начинала подпрыгивать на четырех лапах, почесывать ребра и обиженно ворчать: «Эр-р, эр-р». Она заметно окрепла и все чаще радовала его своим острым, как шипы ежевики, умом.

Смотритель частенько отмечал, что смекалки у нее «больше, чем у некоторых знакомых мне людей». Обретя новую жизнь и поправив здоровье, избавившись от постоянного страха и жестокого обращения, Джинни день ото дня становилась все веселее. Она научилась множеству трюков, отчасти благодаря живому уму, отчасти — прекрасной физической форме. И удивительное дело, по сути своей она оказалась нежным, любящим существом. Как уверял Бонэми, Джинни превратилась в лучшую из всех обезьян, каких он приручил за свою жизнь. Она привлекала даже больше публики, чем лев. Она могла переманить к себе зрителей, собравшихся возле слона, надолго удерживая их внимание, и, похоже, гордилась этим совсем по-человечески. Во всем зверинце не было животного, о котором служители вспоминали бы чаще, чем о Джинни. Они окончательно убедились, что именно она «делает кассу», когда в зверинце ввели особый день для школьников.

Душа обезьяны

Прошло не больше трех месяцев после появления Джинни, и, хотя ее не очень дорого оценивали в торговых каталогах, никто уже не сомневался, что именно она стала любимицей старшего смотрителя. И вовсе не из-за одной лишь гордости укротителя, превратившего разъяренную фурию в «милейшую обезьяну из всех, каких я только видел», а еще и потому, что в глубине ее темных глаз таилась почти человеческая душа, живая и ранимая, и каждое утро по дороге в контору Бонэми первым делом неизменно навещал Джинни.

Однажды утром он пришел на работу позже обычного, когда возле вольера уже собралась толпа. Едва ли не каждую минуту раздавался шквал аплодисментов и громкий смех, говоривший о том, что кто-то из питомцев пользуется большим успехом у публики. Бонэми не очень удивился, увидев, что это Джинни развлекает зрителей своими обычными шалостями. На самом деле смотритель и не сомневался, что толпу собрала именно она, поскольку Джинни знала больше трюков, чем все остальные животные вместе взятые. Она умела ходить по туго натянутому канату, предварительно намазав себе ступни мелом, который ей поначалу дали забавы ради, но потом она научилась им пользоваться, а заодно и пачкать себе кончик носа на потеху толпе. Другой ее коронный номер заключался в том, что она вставала на голову рядом с решеткой, зацепившись за железный прут задними лапами, а затем, раскачавшись, переворачивалась и цеплялась за решетку уже передними, но выше, чем раньше задними. Так повторялось до тех пор, пока она не забиралась на самый верх, делала там сальто и возвращалась назад тем же способом.

Несмотря на табличку с предупреждением, какая-то женщина пробралась за ограду, чтобы дернуть за хвост одну из обезьян, повернувшуюся к публике спиной, но оказалась так близко к Джинни, что та, продолжая представление, сдернула с нее шляпку и нацепила себе на голову, вызвав новый взрыв хохота у зрителей. Несомненно, она очень ценила аплодисменты, поскольку смотрители не раз отмечали, что она старается развеселить толпу. Многие обезьяны умеют подражать людям, но у Джинни был к этому особый талант, так что старший смотритель подходил к конторе с чувством гордости за свою воспитанницу.

Между тем Джинни продолжала веселить любимую публику своими любимыми шалостями. Маленький мальчик бросил ей арахис, на который она не обратила внимания, потому что щеки ее уже и так раздулись от спрятанных во рту орехов. А взрослый мужчина кинул в вольер конфету, и уж ее-то Джинни мгновенно отняла у других обезьян, поскольку была самой крупной из них и пользовалась заслуженной репутацией опасного противника. Все, кроме хозяйки шляпки, затряслись от смеха, когда Джинни разделывалась с этой добычей, откусывая кусочки отделки и тут же выплевывая их. Затем она, наверное, в десятый раз повторила на бис свои кувырки на решетке. И как раз в тот момент, когда он крепко прижалась грудью к железным прутьям, какой-то неотесанный, хотя и щегольски одетый мужчина, движимый необъяснимым, поистине дьявольским порывом, обнажил длинную шпагу, доселе укрытую в трости, и кольнул ею обезьяну в пах. Завизжав от боли, она упала на землю, и все сразу изменилось. Волна ужаса загнала остальных обезьян на самую верхнюю площадку вольера. Ближайшие зрители замерли в оцепенении, кто-то закричал: «Как вам не стыдно!», а зеваки из задних рядов тем временем пытались подобраться к вольеру, чтобы выяснить, что здесь произошло.

Почему люди бывают такими жестокими? Это чудовище ранило несчастную обезьяну только ради удовольствия причинить боль живому существу.

Джинни отползла в дальний угол вольера и скорчилась там, с громкими стонами прижимая лапу к ране. Толпа на мгновение отшатнулась, а потом сгрудилась снова. Со всех сторон доносились крики: «А где же смотритель?», «Вызовите полицию!», «Нужно арестовать этого негодяя!».

Услышав шум, старший смотритель вздрогнул и побежал к вольеру, уже предчувствуя беду.

«Что случилось?» — спросил он, и со всех сторон посыпались торопливые ответы.

«Джинни ранена», — только и сумел понять из них Бонэми. А какой-то маленький мальчик взволнованно рассказывал: «Я видел, как он это сделал. Вон тот большой дяденька. Он уколол ее своей тростью».

Но «большой дяденька» уже растворился в толпе. И это, наверное, к лучшему, ведь если бы старший смотритель, пришедший в ярость от известия, что пострадала его любимица, поймал это чудовище в образе человека, то могла произойти еще одна неприглядная сцена, которая принесла бы зверинцу немалые убытки.

Джинни стонала в углу вольера. Один из служителей хотел помочь ей, но к обезьяне, казалось, вернулась вся ее прежняя дикость, и он так и не осмелился подойти. Бонэми поспешил к двери вольера, но тут появился хозяин и остановил его: «Не советую подходить к ней сейчас. Ты же знаешь ее нрав».

Да, Бонэми знал это лучше, чем кто-либо другой, но все-таки прошел за решетку.

Джинни сидела в углу, прижав лапу к ране в паху. Она негромко постанывала и свирепо смотрела на собравшихся вокруг, словно вспомнив былые времена. При его приближении она угрожающе фыркнула, но Бонэми наклонился к ней и заговорил: «Ну же, Джинни, не упрямься! Я хочу помочь тебе. Разве ты не узнаешь меня, Джинни?»

Наконец Бонэми добился своего, и она не стала сопротивляться, когда он взял ее на руки и осмотрел рану — небольшую, но глубокую и очень болезненную. Старший смотритель промыл рану антисептиком и заклеил пластырем. Джинни еще немного постонала, а затем притихла. Когда Бонэми вышел, она на свой обезьяний манер попросила его остаться, жалобно подвывая: «Эр-р, э-рр». Но он должен был вернуться в контору.

Наутро ей не стало лучше, к тому же она содрала пластырь. «Плохая Джинни, плохая», — отругал ее Бонэми. Она прикрыла глаза лапой и позволила наложить новый пластырь, но тут же принялась сдирать его, как только смотритель повернулся спиной. Он снова бранил ее до тех пор, пока вид у Джинни не стал виноватым или же испуганным. Однако, когда он в следующий раз зашел в вольер, пластыря на месте опять не было.

Теперь Бонэми приходил проведать ее по два раза в день, но она все так же стонала в своем углу, прижав лапу к животу. Когда он гладил ее, Джинни радовалась и тихонько подвывала «Эр-р, эр-р». Однако рана ее никак не заживала, а наоборот, опухла, воспалилась и временами кровоточила, и с каждым днем обезьяне становилось все хуже. Это была невыносимая сцена, когда Джинни, не прекращая стонать, прижималась к Бонэми всем телом и на свой обезьяний манер просила его остаться. Но она не подпускала к себе никого другого, и смотритель ломал голову над тем, как совместить заботу о ней с другими своими обязанностями. Наконец он нашел выход. Хозяин заявил, что Бонэми «сам обезумел», однако тот не отказался от своей идеи. Он взял Джинни на руки и отнес к себе в контору, а она, как ребенок, обхватила лапами его шею. Бонэми усадил обезьяну в кресло и укутал в шаль, и она, не отрывая глаз, смотрела, как он работает за столом. Она казалась почти довольной, но время от времени снова принималась со стонами подвывать: «Эр-р, эр-р». Тогда он протягивал руку и гладил ее по голове. Поворчав немного, она успокаивалась.

Но каждый раз, когда ему приходилось выйти куда-то по делам, душераздирающая сцена повторялась. Бонэми чувствовал себя виноватым и постарался переложить на других всю работу за пределами кабинета. Это было крайне неудобно, но он уже понимал, что Джинни долго не протянет, и не хотел лишний раз огорчать свою любимицу. Обычно он делал три перерыва в работе, чтобы немного перекусить, но это означало бы еще три невыносимых сцены в день, и в конце концов еду ему начали приносить прямо в кабинет.

Через несколько дней стало окончательно ясно, что Джинни умирает. Она не могла больше сидеть, ее карие глаза уже не следили за стрелкой часов, которая казалась ей живой, и уже не радовалась, как прежде, когда Бонэми заговаривал с ней. Тогда он повесил для нее маленький гамак рядом со столом. Там Джинни могла лежать, смотреть на него и окликать, когда он забывал про нее. Иногда Бонэми слегка раскачивал гамак, чтобы доставить ей удовольствие. Он должен был вести бухгалтерию зверинца, но ей не нравилось, когда он занимался подсчетами и не смотрел на нее. В конце концов он привык работать, положив левую руку ей на голову. Одну лапу Джинни по-прежнему прижимала к ране, а другой цеплялась за его пальцы.

Однажды вечером он покормил Джинни жидким супом, который она еще могла есть, накрыл одеялом и уже собрался уходить, но она застонала так жалобно, словно ужасно боялась остаться одна. Она бесконечно повторяла свое «Эр-р, эр-р», так что Бонэми решил переночевать в кабинете и послал служителя за другим одеялом. Однако ему так и не удалось уснуть. Около девяти вечера, когда Джинни лежала в гамаке, цепляясь лапой за его руку, а сам Бонэми тем временем пытался свести счета, она вдруг снова начала подвывать, но низким и слабым, совершенно больным голосом.

Он говорил с ней, и она держала его за руку, но теперь этого было недостаточно. Ей требовалось что-то еще. Бонэми наклонился к ней, ласково погладил и спросил: «Что с тобой, Джинни?»

Она с неожиданной силой ухватилась за его руки и прижала к своей груди, а потом вздрогнула всем телом, затихла — и Бонэми понял, что Джинни умерла.

* * *

Он был сильным человеком. Многие считали его грубияном, но когда он рассказывал мне эту историю, слезы текли по его щекам.

«Я похоронил ее в укромном уголке, где лежали другие наши любимцы, — добавил он. — Вкопал в головах столбик, приколотил к нему ровную тиковую дощечку и написал на ней: „Джинни — лучшая из всех обезьян, которые у меня были“. Только закончив работу, я понял, что это была доска от дорожной клетки, в которой к нам привезли малютку Джинни, и на обратной стороне до сих пор сохранились крупные буквы: „ОПАСНО“».

Перевод Сергея Удалина

Женщина-медведь

Это короткое, очень поэтическое повествование — один из поздних рассказов Сетона-Томпсона. Он, на тот момент давно признанный патриарх литературы, анималистической живописи, природоохранной деятельности и, как бы теперь сказали, экологической педагогики, уже переселился из Канады в США и основал знаменитый «Сетоновский поселок», существующий по сей день. В этом крайне необычном центре одновременно располагались, не мешая друг другу, лагерь подготовки бойскаутов, научно-исследовательский институт и так называемый «Колледж индейской мудрости», куда принимали не только индейцев.

И в тренировочном лагере, и в колледже после занятий часто зачитывались вслух новые, еще не опубликованные литературные произведения основателя «Сетоновского поселка». В 1935 г. там впервые прозвучал рассказ «Женщина-медведь».

Мне по душе стародавняя индейская манера говорить не о «волчицах» или «медведицах», а о «женщинах-волках» и «женщинах-медведях»; конечно, краснокожие немного ближе нас к изначальным мыслям о родстве всего сущего.

Хотел бы я осмелиться рассказать о любовном свидании медведей, о тяжеловесных ласках, о невообразимой близости на склоне горы, которые я снова вижу в своих воспоминаниях. Звучное ворчание, ярость, угроза, иступленный восторг — я не знаю, что это было. Я чувствовал лишь напряжение, эмоции, страстное желание, животное начало двух громадных тел, тускло освещенных в лесном сумраке; и звуки — любовные похлопывания, быть может, но похлопывания, которые наверняка раздавили бы менее крепкое создание, и все же безразлично обойденные вниманием.

И когда луна умирает и рождается снова, мы замечаем, если оказываемся под кронами деревьев, одинокие следы большого медведя, ушедшего прочь, и чуть меньшие, ведущие вниз по склону.

Взгляните на этот огромный отпечаток лапы: пятки, пальцы ног, но редко след от когтей. Редко — пока мы не наткнемся на расколотое бревно, на исцарапанное дерево.

Взгляните на протоптанную тропинку от муравейника до озера; от хлева до улья; от мышиного гнезда до хлебного поля; от загона для овец до яблони; от рыбной заводи до черничника; от виноградной лозы до термитника — причудливую, размашистую, скрытную, небрежную, но всегда направленную к цели. Еда, еда, единственное острое желание!

И растущее с каждой новой луной.

Рассеянная, довольная, преображенная, одинокая, невидящая, неприглядная, земная. Одинокая, одинокая и с радостью остающаяся одинокой, словно Агарь, бредущая в преддверии своего самого главного события.

* * *

О, божественный яд; о, святые муки; что было болью и страданием, станет воскрешением и славой!

О, благословенный, давно забытый экстаз, что зарождает жизнь!

О, крошечный предвестник великого деяния!

О, трижды священная молитва неописуемого!

* * *

Я слышал ночью, как она фыркала, принюхиваясь к ветру.

Я видел витой зигзаг следов ее округлых пальцев в лесу и, думаю, узнал дерево, которое она отметила, хотя не знаю, почему она отметила именно его.

О, громадная женщина-медведь, кто подсказал тебе, что зима близко?

И что в шаге развязка, которая превратит твой свинец в золото?

* * *

Огромная поваленная сосна, изрытый берег, случайно вырванный куст, изморозь над снегом, ореол необычайного, замерзающее дыхание — все, все это шепот преданий.

О, я видел их и немного научился читать.

Древнее письменности, древнее речи этот безмолвный шепот.

* * *

Случилось Главное — чудесное событие, которому нет цены. Так же было, когда наш мир отделился от солнца.

Снежно-белые покои блаженства выбраны, и весь свинец превратился в золото. Если бы наши глаза смогли увидеть сияние, горящий нимб вокруг перевернутого пня! Дикие существа различают и считывают эти знаки; лоси поворачивают прочь; охотящийся волк в молчании скользит мимо, сверкая глазами; пичуги замирают, пугаются и держатся в стороне.

Это сияние писали художники средневековья на своих холстах.

Но громадный пень скрывает свои вести; молва гонцов с верхушки сосны еще не прозвучала; ожидание.

* * *

Снег идет, снег идет, кругом мороз и снег. Лес может спрятаться за двумя деревьями, как день может спрятаться за единственным облаком, но все же день предстает здесь во всем своем убийственном блеске. Дневные жители знают эту близость, эту неизбежность конца, который все себе подчиняет.

* * *

Ветер больше не несет лютой стужи, деревья не ломаются с треском от мороза по ночам.

Синица оправляет перышки и поет: «Скоро весна!»

Оседающий снег плачет по своей короткой жизни.

Смуглая мать всего сущего показывает свой лик.

Меха в пещере прибавилось, большое тело обвивает нечто священное — нечто двойное, — вздымается, чутко откликается на зов ветра, зов лесного мира к пробуждению, поворачивается, глядит. Но голоса малышей заглушают все другие порывы, требуют и завоевывают абсолютную преданность любви; мать покоряется, томится и жаждет. Она снова сворачивается вокруг них, чтобы посвятить им всю себя; рабство нежности; стремление к огромной жертве.

Много раз должно подняться солнце, и снег должен покинуть самые глубокие лощины в тени, прежде чем она рискнет их драгоценными лапками.

Есть ли что-то еще столь же мягкое, столь же хрупкое, как эти два округлых и покатых тельца?

* * *

Как она боится увидеть их лапы среди жестокого холода и сырости!

Как бдительно встает между ними и всем, что кажется опасным!

Как готова заслонить от солнца, ветра или дождя!

И когда путь становится неровным и трудным или бег утомляет их пухлые лапки, она охотно прислоняется к дереву и с женской мудростью складывает свои огромные колени, по которым они могут карабкаться и где могут согреться, пока едят.

И неизменно эта любящая святая чувственность крепнет и растет вместе с малышами, пока те не начнут искать мир иной пищи.

Это, возможно, кульминация, что предрекает финал; но даже когда они становятся слишком большими, чтобы висеть на лапе или даже на тоскующем колене матери, она не знает большего блаженства, никакого иного блаженства, чем откинуться назад и раскачивать мордой с печальным воем, со взглядом, полным щемящей любви, когда прижимает их к себе, крепко прижимает по одному с каждого бока, тискает даже до боли, запрокидывая голову и выставив грудь, с радостью чувствуя их тыкающиеся носы и желая быть им нужной, отдавать, дарить самое лучшее, что только сможет.

* * *

Жестокий зверь?

Быть может, и так.

Но это, скажу я вам, то же самое чувство — наполовину эгоистичное, наполовину жертвенное, — которое наши собственные женщины находят в страстной жажде материнства: радость обладания, прикосновения, вскармливания рожденных их телами малышей.

Перевод Марии Акимовой

Монарх, великий медведь Таллака

Сетон-Томпсон сам предпослал этой повести специально написанное введение, а потом еще и предисловие, так что добавить тут практически нечего, да и излишне. Поэтому — всего несколько строк.

«Монарх» написан на четыре года позже, чем история другого гризли, Уэба. Но если «Жизнь серого медведя», повествующая о жизни Уэба, очень популярна у нас, то на Западе как раз более известен «Монарх», все это время не попадавший в руки переводчикам.

Дата создания «Монарха» — 1904 год, очень «урожайный» для Сетона-Томпсона и в литературном смысле, и в плане сотрудничества с зоопарками. Наверно, именно это определило финал повести. В пору работы над жизнеописанием Уэба автор еще оставался натуралистом-охотником, но через несколько лет его уже гораздо больше занимала природоохранная деятельность.

Посвящаю эту книгу памяти дней в Таллак Пайнс, где у костра я и услыхал эту невероятную историю.

Память любезно воскрешает передо мной эту картину ясно и живо; я вижу их, сидящих — первого, низкорослого и худощавого, и второго, высокого и дюжего, ведущего и ведомого, закаленных горцев. Они мне и рассказали эту историю — обрывками, фраза за фразой. Они бы и рады рассказать лучше, но не знали как. Немногие слова, произнесенные ими, на бумаге стали бы пустыми, потеряли бы всякий смысл, если не видеть их вздернутых губ и серо-стального блеска глаз, не слышать шипения сквозь зубы и грубого рыка, укрощенного человечностью, не ощущать их крепкой хватки за запястье, — вот что действительно рассказывало эту историю, в которой произнесенное слово служило всего лишь заглавием. Той ночью они поведали мне и другую, неслышную историю — между строк; внимая бесхитростному охотничьему рассказу, я различал ее, словно пение птицы сквозь грохочущий гром, разглядел блеск золота среди сверкающих чешуек слюды, — потому что они рассказали мне притчу о силе, рожденной среди гор, которая сходит на нет в низине. Они рассказали о гигантской секвойе, вырастающей из крохотного семечка; о рожденной снежинкой лавине, которая разрастается и крепнет на вершинах, только чтобы истаять и умереть в долине внизу. Рассказали о реке, текущей у наших ног: о ее истоках, крохотном роднике далеко на склонах Таллака, и о том, как она растет, — о тонком, как нить, ручейке, о ручье, речушке, речке, мощном потоке, мчащемся с гор в низины к окончательной гибели, и настолько удивительной, что только мудрый способен в это поверить. Да, я это видел, и сегодня все повторяется так же: река, великолепная река, неослабевающий поток, который никогда не достигнет моря.

Эту историю я расскажу вам так, как услышал сам, и все же не так — тот язык не знает письменности; это лишь туманный перевод, туманный, но сделанный со всем возможным уважением, почтением к неукротимому духу горца, с преклонением перед могуществом Зверя, памятник силе которого построен самой природой, с любовью, с благоговением перед схваткой, перед чудовищной, героической борьбой, случившейся, когда эти двое все-таки встретились.

Предисловие

История Монарха основана и на личном опыте, и на полученном из многих источников материале, и образ медведя волей-неволей получился собирательный. Но главная сущность истории — великий Монарх-гризли, который все еще мерит шагами свою тюрьму в парке «Золотые ворота».

В повествовании я позволил себе две вольности, которые, как я полагаю, будут уместны в подобной истории.

Первая — я выбрал в качестве героя необычную личность.

Вторая — я приписал этому животному приключения нескольких его сородичей.

Цель рассказа — описать жизнь гризли, добавив очарование выдающейся личности медведя. Намерение — донести истину. Но вольности в рассказе исключают его из области чистой науки. Следует рассматривать его скорее как исторический роман о жизни медведя.

Ранние приключения затронули истории множества разных медведей, но две последних главы — плен и отчаяние Большого Медведя — изложены точно по рассказам нескольких свидетелей, включая двух моих друзей-горцев.

I. Два ручейка

Над вершинами Сьерры возвышается мрачная гора Таллак: ее голова вздымается на десять тысяч футов, и она окидывает взглядом север, где расстилается просторная и прекрасная бирюзовая гладь — люди зовут ее озером Тахо, — и северо-запад; через сосновое море она смотрит на свою великую белую сестру Снежную Шасту. На каждом из ее склонов — чудеса разнообразные и многоцветные: мачты высоких сосен, украшенных самоцветами, ручьи, которые буддист объявил бы священными, горы, которым поклонился бы араб. Но проницательный взгляд серых глаз Лэна Келлиана был обращен на другое. Детское восхищение жизнью, полные любви взгляды в ее сторону померкли — как и должны были у того, кто научен ценить ее очень низко. Чего стоит трава? Весь мир порос травой. Чего стоит воздух? Его необъятное количество вокруг. Чего стоит жизнь, когда его собственная зависит оттого, сможет ли он отнять ее у других? Все его чувства работали с полной отдачей — не ради радужных гор или самоцветно-ярких озер, но ради живых существ, с которыми его сводило ежедневное соперничество, каждое из которых ставило на кон свою жизнь. «Охотник» — вот что было написано на его кожаном наряде, на смуглом лице, на гибкой и жилистой фигуре, в блеске его ясных серых глаз.

Раздвоенный гранитный пик мог бы остаться без его внимания, но не едва заметная ямка в дерне. И вряд ли даже штангенциркуль помог бы выяснить, что на одном конце ямка расширяется, но глаз охотника это заметил, а вскоре нашел и другие, менее заметные знаки; здесь прошла медведица с двумя медвежатами, и до них было рукой подать, раз уж трава все еще оставалась примятой. Верхом на охотничьей лошадке Лэн поскакал по следу. Лошадка нервно принюхивалась, переступая с ноги на ногу: как и ее всадник, она знала, что поблизости находится семейство гризли. Они выбрались на уступ, ведущий к открытой возвышенности. Проехав по склону двадцать футов, Лэн соскользнул на землю и бросил поводья — знак лошадке стоять на месте, — вскинул ружье и вскарабкался на откос. Сосредоточив все внимание, он взобрался на вершину и вскоре заметил старую медведицу-гризли с двумя медвежатами. Она лежала в пятидесяти ярдах от него — плохая мишень; Лэн выстрелил, целясь вроде бы в плечо. И попал, но лишь легко ранил медведицу. Та вскочила на ноги и помчалась туда, откуда вырвался клуб дыма. Медведице нужно было преодолеть пятьдесят ярдов, а человеку — пятнадцать, но она взбежала на откос еще до того, как Лэн успел вскочить на лошадь. Еще сотню ярдов перепуганная лошадка скакала бок о бок с медведицей, которая бросалась на нее, промахиваясь буквально на волосок. Но медведи не могут долго сохранять такую скорость. Лошадь вырвалась вперед, и мохнатая мать, отстав, бросила погоню и вернулась к своим медвежатам.

Она была одинокой старой медведицей с большим белым пятном на груди, белой мордой и плечами; этот цвет переходил в бурый в других местах, благодаря чему Лэн впоследствии прозвал ее Пегой. На этот раз медведица почти схватила его, и охотник был готов признать, что она, должно быть, затаила на него злобу.

Но неделю спустя ему выпал еще один шанс. Проезжая по краю Карманной балки — маленькой глубокой долины с высокими каменистыми склонами, — он заметил вдалеке старуху Пегую и двух ее бурых детенышей. Она спускалась с невысокого обрыва, перебираясь через долину к другому, на который легче было бы вскарабкаться. Медведица остановилась попить чистой воды из ручья, и тогда Лэн выстрелил. После выстрела медведица бросилась к медвежатам и, поочередно шлепая их, загнала на дерево. Тогда вторая пуля настигла ее, и она, прекрасно понимая, в чем дело, в бешенстве помчалась по пологому склону, надеясь прикончить охотника. Раненая и свирепая, медведица, фыркая, взбежала на кручу — и получила последнюю пулю в голову. Медведица покатилась вниз и упала замертво в глубине Карманной лощины.

Подождав для верности, охотник подобрался к обрыву и выстрелил в ее тело еще раз; перезарядив ружье, он осторожно спустился к дереву, на котором все еще сидели медвежата. Они глядели на него с пугливой серьезностью, а когда охотник решил вскарабкаться на дерево, полезли выше. Охотник подбирался ближе, и тогда один из медвежат жалобно захныкал, а второй сердито зарычал. Их недовольный крик становился все громче.

Лэн достал крепкую бечевку и по очереди стащил детенышей на землю. Один из них бросился на него и, хоть и был чуть побольше кошки, наверняка серьезно ранил бы человека, если бы Лэн не удержал его рогатиной. Привязав их к крепкой, но гибкой ветке, он вернулся к лошади, достал мешок для зерна, усадил медвежат внутрь и поскакал к своей хижине. Он надел на них ошейники и посадил на цепь у столба, на который они тут же взобрались и принялись хныкать и ворчать с верхушки, в зависимости от характера. В первые дни оставалась опасность, что медвежата задушатся цепью или умрут от голода, но наконец их обманом заставили выпить немного молока, бесцеремонно сдоенного у привязанной тут же коровы. Спустя неделю они немного смирились со своей участью, и с тех пор, когда хотели есть или пить, стали обращать внимание на своего тюремщика.

Итак, два маленьких ручейка все еще текли бок о бок, теперь подальше от горы, становились все глубже и шире; перекатывались через запоры, радуясь солнцу. Примитивная плотина могла удержать их на какое-то время, но они преодолевали ее и мчались дальше по прудам и глубинам, которые питали куда более мощные потоки.

II. Ручьи и шахтерская плотина

Джек и Джилл — так охотник назвал медвежат, и Джилл, маленькая фурия, и не пыталась изменить первое впечатление о ее скверном характере. Когда человек приносил еду, она как можно выше взбиралась на столб и рычала, либо она восседала там в угрюмом и молчаливом страхе. Джек же слезал вниз и, натягивая цепь, бежал к своему тюремщику, негромко попискивал и в конце концов поглощал еду — с превеликим удовольствием, но без всяких манер. У него было полно странных привычек: живой укор всем тем, кто утверждает, что у животных нет чувства юмора. Спустя месяц он стал настолько ручным, что его спустили с цепи. Медвежонок ходил по пятам за хозяином, словно пес, а его забавные ужимки постоянно веселили Келлиана и тех немногих друзей, которые у него были.

Ниже хижины, где тек ручей, раскинулся луг — Лэн скашивал там достаточно сена, чтобы всю зиму кормить двух своих лошадок. Тем летом, когда пришла пора сенокоса, его спутником стал Джек: он или следовал за Лэном в опасной близости от косы, или же сворачивался клубком на часок-другой, охраняя его пальто от злобных чудовищ — сусликов и бурундуков. День приятно разнообразился всякий раз, когда косарь обнаруживал шмелиное гнездо. Конечно же, Джек любил мед и отлично знал, откуда он берется, так что зов: «Мед, Джеки, мед!» срабатывал всегда, и медвежонок в спешке ковылял к тому месту. С довольным видом задрав нос, он осторожно подбирался поближе, зная, что у шмелей и диких пчел есть жало. Поджидая удобного случая, он проворно прихлопывал шмелей лапами одного за другим, и те оставались на земле, раздавленные; потом он тщательно принюхивался и осторожно шевелил гнездо, выманивая на смерть последних оставшихся. Когда над ним реял рой из примерно дюжины шмелей — а в гнезде не оставалось никого, — Джек осторожно выкапывал его и, чавкая, как поросенок у корыта, съедал сначала мед, затем воск и личинок, а напоследок — убитых шмелей, и его длинный извивающийся алый язык торопливо подгонял отстающих в жадную пасть.

Лу Бонами, ближайший сосед Лэна, работал раньше ковбоем и погонщиком овец, а сейчас — старателем-разведчиком. Он со своей собакой жил в хибарке примерно в миле от хижины Келлиана. Бонами наблюдал за тем, как Джек «выступает с пчелиным кордебалетом». И как-то раз, заглянув к Келлиану, он выкрикнул:

— Лэн, тащи сюда Джека, повеселимся!

Он повел их вдоль ручья вглубь леса. Келлиан шел следом, а по пятам за ним ковылял Джеки, то и дело принюхиваясь, чтобы случайно не отправиться не за теми ногами.

— Вот мед, Джеки, мед! — И Бонами указал на дерево, где висело огромное осиное гнездо.

Джек склонил голову в одну сторону, а носом потянулся в другую. Без сомнения, эти жужжащие штуки выглядели как пчелы, хотя раньше он ни разу не видел такого улья, а тем более — в таком месте.

Но Джек все-таки взобрался на дерево. Люди ждали: Лэн сомневался, стоит ли подвергать любимца такой опасности, Бонами же настаивал, что шутка над медвежонком выйдет первоклассной — номер он выкинет что надо! Джек добрался до ветки, на которой высоко над водой висело гнездо, но продвигался с нарастающей осторожностью. Никогда он не видел такого улья, да и запах от него шел неправильный. Джек сделал еще один шаг вперед: ужасно много пчел! — и еще шаг: это, без сомнения, пчелы; осторожно протянул лапу: пчелы — значит мед; еще ближе — и теперь он оказался футах в четырех от огромного бумажного шара. Пчелы сердито гудели, и Джек, сомневаясь, отступил. Люди захихикали, потом Бонами ласково и лицемерно произнес:

— Мед, Джеки, мед!

К счастью, медвежонок двигался медленно, все еще в сомнениях, не делал резких движений, а потом, хотя снизу его и понукали, долго ждал, пока весь пчелиный, по его мнению, рой не вернется в улей. Тогда Джеки вздернул нос и слегка продвинулся дальше, пока не очутился прямо над зловещим бумажным шаром. Протянул лапу — и по счастливой случайности заткнул мозолистой подошвой выход; второй лапой он схватил гнездо и, кувыркнувшись головой вниз, полетел в воду, увлекая его за собой. Пока Джек летел до воды, он успел задней лапой разорвать гнездо в клочья, потом выпустил его и поплыл к берегу. Гнездо, вернее, его лоскуты плыли вниз по течению, а Джек бежал по берегу, пока остатки гнезда не прибило к неглубокому месту — и тогда он снова прыгнул в воду. Осы или утонули, или слишком намокли, так что Джек, торжествуя, вытащил свой приз на берег. Конечно, меда там не нашлось — обидно! — но зато он обнаружил там много толстых белых личинок, почти таких же вкусных, как мед, и Джек ел их и ел, пока его брюшко не превратилось в надутый шарик.

— Ну и как? — хохотнул Лэн.

— Сами в дураках остались, — скривившись, буркнул Бонами.

III. Запруда с форелью

Джек подрос и стал настоящим крепышом, теперь он ходил за Келлианом далеко, до самой хижины Бонами. Однажды, наблюдая за тем, как медвежонок буйно кувыркается по лужайке, Келлиан сказал приятелю:

— Боюсь, кто-нибудь налетит на него в лесу да и пристрелит, будто он дикий.

— Тогда почему бы тебе не пометить его, ну там, овечье кольцо в ухо прицепить? — поступило предложение от овцевода.

Таким образом, без особого желания Джека, его уши оказались проколоты и украшены сережками, как у барана-рекордсмена. Намерение похвальное, однако серьги Джека не только не украшали, но еще и мешали ему. Целыми днями он сражался с ними, а когда в конце концов притащил за собой в дом ветку, которая застряла в его левой сережке, Келлиан с досадой снял их.

У Бонами Джек завел два новых знакомства: с буйным, задиристым старым бараном, которого держали «про запас» для того, чтобы пастух легче поладил со стадом, и который заставил Джека относиться с нескончаемой враждебностью ко всему, что пахло овцами, — и с собакой Бонами.

Последняя была шумной, тявкающей гадкой дворнягой, которая развлекалась тем, что хватала Джека за пятку, а потом отбегала прочь. Шутки шутками, но этот жуткий зверь не знал меры, так что первый и второй визиты Джека к Бонами сильно подпортило собачье самодурство. Если бы он сумел добраться до собаки, то, возможно, смог бы свести с ней счеты и успокоиться, но ему не хватало проворства. Единственным убежищем оказывалась верхушка дерева. Джек вскоре понял, что у Бонами не слишком-то хорошо, и впредь, когда его защитник сворачивал на тропу, ведущую к хижине старателя, Джек взглядом сообщал: «Спасибо, нет» и поворачивал назад — веселиться у дома.

И все же его враг частенько захаживал в охотничью хибарку вместе с Бонами и уже там развлекался, дразня медвежонка. Занятие оказалось настолько интересным, что собака научилась приходить и сама, когда ей становилось скучно, пока ужас Джека перед желтой дворнягой не стал преследовать его все время. Но закончилось это очень неожиданно.

Одним жарким днем, пока люди курили перед домом Келлиана, собака загнала Джека на дерево, а затем вольготно разлеглась под его ветвями, решив вздремнуть. О Джеке забыли. Какое-то время медвежонок сидел очень тихо, но, пока его крохотные карие глазки вновь и вновь возвращались к ненавистному псу, которого Джек не мог поймать и от которого не мог убежать, его маленький мозг посетила одна мысль и начала там расти. Он стал осторожно пробираться по ветке, пока не очутился прямо над своим противником — дремлющим, дергающим лапами и издающим звуки, которые указывали на сны об охоте или, вероятнее, об издевательствах над беспомощным медвежонком. Конечно, Джек об этом не подозревал. Несомненно, он думал только о том, как ненавидит эту дворнягу и может наконец эту ненависть выместить. Он остановился как раз над своим мучителем, тщательно прицелился и прыгнул — приземлившись прямо собаке на ребра. Ужасно грубое пробуждение, но собака даже не тявкнула, и по понятной причине: прыжок вышиб из нее дух, пусть и не сломал кости. Пес едва смог отползти в сторону, молчаливо признавая фиаско, пока Джек отстукивал на его заду веселую мелодию — лапами, вооруженными крючьями для мяса.

Очевидно, план оказался безупречным, и когда после этого собака подбегала к хижине или же Джек отправлялся с хозяином к Бонами, — так как вскоре он снова на это решился, — он так или иначе придумывал, как, по словам людей, «одолеть псину». Собака же быстро потеряла интерес к охоте на медведя, а спустя короткое время и вовсе забыла об этом развлечении.

IV. Ручей, тонущий в песке

Джек был забавным, Джилл — угрюмой. Джека холили, отпускали на волю, и он становился все потешнее, Джилл били, держали на цепи — и она становилась все мрачнее. Из-за дурной репутации ее часто наказывали ни за что, ведь так обычно и случается.

Однажды, когда Лэн был в отъезде, Джилл освободилась и отправилась гулять вместе с братом. Они забрались в кладовую и устроили среди провизии жуткий дебош: обожрались отборнейшими лакомствами, а обычная еда, вроде муки, масла и порошка для выпечки, которую привозили за пятьдесят миль отсюда верхом, пригодилась им для того, чтобы разбросать ее по земле и покататься по ней. Джек как раз разорвал последний мешок с мукой, а Джилл недоумевала, что же такое прячется в коробке со старательским динамитом, когда свет в дверном проеме померк и на пороге возник Келлиан — воплощение изумления и гнева. Медвежата ничего не знали о воплощениях, но знакомство с гневом они уже успели завести. Вероятно, они понимали, что поступают дурно, или по крайней мере сознавали, что над ними нависла опасность, и Джилл с сердитым, недовольным видом забилась в темный угол, откуда дерзко и злобно глядела на охотника. Джек же склонил голову набок, а потом, совершенно забыв о своем плохом поведении, счастливо хрюкнул. Подбежав к человеку, он захныкал, вздернул нос и потянулся к хозяину липкими жирными лапами, чтобы его взяли на руки и погладили, как будто он был самым лучшим медвежонком в мире.

Увы, наша оценка самих себя так легко влияет на других! Когда нахальный, скверный медвежонок начал карабкаться по ноге охотника, недовольства его и след простыл.

— Ах ты, чертенок! — проворчал он. — Шею-то я тебе сверну, вот увидишь!

Но не свернул. Он поднял перепачканного липкого негодяя на руки и, как обычно, приласкал его, а Джилл достались все ужасы его гнева — но не сильнее обычного и даже слабее, потому что ее почти не дрессировали. Потом ее приковали к столбу двойной цепью, чтобы и шанса у нее не осталось на такое плохое поведение.

Келлиану в тот день не повезло. Утром он упал и сломал ружье. Теперь, вернувшись домой, он обнаружил, что вся провизия испорчена, а новое испытание предстало прямо перед ним.

Тем вечером к нему заглянул незнакомец, который вез небольшой вьючный обоз, и остался ночевать в его хижине. Джека охватило шаловливое настроение, и он развлекал обоих своими ужимками, напоминавшими то ли щенячьи, то ли обезьяньи. Утром, уходя, гость сказал:

— Эй, приятель, дам тебе за эту парочку двадцать пять долларов.

Поколебавшись, Лэн вспомнил об испорченном провианте, пустом кошельке, сломанном ружье и ответил:

— За пятьдесят — договоримся.

— По рукам.

Итак, сделка свершилась, деньги перешли из рук в руки, и через пятнадцать минут незнакомец уехал, а на боках его лошади висело по сумке с медвежонком.

Джилл ехала в угрюмом молчании, Джек продолжал хныкать, и этот полный укоризны звук разбивал Лэну сердце, но он крепился, уговаривая себя: «Им так будет лучше, нельзя, чтобы кладовую разорили снова», и вскоре сосновый лес поглотил незнакомца, трех его лошадей и двух медвежат.

— Что ж, я рад, что он убрался, — с жестокостью произнес Лэн, хотя и отлично понимал, что уже казнится раскаянием.

Он начал прибираться в хижине. Отправился в кладовую и собрал остатки провизии. Там, в конце концов, осталось довольно много еды. Лэн прошел мимо ящика, в котором часто спал Джек. Так тихо! Заметив место, которое Джек обычно царапал, требуя, чтобы его пустили в хижину, Лэн подумал, что больше никогда этого не услышит, и, ругаясь, заявил сам себе, что «безмерно этому рад». Час или даже больше он возился, делая… делая… да что угодно! — а затем неожиданно оседлал лошадку и, как безумный, поскакал по следам незнакомца. Лошадке выпало тяжелое испытание, но два часа спустя на переправе Лэн догнал караван.

— Слушай, приятель, ошибка вышла. Не хотел я медвежат продавать… ну, по крайней мере не Джеки. Я… Я… вроде как… хочу все отменить. Вот золотишко твое.

— Меня все устраивает, — холодно произнес незнакомец.

— Ну а меня — нет, — запальчиво ответил Лэн. — И я хочу вернуть все как было.

— Если ты за этим здесь, то зря.

— Поглядим, зря или не зря! — Лэн швырнул золотые всаднику и направился к вьюку, в котором радостно похныкивал Джек, который услышал знакомый голос.

— Руки вверх! — резко, грубо и явно не впервые крикнул незнакомец, и Лэн, обернувшись, обнаружил, что в него целятся из «кольта» сорок пятого калибра.

— Ну ладно, на мушку меня взял, так и быть, — сказал он. — У меня-то пушки нет, но, слушай-ка, парень, этот мишка — мой приятель, единственный, который есть, самый близкий, и мы здорово друг к дружке привязаны. Я и не знал, как сильно буду скучать без него. А теперь, слышишь, забирай свои пятьдесят баксов, верни мне Джека и бери Джилл.

— Есть пять сотен в звонкой монете при себе — забирай, нет — топай вон к тому дереву, да рук не опускай! И не оборачивайся, а то буду стрелять. Пошел!

Правила поведения в горах очень строгие, и безоружному Лэну пришлось им подчиниться. Под прицелом револьвера он прошагал к далекому дереву. Плач малыша Джека болезненно резал слух, но Лэн слишком хорошо знал горские законы, чтобы обернуться или предпринять еще одну попытку, и незнакомец уехал.

Многие люди потратили тысячу долларов, стремясь поймать дикое животное и потом заставить его отработать свою цену — какое-то время. Затем они пытались продать его за половину стоимости, потом за четверть, а в конце концов отдавали за бесценок. Поначалу незнакомца безмерно веселили потешные медвежата, и он соответственно их оценивал, но с каждым днем они приносили все меньше радости и больше хлопот, так что неделей спустя, когда на ранчо Белл-Кросс ему предложили за них лошадь, он с готовностью согласился, и путешествие медвежат в корзинах подошло к концу.

Хозяин ранчо не был ни мягким, ни благородным, ни особенно терпеливым человеком. Добродушный Джек частично осознал это, когда его вытащили из вьюка, но когда пришла пора доставать из корзины взбалмошную малютку Джилл, а особенно надевать на нее ошейник, разразился скандал настолько неприятный, что ошейник и не понадобился. Ранчеро две недели носил руку на перевязи, а Джек, посаженный на цепь, расхаживал по двору в одиночестве.

V. Река, схваченная подножьем гор

Следующие восемнадцать месяцев в карьере Джека не случалось ничего приятного и интересного. Его часть мира ограничивалась двадцатифутовым кругом возле столба. Синие горы вдалеке, сосновая роща неподалеку и даже хозяйский дом были неподвижными звездами, недосягаемыми, о великолепии которых не слишком зоркие глаза Джека могли лишь догадываться. Даже лошади и люди находились снаружи его крохотной сферы и относились к нему так же, как кометы к Земле. Те немногочисленные трюки, которые и делали его ценным, оказались забыты, пока Джек рос на цепи.

Поначалу его логовом, и вполне просторным, служил бочонок для сбивания масла, но Джек быстро перерос все стадии — бочонок для масла, ящик для гвоздей, бочка для муки, нефтяной баррель. Теперь он стал шестидесятигаллонным медведем размером с бочонок бургундского, хотя свое последнее логово, огромную круглую деревянную пещеру, он заполнил бы еще не скоро.

Фермерский постоялый двор находился там, где дубовые рощи предгорьев Сьерры перетекали в золотые равнины Сакраменто. Природа усыпала эту местность ворохом чудесных даров: все вокруг стояло, усыпанное цветами, деревья ломились от фруктов, хватало и солнца, и тени, расстилались пастбища, поросшие сухой травой, мчались бурные реки, журчали ручьи — и все это в одном месте. Вид разнообразили огромные деревья, а на востоке восхитительно пушистый покров сосен плавно перетекал в синие скалы Сьерры. Позади дома протекала благородная горная река, теперь уже грязная, скованная плотиной и шлюзом, но это был все тот же ручей, который начинался из родника на мрачном склоне старого Таллака.

Со всех сторон здесь цвели жизнь и красота, и все же люди с ранчо были отборными подлецами. Увидев их в этом окружении, любой начал бы сомневаться в том, что «человек — царь природы». Даже в городских трущобах водилось меньше подобного сброда, и Джек, окажись его разум способен на подобные вещи, наверно, относился бы к двуногим все хуже по мере того, как лучше их узнавал.

Долей его была жестокость, а ненависть рождалась в ответ. Почти единственной забавной штучкой, которую Джек еще выкидывал, оставалось поглощение пива. Он очень любил пиво, и бездельники из таверны частенько давали ему бутылку, чтобы поглядеть, как искусно он избавится от оплетки и вытащит пробку. Как только бутылка стреляла, Джек брал ее лапами, переворачивал и выпивал все пиво до последней капли.

Монотонное течение его жизни изредка разнообразилось собачьими боями. Мучители Джека притаскивали своих псов для медвежьей охоты, чтобы «опробовать их на детеныше». Мужчинам и собакам такой спорт очень нравился, но после Джек научился достойно их встречать. Поначалу он в бешенстве бросался на ближайшего соперника, пока его не останавливал рывок цепи и он оказывался полностью открыт для атаки второй собаки с тыла. Но прошел месяц или два, и его метод полностью изменился. Джек научился спокойно сидеть перед своей шестидесятигаллонной бочкой и тихо наблюдать, как вокруг него беснуются собаки. Он демонстрировал полное невнимание к ним и не двигался, даже если они подбирались совсем близко, пока они не «кучковались» — то есть не собирались в одном месте. Тогда он набрасывался на них. Собаки, которые находились позади, неизбежно отскакивали в последнюю очередь и мешали увернуться передним; таким образом, Джек успевал как следует зацепить по крайней мере одну собаку, а то и больше, и развлечение утратило популярность.

Когда Джеку исполнилось полтора года и он достиг половины своего взрослого роста, произошло ничем не объяснимое событие. Джек заслужил славу «опасного», потому что одним ударом искалечил одного человека и почти убил дурачка-пьянчужку, который вызвался побороться с ним.

Вскоре после этого безобидный, но совершенно никчемный овцепас, который болтался у таверны, сильно напился и задел нескольких дуэлянтов — горячих голов. Те решили: раз уж у него нет оружия, то стоит поколотить его всласть, а не наделать в нем дырок, согласно их обычному кодексу. Овцепас, которого звали Фако Тампико, бросился к двери и выбежал в темноту. Его преследователи выпили даже больше, чем он, но, твердо решив довести безобразие до конца, помчались за ним, так что Фако обогнул дом и выскочил во двор. Пока горцы разыскивали свою жертву, у них хватало ума держаться подальше от гризли, но они так и не нашли Фако. Тогда они взяли факелы и, убедившись, что во дворе его нет, успокоились, решив, что он упал в реку, текущую за амбаром, и, без сомнения, утонул. Отпустив по этому поводу пару грубых шуток, они вернулись в дом. Горцы прошли мимо логова гризли, и свет их фонарей огоньками отразился в его глазах. Ранним утром повар, только приступая к работе, услышал во дворе странные звуки. Они раздавались из медвежьего логова.

— Эй, ты, подвинься! — сказал кто-то сонным голосом, а затем раздалось низкое недовольное ворчание.

Повар подошел так близко, насколько осмелился, и заглянул внутрь. И тот же сонный голос повторил:

— Эй, чего толкаешься, каррамба!

Лишь тогда повар заметил человеческий локоть, который дернулся и кого-то пихнул, а в ответ снова раздалось нетерпеливое медвежье рычание.

Когда солнце поднялось, изумленные зеваки обнаружили, что в медвежьем логове скрывался не кто иной, как пропавший пастух, который в глубине этой пещеры смерти пытался излечить похмелье глубоким сном. Люди попробовали достать его оттуда, но гризли немедленно сообщил, что они смогут сделать это только через его труп. Со мстительной яростью он бросался на каждого, кто отваживался подойти ближе, а когда люди оставили попытки, улегся у входа в логово, охраняя его. Наконец пьянчужка пришел в себя, приподнялся на локтях и, обнаружив, что находится во власти молодого гризли, за спиной у своего стража робко выбрался наружу и сбежал, даже не поблагодарив его.

Приближалось четвертое июля, и владелец постоялого двора, подуставший от своего огромного пленника, объявил, что отпразднует День Независимости грандиозным сражением между «отборным боевым быком и ужасным калифорнийским гризли». Людская молва быстро разнесла эту новость по всем окрестностям. Крышу конюшни сплошь уставили сиденьями, которые продавались по пятьдесят центов за место. Повозку для сена нагрузили до половины и придвинули к загону для скота; оттуда открывался отличный вид, и там места продавали уже за доллар. Старый загон починили, поставили где надо столбы; рано утром первым делом загнали туда быка и дразнили до тех пор, пока он не «надулся», как это называли в тех краях, и не стал чрезвычайно опасным.

Тем временем Джека окружили со всех сторон, «подавили сопротивление» и заколотили внутри бочки. Цепь была намертво скреплена с ошейником, так что последний сняли, раз уж «при нужде будет легко снова привязать медведя, после того как бык с ним покончит».

Бочку подкатили к воротам загона, и все было готово для праздника.

Ковбои, разодетые в лучшие наряды, прибыли со всех окрестностей, а калифорнийские ковбои — павлины среди кур. Они привезли с собой самых красивых девушек, а фермеры и ранчеро приехали за пятьдесят миль, чтобы посмотреть на битву быка с медведем. Там были и старатели с гор, мексиканские погонщики овец, лавочники из Плейсервилля, незнакомцы из Сакраменто — город и деревня, горы и равнины встретились здесь. Повозка с сеном имела такой успех, что прикатили вторую. Места на крыше амбара полностью распродали. Зловещее потрескивание стропил немного стряхнуло цены, но пара крепких подпорок поддержала рынок, и каждый в Белл-Кросс был готов и с радостью ждал великой схватки. Люди, выросшие среди скота, ставили на быка:

— Говорю ж тебе, ничегошеньки в мире не переживет встречи с большим племенным быком, у которого все на месте.

Но горцы стояли на стороне медведя:

— Да ну! Что такое бык рядом с гризли? Веришь или нет, я видал, как гризли перекинул лошадь через Хетч-Хетчи одной левой. Бык! Спорю, во втором раунде он и с копыт не поднимется.

Так они пререкались и делали ставки, пока суровые женщины, стараясь выглядеть поинтереснее, выкаблучивались на все лады — например, изображали испуг, делали вид, что нервничают из-за шума или боятся ужасного зрелища, но на самом деле интересовались им не меньше мужчин.

Все было готово, и хозяин Белл-Кросс выкрикнул:

— Выпускайте, парни! Дом полон, и уже пора!

Фако Тампико умудрился привязать к бычьему хвосту пучок колючего терновника, так что огромное создание буквально отстегало само себя до безумия.

Тем временем бочку Джека вертели, пока он не разбушевался от омерзения к окружающему миру, и тогда Фако по команде начал вскрывать дверь. Днище бочонка оказалось прижато к забору, выход открыли, и теперь Джеку ничего не оставалось, кроме как выйти и разодрать быка в клочья. Но он не вышел. Шум, рев, странное поведение толпы — все повлияло на него так, что Джек решил остаться на месте, и болельщики быка подняли издевательский крик. Мыча и раздувая ноздри, их чемпион шел вперед, то и дело останавливаясь, чтобы поскрести пыль копытом. Бык высоко держал голову и медленно приближался, пока не оказался в десяти футах от логова гризли; потом, фыркнув, он развернулся и побежал в другой конец загона. Теперь настала очередь болельщиков медведя, и они закричали.

Но толпе хотелось боя, и Фако, забывший о том, чем обязан Джеку, бросил в бочку через дырку от втулки пучок праздничных петард. «Бах!» — и Джек подпрыгнул. «Бз-з-з! — Бах! — Бабах! — Тр-р-р-р!» — и Джек с изумлением выскочил на арену. В ее центре, приняв величественную позу, стоял бык, но когда он увидел возникшего перед ним медведя, то дважды мощно фыркнул и под аплодисменты и свист отступил так далеко, насколько мог, беря разгон.

Вероятно, две главных черты характера гризли — это быстрота, с которой он придумывает план, и энергия, с которой он воплощает его в жизнь. Еще до того, как бык отошел в дальний конец загона, Джек уже рассчитал самое верное направление. Его свиные глазки в мгновение ока оценили забор — и обнаружили наиболее удобное место для того, чтобы перелезть через него, там, где планки были сколочены крест-накрест. Три секунды — и Джек уже был там, две — и он вскарабкался на забор, одна — и он мчался сквозь бегущую во все стороны толпу, желая добраться до гор так быстро, как только позволят его сильные пружинящие лапы. Женщины визжали, мужчины орали, собаки лаяли; многие рванули к лошадям, которых привязали вдалеке от места боя, чтобы те не нервничали, но у гризли была фора в триста, даже в пятьсот ярдов. Прежде чем из праздничной толпы вырвалась длинная стремительная колонна отчаянных всадников, гризли прыгнул в реку — поток, в который не каждая собака рискнет войти, — и добрался до колючего кустарника на крутом берегу по пути к сосновым холмам. Спустя час постоялый двор при ранчо, с его гадкой цепью, со всеми жестокостями и грубыми людьми, стал делом прошлого, отодвинутый в сторону холмами юности Джека, отрезанный рекой его далекого детства, рекой, выросшей из ручейка, рожденного в соснах Таллака. Это четвертое июля стало великим днем — Днем Независимости для гризли по имени Джек.

VI. Прорванная плотина

Раненый олень мчится по склону вниз, а гризли, которого гонят, — карабкается вверх. Джек не знал этой местности, но был точно уверен, что хочет очутиться подальше от толпы, так что нашел самую каменистую почву и карабкался все выше, выше и выше.

Он шел в одиночестве много часов, поднимаясь все выше, заходя все дальше. Равнина давно скрылась из виду. Джека окружали гранитные скалы, сосны и ягодники, и по пути он ловко обирал ягоды с невысоких кустов — лапами и языком, — но не останавливался, пока не очутился среди валунов, пока послеполуденная жара не пригласила его отдохнуть.

Когда Джек проснулся, стояла темная ночь, но медведи не боятся темноты — их больше пугает день, — и он побрел дальше, ведомый, как и раньше, побуждением подняться выше опасного места; так что в конце концов он добрался до самых высот — до своего родного Таллака.

Джеку досталось не слишком много знаний, которым обычно учат медвежат, но у него были инстинкты и право первородства, которые помогали ему справляться с любыми трудностями, а обоняние отлично направляло его. Так он сумел выжить, а опыт жизни в дикой природе, который не заставил себя ждать, помог его разуму повзрослеть.

Джек не слишком хорошо запоминал события и лица, зато его память на запахи оказалась нерушимой. Дворняжку Бонами он забыл, но ее запах моментально вызвал бы у него дрожь старых воспоминаний. Забыл и сварливого барана, но запах его косматых «старых густых бакенбардов»[23] тут же наполнил бы его ненавистью и злобой; и однажды вечером, когда ветер донес до Джека насыщенный овечий аромат, ему показалось, что вернулись давно минувшие дни. Он долгими неделями питался только корешками и ягодами, а теперь начал ощущать ту жажду мяса, которая с угрожающей неуклонностью время от времени охватывает каждого хищника, вынужденного надолго оставаться вегетарианцем. И в запахе баранов скрывался ответ. Итак, ночью он спустился с горы (ни один здравомыслящий медведь не станет разгуливать днем), и запах привел его из соснового леса на склоне к открытой каменистой долине.

Задолго до того, как Джек туда добрался, он заметил любопытный огонек. Он знал, что к чему, видел, как двуногие делают такой же возле ранчо, полного злых воспоминаний и вони, — так что не испугался. Торопливо и тихо он ковылял с уступа на уступ, потому что с каждым шагом овечий запах все усиливался, и, добравшись до уступа прямо над костром, Джек заморгал, пытаясь разглядеть овец. Пахло теперь очень сильно, густо, но никаких овец он не заметил. Вместо этого Джек увидел в долине серую полосу воды, в которой вроде бы отражались звезды, но они не мерцали и не подергивались рябью; из-под полосы доносилось журчание, но не такое, как от ручья.

Звезды лежали плотными группами, жались к костру и больше походили на светящиеся гнилушки, разбросанные по земле, как бывает, когда кто-нибудь разобьет старый пень, чтобы слизать древесных муравьев. Джек в конце концов подошел так близко, что даже его подслеповатые глазки смогли все разглядеть. Большое серое озеро оказалось отарой овец, а фосфоресцирующие точки — их глазами. У костра лежало бревно или какая-то другая низкая неровная штука, которая в итоге оказалась пастухом и его собакой. Не слишком-то приятное дополнение, но овцы расположились вдалеке от них. Джек знал, что у него есть дело только к отаре.

Он подошел совсем близко и понял, что овцы находятся за невысокой оградой из колючего кустарника, но какими крохотными они выглядели по сравнению с большим и ужасным бараном, которого Джек смутно помнил! На него нахлынула жажда крови, он смел ограду прочь, ворвался в толпу овец, которые, перепугано топоча и блея, бросились от него врассыпную, прижал одну из овец к земле, схватил и, развернувшись, поковылял обратно в горы.

Овцевод вскочил на ноги, выстрелил, а собака с громким лаем помчалась вокруг плотной массы овец. Но Джек исчез. Пастух удовольствовался тем, что сделал два или три выстрела, истратив все имевшиеся у него патроны, и начал читать молитву.

Это был первый баран Джека, но далеко не последний. С тех пор каждый раз, когда ему хотелось баранины — а это стало насущной потребностью, — Джек вспоминал, что нужно шагать по хребту, пока нос не скажет ему: «Повернись и иди», потому что обоняние в медвежьей жизни — это вера.

VII. Паводок

Педро Тампико и его брат Фако занимались овцами не ради каких-то сопливых сантиментов. Они не возглавляли шествие своих ненаглядных, размахивая посохами, словно дирижерскими палочками, и не взывали к их эстетическим чувствам, наигрывая на флейтах и стуча в бубен. Вместо того чтобы вести отару с помощью каких-то символов прошлого, они гнали их, пользуясь попавшими под руку камнями и дубинками. Они были пастухами того типа, который следует называть «погонщиками», а не «пастырями»; они рассматривали своих подопечных не как любимых и любящих последователей, а как наличные на ножках; каждая овца стоила доллар. О них заботились лишь так, как люди заботятся о деньгах. И пересчитывали после каждой тревоги или дня пути. Трудно пересчитать три тысячи овец, а для погонщика-мексиканца это и вовсе невозможный труд. Но на этот случай у них был простой и подходящий инструмент. В обычной отаре одна овца из сотни — черная. Если часть отары забредала куда-то и терялась, скорее всего, с ними оказывалась и одна черная. Так что, пересчитывая ежедневно тридцать черных овец, Тампико примерно знал, сколько овец в его отаре.

Гризли Джек убил первой ночью только одну овцу. В следующий раз он убил две, а после — снова одну, но зато черную, и когда Тампико насчитал всего двадцать девять оставшихся, он без колебаний решил, что теряет овец, — по его прикидкам, уже пропало примерно около сотни.

Древняя мудрость гласит: «Если местность опасна — уезжай». Тампико набрал полные карманы камней и, понося на все лады издержки, которые его стадо понесло и в пути, и вообще, погнал овец прочь оттуда, где, по всей видимости, обитали любители полакомиться бараниной. К ночи он наткнулся на каньон, окруженный высокими стенами, — естественный загон, — и мохнатая, расползшаяся в стороны толпа, спрессованная в плотный войлок под разумным руководством собаки и не слишком разумным — человека, влилась в пролом. У входа Тампико развел костер. В тридцати футах от него начиналась отвесная каменная стена.

Десять миль — для жалкой кучки шерсти это, может, и целый день пути, но для гризли это всего лишь пара часов или чуть больше. Это дальше поля зрения, но вполне доступно для обоняния, и Джек, изголодавшийся по баранине, без труда преследовал свою добычу. Ужин в этот день немного запоздал, но аппетит от этого только улучшился. В лагере все было спокойно, так что Тампико уснул. Проснулся он от рычания собаки, вскочил и увидел перед собой самое ужасающее создание, которое только мог представить: чудовищного медведя, стоящего на задних лапах, по меньшей мере тридцати футов высотой. Собака в ужасе сбежала, но по сравнению с Педро она была сама доблесть. От испуга он не смог даже произнести молитву, которая вертелась у него на языке: «Святые угодники, пусть он заберет всех грешных овец в этом стаде, но сохраните жизнь вашего почитателя», — и опустил голову пониже, поэтому так и не узнал, что видел не тридцатифутового медведя в тридцати футах от себя, но семифутового, стоявшего прямо у костра, отчего его длинная черная тень легла на гладкий камень ущелья. И, растеряв от ужаса все силы, Педро распростерся в пыли.

Когда он поднял голову, гигантский медведь исчез. Мимо промчались овцы — небольшая группа шарахнулась из каньона в ночь, а за ними — медведь обычного размера, без сомнения, детеныш того чудовища.

За несколько месяцев до того Педро забросил молитвы, но впоследствии он уверял своего исповедника, что той ночью погасил все свои долги перед Всевышним, а к утру у него даже излишек образовался. На рассвете он поручил отару собаке и отправился искать сбежавших, зная, что, во-первых, днем опасности гораздо меньше, а во-вторых, что некоторые все равно сбегут. Пропало довольно много овец, и, что возводило это число в квадрат, — с ними сбежали две черных. Как ни странно, овцы не рассеялись, и Педро шел сквозь дебри по их следам чуть больше мили, пока не добрался до еще одного маленького, закрытого со всех сторон каньона. Здесь он и нашел потерявшихся овец — они вскарабкались на валуны и на шпили скал так высоко, как только могли. Педро, довольный, еще полминуты пополнял баланс своего банка молитв, но с прискорбием обнаружил, что никак не сможет уговорить овец спуститься или уйти из каньона. Пара тех, которых он довел почти до выхода, в ужасе прянула назад от чего-то на земле, что при проверке оказалось — да, он клянется в этом! — глубокими свежими следами гризли, тянущимися через каньон, от стены к стене. Овцы снова разбежались так, что их было не собрать. Педро испугался уже за себя, а потому торопливо вернулся к основной отаре. На этот раз он просчитался серьезнее, чем когда-либо. Другой гризли был медведем обычного размера и ел по овце в день, но новый, в чьи пределы Педро забрался, был чудовищем, медведем-горой, которому на обед требовалось сорок или пятьдесят овец. Чем быстрее Педро отсюда уйдет, тем лучше.

Было уже поздно, слишком поздно, а овцы слишком устали, чтобы куда-то идти, поэтому Педро приготовился к ночевке, и не так, как обычно: развел два больших костра на входе в каньон, а для себя устроил на дереве лежанку на пятнадцатифутовой высоте. Собака была предоставлена сама себе.

VIII. Рев в каньоне

Педро знал, что большой медведь придет: для такого существа полсотни овец в крохотном каньоне — всего лишь закуска. По привычке он тщательно зарядил ружье и забрался наверх, в свою постель. Какие бы недостатки не имело его лежбище, проветривалось оно отлично, и вскоре Педро весь дрожал. Он с завистью поглядел вниз, на собаку, свернувшуюся у огня, затем помолился о том, чтобы святые направили стопы медведя к какой-нибудь другой отаре, а потом осторожно обозначил, к чьей именно, чтобы святые не ошиблись. Потом пытался молиться, чтобы уснуть. В церкви и у миссионера это всегда срабатывало, почему бы и нет? Но в кои-то веки это не помогло. Пугающие полуночные часы прошли, и приближался серый рассвет, час глухого отчаяния. Отчаяние и охватило Тампико: долгий стон прорвался сквозь барабанную дробь зубов. Собака вскочила, дико залаяла, овцы смешались, а затем попятились в темноту. Потом они в торопливой панике заметались, а за ними нарисовался гигантский темный силуэт. Тампико схватил ружье и выстрелил бы, как вдруг с ясностью тошнотворного ужаса осознал: медведь ростом тридцать футов, а его лежанка — всего лишь на пятнадцати: самая подходящая для чудища высота. Только безумец предложил бы медведю сожрать себя, выстрелив в него. Так что Педро прижался к лежанке, стиснув до треска зубы, и стал рассыпаться в молитвах небесному покровителю, сожалея о своем вольном отношении к нему и до глубины души надеясь, что эту небрежность сочтут вынужденной и что каким-то образом просьбы достигнут адресата сразу после того, как вознесутся над лежанкой.

Утром Педро обрел доказательства того, что его мольбы были услышаны. Действительно, внизу виднелись следы медведя, но черных овец осталось столько же, так что Педро набрал в карман камни и, ведя отару дальше, снова начал свой обычный монолог.

— Эй, Капитан, индюк ты ленивый! — крикнул он, когда собака остановилась попить. — Приведи сюда этих сыновей погибели, которые бегут не в ту сторону! — И камень придал веса приказу, который собака немедля кинулась выполнять. Суетясь вокруг огромной кучи угрюмой парнокопытной саранчи, пес держал ее вместе и заставлял бежать, пока Педро играл роль большого, шумного и неловкого помощника.

На пути через открытую местность острый глаз погонщика заметил фигуру — человека, сидящего на камне слева над ними. Педро окинул его пытливым взглядом, человек поприветствовал его и жестом пригласил подойти ближе. Это означало: «Я друг»; сделай он жест «Проходи мимо», это могло означать: «Держись подальше, или я буду стрелять». Педро приблизился к нему на несколько шагов и сел. Тот подошел ближе. Это был Лэн Келлиан, охотник.

Оба были рады возможности «поговорить с другим человеком» и обменяться новостями. Последнее касалось цен на шерсть, провала боя быка с медведем, а самой главной темой стал чудовищный медведь, который убил овец Тампико.

— А, это дьявол в образе медведя, адская тварь… Медведь-гринго… Прости, амиго, я хотел сказать, очень уж он страшный.

Погонщик распространялся о непостижимом коварстве медведя, который завел собственный загон для овец, и о размерах чудовища — сейчас уже сорок или пятьдесят футов, такие медведи растут быстро и бесконечно, — а затем Келлиан моргнул и спросил:

— Скажи, Педро, ты вроде бы жил неподалеку от Хассаямпы, так?

Это не означало, что там живут большие медведи, скорее это была аллюзия на популярный миф: кто выпил хоть каплю воды из Хассаямпы, потом не сможет сказать ни слова правды. Ученые, изучавшие данную проблему, заявляют, что это замечательное свойство имеет не только вода из Хассаямпы, но также и из Рио-Гранде, да и всех мексиканских рек, их притоков, речушек, ручьев, озер, прудов и оросительных каналов. Как бы то ни было, из всех рек, обладающих этой выдающейся особенностью, Хассаямпа — самая известная. Причем чем ближе к истокам, тем мощнее эффект, а Педро был родом с ее верховьев. Но он поклялся всеми святыми и торжественно заявил, что говорит правду. Он вытащил маленький пузырек, наполненный гранатами, которые собрал на мусорных кучах, оставленных на холмах пустынными муравьями, засунул его обратно и достал еще один пузырек — с золотым песком на донышке, который Педро собирал в те редкие минуты, когда не спал и когда овец не требовалось куда-то гнать, поить, закидывать камнями или осыпать ругательствами.

— Вот! Бьюсь об заклад, что так и есть.

У золота громкий голос.

Келлиан помолчал.

— Не могу покрыть твою ставку, Педро, но убью твоего медведя за то, что в пузырьке.

— По рукам, — сказал погонщик, — если вернешь овечек, которые помирают с голоду на скалах в каньоне Бакстера.

Когда белый принял предложение, глаза мексиканца сверкнули. Золото в пузырьке, десять-пятнадцать долларов — пустячок, но и его хватило, чтобы отправить охотника на поиски, а значит, вовлечь его в предприятие, что и было нужно Педро. Он знал таких людей: увлеки их делом, и прибыль станет неважна. Если Лэн Келлиан положит руку на плуг, то борозду доведет до конца любой ценой. Не сможет развернуться и бросить. И снова Лэн взял след гризли Джека, своего давешнего приятеля, взросления которого он так и не увидел.

Охотник тут же отправился к каньону Бакстера: овцы были там, они забрались высоко на скалы. У входа он нашел останки двух уже сожранных овец, а рядом — следы медведя средних размеров. Лэн ни разу не встречал такого — тропа-заграждение, устроенная гризли, чтобы овцы не разбежались и оставались в каньоне, пока не понадобятся. Овцы в тупом ужасе действительно стояли на высоких местах и, по всей видимости, были готовы умереть от голода, но не спуститься. Лэн стащил одну вниз, и она немедленно забралась на скалы снова. Теперь Лэн понял, в чем дело, соорудил у входа в каньон небольшой загон из терновника и стал вытаскивать тупых созданий из смертельной ловушки и усаживать в загон; вскоре в каньоне осталась только одна. Потом он перекрыл вход в каньон, наспех смастерив ограду, и, выгнав овец из загона, потихоньку повел их к остальной отаре.

До нее было всего-то шесть или семь миль, но Лэн вернулся уже к ночи.

Тампико с радостью отдал ему половину обещанного золота. Той ночью они разбили лагерь вместе, и, конечно же, никакой медведь не явился.

Утром Лэн вернулся в каньон: медведь, как и ожидалось, вернулся и убил последнюю овцу.

Охотник сложил остатки костей на открытом месте, слегка присыпал медвежью тропу сухим валежником, а потом, построив на дереве помост примерно в пятнадцати футах над землей, забрался туда, завернулся в одеяло и уснул.

Старый медведь вряд ли станет приходить на одно место три ночи подряд; хитроумный медведь не пойдет по тропе, которая за ночь изменилась; умелый медведь движется совершенно бесшумно. Но Джек не был ни старым, ни хитроумным, ни умелым. Он явился к овечьему каньону в четвертый раз. Он пошел по своей старой тропе прямо ко вкусным бараньим костям. Он нашел следы человека, но что-то в них его привлекло. Джек двинулся прямо по сухим ветвям. «Хрусть!» — сказала одна. «Хрясь-хрясь!» — поддержала другая. Келлиан вскочил и уставился в темноту, чтобы увидеть, как на входе появился темный силуэт и направился к костям. Охотничье ружье выстрелило, медведь, хрюкнув, покатился в кусты и с громким шумом сбежал.

IX. Огонь и вода

Это было его крещение огнем: пуля попала Джеку в спину и, хоть и не задела кости, нанесла глубокую рану. Фыркая от боли и злости, он прорвался сквозь кустарник и шагал вперед еще час, потом лег и попытался зализать рану, но не смог ее достать — только почесать о бревно. Джек пошел дальше, к Таллаку, а там, забравшись в пещерку из осыпавшихся валунов, прилег отдохнуть. Когда солнце встало, Джек еще катался по земле от боли, но тут в пещеру проник странный запах горящего костра. Он все нарастал, а вскоре появились слепящие клубы дыма. Джек стал задыхаться, и ему пришлось отползти подальше, но запах следовал за ним; вскоре он не смог больше выносить его и выбрался из пещеры по другому проходу. Выбираясь, Джек мельком заметил человека, бросавшего ветки в разведенный у входа костер, а дуновение ветра принесло и запах, который сказал: «Это человек, который вчера ночью следил за овцами». Как ни странно, в лесу дыма не было, не считая тонкого пласта, висевшего между деревьями, и Джек мирно зашагал прочь. Он пересек гряду и, наткнувшись на ягоды, поел впервые с тех пор, как убил последнюю овцу. Джек еще пару часов брел дальше, собирая ягоды и копая корешки, но тут дым сгустился, почернел, а запах стал сильнее. Джек устремился прочь, но без особой спешки. Птицы, зайцы и олени пробегали мимо. Послышался рев, он нарастал, приближался. И Джек последовал за убегавшими лесными обитателями.

Пылал весь лес: поднимался ветер, и рвущееся жадное пламя мчалось вперед, словно табун диких лошадей. Для такого у Джека не было припасено никакого решения, но инстинкт сообщал, что стоит избегать того, что ревет, испускает темные тучи, огненные хлопья и волны жара, ползущие по земле, и потому Джек побежал, как и все лесные жители. Он мчался изо всех сил, а мало кто из животных может обогнать бегущего по буеракам медведя, — но жаркий ураган настиг его. Ощущение опасности сменилось ужасом — таким, которого Джек раньше никогда не испытывал, потому что не знал, как с этим бороться, не знал, как этому противостоять. Теперь пламя бушевало вокруг Джека; бесчисленные птицы, зайцы и один олень сбежали еще до того, как воцарился этот алый ужас. Джек торопливо продирался сквозь заросли терновника и толокнянки, в которой скрывалась вся лесная мелочь, пока ее не захватил пожар; его шерсть опалило, и, забыв о ране, он думал только о том, как бы удрать отсюда. В тот момент кустарник перед ним расступился, и гризли, ослепленный дымом, почти изжарившийся, выбежал на берег и рухнул в чистый пруд. «Ш-ш-ш!» — прошипел обжигающе горячий мех у него на спине. Джек нырнул поглубже и глотнул холодной воды, погружаясь в безопасную прохладу. Он сжался под водой, пока выдерживали его медвежьи легкие, а потом с опаской поднял голову. Небо над ним полоскалось большим огненным полотнищем. Охваченные огнем ветки и угольки с шипучими фонтанами падали в воду. Воздух был горячим, но дышать порой получалось, и Джек наполнил легкие так, что едва мог оставаться под водой. Другие животные тоже прятались в пруду: часть обгорела, некоторые погибли, мелкие прятались у берега, более крупные — на глубине, а одно из них находилось совсем рядом с Джеком. О, этот запах он знал, огонь — пусть запылали бы все леса Сьерры — не мог не выдать охотника, который стрелял с помоста и, хоть Джек этого и не знал, следил за ним весь день; того, который пытался выкурить его из логова и случайно устроил лесной пожар. И вот они, лицом к лицу, прятались в самом глубоком месте пруда, их разделяло всего десять футов, а разойтись они могли максимум на двадцать. Пламя жарило невыносимо. И человек, и медведь глубоко вдохнули и погрузились под воду, размышляя в меру своей разумности, что будет делать другой. Через полминуты оба вынырнули, с облегчением заметив, что другой не подобрался ближе. Каждый старался держать нос и хотя бы один глаз над водой. Но огонь опалял все сильнее, пришлось нырять глубже и оставаться там как можно дольше.

Пламя ревело, словно ураган. Огромная сосна с треском рухнула в пруд, едва не задев человека. Всплеск воды погасил почти все огоньки, но жар от ствола шел такой, что человеку пришлось придвинуться ближе к медведю. Еще одна сосна упала, притопив предыдущую, и убила койота. Там, где стволы соприкасались, огонь яростно вспыхнул, и медведь попятился от него ближе к человеку. Теперь они находились на расстоянии вытянутой руки. Бесполезное ружье лежало у берега на мелководье, но у человека при себе был нож — нож, приготовленный для самообороны. Но он не понадобился: сила огня провозгласила мир. Выныривая и снова погружаясь, они провели так еще час, держа нос над водой, а взгляд — на своем противнике. Алый ураган миновал, в лесу стоял дым, но уже вполне переносимый, и медведь, выпрямившись во весь рост, побрел на мелководье к берегу и дальше в лес. Человек заметил, что из лохматой спины медведя струится кровь, окрашивая алым воду. И на тропе тоже остался кровавый след. Лэн знал: это медведь из каньона Бакстера, тот самый медведь-гринго, но он и понятия не имел, что этот медведь — одновременно и его старый приятель Джек. Лэн выбрался из озера на противоположном берегу, и они, охотник и добыча, направились в разные стороны.

X. Водоворот

Западные склоны Таллака начисто слизало огнем, и Келлиан перебрался в новую хижину на восточном, где еще оставались участки зелени; куропатки, кролики и койоты сделали то же самое, как и гризли Джек. Его рана быстро затянулась, но память о ней и о запахе ружья сохранилась — это был опасный запах, новый и пугающий, и Джеку было суждено познакомиться с ним слишком близко, ведь вскоре их поджидала новая встреча. Джек неторопливо спускался со склона Таллака, следуя за сладким ароматом, будившим в нем воспоминания о прошлых радостях, — запахом меда. Из-под его лап безмятежно вспорхнула стайка куропаток и уселась на невысокое дерево, и тогда до Джека донесся человеческий запах, потом треск — такой же, который ужалил его в загоне для овец, — а потом одна из куропаток рухнула вниз. Джек шагнул к ней, чтобы понюхать, и человек, появившийся из кустов напротив, тоже сделал шаг к куропатке. Их разделяло десять футов, и они друг друга узнали: охотник увидел медведя-одиночку с раной в боку, а медведь учуял запах ружья и кожаной одежды. Быстро, как гризли, — а значит, быстрее молнии — Джек встал на задние лапы. Человек отпрянул, споткнулся и упал, гризли навис над ним. Охотник лежал лицом вниз, как мертвый, но прежде, чем нанести удар, Джек уловил запах, заставивший его остановиться. Он учуял жертву, и этот запах как будто отдернул шторы или воскресил прошедшие дни. Те дни, проведенные в охотничьей хижине, давно забылись, но прошлые ощущения по просьбе носа с готовностью приняли командование. Джек глубоко втянул в себя носом воздух. И его ярость улеглась. Гризли сменил гнев на милость, развернулся и ушел, так и не тронув охотника.

О, слепец с ружьем! Все, что он смог сказать в объяснение случившемуся, это: «Никогда нельзя угадать, что гризли выкинет, но если он тебя зажмет в темном углу, лежи и не высовывайся». Келлиану и в голову не пришло признать за мохнатой тварью порыв к врожденному добру, даже когда он рассказывал погонщику овец о своем приключении в пруду, о том, как он ранил медведя и как потерял его след в лесном пожаре:

— Неподалеку от хижины, когда он внезапно появился и кинулся на меня, я уж было решил, что настал мой последний час. Ума не приложу, почему он меня не прихлопнул. Но скажу тебе так, Педро: тот медведь, который убил твоих овец на верхних пастбищах, и тот, который был в каньоне, — один и тот же. Не могут два медведя оставлять одинаковые следы задних лап, а тут следы одинаковые.

— А как же тот медведь в пятьдесят футов высотой, которого, каррамба, я видел собственными глазами?

— Должно быть, той ночью твой ужас наложился на религиозный экстаз, и вместе они сотворили чудо. Но не боись, я еще достану этого медведя.

Тогда Келлиан отправился на долгую охоту, со всем арсеналом уловок, которые должны были помочь обвести медведя вокруг пальца. Он позвал с собой Лу Бонами, чтобы его желтая дворняга помогла выследить медведя. Они нагрузили поклажей четырех лошадей и повели их через гряду на восточный склон Таллака и вниз, от пика Джека, который Келлиан назвал в честь своего медвежонка, к озеру Палой листвы. Охотник надеялся, что там им встретится не только медведь-гринго, за которым они и шли, но и другие, раз уж то место не пострадало от пожара.

Они быстро разбили лагерь, натянув тент скорее от солнца, чем от дождя, и, после того как привязали на лугу лошадей, отправились на охоту. Идя вокруг озера, охотники смогли неплохо разобраться, кто здесь обитает: множество оленей, несколько черных медведей, парочка бурых и гризли, — а затем заметили след, ведущий вдоль берега. Келлиан указал на него, коротко бросив:

— Это он.

— Медведь-гринго старины Педро?

— Ага. Тот, в котором пятьдесят футов. Думаю, днем в нем не больше семи, но, конечно, по ночам медведи сильно прибавляют в росте.

Так что желтую дворняжку пустили по следу, и она помчалась, смешно потявкивая, а охотники, спотыкаясь, поспешили за ней как можно быстрее, порой окликая собаку, чтобы та не слишком торопилась. Они подняли много шума, и Гринго-Джек, который неспешно прогуливался наверху вдоль склона горы, услыхал их за милю. Нос обычно приводил его ко многим хорошим и съедобным вещам, поэтому Джек шел против ветра. Шум снизу звучал настолько необычно, что Джеку захотелось разнюхать, что к чему, и для этого он направился в ту сторону, так чтобы оказаться позади, потом спустился на наветренную сторону — и вышел на след охотников и собаки.

Нос немедленно поставил его в известность: здесь был охотник, которого он когда-то пощадил, и еще он учуял два давно забытых запаха — оба ненавистные; все три запаха сейчас означали врагов, и из горла Джека вырвался выразительный звук: «Уф-ф!»

Особенно взбесил его собачий запах, хотя Джек, без сомнения, совершенно забыл дворняжку, и лапы несли его по вражескому следу быстро и бесшумно.

На неровной, каменистой почве собака едва поспевает за медведем, а этого пса вдобавок постоянно подзывали охотники, так что медведю не составило труда догнать их. Он шел за ними еще ярдов сто, отчасти из любопытства, преследуя собаку, которая когда-то гонялась за ним, пока переменившийся ветер не донес до пса запах идущего позади медведя. Он круто развернулся — еще бы, разве можно бежать по следу на тропе, когда ветер доносит запах живого тела? — и вприпрыжку помчался назад, ощетинившись и совсем иначе лая.

— Не понимаю, — прошептал Бонами.

— Медведь, да, — ответили ему. Собака, высоко подпрыгивая, бежала прямо на врага.

Джек услышал, как она приближается, учуял ее и в конце концов увидел, но именно чутье вывело его из равновесия — полноценный запах того, кто задирал его в детстве. На него нахлынула злость прошлых дней, и ему хватило коварства на то, чтобы укрыться в засаде: Джек попятился, сойдя с тропы туда, где она проходила у откоса, и, когда примчался маленький желтый мучитель, ударил его так, как когда-то давно, но уже со всей силой взрослого гризли. Собака и тявкнуть не успела, и второй удар не понадобился. Около получаса охотники молча искали пса, пока не наткнулись на нужное место и не прочли эту историю, написанную безмолвными письменами.

— Я его тоже прикончу, — пробормотал Бонами, который любил свою скверную шавку.

— Да, это гринго Педро. Хитрюга — вернулся назад, на свой след. Но мы его заловим.

И они поклялись убить этого медведя или «полечь».

Без собаки пришлось разрабатывать новый охотничий план. Они выбрали два-три подходящих места для садков-ловушек — там, где деревья стояли парами, чтобы можно было использовать их как опоры для укрытия. Потом Келлиан вернулся в лагерь за топором, а Бонами принялся подготавливать участок.

Проходя мимо поляны, на которой был разбит их лагерь, Келлиан по привычке остановился и около минуты озирался. Он уже было собрался спускаться, как вдруг заметил кое-что. Там сидел на корточках гризли и разглядывал лежащий внизу лагерь. Опаленная бурая шерсть на голове и шее, а еще белые пятна на заду — по одному на каждой стороне — не оставляли сомнений: Келлиан и гринго Педро снова встретились лицом к лицу. Выстрел выходил неверный, но Келлиан вскинул ружье, а когда уже собрался стрелять, медведь неожиданно опустил голову и поднял заднюю лапу — начал зализывать крохотный порез. Так его голова и грудь очутились на одной линии — верный выстрел, такой верный, что Келлиан торопливо нажал на спуск. Мимо головы и плеча он промазал, но попал медведю в пасть и по пальцу задней лапы — отбил зуб и часть пальца. Фыркнув, гризли вскочил и рванул вниз по холму к охотнику. Келлиан тут же вскарабкался на дерево и стал недосягаем, но между ними лежал лагерь, и медведь выместил злость на нем. Взмах — и мешки с мукой полетели в сторону. Хрясь! — и мука высыпалась, оставив легкую дымку. Шлеп-хрусь! — и ящик со всякой всячиной полетел в костер. Хруп! — и коробка с патронами отправилась за ним вслед. Бам! — и ведро с водой разбилось вдребезги. Шлеп-шлеп-шлеп! — и все чашки превратились в бесполезные осколки.

Сидя в безопасности на дереве, Келлиан не мог толком прицелиться — мог только ждать, пока буря слегка утихнет. Медведь наткнулся на бутылку с чем-то, некрепко закупоренную пробкой. Он ловко сжал ее в лапах, вытащил пробку и поднес бутыль ко рту с забавным проворством, говорившим об опыте в этом деле. Но, что бы ни было в бутылке, оно не понравилось мародеру, он выплюнул это, вылил из бутылки содержимое и швырнул ее оземь. Келлиан ошеломленно наблюдал за этим. Теперь из костра раздалось отчетливое «тресь! тресь! тресь!», и патроны начали взрываться — по одному, по два, по четыре, по несколько разом. Гринго завертелся на месте, ломая и давя все вокруг. Салют в честь Дня независимости ему не понравился, поэтому, взбежав на склон, медведь, подпрыгивая и спотыкаясь, помчался на луг и налетел на лошадей. И в этот момент Гринго впервые оказался на мушке у охотника. Свинцовое жало чиркнуло его по боку, и Гринго, вертясь от боли, убежал в лес.

Охотникам здорово досталось. Прошла целая неделя, прежде чем они починили все сломанное их мохнатым гостем и опять вернулись к озеру Палой листвы с новым комплектом амуниции и провизии, починенной палаткой и полным набором одежды. Они не особенно обсуждали клятву убить того медведя. Оба считали, что, само собой разумеется, доведут дело до конца. И не говорили ни разу: «Если мы убьем его…», только: «Когда мы убьем его».

XI. Брод

Взбешенный, но все же сохранивший осторожность, Гринго сбежал из разрушенного лагеря и, окинув взглядом склон и приметив с южной стороны в кустах толокнянки тихое укрытие, улегся там и стал зализывать раны, а от разбитого зуба так сильно болела голова! Там он лежал весь день и всю ночь; иногда боль становилась невыносимой, но Гринго ни разу не заворочался. Однако на второй день голод заставил его встать, он покинул свое лежбище и, направившись к ближайшей гряде, пошел по гребню, принюхиваясь. До него донесся запах охотника-горца. Не зная, что делать, медведь решил не делать ничего и сел. Запах становился сильнее, до него донесся топот. Они приближались, потом кустарник расступился и из него выехал всадник. Лошадь фыркнула и попыталась повернуть обратно, но гряда была узкой — один неверный шаг привел бы к серьезным последствиям. Ковбой справился с лошадью и, хотя ружье у него было, не стал стрелять в угрюмого зверя, который сидел, уставившись на него, и перегораживал дорогу. Он был опытным горцем и теперь решил использовать уловку индейцев, у которых, собственно, ей и научился. И начал «лечить голосом».

— Смотри-ка, мишка, — громко сказал он, — я ничего тебе не сделаю! Ничего против тебя не имею, так что и тебе незачем точить на меня зуб.

— Р-ры-ы-ы, — глухим басом отозвался Гринго.

— Послушай, я не хочу быть с тобой на ножах, хотя нож-то у меня при себе. Чего я хочу, так это чтобы ты отошел и дал мне пройти по этой узехонькой тропе по своим делам.

— Р-р-ры-уоу! — проворчал Гринго.

— Честно, приятель. Ты меня не тронь, я тебя не трону. Пропусти меня на пять минут, и все.

— Рры-рры-рроу-ры, — послышался ответ.

— Да пойми, тут никак не обойти, только вперед, а ты ведь сидишь прямо на дороге. Надо пройти, раз уж назад нельзя. Слышишь, давай договоримся: по рукам и не держать ножа за пазухой.

Разумеется, Гринго ничего не понимал, кроме того, что человек издавал странные, безобидные и монотонные звуки, так что, пробасив напоследок: «Гр-р-р-ф!», медведь моргнул, поднялся и двинулся вниз по склону. Ковбой, пришпорив лошадь, которая не хотела трогаться с места, отправился дальше.

— Ну, ну, — хохотнул он, — ни разу это не подводило! Потому-то большинство медведей и похожи.

Если бы Гринго умел ясно мыслить, то сказал бы: «Это, без сомнения, какой-то новый тип людей».

XII. Омут, пруд и наводнение

Гринго брел по зову носа, ловя бесчисленные ароматы ягод, корешков, куропаток и оленей, пока не появился новый, приятный и особенно сильный запах. Это была не дичь, не овцы и не мертвечина. Так пахло живое мясо. Запах привел Гринго на лужок, и там он нашел их. Огромные существа, ростом с него самого, рыжие и рыже-белые, и их было пять, но Гринго не боялся. Им овладел охотничий инстинкт, охотничье безрассудство и желание победить. Он подкрался к ним с наветренной стороны — так, чтобы продолжать их чуять, но чтобы они не учуяли его. Гринго вышел на опушку: тут надо было остановиться, иначе его могли заметить. Неподалеку был водопой. Он молча попил, потом улегся в кустарнике и стал следить. Так прошел час. Солнце опустилось к горизонту, и коровы поднялись, решив пощипать траву. Одна из них, мельче остальных, подошла ближе, а затем, внезапно задавшись целью, направилась к источнику. Гринго подождал удобного случая, и когда корова, скользя по грязи, наклонилась, он поднялся и ударил ее изо всех сил. Гринго метил ей в голову и попал, но он ничего не знал о рогах. Острый рог молодой коровы вонзился ему в лапу и, согнувшись, отломился, но удар вышел вдвое слабее. Корова упала, однако Гринго пришлось довершить начатое, а затем он заметался в бешенстве из-за боли в раненой лапе. Остальные коровы сбежали. Гризли схватил телку зубами и потащил ее вверх по холму к логову. Там, имея запас еды, он снова улегся зализывать раны — хоть и болезненные, но не серьезные, так что спустя неделю гризли Джек, как всегда, чувствовал себя отлично и странствовал по лесам у озера Палой листвы и дальше на юго-восток. Его владения выросли вместе с ним самим: король вернулся в свое королевство. Со временем Гринго стал встречать других своих соплеменников и мериться с ними силами. Порой он побеждал, порой нет, но месяцы шли, а он все рос, учился и набирался сил.

Келлиан все еще следил за медведем и знал, что с ним происходило, по крайней мере в основном, потому что по паре-тройке отметин всегда мог определить его следы. Изучая их, он заметил круглый шрам на передней лапе и отметину на задней. Но были и другие: охотник подобрал обломки костей там, где стрелял в медведя в лагере, и после долгих раздумий решил, что выбил ему клык. Но он сомневался, что стоит рассказывать историю о том, как отстрелил медведю зуб и палец на задней лапе одновременно, пока позже не смог найти более четкие доказательства своей правоты.

Нет двух одинаковых зверей. У стадных больше общего, а гризли, одиночка, проявляет исключительную индивидуальность. Большинство гризли отмечают свой рост на деревьях — чешут о них спину. Некоторые дерут дерево когтями передних лап, некоторые — обхватывают передними лапами ствол, а задними срывают с него кору. Гринго метил свои деревья так: сначала терся о них спиной, затем поворачивался и зубами срывал кору.

Келлиан узнал кое-что о Гринго, когда разглядывал одно из медвежьих деревьев. Он все утро выслеживал медведя, нашел отличные следы на пыльной тропе и так выяснил, что пуля отстрелила ему палец на задней лапе, но на передней с той же стороны имелся большой круглый шрам — явно от коровьего рога. Подойдя к дереву, на котором Гринго вырезал свои инициалы — отметки, оставленные медвежьими зубами, — Келлиан обнаружил нехватку одного из верхних клыков, так что все доказательства, указывающие на Гринго, были в сборе.

— Тот самый медведь, — сказал Лэн приятелю.

За все это время они так и не сумели обнаружить его, поэтому решили расставить несколько медвежьих ловушек, изготовленных из тяжелых бревен, со скользящей дверью из тесаных бревен. Приманка кладется на рычаг в дальнем углу, потяни его — и дверь опустится. Четыре таких ловушки стоили недели тяжкого труда. Они не насторожили их сразу же, потому что ни один медведь не подойдет к настолько подозрительно новой штуке. Медведи зайдут туда только после того, как дерево посереет и выветрится от непогоды. Но охотники убрали все щепки и натерли свежие срезы грязью, а бревна изнутри — залежалым мясом, потом прицепили в каждой ловушке по куску старой оленины к рычагу.

Три дня они к ним не подходили — чтобы рассеялся человеческий запах, — а потом одна из ловушек сработала, дверь закрылась. Перед этим они наткнулись на следы гризли неподалеку, и Бонами очень обрадовался. Но Келлиан долго разглядывал пыль и в конце концов громко расхохотался.

— Взгляни-ка! — Он указал на цепочку следов, похожих на медвежьи, но всего дюйма в два величиной. — Вот какого медведя мы найдем внутри, с большим пушистым хвостом. — И Бонами тоже засмеялся, потому что понял: в ловушку попал не кто иной, как маленький скунс.

— В следующий раз прицепим приманку повыше и рычаг сделаем потуже.

Перед обходом они натерли обувь тухлым мясом, потом снова оставили ловушки на неделю.

Есть медведи, которые едят в основном корешки и ягоды, другие больше всего любят больших черных лососей, которых вылавливают когтями из воды, когда те идут на нерест, а есть медведи, питающие особенную любовь к мясу. Последних мало: чаще всего они становятся необычайно злобными и рано гибнут. Гринго был из последних и рос, словно дюжий гладиатор древних времен, вскормленный отборным мясом, — становился все больше, сильнее, злее, чем его сородичи, пробавляющиеся фруктами и корешками. Хотя вразрез с этим шла его любовь к меду. По его следам охотник выяснил, что медведь не пропускает ни одного шмелиного гнезда, а если их нет, то ест медоносные цветы вереска, колокольчиками висящие на стеблях. Келлиан тут же это отметил.

— Слышишь, Бонами, нужно бы меду достать.

Нелегко найти пчелиное гнездо, если нет меда, чтобы прикормить им тех, кто может к нему привести, так что Бонами поскакал в долину к ближайшему лагерю — лагерю Тампико — и достал не мед, а сахар, из которого они сделали сироп. В разных местах они поймали трех-четырех пчел, пометили их ватой, накормили сиропом и отпустили, следя за ними, пока ватные пучки не исчезали из виду, а по остаткам ваты нашли и сам рой. Тогда к каждому рычагу привязали по дерюжному мешочку, наполненному сотами, и той ночью, когда Гринго шел длинными неутомимыми шагами, пожирающими мили не хуже паровоза, его чувствительный нос почуял вкусный запах, тот из многих, который обещал радость. Так что Гринго двинулся быстро и далеко, пока милей спустя не наткнулся на любопытную пещеру из бревен. Он остановился, принюхиваясь. Да, здесь пахло охотниками, но сильнее пахло радостью. Для верности он обошел вокруг, но пахло изнутри, и он осторожно вошел. Мимо торопливо пробежала древесная мышь. Гринго понюхал приманку, лизнул ее, пожевал, обслюнявил, упиваясь вкусом, потянул, чтобы захватить побольше, и тогда «Бум!» — сказала толстая дверь за спиной, и Джек оказался в ловушке. Он в бешенстве рванулся назад, врезался в дверь и наконец почувствовал угрозу. С усилием он развернулся и прыгнул на дверь, но та была крепкой. Гринго исследовал логово, обошел его и проверил все бревна там, где они казались потоньше, — можно ли разгрызть их. Но ничего не вышло. Он пробовал прогрызть каждое, проломить крышу, сделать подкоп, но везде были толстые тяжелые бревна, сколотые и сцепленные в единое целое.

Пока Гринго бушевал, встало солнце, и его лучи пробились сквозь щелочки в двери — и тогда он решил обратить всю мощь на нее. Дверь была плоской, не за что ухватиться, но Гринго колотил ее лапами и грыз, пока она не начала поддаваться, доска за доской. С завершающим хрустом Джек пробил в ней дыру — и снова оказался на свободе.

Люди прочли эту историю, словно ее кто-то напечатал, даже лучше: обломки досок не могли солгать, след, ведущий в ловушку и из нее, принадлежал большому медведю с забавным круглым, как от гвоздя, шрамом на передней лапе, а бревна внутри, там, где были изгрызены, свидетельствовали о том, что у него сломан зуб.

— В этот раз мы его поймали, но он слишком много о нас знает. Ну и ладно, еще посмотрим.

Так что они продолжили попытки и поймали его снова — на мед, соблазну которого он не мог сопротивляться. Но наутро они нашли лишь пролом в ловушке.

Брат Педро знал человека, который ловил медведей, и вспомнил с его слов, что нужно делать дверь скорее плотной, чтобы не проникал свет, чем крепкой, и они проконопатили дверь снаружи рубероидом. Но Гринго уже знал, что представляют собой ловушки. Он не ломал дверь, сквозь которую не мог видеть, но просовывал под нее лапу и поднимал, когда заканчивал с приманкой. Так он озадачивал охотников и насмехался над их ловушками. Затем Келлиан сделал так, чтобы дверь опускалась в глубокую канавку — и чтобы медведь не мог в нее и когтя просунуть. Но к тому моменту уже похолодало. В Сьерре лежал глубокий снег. Следы медведя исчезли.

Гринго улегся в зимнюю спячку.

XIII. Канал, который становится все глубже

Апрель предложил высокогорным снегам Сьерры вернуться в материнское лоно моря. Калифорнийские зеленые дятлы шумно и радостно ругались между собой. Они думали, что спорят о тех желудях, которые остались на складе среди коры Большого Дуба, но на самом деле радовались тому, что живы. Этот протестующий крик был для них как музыка для певца, как торжествующий звон колоколов для нас, — громкий шум, призванный показать, как им хорошо. Олени прыгали, куропатки гудели, бушевали грозы — все кругом полнилось оглушительным восторгом.

Келлиан и Бонами вернулись к поискам гризли.

— Пора бы ему выйти, а в лощинах достаточно снега, чтобы его выследить.

Они приготовились к долгой охоте. Взяли мед для приманки, большие стальные капканы с крокодильими челюстями и ружья. Починили ловушку из бревен, со временем ставшую еще лучше, снарядили новой приманкой, и в нее угодили несколько черных медведей. Но Гринго, если и был где-то рядом, научился избегать ее.

А он был рядом, и люди вскоре об этом узнали. Зимняя спячка закончилась. Они нашли на снегу след с круглым шрамом, но неподалеку, чуть впереди, виднелись следы другого, меньшего по размеру медведя.

— Взгляни-ка. — Келлиан указал на небольшой след. — Сейчас сезон спаривания, у Гринго медовый месяц. — И он прошел немного по их совместной тропе, не для того чтобы найти их, а просто чтобы знать, чем они занимаются.

Келлиан следил за ними несколько раз, прошагал довольно много миль, и след рассказал ему много всякого. Вот след третьего медведя. Вот признаки боя, а тут говорится о том, что соперник убрался восвояси, а пара отправилась дальше. Однажды след привел его туда, где, вдалеке от суровых холмов, большой медведь устроил любовный пир: там лежала наполовину обглоданная туша бычка, и предательская земля рассказала охотнику все о той борьбе, которая предшествовала пиру. Словно желая показать силу, медведь ухватил бычка за нос и какое-то время держал его — об этом говорила утоптанная земля, — борющегося, мычащего; без сомнения, музыка предназначалась для ушей прекрасной дамы. Потом Гринго решил, что пора уложить его своими стальными лапами.

Только раз охотники видели пару — быстро промелькнувший перед глазами медведь, такой гигантский, что они почти поверили байке Тампико, и медведь поменьше, с мягкой на вид шерстью, которая поблескивала на солнце коричневым и серебристым.

— О, разве это не самое прекрасное существо из всех, которые гуляли здесь! — И оба охотника, сидевших в кустарнике, смотрели, как медведица ступает по земле.

Кустарник в этом месте сузился в тонкую полоску, и оба медведя должны были появиться с другой стороны. Люди приготовились стрелять, но по какой-то необъяснимой причине медведи так и не появились. Они так и не вышли из укрытия и убрались подальше задолго до того, как охотники об этом догадались. Больше люди их не видели.

Зато их видел Фако Тампико. Он вместе с овцами заглянул к брату и теперь охотился восточнее, у подножий, надеясь подстрелить оленя; его маленькие черные глазки заметили пару медведей, все еще связанных узами любви и странствующих по лесам. Они шли далеко внизу. Он, находясь в безопасном укрытии, выпустил пулю, уложившую медведицу: ей перебило хребет. Она упала, крича от боли, и напрасно пыталась подняться. Тогда Гринго принялся метаться по сторонам, вынюхивая врага, и Фако снова выстрелил. Звук и дымок от выстрела указали Гринго на место, где залег человек. Он в бешенстве взбежал на скалу, но Фако забрался на дерево, и Гринго вернулся к подруге. Фако выстрелил опять, Гринго предпринял еще одну попытку достать его, но не смог найти его и вновь вернулся к своей Серебристо-Бурой.

Была ли это случайность или вопрос выбора, никогда нельзя знать, но когда Фако выстрелил снова, Гринго Джек встал между ним и целью и пуля попала в него. Она была последней в патронташе Фако, и гризли, бросившись к нему, как в прошлый раз, не нашел и следа противника. Тот сбежал — перебрался там, где не прошел бы ни один медведь, — и вскоре был уже в миле оттуда. Большой медведь, хромая, заковылял к своей подруге, но она больше не отвечала на его прикосновения. Он некоторое время патрулировал окрестности, но никто не пришел. Рука человека не коснулась серебристого меха, и, когда тело утратило сходство с его подругой, Гринго удалился.

Мир полон охотников, капканов и ружей. Хромая — потому что опять был ранен, — Гринго ушел на нижние холмы, где паслись овцы, туда, где он проредил отары Педро. Он наткнулся на запах врага, который убил его Серебристо-Бурую, и двинулся по следу, но тот прервался там, где к нему присоединился след лошади. Однако Гринго снова нашел той ночью этот след, смешанный со столь знакомым овечьим запахом. Он привел его к хлипкой хижине переселенцев, к дому родителей Тампико, и оба они выбежали через заднюю дверь, когда увидели, что приближается огромный медведь.

— Муж мой! — завизжала женщина. — Молись! Давай помолимся святым, и они помогут!

— Где оружие? — кричал муж.

— Доверься святым! — вопила перепуганная женщина.

— Конечно, будь у меня пушка или приди к нам кот, я бы повел себя иначе, но когда у тебя только револьвер, встречать горного медведя лучше на дереве!

И старый Тампико влез на сосну.

Гризли заглянул в хижину, потом подошел к свинарнику, убил самую крупную свинью, — это было новое для него мясо, — и утащил прочь, чтобы поужинать.

К свинарнику он приходил снова и снова. Там он и находил еду, пока не зажила его рана. Как-то раз ему пришлось столкнуться с направленным на него ружьем, но его владелец установил прицел слишком высоко. Шесть футов, решил овцевод, будет в самый раз для такого медведя; заряд прошел у него над головой, и Гринго ушел невредимым: явное доказательство того, что он — сущий дьявол. Он теперь запомнил твердо: запах человека — всегда признак опасности. Оставив маленькую долину возле хижины, гризли побрел ниже, к равнинам. Как-то ночью он шел мимо дома и нашел пустую штуковину, из которой вкусно пахло. Это был десятигаллонный бочонок из-под сахара, на дне еще оставалось немного, и когда Гринго сунул в него свою огромную голову, обод, ощетинившийся гвоздями, впился в него. Медведь в бешенстве заметался, пытаясь содрать бочонок когтями, и ревел, пока заряд дроби из верхних окон не заставил его применить такое усилие, что бочонок разлетелся вдребезги.

Таким образом, в его голове медленно зарождалась мысль: бродить возле логова людей — значит попадать в неприятности. С тех пор он охотился в лесах или на равнинах. Однажды он наткнулся на запах человека, который наполнил его гневом, как в тот день, когда он потерял Серебристо-Бурую. Гринго пошел по следу так тихо, что это казалось невероятным для такого увальня; он шагал сквозь терновник и толокнянку, переходил устланные камышами речные берега, пока не добрался до плоской долины. Запах, который его вел, стал четче. Вдалеке виднелись белые пятна, которые двигались. Для Гринго они ничего не значили, он никогда не чуял запаха диких гусей, да и видел их едва ли, но след, по которому он шел, вел дальше. Гринго стремительно мчался по нему, пока камыш впереди не затрещал тихонько, а запах не стал ощутимо телесным. Тяжелый рывок вперед, единственный удар — и охота на гусей завершилась, не успев начаться, а овцы Фако отошли в наследство к его брату.

XIV. Водопад

Подобно моде, на какое-то время меняющей человеческую жизнь, существуют поветрия, захватывающие всех животных определенного вида. То был год, когда увлечение говядиной, казалось, охватило каждого более-менее крупного гризли из Сьерры. С давних пор они считались любителями корешков и ягод, довольно безобидными, если к ним не лезть, но теперь на них всех напала жажда плоти и заставила питаться только мясом.

Огромные коварные медведи нападали на одну ферму за другой и, казалось, поделили между собой всю местность. Скотовладельцы предлагали награды — хорошие награды, которые все росли и в конце концов стали значительными, — но медведи не унимались. Очень немногих из них убили, и появилась популярная, но грубая острота: называть район не именем человека, чей скот на нем пасется, а кличкой гризли, который там квартирует.

Об этих новых медведях рассказывали чудесные истории. Самым быстрым был Косолап, убийца скота из Плейзервилля, который мог броситься из кустов, растущих в тридцати ярдах от пастбища, и схватить бычка до того, как тот развернется и убежит, и даже мог догнать на равнине лошадь, правда, ослабевшую. Самым коварным был Буян, гризли из Мокеламна, который предпочитал породистую скотину, из пятидесяти вариантов выбирал барана-мериноса или беломордых эрфордов; он убивал по корове за ночь и никогда больше к ней не возвращался — ни единого шанса отравить его или поймать в капкан.

Реже всего попадался на глаза Штырь, гризли с Пернатой речки. Его окутывал мистический ужас. Ходил и убивал он только по ночам. Его любимой пищей были свиньи, а еще он убил немало людей.

Но самым потрясающим считался гризли Педро. Хассаямпа — так в шутку прозвали погонщика овец — однажды ночью пришел в хижину Келлиана.

— Говорю тебе, он еще здесь. Убил тысячу моих овец! Ты сказал, что прибьешь его, ан нетушки. Он поболе того дерева будет и жрет только овец — много овец. Говорю же, это тот дьявол Гринго — чертов медведь. Три коровки у меня было — две тучных и тощая. Тучных он поймал и съел, а тощая сбежала. Катался в пыли — поднял целую тучу! Корова пришла посмотреть, что за пыль столбом, он ее и поймал. У отца были пчелы. Дьявольский медведь жевал сосну — я это по зубам выяснил, сломанный клык у него. Вымазал морду в смоле, чтобы пчелы не кусали, да и сожрал всех пчел! Сущий дьявол этот медведь. Нашел толокнянку, которая забродила, и жрал, пока не нажрался вусмерть, — как белены объелся! — а потом поубивал овец смеха ради. Схватил за нос большого быка и таскал для забавы, как крысу. Убивает коров, овец, и Фако тоже убил смеха ради. Дьявол! Ты обещал его прикончить, так и не прикончишь никогда.

Это сокращенный вариант монолога Педро — весьма экзальтированного.

И все же был еще один знаменитый медведь — огромный, который владел окрестностями от Станислауса до Мерседа, и величали его Монархом Пределов. Поговаривали — да, так считалось, — что он самый большой медведь из живущих, а еще сверхъестественно разумен. Коров он убивал для пропитания, овец разгонял и дрался с быками ради забавы. Поговаривали даже, что если где-то появлялся необычайно огромный бык, то Монарх обязательно приходил и с радостью вступал в схватку с достойным противником. Он был истребителем коров, овец, свиней и лошадей, и все же это существо знали только по следам. Никто никогда не видел его, а свои ночные налеты он планировал с таким непревзойденным мастерством, что никакие ловушки не помогали.

Скотоводы устроили собрание и предложили невероятно огромную награду за каждого убитого в окрестностях гризли. Охотники поймали несколько медведей, бурых и рыжих, но коров продолжали убивать. Они поставили капканы получше, из мощной стали и с железными штырями, и словили в конце концов убийцу из Мокеламна, Буяна, да, и по следам в пыли прочли, как он все-таки пришел и совершил судьбоносный шаг, но сталь ломается, а железо гнется. Следы огромного медведя рассказали свою историю: какое-то время он бушевал и злился на тяжелую черную рептилию, которая укусила его за лапу, а потом, найдя валун, разбил о него капкан и освободил лапу. Так он из года в год становился все коварнее, все больше и зловреднее.

Теперь Келлиан и Бонами, привлеченные наградой, спустились с гор. Увидели огромные следы, выяснили, что скотину убивали в разное время. Изучали и охотились. Они в конце концов полностью разобрали следы всех чудовищ из разных окрестностей и поняли, что скот убивали одним и тем же способом: рвали мышцы и ломали шею; и последнее: метки на деревьях, о которые, встав на задние лапы, терлись медведи, указали охотникам на сломанный клык — один и тот же отпечаток везде, куда бы они ни заходили. И тогда Келлиан со спокойной уверенностью заявил:

— Гринго Педро, старый Штырь, гризли из Плейзервилля и Монарх Пределов — один и тот же медведь.

Невысокий горец и дюжий детина из предгорий приступили к подготовке охоты на него с такой энергичной целеустремленностью, которая, как запруженная река, лютовала все сильнее из-за преград.

С этим медведем никакие ловушки не срабатывали. Стальные капканы он давил, а ловушки из бревен не могли удержать этого мохнатого слона, на приманку он не шел, а к убитой добыче не приходил второй раз.

Двое отчаянных парнишек прошли однажды по его следу до каменистой расщелины. Лошади отказались идти, парни отправились пешком, и больше их никто не видел. Медведь держал мексиканцев в суеверном ужасе, они верили, что убивать его нельзя, — и он прожил еще год в стране пастбищ, где его знали и боялись, называя Монархом Пределов. Он убивал по ночам, не скрываясь, и отдыхал в ближайших скалах, куда не могли попасть всадники.

Бонами оставил бесполезную погоню, но Келлиан все лето — и всю зиму, раз уж гризли перестал ложиться в зимнюю спячку, — скакал и скакал по окрестностям в поисках Монарха, и каждый раз он приходил слишком поздно или слишком рано. Он почти бросил это дело, не от отчаяния, но из-за нехватки денег, и тогда получил весточку от богача, журналиста-горожанина, который предложил увеличить награду в десять раз, если Монарх будет не убит, но взят живым.

Келлиан послал за своим старым напарником, а когда пришла весть, что накануне вечером близ пастбища Белл-Дэш медведь убил знакомым способом трех коров, они, не щадя ни себя, ни лошадей, отправились на место. Скакать всю ночь, десять часов подряд — это значит, что лошадей почти загнали, но люди оказались железными, а новых лошадей им доставили с задержкой едва ли в пару минут. Вот и недавно убитые бычки, а вот и могучие следы, начертавшие имя медведя. Ни одна гончая не выследила бы его лучше, чем Келлиан. В пяти милях от подножия росли непролазные заросли терновника. Следы ныряли внутрь, но наружу не выходили, так что Бонами остался на страже, пока Келлиан мчался обратно с новостями.

— Седлать самых лучших! — поступил приказ.

Когда Келлиан объявил привал, охотники опустили ружья и сняли патронташи.

— Так, ребята, он тут в безопасности. И не попытается выйти из зарослей, пока ночь не наступит. Застрелим его — получим награду от скотоводов, возьмем живым — а это просто сделать на равнине, — получим награду от газеты, в десять раз больше. Давайте-ка оставим ружья, лассо нам хватит.

— Может, возьмем все-таки огнестрел, просто чтобы был под рукой?

— Нет уж, я хорошо знаю толпу, выпадет шанс — и они не устоят, так что никаких ружей. Ставлю на лассо.

Тем не менее трое взяли с собой тяжелые револьверы. Семь доблестных всадников на семи отличных конях скакали весь день, чтобы встретить Монарха Пределов. Он пока что скрывался в кустарнике — утро еще не закончилось. Охотники начали швырять в его сторону камни и кричать, чтобы выманить наружу, но безуспешно. Потом поднялся послеполуденный равнинный ветер — воздух, текущий вниз с гор. Тогда охотники подожгли траву, и в кустарник потянулся клубящийся пласт дыма и огня. Оттуда послышался хруст, перекрывавший треск огня, кустарник расступился, и из дальнего конца вырвался медведь — Монарх, Гринго, гризли Джек. Со всех сторон его обступили всадники, вооруженные не ружьями, но сыромятными змеями, и петли в воздухе означали узы или смерть. Люди оставались спокойными, но лошади, ввергнутые в панику, храпели. Гризли то разглядывал всадников — едва заметно, — то удостаивал вниманием лошадей, а затем, неторопливо развернувшись, помчался к гостеприимным горам.

— Внимание, сейчас, Билл! Мануэль! Это и тебя касается.

О, благородные кони, отважные люди! О, великий старый гризли, вот каким я вижу тебя сейчас! Скотоводы и скотоубийца — лицом к лицу!

Три всадника, которых ни разу не сбрасывала лошадь, рыскали кругом и мчались вперед, словно соколы, их лассо вращались и пели — все выше и выше, — и весьма озадаченный, но пока не обозленный Монарх поднялся на задние лапы и уставился со своей недюжинной высоты, как с башни, на людей и лошадей. Если, как поговаривают, доблесть побежденного передается победителю, тогда, без сомнения, в этой могучей груди, в лапах толщиной с бычью шею хранилась мощь тысяч быков, побежденных медведем в бою.

— Каррамба! Что за медведь! Педро не слишком и заблуждался.

«Фью-фью-фью!» — реяли в воздухе лассо. «Фьють! Хлоп!» — падали они: первое, второе, третье. Эти люди не промахивались. Три лошади подскочили к медведю, три петли метили в шею огромного зверя. Но быстрее мысли взметнулись лапы, лассо соскользнули, и лошади, понукаемые и готовые к рывку, разбежались в стороны — пустые веревки тянулись за ними.

— Хей, Хэл! Хо, Лэн! Наперерез! — прозвучало, когда гризли, избегая неравной схватки, направился к горам.

Но вертлявый мексиканец в одежде, расшитой серебром, со свистом метнул лассо, а затем, когда петля зацепилась гризли за колено, пришпорил лошадь, изо всех сил дернув Монарха. Громогласно и гневно рыкнув, медведь повернулся, сжал веревку могучими челюстями — та прошла недалеко от его ушей, — и перегрыз ее так легко, как собака перегрызает ветку. Лошадь, почувствовав свободу, рванулась в сторону.

Всадники кружили вокруг медведя, ближе и ближе, поджидая удачный момент. Петли падали ему на шею не один раз, но он выскальзывал из них, словно играючи. И снова его поймали за лапу и дернули вниз, почти повалили усилием двух крепких жеребцов, и теперь медведь разъярился. Память о давних днях или, вернее, привычка давних дней вернулась к нему — тех дней, когда Джек научился сражаться со сворой тявкающих собак, которые уворачивались от его ударов. Он стоял вдалеке от горящей поросли, но вблизи находился куст, и, повернувшись к нему широким задом, медведь стал поджидать кружащих возле него врагов. Все ближе и ближе подбирались они, понукая перепуганных коней, а Монарх смотрел, ждал, как собак в старые времена, пока они не сгрудятся вместе, а потом рванулся вперед каменной лавиной. Кто может увернуться от броска гризли? Когда он оттолкнулся, земля дрогнула, а когда ударил — колыхнулась. Три человека, три лошади на одной линии. Пыль стояла столбом, они только и успели заметить — удар, удар, удар! Лошади больше не поднялись.

— Санта Мария! — раздался предсмертный крик, и застывшие всадники рванулись, чтобы увести медведя прочь. Три лошади и один человек погибли, второй был на грани смерти, и только третий уцелел.

Огромный медведь торопливо заковылял к спасительным горам. «Бах! Бах! Бах!» — загомонили револьверы ему вслед, и четыре всадника, понукаемые Келлианом, помчались наперерез. Обогнав медведя, они развернулись к нему. Пули ранили его во многих местах.

— Не стрелять! Не стрелять, изматывать его! — выкрикнул охотник.

— Изматывать? Глянь-ка на Мануэля и Карлоса! Через сколько минут мы ляжем с ними рядом?

И револьверы бешено палили, пока не вышли все патроны. Монарх взвился, на его морде от ярости выступила пена.

— Продолжать! Без нервов! — выкрикнул Келлиан.

Его лассо метнулось, и в то же мгновение поднялась убийственная лапа. Лассо обвилось вокруг нее. «Фьють! Фьють!» — ринулись еще два, но гризли поднял вверх пружинистую когтистую, ловкую, как руку, лапу — и одним рывком ее освободил. Однако две петли крепко схватили его за шею, и выскользнуть из них он не мог. Лошади на других концах веревок тянули его, придушивая, люди кричали и толпились вокруг, поджидая шанса. И тогда Монарх, твердо упершись лапами, собрался с силами, наклонил могучие плечи и, невзирая на недостаток воздуха, сдвинул веревки вместе, словно Самсон колонны филистимского храма, подтягивая лошадей и их наездников все дальше — их копыта пропахивали длинные борозды, но медведь пятился все быстрее и быстрее. Глаза его горели, язык торчал наружу.

— Держите крепче! — последовал крик; люди, державшие веревки, съехались ближе.

Тогда Монарх, огромный и могучий в диком гневе, сделал свой ход и рванулся вперед со скоростью пули. Лошади смешались и ускользнули — почти, последней не хватило всего лишь дюйма. Ужасная лапа со стальными когтями едва коснулась ее бока. С такой легкостью! Но этого хватило. Лучше не списывать врага со счетов раньше времени.

Всадники в ужасе бросили лассо, а Монарх, порыкивая, вприпрыжку дотащил веревки до холмов, а затем разгрыз их и освободился, в то время как остатки доблестной команды, тоскливо бормоча проклятия, возвращались назад.

Понеслись оскорбления. Келлиана осыпали ругательствами:

— Это ты виноват. Почему мы не взяли ружья?

— Мы все виноваты, — ответил он.

Прозвучало еще несколько грубых словечек, и Келлиан, вспыхнув, потерял терпение и вытащил спрятанный прежде пистолет, так что его противник поневоле дал задний ход.

XV. Пенистый поток

— Что теперь, Лэн? — спросил Лу, когда они, удрученные, сидели вечером у огня.

Келлиан некоторое время молчал, потом его глаза блеснули, и он медленно и от души произнес:

— Лу, это самый огромный медведь из всех, которые живут на Земле. Он возвышается над всеми, как гора, лошадей расшвыривает, словно мух, и когда я гляжу на него, то понимаю, что люблю его. Величайшее создание из тех, кого Бог создал свободными в наших горах. До сего дня я хотел добыть его, а теперь, Лу, я собираюсь захватить его — живым! — даже если все оставшиеся дни на это положу. Думаю, я и сам справлюсь, но лучше бы сделать это вместе, тебе и мне.

И глубоко в глазах Келлиана блеснула слабая искорка того, чему еще не было имени.

Они разбили лагерь в холмах — на ранчо их больше не ждали с распростертыми объятиями, ранчеро были уверены, что предлагают слишком высокую цену. Некоторые даже решили, что Монарх, гроза овец, вполне желанный гость. Скотоводы отменили награду, но газета — нет.

«Хочу, чтобы вы изловили этого медведя», — гласило короткое, но многообещающее сообщение от богатого газетчика, когда он узнал о битве со всадниками.

— И как ты собираешься это сделать, Лэн?

В каждой цепи есть слабое звено, в каждом заборе — хлипкая доска, даже у великих есть слабости, и Келлиан, поразмыслив, понял, каким безумием было идти напролом против такой мощи.

— Стальные капканы бесполезны, он их ломает. Да и лассо туда же, и ловушки из бревен он изучил досконально. Но у меня есть план. Сначала мы должны проследить за ним и разведать пределы его владений. Думаю, трех месяцев на это хватит.

Так что напарники продолжали действовать. Назавтра они взяли след, нашли пожеванные лассо. Следили за медведем день за днем. Спрашивали ранчеро и погонщиков овец, и те рассказали гораздо больше, чем можно было поверить.

Три месяца, сказал Лэн, но выполнение плана заняло полгода, а Монарх тем временем убивал и убивал.

В разных концах его владений они поставили по одной-две бревенчатых ловушки. В задней части каждой соорудили небольшую решетку из мощных стальных прутьев. Двери сделали очень тщательно и подогнали к канавкам. Они были двойные, с рубероидом между слоями, чтобы наверняка сделать их непроницаемыми. Изнутри каждую ловушку обили стальными листами, а когда дверь падала, она попадала в укрепленную железом канавку на полу.

Они оставили ловушки открытыми и не стали класть туда приманку, пока те не посерели от времени и не перестали пахнуть людьми. Тогда оба охотника приготовились к финальной схватке. Они положили приманку, но настораживать ловушки не стали, — а приманкой был мед, перед этим соблазном Монарх никогда не мог устоять, — и когда наконец охотники увидели, что приманка исчезла, они пришли туда, где он собирал дань в эти дни, и устроили давно запланированную западню. Все ловушки снова снабдили приманкой, такой же, как раньше, — медом, но медом, смешанным с сильным снотворным.

XVI. Море недосягаемо

Той ночью медведь оставил свое логово — одно из многих, — и, раз уж раны его затянулись, в свою полную могучую силу зашагал на равнины. Нос, который вечно был настороже, сообщал: овцы, олени, куропатки; люди, много овец, несколько коров и телята с ними. Бык — боевой бык, — и Монарха охватила огромная, свирепая, подлинно медвежья радость от предстоящей схватки, но пока он мчался с холма на холм, пришла новая весть — тихая, еле слышная, совсем не такая, как радость схватки с быком. Удивительно, что медведь вообще почуял его, но запах звенел в его голове нежным колокольчиком посреди грозы, и Монарх тут же помчался на его зов. О, могучее волшебство аромата! Он привел медведя в состояние, близкое к экстазу, тот бежал вниз с холма, через лес и дальше, полностью поддавшись колдовству. Монарх шел по следу вплоть до места, откуда исходил этот аромат, — до длинной низкой пещеры. Он видел такие много раз, несколько раз он оказывался в них заперт, но знал, как с этим справиться, — и презирал эти попытки. Неделями он грабил сокровища, скрывавшиеся в этих пещерах, и аромат, зовущий, словно голос, все еще вел его вперед. Он вошел в пещеру: там все пропиталось запахом радости. Вот она, сладкая масса, и Монарх, растеряв всякую осторожность, лизал и лизал, затем дернул мешочек, чтобы достать еще, и тогда дверь опустилась с глухим «бам!». Монарх вздрогнул, но все было спокойно, и опасностью не пахло. С такими дверями он справлялся. Его нёбо все еще жаждало меда, он лизал и лизал, поначалу жадно, потом спокойно, медленнее, все более сонно, и в конце концов перестал. Его глаза закрылись, он опустился на землю и уснул глубоким сном.

На рассвете появились они — люди, спокойные, пусть и бледные. В ловушку вели гигантские следы со знакомыми шрамами, дверь опустилась, сквозь полутьму они разглядели меховую гору, заполнившую ловушку, — и гора спала крепким сном.

Крепкие веревки, мощные цепи, стальные обручи — все было под рукой, вместе с хлороформом, на случай, если медведь проснется слишком быстро. С огромнейшим трудом они сковали его через отверстия в крыше, связали — передние лапы к шее, затем шею, грудь и задние лапы, а цепи прикрепили к бревнам. Потом, подняв дверь, люди вытащили его наружу — не лошадьми, те отказались приближаться к ловушке, но с помощью лебедки и рычагов. И, опасаясь, что сон окажется смертельным, медведю дали прийти в себя.

Скованный, даже дважды, обезумевший, взбешенный, бессильный — какими словами можно описать то, как чувствовал себя павший Монарх? Его уложили на салазки, и шесть лошадей на длинной цепи тянули его этап за этапом к равнине, к железной дороге. Его кормили, чтобы он выжил. Большой паровой кран поднял медведя, и бревно, и цепи на платформу; бессильную фигуру накрыли брезентом. Мотор зафырчал, дернул и повез короля гризли вдаль от древних гор.

И они привезли его, урожденного Монарха, в большой город, в цепях. Посадили в клетку — не просто крепкую, как для льва, а в три раза крепче, и едва только веревка ослабла, гигант натянул цепи.

— Он вырвался! — раздался крик, армия смотрителей и сторожей ринулась врассыпную. Только двое, невысокий человек со спокойным взглядом и великан-горец, продолжали стоять твердо — и Монарх остался на месте.

Свободный от оков, но в клетке, он ходил из стороны в сторону, затем обрушил всю свою мощь на трехгранные стальные прутья и измял клетку так, что в ней едва ли остался хоть один прямой угол. В какой-то момент он наверняка вырвался бы. Тогда люди перетащили пленника в другую, которую не сломал бы и слон, но она стояла на земле, и спустя час огромный зверь вырыл в земле пещеру и скрылся с глаз, пока поток воды из шланга, направленный в клетку, не заполнил яму и не заставил медведя выйти. Тогда его перевели в третью клетку, сделанную специально для него: твердый каменный пол, толстые прутья толщиной в два дюйма, длиной в девять футов, которые потом загибались и тянулись еще на пять. Монарх обошел их, затем, поднявшись во весь свой могучий рост, рванул эти нерушимые решетки, согнул и одним сильным движением повернул их в гнездах так, что пятифутовые копья обратились вверх, и тогда прыгнул, пытаясь вскарабкаться. Удержали медведя только пики и пылающие головешки в дюжине безжалостных рук. Смотрители следили за ним днем и ночью, пока не изготовили более крепкую, непробиваемую клетку — сверху сталь, снизу камень.

Непокоренный, он тихо расхаживал внутри, пробовал каждый прут, изучал каждый угол, искал любую трещинку в каменном полу и в конце концов нашел шестидюймовое сосновое бревно — единственный кусок дерева в решетке. Бревно было обито железом, но выступало из «доспехов» на один дюйм. Когтем можно было достать дерево, и тогда медведь улегся на бок и скреб — скреб весь день, пока рядом не оказалась целая гора стружки, а бревно не похудело наполовину; но крестовины остались, и когда Монарх нажал своим могучим плечом, оно ни на волос не поддалось. Последняя надежда исчезла, и огромный медведь сполз на пол клетки, спрятал нос в лапах и всхлипнул — длинно и тяжело, это был голос животного, но означал он то же самое, что у сломленных духом людей: что ушла надежда и ушла жизнь. Смотрители принесли пищу в обычное время, но медведь не шевельнулся. Они поставили ее на пол. Однако к утру она осталась нетронутой. Медведь лежал, как раньше, в прежней позе — огромная фигура на полу. Всхлипы сменились периодическими тихими стонами.

Прошло два дня. Нетронутая пища портилась на солнце. На третий день Монарх все еще лежал на животе, спрятав огромную морду под могучей лапой. Нельзя было увидеть его глаза — только едва заметно колыхалась грудь.

— Он умирает, — сказал один из служителей. — Не доживет до завтра.

— Пошлите за Келлианом, — сказал второй.

И прибыл Келлиан, тощий, легкий. Зверь, которого он заковал в цепи, лежал перед ним, чахнул и умирал. Когда погибла его последняя надежда, он выплакал свою жизнь, и жалость затрепетала в душе охотника, — потому что мужественные сильные люди любят мужество и силу. Он просунул руку между решеток и погладил медведя, но тот не шелохнулся. Его тело почти остыло. Но послышался слабый стон — признак жизни, — и Келлиан сказал:

— Эй, пустите меня к нему.

— Ты псих! — сказали смотрители и не открыли клетку.

Но Келлиан настаивал, и они сдались, все же поставив перед медведем решетку. Тогда человек приблизился и коснулся ладонью его лохматой головы, но Монарх лежал, как раньше. Охотник погладил свою жертву и заговорил с ней. Его рука коснулась больших круглых ушей, таких маленьких на огромной голове, таких грубых на ощупь. Келлиан бросил еще один взгляд и замер. Что?! Это правда? Да, история незнакомца оказалась правдивой — оба медвежьих уха оказались проколоты, дыра в одном была крупной и рваной, — и Келлиан понял, что снова встретил малыша Джека.

— Как же так, Джеки, я не знал, что это ты. Если бы знал, ни за что бы не поступил так с тобой. Джеки, дружище, ты меня не помнишь?

Но Джек не двигался, и Келлиан быстро встал и помчался обратно в гостиницу. Там он снова надел свой охотничий костюм, засаленный, пропахший дымом и смолой, и вернулся в клетку, неся с собой медовые соты.

— Джеки, Джеки! — выкрикнул он, держа перед медведем соблазнительные соты. — Мед, мед!

Но Монарх лежал как мертвый.

— Джеки, Джеки! Разве ты не помнишь меня? — Келлиан бросил мед и положил ладони на огромную морду.

Голос медведь забыл. Давнее приглашение «Мед, Джеки, мед!» утратило силу, но запах меда, пальто, руки, которые ласкали его, вместе обладали потаенным могуществом.

Наступает время, когда представители рода человеческого, умирая, забывают свою жизнь, но ясно помнят события детства; только они имеют значение и главенствуют, возвращаясь. Почему такое не может произойти и с медведем? Сила запаха снова воскресила их, и Джеки, Монарх, Государь-гризли, приподнял голову — всего чуть-чуть, глаза остались закрыты, но большой бурый нос слабо дернулся дважды или трижды: признак любопытства, который Джеки проявлял в старые дни. Однако теперь не выдержал Келлиан, сломленный, как до того медведь.

— Я не знал, что это ты, Джеки, иначе ни за что бы так не поступил. О, Джеки, прости меня! — Он вскочил и выбежал из клетки.

Служители остались на месте. Вряд ли они понимали, что случилось, но один из них, действуя по наитию, подтолкнул соты ближе и выкрикнул:

— Мед, Джеки, мед!

В отчаянии медведь лег и приготовился умереть, но надежда родилась снова, пусть неясная, невысказанная: его тюремщик оказался другом, и это породило новую веру. Смотритель, приговаривая: «Мед, Джеки, мед!», подтолкнул соты, и они коснулись морды.

А запах коснулся чувств медведя, его весть донеслась до медвежьего мозга; приняв надежду, стоило ответить и на это. Огромный язык лизнул соты, пробудился аппетит, и так, в свете новорожденной надежды, начались дни его мрака.

* * *

Умелые смотрители были готовы удовлетворить любую прихоть Монарха. Ему предлагали лакомства, и каждая из смен старалась укрепить его и склонить к жизни в тюрьме.

Он ел — и жил.

И он живет до сих пор, его можно увидеть, однако он только ходит, ходит, ходит, разглядывая не толпу, но что-то за толпой, время от времени срываясь в нетерпеливый гнев, но снова сохраняя свое могучее достоинство, глядя, ожидая, рассматривая, поддерживаемый надеждой, неизвестной верой, которая снизошла на него. Келлиан приходит к нему, но Монарх не узнает его. Он глядит ему за спину, дальше, еще дальше, словно видит до Таллака или даже до самого моря, и мы не знаем, зачем или почему, но он все ходит, ходит, ходит по клетке, словно мифический Агасфер в своем нескончаемом путешествии — бесцельном, бесконечном и печальном.

С его мохнатой шкуры давно исчезли шрамы, но следы на ушах все еще остались. Остались также могучая сила и слоновье достоинство. Его глаза больше не блестят — затянулись поволокой, — но их взгляд осмыслен и чаще всего сосредоточен на проливе Золотые Ворота, где река ищет море.

Река, рожденная на высоком склоне Сьерры, живет, набирается сил, течет через поросшие соснами горы, сквозь барьеры, поставленные людьми, потом с новыми силами достигает равнин и несет свои могучие воды к заливу заливов — чтобы лечь там пленницей. Пленницей Золотых Ворот, вечно в поисках синей свободы, в гневе и поисках, поисках и гневе, взад-вперед, вечно — и напрасно.

Перевод Марии Коваленко

Под редакцией Григория Панченко

Спрингфилдская лиса

Этот рассказ входит в первый из знаменитых сборников Сетона-Томпсона «Дикие животные, которых я знал» (1898). Все персонажи этого сборника носят неофициальное название «звери, которые изменили Америку»: после того, как американцы (да и не только они) прочитали об этих животных, отношение к дикой (и не только) природе уже не могло оставаться прежним. И, конечно, несправедливо, что волк Лобо, псы Бинго и Вулли, мустанг-иноходец, кролик Боевой Конек и другие известны нашим читателям уже более ста лет, а с семейством спрингфилдских лис приходится знакомиться только сейчас.

Может быть, это связано с особой трагичностью рассказа, хотя вообще-то для сюжетов «Диких животных…» и не характерен счастливый финал. Может быть — с «излишним» (так ли?) антропоморфизмом, «очеловечиванием» животных: вскоре Сетону-Томпсону были предъявлены такие претензии, и «Спрингфилдская лиса» оказалась одной из первых в списке.

Отчасти эти возражения были даже справедливы — во всяком случае, если говорить не об описываемых фактах, а о трактовках. В дальнейшем Сетон-Томпсон старался не приписывать животным столь человеческие мотивы, как осознанное «убийство из милосердия» (допуская при этом, что случайное стечение обстоятельств вполне могло обеспечить сходный эффект). Но даже ошибаясь, он был гораздо более прав, чем все его критики, убежденные, что животные представляют собой «живые механизмы», движимые исключительно инстинктами.

И в любом случае, это не довод, чтобы откладывать знакомство с лисами из Спрингфилда.

I

Около месяца тому назад у нас стали таинственно исчезать куры, и когда я вернулся в Спрингфилд на летние каникулы, передо мной встала задача найти причину этих исчезновений. Вскоре она была решена. Птиц крали по тушке за раз перед возвращением в курятник, так что воров и соседей не стоило брать в расчет; кур не похищали с высоких насестов, а значит, это не могли сделать еноты или совы; никаких останков не находили, что исключало вину ласок, скунсов или норок, а улики определенно указывали на пройдоху Ренара[24].

Прекрасный сосновый лес Эриндейла простирался на другом берегу реки, и, тщательно оглядев нижнюю переправу, я заметил лисьи следы и полосатое перышко одного из наших цыплят породы плимутрок. Поднявшись на дальний берег в поисках других улик, я услышал крики ворон позади себя, обернулся и увидел, как эти птицы носятся над бродом. При более внимательном взгляде мне открылась обычная история: вор поймал вора. Посередине брода лис сжимал что-то в своих челюстях — он шел с нашего скотного двора с очередной пеструшкой. Вороны, хотя и сами были бесстыдными воришками, первыми кричали: «Хватай вора!», вполне готовые к разделу награбленного.

А сейчас настало их время. Лис, чтобы вернуться домой, должен был пересечь реку, где и подвергся нападкам ворон. Он бросился на них и, конечно, отвоевал бы свою добычу, если бы я не полез в схватку, отчего он выронил уже мертвую курицу и исчез в лесу.

Этот обильный и регулярный сбор провизии, утащенной целиком, мог значить только одно: в норе у лиса несколько лисят, и моей задачей теперь стало найти их.

Тем же вечером мы с Бродягой, моим псом, отправились через реку в Эриндейлский лес. Когда пес стал нарезать круги, мы услышали доносящийся из зарослей лощины короткий, отрывистый лисий лай. Бродяга мгновенно бросился вперед по горячим следам и маячил вдали, пока его голос не затих где-то на возвышенности.

Примерно через час он вернулся и упал у моих ног, задыхающийся и перегревшийся, ведь на дворе стоял жаркий август.

Но почти сразу же откуда-то неподалеку до нас донесся тот же лисий клич: «Яп-уррр!», и пес снова кинулся в очередную погоню.

Он бросился в темноту, прямо на север, оглашая окрестности гулким лаем не хуже сигнального гудка. Вскоре громкое «уф-уф!» стало приглушенным «у-у!», потом — слабым «у…», а позже и совсем исчезло. Должно быть, они пробежали несколько миль, потому что, даже приложив ухо к земле, я не смог ничего услышать, а ведь миля была легко преодолимым расстоянием для нахального лая Бродяги. Пока я дожидался его в темном лесу, было слышно, с каким нежным звуком капает вода: «Тинк-танк-тенк-тинк, та-тинк-танк-тенк-тонк».

Никаких ручьев в этой местности я не знал, и жаркой ночью он стал бы для меня очень приятной находкой. Но источник звука обнаружился у одной из ветвей дуба. Такая легкая и нежная песня, полная сладостных обещаний в этой ночи:

Тонк-танк-тенк-тинк

Та-тинк-а-тонк-а-танк-а-тинк-а

Та-та-тинк-танк-та-та-тонк-тинк

Пить-а-танк-а-тонк-пить.

Это мохноногий сыч исполнял песню «капающей воды».

Но тут неожиданно звук глубокого хриплого дыхания и шуршание листвы дали знать о возвращении Бродяги.

Он был полностью измотан. С языка, свисавшего почти до земли, капала слюна, бока раздувались и были покрыты пеной, как и грудь. На мгновение он перестал тяжело дышать, чтобы послушно лизнуть мою руку, а затем повалился на листву, заглушая все остальные звуки своим дыханием. Тут в нескольких футах от нас снова донеслось дразнящее «яп-уррр», и меня осенила догадка о том, что все это значит.

Мы приблизились к норе с лисятами, а старшие лисы по очереди пытались нас от нее увести.

Уже наступила поздняя ночь, поэтому мы пошли домой с ощущением того, что наша проблема почти решена.

II

Всем было известно, что в окрестностях завелась лиса со своим семейством, но никто не думал, что они настолько близко.

Лиса звали Шрамом из-за рубца, пролегавшего от глаза до уха; предполагали, что шрам этот оставила колючая проволока изгороди, под которой лис опрометчиво проскочил во время охоты на зайца, и когда шерсть на зажившей ране побелела, это стало его отличительной чертой.

Прошлой зимой мы с ним уже встречались, и я познакомился с примером его хитрости. Падал снег, я возвращался с охоты и пересекал поле у заросшей кустами лощины рядом со старой мельницей. Когда я запрокинул голову, чтобы посмотреть на лощину, то увидел лиса, бегущего издалека прямо в мою сторону. Я мгновенно встал как вкопанный, даже не повернув головы, чтобы не выдать себя движением, пока он не скрылся из виду в низине. Как только он спрятался, я пригнулся и побежал, чтобы перехватить его с другой стороны норы; ждал там достаточно долго, но так никого и не дождался. Тщательный осмотр выявил свежий след лисы, выпрыгнувшей из укрытия, и, проследив за ним взглядом, я заметил старину Шрама далеко позади себя, злорадно ухмыляющегося.

После изучения следов все стало ясно. Он увидел меня тогда же, когда и я его, но как настоящий охотник скрыл это, стараясь выглядеть беззаботно, пока не пропал из виду, а затем быстро обежал вокруг меня и развлекался, глядя на мою неудавшуюся уловку.

Весной я в очередной раз увидел, как хитер может быть Шрам. Мы с приятелем прогуливались по дороге у горного пастбища. Мы шли в тридцати футах от хребта, на котором валялись серые и бурые булыжники. Совсем близко от них мой друг сказал:

— Третий камень похож на лису, свернувшуюся клубком.

Но я не смог этого разглядеть, и мы прошли мимо. Спустя не так уж много времени ветер подул на булыжник, и поверхность его зашевелилась, как мех.

— Я уверен, что это лежит спящая лиса, — произнес мой друг.

— Сейчас увидим, — ответил я и обернулся, но только успел шагнуть с дороги, как Шрам (а это был он) вскочил и побежал.

Середина пастбища была выжжена огнем и напоминала широкий черный пояс; лис проскользнул по нему к невыгоревшей желтой траве и скрылся из виду. Он постоянно наблюдал за нами и не двигался, пока мы шли по дороге. Самым интересным здесь было не то, что лис напоминал окраской булыжники и выгоревшую траву, а то, что он знал об этом и умел это использовать себе на пользу.

Вскоре нам пришлось убедиться, что Шрам и его супруга считают наши леса своим домом, а наш скотный двор — своей вотчиной.

Следующим утром поиск среди сосен выявил большую земляную насыпь, нарытую за несколько месяцев. Она должна была вести к норе, но никаких следов этого мы не нашли. Общеизвестно, что когда новую нору роет действительно хитрая лиса, всю землю она оставляет у первого входа, но выход из туннеля делает где-то в отдаленной чаще. Потом она закапывает этот хорошо заметный вход, чтобы пользоваться только вторым, потаенным.

Итак, немного поискав, я обнаружил на противоположной стороне холма настоящий вход в нору, а также признаки того, что внутри нее был выводок лисят.

Над поросшим кустарником склоном холма возвышалась большая сухая липа, пустая изнутри. Она наклонялась, образуя прекрасное убежище, а кроме того, в ней были пустоты: большая снизу и поменьше сверху.

Детьми мы часто играли там в швейцарских робинзонов[25] и, проделав ступеньки в мягкой древесине, легко лазали вверх и вниз по дуплу. Теперь это пригодилось: на следующий день, когда стало припекать солнце, я отправился туда и, осмотревшись с верхушки, увидел интересующее меня семейство, которое скрывалось по соседству. Там были четыре лисенка, забавным образом напоминавшие ягнят: шерстяные шубки, длинные худенькие лапки и впечатление полной невинности. И все же со второго взгляда на их раскосые хитрые глаза и заостренные носики становилось понятно, что эти невинные создания на самом деле были детенышами матерого пройдохи-лиса.

Они играли, развалившись под лучами солнца или шутливо борясь друг с другом, пока тихий звук не заставил их кинуться вниз, под землю. Но тревога была ложной: это их мать вышла из кустов с очередной курицей — кажется, семнадцатой по счету. Лиса издала низкое урчание, и детеныши поспешили к ней. Сцену, которая последовала за этим, я назвал бы прелестной, хотя вряд ли она обрадовала бы моего дядю.

Лисята накинулись на курицу, сражаясь с ней и заодно друг с другом, а мать, стоящая настороже, смотрела на них с глубокой нежностью. Ее мордочка выражала удивительную смесь чувств. Прежде всего — восторженную ухмылку, при этом ни ее обычный дикий и хитрый взгляд, ни беспощадность и тревога никуда не делись, но над всем этим царило непередаваемое выражение материнской гордости и любви.

Корни моего дерева были скрыты кустами и находились гораздо ниже холма, где была нора, поэтому я сумел уйти, не испугав лисиц.

* * *

Я часто ходил туда и много раз видел своеобразные тренировки лисят. Они рано приучились замирать при любом странном звуке, а если он повторялся или что-то их пугало, — прятаться в укрытии.

Некоторые животные настолько полны материнской любви, что делятся ею с остальными. Кажется, у лис дело обстоит иначе: мать развлекала детей с изысканной жестокостью. Часто она притаскивала для них живых птиц и мышей и с жуткой заботой старалась не причинять добыче серьезных ран, чтобы у лисят было больше возможностей их мучить.

На холме в фруктовом саду обитал сурок. Он не был ни красивым, ни интересным, но зато умел о себе позаботиться. Нору он вырыл меж корней пня старой сосны, чтобы лисы не смогли ее разорить. Но тяжкий труд — не их стиль жизни; они верили, что хитростью можно добиться большего, чем трудом. Каждое утро сурок забирался на пень и валялся на солнце. Если он видел неподалеку лису, то спускался к своей норе, а если враг был близко, отсиживался, пока не минует угроза.

Однажды утром Лисица со своим супругом, видимо, решили, что детишкам пора уже что-то узнать о таких интересных существах, как сурки, а тот сурок из фруктового сада неподалеку прекрасно подойдет в качестве учебного пособия. Вдвоем они подошли к забору незаметно для старины сурка, сидевшего на своем пне. Шрам показался в саду и тихо прошел мимо пня, сохраняя дистанцию, но ни разу не повернул головы, чтобы бдительный сурок и дальше думал, что остается незамеченным. Когда лис вышел на полянку, сурок прошмыгнул ко входу в свою нору; там он ждал, пока лис уйдет, но, последовав голосу благоразумия, уполз в свое жилище.

Именно этого хищники и добивались. Лисица, находившаяся вне зоны видимости, юркнула к пню, спрятавшись за ним. Шрам продолжил движение, сильно замедлившись. Сурок не был напуган, поэтому вскоре высунул голову из-за корней и огляделся. Лис все еще маячил, удаляясь, и чем дальше он уходил, тем спокойнее вел себя сурок, а увидев, что горизонт чист, и вовсе запрыгнул на пень. Лисице хватило одного прыжка, чтобы сцапать его, а потом встряхнуть до потери сознания. Шрам, уголком глаза следивший за этим, побежал назад, но Лисица уже сжимала добычу в зубах и волокла ее в нору, не нуждаясь в помощи.

Вернувшаяся к норе Лисица несла сурка так аккуратно, что он был еще в состоянии даже немного сопротивляться. Тихое «вууф!» — и маленькие шалуны выбежали из норы, как школьники, готовые к игре. Мать кинула им израненного сурка, и лисята, похожие на четырех маленьких бестий, набросились на него, порыкивая и вонзая в него зубки изо всех сил. Сурок, однако, упорно сражался за свою жизнь и, отбиваясь, медленно продвигался к спасительной чаще. Звереныши преследовали его, как свора псов, и прихватывали за хвост и бока, но не могли сдержать, поэтому Лисица несколькими прыжками нагнала сурка и вернула его к забавляющимся лисятам. Эта жестокая потеха продолжались снова и снова, пока один из малышей не был серьезно укушен. Его крик заставил Лисицу проявить милосердие к сурку и покончить с его страданиями[26].

Неподалеку от лисьего логова лежала поросшая травой канава, которая служила местом игр для колонии мышей-полевок. Первые уроки на открытой местности, которые получили лисята, проходили именно здесь. Тут они узнали о мышах — самых простых из всех игрушек. В обучении главным был личный пример, дополнявшийся глубоко спрятанными инстинктами. Старый лис подавал знаки, означавшие «тихо лежите и смотрите», «вперед, делай, как я» и другие, часто используемые лисиным родом.

Так, однажды вечером веселая компания явилась к канаве, и матушка Лисица приказала всем затаиться в траве. Тихий писк вскоре оповестил, что игра началась. Лисица поднялась и зашла в траву на цыпочках — не пригибаясь, но, наоборот, стараясь быть как можно выше, иногда даже поднимаясь на задние лапки для лучшего обзора. Тропки, которыми ходят мыши, скрыты травой, и единственный способ узнать, где пробегает мышь, — это посмотреть на легкое движение верхушек травинок, поэтому на мышей охотятся только ясными днями.

Фокус заключался в том, чтобы найти мышь, сцапать ее и только потом увидеть. Вскоре Лисица прыгнула, а в самом центре пучка сухостоя пойманная мышь-полевка пискнула в последний раз в своей жизни.

Мышь была вскорости сожрана, и четверка неловких лисят попыталась играть в ту же игру, что и их мать, а когда самый крупный впервые в ней преуспел, он вздрогнул от волнения и вонзил свои мелкие перламутровые зубки в мышь с прирожденной свирепостью, удивившей даже его самого.

Следующим уроком стала белка. Рядом обитало одно из этих пискливых вульгарных созданий, и некоторую часть дня белка всегда тратила на то, чтобы с недосягаемой высоты ругаться на лис. Детеныши предприняли множество напрасных попыток поймать ее, когда она пробегала по поляне от одного дерева к другому или верещала на них, находясь на расстоянии фута. Старая Лисица, однако, была прекрасным естествоиспытателем — она знала беличий нрав и, когда пришло подходящее время, взяла инициативу в свои руки. Она спрятала лисят и залегла посередине открытой поляны. Наглая недогадливая белка, как обычно, вышла и стала ее распекать, но лиса даже не пошевелилась. Белка подобралась поближе и заверещала:

— Ты скотина, ты скотина, ты…

Но Лисица лежала, словно неживая. Это было удивительно, и белка спустилась вниз по стволу, приготовившись к быстрому и нервному рывку через траву к другому дереву, откуда можно было безопасно дразниться.

— Ты скотина, ты тупая скотина, скрр-скррррр.

Но Лисица все еще безжизненно лежала на траве. Это очень беспокоило любопытную белку и склоняло ее к авантюре, поэтому она снова спустилась на землю и подбежала еще ближе к полянке.

Лисица по-прежнему лежала, притворяясь мертвой, а лисята заволновались, не спит ли их мама.

Но белка уже находилась во власти безрассудного любопытства. Она скинула на голову Лисице кусочек коры; она обзывала ее последними словами раз за разом, не видя признаков жизни. А после пары бросков через поляну она отважилась пробежать в нескольких футах от Лисицы, которая тут же вскочила и сцапала ее.

«А малышам достались косточки, о да!»[27] Таким образом был заложен фундамент их воспитания, а впоследствии, когда лисята окрепли, их стали брать с собой все дальше, чтобы они начали ориентироваться по следам и запаху.

На каждую добычу их учили охотиться определенным образом, потому что у всех видов животных есть свои сильные стороны — или они вымрут, а также свои слабости — если их нет, то вымрут остальные. Уязвимость белок заключалась в безрассудном эгоцентризме, а лис — в том, что они не умели лазать по деревьям. И тренировки лисят были посвящены тому, как использовать слабости остальных животных и навязывать им правила игры, основанные на своих сильных сторонах.

Родители научили их главным законам мира лис. Как они это сделали, трудно сказать, но ясно то, что детеныши учились этому в их компании. Вот несколько правил, которым они безмолвно, неведомо для себя самих, научили и меня:

— Никогда не зевай в пути.

— Твой нос находится перед глазами, поэтому доверяй сперва нюху, а лишь потом зрению.

— По ветру бежит только глупец.

— Вода в протоках лечит многие хвори.

— Никогда не выходи на открытое пространство, если можешь двигаться под прикрытием.

— Никогда не следуй по прямой, если можешь запутать следы.

— Если что-то необычно, оно небезопасно.

— Пыль и вода убивают запахи.

— Никогда не охоться на мышей в лесу, полном кроликов, а на кроликов — в курятнике.

— Не передвигайся по траве.

Лисята понимали смысл этих поучений; например, установка «Никогда не преследуй того, что не можешь почуять» была разумной, и они это осознавали, ведь если ты не можешь чуять добычу, значит, направление ветра таково, что она может чуять тебя.

Шаг за шагом они изучили повадки всех птиц и зверей в своих владениях, а затем, когда смогли охотиться вместе с родителями, познакомились и с другими животными. Им уже казалось, что они знают запахи всего, что двигается, но однажды ночью мать взяла их с собой в поле, где показала странную плоскую вещь, лежащую на земле. Она привела их, чтобы понюхать эту вещь, но с первого же вздоха каждый волосок их меха поднялся дыбом. Они задрожали, сами не зная почему, им показалось, что этот запах щекоткой проник им в кровь, наполняя их врожденной ненавистью и страхом. И когда Лисица увидела произведенный эффект, она объяснила им: «Так пахнет человек».

III

Между тем курицы продолжили исчезать. Я не предал лисят. Признаться, я и в самом деле думал гораздо больше об этих проказниках, чем о курах, но дядя всерьез встревожился и отпускал уничижительные комментарии о моих навыках следопыта. Чтобы угодить ему, я однажды взял с собой в лес пса и, сев на пенек на открытом склоне, приказал искать добычу. Минуты через три пес воскликнул на языке, который хорошо знают все охотники: «Лиса! Лиса, лиса! Там, прямо в долине!»

Спустя некоторое время я услышал, что он возвращается. Тут я увидел лиса — Шрама, — легко петляющего по дну ручья. Шрам преодолел ярдов двести по мелководью, а затем выбежал прямо в мою сторону. Прекрасно видимый мне, он, однако, не заметил меня и взбежал на вершину холма, посматривая через плечо на пса. Футах в десяти от меня он повернулся спиной и сел, с интересом наблюдая, как там дела у его преследователя. Бродяга шел прямо по следу, пока не добрался до ручья, смывшего все запахи, и очень озадачился. Но других вариантов не было, пришлось ему сновать вдоль берегов в поиске места, где лис вылез из ручья.

Сидящий передо мной лис чуть изменил позу для лучшего обзора и с самой человеческой заинтересованностью наблюдал за перемещениями пса. Он находился так близко ко мне, что я видел, как слегка ощетинивалась его шерсть, когда пес появлялся в поле зрения. Я мог разглядеть, как поднимается его грудная клетка от биения сердца, как поблескивает желтый глаз. Когда Бродяга был обескуражен фокусом с водой, лис выглядел очень комично: он не мог спокойно сидеть на месте, ерзал и радостно привставал на задние лапы, чтобы лучше видеть замедлившего поиск пса. Растянув рот почти до ушей, еще не отдышавшись, на секунду он шумно засопел или, лучше сказать, весело усмехнулся, пыхтя и оскалившись, — совсем как смеются собаки.

Старина Шрам извивался, вне себя от радости, а запутавшийся пес так долго медлил в поисках следа, что когда наконец его нашел, тот был уже, как говорят охотники, «слишком слаб, чтобы удержать его на кончике языка», — то есть по нему вообще с трудом можно было идти.

Как только пес стал подниматься на холм, лис быстро убежал в лес. Я сидел всего в десяти футах от него, но ветер дул в мою сторону, и он так никогда и не узнал, что в течение двадцати минут был во власти врага, которого боялся больше всего на свете. Бродяга тоже сначала чуть не прошел мимо меня, как и лис, но я окликнул его, и он несколько нервно бросил след и уселся у моих ног с видом невинного агнца.

Эту маленькую комедию мы с небольшими вариациями разыгрывали много дней, но из дома через реку на нас открывался прекрасный вид. Дядя, рассерженный ежедневной потерей кур, вышел сам, сел у холма, и когда старина Шрам прискакал к своему наблюдательному пункту, чтобы полюбоваться глупым псом у реки, безжалостно выстрелил ему в спину в самый миг его триумфа.

IV

Куры, однако, продолжали исчезать. Мой дядя был разъярен. Он решил сам приступить к боевым действиям и наводнил леса отравленными кусочками еды, надеясь, что наши собственные собаки их есть не будут. Дядя продолжал отпускать уничижительные замечания о моих способностях следопыта и стал гулять вечерами с ружьем и парой псов в поисках кого-нибудь, кого можно уничтожить.

Лисица хорошо знала про отраву в приманках; она игнорировала их или относилась к ним с полным презрением, но одну из них закинула в нору к своему старому врагу скунсу, которого потом никто уже не видел. Раньше старина Шрам отвлекал на себя собак и прикрывал свою семью от опасностей. Теперь же бремя забот о лисятах легло на Лисицу, она больше не могла терять время, запутывая следы, ведущие к норе, и не всегда была рядом, чтобы встретить и отвлечь врагов, которые могли подойти слишком близко.

Финал был легко предсказуем. Бродяга пошел по горячим следам, ведущим к норе, а фокстерьер Пятнашка обнаружил лис в логове и тут же приложил все усилия, чтобы залезть туда.

Секрет лисьей норы был раскрыт, а вся семья обречена. Наш работник Пэдди подошел к норе с лопатой и кайлом, чтобы выкопать оттуда лисят, а мы с собаками стояли рядом. Вскоре старушка Лисица показалась в лесу неподалеку и поманила за собой собак вниз, к реке, где сбежала от них простым и привычным способом: вскочив на спину одной из овец. Испуганное животное пробежало несколько сотен ярдов, и тогда Лисица спрыгнула и вернулась к норе, зная, что собаки поглощены безуспешными попытками найти ее по запаху. Но обескураженные оборвавшимся следом псы тоже двинулись обратно и обнаружили Лисицу, которая в отчаянии вилась вокруг, безуспешно пытаясь увести нас от того, чем она больше всего дорожила.

Между тем Пэдди усиленно работал и лопатой, и кайлом. Желтая, мелко крошащаяся земля летела в обе стороны, а здоровяк-землекоп уже по плечи углубился в яму. Он рыл целый час, и эту работу лишь немного разнообразила остервенелая погоня псов за лисицей в лесу неподалеку, но наконец работник крикнул:

— Сэр, вот они!

В конце подземных ходов, в норе, четверо лисят забились так далеко в угол, как только могли.

Прежде чем я смог воспрепятствовать, смертельный удар лопаты и внезапная атака маленького терьера оборвали жизни трех из них. Я с трудом спас четвертого, самого мелкого, схватив его за хвост и подняв выше, чем могли достать возбужденные псы.

Он пискнул, и его бедная мать прибежала на зов и кружила так близко, что ее могли бы без труда застрелить, если бы не невольная помощь псов, которые все время вертелись между ней и нами и которых она еще раз увела прочь в бесплодной погоне.

Спасенного лисенка швырнули в сумку, и он умолк. Его несчастных братьев сбросили обратно в их колыбель и погребли, кинув туда несколько лопат земли.

Повязанные кровью, мы отправились домой, а лисенка немного погодя посадили на цепь во дворе. Никто не знал, почему ему сохранили жизнь, но в наших чувствах произошла перемена, и идея убить его не нашла сторонников.

Он был чудесным малышом, похожим на помесь лисы и овечки. Своим внешним видом и шерсткой, как уже говорилось раньше, он очень напоминал невинного ягненка, но, присмотревшись, можно было заметить в его желтых глазах искры лукавства и жесткости, настолько не вяжущиеся с образом агнца, насколько это вообще возможно.

Когда кто-то проходил рядом, он, съежившись, кидался в свою конуру и только через час осмеливался выглянуть оттуда.

Теперь вместо полой липы моим наблюдательным пунктом стало окно. Множество куриц, о породе которых лисенок так много знал, копошилось во дворе. В конце дня, когда они переместились поближе к пленнику, он кинулся на ближайшую и наверняка поймал бы ее, если бы не дернулась натянувшаяся от рывка цепь. Лисенок вскочил и бросился в свою конуру, и хотя позже он предпринял еще несколько атак, но теперь уже соизмерял свои прыжки с длиной цепи, и та больше никогда не останавливала его.

Когда наступила ночь, лисенок стал беспокойным, он выглядывал из конуры, но возвращался обратно при первой же тревоге, натягивал цепь, а иногда в ярости кусал ее, зажав лапами. Вдруг он остановился и прислушался, затем задрал кверху черный носик и издал короткий прерывистый стон.

Раз или два это повторялось, а в остальное время он волновался из-за цепи и кружил на месте. Наконец пришел ответ: далекое «яп-уррр» от старой Лисицы. Несколько минут спустя у поленницы появилась тень. Лисенок скользнул в конуру, однако потом вернулся и выбежал встретить мать со всей радостью, которую только могут выразить лисы. Быстро, как вспышка, она схватила его и повернулась, чтобы унести его тем же путем, которым пришла. Но в тот же миг натянувшаяся цепь грубо выдернула лисенка изо рта матери, и она, остерегаясь, не откроется ли окно, спряталась за дровами.

Часом позже лисенок перестал кружить и плакать. Я высунулся из окна и в свете луны увидел очертания матери, которая, растянувшись на земле рядом с детенышем, что-то грызла: блеск железа свидетельствовал, что это была та самая жестокая цепь. А малыш Хвостик тем временем лакомился теплым молоком.

Когда я вышел, Лисица сбежала в темный лес, но рядом с конурой лежали две мышки, окровавленные и еще теплые — еда, принесенная детенышу заботливой матерью. Утром я обнаружил, что цепь лисенка в футе или двух от ошейника была натерта досветла.

Пройдя через лес к разоренной норе, я снова увидел следы Лисицы. Бедная, убитая горем мать пришла туда и откопала перепачканные грязью тела детенышей.

Там лежали три лисенка, теперь уже дочиста вылизанные, а рядом с ними — две наши недавно задушенные курицы. На свежевскопанной земле повсюду отпечатались говорящие сами за себя следы, которые сообщили мне, что Лисица вела себя рядом со своими мертвецами как Рицпа[28]. Мать принесла им обычную еду, плод своей еженощной охоты. Она вытянулась рядом с ними и напрасно предлагала им отведать их любимого напитка, жаждала накормить и согреть их, как обычно. Но под нежной шерсткой были лишь окоченевшие тела, а маленькие носики оставались неподвижными и холодными.

Глубокие следы локтей, груди и скакательных суставов показывали место, где она лежала в молчаливом горе, долго смотрела на них и плакала так, как только мать может оплакивать своих детей. Но с того времени она не появлялась больше у разоренной норы, поскольку знала точно, что ее малыши мертвы.

V

Хвостик, наш пленник, самый слабый из приплода, унаследовал всю ее любовь. Псы теперь должны были охранять куриц. Работнику приказали стрелять, как только он заметит лису, — этот приказ дали и мне, но я пообещал себе никогда не замечать ее. Куриные головы, которыми любили лакомиться лисы, а псы никогда не трогали, были отравлены и разбросаны по лесу. А единственный способ пробраться ко двору, где сидел на привязи Хвостик, заключался в том, чтобы вскарабкаться по поленнице и преодолеть кучу других опасностей. И все же каждую ночь старушка Лисица приходила сюда понянчить своего малыша, принести ему свежеубитую курицу и поиграть с ним. Я видел ее снова и снова, несмотря на то что теперь она появлялась, не дожидаясь от пленника жалобного крика.

На вторую ночь его пленения я услышал звон цепи, а затем понял, что это старая лиса с усердием роет яму у конуры своего лисенка. Когда она стала достаточно глубока, чтобы наполовину скрыть Лисицу, та сбросила в нее лежащую на земле цепь и закопала землей. После этого, празднуя триумф и думая, что с цепью покончено, она схватила Хвостика за шкирку и прыгнула в сторону поленницы, но, к несчастью, цепь грубо выдернула лисенка из ее захвата.

Бедный малыш печально захныкал, забираясь в свою конуру. Через полчаса собаки негодующе залаяли, и по их далеким выкрикам в лесу я понял, что они преследуют Лисицу. Они побежали к северу по направлению к железнодорожным путям, и вскоре их лай затих. Следующим утром наш пес не вернулся назад, а вскоре мы выяснили почему. Лисы давно знали, что такое железная дорога, и придумали несколько способов ее использовать. Один из них состоял в том, чтобы во время погони долгое время бежать по рельсам перед тем, как пройдет поезд. Лисий запах, и так перебиваемый запахом железа, уничтожался прошедшим поездом, к тому же всегда был шанс, что охотничьих собак собьет состав. Второй способ, хоть и гораздо более верный, был сложнее в исполнении: вывести псов на широкую эстакаду перед поездом, чтобы состав, если повезет, хотя бы зацепил их, а то и убил наповал.

Этот трюк был осуществлен успешно: под насыпью мы нашли то, что осталось от старины Бродяги, и поняли, что Лисица свершила свою месть.

Той же ночью она вернулась во двор раньше, чем Пятнашку принесли назад его усталые лапы, убила очередную курицу и притащила ее Хвостику, а затем прилегла и вытянулась, чтобы тот мог утолить жажду. Ей казалось, что у него нет никакой другой еды, кроме той, что она ему приносит.

Эта курица выдала дяде тайну ночных посещений.

Я всей душой симпатизировал Лисице и не хотел участвовать в дальнейших убийствах. Следующей ночью дядя дежурил около часа с ружьем в руках. Потом, когда стало холодать и луна скрылась за тучами, он вспомнил о каких-то важных делах и оставил за главного Пэдди.

Но Пэдди не мог усидеть на одном месте в тишине, и бездействие утомляло его. Поэтому громкое «пиф-паф» часом позже означало только то, что порох был потрачен впустую.

Утром мы убедились, что Лисица не бросила своего малыша. Следующей ночью дядя сам стоял на страже, ибо была похищена еще одна курица. Вскоре в темноте вновь раздался выстрел, и Лисица скрылась. Другая ее попытка проникнуть к нам закончилась новым ружейным выстрелом. И все же на следующий день по тому, как блестела цепь, было понятно, что она снова приходила и часами тщетно пыталась перегрызть эти ненавистные узы.

Такие храбрость и преданность должны были вызвать уважение, если не сочувствие. Во всяком случае, в следующую ночь никто не стрелял, и все было тихо. Могло ли это пойти Лисице на пользу? Отогнанная выстрелами, сделает ли она очередную попытку накормить или освободить своего пленного малыша?

Сможет ли она? Она была воплощением материнской любви. Никто не наблюдал за ними, когда четвертой ночью жалобный писк малыша поприветствовал тень, вышедшую из-за поленницы.

Но она не принесла с собой никакой пищи или добычи. Провалились ли в конце концов ее попытки охотиться? Неужели она не смогла найти пропитания для своего единственного питомца или, может, все же поняла, что похитители кормят ее малыша?

Нет, она была далека от этого. Дикие материнские любовь и ненависть были искренними. Ее единственной заботой было освободить его. Она испробовала все средства, которые только могла, и храбро встречала любую опасность, лишь бы ему было хорошо и он оказался на свободе. Но все ее попытки провалились.

Она появилась как тень и в тот же момент исчезла, а Хвостик кинулся на что-то, что она обронила, захрустел и с удовольствием прожевал. Но еще пока он ел, боль пронзила его, как нож, а из пасти вырвался крик. Последовала короткая агония, и лисенок умер.

Материнская любовь в Лисице была сильна, но еще сильнее были другие помыслы. Она хорошо знала, как опасен яд; она знала, что приманка отравлена, и, конечно же, научила бы этому и лисенка. Но сейчас она должна была выбрать для него либо жизнь узника, либо внезапную смерть; она подавила в своем сердце голос матери и освободила сына через ту единственную дверь, которая еще оставалась.

* * *

Когда снег покрыл землю, а зима вошла в свои права, мы смогли читать лес как открытую книгу, и я понял, что Лисица покинула Эриндейлский лес. Куда она ушла — этого книга никогда не скажет, известно было лишь одно: она ушла.

Быть может, в далекую охоту, оставив позади грустную память об убитых лисятах и своем супруге. Или, возможно, она сознательно покинула сцену этой жизни, полной страданий, подобно множеству матерей из дикого леса, тем же способом, каким ее вынудили освободить детеныша, последнего из ее потомства.

Перевод Людмилы Мининой

Под редакцией Григория Панченко

Бизоний пастырь

Это один из разделов создававшегося в 1905–1909 годах двухтомника «Животные Манитобы» (Манитоба — равнинная канадская провинция, ландшафт которой напоминает Великие прерии США). Данный двухтомник — не художественная литература, а труд профессионального натуралиста: давно пора ознакомиться и с этой стороной деятельности Сетона-Томпсона. Вместе с тем, несмотря на академический подход, работа написана фирменным сетон-томпсоновским слогом, пронизана его личностью и опытом. Это видно и по авторской переписке со многими тогдашними авторитетными исследователями, и по тому, что он сам был из их числа: сплошь и рядом ему приходится ссылаться на собственные наблюдения, значимость которых для науки ничуть не меньше. И если имена всех прочих авторитетов современному читателю ничего не скажут, то в компетентности Сетона-Томпсона мы убеждаемся в каждой строке.

Кроме того, сквозь эти строки, скупые и не рассчитанные на внешний эффект, проступают повседневные реалии того мира. Мира, в котором непреходящая опасность, крайнее напряжение всех сил и жестокая необходимость были постоянно действующими факторами.

Ну и, наконец, любопытно узнать больше о прототипах многих сетон-томпсоновских персонажей. Мы встретим тут давних знакомцев (таких, как Лобо и Бланка, — в честь которых, между прочим, была названа пара волков из Лондонского зоопарка, — а также Виннипегский волк и многие другие), и тех, о которых нам станет известно только из этого сборника. Например, Билли, «волка-победителя» из Бэдлэнда, чья жизненная история прослеживается в нескольких эпизодах «Бизоньего пастыря». А также, как это ни странно, семейство спрингфильдских лис, с теми хитростями, которыми они пользовались, чтобы увести охотников от логова…

На канадском французском — le Loup gris, la Louve grise.

На языке кри — May-hee’-gan.

На языке сауки — My-in’-gan.

На языке оджибве — My-in’-gan или Kit’-chi My-tn’-gan.

На языке янктонских сиу — Song-toke-cha Tung-ka.

На языке оглала-сиу — Shunk’-ah Mah-nee’-tu.

Род Canis относится к настоящим псовым. У них длинные заостренные морды, длинные ноги, длинные густые хвосты, по четыре пальца на каждой задней лапе и по пять на каждой передней, но пятый очень короткий и маленький и поднят так, что не касается земли; когти у этих животных тупые и не втягиваются.

До тех пор, пока компетентные авторы с изобилием данных на руках не изучат до конца волчий род, можно лишь догадываться о верном названии волка манитобских прерий.

Самым старым наименованием американских волков, похоже, является Canis mexicanus[29], данное Карлом Линнеем в 1766 году. Следующим, что подходит для серого волка, вероятно, является Canis occidentalis[30] Ричардсона (1829 год). Оно было дано не по особому типу местности, а по всей протяженности континента.

Сейчас это название вполне можно применять к большому серому волку или бизоньему волку равнин.

Размер

Размер крупного самца серого волка, которого я поймал в округе Колфакс (штат Нью-Мексико) 13 декабря 1893 года, составлял 5 футов 2 дюйма (1575 мм) от кончика носа до копчика. Его вес был 102 фунта; другие самцы, пойманные в тех же краях, весили 90 и 78 фунтов. У. Р. Хейн оценил Виннипегского волка (самца) в 104 фунта. T. Р. Джеймс из Клейтона (штат Нью-Мексико) уверял меня, что осенью 1892 года он убил огромного волка, который на стандартных весах потянул на 150 фунтов. Это, однако, крайность, и приведенные выше цифры лучше отражают вес нормального самца.

Размер самки, пойманной в тех же краях, составил 4 фута 7,5 дюймов (1410 мм); вес — 75 фунтов. Другая самка весила 80 фунтов, а третья — худая — всего 55 фунтов.

Цвет

Шкура первого упомянутого самца сейчас лежит передо мной. Она в целом тусклая, желтовато-белая и становится почти чисто-белой на щеках, груди и внутренней стороне задних лап. Верхняя часть морды, темя, внешняя сторона каждой лапы и всей их подошвенной поверхности окрашена в светлую сиену[31].

На ушах сиена намного глубже и темнее. На морде между глазами множество черных шерстинок, их длина и количество постепенно увеличиваются, они тянутся по голове, верхней части шеи, плечам и спине до первой трети хвоста, где оканчиваются черным пятном в дюйм шириной и два дюйма длиной. Далее шерсть на хвосте имеет коричневато-черный оттенок; кончик самого хвоста темный с незначительными вкраплениями белого.

Подшерсток, коричневато-серый на нижней стороне тела, делается темнее на лапах и становится более коричневым и насыщенным по всей верхней стороне.

Темное пятно у основания хвоста образуется любопытнейшим пучком черных волос, ниже которого отсутствует шерсть или подшерсток, но там, очевидно, есть пахучая кожная железа.

Когти зверя имеют цвет темного рога.

Если сравнить шкуру волка со шкурами койотов, пойманных в тех же местах, то между ними нет существенной разницы. Койоты сильнее окрашены сиеной сверху и почти белым снизу. Кроме того, подшерсток на спине у них ярко-коричневый, а не темно-серо-коричневый. Но у них есть хвостовая железа, и это немного помогает различать этих животных при жизни.

Насколько можно судить по внешним признакам, волк, убитый около Виннипега (смотри далее), был серым бизоньим волком. Но у Э. У. Дарбея было шесть шкур волков из Райдинг-Маунтин, которые приводили в недоумение: одна из них — белоснежная, пять — почти черные, однако все животные принадлежали к одной стае, а возможно, и к одной семье, так что цвет, видимо, не играет роли.

Описанный здесь экземпляр из Нью-Мексико представляет преобладающий окрас. Но встречаются самые разные оттенки — от белого до темно-желтого и почти черного. Размер, короткий хвост, короткие, широко расставленные уши и светлые глаза цвета соломы являются характерными чертами зверя. К досаде тех, кто предлагает изучать живых волков в дружелюбной манере, череп дает более надежные сведения.

Ареал

Вероятно, наиболее распространенный в Манитобе волк — серый, или бизоний. Но представляется возможным, что в лесистой местности водится лесной волк, а не только Canis nubilus[32]. В настоящее время невозможно с уверенностью остановиться на какой-то одной из этих точек зрения.

Домашний участок волка обычно вполне соответствует размеру ареала. Вероятно, он больше, чем у любого другого из наших немигрирующих животных, поскольку это крупный плотоядный зверь с заведомо переменчивыми охотничьими предпочтениями, вынужденный добывать много пищи, быстроногий зверь, способный путешествовать на большие расстояния. Доктор Джеймс Р. Уокер и другие люди из Пейн-Ридж (Северная Дакота) рассказывали мне, что огромный белый волк прожил там три года, начиная с 1902. Обычно его замечали в пятнадцати милях от Пейн-Ридж.

В Нью-Мексико несколько волков были хорошо известны своими личными метками и считались постоянными обитателями местности, составлявшей примерно тридцать миль в поперечнике. В Дакоте, недалеко от Медоры, отлично знали волка, прозванного Горным Билли; его так называли, поскольку он всегда крутился поблизости от горы Сентинел-Бьютт. Это ограничивало его ареал десятью милями.

Необыкновенную историю о выносливости волка поведал архиепископ Таш из Сен-Бонифас (Манитоба). Однажды зимой на острове А-ла-Кросс огромный волк сбежал от охотников со стальным капканом и колодкой на лапе. Когда через месяц зверя убили недалеко от Грин Лейк, в девяноста милях от прежнего места, его все еще сковывал капкан. Это свидетельствует об очень широком ареале животного.

По мнению всех охотников, с которыми я советовался, ареал серого волка меньше пятидесяти миль. Однако зимой его охотничья территория может удвоиться из-за нехватки пищи, хотя во все времена года есть местность, которую зверь признает домом.

В отличие от оленя, волк, насколько известно, не имеет двух домашних угодий: одного для лета и совсем другого для зимы; иными словами, серый волк обитает на обширной территории, но не мигрирует.

В прежние дни, когда бизонами изобиловали земли между Рэд-ривер и Ассинибойн, в Манитобе были сотни, а возможно, и тысячи серых волков.

Генри[33] писал: «4 октября 1799 года [Слияние Парк-ривер и Рэд-ривер]. Волки очень многочисленны, они идут большими сворами и издают жуткий вой днем и ночью». Его отчеты о добыче пушнины в этом округе показывали 1800–1200 волчьих шкур, в последующие годы их было 256, 801, 360, 690, 862, 420 и 68. Сюда включались как серые волки, так и волки прерий или койоты, вероятно, в равных долях, и большинство животных были из Пембина-Хиллз. Но серые волки исчезли вместе с бизонами. В конце 70-х и начале 80-х годов этот вид хищников стал почти неизвестен в наших краях, а немногие оставшиеся, скорее всего, приходили каждый год с равнин следом за обозами, полными мяса. Однако разведение крупного рогатого скота заставило популяцию снова увеличиться, и теперь волков можно встретить на большей части страны. В конце 80-х в наших пределах убивали около дюжины особей, с тех пор отстрел вырос так же, как и число волков, и я полагаю, сегодня в Манитобе мы имеем от 50 до 100 пар серых волков.

Тем не менее следует помнить, что, когда речь идет о популяции животных, точные цифры обычно намного превышают прогнозы. Недавние исследования Вернона Бэйли в Центральном Вайоминге пролили свет на повадки и численность волков. На 100 квадратных милях скотоводческой области в Виннд-ривер, где волки довольно многочисленны, в марте 1906 года он обнаружил двадцать обжитых логовищ серых волков.

Штат Вайоминг за одиннадцать лет оплатил отстрел 20 819 волков. Поскольку треть из тех, кто был подстрелен или отравлен, обычно не находят, мы можем с уверенностью предположить, что за это время было уничтожено 30 000 волков, то есть 2600 особей в год, и все же эти цифры скорее завышены, из чего я должен сделать вывод, что в одном Вайоминге насчитывается от 5000 до 10 000 серых волков и что они равномерно распространены по всей стране от Мексиканского залива до Саскачевана. Приняв меньшее их число за наиболее вероятное, мы получим, что в общей сложности 500 000 серых волков все еще бродит по Западным территориям, хотя их количество, несомненно, намного меньше, чем в первобытные времена.

Союзы

Волки — самые социальные из хищников. Их общительность не ограничивается лишь тем, что они сбиваются в стаи, они еще и оказывают друг другу помощь, что является важнейшим показателем социальности. Самую большую стаю, которую я сам наблюдал, составляли пятеро серых волков. Это было в северной части Нью-Мексико в январе 1894 года. Самая большая группа, о которой я слышал, насчитывала 32 особи и была замечена в том же регионе. Стаи, по-видимому, формируются только зимой. Кроме того, полагаю, что этот вид не является стадным в том же смысле, что применим к антилопам и оленям вапити. Стаи, вероятно, являются временными союзами знакомых друг с другом животных для каких-то преходящих целей и поводов, таких как еда или спаривание. Как только вопрос улажен, звери разбегаются. Без сомнения, те же особи готовы воссоединиться, едва того потребует новый случай, и будут возмущены присутствием незнакомца. Это я считаю настоящей социальностью.

Такого рода пример поведал мне Гордон М. Райт из Карберри (штат Мэн). Зимой 1865 года он был на лесозаготовках на озере Стенджер в Онтарио. В одно воскресенье он с несколькими товарищами бродил по льду озера, осматривая бревна. Люди услышали охотничий клич волков, затем самка оленя выскочила из леса на открытый лед. Ее бока вздымались, язык вывалился наружу, а ноги пробивали хрупкий снежный наст. Ей явно приходилось туго. Она приближалась к людям, но один из мужчин крикнул, что заставило ее метнуться в сторону. Через минуту по ее следу, беспрерывно воя, промчались шесть лесных волков с опущенными головами и вытянутыми хвостами. Они издавали охотничий клич, но, как только увидели свою жертву, оборвали его на иной, более громкой ноте, оставили след и направились прямиком к оленихе. Пятеро выстроились в линию, а один, который выглядел намного темнее, оставался позади. Не далее чем в полумиле они настигли олениху и повалили ее, видимо, бросившись все разом. Несколько мгновений она блеяла, будто овца, попавшая в беду, а потом слышались только хруст костей и рычание волков, когда те пировали. За пятнадцать минут от оленя не осталось ничего, кроме шерсти и нескольких больших костей, но волки сражались между собой даже за них. После они разбрелись в разные стороны на четверть мили или около того, а те, что остались в поле зрения людей, свернулись поспать прямо на льду озера. Это происходило около десяти утра в трехстах ярдах от нескольких свидетелей.

Спаривание

Сезон спаривания у серых волков начинается примерно в последнюю неделю января и может продлиться до первой недели марта, в зависимости от региона: чем холоднее, тем позже это происходит.

Создание пар

Создают ли волки постоянные пары? Вопрос настолько важен для естественной истории моногамии, что я остановлюсь на нем подробнее. Обычные собаки, как мы знаем, неразборчивы в своих предпочтениях, но домашняя жизнь, как известно, плохо влияет на нрав животных, следовательно, применять тут аналогии было бы неосторожно. Доктор Вудс Хатчинсон в своей знаменитой статье «Брак животных» указывает на беспорядочное поведение собак как на аномалию и отстаивает превосходство моногамии как института. «Моногамный род, — говорит он, — в конечном итоге победит полигамный», а затем утверждает, что моногамия является правилом для всех высших животных. Хирн так же рассказывал о волках из Баррен Граундс: «Они создают пары весной и обычно сохраняют их на все лето».

Майлс Спенсер, наблюдательный торговец шкурами из Форт-Джорджа (Гудзонский залив), хорошо знаком с волками этого края и утверждает, что самец помогает самке заботиться о потомстве. «Охотники за волками из Нью-Мексико сообщают мне, когда находят логово, рядом с которым наверняка бродит пара, и в январе я наблюдал там по крайней мере один случай глубокой преданности самца определенной самке. Хороший отец — хороший муж среди животных». Бейли рассказывает: «Люди, которые охотятся на волков за вознаграждение, утверждают, что они могут убить одного или обоих волков у логова, наблюдая за тропами или прячась поблизости рано утром, прежде чем волки вернутся из ночного дозора». Эти заявления полностью подтверждаются моим собственным опытом. Во время наблюдения за логовом в Вайоминге я мог с легкостью застрелить самца, стоявшего на страже, хотя он наблюдал с высоты, откуда мог увидеть человека задолго до того, как его самого заметили бы. Оставаясь неподвижным в своем желании увести меня прочь, он часто попадал в прицелы винтовок.

Теперь совершенно ясно, что волки всегда создают пары, по крайней мере, в период размножения.

Как долго длятся эти идеальные взаимоотношения? Возможно, всю жизнь. Я несколько раз видел самца и самку волка вместе в то время, когда их природная страсть уже уснула; и все же самец выказывал самке больше внимания, чем мог, окажись она всего лишь подчиненным самцом. Это указывает на постоянное партнерство. В Лондонском зоопарке в настоящее время (декабрь 1904 года) живет пара волков, которых официально назвали Лобо и Бланка. Самец из западного Техаса, самка из Аризоны; это замечательный, типичный пример серых, или бизоньих, волков плоскогорья.

В зоопарке они три года, им самим около пяти лет. В прошлом году они спаривались и произвели на свет девять детенышей, и еще восемь родилось в этом году. Отец всегда держался подальше от потомства, поэтому неизвестно, есть ли у него родительские чувства.

Эта волчья пара живет в полной гармонии, кроме случаев, когда смотрители заходят в клетку; оба зверя любят быть замеченными и стремятся монополизировать все внимание; каждый ревниво борется за право оказаться ближе к решетке, отталкивая другого, лая и рыча, вздыбив шерсть в явном раздражении.

Лобо часто наскакивает на свою спутницу, будто пытаясь укусить, но в последний момент его всегда что-то сдерживает. Что это, если не чувство, схожее с благородством?

В таких ссорах, если Бланка замечает, что зашла слишком далеко, она извиняется, примирительно облизывая Лобо морду, и всегда добивается прощения.

Тот факт, что самец выказывает рыцарские чувства и что пара продолжает оставаться вместе осенью и зимой, когда сексуальный инстинкт засыпает, является частичным доказательством того, что волки создают пары на всю жизнь.

Д. А. Торнбери, школьный инспектор из Гриннелла (штат Айова), пишет мне следующее: «Во второй половине октября или в начале ноября 1886 года в округе Митчелл, штат Айова, во время сбора кукурузы мы с братом видели, как из леса вышли два серых волка. Один из них нес в пасти тушку кролика. Волки прошли в пятидесяти ярдах, наблюдая за нами. Казалось, они знали, что у нас нет оружия».

То, что два сытых волка путешествуют вместе осенью, демонстрируя дружеский союз, легче всего объясняется привязанностью пары.

Тем не менее есть несколько свидетельств в пользу противоположной точки зрения.

Ездовые собаки на Аляске, как известно, являются одомашненными волками; все они плод смешения собачьей крови с кровью диких волков, а некоторые даже являются пойманными в юности волками. Капитан Дик Крейн, который провел среди них девять лет, владел и управлял за это время приблизительно двумястами животными; он рассказывал мне, что несколько раз наблюдал полукровок, которые спаривались и оставались вместе, лишь пока щенки не вырастали, после чего расставались. Тогда же произошли два очень примечательных случая. В обоих отец проявлял интерес к щенкам и мать позволяла ему приблизиться, но отгоняла всех остальных. Капитан не видел, чтобы отцы кормили щенков, но матери часто проделывали это, отрыгивая пищу.

Из этого он делает вывод, что волки создают пары лишь на сезон, а не на всю жизнь.

Доктор Вудс Хатчинсон в своей работе «Брак животных» пишет: «Среди полевых натуралистов и охотников бытует мнение, что многие животные, однажды создавшие пару, снова собираются вместе в последующие сезоны, хотя в течение года их могут разделять огромные расстояния. Действительно, некоторые заявляют, что союзы между волками, лисицами, пантерами, львами и тюленями заключаются практически на всю жизнь. Однако у иных видов союз заканчивается еще до истечения срока, необходимого, чтобы молодняк научился самостоятельно передвигаться. Например, у отдельных разновидностей волков отец практически исчезает в период молочного вскармливания потомства, но снова присоединяется к семье, когда детеныши становятся способны бегать».

Варианты последнего обычая наблюдаются у лисиц, койотов и некоторых других хищников. Кажется, что у всех этих существ есть глубинный инстинкт оставлять мать совсем одну на время родов и до тех пор, пока детеныши не станут на несколько дней — а в иных случаях и недель — старше, после чего отец может присоединиться к семье. Следует вспомнить, что это пересекается с обычаями многих диких человеческих племен. И главный аргумент: брачные традиции настолько глубоко укоренены, что становятся едиными для всего семейства; то есть все настоящие голубиные создают пары, все настоящие оленьи полигамны; и каждое доказательство, прямое или косвенное, которое я могу обнаружить о настоящих псовых, кроме случая с ездовыми собаками Аляски (из-за их одомашнивания), указывают на совершенство и постоянство моногамии как нормы.

Логово

Логово для детенышей — это естественная пещера, полое бревно или пень; или нора в земле, выкопанная самими родителями. Иногда волки расширяют барсучью нору, но в любом случае место для сна находится недалеко от входа.

Серый волк, по-видимому, не сооружает себе настоящее убежище. Роланд Д. Карсон из зоопарка Филадельфии пишет мне о тех животных, что размножаются в парках: «Самки выкапывали ямы в земле, но не пытались устроить там подобие гнезда, а когда сено и другие материалы попадали туда, создавая лежанку, их тотчас выбрасывали».

Поскольку для тех видов, что устраивают гнездовья, эта привычка инстинктивна, мы с интересом можем отметить, что многие животные мучаются от паразитов, которые питаются и размножаются среди материала подстилки; таким образом, это довольно опасное удобство.

Рождение потомства

Период вынашивания у волков составляет 63 дня, как и у большинства, если не у всех настоящих псовых. На свет появляется от трех до тринадцати щенков, но чаще их всего лишь шесть или семь. Они рождаются слепыми и почти голыми, и, как у собак, их глаза открываются на девятый день. Карсон отмечает, что единственный выводок волчьих щенков, который он мог изучать вблизи, «не открывал глаза до тринадцатого дня». Возможно, они были рождены раньше срока.

У. Х. Блэкберн сообщает, что наблюдал за несколькими пометами в Национальном зоопарке Вашингтона и обнаружил, что их глаза приоткрылись на седьмой день и полностью открылись в девятый. Щенки родились 23, 27, 29 марта и 4 апреля.

Те, что находятся в лондонском зоопарке (их родителей привезли из Техаса), родились 28 марта; все четыре помета из Филадельфийского зоопарка родились в марте и апреле — первый 18 марта, последний 19 апреля. Даже в долине Рэд-ривер они рождаются примерно в то же время, о чем свидетельствует и следующий отрывок из «Дневника Генри»: «[Гарнизон Парк-ривер] 7 апреля 1801 года. Один из моих людей принес трех щенков волка, которых нашел в яме; иногда молодняк прячут в полом бревне или пне. Другой мой человек привез шесть щенков, которых нашел в одной норе».

«Вскоре после рождения и задолго до того, как их глаза открывались, мать-волчица [в Филадельфийском зоопарке] приходила к ограде с одним из своих щенков в пасти, иногда она возвращалась еще за одним или двумя, но никогда не выпускала всех в одно и то же время. Это обычно происходило, когда смотритель был у черного хода или в соседней клетке. Беспокойство и страх за своих малышей кажутся, по крайней мере в большинстве случаев, причиной этого поведения».

У волчиц в высшей степени развиты материнские инстинкты. Ранее упомянутый Карсон отмечает: «У нас нет примеров того, что серый волк убивает или поедает свое потомство, но койоты в нашем зоопарке не только убивали своих щенков, но и съедали их, если те умирали по другим причинам».

Когда я был в Сиднее (штат Огайо) в марте 1902 года, то встретил старого охотника, рассказавшего любопытную и занимательную историю, которая наглядно иллюстрирует материнскую заботу волчицы. Около двадцати лет назад, когда он жил в Висконсине, за каждого из серых волков давали премию в десять долларов, и он много времени проводил на охоте. Однажды ему встретился волк, пришедший к реке на водопой. Охотник выстрелил и убил его, затем обнаружил, что это была разродившаяся самка. Он много дней искал логово и не смог его найти.

Двумя неделями позже он застрелил еще одну самку волка, вышедшую из полого бревна. Та тоже оказалась кормящей. Он заглянул в бревно и нашел тринадцать волчат — шестерых совсем маленьких и семерых чуть постарше. У волчицы было всего шесть сосков, и охотник решил, что эта волчица спасла потомство первой застреленной им самки.

Развитие

Детеныши волков из зоопарка Филадельфии, едва родившись, начинали скулить, как и щенки собак, мать отвечала и звала их также в похожей на собачью манере.

Как только у детенышей открываются глаза, они принимаются играть вместе, как щенки домашней собаки.

В течение трех-четырех недель, сообразно их силам, все начинают выходить из укрытия каждый день — и никогда по ночам, — сидеть или играть на солнце около входа в логово, но всегда готовы скрыться при малейшей тревоге. По словам Ли Хамплмана, моего гида в Рокки-Маунте, детеныши волков в Колорадо впервые сопровождали матерей в прогулках на короткие расстояния от логова в июне, когда им исполнялось около трех месяцев.

Выкармливание потомства

Вопрос о том, чем питаются щенки волка, часто обсуждался; и, просеивая свидетельства многих наблюдателей, можно сказать с уверенностью, что около шести недель щенки просто сосут молоко, и в это время отец мало с ними общается. Потом мать начинает переводить детенышей на твердую пищу. Наблюдатели признавались, что следили внимательно, но ничего подобного не замечали. Однако Карсон с уверенностью и убедительно заявляет: «Через пять или шесть недель они принимались есть пищу, которую отрыгивала для них мать, а позже, когда они хотели есть, то подпрыгивали к ее пасти, иногда по нескольку раз, пока она не начинала их кормить».

В скором времени и отец присоединяется к кормлению, но не отрыгивая, насколько нам известно, а принося свежую дичь в логово. Об этом моменте Д. А. Торнбери, школьный инспектор из Гриннелла, также пишет мне: «Мой отец много раз находил в норах, где отлавливал детенышей волков, останки кроликов и цыплят, а однажды достал из логова наполовину съеденного ягненка».

Четверо из восьми детенышей в лондонском зоопарке воспитывались приемной матерью, собакой породы колли, и сделались совсем ручными, а также необычайно милыми существами. Другие же оставались с родной матерью: двое умерли, другие выросли слабыми, очень пугливыми и дикими. Колли кормили собачьими бисквитами, волчицу — сырым мясом, единственной едой, к которой она прикасалась.

«После того как четверку, выращенную колли, переместили в вольер и предоставили самим себе, все они тоже сделались дикими и пугливыми, кроме одного, который по какой-то неизвестной причине оставался послушным и похожим на пса. Это самый интересный случай индивидуального изменения темперамента, и говорит он о том, что породы домашних собак были доведены до нынешней степени послушания путем скрещивания искусственно отобранных особей». (Из письма Пи Ай Покока.)

«Один из них был продан члену совета, живущему в местах, где молодой волк имел все привилегии пса. Он следовал за коляской, посещал вечеринки в саду и сделался любимцем детей. Он крупнее, чем любой из его родителей». (Из письма доктора И. Д. Дрюитта.)

25 июня 1905 года доктор Дрюитт написал мне: «У Бланки родился еще один выводок щенков, и, как обычно, те, что были воспитаны нянькой-колли, стали ручными, а те, кого кормила мать, дикими».

Майлз Спенсер говорит, что в районе Гудзонского залива детеныши вскармливаются молоком в течение двух месяцев после рождения.

Карсон, однако, пишет мне: «Вероятно, они кормились бы пять или шесть месяцев, но, как правило, мы забирали их у матери, прежде чем они были полностью отлучены от сосцов. Отлучение идет весьма постепенно, и к его концу мать огрызается, когда щенки пытаются ее сосать».

В этот период опасность для детенышей представляют орлы, люди, насекомые и болезни. Орлы очень часто уносят щенков, когда те играют возле логова; люди уничтожают матерей и, если могут найти логово, забирают детенышей; насекомые, паразиты и болезни также причиняют огромный вред.

Александр Генри отмечал дружеские отношения между северными индейцами и волками.

«Волки, — говорит он, — для выведения потомства всегда роют норы под землей; и хотя естественно предположить, что в это время они бывают весьма свирепы, я часто наблюдал, как индейцы подходили к логовам, вынимали детенышей и играли с ними. Я ни разу не видел, чтобы кто-то из северных индейцев навредил детенышам; напротив, они всегда осторожно возвращали их в нору, а иногда я наблюдал, как индейцы красили мордочки волчат алой или рыжей охрой».

Воспитание

В августе молодое поколение вырастает настолько, что начинает следовать за матерью в ее охотничьих вылазках, а логово остается заброшенным; к тому времени его вход завален костями, мехом и перьями дичи, которую притаскивали родители.

Теперь воспитание детенышей начинается всерьез. Главное средство — личный пример. Не важно, насколько осознанно все происходит со стороны учителя или учеников, но нет никаких сомнений в том, что наблюдая за тем, что делает или не делает их мать, малыши постигают все необходимое для успешной жизни. Так, волчица внушает им страх перед капканами, выказывая свой собственный страх; сознательное или бессознательное, но это обучение. Я полагаю, то же самое верно для всех знаний, которыми обладают современные волки, знаний столь недавних, что они еще не успели укорениться в инстинктах.

«В течение года они по-прежнему выглядели щенками и едва ли полностью выросли к восемнадцати месяцам, даже тогда облик у них не был совершенно взрослым. У самок в зоопарке Филадельфии не наступало половое желание, пока им не исполнялось двух лет». (Карсон)

Это сходится с наблюдениями за волками в лондонском зоопарке. Вполне вероятно, что серый волк созревает не раньше третьего года, с того момента самка щенится раз в год до тех пор, пока в силе, то есть, вероятно, до девяти или десяти лет.

История ареала серых волков широко известна. Когда бизонами изобиловала вся Западная Америка от Аллеганских до Скалистых гор и от Великого Невольничьего озера до Центральной Мексики, за их стадами следовали отряды волков, которые охотились на слабых и больных животных. По мере того как бизоны исчезали, волкам становилось все труднее. Когда последние стада больших бизонов были уничтожены, а волки остались без обычного прокорма, они, естественно, обратили внимание на домашний скот.

Владельцы ранчо объявили им войну: ловушки и яд завозились в огромных количествах, награда назначалась за каждый скальп волка, а охотники поощрялись всеми возможными способами.

В те дни волки были сравнительно доверчивы, их было легко поймать или отравить. В результате с 1880 по 1888 или 1889 годы было убито огромное количество зверей; так много, что весь вид оказался на грани исчезновения. Уцелевшие обитали в предгорьях Скалистых гор или Бэдлэнде, но встречались так редко, что перестали представлять угрозу для скотоводства. Однако новые знания и лучшее понимание опасностей, похоже, быстро распространялись среди волков. Те научились находить и избегать ловушек и ядов и каким-то образом делились этими знаниями друг с другом. Как такое случилось, объяснить непросто. Легче доказать, что так и произошло: немногие волки попадаются в ловушки, еще меньше попадаются повторно и таким образом постигают, что стального капкана следует опасаться. И все же, насколько известно каждому охотнику, волки обладают этим знанием, а поскольку звери не могли получить его из первых рук, то, должно быть, получили из вторых, то есть его передали другие представители их вида.

Охотникам отлично известно, что куска железа достаточно для защиты любой добычи от волков. Если застреленного оленя или антилопу приходится оставить на ночь, то все, что нужно для охраны, это старая подкова, шпора или даже любая деталь одежды. Ни один волк не приблизится к таким подозрительным или пропахшим людьми вещам; он будет голодать, но не подойдет к туше.

С ядом произошло похожее изменение. Стрихнин считался идеальным средством, когда его применили впервые. Какое-то время он наносил огромный урон, после чего волки словно бы распознали опасность, связанную с его особым запахом, и перестали брать отравленные приманки, насколько я могу судить из бесчисленных примеров.

Сейчас скотоводы хорошо понимают, что отравить волков возможно лишь в конце лета и начале осени, когда щенки начинают бегать вместе с матерью. Она не может следить за детенышами постоянно, и есть шанс, что кто-то из них найдет и схватит приманку, прежде чем научится сторониться предметов, пахнущих определенным образом.

В результате число волков действительно приумножилось с конца восьмидесятых. Они вернулись на многие из своих старых охотничьих угодий, и с каждым годом их все больше на все большей территории благодаря умению этих животных справляться с проблемами, навязанными им цивилизацией.

Повадки

Серый волк — одно из самых пугливых диких животных. Я разговаривал с людьми, которые всю жизнь провели в краях, где волки — далеко не редкость, и все же ни одного зверя они никогда не видели. Слышали по ночам, утром наблюдали их следы, но не самих животных, пока те не попадали в капкан или не гибли от яда. Крайняя пугливость — это отчасти влияние нового опыта, а отчасти уважение к человеку, которое теперь охватывает каждого волка в стране. Существует множество записей о том, что во времена лука и стрел волк был непреходящей угрозой для людского рода. Без сомнения, тогда человек считался честной добычей, безусловно, нелегкой и осторожной, но все же годной в пищу в тяжелые времена. Поэтому каждую зиму в Америке, как и в Европе, некоторое количество людей оказывались убитыми и сожранными голодными волками.

Однако я не смог найти ни одного достоверного случая за последние двадцать лет, чтобы волки Запада, и в особенности волки Манитобы, убивали или хотя бы нападали на человека.

Нижеследующая история, связанная с Джорджем Фрейзером из Виннипега, очень точно описывает нравы сегодняшних волков: в 1886 году он путешествовал около озера Уайтуотер в южной части Манитобы и наткнулся на шведа, управлявшего длинным открытым фургоном, в котором лежали три или четыре говяжьи туши. Два огромных волка то запрыгивали на груз, то бегали вокруг него, выхватывая мясо, несмотря на попытки шведа отогнать их вилами. Возница и волки некоторое время кружили возле фургона, прежде чем мужчина услышал крик Фрейзера, велевшего ему держаться в стороне; он так и поступил, а Фрейзер застрелил обоих волков. Швед рассказал, что какое-то время эти двое были настоящей чумой, убили у него овец и одного жеребенка. Но они никогда не причиняли вреда человеку.

Я видел множество вырезок из свежих газет, где описывались душераздирающие истории о мужчинах, женщинах и детях, съеденных серыми стаями, но все и каждая рассыпались после полного расследования обстоятельств. Возникает вопрос: ошибочны ли старые записи, или теперь волки — это совсем другой вид? Ответ в том, что нынешние волки те же, что и прежде, за исключением одной детали: страх научил их не трогать людей. Человек с современным оружием — иное существо, нежели человек с луком и стрелами. Волки поняли это и теперь стали не опаснее койотов. Они не только избегают наносить вред человеку, но и знают, что сами могут пострадать, если не будут скрываться днем. Я полагаю, именно поэтому волки так редко встречаются, даже когда их сравнительно много.

Учитывая такие изменения, нет нужды приписывать этому животному разум, схожий с человеческим. Несомненно, неудачи и неприятные сюрпризы породили в нем стойкое и повсеместное недоверие ко всем странным вещам, а также обоснованный страх перед тем, что несет на себе отпечаток человека. Недоверие в сочетании с тонким обонянием может объяснить многое из того, что кажется глубокой проницательностью. Тем не менее это не объясняет всего, как мне и удавалось наблюдать раз за разом, когда я пытался поймать или отравить волков на ранчо.

Но даже приписывая многое простой пугливости, мы не должны отказывать волкам в интеллекте, хотя, без сомнения, они стоят гораздо ниже нас, заменяя осмысленное понимание опасности страхом перед неизвестностью.

Один из самых любопытных известных мне примеров дает Б. Р. Росс. Свидетельство исключительно косвенное и неполное, но Росс был хорошим натуралистом и, по-видимому, полагал дело доказанным: «В мае, — говорит он, — когда лунки, прорезанные во льду, не замерзают, рыбак из Форт-Резорт, проверяя свои снасти, расставленные на некотором расстоянии от форта, обнаружил, что к ним кто-то наведывался: снасти и крючки лежали на льду вместе с наполовину съеденными останками форели, а вокруг были заметны волчьи следы. Несомненно, волк вытащил удочки и догадался, как он может получить рыбу. Позже это случилось еще один раз, а потом прекратилось; вероятно, зверя прогнали гарнизонные собаки».

Еда

Рацион волка включает в себя всех животных, которых он может добыть, от мыши до лося. Летом мыши и разного рода «маленькие олени», несомненно, являются основной пищей волков. Наступление зимы кардинально меняет ситуацию. Во-первых, мелкая дичь уходит за пределы досягаемости; во-вторых, лоси и олени лишаются безопасного убежища, которое дают им озера и реки, и таким образом эти крупные травоядные оказываются в меню волков.

Описывая северные виды, Р. Макфарлейн говорит: «Эти волки каждый год убивают довольно много оленей и немало лосей. Однажды, путешествуя между фортами Лиард и Нельсон в районе реки Маккензи, мы наткнулись на большой участок утоптанного снега на реке Лиард, где крупный самец лося был, вероятно, окружен и повержен после, без сомнения, своей самой храброй битвы за жизнь с толпой свирепых и при этом трусоватых волков. Остались лишь несколько хорошо обглоданных костей и череп. Неподалеку, однако, мы заметили матерого волка, которого немедленно пристрелили. Одна из его задних ног, разбитая ударом копыт лося, так сильно пострадала, что хищник едва мог ползти. Если бы его спутники не нажрались до отвала, они, безусловно, напали бы на него и тоже съели».

Разорение, которое учиняют волки зимой среди стад белохвостых оленей, хорошо известно, но все же хищники предпочитают более легкую добычу: чем легче, тем лучше, допустима даже падаль, и я несколько раз слышал о том, что волки, переживая зимой тяжелые времена, набивали животы конским навозом, подобранным на дороге.

Привычка закапывать излишки пищи выглядит общей для всего волчьего племени. Роланд Д. Карсон пишет мне о волках из зоопарка Филадельфии: «Наши самцы и самки часто зарывают лишнюю еду, но не наблюдалось, чтобы самки делали это чаще обычного перед рождением потомства».

Полуволки из ездовых упряжек капитана Крэйна, если не голодны, предпочитают зарыть еду и помочиться на это место или даже на саму еду. Этот последний поступок характерен и для росомах.

Поведение этих ездовых собак проливает достаточно света на нравы их диких сородичей. Пес будет следить за своим тайником день и ночь и станет бесстрашно атаковать даже тех сородичей, которых обычно опасается. И более крупный соперник редко продолжает настаивать на своем, напротив, он ведет себя так, будто знает, что его мотивы неубедительны. Такие зачатки права собственности представляют исключительный интерес.

Тайники могут быть жизненно важными для волка, но этот инстинкт в своем нынешнем развитии очень примитивен и едва ли сравнится с удивительной запасливостью бобра и белки.

«Пропитывание»

Волки, как и собаки, имеют странную привычку кататься в падали или «пропитываться», как это еще называют. Они, похоже, в восторге от возможности провонять смрадом самого испорченного мяса или рыбы из всех, которые только смогут найти. Хотя собаки не обладают щепетильностью кошек, у них есть некоторое пристрастие к чистоте, и они тратят время на вылизывание шкуры. Кто же не видел, как собака выкусывает репьи из шерсти или ледышки с лап? Раненый пес или волк возьмет на себя труд очистить мех от пятен крови, и поэтому загадка их катания в падали необъяснима. Запах вряд ли приятен для них, как можно было бы подумать, поскольку они часто катаются в том, чего не станут есть.

Предположение о том, что такое поведение основано на сексуальном инстинкте, похоже, не имеет под собой силы, поскольку как самки собак, так и самцы занимаются подобным в любое время года. У меня нет приемлемого объяснения этому.

Голос

Обычный крик волка — длинный протяжный вой. Он довольно музыкален, хотя, бесспорно, жутковат, когда раздается в ночном лесу. Я не смогу отличить его от воя крупного пса. Начало также очень напоминает уханье филина. Как правило, это «стайный» или «созывающий крик» — сообщение волка своим друзьям, что найдена дичь, слишком сильная, чтобы справиться в одиночку. Такой призыв обычно слышен ночью у хижин поселенцев. Второй крик — более высокий вой, вибрирующий на двух нотах. Его можно назвать «охотничьей песней»; она точно соответствует бешеной погоне стаи, идущей по горячему следу. Третий — это комбинация короткого лая и воя. Кажется, он означает «окружаем» для окончания загона. Есть и другие варианты, которые я часто слышал, но не сумел понять. Кое-кто из моих друзей-охотников утверждает, что может различить зов волчицы к ее спутнику и детенышам, зов детенышей к своим матерям и т. д. Я не сомневаюсь, что эти сигналы используются точно так же, как и похожие у собак, но сам не смог их распознать. Про скулеж детенышей в логове уже было сказано, как и про ответ их матери.

Волчий телеграф

Помимо этого для общения между волками используются, как уже говорилось, и запахи.

Идею общения посредством запахов я взял темой для статьи в журнале «Лес и река» от 23 января 1897 года. Воспроизведу здесь ее содержание.

Общеизвестно, что не только каждая разновидность животных обладает собственным запахом, но и каждое отдельное существо имеет свой особый запах. Этот факт неопровержимо доказывается тем, что хорошая собака без труда следует за своим хозяином в толпе или идет по следу зверя на охоте, хотя тропу пересекает множество других следов.

Кроме того, известно, что, всегда сохраняя свою индивидуальность, этот персональный запах зависит от состояния животного. Поэтому лошадь сильнее пахнет после тренировки; канадский рябчик и американский беляк пахнут елью или кедром, когда питаются ими; норка пахнет иначе, когда рассержена; больные собаки становятся зловонными; олени во время гона источают сильный и неприятный запах; самки в течке тоже распознаются издали по запаху.

У многих видов дополнительный особый запах создается благодаря развитию специальных желез, выделяющих сильный аромат. Эти железы обычно расположены в той части тела, которая контактирует с почвой или растениями. Таким образом, у мускусного оленя они находятся на животе; у дикой свиньи — на спине; у нашего обыкновенного оленя — на плюсне, между подушечками и в слезной ямке. Однако у некоторых животных контакт с землей обеспечивается иным способом. Железы у них расположены в анальном и предпусковом отверстиях, поэтому естественные выделения позволяют оставлять сообщения другим животным того же вида.

Для того, чтобы это другое животное могло быстро найти нужные сведения, их месторасположение не должно быть случайным; и, каким бы удивительным это ни казалось на первый взгляд, существует множество доказательств, что вся местность, на которой обитают волки, отмечена такими «сигнальными станциями». Обычно они расположены по одной на каждую милю или даже чаще, в зависимости от характера почвы. Знаки этих станций или запаховых постов разнообразны: камень, дерево, кустарник, череп бизона, столб, насыпь или какой-либо подобный предмет, при условии, что он бросается в глаза из-за своего цвета или расположения; как правило, он более или менее изолирован либо заметен с пересечения двух троп.

Так человек, вернувшийся в город, идет в свой отель или клуб, просматривает последние три или четыре имени в журнале регистраций, добавляет свое собственное, а затем изучает журнал внимательнее. И поведение животного, пришедшего на запах, точно такое же. Зверь приближается, торопливо обнюхивает метки, добавляет собственный запах, а затем изучает метки более тщательно. Внимание, которое собаки уделяют фонарным столбам, — та же самая привычка, искаженная, чрезмерно развившаяся от праздности и т. д., но она послужит здесь иллюстрацией. Я много раз видел, как пес подходит к столбу, нюхает, затем рычит, отмечается, снова рычит, вздыбив шерсть и сверкая глазами, яростно царапает столб задними лапами и очень медленно уходит, время от времени оглядываясь. Опять же, часто можно видеть пса, который после предварительного изучения начинает проявлять сильный интерес, рыскает по окрестностям и возвращается снова и снова, чтобы сделать собственную метку более явной. В другой раз можно увидеть, как животное, внезапно взбудораженное вестями, берет свежий след и уносится к новой метке.

Волки поступают точно так же, но я считаю, что они поднимают этот ритуал на более высокий уровень, и не может быть никаких сомнений, что недавно прибывший волк быстро узнает по оставленным сигнальным меткам, кто здесь проходил: друг, соперник или самка в поиске партнера; молодой или старый, больной или здоровый, голодный, охотящийся или сытый зверь. По меткам он узнает дальнейший путь гостя: откуда тот пришел и куда направился. Таким образом, основные новости, необходимые для жизни, волк получает из системы сигнальных постов.

У волка, как и у собаки, есть еще одна привычка — мочиться или испражняться на некоторые предметы, которые привлекают его нос, но не возбуждают аппетит. Обычно он энергично царапает лапами пыль вокруг оскверняемого объекта. Этот подход часто используется для отравленных приманок, а также для капканов. Я склонен думать, что волки попадались в некоторые из моих скрытых ловушек, когда, выказывая им свое презрение, неосторожно подходили слишком близко. В других случаях камни, накиданные в капкан таким царапаньем, полностью его разоблачали.

Уверен, что презрение — то есть смесь ненависти и превосходства — относится к тем чувствам, которые я однажды наблюдал у победительницы в схватке между двумя самками койота: она снова и снова радостно мочилась на свою проигравшую соперницу, забившуюся в угол клетки.

Запаховая железа, которую исследователи долгое время не замечали, находится у основания хвоста; ее точное место у большинства собак отмечено темным пятном. У серого волка это пятно черное, шерсть на нем щетинистая и без подшерстка.

Когда готовая к отпору собака или волк приближаются к незнакомцу, хвост поднимается и склоняется в сторону, так что эта железа оказывается в самой высокой точке, а шерсть на ней вздыбливается. Это, несомненно, позволяет выделять больше запаха.

Во время игр, в бою или в приступе малодушного страха у них нет и намека на такое положение хвоста.

Знаменитые волки

Подобно тому как среди людей есть гении и герои, так же среди волков есть удивительные личности. Они всегда меня интересовали, и я старался делать записи об их жизни. Одним из первых, кого я встретил, был волк из Виннипега. В марте 1882 года, переезжая в Виннипег из Сен-Пола, я наблюдал зрелище, взволновавшее мою кровь. Когда поезд продирался сквозь тополиный лес к югу от Сен-Бонифаса, я заметил за окном крупного серого волка, прямо и дерзко стоявшего посреди пестрой стаи городских псов разных мастей. Он всех их держал в страхе. Маленькая собака лежала в снегу неподалеку от него, а большие ограничивались громким лаем, но держались на безопасном расстоянии. Поезд промчался дальше, и я больше ничего не рассмотрел.

Следующей зимой на льду Рэд-ривер был убит возница собачьей упряжки, направлявшийся в Форт-Александер. Сани тащили большие свирепые хаски, а возница был им незнаком. Посчитали, что он ударил одного из псов хлыстом, тот огрызнулся, и человек, оступившись, упал, после чего четыре полудиких твари набросились на него и в конце концов сожрали. Альтернативная версия заключалась в том, что его убил волк или несколько волков, которых собаки, как известно, боятся. Последнее объяснение шло на пользу только владельцу собак, поскольку, по словам знающих людей, он не хотел потерять свою ценную команду.

Впоследствии рядом с городом несколько раз замечали огромного волка, которого наконец убили неподалеку от скотобойни, по разным свидетельствам, то ли отравив, то ли затравив собаками, то ли застрелив, то ли все разом. Это был самец, и весил он 104 фунта. Из его головы таксидермист У. Р. Хейн сделал чучело, которое показывали на Чикагской выставке 1893 года. Занятная реликвия была одним из самых ценных образчиков, утраченных во время пожара в средней школе Мулвея в 1896 году.

У меня, конечно, нет никаких доказательств, что в каждом из случаев участвовал один и тот же зверь, но, работая над «Виннипегским волком», я взял на себя смелость объединить эти истории. Остальные авантюры, приписываемые ему, действительно осуществляли другие волки из отдаленных мест.

В повести «Лобо» я допустил подобную же вольность. Я был в Куррумпо (Нью-Мексико) 31 января 1893 года и, соединив в образе одного волка похождения нескольких хищников, выбрал для него самый героический облик, который только сумел найти в реальности. Но последняя глава, повествующая о его пленении и смерти, в точности повествует о том, как было в действительности, что и стало вдохновляющим мотивом к написанию всей истории.

Следующие волки также стали хорошо известны в разных частях провинции Манитоба.

В Карберри в 1897–1898 годах появился огромный черный волк. Он зарезал много овец и телят и посеял страх среди родителей, чьи дети ходили в школу, но ни разу даже не угрожал человеку. Его знали как «черного бизоньего волка». Его убил Александр Ленгмюр.

Почти столь же знаменитый Вирденский волк был убит в этом месте после короткой, но захватывающей погони Ф. С. Бейрдом 20 февраля 1898 года. Фотография с этого события доказывает, что зверь был обычным серым волком средних размеров.

В августе 1902 года в Пайн-Ридже (Северная Дакота) доктор Джеймс Р. Уокер и многие другие люди рассказывали мне, что последние три года края между этим поселением и Бэдлэндом (отдаленным на 15 миль) посещал огромный белый волк. Волки в этом округе множились и доставляли столько хлопот, что за каждый скальп выплачивалось по двадцать пять долларов, но за белого предлагали двойную награду. Это была самка, поскольку ее как-то заметили с семью детенышами. Одного из них поймали и для приманки привязали к колышку, но его мать, ускользнув от наблюдателей, пришла ночью, выдернула кол и, торжествуя, унесла своего отпрыска. Она все еще здравствует.

Часто говорят, что волки трусливы, но это громкое заявление кажется необоснованным. По своей воле они никогда не нападают на людей, поскольку страх перед человеком широко распространен среди этих животных, но волк атакует и убивает почти любого пса. Бывали случаи, когда волк, повстречав целую свору собак, утаскивал одну из них несмотря на то, что рядом были другие.

Ричардсон рассказывает: «Во время нашего пребывания в Камберленд-Хаусе в 1820 году волк, что рыскал там, был ранен мушкетной пулей и ушел, но вернулся после наступления темноты, когда кровь все еще текла из его раны, и уволок одну из пятидесяти собак, которые жалобно выли, но не имели мужества объединиться и дать отпор своему врагу».

Взрослый волк действительно сразится с любым числом собак ради своей защиты и умрет, не помышляя об отступлении. Это далеко не трусость.

Тем не менее особи этого высокоорганизованного вида сильно различаются между собой, и можно ожидать, что среди них найдутся и отъявленные трусы, и героические храбрецы. Зверь, описанный Ричардсоном, возможно, был известным сорвиголовой своего племени.

Исключения из правила могут объясняться точно так же, как и у людей; телесное здоровье — основа мужества.

Вот что говорит Ричардсон о волках бесплодных земель: «Ослабленные голодом, они становились крайне жалкими и покорными. Однажды, находясь на реке Маккензи, мистер Белл поймал взрослого, но голодного волка в капкан для куницы, привязанный к маленькому бревну, которое у зверя не хватило сил унести. Охотник отправился с ним в форт, а сопровождавшие их дети помогали вести волка, подталкивая его сзади. Тот не сопротивлялся и спокойно терпел, пока его привязывали к частоколу форта. Однако эксперимент по укрощению не получился, и после того, как любопытство людей было удовлетворено, зверя убили».

Благородство в своем простейшем проявлении можно обнаружить в предупредительном отношении самца к самке в тот момент, когда сексуальная страсть дремлет. В таком свете справедливо было бы отметить, что волки весьма благородны. Ричардсон записал множество примеров подобного любезного внимания; действительно, я часто слышал вопросы о том, станет ли самец собаки или волка в любое время нападать на самку собаки или волка, и наоборот. У меня нет собственных доказательств того, что они непременно нападут, но я обладаю некоторыми свидетельствами того, как они уклонялись от нападения. Такой случай уже был отмечен в главе о спаривании.

Скорость

Скорость волка часто преувеличивают. По моему впечатлению, 21 или 22 мили в час представляют собой самый высокий показатель для особи средних размеров. Это намного меньше, чем скорость койота, американского зайца, оленя, антилопы, борзых или даже гончих, но волк может держать ее дольше, чем большинство других животных.

След

Следы волка нельзя с уверенностью отличить от следов крупной собаки.

Сила

Хотя нам стоит быть осторожнее с полученными мнениями о свирепости серого волка, нас непременно удивят факты, свидетельствующие о его силе. Я встречал молодого серого волка едва ли шести месяцев от роду, тащившего железный брус в 100 фунтов, к которому он был прикован, 200 или 300 ярдов без остановки и еще четверть мили до того, как зверя обнаружили. Тот же самый волчонок почти не уступал обычному человеку, который пытался волочь его на цепи. Я несколько раз видел, как серый волк уходил, утаскивая на себе капкан весом более 100 фунтов, и однажды наблюдал, как 80-фунтовая самка, попавшая в ловушку, волокла по земле 52-фунтовый кусок говяжей туши (к которому был прикован капкан) быстрее, чем я мог идти пешком, и бежала с ним полторы мили.

Я знавал серого волка, бежавшего с головой вола в зубах и забравшегося так далеко, что я бросил преследовать его по следам, оставшимся в пыли. Я не взвешивал эту голову, но выяснил, что небольшая голова коровы весит более 50 фунтов, так что бычья должна была потянуть не менее чем на 75 фунтов.

Действительно, челюсти волка обладают огромной силой. Сомнительно, что хоть у какого-нибудь домашнего пса найдутся столь же сильные челюсти. Среди охотников считается, что именно по этой причине еще не обнаружена собака, которая в одиночку могла бы победить взрослого серого волка.

На веревки, которые используют для лассо на равнинах, идет полудюймовая манила[34], и все же, когда на волка накидывают петлю, он часто разрезает ее одним-единственным укусом. Достопочтенный Теодор Рузвельт дает такой пример волка, убившего лошадь: «Несколькими жестокими ударами волк искалечил и частично распотрошил ее». Можно назвать множество подобных случаев.

Сила челюстей, несомненно, является решающим фактором в преодолении жизненных невзгод и не только ставит волка над всеми прочими хищниками, но и отдает всех травоядных в его распоряжение.

Безусловно, его выживание также во многом обусловлено выносливостью. Волк может прожить, насыщаясь раз в неделю; то есть дюжина приемов пищи с равными промежутками времени убережет его от голодной смерти зимой.

Волк, о котором говорит архиепископ Таш, глубокой зимой целый месяц бродил по острову А-ла-Кросс с тяжелым капканом и прикованной к нему колодкой на задней лапе. Трудно понять, чем он питался все это время, но когда его нашли, он был вполне жив, хотя и изможден.

Охотники приписывают этому виду коварство, достаточное для того, чтобы, подобно койотам, сочетать в охоте гон и засаду, но лично я такого не видел.

Плаванье

Волки Онтарио, как известно, хорошие пловцы.

У. Льюис Фрейзер однажды описал мне шалости группы серых волков, которых он заметил играющими в воде, подобно своре водяных спаниелей. Это было в Мускоке в сентябре месяце, поэтому, вероятнее всего, они были одной семьей.

Общение

Собаки, особенно ездовые собаки, часто воют в лунные зимние ночи и реже в другие сезоны. Они не садятся кругом, прежде чем начать, и не соблюдают никаких иных церемоний. Обычно они завывают, когда раздается какой-нибудь громкий звук или один из зверей первым заводит свою песню. Эти наблюдения применимы отчасти и к волкам. Кроме такого ночного хора, объединяющего вид, я не знаю никаких общественных забав у этих животных. Определенную подсказку дает, однако, старое саксонское название, которое все еще используется в Тисдейле (Англия). Некое место называют Волчьим озером, хотя поблизости нет и никогда не было воды, но мой друг Джеймс Бакхаус сообщил мне, что первоначально это место звалось Волчий лек[35], то есть место, где играют волки. (От англо-саксонского «лакейн», что в переводе означает «резвиться» или «играть».)

Чистоплотность

В плане чистоты волки обладают всеми повадками обычных собак. Они не закапывают свой помет, но очищают от него свое логово.

Скрещивание

Эскимосская собака, или хаски — всего лишь одомашненный волк, смешанный с какой-нибудь породой собак. Готовность волка и хаски к вязке отмечалась всеми, кто писал на эту тему. Генри в своем знаменитом «Дневнике на Рэд-ривер» относится к этому как к обычному явлению и дает очень яркое описание того, как самки собак невольно изображали Далилу и предавали самцов волка в безжалостные руки их человеческих врагов.

Схожую оценку самкам волка в Камберленд-Хаусе дает и Ричардсон: «Две большие собаки, которые, как все полагали, были потомком волка и хаски, жили около Килдонана (штат Мэн) и в начале восьмидесятых около года наводили ужас на округу. Одна из них была серого, другая — рыжего или темно-каштанового цвета. Они никому не принадлежали и жили одичалые. Джордж Лазер из Виннипега, мой осведомитель, выстрелил в них несколько раз из дробовика, но без видимого эффекта. Однажды ему выпал шанс попасть в рыжую дробью пятого номера; зверюга убежала, но больше ее не видели; вероятно, она умерла».

У. Ф. Уайт, таксидермист из Виннипега, недавно сообщил мне, что он не испытывает затруднений с продажей живых самцов волка, поскольку их можно использовать для скрещивания и улучшения породы ездовых собак.

Генри также говорит о спасенных волчатах, которых потом будут использовать в упряжках.

Капитан Дик Крейн из Петоски (штат Мичиган) рассказывал мне, что провел девять лет среди ездовых собак на Аляске и Юконе. Среди них было три чистокровных волка, которых также впрягали в сани.

«Последние, — говорит он, — не так хороши, как ездовые собаки. Они достаточно сильны, но всегда более или менее робки, пугливо наблюдают за возницей и сжимаются от прикосновения руки».

Единственное заметное различие между хаски и диким волком — хвост. Хвост волка редко высоко поднят и закручен; у хаски он всегда чрезвычайно закручен. Почему? Возможно, это результат тяжелого труда. При перевозке необычайная энергия наполняет все тело, что заставляет хвост закручиваться, покоряясь более мощным мышцам, точно так же, как зубы человека сжимаются при сильном напряжении конечностей. Я не сомневаюсь, что если бы сгибающие мышцы хвоста были сильнее поднимающих, то хвост ездовой собаки постоянно завивался между ее лапами.

Подтверждением этого является факт, который я сам несколько раз наблюдал. Полукровки в упряжке могли отправиться в путь с опущенными хвостами, но стоило им дойти до трудного участка, где приходилось напрягать все усилия, как их хвосты взлетали и завивались кольцами.

Уши хаски часто опущены. Уши дикого волка прямые, но, по словам капитана Крейна, у ездового волка в возрасте девяти или десяти лет тоже опускаются уши.

Многие наблюдатели подтверждают, что это животное может быть укрощено и питать любовь к собакам. Росс рассказывает: «В Форт-Резолюшн в июле и августе 1857 года жил совершенно одомашненный взрослый волк. Хотя он робел людей, но жил в гармонии с собаками, спал рядом с ними, играл и делил с ними пищу. В дыму, отгонявшем от скота мириады ядовитых мух, он держался близко к другим животным, и хотя среди них был маленький теленок, волк никогда не пытался причинить тому вред. В него выстрелил один индеец, и зверя никогда больше не видели».

Преподобный Дж. А. Маклафлин с реки Беренс (озеро Виннипег) написал мне 9 марта 1893 года: «Этой зимой волков здесь довольно много, но, похоже, они не сбиваются в стаи и, насколько мне известно, не опасны. На прошлой неделе один из индейцев отправился к своим снастям, которые он поставил осенью, и наткнулся на великолепного черного волка в капкане. Индеец связал ему пасть веревкой, вытащил из ловушки, впряг в свою упряжку и заставил помочь перевезти рыбу. Местный чиновник компании „Гудзон-Бей“ посадил зверя на цепь в форте и намеривался скрестить его с одной из своих собак. Я видел нескольких волков, но не таких, как этот. Его густой и красивый мех весьма похож на мех чернобурой лисы. Уши более округлые, чем обычно, и придают голове сходство скорее с медведем, чем с волком. Я ухаживал за ним, но он ни разу не выказал признаков раздражительности и ни разу не попытался меня укусить».

Д. Т. Ханбери рассказывал о своем путешествии из Селкирка в Норуэй Хаус 26 февраля 1899 года: «В тех краях [река Беренс] у меня появился новый опыт езды на санях, которые тянула свора, куда входил волк. Этот зверь был в наморднике и, хотя оставался довольно диким, работал хорошо. Мне сказали, что чистокровный волк не сохраняет в плену своей выносливости, но из полукровок и квартеронов получаются самые полезные животные».

Трудно понять, почему ездовые собаки боятся волков, если они такие близкие родственники. Вероятно, из-за того, что дикие одиночки крупнее, а собак более или менее усмиряет их образ жизни.

Скрытая свирепость

Однако дикая волчья природа склонна время от времени прорываться свирепостью и у ездовой собаки, как уже отмечалось ранее в моем рассказе о Виннипегском волке. Другой трагический инцидент подобного рода произошел недавно в Саскачеване.

Д-р Д. А. Стюарт из Виннипега сообщил мне о следующем: возница упряжки псов-полукровок взял своего маленького сына на дальнюю заставу. Он оставил мальчика за старшего, тогда как сам погнался за оленем. По возвращении мужчина обнаружил, что собаки свернулись и спят, а от его сына не осталось ничего, кроме обрывков одежды. Возница была набожным католиком; он пригнал собак на торговый пост, застрелил всех четверых и похоронил их по христианскому обряду.

Болезни

Замечено, что недуги, которые чаще всего мучают волков, — это чесотка, парша и бешенство. Я несколько раз слышал о том, что из-за чесотки у волка вылезает вся шерсть, кроме полосы вдоль хребта, и, как следствие, рождается множество слухов о странных существах.

Уорбертон-Пайк говорит: «Зимой 1889–1890 годов среди них [серых волков] вспыхнула какая-то болезнь, напоминавшая чесотку, которая привела к потере всей шерсти и, судя по числу мертвых животных, должна была сильно уменьшить их количество».

Генри в своем дневнике часто упоминает о парше.

«3 марта. Большой волк трижды приходил к моей палатке и всякий раз избегал пули. На следующий день во время охоты я нашел его мертвым примерно в миле от форта, он был очень тощий и покрыт струпьями».

Иногда среди волков появляется бешенство, или водобоязнь. Хотя в Америке волки, как правило, не нападают на человека, записаны один или два таких случая, произошедших на западе Соединенных Штатов, но есть свидетельства, что каждый раз волк был бешеным.

Еще в 1800 году нападение на человека представлялось очевидным доказательством безумия волка, поскольку Генри делает запись в Парк-ривер: «2 ноября. Прошлой ночью волки были очень беспокойны, они жутко выли по всему форту и даже пытались войти в палатку Маймича. Один огромный белый волк нагло прошел в дверь и уже приближался к маленькому ребенку, когда зверя застрелили. Некоторые из них очень дерзкие. Я узнал, что они по нескольку дней следуют за людьми, пытаются схватить человека или собаку, а держаться поодаль их заставляет только огнестрельное оружие. Не похоже, что такими свирепыми их делает голод, поскольку они, как говорят, обходят туши животных, которыми могли бы насытиться, их цель, кажется, сводится к самой грызне. Канадцы клянутся, что это обезумевшие волки, и очень боятся их».

И еще: «18 апреля 1810 года [в Северном Саскачеване]. Еще одну кобылу укусил за морду обезумевший волк, и она умерла на следующий день, после того как бегала кругами, брызжа пеной».

Охота на волков

Волков удается увидеть при свете дня столь редко, что не стоит полагаться на стрельбу для их отпугивания.

Псовая охота имеет больший успех, но для нее требуется смешанная свора из загоняющих, выслеживающих и бойцовых собак, а также отличные лошади, что делает все предприятие весьма дорогостоящим.

В прежние дни индейцы ловили много волков в ямы. Следующая запись из дневника Генри гласит: «У нас теперь [к югу от Тертл Маунтин] хорошо проторенный путь, но несколько раз возникала опасность сломать шею в глубоких ямах, которые дикари выкопали на дороге, чтобы зимой ловить волков и лисиц. Иные ямы 10 футов глубиной, около 30 футов в диаметре, хотя вход в них не шире тропинки, и около 5 футов в длину. Они прикрыты сухой травой, и в сезон, когда волков вдосталь, каждое утро в них, как правило, находят по несколько зверей. Летом трава становится густой и высокой, полностью скрывая отверстия до тех пор, пока кто-то не окажется у самого края, рискуя кубарем скатиться вниз».

Отравление, когда-то довольно легкое, сейчас очень сложно практиковать, так как волки изучили запах и опасность стрихнина. Один из действенных способов заключался в том, чтобы пробурить отверстие в бревне, которое волки использовали как «сигнальную станцию», заполнить смесью стрихнина и сала, а затем снаружи размазать слой чистого сала или масла. Волки облизывали и грызли это место, пока яд не начинал действовать; по крайней мере, в прежние времена так и было, теперь же это занятие, видимо, потеряло для них прежнюю привлекательность.

Раньше мне сравнительно часто удавалось отравить зверя с помощью пахучей приманки. Для этого я брал кусок мяса или нескольких американских кроликов и развозил их на своей лошади на десять миль вокруг лагеря. Через каждые четверть мили я бросал тщательно приготовленную отравленную приманку — два зерна стрихнина в желатиновой капсуле, спрятанные в кусочке печени размером около двух дюймов. Такие приманки следует перевозить в сыромятной сумке, брать деревянными щипцами и ни в коем случае не касаться железом или рукой. Полезно каким-то образом отметить место каждой приманки, чтобы в будущем суметь их отыскать.

Волки из любопытства пойдут по такому следу, даже если не голодны, и, приблизившись к сочной приманке, схватят ее; по крайней мере, раньше хватали. Затем приманка, опять же, сослужит добрую службу: яд вряд ли подействует до того, как волк пройдет четверть мили, а то и милю, но он будет по-прежнему следовать за отравленными метками, и тогда можно будет подобрать его на этом пути, вместо того чтобы дать ему возможность умереть в какой-нибудь ложбине, где зверя потом будет не найти.

Однако в последнее время волки, похоже, поняли этот механизм, и их уже нелегко обмануть. Хотя они все же идут по цепочке приманок, но обычно мочатся на одну из них и переходят к следующей. Такой способ до сих пор неплох против койотов, но кроме них привлекает и множество соседских собак. Это порождает всевозможные неприятности.

Стальные капканы более действенны, поскольку требуют от волка меньше усилий. Один из способов установки капканов похож на использование отравленной приманки. В том месте, где встречаются две или более волчьих троп, закопайте кусок мяса, а в трех или четырех футах вокруг разместите несколько капканов, тщательно натертых коровьей кровью или навозом либо прокопченных, но никогда не касайтесь их голыми руками. Каждую ловушку должен крепко удерживать собственный груз, то есть бревно или камень весом сорок или пятьдесят фунтов. И груз, и все остальное нужно тщательно скрыть. Капканы вкапываются в землю, пока дуги не окажутся точно на одном уровне с поверхностью, затем пространство под ними заполняется сухой травой, мехом койота, а лучше всего хлопком-сырцом. Потом все следует присыпать сухой пылью, чтобы полностью скрыть и капкан, и приманку, набросать сорняков и в самом конце лапой койота или волка сделать несколько следов, которые вызовут у зверя доверие. В брачный сезон след от лапы самки особенно действенен. Эта задумка играет на привычке волка закапывать лишнюю еду. Если бы приманка оставалась на открытом месте, он мог бы почуять неладное и держался бы на расстоянии, но когда приманку нужно сначала выкопать, а потом уже изучить, это займет у волка много времени, он начнет топтаться вокруг и попадет в один или сразу в несколько капканов.

Иногда капканы устанавливаются на тропах, которые волки используют для переправы или для подхода к водопою. Недостаток тут в том, что в такие ловушки попадает большое количество рогатого скота, а вытаскивать ногу бычка из капкана — работа трудная. И он будет не настолько вам признателен, как следовало бы. Однако, если капканы не слишком велики, они соскальзывают с твердых копыт, когда скот наступает на них.

Отличный план — оставить приманку на возвышенности, в трех или четырех футах над землей; затем установить в открытых местах капканы, в которые волк попадется, пока будет с подозрением бродить вокруг, изучая приманку.

Еще один план — поставить ловушку под водой. На основание кладется тонкий кусочек камня, и капкан погружается так, что только этот камень торчит над водой. Капкан ставят на расстоянии восемнадцати дюймов от берега, а затем на другой камень, в футе от первого, кладется приманка. Волк тянется обнюхать приманку, естественно, ставит лапу на сухой камень между ним и мясом и попадается. Вода в этом случае хорошо помогает скрывать запах железа. Такая схема подходит и для большинства других хищников.

Охотники на волков иногда на закате бросают мозговую кость в костер, она тлеет всю ночь и издает привлекательный запах, который волки могут учуять и отследить за многие мили.

Когда капкан захлопывается, волк вырывается изо всех сил. Если капкан установлен прочно, намертво, что-нибудь в нем может сломаться от напора зверя, но если привязать капкан к такому грузу, который можно сдвинуть с места, волк будет удержан гораздо надежней. Усилия просто измотают его, и зверя, скорее всего, можно будет найти в ближайшей прогалине или ложбине в нескольких сотнях ярдов от приманки.

Что касается вопроса гуманности подобных устройств для ловли диких животных, то тут мало что можно сказать. Тем не менее не столько вред от стали, сколько дни борьбы и голода причиняют большую часть страданий, и этого каждый охотник стремится избежать, часто проверяя свои капканы. Как правило, чем меньше животное страдает, тем лучше сохраняется его шкура. Фермеры кратко объясняют свой подход: мы пользуемся капканами и ядом не для веселья, а потому что волки быстро разорят каждого, кто занимается скотоводством, если мы их не остановим. И убиваем мы таким способом, потому что нет иного.

Пока писалось все вышеизложенное, Вернон Бейли из Биологической службы Соединенных Штатов осветил волчий вопрос с неожиданной стороны. Он доказал собственным опытом, что, поскольку молодые волки рождаются в марте, когда лежит снег, можно легко отследить родителей в логове и уничтожить всю семью. Активное повторение этого способа скоро избавит регион от волков. Детали его метода опубликованы в бюллетене № 72 Лесной службы Департамента сельского хозяйства Соединенных Штатов за 1906 год.

Шкура

Шкуру серого волка снимают пластом, как у бобра, тогда как шкуры койотов принято снимать чулком, как у лисы и норки. Мех густой, богатый и красивый. Из него выходит прекрасная одежда, но для ковра он не очень прочен. Самые лучшие экземпляры добываются с 15 ноября по 15 апреля и приносят от одного до десяти долларов, в зависимости от качества.

На лондонской ежегодной меховой распродаже в Лампсоне в марте 1906 года были выставлены 15 843 волчьи шкуры. За две самые дорогие — необычайно тонкой выделки голубые шкуры — давали по 64 шиллинга (по 15,36 доллара), но цена в 32 шиллинга за каждую (7,68 долларов) считалась весьма высокой для пяти очень больших тонких шкур обычного цвета. Стоимость первоклассных экземпляров варьировалась, в зависимости от их размера, от 2 шиллингов (48 центов) до 30 шиллингов (7,20 доллара).

Перевод Марии Акимовой

Легенда о Белом Олене

Этот рассказ, входящий в хорошо известный сборник «Животные-герои», никогда не переводился на русский язык — в отличие от остальных текстов этого сборника, давно ставших у нас классикой. Причин тому несколько. Какую-то роль, возможно, сыграло появление тролля (хотя у Сетона-Томпсона это не злобный тупой великан, а крохотный фейри, более похожий на малюток-эльфов из сказок Андерсена), словно бы переводящего рассказ из категории «историй про животных» в фольклорно-историческую фантастику… хотя на самом деле, конечно, не переводящего. Но наверняка гораздо важнее оказалась «геополитика»: призыв Норвегии сохранить государственное единство со Швецией, будто бы необходимое обеим странам перед лицом угрозы, исходящей от «русского медведя».

Это была актуальная тема как раз во время написания рассказа: рубеж 1904–1905 гг., когда Норвегия активно подняла вопрос о разрыве унии. Тем не менее очень трудно понять, о каких событиях Сетон-Томпсон говорит: в реальной истории не найти места таким именам, поступкам, страхам и надеждам. Создается впечатление, что он из-за океана вообще не отличал Шведско-норвежскую унию от предшествовавшей ей Датско-норвежской, уже почти столетней давности. В любом случае прогноз Сетона-Томпсона оказался ошибочным: в рассказе он, как бы глядя из будущего, говорит о преодоленной опасности губительного раскола — но к моменту выхода сборника разделение двух стран уже состоялось, причем произошло оно не в результате заговора высокопоставленных политиков, а благодаря действительно широкому (и почти единогласному) народному волеизъявлению. И в дальнейшем «медведь» отнюдь не съел ни «льва», ни «ворона» (то есть оляпку).

Однако и Сетона-Томпсона мы ценим не как политолога, а как писателя-натуралиста. Таковым он и остался на страницах этого произведения, повествующего о стране, через северного оленя породнившейся с его новой родиной Канадой. С карибу, североамериканскими северными оленями, он главным образом работал именно как натуралист, более того — в 1900 г. Сетон-Томпсон открыл один из редких видов карибу (современными учеными, правда, «разжалованный» в подвиды), который уже в 1908 г. пополнил список вымерших животных. Но в своем литературном творчестве он к этим оленям почему-то обращался редко. «Легенда о Белом Олене» — едва ли не единственный пример!

Эхей, эхей! Чудное чудо!

Спою вам песню тролля запруды.

Как только я спрячусь,

Мимо проскачет

Белый Олень,

Приносящий удачу.

Пролог

Глубок, черен, мрачен и холоден Утрованд, горное озеро — полная ледяной воды трещина в земной тверди,

морщина на челе высоких Норвежских гор, надежно ими укрытая в трех тысячах футов над Матерью своей, морем, — но ничуть не ближе ее к Отцу-Солнцу. Пустынные берега Утрованда поросли чахлыми деревцами, они тянутся рваной лентой до самого края долины, постепенно редея и уступая место кустарнику и мху, и так же сдаются на полпути к вершинам гранитных утесов, кольцом оградивших озеро. Это последний рубеж леса, дальше ему дороги нет. Дольше всех в этой затяжной войне с морозом держатся ивы да березы, но и они обречены. Их крохотные рощицы полнятся голосами дрозда-рябинника, конька и тундровой куропатки, но на подступах к нагорью, в тени высоких скал, пусто и тихо — слышен только шелест ветра. Дальше простирается морозный Хойфьельд, изломанная каменистая пустошь, глубокие лощины которой полны снега. Она обрамлена ослепительно белыми горами, а на северной ее границе встает туманный и величественный Етунхейм[36], пристанище духов, ледников и вечного снега.

Эта безлесная равнина — наглядный пример того, какой властью обладает тепло. Чем дальше, тем слабее греет солнце, и жизнь угасает вместе с ним — северный склон каждой из лощин заметно скуднее южного. Давно уже не видно ни елей, ни сосен, рябина задержалась ненамного дольше, ива и береза одолели склон едва ли наполовину. Здесь растут лишь мох да кустарник. Равнина до краев укрыта бледным серо-зеленым полотном из оленьего мха, лишь местами расцвеченного рыжими полянами кукушкиного льна, а на редких открытых солнцу участках — настоящей густой зеленью. Холмы расписаны нежно-сиреневым с затейливым кружевом серо-зеленого лишайника поверх, мазками оранжевого и каплями черного. Они умеют хранить тепло, а потому собирают вокруг себя тесные ряды теплолюбивых растений, которым иначе было бы здесь не выжить. Карликовые березы и ивы тоже тут, жмутся к теплому склону, как человек зимой к печке, пряча свои ветви от морозного воздуха. В полушаге от них вьется лента вереска, а за ней — уже лишь вездесущий олений мох. В лощинах все еще лежит снег, хотя уже наступил июнь; но каждый из этих сугробов потихоньку съеживается, растворяясь в ледяных ручьях, находящих дорогу к озеру. Здесь нет жизни, даже мха и водорослей, и каждая лощина окаймлена полосой голой земли, символом того, что жизнь и тепло неразделимы.

Безжизненная молчаливая равнина тянется по всей длине от края леса до порога снегов, за которым царит вечный холод. Ближе к северу она уходит под уклон, пока край леса не поравняется с уровнем моря. Старый Свет называет эту землю тундрой, Новый — бесплодным краем. Здесь родина северного оленя — царство оленьего мха.

I

Он плыл, то ныряя, то снова появляясь на поверхности, и пел: «Эхей, эхей! Чудное чудо!», а еще про белого оленя, приносящего удачу, как будто знал что-то, недоступное другим. А Ведущая, глава стада северных оленей, шла рядом по укрытому молодой травой берегу.

Когда старик Свеггум в Нижнем Хойфьельде, что у самого Утрованда, построил запруду и запустил водяную мельницу, он стал считать себя хозяином на этой земле. Но кое-кто жил здесь и до него — бултыхался в струях воды и пел песни, которые сочинил сам. Он прыгал по лопастям мельничного колеса и творил всякие чудеса, которые Свеггум мог списать только на везение. Поговаривали, что удачу Свеггуму приносит водяной тролль, существо из волшебного народца в буром кафтане и с белой бородой, живущее и на земле, и в воде — по своему желанию.

Но прочие соседи Свеггума видели только водяного дрозда-оляпку, маленькую птицу, прилетавшую каждый год, чтобы поплескаться в ручье и понырять на глубине. А может, все они были правы, ибо древние старики говорят, что тролли из народца фейри могут принимать человеческое обличье, равно как и птичье. Вот только эта птица жила странной, отличной от других птиц жизнью, и пела песни, которых в Норвегии никогда не слышали. Чудесные видения ему приходили, недоступные человеку, ибо у него на глазах дрозд-рябинник вил себе гнездо, а лемминг кормил свой выводок. И он знал, что вон то крохотное темное пятнышко на громаде Сультинда, едва различимое человеческим глазом, было северным оленем в период линьки, а зеленое пятно на Вандрене — прекрасной травянистой лужайкой с пледом для пикника.

О, как же слеп человек и как легко наживает себе врагов! Но водяной дрозд никому не причинял зла, поэтому никто его не боялся. Он только пел, и песни его были веселыми и пророческими, а порой и весьма насмешливыми.

Взлетев на верхушку березы, дрозд-оляпка смотрел на течение ручья, огибающего деревушку Нистиен и впадающего в мрачные воды Утрованда. А с высоты своего полета он мог разглядеть и нагорную пустошь на севере, уходящую прямиком в Етунхейм.

Великое пробуждение было на подходе. Весна уже захватила леса, в долинах кипела жизнь. С юга возвращались все новые птицы, засони-грызуны отряхивались от зимней спячки, и северные олени, зимовавшие в предгорьях, вскоре тоже должны были показаться.

Не без боя сдавали ледяные великаны землю, которая так долго принадлежала им, и жестоким был этот бой. Однако солнце медленно, но верно одерживало победу, загоняя их обратно в Етунхейм. В каждой лощине, в каждом тенистом уголке они держали оборону, а ночью делали вылазки — впрочем, всегда неудачные. У великанов тяжелая рука и упрямый дух, и много скал было раздроблено и расколото в этой отчаянной битве, отчего обнажилось их беззащитное нутро, ныне приветливо отсвечивающее среди серо-зеленых камней, что усеяли равнину, будто бессчетные стада Тора. На всем поле битвы можно найти эти осколки, а россыпь на склоне Сультинда растянулась на целых полмили. Но стойте! Вглядитесь: не скалы это, а существа из плоти и крови.

Они передвигались против ветра, казалось бы, беспорядочно, но все же следуя в одном направлении. Вот они скрылись из виду в лощине, вот снова показались на холме и столпились там на фоне неба, красуясь развесистыми рогами, оповещая всех о том, что северные олени вернулись на родину.

Стадо неторопливо продвигалось, по-овечьи пощипывая траву и фыркая так, как умеют только олени. Каждый, облюбовав себе полянку, объедал ее полностью и, цокая копытцами, отправлялся на поиски новой. Животные постоянно перемещались, но одно из них всегда держалось в первых рядах, если не во главе, — крупная и красивая важенка, Ведущая. Как бы ни разбредалось стадо, она всегда находилась впереди, и было заметно, что именно она задает общее направление — а значит, возглавляет остальных. Даже рослые самцы, увенчанные огромными бархатными рогами, признавали ее негласное лидерство, и если один из них своевольно решал повести остальных в другом направлении, то вскоре оказывался в одиночестве.

Ведущая последние пару недель вела свое стадо вдоль линии леса, с каждым днем приближаясь к нагорью, где сходили снега и уже почти не было слепней. Отправляясь днем на поиски подножного корма, на закате она возвращалась под защиту деревьев, потому что звери жалуют холодный ночной ветер не больше, чем люди. Но теперь лес наполнился слепнями, а укромные местечки на гористых склонах хранили тепло, поэтому олени покинули лес.

Вожак стада, скорее всего, не гордится своим статусом, во всяком случае, не осознает этого: его просто терзает тревожное чувство, когда за ним не следуют. Однако у всех бывают дни, когда хочется одиночества. Перезимовала Ведущая сытно, но сейчас она вяло и безучастно стояла с опущенной головой, пропуская стадо вперед.

Иногда она застывала с недожеванным клочком мха в зубах, устремив невидящий взор прямо перед собой, потом встряхивалась и снова занимала свое место во главе стада. Но стремление к одиночеству постепенно пересиливало. Она повернула назад, к березовой роще, но остальные пошли следом. Тогда она застыла в неподвижности, опустив голову, будто статуя на фоне холма, — ожидая, пока жующие и фыркающие олени пройдут мимо. Пропустив всех вперед, она бесшумно отошла на пару шагов, огляделась, сделала вид, что жует мох, обнюхала землю, поглядела вслед стаду, внимательно изучила холмы и наконец отправилась вниз, к безопасному лесу.

Один раз, подняв голову, чтобы осмотреться, Ведущая заметила другую важенку, неуверенно бредущую в одиночестве. Но встречаться с ней не хотелось. Ведущая не знала почему, но чувствовала, что должна где-то спрятаться.

Она замерла, ожидая, пока другая пройдет вперед, затем развернулась и твердым торопливым шагом вышла к Утрованду, неподалеку от маленького ручья, вращавшего мельницу старого Свеггума. Над запрудой она перешла вброд чистый поток; глубок и крепок в сознании зверя инстинкт оставлять возможную опасность по другую сторону проточной воды. Там, на дальнем берегу, пустом и едва покрытом зеленью, она ушла под сень леса, прочь от шумной мельницы, обходя кривые стволы. Поднявшись выше, она замерла, огляделась, прошла еще немного, но вернулась. Здесь, надежно укрытая камнями и березами, надевшими свои весенние сережки, Ведущая, похоже, обрела наконец покой. Но не успокоилась; переминалась с ноги на ногу, отгоняла мух, не обращая внимания на траву, и думала, что спряталась от всех.

Но ничто не ускользает от зоркого водяного дрозда. Он видел, как она покинула стадо, и теперь, примостившись на огромной, нависающей над долиной скале, пел — будто ждал именно этого момента, будто знал, что судьба всего народа зависит от того, что случится сейчас в этой долине. Он пел:

Эхей, эхей! Чудное чудо!

Спою вам песню тролля запруды.

Как только я спрячусь,

Мимо проскачет

Белый Олень,

Приносящий удачу.

Аисты в Норвегии не приносят детишек, тем не менее уже через час подле Ведущей лежал очаровательный олененок. Она вылизывала ему шкурку с любовью и такой гордостью, будто это был первый в мире сын ее народа. В том месяце наверняка родилась не одна сотня оленят, но ни один из них не походил на этого — снежно-белого, и оляпка на цветной скале пела о приносящем удачу Белом Олене, будто ясно предвидя, какую роль предстоит сыграть этому малышу, когда он вырастет.

Но теперь пришло время другого чуда. Не миновало и часа, как на свет явился еще один малыш — на этот раз в бурой шкурке. Странные вещи случаются порой, и порой же приходится поступать жестоко, когда нет иного выбора. Два часа спустя, когда олениха вела свое белое дитя прочь от этого места, от второго остались только клочья шкуры и шерсти.

Мать поступила мудро: лучше один сильный и здоровый малыш, чем два слабых. Несколько дней спустя она снова возглавила стадо, и белый олененок бежал рядом с ней. Она была очень внимательной матерью: малыш задавал темп всему стаду, что было кстати для остальных молодых матерей. Велика, мудра и сильна была Ведущая, и силу свою она несла с гордостью, и главной ее гордостью был белый олененок. Он часто выбегал вперед, и человек по имени Рол, как-то встретившись с ними, громко смеялся, глядя, как они проходят мимо, старые и молодые, толстые самки и рогатые самцы, огромное бурое стадо, ведомое, казалось, именно белым олененком.

Так они и ушли к высоким горам, чтобы вернуться лишь к осени. «Они отправились учиться у духов, живущих во льдах, где хохочет черная гагара», — сказал Лиф из Нижнего Дола, но Свеггум, всю жизнь проживший на оленьей земле, возразил: «Их учат не духи, а матери, прямо как нас».

* * *

Едва настала осень, старик Свеггум заметил белое пятно, передвигавшееся по бурой равнине. А тролль увидел в нем годовалого оленя. Когда стадо проходило вдоль берегов Утрованда, чтобы напиться, на фоне темных холмов Белый Олень выделялся особенно ярко, в отличие от своих собратьев.

Много оленят родилось той весной, и многие из них навсегда покинули эти мшистые пустоши, ибо одни были слабыми, а другие глупыми; первые не выдержали тягот пути, а вторые не следовали законам и потому погибли. Но Белый Олень был из выживших самым сильным, а еще был он мудрым — ибо учился у своей матери, мудрейшей из всех. Он узнал, что сладкой бывает трава на солнечной стороне холма, а в ущельях ее щипать без толку. Он узнал, что если мать бьет копытом землю, значит, пора вставать и идти, а если бьет копытами все стадо, значит, опасность близко и надо держаться матери. Так же подают знаки все животные, чтобы держаться вместе, когда это необходимо. Он узнал: заросли хлопчатника означают, что впереди опасная трясина, а тревожное квохтание куропатки говорит о близости орлов, опасных как для птиц, так и для оленят. Он узнал, что крохотные волчьи ягоды смертельно ядовиты, а когда прилетают кусачие слепни, нужно убегать к снегу, и что из всех запахов на свете полностью доверять можно только запаху матери. Он узнал, что растет. Впалые бока круглели, суставы формировались, а крохотные рожки, показавшиеся у него на макушке уже на третьей неделе жизни, окрепли и заострились, так что могли служить настоящим оружием.

Не раз олени чуяли запах ужасного северного убийцы, которого люди зовут росомахой. Однажды, когда этот опасный запах проявился внезапно и в полную силу, массивный темно-бурый зверь, рыча, спрыгнул со скалистого уступа и бросился к ближайшей жертве — Белому Оленю. Тот едва увидел своего врага — смазанное пятно мохнатой туши, сверкающие клыки и глаза, почувствовал жаркое и яростное дыхание. Слепой ужас накрыл его, шерсть встала дыбом, ноздри расширились; но прежде чем он ринулся прочь, в нем поднялось другое чувство — гнев на нарушителя покоя, и это чувство развеяло весь страх. Он напряг ноги и выставил вперед рога. С глухим ревом росомаха бросилась на него и в прыжке напоролась на рога, глубоко ее пронзившие. Однако удар был силен, молодой Белый Олень упал и погиб бы, если бы не мать. Всегда настороже, всегда рядом, сейчас она бросилась на зверя и тяжестью своей придавила его к земле. И Белый Олень с диким огнем в обычно мягком и спокойном взгляде тоже бросился на него. А когда от росомахи осталось только месиво плоти и шерсти, мать вернулась к прерванному обеду, но Белый Олень, гневно фыркая, снова и снова вонзал свои рога в давно уже мертвое тело, пока всю его белоснежную голову не залила кровь ненавистного врага.

Так оказалось, что за внешним спокойствием прячется воинственный зверь; как люди Севера, он был закален, крепко сложен, спокоен и миролюбив, но когда того требовала жизнь, впадал в боевое безумие.

Едва лишь они той осенью собрались все вместе у озера, водяной дрозд спел свою старую песню:

Эхей, эхей! Чудное чудо!

Спою вам песню тролля запруды.

Как только я спрячусь,

Мимо проскачет

Белый Олень,

Приносящий удачу.

Дрозд-оляпка будто только этого и ждал, а затем пропал неведомо куда. Старик Свеггум видел его над ручьем, летящего, словно птица; ковыляющего по дну глубокого озера, словно саламандра; живущего необычной для птицы жизнью. Людям старик сказал, что оляпка просто улетела зимовать на юг, но стоило ли верить его словам?

II

Каждую весну, когда олени проходили мимо мельницы Свеггума на своем пути из низинных лесов к неприветливым берегам Утрованда, водяной дрозд пел о Сторбаке, Белом Олене, который с каждым годом укреплялся в звании вожака.

В свою первую весну он был ростом едва ли выше зайца. Когда он пришел на водопой осенью, то спина его была выше скалы, под которой ручей Свеггума впадает в Утрованд. В следующем году он едва протиснулся под чахлой березой, а на третьем году оляпка смотрела с разноцветной скалы на проходящего мимо Оленя уже не сверху вниз, а наоборот. То была осень, когда Рол и Свеггум обходили Хойфьельд, чтобы собрать свое полудикое стадо и выбрать в нем самых сильных самцов для упряжки. Насчет Белого Оленя все сошлись во мнении: выше прочих, мощнее, белый как снег, с длинной гривой, метущей по сугробам, широкогрудый, словно конь, и с рогами, подобными развесистым ветвям дуба, он был королем стада и с легкостью мог бы стать королем санной дороги.

Есть два типа укротителей оленей, как и лошадей: кто-то приручает и обучает животное, получая взамен энергичного и дружелюбного помощника, а кто-то пытается сломить дух и получает лишь угрюмого раба, в любой момент готового взбунтоваться и дать волю своей ненависти. И в Лапландии, и в Норвегии многие заплатили своими жизнями за жестокое обхождение с оленями, а Рол по вине ездового оленя свою значительно укоротил. Но Свеггум был человеком иного склада. Воспитание Белого Оленя легло на его плечи. Дело продвигалось медленно, так как Сторбак не подпускал к себе близко ни людей, ни собственных сородичей, но силой, которая в итоге смогла его укротить, стала доброта, а не страх. Когда он научился подчиняться и получать удовольствие от бега в упряжке, это было чудесное зрелище — огромное белое существо с бархатными глазами, пересекающее белое полотно Утрованда, выдыхающее пар из ноздрей, взрезает снег, словно нос корабля волны. В этом стремительном белом пятне сливались и сани, и ездок, и олень.

Потом пришла пора святочных гуляний с неизменными гонками на льду, и Утрованд в кои-то веки переполнился весельем. Холмы, окружавшие его, звенели радостным смехом. Первыми шли гонки на оленях.

Был там и Рол со своим стремительным оленем — высоким пятилеткой темного окраса в самом расцвете сил. Но, увлекшись, он слишком усердно погонял своего великолепного раба, пока не перегнул палку, и в середине гонки, на верном пути к победе, олень вернул ему жестокий удар. И Ролу пришлось прятаться за перевернутыми санями, пока зверь не выместил весь свой гнев на их деревянной поверхности. Так он проиграл эту гонку, и победителем стал юный Белый Олень, который после этого выиграл и пятимильную гонку вокруг озера. За каждую победу Свеггум вешал ему на упряжь серебряный колокольчик, так что теперь тот приходил к финишу под веселый звон.

Затем настал черед гонок на лошадях — уже не в упряжках, как с оленями, а верхом. Когда Болдер, победитель гонки, получил ленточку для себя и денежный приз для своего хозяина, пришел Свеггум с горстью своих призов в руке и сказал:

— Эй, Ларс, отличная у тебя лошадь, но мой олень пошустрее будет! Давай устроим забег на двоих, мой против твоего, и поставим на кон все, что успели выиграть.

Никогда прежде не состязались лошадь и олень в одной гонке. Бахнул стартовый выстрел, и оба рванулись вперед. «Н-но, Болдер! — И щелкал кнут. — Давай, Болдер!» Прекрасный скакун несся вперед, и олень, взявший меньший темп, остался позади.

— Н-но, Болдер!

— Давай, Сторбак!

Как бурлила толпа, приветствуя лидирующего Болдера! Но на такой скорости он отклонился от курса, а Сторбак как раз набирал свою и пронесся мимо него. Болдер наверстывал упущенное быстро, вот еще миля; разрыв сокращался. Он взял отличный старт, но Сторбак набирал ход по мере гонки и теперь стремительно и грациозно мчался вперед. Свеггум ободряюще выкрикивал: «Давай, Сторбак! Молодчина!», а иногда давал это знать только легким движением поводьев. На финишной прямой они шли ноздря в ноздрю, но затем Болдер — хоть и объезженный, и подкованный — поскользнулся на льду и шарахнулся в сторону, будто в страхе, а Сторбак рванулся вперед. Конь и его всадник остались далеко позади, когда собравшиеся со всех концов Файлфьельда люди взревели хором, возвещая, что Сторбак пересек финишную черту и выиграл гонку. И все это случилось задолго до того, как Белый Олень достиг расцвета своих сил.

В тот же день Рол попробовал править Сторбаком сам. Вначале все шло хорошо, Белый Олень с готовностью откликался на движение поводьев, пряча бархатные глаза под тенью ресниц. Но внезапно, без всякой причины — очевидно, лишь из свойственной ему грубости — Рол его ударил. В ту же секунду все изменилось. Белый Олень затормозил, поднял веки, закатил глаза — теперь они горели зеленым светом. Облачка пара вырвались из каждой ноздри. Рол прикрикнул на него, затем, почуяв неладное, шустро выбрался из саней и спрятался под ними. Сторбак развернулся, готовясь наброситься на сани, фыркая и загребая снег копытом. Но маленький Нут, сын Свеггума, подбежал к нему и обнял за шею. Тогда ярость ушла из глаз Сторбака, и он позволил ребенку увести себя обратно к стартовой черте. Будь же осторожен, погонщик! Олени тоже знают, что такое «боевое безумие».

* * *

Так Белый Олень познакомился с народом Файлфьельда.

За два следующих года он стал знаменитостью в этом краю, и много странных историй ходило о Сторбаке Свеггума. Поговаривали, что меньше чем за полчаса он мог прокатить старого Свеггума по всему берегу Утрованда, преодолев путь длиной в шесть миль. Когда снежный оползень погреб под собой всю деревню Холакер, именно Сторбак принес клич о помощи в Опдальстол и вернулся с выпивкой, провиантом и обещанием скорой подмоги, за семь часов дважды покрыв дорогу в сорок миль, усыпанную глубоким снегом.

Когда чрезмерно любопытный Нут Свеггумсен провалился под тонкий осенний лед Утрованда, Сторбак первым откликнулся на его крики, потому что сердце у него было доброе и он всегда готов был прийти на помощь. Он вытащил насквозь промокшего мальчика на берег, и когда они переходили запруду на ручье, тролль-оляпка пел им вслед песню о Белом Олене, Приносящем Удачу.

А потом водяной дрозд исчез на несколько месяцев — наверняка спрятался в какой-то подводной пещере, чтобы в тишине и уюте перезимовать, хотя Свеггум не верил в это ни на грош.

III

Как часто судьба империй оказывается в руках ребенка или даже бывает предана заботе птицы или зверя! Римскую империю выкормила волчица. Поговаривают, что королек, прыгавший по барабану, вовремя разбудил армию Вильгельма III, что в итоге привело к свержению короля Стюарта[37]. Поэтому неудивительно, что благородный северный олень определил судьбу Норвегии и что песня тролля с запруды оказалась пророческой.

Скандинавия переживала трудное время. Скверные люди, предатели в глубине души, сеяли разногласия между братскими народами Норвегии и Швеции. Все чаще на улицах раздавался клич: «Долой унию!»

Неразумные! Горе вам, что не стояли вы у запруды Свеггума и не слышали, как пел тролль:

Медведь сильнее Ворона и Льва:

Им порознь не спасти свои права![38]

По всей Норвегии звучали угрозы гражданской войны и призывы к борьбе за независимость. На тайных собраниях зажиточные граждане с хорошо подвешенным языком рассказывали о том, как страдает страна, и обещали поддержку от неких несокрушимых внешних сил, лишь только народ Норвегии покажет, что готов сражаться за свою свободу. Имя этих сил не произносилось вслух, в этом не было необходимости: люди все чувствовали и понимали. Те, кто был по-настоящему предан Норвегии, начали верить в то, что в стране действительно что-то неладно, и вот она, возможность все исправить. Люди с благородной душой становились тайными агентами этой силы. Страну измучили заговоры, пронизавшие все общество. Король не мог ничего поделать, хотя заботился лишь о благополучии своих подданных. Прямой и честный человек, что мог он противопоставить этому заговору, далеко раскинувшему свои щупальца? Даже его собственные министры пали под натиском ложного патриотизма. Этим простофилям — по крайней мере тем, кто занимал высокие и ответственные посты, — и в голову не приходило, что на самом деле они играют на руку чужаку. Лишь немногие из них, проверенные, отобранные и купленные врагом, знали его в лицо. Их вождем был Боргревинк, бывший ленсман[39] северных земель. Человек небывалых талантов, член парламента Норвегии, прирожденный лидер, он мог бы стать премьер-министром давным-давно, но несколько беспринципных сделок лишили его королевского доверия. Озлобленный, как он сам считал, отсутствием признания, зайдя в тупик собственных амбиций, он стал готовым материалом для вербовки. Сперва нужно было взрастить в нем патриотизм, но вскоре оказалось, что в этом нет нужды: вероятно, из всей обширной конспиративной сети лишь он один мог нанести удар по унии ради выгоды чужака.

Планы оттачивались, военных офицеров вводили в заблуждение лицемерными речами о том, что «все в стране пошло не так», и каждый ход укреплял Боргревинка во главе всего этого действа. Но тут между ним и «спасителем» случилась ссора по поводу вознаграждения — Боргревинк был готов отплатить ему золотом, но не властью. Страсти накалялись. Боргревинк все так же приходил на встречи, но стал еще активнее перетягивать одеяло власти на себя и даже подумывал обратиться к партии короля, лишь бы утолить свои амбиции. Предав своих последователей, он смог бы купить себе свободу. Но нужны были доказательства; и он принялся собирать подписи на «Декларации прав», что стало бы лишь завуалированным свидетельством измены. Многих предводителей он уговорил поставить эту подпись перед встречей в Лерсдальсорне. Там они собрались в начале зимы, два десятка патриотов, некоторые — высокопоставленные лица, и все — недюжинного ума и могущества. В этой крохотной душной гостиной они строили планы, обсуждая и споря до хрипоты, в этой нагретой теплом печи комнате рождались великие надежды, предсказывались великие деяния.

Снаружи, под забором, в зимней ночи стоял Великий Белый Олень, запряженный в сани, но сейчас неподвижный, спящий, ни о чем не подозревающий, повернув голову набок, словно вол. Что скорее решит судьбу страны, горячие мыслители внутри или дремлющий снаружи зверь? Что сыграло решающую роль для Израиля, бородатые советники в шатре короля Саула или беззаботный пастушок, бросающий камни через ручей Вифлеема?[40] В Лерсдальсорне все повторялось вновь: обманутые убежденным красноречием Боргревинка, все они сунули головы в петли, а свою жизнь и свою страну — в его руки, видя в нем не ужасного предателя, но ангела самоотверженного патриотизма.

Все ли? Нет, не все. Старый Свеггум был там. Он не умел ни читать, ни писать, а потому ничего не подписывал. Он не мог прочитать строки в книге, но неплохо читал человеческую душу. Когда люди разошлись, он прошептал на ухо Акселю Танбергу: «Стоит ли на этой бумаге его подпись?» И Аксель, пораженный этой мыслью, ответил: «Нет». Тогда Свеггум сказал: «Я не верю этому человеку. В Нистиене об этом узнают». Там должна была состояться очень важная встреча. Но как принести им эту весть, было загадкой. Боргревинк вот-вот собирался выехать туда на своих стремительных лошадях.

Глаза Свеггума заблестели, когда он кивнул в сторону Сторбака, привязанного к забору. Боргревинк, полный неукротимой энергии, уже вскочил в сани и стегнул лошадей.

Свеггум снял с упряжи колокольчики, отвязал оленя и встал в санях. Потянул за повод, цокнул Сторбаку и тоже помчал в сторону Нистиена. Лошади взяли хороший старт, но не успели они добраться до восточного холма, как Свеггуму пришлось сбавить ход, чтобы не обогнать их. Он держался позади до самого поворота на Маристуен, где съехал с дороги и погнал оленя вверх по ледяной реке; путь более дальний, но лишь он мог вывести их вперед незаметно.

Клик-щелк, клик-щелк, клик-щелк — постукивали копыта-«снегоходы» Сторбака[41], когда он пересекал замерзший Хардангер-фьорд. Только зверь, созданный природой северных земель, мог пройти там: лошади это не под силу. Наверху, по левую сторону от них, где дорога была ровной и гладкой, слышался звон колокольчиков и окрики возницы Боргревинка; тот, повинуясь приказу, изо всех сил торопился в Нистиен.

Главная дорога с ровным и гладким покрытием вела кратчайшим путем, а ехать через речную долину было дольше и тяжелее. Но когда спустя четыре часа Боргревинк достиг Нистиена, в толпе он заметил лицо человека, вместе с ним выехавшего из Лерсдальсорна. Всегда внимательный Боргревинк, казалось, не заметил этого совпадения.

В Нистиене никто не подал ему тайного знака — кто-то всех предупредил. Это было серьезно; в такой ответственный момент любой шаг мог оказаться роковым. Чем дольше он размышлял, тем больше его мысли с сомнением обращались к Свеггуму, старому простаку, который тогда, в Лерсдальсорне, даже имя свое написать не смог. Но как тот попал сюда раньше, чем он сам на своих быстроногих лошадях?

Той ночью в Нистиене устраивали танцы; ими предстояло замаскировать тайную встречу. Именно там Боргревинк узнал о стремительном Белом Олене.

Поездка в Нистиен провалилась — виной тому стала скорость Белого Оленя. Теперь Боргревинк спешно собрался в Берген, чтобы обогнать все слухи, иначе все будет потеряно. Существовал только один способ добраться туда быстрее всех. Возможно, новости из Лерсдальсорна уже распространяются. Но даже в этом случае Боргревинк мог доехать до Бергена и спасти свою жизнь, буде такое потребуется, ценой самой Норвегии — если поедет на Сторбаке. Он докажет всем, что с ним стоит считаться. Он никогда не отрекался от поставленной цели, хотя на этот раз ему пришлось пустить в ход все свое влияние, чтобы получить добро старого Свеггума на эту поездку.

Сторбак спокойно дремал в загоне, когда Свеггум пришел за ним. Олень неторопливо поднялся, сперва на задние ноги, затем выпрямил поочередно передние, туго закрутив хвост. Стряхнул сено с роскошных рогов, будто они были связкой хвороста, и медленно вышел за Свеггумом в тугом недоуздке. Он не успел еще толком проснуться, и Боргревинк нетерпеливо пнул его, получив в ответ короткое фырканье, а от Свеггума — искреннее предостережение, но отнесся к нему презрительно. Колокольчики снова украсили упряжь, однако Боргревинк потребовал их снять — он собирался ехать в тишине. Свеггум отказался расставаться со своим любимым оленем, поэтому занял место в конных санях, которые должны были ехать следом. Возница, впрочем, получил от своего хозяина тайный приказ задержать отправку.

Затем Боргревинк устроился в санях за Белым Оленем и на рассвете выехал по своему ужасному делу. С собой он вез документы, обрекающие на смерть многих запутавшихся людей.

* * *

Помня слова Свеггума, Белый Олень рванулся вперед парой прыжков, которые отбросили Боргревинка на спинку саней. Тот разозлился, но проглотил обиду — этот маневр оставил лошадиную упряжку позади. Он подергал поводья, крикнул, и олень перешел на спокойную равномерную рысь. Его широкие копыта попарно отстукивали ритм с каждым шагом. Его ноздри выдыхали ровные облачка пара в морозный воздух. Носовая часть саней взрезала снег, закручивая его вихрем по обе стороны и засыпая человека и сани. А большие глаза Короля Оленей блестели от радости бега и победы — звон колокольчиков на упряжи лошадей затих далеко позади.

Даже самоуверенный Боргревинк с удовольствием отметил, что благородное существо, прошлой ночью одолевшее его в гонке, сейчас обратило свою силу ему в помощь. Он планировал прибыть, если получится, на несколько часов раньше конной упряжки.

Они мчались в гору так, будто путь их лежал с горы, и с ростом скорости Боргревинк воодушевлялся все больше. Снег непрерывно стонал под полозьями саней, а треск инея под копытами стрелой летящего оленя звучал, словно скрежет чьих-то могучих зубов. Затем они достигли пологого участка меж холмами, на которых стояли Нистиен и Далекарл. И маленький Карл, выглянув в окошко, увидел Великого Белого Оленя в облаке белой снежной пыли и с белым возницей за спиной, прямо как в сказках про великанов. Он захлопал в ладоши и радостно закричал.

Однако его дедушка, тоже увидев это беззвучное белое чудо, ощутил, как мурашки поползли по спине, и поспешил зажечь свечу, которую не смел потушить до полудня, — ибо это, без сомнения, был Сторбак из Етунхейма.

* * *

Но Олень все мчался вперед, а возница натягивал поводья и думал только о Бергене. Свободным концом вожжи он вытянул Белого Оленя по спине. Тот три раза тяжело фыркнул, сделал три больших прыжка и помчался еще быстрее. Когда они проезжали Дирскаур, на краю которого сидит великан, голова его оказалась занавешена тучами — это значило, что надвигается буря. Сторбак это знал. Он втянул носом воздух, озабоченно поглядел на небо и даже немного сбавил темп — хотя все еще мчался быстрее любого живого существа, — но Боргревинк заорал на него и ударил, снова и снова, и еще сильнее. Сани занесло, как маленькую шлюпку на волне от парохода; глаза Сторбака были теперь красны от крови, а Боргревинк едва удерживал равновесие в санях. Мили летели как бешеные, пока не показался мост Свеггума. Ветер перешел в штормовой, но тролль все равно был там. Неизвестно, откуда он взялся, однако факт есть факт: он приплясывал на камне и пел свою песню:

Норвегии славной судьба и удача!

Спрячется тролль, и олень проскачет.

Они мчались вниз по извилистой дороге, почти прижимая сани к земле на поворотах. Заслышав голос тролля на мосту, олень прижал уши и замедлил бег. Боргревинк, не зная, в чем дело, жестоко стегнул его. Бархатные глаза замерцали алым. Олень гневно фыркнул и тряхнул развесистыми рогами, но не остановился для ответного удара. Большая месть ждала впереди. Он, как и прежде, стремительно мчался, однако с этой минуты Боргревинк полностью потерял контроль над ситуацией. Единственный голос, которого слушался олень, остался далеко позади. Не доехав до моста, они резко свернули прочь с дороги. Сани накренились, но все-таки выровнялись. Не будь Боргревинк пристегнут, он вылетел бы из саней и нашел свою смерть, однако не это было ему суждено. Казалось, все проклятия Норвегии обрушились на его голову. Боргревинк отделался синяками и ушибами. Тролль с запруды легко вспрыгнул Сторбаку на холку и, держась за рога, принялся танцевать и петь свою старую песню, и новую тоже:

Невзгоды и беды теперь не страшны,

Проклятья Норвегии дни сочтены!

Боргревинк был в ужасе и ярости. Он все сильнее стегал Сторбака, когда они проезжали глубокие сугробы, тщетно пытаясь вернуть себе контроль. От страха он потерял голову и вытащил нож, чтобы полоснуть оленя по ноге, но метким ударом копыта тот выбил нож из его руки. Сейчас они мчались даже быстрее, чем на ровной дороге; вместо размеренной рыси — бешеные скачки. Несчастный Боргревинк, пристегнутый к саням, одинокий и беспомощный, кричал, ругался и молился. Сторбак с налитыми кровью глазами, бешено выдыхая пар, поднимался по каменистой тропе к изломанному ветреному Хойфьельду. Он взмывал на холмы, как буревестник взлетает на мачту попавшего в шторм корабля, пересекал равнину, как пересекает ее птица-глупыш, шел той самой тропой, которой его, новорожденного олененка, вела мать, все выше и выше от ручья и запруды. Он шел старой знакомой дорогой, как ходил ею все пять лет, и все так же провожали его белые куропатки, а черные скалы хребтов с ослепительно белыми шапками приближались, заслоняя собой небо. Это был путь, которым северные олени «ищут свою загадку».

* * *

Их путь вился, точно крохотный снежный венок, сплетенный первыми порывами штормового ветра, точно водоворот за отрогом Сулетинда на коленях Торхольменбра, где на страже у ворот сидят великаны. Они неслись быстрее, чем люди и звери, вперед и вскачь, и никто не видел этой скачки, кроме ворона, летевшего над ними, и тролля — того самого тролля, что пел на запруде, а сейчас танцевал меж рогов и снова пел:

Норвегии нашей подарит удачу

Белый Олень, что мимо проскачет.

Над Твиндугом они скрылись в снежной дымке, как туман на болотах, уносясь прочь к далеким и мрачным утесам Етунхейма, пристанища злых духов и вечных снегов. Их следы замело бурей, и никто так и не узнал, что с ними стало.

Народ Норвегии очнулся, будто от кошмарного сна. Беду отвратили, никто не погиб, потому что пропали доказательства, и все усилия доносчиков пошли прахом.

* * *

Единственное, что осталось после той гонки, — цепочка серебряных колокольчиков, которую Свеггум снял с шеи Сторбака. Ожерелье победителя, ибо каждый колокольчик означал одну победу; и когда старик понял, что случилось, то тяжело вздохнул и повесил на цепочку последний колокольчик, куда больше остальных.

Больше никто ничего не слышал ни о человеке, чуть было не продавшем свою страну, ни о Белом Сторбаке, который ему помешал. Впрочем, те, кто живет подле Етунхейма, поговаривают, что порою в ненастные ночи, когда метет снег и ветер воет в лесах, мимо проносится на пугающей скорости огромный Белый Олень с бешеными глазами, везущий снежно-белые сани, в которых заходится криком занесенный снегом злодей, а на голове оленя, удерживаясь за рога, танцует белобородый тролль в буром кафтане. Он широко улыбается, раздает поклоны и поет:

Белый Олень,

Приносящий удачу…

Прямо как тот тролль с запруды Свеггума с пророческой песней тех времен, когда березы еще были одеты в свои весенние сережки и Ведущая с бархатными глазами шла поодаль от всех, а рядом с ней медленно и спокойно шагал маленький белый олененок.

Перевод Ольги Образцовой

Под редакцией Григория Панченко

Исторические волки

Эта серия рассказов принадлежит небольшому циклу «Исторические волки», завершенному в 1935 г. Она представляет собой чисто литературное произведение, иногда словно бы забегающее в «альтернативную историю», — хотя, как и в «Легенде о Белом Олене», это у Сетона-Томпсона получилось невольно: порой он слишком доверялся европейским источникам, которые на самом деле тоже оказывались художественной литературой, а не научными или хотя бы научно-популярными работами.

Так, документально прослеженная история Курто (который в соответствующем рассказе совершает деяния, посильные разве что вервольфу, если не вампиру!) гораздо скромнее. На самом деле о нем только и известно, что это был приметный вожак свирепствовавших вокруг Парижа стай. Стаи эти действительно стали серьезной проблемой, от их клыков регулярно погибали не только домашние животные, но и люди, тем не менее все имена, обстоятельства нападений и описания попыток поймать его в ловушку представляют собой «реконструкции» XIX–XX вв. В реальности несколько объединившихся стай удалось заманить в Париж и запереть внутри городских стен примерно так, как это описывает Сетон-Томпсон; но после этого их перебили без особого труда и без жертв, причем нет упоминаний, что какой-то из вожаков был опознан как Курто.

История Жеводанского зверя, наоборот, даже более трагична и загадочна, чем следует из рассказа. До сих пор существуют сомнения, волк ли это был: сравнение с гиеной промелькнуло даже у Сетона-Томпсона, а в некоторых версиях фигурируют и более необычные звери. Тем не менее все события, фигурирующие в рассказе «Зверь», тоже являются достоянием художественной литературы. Единственный достоверный факт — множественные и отчаянно свирепые нападения (впрочем, их жертвами в основном становились женщины и подростки: взрослых мужчин, в том числе вооруженных, La Bête тоже атаковал регулярно, но им, как правило, удавалось отбиться). О реальности всего остального — «оборотничьей» предыстории, мести человеческому роду, гибели галантного Руссильона, драматической финальной охоты — говорить не приходится. Достаточно сказать, что эта «финальная охота» на самом деле оказалась не последней: после того, как был убит огромный свирепый волк (волк ли?), всем казавшийся (или даже в самом деле являвшийся) Жеводанским зверем (или одним из них), нападения прервались на несколько месяцев, а потом возобновились. И только через два года удалось добыть второго зверя (столь же могучего и еще более странного): вот его-то гибель действительно прервала цепь убийств.

История двух «последних ирландских волков» довольно точно следует канве, изложенной в ирландской исторической литературе, правда, относящейся не к XVII в., а к XVIII–XIX вв. Этот хронологический сбой довольно многозначителен, так как, согласно официальным хроникам, последний волк в Ирландии пал много позже, в 1758 г., атакованный сворой ирландских волкодавов, принадлежавших некому доктору Ватсону (!), — судя по имени, одному из «проклятых англичан». Можно предположить, что переадресование этого подвига Рори и Патрику призвано замаскировать подробности, неприятные для ирландского патриотизма. Впрочем, Сетон-Томпсон в этом уж точно не виноват.

Любопытно, что могучие псы Рори не очень-то похожи на ту породу, которую сейчас называют ирландским волкодавом, а вот в одном из эпизодов рассказа «Зверь», действие которого происходит во Франции XVIII в., фигурирует именно она.

Что касается истории малютки Мари, то она тоже зафиксирована современниками — и тоже выглядит в сохранившихся документах не так, как в литературном изложении.

Но повторимся: Сетона-Томпсона мы ценим не за его исторические изыскания (тем более в Старом Свете, в далеких Франции и Ирландии), а как писателя-натуралиста. Поэтому цикл «Исторические волки» сохраняет свою ценность вне зависимости от того, что происходило в реальной действительности.

Курто, король волков

Это история Курто, прозванного королем волков; Курто Великого, самодержавно и тиранически управлявшего Центральной Францией; неукротимого Курто, чья ярость могла обратить в бегство тысячу человек; свирепого Курто, три долгих многоснежных зимы державшего в осаде Париж. Волка, который заставил короля Карла в жалком страхе отсиживаться под защитой замковых стен. Волка, для которого человечина сделалась такой же привычной пищей, как говяжья кость для дворового пса.

* * *

То были дни, когда Божья десница тяжко легла на землю Франции. Английские войска, обуреваемые жаждой разрушения, терзали Нормандию; Бургундия, Бретань, Люксембург и Прованс оставались под началом собственной феодальной знати, не признававшей верховенства королевской короны. Безвластие, голод и мор царили в истощенной стране. Крестьяне, лишенные защиты, гибли, как лесная дичь, а богатейшие пашни зарастали травой, годами не ведая плуга.

В эту пору отряды военачальников и разбойничьи ватаги свирепствовали повсеместно, словно дикие звери. А волки, которым теперь не приходилось опасаться охотников — хорошо вооруженных и отважных, многочисленных, искусных в своем деле, — тоже повели себя подобно бандам разбойников: сплотившись в огромные стаи, они вышли из лесов в поля. Отныне волчье войско могло устраивать набеги на деревни, а иногда и на города.

По всей долине Луары овцы были истреблены полностью, до последнего ягненка. Крупный скот кое-где еще оставался, но лишь там, где крестьяне держали его не на вольном выпасе, а в каменных стойлах или укрепленных загонах — и с мужеством отчаяния защищали всем доступным им оружием.

Но все равно домашних животных становилось все меньше, а стаи волков, наоборот, росли, свирепея от голода. Теперь каждый поселок «опекала» своя стая, которая одиночек, будь то люди или коровы, могла растерзать прямо среди бела дня, а когда наступала ночь, волки без страха рыскали по улицам, до утра оставаясь там полными хозяевами.

Париж, королевский город на Сене, в те годы располагался действительно на этой реке, целиком занимая остров, который Сена обтекала со всех сторон. Каменные стены, опоясывающие город, подступали к реке почти вплотную. Париж был не только столицей, но и крупнейшим рынком Франции, каждый день поглощавшим небольшое стадо. Те, кто пригонял в город скот, не расставались с оружием — но то была пора, когда голодные волки могли бросить вызов и вооруженным людям. А уж топот и мычание быков были для волчьей стаи попросту приглашением на пиршество.

Поскольку в Париж стекалось больше скота, чем в какой-либо другой из городов Франции, то и волки, жаждущие урвать толику мясной поживы, собирались вокруг него во множестве. Сама природа пришла им на помощь. Северный берег реки, на запад от дороги, которая вела к мосту через Сену, представлял собой плотный глинозем с частым вкраплением скал, изрытых естественными гротами. Всю эту местность покрывали густые заросли кустарника, переплетенные лозами ежевики и дикого винограда. Больших деревьев там давно уже не осталось: все они пали под топором дровосека и сгорели в парижских очагах. Однако непролазные дебри, пришедшие на смену высокоствольному лесу, превратились в самую настоящую волчью крепость. Всадники туда проникнуть не могли, а собаки без них не решались. Так что охотники сразу оказались в слишком невыгодном положении. Попытки преследовать волков в этой местности были оставлены, а сама она получила название Lonvrier[42] или Remise des Loups[43]. Все знали, сколь многочисленны там волчьи логова и сколь обилен выращиваемый в них каждое лето приплод; а затем повзрослевшие волчата выходили из этих кущей, чтобы сеять смерть и ужас на дорогах, ведущих в великий город.

Много волчьих поколений выросло там до тех пор, пока эти заросли не были расчищены. Но даже сейчас память о них и их диких обитателях сохраняется в названии той местности, пускай укороченном: Louvre, то есть Лувр…

Впрочем, до этой поры еще было далеко. Тогда, в страшную эпоху царствования Карла VII, Волчья Пуща праздновала свой золотой век, ежегодно порождая новые ватаги серых рыцарей-разбойников, считавших человеческие владения собственным майоратом и собиравших в них дань для кровавых пиршеств.

Вся местность вокруг Сены — на много лиг к востоку и западу, а к северу до нынешнего Монмартра, — была почти одинакова: скудные заросли чахлого дубняка, непролазные дебри кустарников, заболоченное междулесье. Лишь три дороги тянулись через этот край, извиваясь вдоль больших просек. По этим дорогам люди ездили в город, когда их принуждала к тому необходимость, — а в дикой поросли прямо за обочинами таились и плодились волки.

* * *

Весной и ранним летом волки редко образуют стаи: они живут семьями, взрослая пара выращивает молодняк, принося добычу к логову. Но в сентябре и позже, когда подрастающие волчата отправляются познавать мир, поиск пропитания заставляет их объединяться. А в самые тяжелые месяцы зимних холодов стаи растут как на дрожжах и становятся бедствием страшнее мороза и снега, буквально обчищая всю округу в ходе яростных набегов.

Закон природы гласит, что каждая такая стая должна иметь своего вожака, превосходящего остальных волков ростом, силой, а также мудростью. Многие из таких предводителей волчьих стай сделались хорошо — даже слишком хорошо! — известны людям: тем крестьянам и горожанам, пастухам и торговцам, которые по роду своих занятий не могли отсиживаться в безопасных твердынях человеческого жилья. История сохранила имена нескольких особенно прославленных вожаков: это Черный Волк из Суассона[44]; Красный Волк, загрызший сеньора д’Арлу[45]; La Bête Argentee, он же Серебряный Зверь, известный своей необычной серебристо-серой мастью, а еще более тем, что в одиночку победил и убил трех вооруженных людей, пытавшихся отогнать его от породистого жеребенка[46].

Но самая страшная слава среди этих героев-злодеев досталась одному огромному и неимоверно свирепому чудовищу, в начале своего кровавого пути безымянному, но затем получившему прозвание Курто.

* * *

Монастырские хроники свидетельствуют, что поскольку он впервые развернулся в полную мощь и проявил немалый опыт в 1427 году, то родился, должно быть, где-то в 1424 году, в убежище посреди дикой чащобы, которая тогда простиралась до самой Сены и тянулась дальше на северо-запад. Его тут же приметили и начали отличать от прочих благодаря огромным размерам и поведению. Среди волков он казался великаном. Согласно летописям, телосложением он напоминал пони, а свирепость и отвага у него были под стать размерам.

В то лето 1427 года его видели множество раз, причем часто он разгуливал в одиночку. У него имелся неслыханный талант чуять людей с луками и стрелами. Этих он боялся и избегал, но совершенно презирал пастухов, вооруженных лишь ножами и копьями. Он стремительно прорывался мимо беспомощных пастырей к их стадам, дабы прикончить нескольких телят-первогодков, причем сначала резал жертвам сухожилия, а затем рвал им глотку. Если пастухи торопились увести оставшийся скот, он им не препятствовал, но ежели решали вступить с ним в противоборство, то волк обрушивал на них всю свою лютую ярость, так что вскорости на его счету уже имелась одна или несколько загубленных человеческих душ.

И в тот год подобное случалось неоднократно, так что пастухи советовали друг другу: «Отдай ему одну корову, а не то он взамен заберет тебя», равно как лучше заплатить дань разбойнику, нежели остаться без головы.

* * *

Все продолжало идти по накатанной до позднего лета. За гигантским волком ходила маленькая стая, возможно, его выводок того года.

У одного крестьянского семейства по фамилии Дюбуа имелась откормленная овца, которую они думали продать в Париже. До зимы было еще далеко, так что волки пока не сбивались в большие стаи; кроме того, если выехать на рассвете, до Парижа можно было добраться засветло. Так что Жан Дюбуа решил, что может доставить овцу в телеге, запряженной одной лошадью, и пренебрег дополнительной защитой, прихватив лишь копье да множество бренчащих жестянок, колокольчиков и трещоток для отпугивания птиц, которые свешивались с конской упряжи и с фургона.

Поездка в Париж в те годы обладала той же притягательностью, как и нынче, так что жена Дюбуа потребовала взять ее с собой. Жан-младший, двенадцатилетний мальчик, также вымолил себе разрешение поехать. И вот эта троица, составлявшая все семейство Дюбуа, запрягла пони, взяла овцу и погожим сентябрьским утром 1427 года отправилась в Париж.

Это утро оказалось насыщенным событиями: встреченную ими волчью стаю возглавлял гигантский волк. Пони взял в галоп; овца вывалилась из повозки и немедля была сожрана, после чего волки подсекли поджилки пони, которого звали Луха, и быстро разорвали ему горло. Жан Дюбуа вступил в отчаянную схватку с волками, оставаясь в повозке, словно в осажденной крепости, но осаждающих было слишком много. Сражение было недолгим и завершилось чудовищным пиршеством, ибо волки пренебрегли лошадью и набили утробы мясом убитых ими людей.

Пропажа крестьянского семейства не могла сама по себе рассматриваться как нечто чрезвычайно важное, но именно этот случай со всей очевидностью показал, что волк-великан и его подросший выводок испробовали человеческого мяса, вкусили его и получили от этого удовольствие. И с того времени все они без исключения стали людоедами, предаваясь этому пороку с изуверской одержимостью.

И словно мало было того, что огромный волк сам стал людоедом: его власть была настолько велика, что он распространил сие обыкновение среди сородичей. Несколько месяцев спустя ужасная правда предстала во всей своей неприглядности: волки Луврского леса начали оставлять нетронутыми отары, предпочитая употреблять в пищу мясо пастырей, эти отары защищавших.

Хроники тех времен пестрят повествованиями о массовых убийствах людей, ставших поживой на волчьих пирах. Чаще всего такие истории подают, расцвечивая их ужасающими подробностями, но один из бытописателей приводит сухие факты: в первый месяц той злосчастной зимы четырнадцать человек были убиты и сожраны волками в маленькой лощине, зажатой между Монмартром, как он зовется ныне, и воротами Святого Антония. И каждый раз волки пренебрегали предложенным взамен щедрым даром в виде скота.

Волк-великан был замечен во множестве этих дерзких нападений, и все считали, что именно он стоит за ними. Он был словно зачарован: тщетными оказались все попытки уничтожить его. Волк выбрал местом своего обитания Луврскую чащу, в этом не оставалось ни малейших сомнений. Оттуда, в непосредственной близости к парижским воротам, он и его разбойничья свора имели возможность в любое время нападать на группы путешественников или на стада, не важно, в Париж те направлялись или же следовали из Парижа. Дерзко собирали они кровавую дань среди бела дня со всех, кто входил или выходил из города, подобно разбойничьим баронам или же корсару, что кружит возле большого торгового порта. Впрочем, днем волки нападали вынужденно, поскольку на закате все городские ворота закрывались и запирались на надежные засовы, а на стенах до восхода солнца стояла стража. Обычно огромный волк сторонился стен и башен, поскольку там дежурили лучники, которые часто подстреливали волка-другого. Даже сам король волков разок был ранен, достаточно сильно, чтобы это заставило его остерегаться. А еще он был мудр — одного раза ему вполне хватило.

Но вот пришел январь, месяц снегов. Путешественников стало намного меньше, отары и стада были заперты в овинах, наземная дичь исчезла. Стая короля волков каждый день стремительно увеличивалась — ведь пока окрестные холмы оскудевали пропитанием, из-за стен города, расположенного на острове, доносился запах богатой добычи. Численность вкупе с голодом придавали волкам храбрости, и наводящая ужас стая подбиралась все ближе к городу, иногда показываясь возле самых ворот.

В Париже тем временем тоже оскудели запасы провианта. И когда пронеслась весть о быстром приближении стада коров под охраной конников, город пришел в возбуждение. Огромные ворота на мосту широко распахнулись, и стадо со всей возможной поспешностью погнали внутрь. Однако за стадом увязались волки: ведомые своим королем, воодушевленные своей численностью, они атаковали последние ряды стада. Началась сумятица, переросшая в ужас и панику. Все стремились найти укрытие за воротами. Копыта коров грохотали по брусчатке главных улиц, зеваки разбегались по домам, стража устремилась на башни, а в город сквозь открытые ворота хлынули волки, преследующие стадо и пастухов. Люди падали наземь, но и некоторое количество волков было убито из луков. Должностные лица выкрикивали разнообразные распоряжения.

Последним, кто зашел в город, был вожак. И когда послышался лязг цепей, опускающих решетку, люди помчались на помощь тому, кто крутил во́рот. Вокруг них свистели стрелы, воины орудовали тяжелыми секирами, в панике метались оставшиеся без всадников боевые кони. Послышались взволнованные крики:

— Закройте ворота, быстрее! Поймаем их! Они у нас в руках!

Вряд ли вожак уразумел человеческую речь, но когда он увидел, как опускаются решетки и смыкаются створки огромных ворот, то осознал, что ловушка вот-вот захлопнется. Тогда, круто развернув стаю так, словно шел не позади нее, а во главе, он направил волков в узкую щель, которая еще оставалась между створками ворот. Однако же через двадцать шагов он наткнулся на стальную решетку, преграждавшую путь через мост. Его стая миновала ее без потерь, но когда гигантский волк, отступавший последним, пробегал под ней, эта последняя из преград упала вниз, блеснув на солнце, и ее острый край перерубил ему хвост. Впрочем, волк, свободный и невредимый, за исключением этого небольшого увечья, продолжил свой путь; хвост же его, отделенный от тела, остался у городских стен. С этого времени предводитель волков обрел и иную примету, кроме гигантского роста. От его хвоста остался лишь обрубок, и с тех пор весь мир называл его Куцым, или же Курто, королем волков с берегов Сены.

* * *

Итак, Курто и его свора осуществили свой знаменитый налет на Париж ранней зимой 1428 года. Сей опыт едва не стоил королю волков жизни, так что с тех пор он опасался чересчур близко подходить к стенам, за которыми скрывались лучники. Но безжалостность той зимы привела к четырем серьезнейшим последствиям. Во-первых, все укрытия для быков и коров как следует оградили от окружающих полей, а сам скот надежно заперли в стойлах — там, в конце концов, животные пребывали в тепле и не подвергались нападениям волков. Во-вторых, все благородные дворяне на сотни миль вокруг, ежели только у них имелись средства на переезд, укрылись за стенами Парижа, где их не могли потревожить разбойники, не важно, двуногие или же четвероногие. В-третьих, скот для пропитания горожан теперь доставлялся к городским воротам ежедневно, мелкими стадами и под хорошей охраной. И наконец, по всей лесистой местности возле Сены непрерывно возрастала численность волчьих стай. И поскольку снега становились все глубже, а дичи для пропитания находилось все меньше, то волки голодали все сильнее и их бесстрашие увеличивалось. Стоило одинокому путнику и даже небольшой группе путешественников ступить в кишащие волками леса, расстилавшиеся вокруг Парижа, как шансов выбраться оттуда у них уже не оставалось.

Всю ту зиму между изнуренным парижским людом и вечно голодными волками тянулась война. Без всякого сомнения, сотни ослабевших и получивших ранения волков были убиты и сожраны их более сильными собратьями. Но сколь бы ни был велик подобного рода ущерб для волчьей братии, он с лихвой перекрывался естественным же размножением, и из всех известных колыбелей для волчат никакая не могла сравниться с Лувром. Там обосновался Курто, великий король волков, там был его дом и рай для его выводка.

Много раз видели его как стражи города, так и странствующие отряды конников, но он казался неуязвимым для любого оружия. Имя его наводило ужас во всех французских землях. С любым путешественником, отправлявшимся из Парижа, прощались в те дни такими словами: «Что ж, прощай, и да благословит тебя Господь, и да отведет Он Курто от тебя!»

* * *

Лето 1428 года не запомнилось ничем, кроме погребального звона. Повсюду оплакивали людей, лошадей и скот, уничтоженных волком-головорезом, что таился в чащобе Лувра. По всей французской земле тогда творилось кровопролитие — иноземные войска и вероломные мятежники, казалось, вознамерились совершенно уничтожить цветущий край.

А осень принесла испытания еще более серьезные: поскольку все припасы нынче стекались в Париж, то волки со всей Сены собрались под его воротами. И когда на холмах вокруг Сены наступили черные дни, то в долине реки и вовсе настала тьма кромешная, а то и хуже.

С конца января по март город жил на осадном положении. Его ворота были заперты, а вокруг шныряли отчаянные ватаги, служившие великому королю волков. Ни один человек не дерзнул выйти за городские стены. И лишь когда снега растаяли и открылся конный путь, гарантировавший безопасность для всадников, вооруженный отряд, исполняя приказ его величества, отправился из Парижа, дабы, пусть с запозданием, но все же доставить в город провизию из дальнего Прованса.

Когда караван достиг больших ворот, глядящих на Сену, король волков стал преследовать его, готовый напасть в любой миг; однако, услыхав бой колоколов и пение труб, он замешкался. Процессия зашла в ворота, те захлопнулись, и колокола собора Парижской Богоматери радостно возвестили миру: «Благодарение Господу, спасение пришло!»

* * *

Лето 1429 года добавило горя и ужаса этим краям. Не было земли, которую пощадила бы война: не важно, иноземные ли захватчики, собственные ли мятежники, бандиты ли… Только лютая смерть царила повсюду, и как бы ее владычество ни выглядело, а заканчивалось все отчаянием, болезнью и бесславной кончиной. Сотни людей тем летом стали поживой для голодных серых волков, и, как безнадежно и безжалостно шутили обитатели города на Сене: «Чем меньше ртов нам кормить, тем лучше».

Большинство из стражников на городских стенах и охранников караванов видели великого короля волков не дальше чем в полумиле, опознавая его без ошибки. Уж слишком он выделялся размерами и обрубленным хвостом.

* * *

В те времена на южном берегу реки, в тени второй городской стены был расположен Тур де Мьель, городской особняк, принадлежавший роду столь же известному, сколь и знатному. Хозяйка его, графиня Мьельская, хоть и овдовела рано, но все же оставалась женщиной молодой и прекрасной, полной огня. В городе она слыла распутницей.

Для осуществления своих замыслов, потворствуя собственным прихотям, в те дни она возвела через реку мостки, чтобы иметь тайный проход в город. Начинался этот проход за малоприметной дверцей вне городских стен, а заканчивался в покоях молодой мадам. На половине же пути в полу сделали идеально замаскированный люк, приводившийся в действие с помощью пружины. Внизу, под люком, находился крутой скат, весь ощетинившийся острейшими ножами, а двадцатью футами ниже бесновалась река. Ходили слухи, что многие кавалеры, кому не посчастливилось угодить даме, с улыбкой на устах привязывали лошадь где-нибудь в безопасном месте и уходили по этому короткому тайному ходу, а более никто их и не видел.

И вот одной осенней ночью, когда луна светила ярко, высокородная госпожа поджидала своего возлюбленного. Глядя вниз из створчатого окна, она заметила, как скачет к городу знакомый конь, но всадника на его спине не было. Дама жадно всматривалась в темноту. Лошадь казалась совсем крохотной, она шла осторожным шагом, и голова ее была низко опущена. Затем она исчезла за деревьями, и в поле зрения дамы появился волк — чудовищный волк с обрубком вместо хвоста.

Графиня была весьма хитра и изворотлива, а посему моментально придумала ловушку. Она собственноручно извлекла из кладовой для мяса говяжий филей. Дабы он пах еще заманчивей, она в нескольких местах разрезала филей ножом. Затем она увязала его веревкой и без промедления, но очень тихо вступила в длинный темный коридор. Широко распахнув наружную дверь, она натерла мясом порог, провела от входной двери кровавую дорожку, а затем, затаившись, принялась наблюдать в потайной глазок.

Огромный волк долго принюхивался, с опаской кружа возле мяса. Голод мучил его — о, как же голод всегда его мучил! Запах крови манил его, зверь подкрадывался все ближе и наконец переступил порог. Как только графиня увидала, что темно-серое чудовище попало в западню, она нажала на пружину. Раздался едва слышный щелчок, но он был услышан, и король волков встревожился. За единый миг он распознал западню. Ежели б он уходил столь же осторожно, как перешагнул порог, тут-то его и ждала бы бесславная кончина; однако же волк совершил огромной длины прыжок и так миновал опасное место, выскочив за дверь и удрав, невредимый и изрядно умудренный полученным опытом.

* * *

И вновь ударили лютые морозы. Даже Рождество Христово принесло не радость, а уныние, и оно все возрастало. Моровое поветрие унесло с собой жизни многих добрых горожан, и в те дни вошло в обыкновение сбрасывать тела с башен, поскольку лучшего сделать было нельзя. То-то волки напировались досыта!

Почему же мор не перешел на волков, как на то горячо надеялись, никто впоследствии пояснить не смог. Но в конечном счете случившееся привело лишь к двум последствиям: усилило любовь волков к человеческому мясу и более чем обычно распространило среди них уверенность в том, что город создан для волчьего блага и кормления.

С тех пор как Курто едва не попал в ловушку возле ворот, он избегал даже ступать на мост, ведущий к проклятому месту. Но в феврале, прозванном «волчьим месяцем», снега намело преизрядно, а еда почти исчезла, и волки стали еще отчаянней, еще безрассудней.

И Курто вновь начал осаждать город, еще яростней, нежели в предыдущую зиму. Со смотровых башен почти каждый день видели короля волков и его свиту — но никогда они не подходили на расстояние полета стрелы.

Эта зима тоже выдалась суровой. Толстый лед сковал Сену, и часто поутру следы лап ясно свидетельствовали о том, что волки пользовались ситуацией и шныряли повсюду возле городских стен, подыскивая место, где они смогли бы проникнуть в город.

Однако стены были высоки и прочны, и осуществить подобные планы не представлялось возможным, часовые же внимательными взглядами провожали скользящие в лесу серые тени, не упуская случая воспользоваться луком и стрелами. Так что стражники не ждали беды от волков, бродящих по льду.

Но однажды все изменилось.

Притоками Сены были реки Марн, Верхний Марн, Об и Кот д’Ор. Мороз, обрушившийся на высокие холмы и нагорья, был настолько лютым, что сковал эти реки до самого дна, остановив их ток. И русло Сены, оставшись без притока свежей воды, обмелело куда сильней, чем даже в разгар лета.

На речном берегу перед дворцом короля Карла располагался причал для его барки. Когда он пустовал, то запирался при помощи стальных ворот, которые погружались в реку на фут. Но сейчас уровень воды упал так сильно, что между решеткой и речным льдом образовалась дыра в три фута высотой. Волки, рыскавшие по всему льду, обнаружили ее, и Курто, невзирая на ужасную участь, едва не постигшую его в городе, созвал свою могучую стаю. Просочившись в дыру под водными вратами, волки дюжиной окольных путей добрались до величественной площади перед кафедральным собором. Некоторое количество богобоязненных людей как раз закончили свое бдение у алтаря и отправились по домам, когда внезапно навстречу им выскочила ватага волков. Жертвы оказались совершенно безоружны, их застигли врасплох. Через двадцать минут все было кончено. Волки пировали около часа, затем, объевшись человеческим мясом, убежали через те же речные ворота, в которые зашли. Во время этого чудовищного налета сорок человеческих душ было загублено и сорок тел частично сожрано, прежде чем перепуганные обыватели смогли поднять тревогу и послать какой-никакой отряд на помощь. И ни единого волка не удалось умертвить.

* * *

Таким был венец деяний в жизни великого волка. И такими были темнейшие времена в темной и печальной истории тех земель. Да, такими они были, но известно, что самые темные часы — предрассветные.

Некоторое время столичные жители пребывали в ошеломлении от кошмара, сотворенного волками. Многие священнослужители, включая самого архиепископа, пали тогда жертвами волчьих зубов. И в этой тьме, охваченный безнадежным отчаянием, недвижно сидел король — а уж он-то обязан был встать на защиту народа своего, сокрушенного горем. Король же в те дни не заслужил ничего, кроме презрения.

Но на парижских улицах отыскался все же смельчак: Боссилье, капитан городской стражи, служитель города, неустрашимо шагнул вперед. И хотя его чин не давал ему права говорить за всех, но личное мужество и здравый смысл такое право ему в избытке предоставили.

«Неужто французы пали так низко, стали настолько беспомощными, что волкам отныне позволено заходить в столицу, когда они только пожелают, и вкушать в священном месте людскую плоть и кровь, а затем уходить безнаказанными? Если они бросают нам вызов, так я приму его! И в таком случае жажду я встретиться с главарем волков лицом к лицу. Таково мое желание, если будет на то ваша воля, о король мой!»

И слабый испуганный король опустил плечи, вострепетал и кивнул.

А храбрый Боссилье созвал отцов города на совет и заставил выслушать свой план. Были среди них и те, кто устрашился, и те, кто поднял Боссилье на смех. Но король дозволил сие смелое начинание, так что, когда совет завершился, у Боссилье были развязаны руки и он имел право делать, что пожелает.

* * *

Боссилье был так же хорош на охоте, как и на службе. Знал он и волков в лесу, и своих сограждан. И вот какой план он предложил.

Две недели ни одна живая душа не должна была входить или выходить из парижских ворот. Даже отбросы прекратили сваливать за городские стены, так что волки оказались лишены всех своих обычных источников пропитания. Теперь отбросы складывали на площади перед Нотр-Дам-де-Пари и там же забивали всю скотину для пропитания горожан, а потроха оставляли рядом. Лед все еще был прочным, но уровень воды вновь поднялся до нормального, так что железную решетку в королевских владениях следовало поднять, чтобы она оказалась на три фута надо льдом. Все улицы, ведущие к кафедральной площади, перекрыли высокими стенами или же решетками. Таким образом, единственный путь от королевских владений до Нотр-Дама начинался от ворот, за которыми следили с верхних ярусов надвратных башен и могли захлопнуть их в любую секунду. Говяжьи кишки разбросали на дальнем берегу и на ледовом пути к королевским владениям, а также на пути к кафедральной площади.

Такова была ловушка, придуманная Боссилье. Более того, по его повелению ни один человек не смел стрелять в волков со стен, или кричать на них, или досаждать им иными способами. Город казался вымершим, настолько там стало тихо.

И вот однажды ночью стражи города увидали темные волчьи тени, кружащие вдоль следа из говяжьих кишок, ведущего к причалу. Однако, как ни странно, ни один волк не зашел в ворота — слишком сильна была их настороженность.

Три ночи спустя волков прибавилось, и некоторые из них даже рискнули добрести до кафедральной площади; там они торопливо набили животы и убрались назад. Короля волков с ними, однако же, не было.

Затем, поскольку пища снаружи иссякла, в ворота зашло побольше волков, а затем и еще больше. На десятую ночь, когда вся кафедральная площадь превратилась в место волчьего пиршества, Боссилье велел зарезать двадцать быков, которых держали про запас. Их забили перед собором, и вся кафедральная площадь оказалась залита кровью. Повсюду валялись потроха, и сильный запах ощущался издалека.

Той ночью волки пошли на приступ. От самых ворот и до кафедральной площади колыхались тени, быстрые и темные. Но был ли среди них король волков, во тьме никто не сумел разглядеть. Площадь заполонили волки. Они жрали, дрались, скулили, грызли кости и ворчали, угощаясь.

Боссилье лично закрыл те роковые ворота, единственный путь к спасению для волков. Затем весь городской люд пробудился и выбрался на стены, на высокие крыши или глазел из окон, ожидая судьбоносного рассвета.

* * *

Видали ли вы, как солнце всходит над Нотр-Дамом, освещая дальние берега реки? Тогда вы видели Чудо Господне во всей его славе. Такие чудеса всегда повергают в трепет.

Но никогда ранее и никогда позже глазам горожан не представало зрелище более жуткое, дикое и безумное, чем в то утро, когда окончательно развиднелось и можно было разглядеть все подробности. На крышах, в верхних окнах, на подходящих стенах толпились мужчины и женщины, благородные и простолюдины, пылкие и встревоженные. Они праздновали победу и хлопали в ладоши. А кафедральная площадь под их ногами была наводнена бесчисленным количеством безжалостных серых волков, обманутых, пойманных, заточенных в ловушку, — и теперь всем этим чудовищам суждено было умереть.

Некоторые из них в тщетной надежде на спасение с разбегу прыгали на стены. Другие пытались спрятаться, затаиться в укромных уголках или затеряться среди величественных арок собора. Иные грызлись друг с другом, а кое-кто угрюмо лежал, с вызывающим спокойствием ожидая своей участи. И среди них был Курто, чудовищный король волков. Он вел себя тихо, лишь взрыкивал да поглядывал туда, где находились врата, через которые он последним зашел в город, — но все равно он наводил на всех ужас.

И когда солнце осветило эту волнующую сцену, громкий ропот пронесся среди зрителей, и ропот этот перерос в крики: «Виват! Трижды виват!» — и крики эти разорвали утренний туман. А затем, дабы победа стала полной, с крыши священного собора церковный хор, облаченный в белые рясы, грянул «Te Deum»[47].

И тогда Боссилье отдал команду, и с каждой мало-мальски удобной позиции лучники пустили в полет оперенные стрелы. Волк за волком падали наземь, и мало в кого из них попали только единожды. А раненых было еще больше, чем убитых, и многие волки зубами выгрызали из своей плоти стрелы и возвращались к безнадежной битве. Даже его величество, пусть и был слаб, преисполнился охотничьим духом и натягивал лук до тех пор, пока у него не закончились стрелы.

И когда прошел час, бесчисленные волки пали мертвыми, но куда больше оказалось раненых, и много волков еще бегало кругами по площади. Казалось, море серых спин осталось непотревоженным.

И где же во всей этой круговерти затерялся Курто?

В центре площади располагался фонтан, широкую чашу которого поддерживали четыре высоких каменных колонны. Именно там, как стало очевидным, и спрятался король волков. Он тихо лежал под чашей, великолепно защищенный ею от стрел или любых иных метательных снарядов. Ничто из творившегося на площади ужаса не сподвигло его на бегство, он лежал недвижно и не выдавал себя даже рыком.

За его спиной, защищаемые колоннами, расположились другие волки, а внимательный наблюдатель сказал бы, что под тремя арками Нотр-Дама также скрывались отряды волков, нашедшие там защиту от стрел.

Был без малого полдень, когда пал последний из бегавших по площади волков. Земля стала серой от их шкур; их тела исчислялись сотнями. Казалось, что ужас отступил; но король волков по-прежнему был жив, и полсотни волков уцелело вместе с ним: горстка расположилась рядом с Курто, а другие находились на паперти.

Тогда Боссилье выступил вперед и созвал своих стражников. Вот что он сказал им: «Господь даровал нам великую победу. Он предал врагов в наши руки; и вот, заманили мы их в ловушку и умертвили их сотни. Но величайший и лютейший из волков все еще невредим: он притаился там, где стрела не достанет его. Он бросил мне вызов, когда впервые побывал здесь, — мне, капитану городской стражи. И я этот вызов принял; посему нынче, как подобает воителю, повстречавшему достойного противника, следует мне выйти и биться с ним не на жизнь, а на смерть. Однако же, поскольку с королем волков осталась еще некоторая свита, я позову с собой бойцов. Наконец-то наш король увидит истинное сражение!»

Сотни людей вызвались сопровождать Боссилье, но он был честным человеком, и душа его жаждала честного боя. Он собрал небольшой отряд испытанных бойцов, умелых в обращении с мечами и копьями. Спустившись по лестнице на площадь, выстроились они перед королевскими окнами и отсалютовали, прежде чем развернуться и отправиться на битву с врагом.

Но потом случилось неожиданное. Повинуясь королевскому приказу, главный егерь открыл боковую дверь и вышел, дуя в охотничий рог, и на звук этот через дверь высыпала свора огромных волкодавов. Количеством они были равны оставшимся волкам и горели жаждой крови. Они алкали сражения, поддерживаемые публикой.

— Не подходите! — крикнул Боссилье своим людям. — Наконец-то придворные увидят бой, так дадим им шанс узнать разницу между собаками и волками!

На то, что произошло далее, весь город взирал в ужасе. Король волков встал и всего единожды завыл, собирая стаю. Это был боевой клич всего волчьего рода, и волки бросились на собак. Только полчаса длилось сражение, и все собаки пали. Великий Курто лишь дюжину раз вмешивался в побоище. И ни один из волков не был убит, но их ряды оказались изрядно потрепаны.

— Хорошо же! — воскликнул Боссилье. — Пришел наш черед!

И отважные стражники бросились в атаку. Волк за волком падали замертво, сраженные ударами длинных и острых копий. Но многие из товарищей Боссилье пострадали, получив тяжкие раны, а пятеро пали наземь с перегрызенными глотками.

Возгласы одобрения, доносящиеся от горожан, что толпились на крышах, и реющий в воздухе королевский стяг вдохновляли воинов. Ход сражения переломился. Копейщики насаживали волков на длинные пики, которые легко проникали под чашу фонтана. Почти все волки были убиты, но несколько, во главе с Курто, прорвали осаду и бросились в другое укрытие — в дверной проем Нотр-Дама. Там, под каменными арками, они развернулись. Пятеро их было, не считая Курто, и вокруг них сомкнулось людское кольцо. Тяжкой и изнурительной была эта битва. Люди старались пронзить волкам лапы и шею. Волк за волком падали, и в конце концов лишь один остался на ногах — великий и лютый их король.

Тогда храбрец Боссилье, любивший честный бой, закричал:

— Отойдите от него! Поскольку лишь он остался в живых и лично мне бросил вызов, да сойдемся мы в бою один на один!

И он ринулся в атаку, вооруженный копьем, как будто рыцарь сошелся в поединке с рыцарем.

Огромный волк вздыбился и рванулся навстречу Боссилье. Копье пронзило грудь Курто, но он напряг все силы, прянул прочь и вырвал его из своей плоти. Боссилье рухнул, сбитый внезапным толчком, а страшные волчьи клыки разодрали его кожаный нагрудник и сомкнулись на шее, под подбородком, разрывая смельчаку горло. Так сплелись Курто и Боссилье, великий и ужасный волк и отважный сильный воитель, в смертельных объятьях, жизнь вместе с алой кровью вытекала из их жил. И умерли они, лежа рядом.

Тогда раздался с великого собора колокольный перезвон — радостный перезвон, счастливый перезвон, благовест вместо погребальных песнопений. И выводили колокола «Gloriain Excelsis»[48]. Парижский люд перепрыгивал через баррикады. Три сотни волков лежали в ряд. И на вершину катафалка, задрапированного в красное и черное, возложили Курто, чтобы вознесся он высоко и каждый мог увидеть его тело.

Герольды же вострубили перед его величеством в трубы и возвестили на весь мир:

— Курто мертв! Великий и ужасный волк повержен! Пусть каждый подойдет и убедится: пришел конец его владычеству! Господь вспомнил о своем народе! Придите и взгляните!

И весь парижский люд явился, дабы собственными глазами увидеть, что Курто и в самом деле мертв.

Печальную дань воздали также доблестному Боссилье-избавителю. Но весь мир ликовал.

Так начались для Франции прекрасные новые времена. И вскорости Богом посланная дева появилась в Орлеане. Что Боссилье свершил с парижскими волками, рожденная на небесах дева вскорости свершила с волками-англичанами.

И так, благодаря священной жертве, заря нового дня взошла над Францией.

Перевод Григория Панченко, Валерии Малаховой

Патрик и последние из ирландских волков

Восемь мрачных лет, с 1650 по 1658 год, странствовали они, волки, по землям северных графств Ирландии, разоряя их. И если вы желаете познать ужас их деяний, то обратитесь к Красным летописям Тирона. Но для тех, кто хочет услышать лишь о доблести, я рассказываю эту историю такой, какой я ее услышал.

* * *

Они обитали в долине Баллиндерри, последние два волка Северной Ирландии. Пара гигантов, нападавших на каждое овечье пастбище, собиравших дань с каждого коровьего стада от высоких холмов Камтогера по ту сторону реки Гленелли до Онаклой и на запад до Эннискиллена, с низиной Баллиголли в центре, где скот был наилучшим, а их набеги — наиболее частыми.

Королевскую цену по меркам того времени назначили за их головы. Один фунт был платой рабочего за долгий трудный год. Два фунта — высочайшей наградой за поимку разбойника. И когда за голову знаменитого Брэннана О’Шага была назначена кровавая цена в три фунта, это стало рекордной наградой и способствовало его скорейшей погибели.

Но за двух великих волков Баллиголли выставили цену по пять фунтов за каждую жуткую голову — вознаграждение достаточное, чтобы крестьянин мог прожить на него всю жизнь.

Да, и многие доблестные дворяне выступили в поход, чтобы сразить их, и множество собак и благородных скакунов было загублено напрасно. Ведь волки из Баллиголли были настолько же хитрыми, насколько сильными: смертоносное воинство охотников с собаками и лошадьми так и не смогло найти их, и крестьяне, всю ночь сидевшие в засаде с вилами, мушкетами, факелами и цепными псами, не увидели и следа мрачных жнецов. Они нападали лишь на беззащитные стада и атаковали всегда там, где пастухи ожидали этого меньше всего.

Но Баллиголли был их излюбленным местом для набегов. Целый месяц там не случалось ни одного убийства. И вот два следа, слишком больших для собачьих, обнаружились на болоте, долгий мелодичный вой, исторгнутый низкоголосым горлом и подхваченный вдалеке, прозвучал в долине. И знающие люди в деревне поглядывали по сторонам и мрачно предупреждали: «Теперь мы должны смотреть в оба и быть готовыми ко многим смертям в стадах Баллиголли».

* * *

Старый добрый лорд Фицуильям послал за ним, за Рори Каррахом, убийцей волков. Фицуильям был одним из ненавистных англичан, но лучше, чем остальные из этого племени, и всегда был готов помочь своим фермерам. Двадцать зарубок насчитывалось на копье Рори — по одной за каждого убитого им волка, им и его зловещими ирландскими волкодавами.

Многих из них он потерял в отчаянных схватках, и не единожды погибали его собратья-охотники. Но Рори, молодой гигант со стальными мускулами и непревзойденным мужеством, никогда еще не терпел поражений. Рори Каррах был надеждой долины, страдавшей от набегов волков, и когда Фицуильям позвал его, то пообещал: «Двойную цену дам я за каждую голову, если ты сумеешь избавить нас от этой чумы, — и любую помощь, какая потребуется».

Взгляд серых глаз Рори стал еще более пронзительным, губы сжались в тонкую линию, он ответил: «Мне не нужна толпа. Я люблю охоту. Я встречу каждого волка сам».

В ту ночь 1658 года его привели в маленький трактир в Баллиголли, где собрались фермеры и пастухи.

Бутылка с ирландским виски передавалась по кругу, пока фермеры, охваченные благоговейным страхом, глазели на молодого атлета, который сидел у огня и спокойно спрашивал о набегах, потерях, о местонахождении крупных каменных овчарен, загонов для овец, без которых не обходилась ни одна ферма.

Болотный сок рекой лился в кружки и развязывал языки. Фермер Каван рассказал о своей тяжелой утрате год назад — он потерял дюжину коров. И пастух Арма — о том, как его стадо было полностью уничтожено. Затем Фойл, егерь, снискавший себе славу тем, что голыми руками одолел двух барсуков, привстал — виски весьма вдохновило его — и взревел: «Я бы всех овец отдал, лишь бы эти волки попали мне в лапы! Мне бы ни копье не понадобилось, ни дубинка!»

И так они громко похвалялись и разжигали в себе невиданное стремление к героическим подвигам. Но Каррах наблюдал за ними молча. И щуплый мальчик, сидевший в углу, тоже молчал, не сводя глаз с доблестного охотника на волков, но тут же смущенно отводил взгляд, стоило тому посмотреть в его сторону.

Затем пришел Дулай Старк, у которого было столько овец, что шла молва, будто бы он происходит из презренных англичан. Он пришел последним с последними новостями.

Все его овцы жили под защитой высокого каменного забора, который он построил. Ни один волк не мог перепрыгнуть через эту стену, и ворота были крепкими. Да, Старк хорошо защитил своих овец. Но, пересекая болото, он услышал донесшийся с оставшихся позади лесистых холмов протяжный долгий вой, который никогда не смогло бы издать собачье горло. И его пони насторожился, вздрогнул, зафыркал и так торопливо помчался прочь, что Старк прибыл на час раньше, чем должен был.

Вся шумная компания за столами и у камина разом смолкла, все глаза обратились на Рори Карраха.

Прежде он не притрагивался к виски, но теперь сделал глоток, его лицо вспыхнуло, кровь прилила к щекам в боевом задоре, и он заговорил: «Выглядит так, словно Господь дал мне шанс. Но есть два огромных волка и двое прочных ворот. Это означает, что в одиночку мне их не одолеть, ведь какие бы ворота я ни охранял, именно их будут избегать волки. Кто составит мне компанию в этом деле? Кто будет защищать верхние ворота, пока я буду у нижних? И это должен быть кто-то один, ведь у волков острые зрение и ум, и если соберется толпа, они не покажутся вовсе. Кто пойдет?»

Мрачное молчание повисло в комнате. Если бы пришел священник и сказал: «Мне нужно, чтобы какой-нибудь храбрый парень сегодня сходил со мной в ад», и то не повисла бы столь мертвая тишина.

— Эй, Фойл, — позвал Рори, — ты одолел барсука голыми руками, даже двух. Так неужели не поднимешь волка на копье?

— Мне что-то нехорошо сегодня, — ответил Фойл, — и я обещал своей семье в Сент-Бриджет, что вернусь домой не позже, чем позвонят к вечерне.

Рори усмехнулся и коротко вздохнул.

— Если я пойду один, успеха не будет. Если же я найду парня, у которого достанет храбрости, мы оба сможем вернуться назад богачами.

И тогда послышался слабый детский голос: «Могу я пойти с тобой, Рори?» И встал Патрик О’Лахлан, четырнадцатилетний сын Кэнтри О’Лахлана, хромого пастуха. Все глаза в изумлении обратились на него, тишину нарушили тихие перешептывания, когда Рори ответил: «Конечно, если ты настолько же храбр, насколько хочешь казаться. Хотел бы я, чтобы твое тело было столь же крепко, как твоя душа. Но, раз нет более решительного защитника, подойдешь и ты. И, если волки нападут, мы победим».

Вот теперь все заговорили. И многие пытались отговорить Патрика от его решения. Но Рори с презрением оборвал их и произнес, указывая на своих великолепных волкодавов: «Вот передовая линия нашей обороны».

Это были могучие собаки, размерами и весом не уступавшие волку, разве что челюсти чуть послабее. Отважные и честные, какими могут быть только собаки, всегда готовые идти по следу и сражаться, не боясь волков, если их поддерживают люди с копьями, храбрые, как волки, но не одаренные столь же мощной хваткой.

И они поднялись с пониманием в глазах и начали глухо подвывать, когда Рори встал, затянул пояс на овечьем полушубке, проверил, хорошо ли выходит его горский кинжал с черной рукоятью из ножен, закрепленных на голени, и воздел копье с двадцатью многозначительными зарубками.

И юный Патрик тоже поднялся, вдохновленный, с сияющими глазами и учащенным дыханием, встал возле знаменитого охотника, и сердце его переполняла гордость от того, что ему позволили сыграть столь великолепную роль вместе с героем, которому он поклонялся.

Как и тот, Патрик был вооружен копьем и кинжалом и одет в накидку из овечьей шкуры, ведь шла зима и дули холодные ветры.

Юный Патрик также стал проводником: он хорошо знал эту овчарню, вместе с отцом много раз загонял туда овец. Плечом к плечу с Рори ушли они в темную ночь, а гуляки из дома виски напутствовали их с холмов набожными советами и одобрительными возгласами.

Но когда мрак поглотил двоих храбрецов, хвастуны нашли облегчение в новых возлияниях и чем-то похожем на забвение.

Ночь наступила за час до того, как охотники заметили темные очертания огромной овчарни с тысячей овец внутри и двумя крепкими воротами, из-за которых доносились звуки дыхания, стук копыт и низкое блеяние отдыхающего в безопасности стада.

Но не было слышно недоброй поступи, ни единого намека на охотящихся волков, даже обостренный собачий нюх не улавливал в воздухе запах врага.

Затем, прежде чем они подошли совсем близко, охотник сказал:

— Итак, паренек с отважной душой, здесь двое ворот. В таких огромных овчарнях волки всегда нападают с двух сторон. Возможно, ворота достаточно прочны, чтобы защитить стадо. Но не такова наша цель. Мы немного приоткроем ворота. Я буду защищать верхние с моим огромным псом Браном, а ты — нижние, вместе с Луатом, который еще крупнее.

Волки, если они явятся, нападут между полуночью и рассветом. Они придут по одному к каждым воротам, следуя своим привычкам. И они придут тихо, словно тени, даже кошки не способны двигаться так бесшумно. Да, мы не услышим, как они придут, но собаки услышат и, когда овечий убийца войдет, набросятся на него. Собака сперва повалит волка и несколько мгновений сможет удерживать его. Но недолго. И это твой шанс. Вонзи копье в горло волка, пригвозди его к земле, иначе он вырвется, встанет и убьет сперва собаку, а затем тебя. И будь уверен, нанося удар копьем в темноте, что ты бьешь в нужное горло. Именно для этого на собак надеты блестящие медные ошейники — чтобы не ошибиться даже в темноте.

— Теперь, славный парнишка, как ты себя чувствуешь? — спросил Рори. — Не поубавилось мужества? Не хочешь вернуться назад? Или останешься и будешь сражаться?

Охотник положил ладонь на мальчишеское плечо. Он не почувствовал дрожи в теле юноши. Охотник взял лицо Патрика в свои широкие сильные ладони и произнес, вглядываясь в него сквозь мрак: «Ну, ты сделал свой выбор?» Он не мог видеть, но чувствовал, как в ярких глазах мальчика сверкает решимость, и, должно быть, понял, что его страсть к охоте куда меньше, чем преклонение перед героем.

Юный Патрик не мог выразить этого словами. Все, что он смог произнести, вернее, выдохнуть: «Я сделаю… сделаю, как ты скажешь, я последую за тобой — до смерти». Старший охотник остановился и поцеловал юного в лоб, подвел его к воротам, приоткрыл их немного, хлопнул мальчика по спине и велел огромной собаке в сверкающем красной медью ошейнике охранять его, а затем оставил их — безмолвных, храбрых, затерянных во мраке.

Ночь была пасмурной и жуткой. Ветер тихонько посвистывал, шелестели сухие листья в роще, иногда в приступе страха овцы начинали бегать в загоне по кругу. Патрик волновался и вздрагивал на каждый шорох, но помнил наставление Рори: «Следи за собакой. Она не ошибется».

И так, глядя на собаку при каждом подозрительном звуке, мальчик успокаивался.

Миновали самые темные часы, становилось все морознее, и Патрик почти впал в оцепенение от холода, когда без всякого предшествующего этому звука или предупреждения огромный пес взревел, словно молодой лев над добычей[49], и прыгнул на неясный серый силуэт, появившийся в открытых воротах.

В тот же миг Патрик очнулся. Он вскочил и поднял копье сразу же, как только увидел, как во тьме большая храбрая собака повалила большого храброго волка. И, пока они бились друг с другом, яростно рыча и упираясь лапами, Патрик призвал все свои силы и пронзил мощным копьем широкое белое горло и нижнюю челюсть, мелькавшие под блестящим медным ошейником собаки. Несколько мгновений могучий зверь боролся, выворачивался, скрежеща зубами по твердому копью, пытаясь разгрызть сталь. Но удар был хорош. Огромный пес держал волка, и, прежде чем стихли хриплое дыхание и ужасающий скрежет, послышался крик: «Эй, Патрик, держи его! Не бойся! Я иду!» — и появился Рори со своим огромным псом Браном и головой второго волка в руке.

«Славный парень! Храбрый парень! Ты отлично справился!»

И Патрик, дрожащий от холода и переполнявших его чувств, спрятал лицо на мускулистом плече Рори, когда тот обнял его, и заплакал, словно дитя. В разгар боя он был сильным, как настоящий герой, но теперь, когда все закончилось, рыдал, как и положено ребенку.

Кто мог бы изобразить этих двоих, вернувшихся в трактир? Кто мог бы описать бурю эмоций, разразившуюся, когда они ворвались, каждый с головой огромного страшного волка наперевес, туда, где все предавались праздности? Ворвались со всем тем, что предполагала эта смерть?

Сумма награды была огромной, но Рори поделил ее пополам с Патриком. И те жители Баллиголли, кто знает местность и историю о волках, до сих пор могут показать ферму, которую Патрик О’Лахлан купил для своего хромого отца на деньги, полученные в ту ночь в награду за убитого волка. Ту ферму, где старый Лахлан, и его дети, и дети его детей жили, процветали и в мире окончили свои дни.

Перевод Марии Таировой

Под редакцией Григория Панченко

Зверь La Bête, дьявольский волк из Жеводана

Если говорить о волках, оставивших след в истории, то вторым после Курто — вторым по хронологии, но, безусловно, первым по значению! — следует назвать ужасного волка из Жеводана. След, оставленный им в истории, не только глубок, но и кровав: более кровав, чем можно представить, даже помня, что речь идет о хищнике. Краса и ужас своей расы — Гигантский Волк, Зверь, Le Loup Garou (что означает «Оборотень»), La Bête de Gevaudan, Жеводанский зверь — все это были его имена. Преобладало среди них La Bête, то есть попросту Зверь; так и будем в дальнейшем называть его. Когда Зверь после трех лет кровавой вражды с человеком все-таки пал в сражении с армией из почти пятидесяти тысяч охотников, многие изумились тому, что он оказался не дьяволом с рогами и копытами, а всего лишь обычным волком — правда, исполинских размеров: три фута в плече, выше любого дога, челюсти же его своей мощью не уступали гиене или даже льву.

Прошлое его темно. Ничего, кроме мифов и гипотетических предположений, о нем не известно. Все же до нас дошел рассказ некого Пьера Куэльяка, охотника и браконьера из старинного городка Лодев, что на реке Меркуар. Он со всем тщанием, подкрепленным многолетним опытом, выискивал волчьи логова — и, найдя очередное, с удивлением обнаружил, что оно сдвоено: не одна, а две волчицы использовали его, выкармливая потомство. Пьер явился к логову с собаками и вооруженными помощниками, так что волчицы, не вступая в безнадежный бой, бежали задолго до его подхода. Бывшие с Куэльяком люди оробели, увидев, что логово находится под крутым скалистым уступом, но он, храбрейший из всех, сумел спуститься по скале, и вот перед ним оказался сдвоенный выводок: двенадцать неокрепших щенят с трепетом взирали на человека, лишь некоторые из них пытались нерешительно скалить молочные зубки.

Памятуя о щедрой награде, выплачиваемой за каждого волчонка, Пьер тут же перебил их всех, одного за другим. Остановился он лишь перед последним: тот был чуть больше остальных, чуть темнее и скалился чуть более решительно.

Охотник заколебался на мгновение, но все же вспомнил старое правило неписанного лесного кодекса: никогда не следует забирать все яйца из гнезда или всех зверят из приплода — хоть одного до́лжно оставить на племя. Поэтому Куэльяк удержал руку, не завершив свой кровавый труд. И он был готов поклясться: при виде этого волчонок, последний отпрыск злополучного семени, только что вжавшийся в дальний угол пещерки под утесом, вдруг подался вперед, поднял черную лапку и совершил движение, напоминающее знак креста, хотя и совершенно кощунственное в его нечеловеческом исполнении. В логове было сумрачно, но именно в этот миг факел, принесенный охотником, вспыхнул ярче, так что Пьер различил этот жест очень четко.

По Божьему ли, а может, по дьявольскому наущению, он коротко поклонился волчонку, осенившему себя священным знаком, и покинул пещеру, унося с собой тушки одиннадцати братьев и сестер пощаженного звереныша.

Вот так он уцелел, избранный, единственный из двух выводков. Теперь у него были две матери, которые вернулись в логово, едва ушли охотники: две изнемогающие от родительских чувств волчицы. Все свои силы они отдали последнему оставшемуся щенку, который стал их общим сыном. Отныне он получал такой уход и прокорм, такое обучение всем волчьим премудростям, которое прежде, наверно, не доставалось вообще никому из волчат. И вырос таким, какими волки доселе не бывали.

По мнению лесников, егерей, охотников и браконьеров, именно он через три года стал тем, кого называли La Bête — Зверь и Loup Garou — Оборотень, заговоренный от оружия демон со множеством жизней, страшный волк Севенн[50]. Те, кто считал этого зверя оборотнем, верили: он пришел как мститель от имени обеих своих матерей, родной и приемной, он теперь способен перенести одиннадцать смертей — и за жизнь каждого из убитых волчат взыщет по десять человеческих.

* * *

Это случилось весной 1763 года. Старый овцевод Куэльяк и его сын, тот самый браконьер, пасли овец по ту сторону Ардешского ущелья, где тучные пастбища сплошным зеленым ковром простираются до самого берега Роны. Их овцы были куплены за «цену крови»: золото, выплаченное за скальпы убитых волчат.

Среди своих односельчан Куэльяк считался богачом. И в самом деле: приз за каждого волчонка — десять ливров, всего, стало быть, сто десять. На эти деньги можно приобрести пятьдесят пять овец, но столько их было три года назад, а сейчас поголовье умножилось до ста — не считая тех барашков, чье мясо все эти годы питало хозяйскую семью.

Куэльяк-старший лежал на склоне рядом с Фиделем, своей верной овчаркой. Оба поглядывали на стадо, причем человек с удовольствием отмечал округлившиеся животики многих овцематок, сулившие скорый приплод.

Старик меланхолично жевал длинный стебель каламуса, он же «водяная чума»[51] (в этих краях простой люд не баловался трубочным зельем). Снял с ноги деревянный башмак-сабо, вытряхнул камушек. Еще раз окинул взглядом окрестности.

Ничто не предвещало тревоги. Но Фидель вдруг вздыбил черную шерсть на загривке и с рычанием вскочил; почти одновременно до слуха человека донеслось отчаянное блеяние внезапно заметавшихся овец.

Прямо посреди стада стремительно скользили две тени, казавшиеся черными меж белоснежных овечьих боков. Это были волки: один огромный, другой поменьше.

Волку не требуется много времени, чтобы справиться с овцой, но эти звери действовали со свирепой целеустремленностью — и приканчивали беспомощных животных одно за другим, словно намереваясь уничтожить все стадо; на каждую овцу у них уходило не больше времени, чем у забойщика с дубинкой на кролика.

Фидель, неудержимый в своей отваге и задыхающийся от праведной ярости, бесстрашно ринулся на волков. Но на то, чтобы схватить и растерзать в клочья сильную собаку, им потребовалось лишь немногим больше секунд, чем они доселе тратили на одну овцу. Затем волки вновь вернулись к овцам и продолжили свою кровавую работу, однако тут подоспел Куэльяк-старший, обрушивший на четвероногих разбойников град ударов тяжелого пастушеского посоха с железным острием на конце.

Звери бросились на него. Старый овцевод прижался спиной к скале и встретил их атаку. Отбиваясь из последних сил, он закричал: «Aux secours! Aux secours! Le loup! Le loup!» — «На помощь! Волк!»

Он продолжал орудовать посохом, однако рука его слабела. Куэльяк слышал, как издали спешат к нему другие пастухи, крича на бегу: «Venons! Venons!» — «Мы идем!»; волки, тоже заслышав их приближение, остановились, но он уже получил много ран и не мог держаться на ногах. Воротник прочной куртки, сшитой из нескольких слоев козьей кожи, помог защитить горло, а руками в кожаных рукавах старик сумел прикрыть лицо, но могучий волк, больший из пары, несколько раз глубоко располосовал его бедра, клочьями срывая плоть до самых костей.

Пастушьи рога трубили уже совсем рядом, и слышен был слитный лай нескольких собачьих свор. Волки прижали уши, развернулись и понеслись прочь, почти сразу скрывшись в туче поднятой пыли.

Считанные мгновения спустя подоспела подмога, которую возглавлял Куэльяк-младший. О, какое ужасное зрелище предстало его взору! По меньшей мере двенадцать овец лежали мертвыми, еще больше было раненых, остальные замерли в тупом оцепенении. Мертв, как камень, был и отважный Фидель. А в Куэльяке-отце жизнь еще теплилась, хотя уже было видно: вскоре он последует по сумеречной тропе за своим верным псом.

Сын приподнял старику голову, дал ему хлебнуть вина из походной фляги. «Волк-великан! — бормотал тот уже заплетающимся языком. — Тройной волк, о боже! Спереди — темный, темнее мрака, а по бокам — три светлых полосы, как будто солнечные лучи легли ему на ребра! О боже! Loup Garou, оборотень! Монстр! Воды, воды! Помоги мне, Пресвятая Дева! Боже мой! Мои овечки! Черт побери, будь все проклято, да провалиться этой твари прямо в ад… Мой сын! Боже…»

И старый Куэльяк замолчал навсегда.

* * *

Это был первый случай, когда тот, кого вскоре назовут Жеводанским зверем, напал на человека. И с того момента все изменилось для него. Зверь, испробовавший человеческого мяса и понявший, каково оно на вкус, переступил рубеж: отныне для него перестало быть запретным людоедство…

* * *

Уже на следующий день вся деревня вышла на облавную охоту — так, как выходят на кровную месть или в смертельный бой. Трудно сказать, что воодушевляло людей больше: желание покарать убийц родича и односельчанина, сама кровавая дикость произошедшего или публичное уведомление сеньора де Флора, что за скальп La Bête будет выплачена двойная награда, сиречь двадцать ливров. Возможно, хватило бы и последнего.

Среди охотников было несколько человек, умевших читать следы столь же искусно, как Пьер Куэльяк, а собаки у кое-кого из них были даже лучше. Тем не менее никто не усомнился, что именно Пьеру надо поручить должность «капитана», командира этой охоты.

Поиск начался с того места, где произошла вчерашняя трагедия. Толпу предупредили, что ей пока следует держаться позади, а поиск начал сам Куэльяк и трое-четверо бывших с ним louveterie[52]: опытнейших ловчих, «волчатников», умеющих управлять сворой охотничьих собак.

Они взяли след сразу. Через пару миль на пути оказалась болотистая местность — и охотники различили на ней отпечатки волчьих лап. Зверей действительно было двое, один из них огромный, а другой гораздо меньше, вероятно, волчица. И меньший из волков хромал, на бегу поджимая поврежденную лапу.

Как же взыграли при этой вести чувства людей и собак! Победно затрубили охотничьи рога — и толпа, все еще державшаяся в отдалении, ринулась вперед.

Отпечатки вскоре исчезли, и погоня замедлилась, потому что след давно остыл. Но ловчие внимательно наблюдали за возглавлявшими каждую свору limier, французскими ищейками с изумительным чутьем, почти не уступающими бладхаундам; эти псы, старые и опытные, уверенно вели за собой остальных. И они, не сбившись, проследили волков до водоема, где те, видимо, искупались, а потом остались там надолго: с этого момента уже и остальные собаки уверенно шли по следу.

Ближе к полудню сквозь лай охотничьих свор прорезался звонкий сигнал рога, извещавший, что волки появились в поле зрения. Это была та самая пара: почти черный самец-исполин и серая волчица обычных размеров. Виновники вчерашнего нападения.

Затем последовал милый сердцу любого охотника торжествующий рев нескольких свор, разом бросающихся на близкую добычу. Но через считанные секунды он сменился отчаянным многоголосым тявканьем; это и отрывистые сигналы рогов свидетельствовали: что-то пошло не так, совсем не так!

Погоня оказалась короткой: меньший волк был слишком тяжело ранен, чтобы быстро бежать, а больший его не оставил. Поэтому они изготовились к бою — и выбрали для этого очень удачное место в густом кустарнике, с двух сторон огороженном скалами. Большой волк выдвинулся вперед, меньший подстраховывал его. Собаки окружили их и буквально утопили в море звуков, но лай, сколь угодно громкий, на волков впечатления не производил, а приблизиться вплотную псы не рисковали — волчьи челюсти щелкали так грозно, что становилось ясно: первых, кто сунется, ждет верная смерть.

Куэльяк обогнул место грозящего завязаться побоища по дуге и начал карабкаться на одну из скал. У некоторых охотников, включая его, были арбалеты, кое у кого — ружья с кремневыми замками, а один даже запасся мушкетоном с широким раструбом. Но все это, особенно мушкетон, сейчас представляло опасность скорее для собак, чем для волков… Куэльяк надеялся, что сверху откроется возможность для более прицельной стрельбы.

Взобравшись на скалу, он осмотрелся. Отсюда он не видел большого волка, но зато хорошо различал меньшего, на трех лапах делавшего отважные выпады в сторону собак.

Куэльяк прижал арбалет к плечу и нажал на спуск. Прицел был точен: маленький волк испустил почти человеческий крик боли. Большой метнулся к нему, ухватил зубами хвостовик стрелы, вошедшей почти до оперения, одним рывком выдернул ее из тела — но меньший волк, сраженный насмерть, уже оседал на землю. Тогда его напарник, больше не думая об обороне, ринулся прямо на псов, сразу посеяв в их рядах ужас и гибель.

— Стреляйте! — крикнул Куэльяк остававшимся внизу охотникам. — Или мы сейчас потеряем всех собак!

Охотники не выстрелили, но бросились вперед, поддерживая свору всем бывшим у них оружием. Волк увидел, как над головами собак поднялись ружейные стволы и частокол копий; он теперь был один, вокруг него лежало несколько вражеских трупов, мужество его оставалось непоколебимым, но защищать ему было уже некого, а путь вперед перекрыт, так что пришлось выбрать отступление. Огромным прыжком он вышел из окружения и понесся прочь: совершенно невредимый, но полный ярости, обезумевший от потери, с жаждой мести в глубине своей дикой неукротимой души. Эта жажда вскоре станет главным его чувством.

* * *

Охотники, торопясь и мешая друг другу, накладывали пострадавшим псам повязки, смазывали бальзамом прокусы от страшных клыков. Нескольким было уже не помочь, но раненых оказалось больше.

Осмотрели и убитого зверя, действительно оказавшегося волчицей, причем настолько крупной, что при других обстоятельствах она и сама могла бы показаться чудовищем, но рядом с ее исполинским спутником любой волк выглядел мелким. Стрела нанесла ей смертельную рану, а пострадавшая лапа, несомненно, была пробита острием посоха Куэльяка-отца.

— Да, — подтвердил Куэльяк-сын, — наверняка это мой папаша сумел отомстить за себя. И еще скажу вам: адский зверь, главный его убийца, — это тот черный звереныш, дьяволово семя, которого я помимо воли пощадил день в день три года назад. Тогда он с помощью сатаны сделал знак креста и заставил меня остановиться. А потом из него получился Loup Garou, оборотень, волк-демон. Я ведь еще в ту пору почуял, что дело нечисто, а теперь знаю это точно. Но — и свидетель тому крест, оскверненный этой тварью! — оборотню не уйти от меня! Я буду идти по следу, пока есть силы, хоть всю оставшуюся жизнь, мою или его…

Погоня действительно могла продолжиться тотчас же, до темноты еще было далеко, но толпа уже утратила воинственный пыл. Все потянулись обратно в деревню, неся раненых собак и, в качестве малого подтверждения триумфа, тушу волчицы — «супружницы оборотня». Некоторые крестьяне шепотом клялись себе, что вообще-то в гробу они видали такую охоту и больше их на нее не заманишь; другие угрюмо обдумывали меры, которые надлежит предпринять для защиты своих стад от волков. Лишь Куэльяк думал о том, что ему понадобится для продолжения охоты: лучшее оружие, натасканные на волков свирепые собаки… А также, конечно, придется заказать молебен и освятить в церкви какой-нибудь из охотничьих амулетов — без этого с Loup Garou, всем известно, сладу нет…

* * *

Тем временем тот, кого они называли Loup Garou, вскачь несся через лес, пересекал болота — и мрачно, без страха ждал, когда же до него опять донесется собачий лай и медноголосая перекличка охотничьих рогов. Но преследователи не возобновили погоню: слишком дорогую цену они заплатили за свой малый успех. На сегодня этого оказалось более чем достаточно и для псов, и для людей.

Мало что известно о его дальнейшем маршруте: он был вычислен куда позже, по следам и случайным наблюдениям. Так или иначе, зверь достиг окрестностей маленького церковного прихода Марвежоль; и хотя к тому времени он давно уже должен был проголодаться, но упорно игнорировал такую легкодоступную и заманчивую для обычного волка добычу, как овцы и телята, временами попадавшиеся ему на пути. Уже в Марвежоле, перемахнув очередную изгородь, огромный волк наконец вновь встретил человека. Это был местный священник Мюрат, безобидный толстенький коротышка, который в сопровождении своего спаниеля возвращался с вечерней службы домой, уже мысленно предвкушая ожидающий его ужин. Спаниель успел тревожно тявкнуть — и на этом его жизнь оборвалась. Покончив с собакой, волк-великан бросился на маленького священника, схватил его за горло и одним движением челюстей исторг его душу из тела.

Как ни странно, он не приступил к трапезе сразу, а сперва возлег рядом с загрызенным человеком, как пустынный лев рядом со своей добычей, и какое-то время лежал так, словно бы созерцая дело клыков своих. Лишь потом, разорвав на священнике сутану, принялся есть его мясо и лакать жестким языком кровь; он насыщался, пока не отяжелело брюхо. Затем вновь бесшумно преодолел изгородь и исчез.

Уже стемнело, когда встревоженные слуги из дома священника отправились на поиски хозяина и нашли его обезображенное тело. И лишь через два дня опытные охотники смогли проследить путь зверя, опросить двух случайных очевидцев («Да, огромный волк… Темной масти… С черной мордой… С тремя светлыми полосами вдоль ребер…») — и осознать, что убийство совершил тот самый Loup Garou, он же La Bête: оборотень-людоед, который уже был виновен в гибели одного человека. Волна ужаса, прокатившаяся по округе после известия об ужасной смерти Коэльяка, не шла ни в какое сравнение с новой волной, порожденной убийством священника.

Впоследствии несчастный Мюрат был причислен к лику святых. Иные говорили, что это правильно, ибо священник, безусловно, пал жертвой дьявола, принявшего облик волка. Другие же возражали: от дьявола священнослужитель как раз должен был оберечься крестом и молитвой, а вот против хищного зверя эти средства не помогают.

* * *

Так или иначе, вскоре была объявлена новая облава, на сей раз уже от имени Церкви, увеличившей приз до тридцати ливров. На охоту вышел весь приход Марвежоль, объединявший несколько деревушек; многие окрестные сеньоры присоединились к охотником вместе со своими сворами гончих и отрядами вооруженных слуг. Но не было обнаружено ни шерстинки La Bête.

Поиски продолжались месяц, потом сами собой сошли на нет. Распространилось негласное мнение, что после того, как была убита волчица, ее демонический супруг не мог долго оставаться во плоти и, успев еще до истечения суток напасть на священника, вскорости расточился, исчез из мира смертных. В самом деле: ведь он же был не обычным волком из мяса и костей, а оборотнем, нечистой силой, порождением Тьмы!

Большую часть лета в тех краях волки не причиняли особого урона даже стадам, о нападениях на людей и речи не шло. Постепенно все успокоились. И тогда снова пришла ужасная весть: исполинский волк напал на двух крестьян, выкашивавших луг возле Ле Вегин, растерзал обоих, частично сожрал их трупы — и исчез, не оставив и следа, словно в самом деле был демоном.

Тут же была организована еще одна бесполезная облава, а потом несколько следующих. Они доказали только одно: людоед обзавелся привычкой сразу после убийства откочевывать на пятьдесят-шестьдесят миль, чтобы затем посеять горе в совсем не ждущей этого отдаленной деревне.

Осень и первые месяцы зимы подтвердили: La Bête сделался «профессиональным» людоедом. Он убил и сожрал уже свыше дюжины человек, ни разу не возвратившись к телу своей жертвы.

Зима 1764 года выдалась морозной и многоснежной. В окрестностях человеческого жилья начали появляться волки, их сделалось намного больше, чем в прежние зимы, потому что глубокий снег, покрывший горные склоны, заставил хищников сбиваться в стаи и искать пропитание в заселенных людьми долинах. Вогезы и Верхние Севенны наполнились слухами о нападениях на овец, иногда при этом гибли и пастухи. Да, такое случалось; но если пастух оказывался убит и съеден, а овцы нетронуты, то люди знали: это работа La Bête.

* * *

В это время весь славный город Ним больше всего интересовался новостями, исходившими из окружения одной богатой наследницы. Ее отец принадлежал к вершинам торговой аристократии Марселя, корабли его совершали успешные плавания в семи морях, а шелковые фабрики словно бы производили не шелк, а непосредственно золото. Эти фабрики были расположены в Марселе, но он счел этот город слишком купеческим и, ведя дела по-прежнему там, выстроил замок в благородном Ниме, где и проводил досуг вместе с семьей.

Он считался самым богатым человеком в Южной Франции. Уже ходили слухи, что король, в благодарность за крупную финансовую услугу, оказанную во время недавней кампании с Голландией, намерен подкрепить статус этого торгового аристократа настоящим аристократическим титулом, тем самым полностью уравняв его с провансальской знатью. Однако тут, на вершине свершений, этого торговца унесла смертельная болезнь — а его единственное дитя, прекрасная Ивонна, унаследовала несметное богатство.

У нее был добрый десяток поклонников, блестящих молодых людей из лучших семейств. Прозвание Ивонны — Belle Provence, «провансальская красавица» — полностью соответствовало действительности: она была поистине прекрасна, а вдобавок еще и умна… но, увы, совершенно бессердечна.

Ее поклонники, юные дворяне, были образцами галантности, и когда они собирались вокруг девушки на грандиозных балах, она была равно любезна со всеми. Вот так, расточая любезности, Ивонна вдруг мимоходом заметила, что все ухажеры милы ей, но никого она не любит; однако, возможно, сумеет влюбиться (а там, глядишь, и вступить в брак!) в того из них, кто принесет ей голову La Bête. Но этот приз он должен добыть самолично: без помощи толпы вооруженных слуг или наемных охотников!

Услышав эти слова, пылкий молодой Руссильон опустился на одно колено и, прижав руку к сердцу, горячо воскликнул:

— О, прекрасная владычица моей души! Требую права первой попытки. На рассвете я отправляюсь в поход — и не вернусь из него иначе, чем с головой монстра в руках!

Сеньор де Руссильон действительно был превосходным юношей — и не только потому, что обладал высоким дворянским титулом: вдобавок он отличался большим мастерством во владении оружием и в придворной галантности, поистине львиной отвагой, а также всеми достоинствами, которые характерны для благородных семейств. Если Ивонну называли провансальской красавицей, то он являлся воистину образцом провансальского рыцарства!

Утром он выехал из Нима. С ним была пара псарей, свора великолепно обученных гончих из родовых владений де Руссильонов и несколько опытных следопытов-горцев, нанятых специально для этого случая. Это не было нарушением обета: сразить чудовище молодой человек намеревался своими руками, но в его поисках мог опираться на помощь других. Много лиг пришлось им проехать верхом, пока наконец в Верхних Севеннах они не услышали свежие вести об очередном кровавом подвиге оборотня.

Да, он объявился на окраине маленькой деревушки Там по эту сторону хребта. Да, все произошло, как всегда: La Bête пришел, убил и сразу после завершения своего кровавого пиршества ушел прочь, неизвестно куда. Когда это было? Не более недели назад.

В лесистых окрестностях горы Лозер промышляет особая категория браконьеров: достаточно умные, чтобы не бросать прямой вызов закону, они действуют полузапретными методами. Чаще всего эти люди притворяются углежогами, что дает им легальную возможность подолгу жить в лесу, где они складывают поленницы для добычи древесного угля, в какой-то мере даже зарабатывают его продажей, а чем занимаются кроме этого, не уследишь.

Именно к ним обратился Руссильон, пообещав награду за любую информацию о La Bête. А если эта информация подтвердится, оплату он обещал утроить.

Вскоре он уже знал все то немногое, что было известно этим браконьерам. Волк-исполин пришел в эти края с юга и вряд ли пройдет по этому пути повторно. Маловероятно, что он двинется на запад в Эспелион, потому что там лежат открытые равнины. Едва ли вернется и в Марвежоль, расположенный к северу: в той округе его слишком хорошо запомнили, так что смогут организовать достойную встречу. Скорее всего, он перевалит через Севенны и направится в Ардеш.

Несмотря на опасность горных троп в зимнее время, Руссильон двинулся тем же путем, которым предположительно мог воспользоваться волк. Вскоре он уже был в Ардеше — и всю следующую неделю буквально рыскал по тамошним деревушкам в поисках новых сведений.

А на восьмой день прискакал гонец с долгожданной вестью: La Bête совершил убийство под Исенжо, что в Верхней Луаре. До этого места было всего пятьдесят миль — по прямой, то есть в действительности куда больше, поскольку предстояло петлять среди крутых скал и заснеженных лесов. Но молодой охотник и его свита отправились в путь немедля; через сорок восемь часов после нападения волка они были на месте.

Их встретила рыдающая семья убитого пастуха. Но трагедия произошла два дня назад; и где же теперь искать чудовищного волка?

К счастью, снег в лесу еще держался. Отпечатки волчьих лап уже утратили запах, по ним нельзя было пустить собак, но следопыты двинулись за волком по зрению. Им пришлось идти пешком, поэтому преследование затянулось на весь день. Темнота застала их в дороге, среди лесистых холмов рядом с Турноном на Роне. Там они разбили походный бивак, а на рассвете продолжили путь. И вот тут-то след, наконец, сделался достаточно свежим, чтобы ищейки-limier, почуяв его, возглавили погоню.

Через десять миль преследователи вышли к полноводной Роне. Все свидетельствовало о том, что волк-убийца, не задерживаясь на берегу, бросился в ледяной поток и пересек его, словно узкий ручей. Нигде рядом не было моста, но в ближайшей деревне удалось арендовать пару лодок. На них переправились псари и собаки, сам же Руссильон отважно направил коня в холодную реку и переплыл ее верхом.

На противоположном берегу гончие сразу взяли след. Люди поспешили за ними.

К востоку от Валанса находится маленький городок Ди, расположенный у подножия горного отрога, с которого начинается западная оконечность Верхних Альп. Ди — город пастухов и фермеров; вокруг него лежат сосновые леса, покрывающие крутые склоны окрестных гор.

Здесь охотники узнали больше, чем могли надеяться. Гигантского волка здесь видели при дневном свете — и смогли дать исчерпывающее описание: очень темный, голова фактически черная, а на ребрах три светлых полосы.

Последние сомнения исчезли. Погоня азартно шла по горячему следу: вперед, вперед, мимо Гранд-Пре, вверх по неширокой долине, далее через открытое поле, где овцы сгрудились в тесном загоне… И вот тут гончие буквально взревели, почуяв близость хищника, закружились вокруг чего-то по ту сторону загона.

Охотники поспешили к собакам, уже догадываясь, что увидят. Да: овцы невредимы, но на земле лицом вниз лежит мертвый пастух, страшно истерзанный, обезображенный. Горло его было не просто перегрызено, но выедено, шея и часть плеча обглоданы.

Поняв, что тут произошло, к месту убийства сбежались работники с соседней фермы. Они были в ужасе — но и горели желанием помочь. Сейчас впервые появился шанс на то, что недавнее преступление Loup Garou станет последним.

* * *

Это было доблестное преследование. Псы неслись, как окрыленные, за ними — конные псари, следом — остальные охотники. К ним присоединился один из местных браконьеров, знавший окрестности как свои пять пальцев. И когда собаки свернули в Монтегриффе, узкое ущелье меж скальных стен, этот горец в восторге крикнул: «Ты заполучил его, благородный сеньор! Отсюда выхода нет!»

Охотничий рог триумфально затрубил, свита разразилась приветственными возгласами, свора — лаем… Но Руссильон поднял руку, останавливая общий энтузиазм.

— Дальше, — сказал он, — я пойду один.

Он расставил своих спутников поперек входа в ущелье, перекрыв его полностью. Псов отвели назад: их доля работы была выполнена. Теперь предстояло единоборство, подобие рыцарской дуэли: отважный молодой воитель против матерого рыцаря-разбойника.

Юноша отправлялся на честный поединок, но противника еще предстояло найти, а это было невозможно без помощи собак. Поэтому Руссильон вошел в ущелье, левой рукой удерживая сдвоенный поводок, тянущийся к ошейникам двух самых храбрых гончих, а в правой у него была обнаженная охотничья шпага, широкая, как меч. Гончие вынюхивали след, молодой человек беззвучно ступал за ними, готовый к любой неожиданности.

Так они скрылись за скалами. Полчаса прошло в томительном ожидании. Затем тишина разлетелась вдребезги: прозвучал яростный боевой клич ринувшихся в атаку собак, потом — снова дикий вопль, даже непонятно, человеческий или звериный… За ним — уже наверняка человеческий крик… еще один… Пронзительный визг, стон боли, опять-таки непонятно, из чьей глотки вырвавшийся… И снова мертвая тишина.

Охотники, как им было приказано, выждали еще полчаса, не спуская глаз со входа в ущелье. Лишь после этого они двинулись на поиски своего хозяина. Им не пришлось далеко идти…

Бесстрашный юноша лежал на камнях в луже собственной крови. Горло его было разорвано страшными клыками. Рядом простерлись оба боевых пса, тоже мертвые, растерзанные.

А волк? Где же он?! Но La Bête ушел, невредимый и словно бы бестелесный: его не обнаружил ни взгляд охотника, ни нюх ищейки.

Следопыты лишь смогли определить, как он одержал победу над своим доблестным противником. Оказывается, проклятый оборотень загодя описал круг и залег в укрытии на большом валуне у собственного следа. Когда отважный Руссильон поравнялся с местом этой засады, волк прыгнул на него сзади и сверху, мгновенно нанес смертельную рану, а потом столь же мгновенно расправился с гончими. И ушел. Как, куда?

Этого охотники уже не узнали. На несколько недель он полностью пропал из виду, а потом вновь начал сеять смерть: в Рурке, в далекой Оверни, в сотне миль от прежнего места преступления…

Так оборвалась жизнь славного Руссильона. Отныне уже никто не дерзал выйти на «дьявольского волка» в одиночку. А еженедельные отчеты приносили все новые известия о кровавой карьере людоеда. Мужчины, женщины, дети — он не щадил никого. Если вести отсчет с июля 1763 г., когда он совершил первое убийство, то к концу года его голод утолили не менее восьмидесяти человек. И все попытки вернуть этого демона обратно в породившую его преисподнюю завершались позорным фиаско.

* * *

Новый год не принес облегчения жителям Жеводана. Ужасный волк уносил жизнь за жизнью, оставлял за собой кровавый след — и по-прежнему был неуязвим.

Миновал еще год. Добрый епископ города Менда, узнав о величине бедствия, постигшего его паству, назначил день особой публичной молитвы. Она состоялась в кафедральном соборе Менда 7 февраля 1765 года. На молитву собрались и простолюдины, и знать. Можно быть уверенным, что ни один пират, когда-либо терроризировавший тамошнее побережье, не привлек к себе больше внимания, чем этот волк. Щедрость награды, предложенной за голову демона, удвоилась и вновь удвоилась, а вскоре округ Лангедок предложил десятикратную, по сравнению с первоначальной, цену его крови: 2400 ливров.

Энергичный старый епископ совершил специальную поездку в Париж, чтобы изложить ситуацию самому Людовику XV и заручиться его королевской помощью. Владыка Франции был занят своими обычными развлечениями, но все же дал епископу аудиенцию и милостиво сделал взнос, целых 6000 ливров, в фонд награды, предназначенной за жизнь, точнее смерть Жеводанского зверя.

Вскоре фонд насчитывал уже 10 000 ливров. Этой суммы хватило бы, чтобы выплатить призы за головы доброго десятка наизнаменитейших пиратов или знатных мятежников.

Воодушевленный таким почином, епископ организовал грандиозную облаву, выбрав для нее центральную область Лангедока, где, как стало известно, монстр совершил недавнее нападение. Было объявлено, что в охоте обязан принять участие каждый житель, способный носить оружие. К началу облавы, 7 марта 1765 года, всем участникам с полным охотничьим снаряжением предписывалось собраться в одном из назначенных мест. Всего этих мест было названо пятьдесят. Так что окрестности, где бесчинствовал La Bête, в назначенный срок оказались окружены цепью лагерей, в которых собралось не менее двадцати тысяч вооруженных до зубов человек, а сколько там было охотничьих собак, вообще никто не считал. И вся эта армия должна была направить объединенные усилия против одного-единственного зверя.

Оцепленный участок был около двадцати миль от края до края, а это означало, что когда все люди заняли предписанные планом места, они оказались примерно в семи ярдах друг от друга. Ну, во всяком случае, так следовало из ожидаемого числа загонщиков. При всех обстоятельствах никому бы не пришлось сражаться с монстром один на один: помощь от соседей должна была подоспеть быстро.

Положим, в начале облавы дистанция между загонщиками насчитывала не семь, но двадцать-тридцать ярдов. Однако кольцо понемногу стягивалось. Вскоре люди уже шли почти плечом к плечу. И где же волк?

Великий волк проявил себя внезапно — как вспышка, как выстрел. Он выпрыгнул из густого кустарника, мгновенно убил ближайшего к нему загонщика, свалил с ног второго и, несомненно, прикончил бы его тоже, но очутившийся рядом третий, дюжий крестьянин, обрушил на голову La Bête удар тяжелой мотыги — однако лишь ранил, а не убил. Страшный зверь опрокинул его стремительным прыжком, обменял рану на рану — и исчез, растворился в уже сгущающихся сумерках. Колоссальная облава завершилась ничем.

В адрес охотников прозвучало немало критических слов. Но чего и ждать: ведь те, на самом-то деле, представляли собой лишь толпу крестьян с дворовыми псами и деревенским оружием. Им не хватало тренированных ищеек для поиска и могучих волкодавов для схватки; также им явно недоставало опытных руководителей, знавших толк именно в волчьей охоте.

Епископ вновь продемонстрировал энергию, казалось бы, непосильную для его возраста. На его призыв откликнулись все дворяне из окрестных замков и поместий. Охота продолжилась. Люди без слов ощущали, что грешно упустить шанс, который им предоставила сама природа: сейчас земля еще была покрыта снегом, но вскоре он растает.

Потребовалось всего два дня, чтобы снова оцепить участок, куда вели волчьи следы: огромные следы, которые не мог оставить обычный зверь. В одном месте было видно, что зверь прилег, — и там, где его голова коснулась снега, осталось красное пятно.

Судя по всему, рана не была смертельной или даже тяжелой. Но все-таки она помешала La Bête прибегнуть к обычному трюку: стремительно удалиться на десятки миль от места стычки.

Люди шли по кровавому следу, они были уверены в успехе… но вдруг этот след каким-то образом потерялся, исчез. Как это могло случиться — никто не сумел дать ответ. И когда кольцо окружения стянулось, охотники поймали лишь пустоту. Волк вновь ускользнул.

Это смутило многих, даже слишком многих. Пошли разговоры, что под личиной волка скрывается даже не демон, но могущественный чародей, а за ними, как всем известно, гоняться мало толку, ведь чародей может превратиться в тень и пройти сквозь любое оцепление. Но самые опытные из охотников все же предположили, что Зверь, чья хитрость не уступает свирепости, зашел в ручей, смывший кровь, и улизнул по воде, не выходя на берег.

Однако он сумел спастись, он скрылся, он исчез — до тех пор, пока снова не пришла весть об очередном убийстве, за полсотни миль от места злополучной облавы. Отныне он убивал не раз-два в неделю, а чуть ли не каждый день. Правда, ужасная слава волка теперь начала привлекать знаменитых охотников. Они стекались отовсюду: не только из Лангедока, но и из Прованса, Виварака, Коммата, Дофинэ… даже с той стороны Альп, а альпийские охотники, как известно, считаются лучшими в мире (во всяком случае, сами они уж точно так считают).

Они бросили вызов La Bête, но это опять закончилось ничем. Когда на вылазку отправлялся целый отряд приезжих знаменитостей, они не видели даже волоска из волчьей шкуры; если же кто все-таки пытался достичь цели один, он оставлял в лесах Жеводана свои кости.

Террор не убывал. Со времени неудачной облавы адский волк унес жизни еще как минимум ста двадцати человек.

Уже никто из жеводанских крестьян не решался заходить в лес, да и фермы понемногу пустели. Все, кто мог, перебирались в город: огромная долина Роны, пятьдесят на сто миль, буквально обезлюдела. Но когда земля не возделывается и овцы не выходят на пастбища, в край является голод…

* * *

И снова добрый старый епископ Менда отправился в Париж, чтобы встретиться с королем.

Король уже знал, какое несчастье постигло его подданных. Теперь он был более расположен выслушать подробный рассказ о нем.

Людовик XV жил в век романтики и сам был романтичен. Его нелегко было побудить к действию — и столь же трудно остановить, если он уже взялся за что-то. Повествование о бедствиях Жеводана показалось королю одновременно печальным и героическим, напоминающим древние битвы с великанами или драконами.

— Нет сомнений, — сказал он епископу, — что это страшное бедствие навлек на народ какой-то великий грех. Ведь на совести народа часто оказываются подобные грехи: святотатство, к примеру… или недостаточная верность короне… Пусть только в мыслях, а не в поступках, но пред лицом Всевышнего это тоже измена, еще более отвратительная. Поэтому мы назначим особый день покаяния за этот грех и закажем высокую мессу, а также молитвы во всех церквях, и все это во избавление двуногого скота из-под власти дьявола. Когда именно? Давайте подумаем… Скажем, на двадцать первое июня.

Епископ поклонился, украдкой вздохнув.

— Затем, — произнес король, воодушевляясь все больше, — мы организуем самую великую охоту, которую когда-либо знала Франция. Это тоже будет проделано во избавление от демона, исчадия ада. Честь ее проведения мы поручим нашему любимому маркизу Энневалю, самому славному из всех наших дворян, которым доводилось охотиться на волков. Тому, кто истребил черных волков Бретани и взял верх над дымчатым волком из Суассона, когда все остальные потерпели неудачу. Тысяча волков пали пред его доблестью и его собаками[53]. Он, несомненно, достигнет успеха.

На сей раз епископ поклонился без вздоха.

— Каждый землевладелец на сотню лье окрест должен будет присоединиться к маркизу, взяв с собой всех своих охотников и собак, — продолжал король с неубывающим воодушевлением. — Каждый крестьянин на двадцать миль окрест должен будет сделать то же самое, с тем оружием и собаками, которые у него имеются. Более того: мы отправим в Жеводан регулярную армию, чтобы создать должную дисциплину и обеспечить маркизу стойкую поддержку. А учитывая, что кроме возвышенных мотивов людьми движут и приземленные, мы удвоим наградной фонд. Сколько он составляет на сей день — пятнадцать тысяч ливров, вы говорите? Нашим королевским словом мы превращаем их в тридцать тысяч ливров, которые будут разделены, в зависимости от заслуг, между теми, кто окажется причастен к истреблению Зверя.

И король подписал соответствующий рескрипт, результатом которого стала самая крупномасштабная охота, когда-либо устраивавшаяся на одного зверя.

* * *

И вот мессу отслужили, молитвы прочитали. Настал день Великой охоты. В августе 1765 года собрались все они, верные королевскому приказу: аристократы и крестьяне, егеря и браконьеры. Собрались не в одном лагере, но в полудюжине заранее назначенных мест, перекрывающих устье Роны в его среднем течении, от Авиньона до Сент-Этьена, от Изера до Гарда: квадрат со сторонами по сто миль каждая, поскольку все это были угодья Loup Garou и никто не знал, где именно скрывается это исчадие дьявола.

О, каких охотников собрал в тот день королевский приказ! Благородный маркиз Энневаль, победитель тысячи волков: он был уже немолод, но мудрейшего руководителя охоты было не найти во всей Франции, а значит, и во всем мире; его двоюродный брат, сеньор Антуан[54], самый опытный фехтовальщик Франции, а значит, опять-таки всего мира; с ними Пюи де Дом, Обюссон, Альер, л’Исер и Эро: цвет охотничьего сословия всех времен и народов. И наконец, капитан Рейнхард, начальник королевской псарни, с тремя сотнями собак новой породы, каждая из которых не уступала ростом и весом среднему волку: это были предки тех псов, которых мы сейчас знаем как немецких догов. А еще в его распоряжении было триста могучих, но при этом быстрых в ходу борзых, известных как ирландские волкодавы, каждая намного проворнее, чем самый быстроногий волк. И двести чутьистых limier, способных идти по следу двухдневной давности.

Не говорим уже о собаках, приведенных другими охотниками. Кого только среди них не было: собаки для выпаса овец и коров, цепные псы, помеси и дворняжки с крестьянских дворов, общим счетом около двух тысяч.

Король обещал направить сюда регулярную армию — и сдержал слово. Солдат было сравнительно немного, всего десять тысяч, но это были бесстрашные люди, обученные повиноваться приказам и не останавливаться до той поры, пока приказ не выполнен.

Кроме них в кампании принимали участие свыше двадцати трех тысяч человек: дворян со свитой, крестьян, объездчиков, браконьеров. Вспомним и лошадей, под седлом и в повозках, число их никто не назовет.

Особняком следует упомянуть епископа Менда верхом на смирном муле, который ездил среди всех вышеперечисленных, увещевая, молясь, направляя — мула и прочих.

Какая великолепная картина! Солнечный спокойный день, зеркально мерцающая гладь Роны — и это славный день, первый день августа 1765 года. Собрали сорок три тысячи вооруженных людей и не менее четырех тысяч собак. Все это — на одного волка, правда, очень большого, но одинокого. Можно было не сомневаться, что при таком соотношении сил людям и собакам предстоит легкое дело.

Но усомниться в этом пришлось.

* * *

Грозное воинство под руководством прославленного маркиза выступило в поход на рассвете. Воздух звенел от переклички охотничьих рогов и армейских сигнальных горнов; на вершинах отдаленных холмов горели сигнальные костры; взад-вперед сновали конные курьеры.

Предполагалось начать поиск на крутых склонах Верхних Севенн и, широко развернув дугу, двинуться навстречу другой такой же дуге, которая тронется в путь за сотню миль отсюда.

В первые дни было множество охотничьих происшествий, включая и встречи с обычными волками. Но никто не стремился их убивать. Все оружие было припасено для главного волка!

На пятый день, когда двум огромным дугам вот-вот надлежало встретиться, образовав замкнутое кольцо, прискакал вестник на загнанной лошади и закричал: «Вы вообще не там ищете его! Он позади вас! Он только что загрыз священника, отца ле Пюи!»

Охотникам ничего не оставалось, кроме как все-таки свести два отряда вместе, но, не образовывая круг облавы, они рассыпались цепью, направились на север, где произошло убийство, — и вновь принялись искать, искать, искать. Наконец были найдены нужные следы, и маркиз приказал снова развернуть ряды загонщиков. Они повторили прежнюю тактику, но теперь вестник примчался уже на третий день — и был он воистину как Смерть на коне бледном: «Разворачивайтесь! Его нет там, куда вы идете! Он объявился в Дроме, только что растерзал там семью Монтелимар, несколько человек!»

Снова пришлось перестроиться, сменить направление и искать, искать, искать. День за днем, неделя за неделей. Да, почти месяц за месяцем. Люди были измотаны бесконечными бросками с места на место, скверной едой, бессонными ночами. Но они получили приказ — и исполняли его, как солдаты, даже те из них, кто солдатами не был.

Искать, искать, искать. Долгие семь недель показались бесконечными. И вот наступил памятный день 18 сентября, когда следовавшие в загонных цепях сигнальщики и огни на дальних холмах порознь и вместе подтвердили долгожданную весть: наконец-то окружение — пятнадцатое по счету окружение! — удалось. Великий волк был внутри облавного кольца.

Наученные горьким опытом, люди знали: если окружаешь La Bête, надо идти не в десяти футах друг от друга, но буквально плечом к плечу, чтобы атакующего волка могли встретить как минимум трое одновременно. Большинство загонщиков было вооружено копьями; все они были сильными мужчинами и, казалось, такая троица могла бы одолеть кого угодно, — но то-то и оно, что Зверь внушал страх даже им, причем страх этот был более чем обоснованным. La Bête никогда не упускал свой шанс. Говорят, что в эти долгие мучительные недели он ухитрился порвать не менее дюжины копейщиков из охотничьих отрядов. Он не избегал встреч с врагом, а буквально жил войной — но доселе оставался неуязвим.

Однако теперь ему не уйти. Многие загонщики уже видели его своими глазами: гигантский волк, темноголовый, с тремя полосами на боках. Еще два дня преследования — и вот оно, радостное 20 сентября: живая петля начинает стягиваться. Тем не менее до завершения еще далеко, хотя лай псов на поводках и звуки колокольчиков, которые несут все копейщики, уже будоражат душу и сводят с ума.

В загонном кольце оказались и обычные волки. Теперь их не щадили — но главный волк все еще был жив и очень опасен, так что беспримерно долгая охота продолжалась, понемногу приближаясь к неизбежному исходу: решительной схватке.

Остающееся у него пространство все сужалось. Его уже видели не изредка, а постоянно: огромный волк то и дело мелькал в густых зарослях. Наконец горнисты затрубили со всех сторон. Это был так называемый аррет, известный здесь каждому сигнал: «Ар-та-рата-ра та-ра та та-та! Тишина, внимание! Никому ни слова, всем стоять!»

Люди повиновались. Лишь псам этот сигнал был не указ, и они, чуя зверя, изо всех сил рвались с поводков.

Энневаль прокричал что-то. Его услышали не все — и тогда громкоголосый герольд, всегда следовавший за ним, зычно повторил слова маркиза:

— Пришел час отмщения!

Лютый зверь загнан!

Он перед нами, осиротивший сотни семей!

Зверь-изверг, который не знал ни милосердия, ни поражения!

Он ждет тех, кто вступит с ним в смертный бой!

Кто примет его вызов?

Есть ли здесь те, кто хочет утолить жажду мести?

Кому тяжка будет жизнь, если он не обагрит руки кровью дьявола?

Дьявола, убившего его родных и близких?

Кто предъявит «право кровника», которое выше самой смерти?

Многие смельчаки закричали, что у них есть такое право и они готовы его предъявить. Их оказалось даже чересчур много, предстояло сделать выбор. Маркиз сделал знак самым умелым из профессиональных охотников, которым надлежало составить ударное острие собирающегося отряда — это были Антуан, Рейнхард и Обюссон, — а потом присоединил к ним с полдюжины «кровников». Большинство из них принадлежали к сельскому дворянству, но вдруг вперед вышел простолюдин, глаза его пылали, а голос звенел:

— О мой господин, не откажи мне! Я Куэльяк из Лодева! Я знал Зверя первым, я встретил его — мне его и проводить! Он убил моего отца. Две души сейчас требуют мести — отцовская и моя, господин! У меня двойное право: приказ от Господа Гнева и долг перед Зверем. Молю тебя, господин мой, не откажи!

Энневаль кивнул, и Куэльяк занял место в отряде, десятым.

Маленькая группа мстителей вошла в небольшую рощицу. Казалось, здесь все еще царила тишина: хотя трубы сигнальщиков и лай собак продолжали звучать, это происходило словно бы в каком-то ином мире.

Железная десятка продвигалась вперед — а навстречу ей выскакивали волки. Обычные звери, ополоумевшие, не понимающие, что происходит, они все же видели, что им не уйти, — и в отчаянии бросались на мстителей. Их без промаха встречали фальчионы[55]: клыки простого волка бессильны против стали в умелых руках.

А потом из зарослей показалось существо, ростом намного превосходящее обычного волка.

— Внимание! — закричал кто-то из десятка. — Engarde — к обороне! Он идет!

Величаво ступая, волк-исполин, Аякс своего рода, вышел на людей, постоял мгновение, оценивая взглядом их строй, численность, оружие, — и ринулся вперед.

— Engarde! Держись! Engarde!

Черное тело ударило в сомкнувших ряды мстителей с такой силой, словно их атаковал бык, а не волк. Рейнхард был вооружен тяжелым мушкетом крупного калибра: его «ручная пушка» рявкнула — и выстрел ударил La Bête в правый бок. Волк пошатнулся, но человек опрокинулся навзничь от жестокой отдачи, и для него это закончилось хуже, чем для Зверя, который мгновенно оказался на Рейнхарде и нанес ему смертельную рану. Тут рядом со Зверем возник Куэльяк, сжимавший в руках широколезвийное копье-рогатину, с каким ходят на кабана. Могучий удар — и губительное острие глубоко пронзило волчью плоть; но La Bête налег на древко, заставил человека сделать шаг назад… Споткнувшись о распростертое тело Рейнхарда, Куэльяк не удержался на ногах. Зверь дотянулся до своего врага, жестоко истерзал Куэльяку лицо, вскинутую для обороны руку, запустил клыки в шею и исторг жизнь — в тот самый миг, когда Антуан Энневаль и Обюссон, шагнув вперед с занесенными фальчионами, пронзили его самого.

Так погиб Зверь, великий волк: проливая свою и чужую кровь, клыками встречая сталь, пал он на тела сраженных им врагов. Мертвый — но все же торжествующий победу.

Да, так погиб Зверь…

Перевод Григория Панченко

Малютка Мари и волки

Уэльгоа, в переводе со старофранцузского «высокогорные дебри», — самый большой из лесных массивов, покрывающих центральную часть хребта Финистер, что на западе Франции. Деревушка Карэ угнездилась на горном склоне прямо возле лесной опушки, уютно свернувшись, словно кошка, греющаяся под лучами солнца. Там, на крошечной ферме, жили Жан Трефранк, его жена Лили и их единственное дитя, кумир их сердец, прелестная малышка Мари. Ко времени, о котором повествует наш рассказ, ей едва сравнялось шесть лет — и поистине счастлив любой дом, в котором обитает столь очаровательное существо.

Владения Трефранка не превышали трех акров, но он рачительно хозяйствовал на своей земле, собственными руками построил дом, вместе с супругой возделывал виноградник; несколько кур и свинья занимали важное место в их микрокосме. Овощами их снабжал огород, а дрова надлежало собирать в лесу.

В местной коммуне Жан исполнял обязанности лесного смотрителя, что приносило совсем небольшой доход, но это служило семье дополнительным подспорьем. Другие возможности заработка открывались во время сбора урожая, когда Жан и Лили помогали соседям, обладавшим более обширными участками.

Эти мелкие, но постоянные труды, подстрахованные извечным крестьянским трудолюбием и бережливостью, а также чисто французским здравым смыслом, обещали им верное благополучие на долгие годы вперед. Они даже завели банковский счет, куда регулярно перечисляли деньги, которые в дальнейшем должны были стать приданым маленькой Мари. К ее шести годам там накопилась, конечно, еще совсем скромная сумма.

Жизнь семьи протекала очень счастливо, можно даже сказать — идиллически.

Лес, который лежал буквально за порогом, в броске камня от их дома, был дик и первобытен, ничуть не изменившись с древних времен. Кроме того, он изобиловал волками: встречали их нечасто, зато слышали буквально каждую ночь. Но, хотя такое может показаться странным, обитатели Карэ нимало не тревожились по этому поводу. Дело в том, что они были твердо уверены: волк никогда не причинит вреда человеку. И имели для такой уверенности веские основания.

Как такое возможно? Неужели рассказы об ужасах «людоедской карьеры» Курто и La Bête — вымысел? Если так, то не превращает ли это в сказки все истории о нападениях волков? Нет, все это правда, причем человекоядные чудовища минувших веков и волки нынешнего Уэльгоа — один и тот же вид, некогда заставлявший содрогаться всю Францию. Природа серых хищников осталась прежней, они никоим образом не «вырожденцы»: современные хищники столь же прожорливы, стремительны и сильны, как и их страшные предки. Однако их отличает одна важная черта: во всем, что касается общения с человеческим племенем, они лишены былой самоуверенности.

Теперешний волк, если можно так сказать, гораздо лучше образован. Он научился бояться людей. Причем настолько, что даже запах человека для него много страшнее любой опасности, которая может ему встретиться в дикой природе.

Отныне охота на людей — нечто совершенно немыслимое для волка. И причина этого проста: хорошо усвоенное ими могущество свинца и пороха, необоримой силы современных ружей. Множество бедствий испытала волчья раса, прежде чем накрепко усвоила: человек с дубиной, даже с луком и стрелами — добыча пусть и нелегкая, но такая, которую при случае все-таки можно одолеть; однако человек с огнестрельным оружием, достигшим совершенства, — нечто принципиально иное. Волку нечего противопоставить ему. А там, где нельзя победить, остается только отступить.

Запах человека — все равно что флюид смерти. Волчонок накрепко усваивает этот урок, едва лишь встанет на еще по-младенчески шаткие лапки. И урок не допускает ни исключений, ни двоякого толкования: современный волк будет всячески избегать человека или того, что пахнет человеком. Таков волчий кодекс веры, исповедуемый в самых разных частях Франции, будь то пиренейские горы, чащоба Вогез или скалистые ущелья и непролазные заросли, покрывающие Финистер. На лес возле Уэльгоа, где волки до сих пор изобильны, этот кодекс тоже распространяется.

Поэтому не будем удивляться странной истории малютки Мари, которую поведали нам егеря округи Карэ и такие знаменитые на всю Францию охотники, как Сант-При и де Керифан[56].

* * *

Недавно число обитателей фермы Трефранка увеличилось: на свет появился маленький черный ягненок. Когда он достаточно подрос, чтобы щипать траву, его каждое утро привязывали на опушке леса — и потому, что трава там взошла на славу, и потому, что на маленькой ферме больше негде было его разместить. Итак, ягненок пасся там без присмотра, если не считать Мари, хрупкой шестилетней девочки, на рассвете отводившей его к лесу, а вечером забиравшей. Этого было вполне достаточно: волки отлично знали, что человеческий запах, который сопровождает пасущееся на опушке животное, вполне веская причина, чтобы держаться в стороне. Даже если это запах ребенка.

Днем Мари невозбранно играла во дворе или навещала своего друга-ягненка, иногда принося ему скромные лакомства из сада. Перед закатом же отвязывала его и приводила назад, в овчарню, потому что ночью в лесу даже человеческий запах все-таки не послужил бы надежной защитой.

Не подлежало сомнению, что и днем волки не раз оказывались близко к ягненку, скрытно наблюдая за ним из зарослей. Но присутствие ребенка наполняло их души страхом, возводя между хищниками и добычей непреодолимую стену. Так что родители оставались спокойны, даже обнаружив волчий след совсем рядом, буквально на околице фермы.

Как я уже говорил, самих волков в тех краях почти не было видно — зато хорошо слышно, особенно по ночам. Однако средь бела дня отпечатки их лап, а порой и следы пиршества: останки овцы или коровы, которая по собственному или человеческому небрежению оказалась вне пределов защиты, — все это постоянно напоминало о том, что лес столь же безжалостен, как и в прошлые века, а обитающие в нем хищники по-прежнему свирепы и прожорливы.

И все же семья Трефранк не боялась ни за свое дитя, ни за ягненка — пока девочка была рядом, окутывая его священным плащом человеческого присутствия.

Однажды июльским вечером Лили, как обычно, напомнила дочери: «Теперь, Мари, тебе пора привести своего друга домой». «Да, мама!» — ответила девочка со двора. И мать, даже не оглянувшись на нее, продолжила готовить ужин.

Через полчаса вечерняя трапеза была готова, но Мари не вернулась. Лили дважды громко окликнула малышку, покачала головой, удивленная тем, что девочка, видимо, забыла о своей ежевечерней обязанности, — но для тревоги все еще не было оснований. Лишь еще через двадцать минут Жан отправился на опушку, чтобы привести наконец чем-то увлекшуюся дочь и ее четвероногого любимца.

Но там, где с утра был привязан ягненок, не оказалось ни ягненка, ни его маленькой хозяйки. Жан, уже почуяв неладное, громко позвал Мари, потом бросился в лес на поиски. Подоспела и его жена. Вместе они быстро обнаружили удаляющиеся вглубь чащи следы девочки, рядом с ней — отпечатки маленьких копыт… и перекрывающие их следы одного или двух волков. Но нигде не было ни крови, ни остатков разорванной одежды, ни вообще каких-либо признаков нападения. Только следы, уходящие в лес, прочь от человеческого жилья.

Испуганные родители шли по этим следам, тщетно взывая: «Мари! Мари!» Но все их усилия были бесплодны. А солнце спускалось все ниже, близилась ночь…

Жан побежал в деревню, чтобы привести на помощь соседей. Лили, давно уже потерявшая след, в отчаянии продолжала поиски. «Мари!» — воскликнула она в очередной раз и вдруг получила ответ. Но не от дочери: на ее крик, словно с жестокой насмешкой, отозвался далекий волчий вой. Столь знакомый всем в здешних краях охотничий вой зверя, неотступно идущего по следу.

Жан вернулся с подмогой. Среди пришедших с ним односельчан были лесорубы и умелые следопыты. Уже стемнело, но все они запаслись факелами, а кое-кто привел с собой охотничьих собак, чья помощь сейчас была бесценна.

Через полмили собаки привели их к месту, где, видимо, был растерзан ягненок: клочья шерсти, кровь, осколки трубчатых костей… Но кости были только овечьи, а рядом с ними — ничего связанного с Мари.

На следующее утро поиски продолжились и длились до заката. В нем принимали участие только опытнейшие люди и лучшие собаки, остальным надлежало держаться в отдалении, чтобы не затоптать следы. Удалось точно выяснить, что произошло на опушке и далее в лесу вплоть до места, где ягненок нашел свою погибель. Кергола, заслуженно считавшийся «вторым охотником Бретани»[57], сам участвовал в поиске и описал эту историю так: «Девочка, как обычно, вечером отвязала ягненка от колышка и повела домой. В какой-то момент она, видимо, споткнулась о камень и упала, выпустив из рук веревку. Почувствовав свободу, ягненок рванулся вскачь. Мари погналась за ним. Несколько раз ей почти удавалось вновь поймать веревку, но каждый раз ягненок в последний миг все-таки убегал… убегал все дальше в лес. Девочка настигла его уже тогда, когда находилась в четверти мили от тропы. Теперь она была готова возвращаться на ферму… Но где же ферма? Малышка растерялась — и заблудилась: неправильно выбрав направление, она направилась прочь от дома. В этом месте лес как раз немного редел, так что Мари, должно быть, показалось, будто впереди опушка. Но этот путь, наоборот, увел ее в самые дебри».

Вскоре опустились сумерки: время, когда волки выходят на свой кровожадный промысел. Наверно, их далекий вой мог показаться девочке слабым подобием человеческого зова. И она пошла на эти голоса, невольно заманивавшие ее прочь от человеческого жилья…

Вскоре волки действительно наткнулись на странную пару юных существ, столь неожиданно вторгшихся в их владения. Невидимые в темноте, они ходили вокруг ребенка и животного, принюхивались и прислушивались. Почтение к человеку останавливало их или страх перед запретным запахом, но они не тронули ни девочку, ни ягненка.

Выйдя на берег лесного ручья, девочка оступилась и, как показали следы, съехала на несколько шагов вниз по склону. При этом ее рука разжалась, выпустив веревку. Ягненок, снова почувствовав себя свободным, отскочил в сторону — и мгновение спустя он был мертв: судя по всему, в него вцепились одновременно два волка!

Пятна крови подтверждали, что, прикончив жертву, волки тут же, на месте, сожрали ее почти без остатка. Но кровь Мари не пролилась на берегу ручья. Девочка сделала несколько шагов — и словно бы исчезла: дальше находился каменистый участок, на котором не осталось отпечатков. Собаки тоже не сумели обнаружить след. Все выглядело так, будто девочка «была взята на небо». Написать такое в официальных документах, разумеется, было нельзя, поэтому там фигурировали слова «утащена волками». Да, это объяснение напрашивалось в первую очередь, но все-таки выглядело странно: ни капли крови (не говоря уж об останках тела), ни клочка одежды… Если смерть не постигла малютку на том же месте, то столь же загадочным делалось отсутствие следов: ведь поиски продолжались, в них принимали участие опытные охотники и чутьистые собаки…

Среди старших лесников крепла уверенность, что волки на самом деле не тронули Мари — и, может быть, она по-прежнему жива. Ведь лес был ей знаком гораздо лучше, чем любому городскому ребенку, она умела находить его дары — орехи, ягоды, съедобные корешки… Это могло помочь ей продержаться несколько дней.

Поиски, терпеливые, непрестанные и, увы, бесплодные, продолжались свыше недели. Затем пошли холодные дожди, которые смыли все следы и окончательно унесли надежду отыскать ребенка живым: когда выживанию препятствует не только голод, но и погода, у маленькой девочки нет шансов уцелеть. Однако на вершинах холмов по ночам все еще продолжали поддерживать огни, которые могли послужить ориентиром для заблудившихся. А в окне каждого дома, как путеводный огонек, горела смоляная свеча.

Потом костры в ночи перестали жечь, а через некоторое время на большинстве соседних ферм погасили и свечи. Люди печально качали головами и говорили: «Даже если волки не прикоснулись к Мари, теперь она наверняка мертва от голода и холода». Только Жан и Лили еще не сдавались, каждый день продолжая отчаянные поиски, ночью же вознося мольбы Тому, кто любит малых сих, о спасении своего ребенка.

Миновал месяц, тяжелый и долгий, как год. Никто в округе больше не продолжал поиски. Даже несчастная мать, склонив голову в безутешном отчаянии, прошептала: «На все воля божья…»

Прошло два месяца. На лице Лили застыла маска неизбывной скорби, но для соседей все произошедшее отступило, перешло в разряд «давних событий». Именно тогда вдруг поступило странное известие из деревушки Трегантеру, расположенной в тридцати милях, на противоположной окраине Уэльгоа.

Двое углежогов, выбиравших среди вековых деревьев место для закладки угольной ямы, вдруг обнаружили в лесу существо размером с собаку, тело которого покрывала не шерсть, а длинные пряди свисавших с головы золотистых волос. Странное создание следило за ними, но отбегало (когда на двух, а когда и на четырех конечностях) при любой попытке людей приблизиться.

Углежоги, как и большинство их односельчан, верили в фейри, лесных гоблинов и прочий «малый народец», так что у них не было особых сомнений насчет того, кто именно им повстречался. Это суеверие имело и другую сторону: запрет проливать кровь «лесного жителя». Поэтому они долгие часы петляли за загадочным существом по лесу, то беззвучно крадясь, то бросаясь через чащу напролом, пока наконец не улучили возможность разом накинуться на него, схватить и крепко прижать к земле.

Маленький «гоблин» отчаянно закричал и начал сопротивляться изо всех сил, но двое крепких мужчин легко выволокли его из непролазных дебрей на дневной свет. Лишь тогда они поняли, что в их руках бьется маленькая девочка. Ее совершенно обнаженное тело было отчасти прикрыто длинными волосами — грязными, спутанными, с массой застрявших в них веточек; там, где этого покрова недоставало, кожа потемнела от ветра и солнца.

Да, телом это была девочка, человеческое дитя, но духовно — дикий лесной звереныш. Она рвалась из рук своих спасителей, рычала на них, царапалась и кусалась. Им пришлось силой запихнуть ее в большую корзину, припасенную для древесного угля, и так отнести в деревню.

Эта история мгновенно (как всегда бывает с такими новостями) распространилась по всей округе. Изо всех деревень начали стекаться любопытствующие, которым не терпелось посмотреть на «девочку-гоблина», «дикарку из леса Уэльгоа».

Ей предлагали воду и пищу — но она угрюмо отказывалась от всего, пока не оставалась одна. Лишь когда назойливые посетители уходили, девочка кидалась к миске, как дикое животное, поспешно утоляя голод и жажду.

«Лесного эльфа» (теперь ее называли так) посетил также приходской священник и ряд местных дворян. А вскоре после этого новость дошла и до Карэ.

В сердце несчастной матери мгновенно вспыхнула надежда. На сборы Лили и Жану потребовалось не больше времени, чем нужно, чтобы впрячь лошадь в повозку. К вечеру того же дня они примчались в Трегантеру, где уже все знали об их потере. Их ожидали со смешанными чувствами, не зная, что сейчас предстоит: трагический крах последних надежд — или…

Комната, где содержалась девочка, охранялась, как тюремная камера, — но никто не стал препятствовать Лили, когда она устремилась туда. Толпа, собравшаяся снаружи, замерла в напряженном ожидании чуда. Люди буквально онемели, пытаясь услышать, что происходит внутри.

— Мари! — Женщине хватило одного взгляда, чтобы узнать свою дочь. — Мари! Моя потерянная малышка!

Но ответ потряс ее до глубины души — потому что был дан не человеческим голосом: девочка угрожающе зарычала, на четвереньках отбежала в дальний угол и, повизгивая как волчонок, села там на пол. Глаза ее сверкали, она дико скалила зубы.

«О боже!» — в ужасе выдохнули люди. Они, не сговариваясь, одновременно подались вперед, оказавшись на пороге комнаты.

— Оставьте нас! — взмолилась мать. — Оставьте меня наедине с моим ребенком!

И, когда эта просьба была исполнена, она опустилась на колени, на сей раз действительно вознося молитву о том, чтобы душа ее дочери вернулась в тело этого дикого полузверя. Затем, мягким голосом напевая детские песенки, Лили начала осторожно приближаться к маленькой дикарке. Вот ее дрожащие пальцы дотянулись до растрепанных золотистых волос, бережно погладили их… коснулись покрытых багряно-коричневым загаром ручек той, что совсем недавно была Мари…

Рычание стихло. Лишь поскуливание еще продолжало звучать — но и оно понемногу начало напоминать детский плач.

Тогда женщина все так же осторожно обняла своего ребенка и, прижимая его к себе, со слезами проговорила: «Мари! Дорогая моя! Неужели ты не узнаешь свою маму?»

Девочка-волчонок затрепетала в ее объятиях, затем всхлипнула уже совсем по-человечески, раздвинула спадающую на глаза завесу спутанных волос — и с криком «Мама, мама!» Мари прижалась к материнской груди[58].

Перевод Григория Панченко

Примечания

1

Бэдлэнд — сильно пересеченная местность, где невозможна хозяйственная деятельность: плохие, «дурные» земли. В США есть несколько регионов с подобным названием, в частности национальный парк Бэдлэндс в Южной Дакоте. Также в США есть несколько гор Сентинел, но совсем в другой местности. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Американскому читателю не требовалось объяснять, что это скунс.

3

В англоязычном просторечии «Билли» означает «козел», причем, как правило, с оттенком «козлище»: взрослый, большой и драчливый.

4

Кличка, кажущаяся странной для собаки, но в Америке тех лет так действительно называли крупных эффектных псов определенной масти: конечно, без синих пятен, а светло-тигровой, с темными полосами на песочном фоне. Дело в том, что «синее пятнышко» — народное название одного из американских махаонов: большой, красивой, очень приметной бабочки. У нее на крыльях есть пара синих пятен, но сами крылья желтые в черную полоску.

5

В оригинале упоминается Верхний Нил, но у нас в исторических трудах принято название «Египетский поход».

6

Болас — охотничье метательное оружие, состоящее из ремня или связки ремней, к концам которых привязаны обернутые кожей круглые камни, костяные грузы, каменные шары и т. п. (Примеч. ред.)

7

Перевод Д. С. Шнеерсона. (Примеч. ред.)

8

Здесь у автора явная ошибка: книги Ллойда носят названия «Scandinavian Adventures» («Скандинавские приключения») и «Field-Sports of the North» («Охота на Севере»). Очевидно, Сетон-Томпсон имел в виду какую-то одну из этих книг.

9

Здесь явно имеется в виду «Gray's Manual of Botany: A Handbook of the Flowering Plants and Ferns of the Central and Northeastern U. S. and Adjacent Canada» («Справочник по ботанике: руководство по папоротникам и цветковым растениям Центральных и Северо-Восточных Штатов Америки и прилегающих к ним районов Канады» Эйсы Грея).

10

Андреевский крест (косой крест, на котором, согласно преданию, был распят апостол Андрей Первозванный) изображен на флаге Шотландии. Св. Андрей считается покровителем Шотландии.

11

Тут игра слов. Glen переводится на русский язык как «долина», «лощина». Таким образом, Ян назвал лощину Яндолом.

12

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) — американский орнитолог и художник-анималист, автор богато иллюстрированной книги «Птицы Америки». Рисунки из этой книги были весьма реалистичными, поэтому книгу «Птицы Америки», которую в быту называли «Птицы Одюбона», часто использовали в качестве определителя.

13

Шинное железо — железные заготовки с вытянутым прямоугольником в сечении, употребляемые на связи в каменной кладке, на стропила и на оковку водяных колес. Их легко можно было раздобыть человеку, не связанному с кузнечным делом.

14

В Америке настоящий женьшень не растет, то есть речь идет о его довольно дальнем родиче, т. н. «американском женьшене» (Panax quinquefolius), обладавшем корнями похожей формы — но не лечебным действием. Тем не менее они широко ценились в традиционной китайской медицине, в том числе среди американских китайцев-эмигрантов. В данном случае Бидди совершенно права: лечиться этим женьшенем бесполезно, а вот продать его китайским знахарям можно за хорошие деньги.

15

Народное название подорожника в тех местах — «нога белого человека», именно потому, что существовало такое поверье.

16

Народное название сильфия пронизаннолистного (Silphium perfoliatum).

17

Оранжисты — протестанты из так называемого «Оранжевого ордена». 12 июля они отмечают свой главный праздник: в этот день в 1690 году произошла знаменитая битва в долине ирландской реки Бойн, и Вильгельм Оранский, известный как король Англии Вильгельм III, нанес сокрушительное поражение войскам своего соперника, другого претендента на английский трон, Якова II. В память о победе протестантов над католическими силами 12 июля в городах Северной Ирландии, а также там, где живут ирландцы (в том числе в Новом Свете), проводятся традиционные торжественные мероприятия, главными событиями которых считаются так называемые «оранжевые марши». Ирландские католики относятся к этим маршам довольно враждебно.

18

Имеется в виду аризема трехлистная. В сыром виде она ядовита и вызывает сильное жжение на губах, а настой подземных клубнелуковиц используется как слабительное.

19

На самом деле дерева с таким названием нет; так называли разные деревья с особо твердой древесиной, например американский граб, бакаутовое дерево, австралийскую акацию; еще железным деревом часто называют холодискус, кустарник, тоже произрастающий в Северной Америке. Ян, скорее всего, имеет в виду именно американский граб.

20

Цепочный карликовый гремучник, или массасауга — ядовитая змея подсемейства ямкоголовых семейства гадюковых. Название получила в честь индейского племени миссиссогов и реки, на которой те проживали. (Примеч. ред.)

21

Евангелие от Матфея, 10: 29. (Примеч. ред.)

22

Псалтирь, 146. (Примеч. ред.)

23

Американский фразеологизм, распространенный в начале XX в.: боязливо-уважительная (но иногда с оттенком насмешки) характеристика «начальства старого закала», сформировавшегося еще во времена, когда трудовой кодекс определялся нравами Дикого Запада. Эти основатели и руководители фирм часто сохраняли свою власть на долгие десятилетия, но при этом демонстрировали такую несгибаемость, которая в новых условиях уже являлась скорее негибкостью.

24

Ренар — герой французской средневековой сатирической эпопеи — «Романа о Лисе», имя нарицательное, обозначающее лисицу или лисью хитрость вообще.

25

«Швейцарский робинзон» — роман Й. Д. Висса о швейцарской семье, пережившей кораблекрушение и обживающей необитаемый остров.

26

Скорее всего, говоря о сурке, Сетон-Томпсон имеет в виду совершено другое животное — луговую собачку: это достаточно частая путаница для американских авторов. Сурки в Америке тоже водятся, и матерой лисе они по силам, но все-таки эта добыча слишком крупна и небезопасна, чтобы устраивать с ней такие игры.

27

Строка из английской народной песни «Лисица».

28

Рицпа — персонаж из Второй Книги Царств, возлюбленная Саула, родившая ему двух сыновей, которых царь Давид повесил по просьбе гаваонитян. Она постоянно находилась рядом с их телами и не давала терзать их зверям и птицам.

29

Canis mexicanus (Canis lupus baileyi) — мексиканский волк, один из малых подвидов североамериканского серого волка. Масса тела взрослой особи — от 23 до 41 кг, длина тела — от 1,4 до 1,7 м, рост — от 66 до 81 см. В 1960 году был убит последний известный мексиканский волк, обитающий в дикой природе. С 1990-х годов в Мексике действует программа по восстановлению численности популяции мексиканского волка в пределах ранее существовавших мест обитания.

30

Canis occidentalis — макензийский равнинный волк, также известный как волк Скалистых гор, аляскинский волк или канадский волк, вероятно, самый большой подвид волка в Северной Америке.

31

Сиена — густой темно-коричневый цвет с желтым оттенком.

32

Canis nubilus — волк Великих равнин, или бизоний волк. Подвид волка обыкновенного, эндемик Северной Америки. Когда-то ареал этого подвида охватывал запад США и юг Канады. Однако к 30-м годам XX века этот подвид был почти полностью уничтожен. В 1974 году он был внесен в список вымирающих животных, и с тех пор численность волков Великих равнин увеличивалась. В 2004 году популяция насчитывала 3700 особей, живущих в штатах Миннесота, Мичиган и Висконсин. Об отдельных волках сообщали в Дакоте и даже на юге, в Небраске, но, как предполагают, это были особи, отбившиеся от своих стай. Этот подвид стал сторониться людей, вторгающихся на их территорию.

33

«Дневник Генри» («Henry's Journal»), полное название «Дневник Генри: описание приключений и испытаний в пушной торговле на Рэд-ривер, 1799–1801» — сборник путевых записок Александра Генри-старшего, одного из пионеров британско-канадской торговли мехом после британского завоевания Новой Франции.

34

Манила (или абака) представляет собой волокна манильской конопли, легкие и длинные стебли которой используются при производстве самых прочных в мире веревок и канатов.

35

В тексте идет игра слов на созвучии Lake — Lek.

36

В данном случае Етунхейм (в современном звучании обычно «Ютунхеймен») — совершенно конкретная местность, суровое нагорье в южной Норвегии. Но название не позволяет забыть и о другом значении слова, восходящем к скандинавской мифологии: «земля Етунов», ледовых великанов, олицетворяющих стихийные демонические силы природы. (Примеч. сост.)

37

Очевидно, речь идет о событиях так называемой «Славной революции» (1688 г.), приведшей к падению английского короля Иакова II Стюарта. На самом деле такой легенды не существует — хотя бы потому, что никаких битв не было, смена династии произошла бескровно. Единственное сражение имело место полтора года спустя, но это уже свергнутый король Иаков пытался вернуть власть — и именно он, а не Вильгельм, «проспал» удобный момент для атаки. Но через два с лишним века, да еще из-за океана, таких подробностей, видимо, было уже не разобрать.

38

Лев — геральдический символ Швеции, а ворон, по мнению Сетона-Томпсона, видимо, должен олицетворять Норвегию (на самом же деле он считается символом Дании, причем не геральдическим, а неофициальным; для Норвегии геральдическим зверем является тоже лев, а неофициальный ее символ — оляпка). Медведь, несомненно, символизирует Россию. Смысл песенки тролля очевиден: лишь вместе, в унии, Норвегия и Швеция смогут устоять против могущественного соседа, порознь они станут легкой добычей «русского медведя».

39

Тоже явная путаница: ленсман — средних масштабов полицейский начальник в сельской местности: под его началом могут быть не «северные земли», а десятка полтора рядовых полицейских, несущих ответственность за несколько деревень. Это явно не та должность, с которой мог начинать будущий заговорщик такого масштаба.

40

Намек на победу Давида над Голиафом: пастушок Давид, вопреки рекомендациям царских советников, вышел на единоборство с воином-великаном — и сразил его камнем из пращи.

41

Когда северный олень резко опускает ногу, его широкие копыта слегка расходятся (это обеспечивает лучшую опору на снегу, в заболоченной тундре и при пересечении каменистых осыпей), а потом сходятся с характерным щелчком. Поэтому во время бега слышен не стук копыт о дорогу (ногу олень ставит мягче, чем лошадь), а негромкое «костяное» пощелкивание. (Примеч. сост.)

42

Вероятно, ошибка: должно быть Louvrier. Такое название на старофранцузском носила порода особенно могучих «волчьих» борзых, противопоставляемых обычным, «заячьим» борзым lévrier. По некоторым данным, псарни, где эту «волчью» породу выращивали и тренировали, располагались на территории будущего Лувра и, возможно, предопределили его название. Впрочем, это в любом случае несовместимо с версией данного рассказа, согласно которой описываемая местность была, наоборот, непроходима для псовой охоты.

43

Здесь: Волчья Пуща (фр.).

44

Очень крупный зверь (правда, как и все прочие в этом перечне, не вожак стаи, но одиночка), совершивший в 1765 г. ряд беспримерно дерзких нападений. Его атаки продолжались всего два дня, но за это время он убил четырех человек, а серьезно ранил четырнадцать. Без страха заходил на деревенские улицы и бросался на вооруженных людей, пытавшихся отогнать его от жертв. Погиб фактически по случайности: во время очередного налета на деревню отбился от всех противников и уже уходил, когда один из крестьян сумел удачным выпадом двузубых вил прижать голову волка к земле и с трудом удержал его, пока подбежали остальные. (Примеч. сост.)

45

Возможно, имеется в виду загадочный «зверь из Сингле», в 1632–1633 гг. убивший свыше 30 человек (значился ли среди них д'Арлу, сведений не сохранилось). Был застрелен во время грандиозной облавы, в которой участвовало до 6000 человек. Описания его вообще-то не соответствуют волку: кроме огненно-рыжей шерсти, он отличался чрезвычайно вытянутыми пропорциями, напоминая «огромных размеров остроухую таксу — правда, с достаточно длинными ногами, поскольку обладал невероятным проворством». (Примеч. сост.)

46

Об этом волке какие-либо сведения отсутствуют. Не исключено, что автор воспользовался какой-то литературной версией, с приукрашиванием объединившей данные о «звере из Севенн» (в 1809–1813 гг. совершившем около 30 убийств, а потом бесследно исчезнувшем), которого иногда описывали как серебристо-серого, и о все том же волке из Суассона. На последнего как-то раз устроили засаду четверо крестьян с холодным оружием, правда, не возле жеребенка, а рядом с телом недавно убитого им человека. Волк действительно вернулся к телу, но бросился в бой с такой яростью, что крестьяне, израненные, едва сумели спастись бегством.

47

«Тебя, Бога, хвалим»: благодарственный христианский гимн (лат.).

48

«Слава в вышних Богу» — хвалебный христианский гимн, часть католической мессы (лат.).

49

Характерное для ирландского мировосприятия введение в бытовую речь замаскированной цитаты из Библии, прославляющей воинскую отвагу: «Молодой лев Иуда, с добычи, сын мой, поднимается. Преклонился он, лег, как лев и как львица: кто поднимет его?» (Быт. 49: 9).

50

Севенны — покрытый лесами и кустарниками горный массив в Южной Франции, окаймляющий графство Жеводан с запада.

51

Во времена Сетона-Томпсона «водяная чума» (она же элодея канадская: популярное у современных аквариумистов растение) действительно была завезена в Европу и распространилась по многим водоемам поистине «как чума», способствуя их зарастанию. Но до этого было еще более ста лет. Так что «каламус», который могли пожевывать тогдашние французы, — это стебель тростника или аира, вероятно, засахаренного или вываренного в меду (популярное в ту пору лакомство).

52

Строго говоря, в тогдашней Франции louveterie — это не просто ловчие, пусть даже и опытные, а официальная должность «волчатников», утверждаемая королем. Великий луветье имел статус капитана королевской гвардии, его подчиненные считались лейтенантами, а в провинциальных графствах вроде Жеводана были уже сержанты — по одному на графство. Впрочем, даже сержант-луветье — высокая федеральная должность, ее занимали только дворяне, действительно умелые и опытные охотники-«волчатники» с широкими полномочиями и штатом помощников, то есть совершенно исключено, чтобы такой человек (а тем более несколько) оказались под командой неофициального «капитана» Куэльяка.

53

Маркиз д’Энневаль действительно был одним из самых известных охотников Франции, действительно убил свыше тысячи волков и действительно был отряжен королем против Жеводанского зверя (правда, не совсем в указанные сроки: с января по июнь 1765 года). Однако его действия оказались безуспешными. Что касается упомянутых королем знаменитых волков, побежденных д’Энневалем, то подробнее о них см. в комментариях к рассказу «Курто, король волков»: реальность в очередной раз заметно расходится с литературой.

54

На самом деле в Жеводан с д’Энневалем-старшим отправился не двоюродный брат, а сын: о его успехах в фехтовании ничего не известно, но охотник он был опытный. Всем остальным персонажам и вовсе не удается подобрать реальные прототипы.

55

Фальчион — массивный рубящий тесак: иногда его снабжали длинным древком, превращая таким образом в подобие японской нагинаты. Это совершенно не охотничье оружие: по-видимому, Сетон-Томпсон имеет в виду так называемые байонетты, которыми сельский люд пытался защищаться от Жеводанского зверя. Байонетта представляла собой обычный поясной нож, привязанный к дорожному посоху, так что получалось импровизированное копье.

56

Граф де Сант-При и барон де Керифан — знаменитые бретонские охотники второй половины XIX в.; в их обширные угодья, располагавшиеся по соседству, регулярно наведывались английские аристократы, желавшие получить практические консультации по поводу именно волчьей охоты (в самой Англии волки давно уже перевелись). Один из них, Эдгар Уильям Льюис Дэвис, оставил подробное описание своей поездки — откуда Сетон-Томпсон и почерпнул соответствующую информацию: правда, не напрямую, а через как минимум одно «промежуточное» издание, что привело к накоплению неточностей. Есть там и история, легшая в основу этого рассказа, хотя многие детали выглядят совсем не так.

57

Опытнейший охотник граф де Кергола тоже упоминается в книге Дэвиса: «второе место» он занимает лишь в сравнении с Сант-При и Керифаном, вдвоем разделяющими первое. Справедливости ради надо сказать, что к поискам пропавшей девочки Кергола (во всяком случае, по воспоминаниям Дэвиса) никакого отношения не имел.

58

Об этом случае, имевшем место в 1850-х гг., сохранились довольно отрывочные сведения, но из них следует, что картина была несколько менее драматична. Девочка действительно потерялась при сходных обстоятельствах, однако через шесть недель она, голодная и измученная, в разорванном (но сохранившемся) платье, сама вышла к лесной хижине угольщиков, не утратив при этом ни речь, ни разум. То есть о том, что реальная Мари даже на короткий срок стала «волчьим приемышем», говорить все же не приходится.

Content

Эрнест Сетон-Томпсон
ЗВЕРЬ
Сборник

Билли Бэдлэндс, волк-победитель

I. Ночной вой

II. Древние времена

III. В каньоне

IV. Основы воспитания волка

V. Урок о капканах

VI. Желтая Волчица обманывается

VII. Молодой волк завоевывает место под солнцем и славу

VIII. Голос в ночи и гигантский след поутру

IX. Долгожданная погоня

X. Когда Билли вернулся на свою гору

XI. Вой на закате

Леди Леопард

Истории лесов и степей

Демоны пляшут на озере Часка

Великий Олень

Неблагодарная росомаха

Ян и его Гленьян

I. Проблески

II. Весна

III. Старший и младший братья Яна

IV. Книга

V. Незнакомец без воротничка

VI. Гленьян

VII. Хижина

VIII. Ян познает лес

IX. Следы

Х. Бидди вносит свой вклад

XI. Легочный бальзам

XII. Переломный момент

XIII. Рысь

XIV. Пена

Джинни. Укрощение злой обезьяны

Опасное животное

Джинни обретает новую жизнь

Душа обезьяны

Женщина-медведь

Монарх, великий медведь Таллака

Предисловие

I. Два ручейка

II. Ручьи и шахтерская плотина

III. Запруда с форелью

IV. Ручей, тонущий в песке

V. Река, схваченная подножьем гор

VI. Прорванная плотина

VII. Паводок

VIII. Рев в каньоне

IX. Огонь и вода

X. Водоворот

XI. Брод

XII. Омут, пруд и наводнение

XIII. Канал, который становится все глубже

XIV. Водопад

XV. Пенистый поток

XVI. Море недосягаемо

Спрингфилдская лиса

I

II

III

IV

V

Бизоний пастырь

Размер

Цвет

Ареал

Союзы

Спаривание

Создание пар

Логово

Рождение потомства

Развитие

Выкармливание потомства

Воспитание

Повадки

Еда

«Пропитывание»

Голос

Волчий телеграф

Знаменитые волки

Скорость

След

Сила

Плаванье

Общение

Чистоплотность

Скрещивание

Скрытая свирепость

Болезни

Охота на волков

Шкура

Легенда о Белом Олене

Пролог

I

II

III

Исторические волки

Курто, король волков

Патрик и последние из ирландских волков

Зверь La Bête, дьявольский волк из Жеводана

Малютка Мари и волки

Примечания