Анна Бэнкс

Посейдон

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

* * *

Любое копирование без ссылки на переводчика ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Глава 1

Я врезаюсь в него, словно кто-то меня толкнул сзади. Он не сдвигается с места ни на дюйм. Просто держит меня за плечи и ждет. Возможно он придерживает меня для равновесия. А может, просто дает мне время с честью выйти из положения. Надеюсь, он никуда сейчас не торопится.

Я слышу людей, идущих по тротуару и представляю, как они на нас пялятся. В лучшем случае, они думают, что я знакома с этим парнем и мы обнимаемся. В худшем — они заметили, как я шаталась, словно пьяный морж и влипла в незнакомого парня, пока искала глазами местечко для нашего пляжного снаряжения. В любом случае, он-то уж точно знает, что произошло. Он знает, что моя щека прилипла к его обнаженной груди. И от этого мне до жути неловко взглянуть ему в глаза.

Мысли пролетают в моей голове, как страницы книги.

Вариант первый: бежать настолько быстро, насколько это получиться в моих шлепанцах за доллар. Я в них и так спотыкалась, так что часть вины в случившемся лежит на них. Правда, один отсутствует — видимо, застрял в трещине на тротуаре. Держу пари, даже Золушка не чувствовала себя столь глупо, но опять-таки — Золушка не была неуклюжей, как пьяный морж.

Вариант второй: сделать вид, что я упала в обморок. Упасть и все. Даже пустить слюну. Но я не знаю, сработает ли это, ведь людям не свойственно краснеть в бессознательном состоянии.

К моему удивлению, кажется, мои молитвы об обмороке были услышаны — у меня возникает покалывание по всему телу, пробегают мурашки и учащается пульс, словно от электричества. Затем я понимаю — все это исходит из моих плеч. От его рук.

Вариант последний: оторвать мою щеку от его груди и принести извинения за случайное столкновение. Далее можно прошлепать пару шагов в одной вьетнамке и рухнуть в обморок. С моей удачей, падение лишь покалечит меня, и, в любом случае, он будет просто обязан отнести меня на руках. Главное — провернуть это сейчас.

Я с легкостью отталкиваюсь от него и поднимаю глаза. Жар, разливающийся по моим щекам, не имеет ничего общего с тем, что я вся в поту и во Флориде на солнце восемьдесят градусов — все дело лишь в том, что я столкнулась с самым красивым парнем на планете. Просто фантастика.

— Ты в порядке? — спрашивает он с сомнением. Мне кажется, я замечаю отпечаток своей щеки у него на груди.

Я киваю.

— Все нормально. Я уже привыкла. Прости.

Я стряхиваю с себя его руки, когда он меня все еще не отпускает. Покалывание пробегает у меня по спине, словно он оставил на мне частичку себя.

— Боже мой, Эмма, ты в порядке? — Хлоя объявляется позади меня. Размеренная походка моей лучшей подружки говорит о том, что не так уж она обеспокоена, как кажется. Звезда легкой атлетики, она бы уже давно была рядом, если бы испугалась, что я пострадала. Я вздыхаю и поворачиваюсь к ней, не удивляясь ее улыбке, шириной с экватор. Она протягивает мне мой шлепок, и я с трудом не вырываю его у нее из рук.

— Все хорошо. Все целы, — отвечаю я.

Я поворачиваюсь к парню, который, кажется, стал еще великолепнее.

— С тобой же все нормально? Нет сломанных костей или еще чего-нибудь?

Он моргает и слегка кивает.

Хлоя ставит свою доску для серфинга у парапета и протягивает ему руку. Он пожимает ее, не сводя с меня глаз.

— Я Хлоя, а это Эмма, — представляется она. — Мы обычно одеваем ей защитный шлем на прогулку, но на сей раз забыли его в отеле.

Я вздыхаю и уже решаю, какие цветы принесу ей на похороны, после того, как ее задушу. Я должна была остаться в Джерси, как и говорила мама. Не стоило мне приезжать сюда с Хлоей и ее родителями. Что мне делать во Флориде? Мы же живем на побережье Джерси. Как говорится, если вы видели один пляж, значит, вы видели их все.

Но неееееееееет. Я должна была ехать с Хлоей и провести с ней остаток лета, ведь это наше последнее совместное лето перед колледжем и бла-бла-бла. А теперь она мне мстит, ведь я не дала ей прошлым вечером набить татуировку, выдав дату рождения в моем удостоверении за свою. На что она рассчитывала? Она темнокожая, а я белая. Причем даже не загоревшая.

Я канадская белая туристка. А уж если бы ее умудрились перепутать со мной, то о каком качественном тату может идти речь? Я просто ее защищала. Вот только она этого не понимает. И судя по шкодливому взгляду — а он у нее точь-в-точь, как в тот раз, когда она заменила мое средство для рук интимной смазкой — сейчас она собирается и вовсе лишить меня остатков уверенности в себе.

— Э-э, мы не спросили твоего имени. Ты узнала его, Эмма? — спрашивает она командным тоном.

— Я пыталась, Хлоя. Но он отказался признаваться, и мне пришлось его схватить, — я закатываю глаза.

Парень слегка улыбается. Но даже эта полуулыбка дает мне понять, насколько привлекательна ее полная версия. Покалывание вновь возникает и я растираю руки, стараясь избавиться от мурашек.

— Если вам так интересно, это Гален. А…

Мы обе поворачиваемся к изящной черноволосой девушке, прикасающейся к его плечу. Она останавливается на полуслове, замечая меня. Даже если бы у этих двоих не было одинаковых черных волос, фиалковых глаз и безупречной оливковой кожи — я бы все равно посчитала их родственниками из-за главной черты — привычки буравить людей глазами.

— Я Хлоя. Это моя подруга Эмма, которая чуть не протаранила головой твоего парня Галена. Мы тут как раз извиняемся.

Я зажимаю пальцами переносицу и считаю до десяти, хотя подсчет до пятидесяти более эффективен. Как раз хватает времени пофантазировать, как испортить новое рукоделие Хлои.

— Эмма, что с тобой? Только не говори, что у тебя кровь из носа, — щебечет она, развлекаясь.

Мурашки проскальзывают по моему подбородку, когда Гален поднимает его согнутым пальцем.

— У тебя идет кровь из носа? Позволь мне взглянуть, — предлагает он. Он поворачивает мою голову из стороны в сторону и наклоняется поближе, чтобы лучше рассмотреть.

На меня накатывается смущение. Налететь на что-то — неприятно, а на кого-то — еще хуже. Но если у этого «кого-то» тело, которому может позавидовать статуя Аполлона — а он думает, что вы сломали себе нос о его рельефную грудь — тут уж хочется провалиться под землю.

Он явно удивлен, когда я отталкиваю его руку и делаю шаг в сторону. Его подруга/родственница кажется озадаченной, что я копирую его позу — скрещиваю руки и нахмуриваюсь. Сомневаюсь, что она когда-либо испытывала смущение.

— Я же сказала, все в порядке. Нет ни крови, ни перелома.

— Это моя сестра Рейна, — переводит он тему разговора. Рейна улыбается нам, будто под угрозой расправы. Знаете, это такой вид улыбки, привязанный исключительно к вежливости — вроде той, когда вы улыбаетесь своей бабушке за подаренный ею свитер цвета гнилой капусты, который она собственноручно связала.

Гален разглядывает доску, опираясь о металлические перила.

— Волны здесь не очень подходящие для серфинга.

Гален пытается завести непринужденную беседу, только это точно не его конек. В его речи присутствует некое вынужденное чувство хороших манер, как и у его сестры. Но в отличие от нее, в нем не чувствуется враждебности, скорее неловкость, словно он не общался раньше. Такое чувство, что ему приходится прилагать для этого усилия. Я делаю вид, что любуюсь изумрудными гребнями Мексиканского залива и бьющимися о берег волнами. Какой-то мужчина стоит в воде по пояс и держит на груди малыша, подпрыгивая с ним на волнах. По сравнению с волнами дома, прилив здесь напоминает детские аттракционы на ярмарке.

— Мы знаем. Мы просто на ней плаваем, — отвечает Хлоя, не заботясь о том, что Гален обращался ко мне. — Мы из Джерси, поэтому знаем, как выглядит настоящая волна.

Когда она подходит ближе, Рейна делает шаг назад.

— Эй, а это странно, — восклицает Хлоя. — У вас одинаковый цвет глаз, прямо, как у Эммы. Я никогда ни у кого не видела таких глаз прежде. И всегда считала, это из-за того, что она бледная, как поганка. Ой! Отметина же останется, Эмма, — морщится она, потирая ущипнутое место на руке.

— Очень на это надеюсь, — замечаю я.

Я хочу спросить у них о глазах — их цвет отлично сочетается с оливковым цветом кожи, однако Хлоя забрала мои последние шансы обрести заново уверенность в себе. Я должна убедиться, что мой папа и Google ошибались, утверждая, что цвет моих глаз столь редкий. Правда, мой отец был врачом до того дня, как два года назад умер. И конечно же, Google никогда не подводил меня раньше.

Но кто я такая, чтобы спорить с живым, дышащим доказательством того, что подобный цвет глаз существует? Ясное дело, никто. Мне больше не хочется с ними общаться. Я не хочу заставлять Галена заводить еще более неловкие разговоры. Не хочу давать Хлое еще больше поводов смутить меня. Я просто хочу оставить этот момент из моей жизни в прошлом.

Я протискиваюсь мимо Хлои, так, что она едва успевает вжаться в перила, и хватаю доску для серфинга. Я останавливаюсь перед Галеном и его сестрой.

— Было приятно с вами познакомиться. Прости, что врезалась в тебя. Пойдем, Хлоя.

Гален, похоже, хочет что-то сказать, но я отворачиваюсь. Может, он и хорош в спорте, но я не заинтересована в обсуждении безопасности пловцов или знакомстве с кем-то еще из его враждебных родственников. Чтобы он ни сказал, это не изменит того факта, что моя щека оставила отпечаток на его груди.

Стараясь выглядеть уверенной, я прохожу мимо них и спускаюсь вниз по лестнице, ведущей к белому песку. Я слышу, как Хлоя догоняет меня сзади, хихикая. И решаю выбрать подсолнухи для ее похорон.

Глава 2

Брат и сестра оперлись на ограждение, наблюдая за девушками, которых только что повстречали. Те скинули одетые поверх купальников футболки и спустились в воду с доской для серфинга, плавающей между ними.

— Вероятно, она носит контактные линзы, — говорит Рейна. — Они ведь делают контактные линзы похожего цвета, ты же знаешь.

Он качает головой.

— Нет у нее линз. Ты прекрасно это видела, как видишь и меня. Она одна из нас.

— Ты перегрелся на солнышке. Она не может быть одной из нас. Взгляни на ее волосы — она же практически блондинка.

Гален хмурится. Цвет ее волос смущал и его — но лишь до того момента, как он прикоснулся к ней. Простой контакт рук отбросил любые сомнения. Сирены всегда могли почувствовать себе подобных и найти друг друга за многие-многие мили океана.

Как правило, притяжение ограничивалось водой, где они чувствовали присутствие одного из них. Но он никогда не слышал, чтобы такое происходило на земле, и никогда не чувствовал его так сильно. Его бы не было, будь она обычным человеком. Особенно, с учетом того, как сильно он презирал людей.

— Я знаю, это немного необычно…

— Необычно? Это невозможно, Гален! В нашем роду нет светловолосых.

— Перестань драматизировать. Она одна из нас. Ты же видишь, как ей трудно находиться в человеческом обличье. Я уже думал, она собирается разнести себе голову о железные перила.

— Ладно, предположим, она придумала, как отбелить тысячелетний ген в своих волосах. Теперь объясни мне, почему она находится, вернее, — отдыхает, — с людьми. Она нарушает закон прямо на наших глазах, плескаясь в воде с этой отвратительной подругой-человеком. Почему, Гален?

Он пожимает плечами.

— Возможно, она не знает, кто она такая?

— Что ты имеешь в виду? Каждый знает, кто он!

— Очевидно, нет. Мы же никогда не встречали ее раньше, вспомни?

Она фыркает.

— У тебя обезвоживание. Она должна была видеть нашу метку. Это же не тот случай, когда мы ее прячем.

— Может, она приняла ее за татуировку, — предполагает он.

— Приняла за что?

— Оглянись вокруг, Рейна. Видишь отметки на лодыжках человеческих девушек? — он указывает на людей, поднимающихся вверх по лестнице. — Видишь этого мужчину? На нем метки, которые люди называют татуировками. Возможно, она подумала…

Рейна обрывает его жестом.

— Стоп. Она бы узнала трезубец. Если бы была одной из нас.

Гален кивает. Она права. Сирены узнают королевскую семью по небольшому синему трезубцу на их животе. Тем более, в пляжной одежде людей, его легко разглядеть на них обоих. Итак, она блондинка и она не распознала в них членов королевской семьи. Но он знает, что он почувствовал. И еще эти ее глаза…

Рейна стонет.

— Только не начинай.

— Что?

— Ты делаешь это лицо.

— Какое лицо?

— Лицо, когда ты уверен в своей правоте.

— Разве? — он переводит взгляд на Эмму, сидящую верхом на серфе и без жалости плескающуюся водой в подругу. И усмехается.

— Мы не собираемся возвращаться домой, не так ли? — спрашивает Рейна, облокотившись на перила.

— Доктор Миллиган не зовет нас по пустякам. Если он считает, что это стоит нашего внимания, значит, так и есть. Ты можешь уходить, если хочешь, но я останусь.

Доктор Миллиган был единственным из людей, кому доверял Гален. Ведь если бы доктор хотел рассказать кому-нибудь о Сиренах, он сделал бы это еще много лет назад, когда его спас Гален. Вместо этого, в благодарность, доктор Миллиган наотрез отрицал, что когда-либо видел Галена — даже когда его приятели-аквалангисты позвали прессу. С тех пор, так и заладилась их дружба — они ели вместе суши, плавали по вечерам и что самое важное, обменивались информацией.

Доктор Миллиган был уважаемым океанографом и директором Дельфинария на этом побережье, отлично контролируя деятельность своих коллег в округе.

Когда Гален получил вчера срочное голосовое сообщение от доктора, что светловолосая Сирена посетила Дельфинариум в человеческом обличье, он сразу же примчался в залив. Если Миллиган был прав по поводу способностей Эммы, то он обнаружил нечто большее, чем просто необычную Сирену. Возможно, он нашел ключ к воссоединению двух королевств.

Но поскольку Рейну невозможно переубедить, и к тому же, она его моложе — Гален прекрасно понимал, что лучше держать все это от нее в секрете. Кроме того, он и сам в этом не уверен. Даже если он поверит и сможет подтвердить свои догадки, пойдет ли Эмма на то, что от нее потребуется?

Где же она была все это время? И почему? Все в Эмме являлось загадкой. Ее имя, не такое, как у Сирен — также, как кожа и волосы. Да и то, как она покраснела, столкнувшись с ним, Сиренам не свойственно.

— Что? — спрашивает его сестра.

— Ничего, — он не отводит взгляда от Эммы.

— Говорю же тебе, ты обознался.

Рейна издает противный хрипящий звук и душит себя за горло.

— Вот что сделает со мной отец, если я опять вернусь домой без тебя. И что мне говорить, когда он спросит, где ты? Когда спросит, почему ты так одержим людьми? «Но отец, ведь этот человек — хорошенькая блондинка с контактными линзами»?

Гален хмурится.

— Он будет сожалеть, что не проявлял к ним интереса раньше. Хотя бы Гром это понимает. Это всего лишь вопрос времени, когда они нас обнаружат и…

— Знаю, знаю, — протягивает она. — Я знаю, как ты ненавидишь людей. Я просто шучу. Вот почему я следовала за тобой, ты же знаешь. На случай, если тебе понадобится помощь.

Гален проводит рукой по волосам и облокачивается спиной о перила. Его сестра-близнец следует за ним по пятам, словно рыба-прилипала, вот только к помощи это никакого отношения не имеет.

— Хм, а ты уверена, что это никак не связано с переездом к…

— Даже не заикайся об этом.

— Ну, а что мне еще думать? Еще с тех пор, как Тораф попросил у отца твоей руки…

— Тораф придурок!

Тораф с рождения был их лучшим другом, пока недавно не высказал в открытую своих намерений на счет Рейны. По крайней мере, у него хватило ума скрыться и переждать, пока ее не попустит желание прикончить его на месте. Однако теперь его ожидало кое-что похуже угроз — а именно, полный игнор. Как бы Тораф ни старался ее умолять или уговаривать, она оставалась непреклонна.

Но так как этой весной ей исполнилось двадцать лет, а это на два года больше обычного брачного возраста, ее отец не мог ничего поделать, как согласиться на брак. Тораф был отличной кандидатурой и решение было принято, вне зависимости от того, игнорировала его Рейна или нет.

— Я начинаю думать, ты права. Кто бы захотел жить с диким животным? — усмехается Гален.

— Я не дикое животное! Ты сам отгородился ото всех, предпочитая общество людей вместо себе подобных.

— Это моя обязанность.

— Потому что ты сам попросил об этом!

Это правда. Гален, используя человеческую поговорку о том, что стоит держать друзей близко, а врагов еще ближе, уговорил своего старшего брата Грома позволить ему служить в качестве посланника к людям. Гром, будучи следующим в очереди на престол, согласился с тем, что стоит соблюдать осторожность с жителями суши. Он даровал Галену особый иммунитет к законам, запрещающим общение с людьми, признав, что подобные связи стали бы полезными для всеобщего блага.

— Потому что никто больше и не согласится. Неужели мы снова заводим об этом разговор? — возражает Гален.

— Ты сам это начал.

— У меня нет на это времени. Ты идешь или остаешься?

Она скрещивает руки на груди и закусывает нижнюю губу.

— Ну и что ты планируешь делать? Говорю же, мы должны ее схватить.

— Мы?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Он пожимает плечами.

— Я думаю, некоторое время нам стоит последить за ней. Понаблюдать.

Рейна пытается что-то сказать, но вместо этого лишь вздыхает.

— Возможно, и не придется, — шепчет она и ее глаза расширяются.

Он прослеживает ее взгляд к водной глади и темной тени, скользящей под водой как раз в том месте, где девушки резвятся со своей доской.

— Проклятье! — выдыхает он.

Акула.

Глава 3

Я отправляю в лицо Хлое такую волну, что можно потушить небольшой пожар. Я не хочу ее утопить, а просто добиться раздражения глаз от морской соли. Решив, что все успокоилось, она открывает глаза — и рот. Огромная ошибка. Следующая волна накрывает ее с головой, и вода попадает ей и в рот, и в нос. Она задыхается, кашляя, словно только что вынырнула из-под воды.

— Отлично, Эмма! Моя новая прическа намокла! — ворчит она. — Теперь ты довольна?

— Не-а.

— Я же сказала, что сожалею, — она высмаркивается в руку и полощет ее в море.

— Раньше надо было думать. «Прости» уже не прокатит.

— Ладно. Так уж и быть. Чего твоя душенька желает?

— Позволь мне опустить твою голову под воду, пока я не почувствую себя лучше, — отвечаю я. Я скрещиваю на груди руки, что сделать довольно сложно, находясь на доске для серфинга вблизи проходящего мимо катера. Хлоя знает, как я боюсь слететь с серфа, но ухватиться за него руками — значит, проявить слабость.

— Так уж и быть, но только потому, что я тебя люблю. Но от этого тебе лучше не станет.

— Я не узнаю этого наверняка, пока не попробую, — я продолжаю смотреть на нее, выравниваясь на доске.

— Отлично. Но ты все равно будешь смахивать на альбиноса, даже когда я вынырну, — она раскачивает доску и мне приходится схватиться за нее, чтобы удержать равновесие.

— Убери свои сопливые руки от серфа. И я не альбинос. Просто бледная, — я хотела вновь скрестить руки, однако, в этот раз, мы чуть было не опрокинулись. Проглотить свою гордость оказалось намного проще, чем глотать Мексиканский залив.

— Бледнее многих, — ухмыляется она. — Люди бы решили, что ты голая, надень ты мой купальник.

Я смотрю вниз на белое бикини, обрамляющее ее красивую шоколадную кожу. Она замечает мой взгляд и смеется.

— Ну, может и у меня появится загар, пока мы здесь, — краснею я. Я начинаю сдаваться и это меня бесит. Только в этот раз я не поддамся Хлое.

— Ты можешь получить ожоги, пока мы здесь. Кстати, ты использовала защитный крем от солнца?

Я киваю.

Она качает головой и цыкает языком точно, как ее мама.

— Мне так не кажется. Тогда бы ты соскользнула с груди этого парня, а не влипла бы в него намертво.

— Я знаю, — бурчу я.

— Пожалуй, он самый горячий парень из всех, кого я видела, — заявляет она, демонстративно обмахиваясь пятерней, словно веером.

— Да, знаю. А я врезалась в него, помнишь? Без моего шлема, да?

Она хохочет.

— Ненавижу тебя перебивать, но он по-прежнему пялится на тебя. Он и его стервозная сестрица.

— Заткнись.

Она сдавливает смешок.

— А если серьезно, как думаешь, кто из них победит в конкурсе «кто кого пересмотрит»? Я собиралась шепнуть ему, что он сможет встретить нас сегодня вечером в Бейтауне, но вдруг он окажется одним из тех дотошных парней-прилипал. А ведь это очень плохо. В Бейтауне миллион укромных, темных уголков, где вы вдвоем могли бы уединиться и…

— Святые небеса, Хлоя, прекрати! — я прыскаю от смеха и вздрагиваю, представив, как гуляю вокруг «Деревушки» в Бейтауне с Галеном. «Деревушка» — это тихий, небольшой поселок со множеством туристических магазинчиков, прямо посреди курорта — гольф-клуба. Деревня наполнена народом в любое время. Даже ночью… тогда ночные клубы открывают свои двери для загорелых посетителей вечеринок, гуляющих по мощенным дорожкам с дайкири. Гален будет отлично смотреться в свете мерцающих огней даже в рубашке…

Хлоя улыбается.

— Ага. Уже задумалась об этом?

— Нет!

— Угу. Тогда почему же твои щеки красные, словно перец чили?

— Не-а! — я смеюсь и она смеется вместе со мной.

— Ты хочешь, чтобы я предложила ему встретиться с нами?

Я киваю.

— Как думаешь, сколько ему лет?

Она пожимает плечами.

— Не очень дряхл. Однако, достаточно взрослый, чтобы меня совратить. К счастью для него, тебе только что исполнилось восемнадцать… Что за… это ты ударила меня? — она всматривается в воду, проводя рукой по поверхности, словно расчищая ее, чтобы лучше видеть. — Что-то только что толкнуло меня.

Она прикладывает руки к глазам козырьком и прищуривается, наклоняясь так низко, что сильная волна может ударить ее по лицу. Выражение на ее лице почти убеждает меня. Почти. Но я выросла с Хлоей — мы были соседками с третьего класса. Я привыкла к ее резиновым змеям на своем крыльце, соли вместо сахара в еде, и измазанному смолой сиденью унитаза, хоть его жертвой и стала моя мама. Дело в том, что Хлоя любит шалости почти так же, как и бег. А это, безусловно, должна была быть шалость.

— Да, это я пнула тебя, — отвечаю я, закатывая глаза.

— Но… но ты не сможешь дотянуться до меня, Эмма. Мои ноги длиннее твоих и я не достаю до тебя… Вот опять! Ты не чувствуешь?

Я не почувствовала ничего, но заметила, как дернулась ее нога. Интересно, как долго она это планировала. С нашего прибытия сюда? Или когда мы сели в самолет в Джерси? Или с того момента, когда мне исполнилось двенадцать?

— Браво, Хлоя. Тебе стоило сделать это получше, чем…

Ее крик заставляет застыть кровь в жилах. Она широко раскрывает глаза, так, что появляются морщинки на лбу. Хлоя хватается за свою левую ногу так крепко, что ее накладные ногти впиваются в кожу, а один даже слетает.

— Перестань, Хлоя! Это не смешно! — я закусываю губу, стараясь продолжить изображать безразличие.

Слетает еще один ноготь. Она тянется ко мне, но промахивается. Хлоя в панике бьет ногами по воде и вновь кричит, но в этот раз гораздо хуже. Она хватается за доску, однако ее руки настолько дрожат, что она не в силах удержать равновесие. Настоящие слезы появляются на ее лице, смешиваясь с потом и морской водой. Ее рыдания превращаются в истерику, словно она не может понять, стоит ей кричать или плакать.

Вот теперь я верю.

Вскакивая, я хватаю ее за плечи и усаживаю на доску. Кровь облаком окрашивает воду вокруг нас. Когда она ее замечает, то крик становиться безумным, просто нечеловеческим. Я вцепляюсь в нее пальцами, едва не падая назад.

— Хлоя, держись за меня! Вытяни ноги на доску!

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, — рыдает она, задыхаясь между вздохами. Ее тело дрожит, а зубы начинают стучать, словно мы плывем в Северном Ледовитом океане.

Но единственное, что вижу я — это плавник. Наши руки выскальзывают. Я кричу, когда доска для серфинга наклоняется, и Хлоя соскальзывает с нее. Вода перебивает ее крик, утаскивая к себе. Кровь окутывает воду, и она становится тенью, опускаясь все глубже и глубже, все дальше и дальше от света и кислорода. От меня.

— Акула! Акула! Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите нам! Акула!

Я ору и машу руками. Молочу ногами по воде и кричу. Подпрыгивая на доске для серфинга вверх и вниз, я все кричу, и кричу, и кричу. Я соскальзываю, хватаясь за доску, и она переворачивается. Паника и вода окутывают меня. На секунду мне вновь четыре года и я тону в пруду своей бабушки. Паника охватывает меня. Но все же, я по-прежнему хватаюсь за реальность. Я не сдамся, я не позволю своему воображению взять над собой верх. Мне уже не мерещится, что сом или полосатый окунь смогут вытолкнуть меня на поверхность и спасти.

Возможно, потому что теперь я старше. Возможно, потому что чужая жизнь зависит от того, смогу ли я сохранить спокойствие. Независимо от всего этого, я хватаюсь за доску для серфинга и подтягиваюсь, глотая воду и выныривая на поверхность. Морская вода обжигает мне горло, прежде чем свежий воздух осушает кожу.

Люди мельтешат на берегу, как пятнышки, двигаясь туда-сюда, словно блохи на собаке. Никто не видит меня. Ни загорающие, ни пловцы на мелководье, ни мамаши со своими ребятишками. Поблизости нет ни лодок, ни гидроциклов. Лишь вода, небо и заходящее солнце.

Мои рыдания превращаются в сдавленные всхлипы. Никто не слышит меня. Никто меня не видит. Никто не придет, чтобы спасти Хлою.

Я отталкиваю доску для серфинга прочь, в сторону берега. Если ее вынесут волны, возможно, кто-то увидит, что ее владелец не вернулся. Может, кто-то даже вспомнит девушек, которые ее взяли. И возможно, они даже начнут искать нас.

Глубоко внутри я чувствую, как моя жизнь уплывает вместе с доской. Когда я смотрю под воду, мне кажется — это жизнь Хлои уплывает прочь от меня, вместе со слабым кровавым следом, размывающимся волнами. Выбор очевиден.

Я вдыхаю в легкие как можно больше воздуха и ныряю.

Глава 4

Слишком поздно.

Как бы быстро он не плыл, было уже поздно. Каждый раз, слыша отчаянные крики Эммы, он разгонялся сильнее, чем когда-либо. Но он не хотел этого видеть. Чтобы не заставило ее так кричать, он не хотел этого видеть.

Гален уже знает, что эти крики он никогда не сможет забыть. Он не хочет этого видеть. Хлоя уже перестала кричать, но он не хочет думать, что это может значить. И не хочет признавать, сколько времени прошло с того момента, как он слышал Эмму. Он стискивает зубы и плывет так быстро, что практически не видит ничего перед собой.

Наконец, он настигает их. Однако слишком поздно.

Гален выдыхает, замечая Эмму. Она хватается за безжизненные руки Хлои и тянет их изо всех сил, пытаясь вырвать подругу из пасти акулы. Но она не замечает, что каждый толчок, каждый рывок лишь сдирает больше плоти с ноги Хлои. И она не замечает, что ее подруга уже давно перестала бороться за жизнь.

Она и монстр находятся в состоянии войны. Он сотрясается и извивается, не поддаваясь ей, затягивая все глубже и глубже под воду, но Эмма не отпускает. Гален оглядывается в поисках других акул, которых может привлечь кровь. Но когда кровь растворяется, Хлои уже практически нет.

Почему Эмма не превратилась? Почему она не спасла свою подругу? Сомнения окутываются раскаянием. Он с трудом проглатывает подступающий к горлу ком. Рейна права. Она не одна из нас. Будь она ей, то она смогла бы спасти подругу. Она бы изменилась и увела Хлою в безопасное место — все взрослые Сирены могут плавать гораздо быстрее акул.

Я был не прав. Эмма всего лишь человек. И это означает, что ей нужен кислород. Сейчас же. Он начинает приближаться к ней, но останавливается.

Уже несколько минут, как она сражается с акулой, что должно было бы ее обессилить. Однако ее рывки становятся сильнее. Несколько раз ей даже удается проплыть немного в сторону мелководья, таща за собой здоровенную акулу. Гален вспоминает, как доктор Миллиган рассказывал, что у людей вырабатывается так называемый адреналин, придающий им больше сил и энергии в случаях, когда нужно выжить. Возможно, тело Эммы может вырабатывать дополнительный адреналин…

Почему ты об этом думаешь? Даже если это адреналин, она всего лишь человек. И ей нужна помощь. Где же Рейна? Она должна сейчас быть здесь, с теми бесполезными людьми, которые называют себя спасателями. Спасателями, что восседают на высоких деревянных вышках и наблюдают за пляжем, дабы убедиться, как бы никто в бикини не утонул в белом песке.

Но у Галена нет времени ждать каких-то подростков-спасателей. Даже если у Эммы достаточно адреналина продолжать схватку под водой, это просто чудо, что акула не бросила Хлою и не напала на нее. Он во второй раз направляется к ней. И во второй раз останавливается.

Просто… она не выглядит так, словно нуждается в помощи. Ее бледное лицо искажено от гнева. Нет страха. Нет боли. Просто ярость. Ее белые волосы развеваются вокруг нее, словно аура, колеблясь в такт ее движениям. Она в отчаянии кричит. Глаза Галена расширяются, когда он видит, как Эмма заносит ногу для пинка. Ее человеческие ноги не имеют столько силы, чтобы нанести урон — ведь вода замедляет движения и притупляет удар. Тем не менее, она приземлят свою ногу монстру на глаз, и этого хватает, чтобы акула сдалась. Но она не уходит, делая круг вокруг девушек. И плывет прямо на них.

Гален ускоряется. В своем роду он самый быстрый. Он может оказаться перед акулой, забрать Эмму прочь, и вероятно, даже успеет превратиться в человеческую форму, прежде, чем она его увидит. Но зачем меняться при ней? Сейчас он находится в смешанной форме, когда его кожа приобретает цвет воды. Единственное, что она увидит — это водяной шар, несущий ее на берег. Даже если он перестанет маскироваться и позволит ей увидеть себя, никто потом не поверит ее словам. Они будут настаивать на том, что она потеряла сознание, наглотавшись морской воды, и была слишком шокирована, чтобы осознавать то, что видит.

Но ему хочется, чтобы она узнала, чтобы она его увидела. Без всякой разумной на то причины, он хочет, чтобы Эмма его запомнила. Потому что это будет последний раз, когда он видит ее. У него нет необходимости следовать за ней или наблюдать. После сегодняшнего происшествия, она не вызывает в нем никакого интереса. Человек не сможет объединить его народы. Пусть даже столь удивительный человек.

Удивительный? Отлично. Рейна права — ты не в своем уме! Он вздыхает и ускоряется. Крик Эммы едва не оглушает его.

— Стой! — кричит она.

Гален замирает. Но Эмма разговаривает не с ним. Она разговаривает с акулой.

И акула останавливается.

Эмма обхватывает обеими руками Хлою за грудь и оттаскивает.

— Ты не получишь ее! Оставь нас в покое!

Акула разворачивается и уплывает прочь, словно обидевшись.

Гален ахает. Он наблюдает за монстром, пока гладь ее хвоста не исчезает вдалеке. Он пытается понять, что произошло. Ведь он прекрасно знает — акула просто так не отступит от своей добычи. Агрессивные и беспощадные, они одни из самых страшных существ для людей и Сирен — им без разницы, на кого нападать. А эта просто отказалась от своего ужина, добытого в борьбе.

Внимание Галена вновь возвращается к Эмме, когда он слышит ее сдавленный крик. Она все еще сжимает Хлою и они погружаются на глубину. Эмма пинает ее ногами и свободной рукой. Ее лицо больше не в гневе, оно полно отчаяния. Страха. Опустошения. Эмма выглядит как настоящий человек.

Гален слышит шум— мягкий рокот приближающегося катера спасателей. Рейна. Но успеет ли она вовремя? Из-за борьбы, каждая секунда обессиливает Эмму. Она хаотично болтает ногами, не согласовывая движений с руками.

Гален замирает в замешательстве. Она не человек, она просто не может им быть. Адреналин может помочь человеку задержать дыхание, но не настолько долго. Кроме того, люди не разговаривают под водой, особенно, если цена этому — драгоценный кислород. И акула никогда бы не отступила от человека, к тому же, такого слабого, как Эмма. Тем более, акулы не отступают и от Сирен. Что, если доктор Миллиган прав. Что, если Эмма обладает Даром Посейдона?

Но если она Сирена, то почему она не изменилась? Она могла бы спасти жизнь своей подруги. Почему она не изменяется сейчас? Конечно, она знает, что ее подруга мертва. Зачем продолжать оставаться в человеческой форме? Может ли она чувствовать меня, как и я ее? Гален мотает головой. Слишком мало времени, чтобы задаваться подобными вопросами. По непонятной причине, Эмма готова утонуть, лишь бы остаться в человеческой форме.

Но Гален не позволит этому случиться.

Он спускается к ней. Лодка виднеется на небольшом расстоянии, разрезая волны. Так или иначе, Эмма будет спасена. Катер останавливается у него над головой и Гален замирает. Он сможет в случае нужды добраться до Эммы.

Белый свет разрезает воду и луч останавливается на Эмме и Хлое; впервые Гален замечает отсутствие дневного света. Солнце, должно быть, уже давно село. Двое людей ныряют и направляются к девушкам. Гален знает, что Рейна должна находиться на борту, направляя свет — без способностей Сирены видеть сквозь воду, эти беспомощные люди никогда бы не нашли их даже с прожектором.

Эмма передает Хлою спасателям, кивая им в знак понимания, когда они выдергивают безжизненное тело ее подруги из ее защитной хватки. Оба обмениваются удивленными взглядами, когда выплывают к поверхности. Они поднимают Хлою на лодку, но прежде, Эмма мельком замечает разорванную от лодыжки до колена ногу. Ее мучительный крик забирает у нее последний кислород. Ее тело обмякает и она начинает тонуть.

Гален обнимает ее, не позволяя опуститься ни на дюйм.

Не обращая внимания на всплески с другой стороны лодки, он выталкивает Эмму на поверхность, передавая в руки своей сестры. Рейна перетаскивает ее через край на борт.

Когда Гален окунается обратно в воду, он замечает двух спасателей и закатывает глаза. Они даже не понимают, что Эмма уже в безопасности на борту. Они нелепы, не замечая ничего, что происходит на расстоянии вытянутой руки. Эти жалкие существа ничего не видят. Если бы Галена здесь не было, Эмма давно была бы уже мертва.

Разъяренный, он проносится между ними со скоростью торпеды, окружая их маленькими водоворотами. Он уплывает прочь, различая позади удивленные вскрики людей.

* * *

Гален вытягивает свои плавки из-под скалы; из-за пляжа, переполненного людьми, ему пришлось снять их в воде. Он проскальзывает в них, ступая ногами на илистую почву и выходит на берег.

Рейна ждет его, сидя на песке и прижав колени к груди. Она скручивает одежду в руках, пока та не начинает напоминать веревку. Гален узнает в жгуте футболку, которая была на Эмме, когда он впервые увидел ее на дороге. Даже при свете луны он замечает, как его сестра плачет.

Он вздыхает и садится рядом с ней. Рейна позволяет положить ему руку ей на плечо, и даже опускает голову ему на грудь, когда он притягивает ее к себе.

— Хлоя мертва, — всхлипывает она. При всей своей стервозности, его сестра ценила жизнь — даже если это жизнь человека.

Он кивает.

— Я знаю. Я не успел попасть туда вовремя.

Рейна фыркает.

— Гален, это единственная вещь, за которую ты не должен брать на себя ответственность. Я просто сказала, что она мертва. Я не говорила, что ты убил ее. Если ты не успел добраться туда вовремя, то никто бы не смог.

Он потирает переносицу.

— Я ждал слишком долго, прежде чем вмешаться.

— Гален!

— Забудь об этом. Что с Эммой?

Рейна вздыхает.

— Она направилась в правую сторону, когда мы добрались до берега. Люди позволили ей сесть в белый грузовик вместе с Хлоей.

— Но как она?

Она пожимает плечами.

— Я не знаю. Она все время плачет.

Гален кивает и выдыхает, даже не заметив, как задержал дыхание.

— Значит, она в порядке.

Его сестра отстраняется и встает. Он позволяет своей руке упасть, но не смотрит на нее.

— Я думаю, ты должна отправляться домой, — тихо произносит он.

Рейна встает напротив него, закрывая собой лунный свет. Она зарывает ноги в песок, а руками упирается в бедра. Тем не менее, он не ожидал, что она начнет кричать.

— Она не одна из нас! Она жалкий человек, который не смог спасти даже свою подругу! И знаешь что? Даже если она одна из нас, я не хочу об этом знать! Иначе мне придется убить ее за то, что она позволила своей подруге умереть!

Гален вскакивает на ноги прежде, чем она успевает закончить предложение.

— Так значит, ты ненавидишь ее, если она человек, однако если она Сирена, то ты ненавидишь ее точно также. Разве у тебя есть на это право? — он пытается сохранить оборонительный тон в своем голосе. Его сестра, вероятно, была бы другого мнения, если бы увидела то, что видел он. Но она этого не видела. А пока он не готов рассказать ей что-либо, — и не только то, о чем рассказывал доктор Миллиган, но и про поведение акулы, — ему придется потерпеть ее нападки в сторону Эммы. И он будет продолжать так действовать, пока не появится подходящий момент.

— Она не Сирена! Будь она ей, мы бы ее почувствовали, Гален.

Это заставляет его промолчать. Он думал, Рейна смогла почувствовать Эмму так же, как и он, ведь она его близнец. Но разве кто-нибудь когда-нибудь слышал о том, что можно почувствовать другую Сирену на земле? Как ему это удалось? Может ли это быть просто оттого, что ему понравился человек?

Нет. Он знает, что он почувствовал, когда прикоснулся к ней. Это ведь что-то означает, не так ли?

— Подожди-ка, — говорит Рейна, тыча пальцем в его голую грудь. — Ты… ты разве не говорил мне, что почувствовал ее?

Он пожимает плечами.

— Ты почувствовала ее в воде?

Она наклоняет голову, глядя на него.

— Нет. Я все время была в лодке.

— Так откуда ты знаешь, можешь ты ее чувствовать или нет?

Она скрещивает руки на груди.

— Прекрати отвечать мне вопросами на вопрос. Это срабатывало лишь когда мы были детьми.

У Галена съеживается все внутри. Нет такого способа объяснить все сестре, и в то же время, не выглядеть глупо. И его ответ привел бы еще к большим вопросам, которые пока ее не касаются. По крайней мере, пока.

Он так же скрещивает руки.

— Иногда, это по-прежнему работает. Помнишь несколько дней назад, когда мы проплывали мимо рыбы-крылатки и…

— Прекрати! Клянусь трезубцем Тритона, если ты не ответишь…

Галена спасает тихий звук музыки, доносящийся у них из-под ног. Они оба отходят и прислушиваются. Гален слегка пинает песок в поисках мобильного. Он находит его недалеко от того места, где они сидели, и поднимает телефон, отряхивая от песка.

Этот телефон не выглядит таким же, как тот, что Рейчел — его добровольная помощница-человек — купила ему. Этот розовый, с небольшими блестящими камушками по всей крышке. Он нажимает кнопку и на экране появляется фотография Хлои и Эммы.

— О, — восклицает Рейна, морща лоб. — Чье… чье это?

— Я не знаю, — он проверяет пропущенный вызов с подписью «Мама». И качает головой. — Я не знаю, как узнать, кому он принадлежит.

— Может, Рейчел знает?

Он пожимает плечами.

— Есть ли хоть что-нибудь, чего не знает Рейчел?

Даже доктор Миллиган признает, что Рейчел, вероятно, самый находчивый человек на планете. Гален никогда не говорил ему о ее навыках, или о том, как нашел ее, но доктор Миллиган все равно был под впечатлением.

— Давай позвоним ей.

— Ответит ли она с этого номера?

— Нет, но я позвоню и оставлю сообщение.

Он набирает 800 — номер, на покупке которого она настояла для липовой фирмы. Свою подставную компанию Рейчел называет «продажей гарантийных талонов для авто». Она почти никогда не отвечает на звонки. И лишь иногда перезванивает Галену.

Когда он слышит голосовую подсказку оставить сообщение, то произносит:

— Рейчел, позвони мне на этот номер, у меня нет своего сотового. Мне нужно узнать, чей это телефон, а так же оба имени владельца, если ты сможешь их достать. Да, и мне нужно узнать, где находится Джерси, и хватит ли у меня денег, чтобы его купить.

Когда он кладет трубку, Рейна вопросительно смотрит на него.

— Оба имени?

Гален кивает.

— Ты ведь знаешь, у доктора Миллигана два имени — Джерри и Миллиган.

— Ох. Верно. Я и забыла об этом. Рейчел сказала, у нее несколько имен в телефонной книге. Что это значит?

— Это значит, у нее столько имен, что никто не сможет узнать, кто она на самом деле.

— Наверное, в этом есть смысл, — бормочет Рейна, пиная ногами песок. — Спасибо за объяснение.

Телефон вновь зазвонил. На экране высветился скрытый номер.

— Привет, Рейчел.

— Приветик, котик. Я смогу узнать имя к утру, — произносит она и зевает.

— Я разбудил тебя? Прости.

— Ой, да ты же знаешь, я не против.

— Спасибо. А что насчет Джерси?

Она смеется.

— К сожалению, Джерси не продается. Если бы и продавался, его бы уже давно заграбастал мой дядя Сильвестр.

— Ладно, тогда мне нужен там дом. И возможно, еще одна машина.

Он отворачивается от сестры, которая выглядит так, будто вот-вот съест футболку Эммы. Гален не имеет ничего против — если это помешает ей укусить его.

Спустя затяжную паузу, Рейчел произносит:

— Дом? Машина? Что ты будешь делать в Джерси? Звучит довольно серьезно. Все в порядке?

Он пытается отойти на расстояние от сестры и шепчет:

— Я… кажется, мне придется пойти в школу на некоторое время.

Молчание. Он проверяет экран, чтобы убедиться, не разорвано ли соединение.

— Алло? — шепчет он.

— Я здесь, детка. Ты просто меня удивил, вот и все, — она прочищает горло. — Так, ммм… какая школа? Средняя? Колледж?

Он качает головой.

— Я пока не знаю. Вернее, я точно не знаю, сколько ей лет.

— Ей? Ты покупаешь дом и машину, чтобы произвести впечатление на девушку? О, боги!

— Нет, это не так. Не совсем так. Можешь прекратить визжать, пожалуйста?

— О, нет, нет, нет, я не прекращу визжать. Я поеду с тобой. Вещи такого рода — это моя специализация.

— Ни в коем случае, — шипит он, проводя рукой по волосам.

Рейна хватает его за руку и кричит:

— Положи трубку, сейчас же! — но он отталкивает ее и рычит.

— О, ну пожалуйста, Гален, — протягивает Рейчел, и ее голос становится умоляющим. — Ты должен позволить мне поехать. И кроме того, тебе нужна мать, если ты хочешь поступить в школу. Ты же ничего не знаешь об одежде. Я нужна тебе, сладкий.

Он стискивает зубы — отчасти из-за того, что его сестра дергает его за руку, а отчасти — потому что Рейчел права — он и понятия не имеет, что и как делается у людей. Он отвязывается от сестры, зарядив в нее хорошей пригоршней песка, прежде чем отбежать подальше.

— Ладно, — произносит он. — Ты можешь поехать.

Рейчел восклицает от восторга и хлопает в ладоши.

— Где ты? Я приеду за тобой, — Гален замечает, что она больше не кажется сонной.

— Э-э, доктор Миллиган сказал, что мы в Дестине.

— Ладненько, а где этот Дестин?

— Он сказал, Дестин во Флориде.

— Отлично! Лечу! — он слышит грохот на заднем плане. — Так, придется добираться самолетом, так что буду завтра. Рейна там тоже будет?

— Не в этой жизни.

Рейна молнией выхватывает у него из рук трубку и уносится прочь.

— Конечно же, я с вами! И прихвати мне еще лимонного печенья, хорошо, Рейчел? Да, и те блестящие мази для губ тоже, а то они у меня слишком сухие….

Гален массирует виски, раздумывая о том, что же ему стоит сделать.

И решает похитить Эмму.

Глава 5

Непрошенный туманный рассвет пробивается сквозь эркерные окна гостиной. Я тяжело вздыхаю и с головой кутаюсь в стёганое одеяло, перед этим взглянув на стрелки напольных часов в углу. Для сна я выбрала гостиную из-за того, что это единственная комната, в которой есть часы. На протяжении всей ночи я любовалась деревянными часами и не смотрела на циферблат. Последний раз я заснула в 2 часа ночи. Сейчас уже 6 утра. Это означает, что со смерти Хлои я впервые проспала четыре часа подряд.

К тому же, это первый день выпускного года, который начнётся без нее. Я к этому не готова.

Я откидываю одеяло и сажусь. По окнам понятно, что на улице ни темно, ни светло, а серо. Кажется, будто там холодно, но я знаю, что это не так. Ветер шелестит сухой травой неподалёку от заднего крыльца, словно это шорох юбок гавайских танцовщиц. Интересно, как выглядит море этим утром. Первый раз со смерти Хлои, я решаю это проверить.

Я открываю раздвижную стеклянную дверь навстречу теплому августовскому бризу. Один ловкий прыжок с верхней ступени заднего крыльца — и мои голые ноги утопают в холодном песке. Это частный пляж, и, обхватив себя руками, я прохожу по дорожке между двух огромных песчаных холмов перед нашим домом. За ними еще один миниатюрный холмик, закрывающий вид на океан из окон гостиной. Спала бы я в своей комнате прошлой ночью, я могла бы уже впитывать солнечный свет со своего балкона на третьем этаже.

Моя комната битком набита вещами Хлои. Нет ничего на моих полках, столе, в шкафу, что бы не напоминало о ней. Награды, снимки, косметика, одежда, обувь, мягкие игрушки. Даже на кровати — стёганое одеяло с коллажем из наших детских фотографий, которое мы вместе сделали для школьного проекта. Если я вынесу отсюда все вещи, связанные с Хлоей, то комната окажется пустой.

Такая же пустота внутри меня.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от кромки воды и плюхаюсь на песок, прижимая колени к груди. Утренний прилив — отличная компания, когда хочешь побыть вдали от людей. Он успокаивает и утешает, и ни о чем не просит. В отличие от солнца. Чем выше оно поднимается, тем сильнее убеждает, что время не остановить. От него не убежишь. Оно пролетает мимо, не важно, смотришь ли ты на старые деревянные часы, или на солнце.

Итак, наступил мой первый день в школе без Хлои.

Я вытираю слёзы и встаю. Всю дорогу до дома я иду, зарывая пальцы в песок. Мама ждет меня на ступеньках заднего крыльца, одной рукой она разглаживает халат, а другой — держит кружку с кофе. На фоне пляжного домика с серой кровлей, она похожа на призрака в своем белом халатике, — если не считать длинных темных волос, необыкновенно голубых глаз и привычку пить кофе. Она улыбается так, как мама улыбается дочери, потрясённой утратой. И слёзы полились с новой силой.

— Доброе утро, — говорит она, облокачиваясь на дерево, стоящее рядом с ней.

Я присаживаюсь и наклоняюсь к ней, она крепко меня обнимает.

— Доброе утро, — хриплю я.

Мама протягивает мне кружку и я делаю глоток.

— Тебе приготовить завтрак? — она пожимает мое плечо.

— Спасибо, я не голодна.

— Тебе нужны силы для первого дня в школе. Я могу сделать блинчики. Или французские тосты. У меня есть всё, что нужно, чтобы приготовить вкусный омлет.

Я улыбаюсь. Обожаю омлет. Она отыскивает всё, что можно, и добавляет в омлет — лук, болгарский перец, грибы, жареную картошку, помидоры, — и неважно, кладут это в омлет или нет.

— Конечно, — говорю я, поднимаясь.

* * *

Я слышу запах готовки из ванной, и выходя из душа, стараюсь угадать, что же на завтрак. Запах напоминает халапеньо[1], что поднимает мне настроение. Я сбрасываю свое полотенце на кровать, достаю футболку на вешалке из шкафа. Я не покупала ничего нового к школе, так что моим одноклассникам придется смириться с моей старой одеждой — футболка, джинсы и шлепанцы. В любом случае, это все, что я буду носить в ближайшие две недели, пока тщательно не спланирую новый наряд.

Закрутив небрежный узел на голове, я закрепляю его карандашом. И хватаюсь за косметичку. Сегодня, вероятно, не стоит красить ресницы. Хотя, возможно, легкие тени не помешают. Поэтому я берусь за флакончик теней «фарфор». И бросаю их обратно, с отвращением захлопывая комод. Это как начать все с чистого листа после отъезда. К тому же, я и сама цвета фарфора. Я практически вся из фарфора последние дни.

Спускаясь по лестнице, пряный аромат окутывает меня. Жареные яйца выглядят аппетитно. Они аккуратно уложены на тарелке вместе с беконом и зеленью. Но мне стыдно за то, что я всего лишь поелозила еду по тарелке. Стакан молока так и остался стоять рядом нетронутый.

Я смотрю на прежнее место моего отца, во главе стола. Два года назад его забрал рак, но я до сих пор помню, как он клал газету рядом с тарелкой. Помню то, как они с Хлоей ругались из-за страницы о спорте. Помню запах похоронного бюро на его церемонии, такой же, как и на ее.

Через стол мама кладет около моей тарелки ключи, пряча выражение своего лица за чашкой кофе.

— Сможешь сегодня вести машину?

Я была удивлена, что не заметила скрытого намека. Хотя, может, это и был намек на то, что стоит опять начать жить нормальной жизнью.

Я киваю. Жую. Смотрю на ключи. Жую еще немного. Беру ключи и ложу их в карман. Откусываю еще кусок. Мой рот горит огнем, но я не подаю вида. Молоко должно быть холодным, но оно словно вода из-под крана. Единственное, что меня сейчас беспокоит — это ключ в кармане. Я ставлю посуду в раковину, хватаю рюкзак и иду в гараж. Одна.

* * *

Пока никто меня не обнимает, со мной будет все нормально. Я иду по коридору средней школы, кивая в знак приветствия студентам, которых знаю с первого класса. Большинство из них поступают довольно разумно, бросая лишь сочувственный взгляд в мою сторону. Некоторые, так или иначе, разговаривают со мной, но все нормально, все это нейтральные разговоры типа «Доброе утро» и «Я думаю, мы еще третий семестр поучимся вместе». Даже Марк Бэйкер, божественный красавчик-защитник средней школы дарит мне улыбку и мое лицо вспыхивает. В любой другой день, я бы уже хвасталась Хлое о том, что Марк Бейкер узнал о моем существовании. Но вся причина в том, что он узнал обо мне в первую очередь из-за того, что Хлоя мертва.

У всех них появилась тема для обсуждения. Но через несколько недель они даже не заметят, что чего-то не хватает. Они просто будут жить дальше. Забудут о Хлое.

Я качаю головой, но знаю, что это правда. Несколько лет назад, новенькая девчонка, сидевшая позади старшего брата на мотоцикле, разбилась на смерть, когда он проехал знак «Стоп» и врезался в машину. Ее шкафчик был забит открытками, цветами, студенты провели собрание со свечами на футбольном стадионе, и президент школы выступил с речью у школьного мемориала. Сейчас я в жизни не вспомню ее имя. Мы посещали несколько кружков вместе, и иногда пересекались на занятиях. Я отчетливо помню ее лицо. Но не могу вспомнить ее имени.

Я проверяю удар на своем новом шкафчике. Он открывается с третьей попытки. Я смотрю в него и чувствую, как опустошенно он выглядит. Коридор пустеет довольно быстро. Когда становится тихо, закрываются двери классов, а в воздухе перестает витать аромат духов и одеколона, я захлопываю шкафчик, закрывая его как можно крепче. И мне сразу становится легче.

Так как я опаздываю на урок, мне приходиться сидеть спереди. Задний ряд отлично подходит для тех, кто любит писать сообщения, но мне не с кем общаться. Поэтому первый ряд не так уж плох. Я смотрю, как в кабинет заходит мистер Пиннер и достает список внеклассных занятий. Модели самолетов свисают с потолка, полосатый рисунок и черно-белые картинки египетских пирамид украшают стены. Раньше кабинет истории был моим любимым, но при нынешнем моем состоянии, мне уже просто все равно.

Мистер Пиннер объясняет правило номер три, когда его взгляд поднимается и застывает на ком-то в задней части класса.

— Я могу вам помочь? Надеюсь, вы же не нарушаете первое правило класса? Помнит ли его кто-нибудь?

— Пунктуальность, — вмешивается благодетель позади меня.

— Это всемирная история? — спрашивает возможный нарушитель. Его голос звучит одновременно самоуверенно, и вообще не так, как должен, когда кто-то нарушает правило номер один. Я слышу, как некоторые ученики начинают ерзать на стульях, вероятно, чтобы посмотреть на него.

— Единственная и неповторимая, — говорит мистер Пиннер. — Если только вы не имеете в виду прихожую внизу, — он смеется над своей шуткой.

— Так здесь проходит всемирная история или нет? — снова спрашивает ученик.

Шепот пробегает по рядам, и я улыбаюсь циферблату, на который смотрю. Мистер Пиннер прочищает горло.

— Разве вы не слышали меня в первый раз? Я же сказал, что это — всемирная история.

— Я слышал вас в первый раз, но вы не ясно выразились.

Даже благодетель хихикает. Мистер Пиннер волнуется, держа в руках листы с остальными правилами, и поправляет очки на носу. Девочка позади меня шепчет: «Великолепен!» — едва ли она имеет в виду мистера Пиннера, — я заглатываю приманку и оборачиваюсь.

У меня перехватывает дыхание. Гален. Он стоит в дверях, — нет, он заполняет дверной проем, с одной лишь папкой в руках и злым выражением лица. И он уже пристально смотрит на меня.

Мистер Пиннер говорит:

— Проходите и садитесь впереди, молодой человек. Вы можете сидеть здесь остаток недели. Я не терплю опозданий. Как ваше имя?

— Гален Форца, — отвечает он, не отводя от меня взгляд.

Затем идет к столу рядом с моим и садится. Хоть стул и сконструирован так, чтобы предложить достаточно места нормальному подростку, когда на него садится Гален, он выглядит крохотным. Позади него начинают шушукаться, когда он начинает ерзать на нем, чтобы устроиться поудобнее. Я бы сказала, что он выглядит лучше без рубашки, но должна признать — обтягивающая футболка и потертые джинсы ему тоже идут.

Все же, его присутствие вызывает у меня головокружение. Гален был главной фигурой в моих ночных кошмарах за последние несколько недель, в которых я снова и снова переживала последний день в жизни Хлои в моем подсознании. Не важно, сплю ли сорок пять минут или два часа: я врезаюсь в него, слышу как приближается Хлоя, чувствую неловкость. Иногда она спрашивает его, не хотел бы он пойти с нами в Бейтаун, и он соглашается. Мы вместе уходим, вместо того, чтобы зайти в воду.

Иногда сон смешивается с другим, в котором я тону в садовом пруду бабули. События сливаются друг с другом, как акварельные краски; Хлоя и я падаем в воду, и вдруг появляется стая морских львов, которые выталкивают нас на поверхность. Нас ждет лодка папы, но я чувствую соленую воду вместо пресной.

Было бы лучше, чтобы у сна был настоящий конец — было ужасно видеть это снова и снова, но он длился не долго, и когда я просыпалась, то знала, что Хлоя мертва. После других вариантов снов я просыпаюсь и думаю, что она еще жива. И тогда я каждый раз теряю ее вновь и вновь.

Только покалывание никогда не появляется в моих снах. Я практически забыла о нем. И вот оно проявилось сейчас и я краснею. Сильно.

Гален бросает на меня вопросительный взгляд, и впервые с тех пор, как он сел, я замечаю его глаза. Они голубые. Не фиолетовые, как мои, не такие, как были тогда, на пляже. Или я ошиблась? Я могла бы поклясться, что Хлоя сделала замечание относительно его глаз. Но мое подсознание могло просто выдумать это, как изобретает другие варианты того дня. Одно осталось неизменным: привычка Галена пристально смотреть на меня. Или то, что он заставляет меня краснеть.

Я поворачиваюсь вперед к столу, складываю руки на столешнице и направляю взгляд на мистера Пиннера. Он говорит:

— Хорошо, мистер Форца, не забудьте, где вы сидите, так как это ваше место до следующей недели, — он подает лист с правилами Галену.

— Я больше не буду, спасибо, — отвечает ему Гален. Несколько человек хихикают за нами. Поздравляю. У Галена появился клуб поклонников.

Когда мистер Пиннер говорит о… ну, хорошо, я не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит. Все, что я знаю, это то, что покалывание уступает место другому, огню. Как если бы поток вулканической лавы протекал между моим столом и Галена.

— Мисс Макинтош? — обращается мистер Пиннер. И если я могу правильно вспомнить, мисс Макинтош — это я.

— Э-э, простите? — выдавливаю я.

— Титаник, мисс Макинтош, — повторяет он раздраженным голосом. — Вы можете сказать, когда он пошел ко дну?

Омойбог, да. Я была по-настоящему одержима Титаником целых шесть месяцев, после того как мы проходили его в прошлом году. В прошлом году, пока у меня не возник спор с историей, относительно времени.

— Пятнадцатое апреля, тысяча девятьсот двенадцатый.

Мистер Пиннер мгновенно становится довольным. Его тонкие губы расплываются в улыбке, что делает его похожим на беззубого, из-за сильно больших десен.

— Ах, у нас есть любительница истории. Очень приятно мисс Макинтош.

Раздается звонок. Уже звонок? Мы уже провели пятьдесят минут в этом классе?

— Помните, что надо изучить лист с правилами. Засыпайте с ним, обедайте вместе, берите его в кино. Только так вы сможете выдержать мой курс, — мистер Пиннер пытается перекричать шум учеников, когда они стремятся к двери.

Я позволяю Галену выйти первым, открываю рюкзак и кладу в него блокнот, делая вид, что долго затягиваю ремни. Он не двигается. Ладно. Я встаю, хватаю свои вещи и проскальзываю мимо него. Поток электричества проскальзывает по моему запястью, когда он хватает меня, заставляя вздрогнуть от его прикосновения.

— Эмма, подожди.

Он помнит мое имя. А это значит, он помнит то, как я врезалась в его голую грудь. Жаль, что я не напудрилась сегодня утром, это смогло бы хоть немного скрыть мой румянец, появившийся на щеках.

— Привет, — отвечаю я. — Не думала, что ты меня помнишь, — я замечаю, как несколько взглядов студентов, выходящих из аудитории, обращаются к нам, а парочка его поклонниц уже выстроились в очередь, чтобы заговорить с ним. — Добро пожаловать в Миддл Поинт, но наверное, тебе пора в класс, так что увидимся позже.

Он сжимает руку сильнее, когда я пытаюсь отстраниться.

— Подожди.

Я смотрю вниз, туда, где он держит меня.

— Да? — отвечаю я.

Он поворачивается к своему столу и поправляет рукой черные волосы. Я помню, что Гален не любитель светских бесед. Наконец, он смотрит вверх. Неужели уверенность вновь появилась в его глазах?

— Не могла бы ты помочь мне найти следующую аудиторию?

— Конечно. Это очень просто. Тут всего лишь три коридора. Сотый, двухсотый и трехсотый. Позволь мне взглянуть на твое расписание, — он достает его из своего кармана и протягивает мне. Разворачивая его, я говорю. — Твоя следующая аудитория сто двадцать третья. Это значит, что она в сотом коридоре.

— Но ты можешь показать мне, где это?

Я проверяю свое расписание, чтобы посмотреть, куда я должна идти. Причем я не сомневаюсь, что буду сопровождать его до сто двадцать третьей аудитории, даже если мне нужно идти на следующий урок в противоположном направлении. Мне повезло, мой следующий урок, английская литература, тоже в сто двадцать третьем кабинете.

— Э, вообще-то, следующий урок у нас вместе, — объясняю я ему, извиняясь. Он следует за мной к двери и подстраивается к моему, несколько более медленному, темпу. Между тем я просматриваю наши расписания, чтобы узнать, на скольких занятиях он еще должен выносить мое неуклюжее общество, и на скольких занятиях мне еще придется краснеть. Ответ прост: на всех. Я стону. Громко.

— Что? — спрашивает он. — Что-то не так?

— Хм, просто… выглядит так, как будто бы у нас одно и тоже расписание. Семь занятий вместе.

— Это проблема?

Да.

— Нет. Я имею в виду для меня нет, но… я только подумала, что, возможно, ты не хотел бы находиться постоянно рядом со мной после того, что произошло тогда на пляже.

Он останавливается и тянет меня из потока учеников к ряду шкафчиков. Это движение настолько близкое, что привлекает внимание других. Разбросанные остатки его фанклуба шатаются поблизости и ждут, что я устранюсь и предоставлю им поле для игры.

— Вероятно, нам стоит пойти в более уединенное место, чтобы поговорить, — говорит он тихо и наклоняется ко мне. Он многозначительно осматривается вокруг.

— Уединенное? — пищу я.

Он кивает.

— Я рад, что ты начала с этого. Я не был уверен, как я должен сообщить тебе об этом, но теперь все проще для нас обоих, ты так не думаешь? И если ты будешь продолжать идти на контакт, я смогу смягчить для тебя обстоятельства.

Я тяжело глотаю.

— Смягчающие обстоятельства?

— Да, Эмма. Ты, конечно, понимаешь, что я мог бы арестовать тебя прямо сейчас. Ты ведь понимаешь это, верно?

О мой бог, он проделал весь этот длинный путь, чтобы получить компенсацию за физические повреждения? Он предъявит иск моей семье? Мне уже восемнадцать. Меня можно законно обвинить. Жар в моих щеках — частичный результат от «Убей меня лучше всего прямо сейчас» и частично от «Где лежит нож, когда он так тебе нужен».

— Но это вышло случайно! — шиплю я.

— Случайно? Ты, пожалуй, разыгрываешь меня, — он потирает переносицу.

— Нет, я не собираюсь тебя разыгрывать. Почему я должна была намеренно тебя толкать? Я даже не знаю тебя! И кроме того, откуда я знаю, что это не ты врезался в меня, а? — идея ужасна, но она допускает благоразумные сомнения. По его лицу я могу прочитать, что он и не подумал об этом.

— Что? — он старается последовать за мной, но чего я ожидала? Он даже не может найти класс в школе с тремя коридорами. Он выследил меня в стране, а это большее чудо, чем пуш-ап.

— Я сказала — ты еще должен доказать, что я намеренно толкнула тебя. То, что я планировала причинить тебе вред. И кроме того, я выяснила это с тобой тогда…

— Эмма.

— … и ты сказал, что у тебя не было повреждений…

— Эмма.

— … но единственный свидетель с моей стороны мертв…

— ЭМ-МА.

— Ты слышал меня, Гален? — я поворачиваюсь и ору на остальных зрителей в коридоре, как раз, когда звенит звонок. — ХЛОЯ УМЕРЛА!

Для меня спринт — не самая лучшая идея. Бежать со слезами на глазах, от которых все вокруг расплывается, еще хуже для меня. Но спринт со слезами, затмевающими зрение и в шлепках — просто неуважение к человеческой жизни, начиная с моей собственной. Поэтому я не особенно удивляюсь, когда дверь столовой ударяет меня по лицу. Правда, я немного удивляюсь, когда все становится черным.

Глава 6

Гален сворачивает на подъездную дорожку не совсем уж скромного дома, который так убедительно просил Рейчел не покупать. Выключив мотор не совсем уж скромной машины, он выходит из авто, перебрасывая свой рюкзак с книгами через плечо.

Он находит Рейчел на кухне, где она вытаскивает рыбное филе из духовки. Поверх ее платья в горошек накинут фартук, а ее пышные черные локоны собраны в конский хвост. Она поворачивается, сдувая пару выпавших прядей с лица, и улыбается.

— Привет-привет, сладкий! Как прошел твой день? — она захлопывает духовку бедром.

Гален качает головой и вытаскивает барный стул, рядом с которым сидит Рейна, красящая ногти в ядовито-красный.

— Это не сработает. Я не знаю, что мне нужно делать, — признается он.

— Что случилось, мой хороший? Все не может быть настолько плохо.

Он кивает.

— О да, может. Я ударил Эмму и она потеряла сознание.

Рейчел выплевывает вино назад в бокал.

— О, сладкий, э… что-то подобное не принято в обществе уже с давних пор.

— Отлично. Значит ты отдал ей должок, — хихикает Рейна. — Она толкнула его на пляже, — поясняет она Рейчел.

— Да? — удивляется Рейчел. — Так вот как она привлекла твое внимание?

— Она не толкнула меня, а врезалась, — возражает он. — И я ненамеренно ее ударил. Она убегала от меня, поэтому я последовал за ней и…

Рейчел поднимает руку.

— Хорошо. Погоди-ка. Нам ждать в гости полицейских? Ты же знаешь, что заставляет меня нервничать.

— Нет, — Гален закатывает глаза. Если копы все еще не нашли Рейчел, то уже и не собираются ее искать. Тем более, спустя столько времени. Даже те, кто хотел бы ее найти, записали ее в покойницы.

— Хорошо-хорошо. Итак, вернемся к главному, сладкий. Почему она убегала от тебя?

— Это было недоразумение.

Рейчел всплескивает руками.

— Я знаю, мой хороший. Знаю. Но если я должна тебе помочь, мне нужно знать все. Мы, девушки — трудные создания.

Он проводит рукой по волосам.

— Объясни мне следующее. Сначала она милая и приветливая, а в следующий момент она орет на меня.

Рейна вздыхает.

— Она наорала на тебя? — она со стуком ставит пузырек лака на стойку и показывает пальцем на Рейчел. — Я хочу, чтобы ты стала и моей мамой тоже. Я хочу ходить в эту школу.

— Ни в коем случае. Если ты сделаешь хоть шаг из дома, я лично арестую тебя, — угрожает Гален. — И даже не вздумай заходить с этой человеческой краской на пальцах в воду.

— Не переживай. Я вообще не собираюсь в воду.

Гален открывает рот, чтобы возразить, сказав, что завтра она должна вернуться домой и оставаться там, но затем замечает волнение на ее лице. Он ухмыляется.

— Он нашел тебя.

Рейна скрещивает руки и кивает.

— Почему он просто не может оставить меня в покое? И почему ты думаешь, что это так смешно? Ты — мой брат! Ты должен меня защищать!

Он смеется.

— От Торафа? Зачем мне это?

Она качает головой.

— Я пыталась поймать пару рыб для Рейчел, когда почувствовала его в воде. Очень близко. Я так быстро вышла из воды, как только смогла, но, наверное, он понял, что я сделала. Как он постоянно умудряется меня найти?

— Упс, — вырывается у Рейчел.

Оба поворачиваются к ней. Она виновато улыбается Рейне:

— Я не знала, что вы двое на ножах. Он появился сегодня утром на веранде и искал тебя и… и я… пригласила его на ужин. Мне очень жаль.

— Рейчел, что, если его кто-то увидит? — начинает Гален, но Рейна заходится в причитаниях:

— Нет. Нет, нет, нет, он не придет на ужин.

Рейчел откашливается и кивком показывает им обоим обернуться.

— Рейна, это очень обидно. После всего, через что мы прошли, — замечает Тораф.

Рейна рывком разворачивается на табурете и рычит, едва услышав его голос. Она бросает испепеляющий взгляд на Рейчел. Но та делает вид, будто совершенно этого не замечает, беспечно выжимая лимон на рыбное филе.

Гален вскакивает с табурета и приветствует друга рукопожатием.

— Привет, головастик! Как вижу, ты нашел пару моих плавок. Рад, что твоя способность идти по следу все еще на высоте после того случая.

Тораф пристально смотрит в спину Рейне.

— Случая, ага. В следующий раз я буду держать глаза открытыми, когда буду ее целовать. Тогда, по крайней мере, мой нос по ошибке больше не врежется в скалу. Глупо с моей стороны, правда?

Гален ухмыляется. Тораф — один из лучших Ищеек в истории Сирен. Его способность чувствовать других Сирен позволяет ему не просто узнать о их присутствии, но и определить их личности. Ему стоило провести всего-ничего времени с другими Сиренами, чтобы затем распознать их по отдельности и на невероятном, на первый взгляд, удалении. А вот та, кого он чувствует особенно сильно, сидит сейчас и как-то очень нездорово смотрит на нож для рыбного филе на другом конце стойки.

— Рейна, твой спутник проделал большой путь, чтобы увидеть тебя. Не будь грубиянкой. Почему бы тебе не отойти от стойки? Сейчас же, — говорит Гален предостерегающим тоном. У него нет желания драться ни с одним из них. Если Рейна полезет в драку, ему придется усмирить ее. А если придется применить грубую силу, то тут уж Тораф не выдержит и полезет применять грубую силу против него. И, кроме того, он хочет есть, а филе как раз остыло до температуры, пригодной для еды.

Рейна отодвигает табурет и разворачивается.

— Он не мой спутник.

Тораф откашливается. Глаза Галена расширяются, но Тораф бросает ему предупредительный взгляд и почти незаметно качает головой.

— Я надеялся, твои чувства изменились, моя принцесса. Ты знаешь, что не найдешь никого более преданного тебе, чем я. Я мечтал быть с тобой, когда ты еще не могла плавать прямо, — говорит Тораф. Хотя он пытается звучать необременительно, Гален знает, что каждое слово сказано всерьез.

— Именно поэтому я доверяла тебе, — шипит Рейна. — Ты знаешь меня даже лучше, чем Гален. Ты точно знал, что я никогда не хотела связываться с кем-либо. Ты дал мне поверить, что согласен с моим решением. Но все это время ты самолично планировал ограничить мою свободу.

— Фу таким быть, Тораф, — комментирует Рейчел у мойки. — Кто-нибудь хочет есть?

— Ужасно голоден, — отвечают Гален и Тораф одновременно. Рейна закатывает глаза и садится за стол.

* * *

Они опускаются на освещенный луной морской берег. Тораф стряхивает воду с волос прямо на Галена, который отвечает ему горстью песка в лицо. Гален откидывается назад и смотрит в усеянное звездами ночное небо.

— Когда ты собираешься сказать ей?

Тораф растягивается рядом с другом и складывает руки за головой.

— Сказать ей что?

— Что вы уже связаны.

Тораф ухмыляется.

— Я думаю, ты слишком хорошо меня знаешь, Ваше Высочество.

— Не называй меня так. Когда мой отец согласился?

— Собственно, он совершенно не соглашался. Гром связал нас.

Гален поворачивается на бок и укладывает голову на локоть.

— Ты знаешь, она будет пытаться аннулировать это. Гром технически еще не король.

— Ну да, технически. И между нами: я надеюсь, у тебя есть хорошая отговорка, почему тебя там не было. О, я кое-что вспомнил, — он наклоняется вперед и шутливо пинает Галена в подбородок. — То, зачем ты позволил сестре шататься на суше вместе с тобой. Две недели я думал, что вы мертвы.

Гален поднимается и кивает, потирая подбородок. Ему нечего возразить. Как только она остается в человеческом облике больше, чем на один день, она автоматически нарушает закон. У нее нет иммунитета Галена, хотя даже его не хватает на многое, и он знает об этом. Тораф тоже в курсе.

— Ты говоришь, что не можешь почувствовать Рейну на суше?

— Ты знаешь, мы не можем чувствовать других на суше, Гален.

— Да, я думал, что так и есть. Подожди, ты сказал, Гром — король? Когда это произошло?

Тораф поднимается.

— Во-первых, мне не нравится твой тон. Я пытался найти тебя до церемонии. Так не поступают — быть вне доступа столь долгое время. Две недели, — повторяет он. — И что ты имеешь в виду, под «знал»? Я сижу непосредственно рядом с тобой. Ты не можешь меня чувствовать.

Гален качает головой.

— Нет. Тебя определенно нет.

— Ладно. Ты хочешь сказать, что можешь чувствовать кого-то другого. На суше. Я не верю тебе.

Гален потирает глаза.

— Я знаю. Я сам едва ли могу поверить в это. Я не рассказывал Рейне. Она уже говорила, что не может чувствовать ее и…

— Ее? Кого ее?

— Эмму. Ее нашел доктор Миллиган, — и тогда он рассказывает Торафу все: как доктор прислал сообщение на мобильный Галена, как Гален отправился во Флориду, чтобы проверить утверждения доктора, как Эмма прогнала акулу. И о ее привычке врезаться в различные вещи.

Долгое время Тораф молчит. Затем произносит:

— В итоге, это не имеет смысла. Как она может быть одной из нас? Если бы она была одной из нас, она разнесла бы дверь, а не потеряла сознание. Ее толстая голова оставила бы в ней вмятину.

— Я знаю, — отвечает Гален, кивая. — Сначала я тоже думал, что так и будет. Но когда я поднял ее, она не покраснела. Она была совершенно без сознания.

— Даже если она не притворялась, как она может происходить от Посейдона? Единственная наследница короля Антониса погибла во время взрыва.

Гален снова кивает.

— Я знаю, это не имеет смысла.

Не важно, как часто он приводит факты, они не работают в случае с Эммой. Давно, еще до рождения Галена и Рейны, их брат Гром был обручен с дочерью Антониса, Налией. Как слышал Гален, они были очень влюблены друг в друга — просто превосходный союз между домами Посейдона и Тритона.

Закон требует, чтобы в каждом третьем поколении первые престолонаследники обоих домов были связаны. Для большинства — это обязательство, которое нужно выполнить, необходимый шаг, который нужно сделать. Вряд ли когда-то случалось, чтобы первые престолонаследники в самом деле любили друг друга. Но у этих двоих все было по-другому. Говорят, что они сблизились уже при первой встрече. Однако, непосредственно перед самой церемонией, они поссорились. Почему, никто не знает, или не хочет говорить, но некоторые видели, как Налия убегала от Грома. Очевидно, он преследовал ее прямо до мины, которую заложили люди, еще во времена ведения войны по всему миру. Гром был тяжело ранен. Лучшие ищейки обоих королевств целыми днями прочесывали местность.

Через несколько дней они объявили, что должно быть, Налию разорвало на куски. Полностью разбитый, и уже овдовевший Антонис обвинил Грома в предумышленном убийстве его дочери. Затем Антонис поклялся больше никогда не брать в жены другую спутницу, чтобы больше никогда не иметь наследников, — и разрушил тем самым любой шанс, чтобы когда-нибудь потомки снова объединили в себе дары обоих прародителей, Посейдона и Тритона.

После того, как он объявил дом Тритона врагом, дело дошло до окончательного разделения обоих государств. Гром никогда не проронил ни слова об этом, никогда не открывал своих чувств. Но он так же и не выбрал себе новую спутницу.

Теперь у него больше нет выбора. Если Гром хочет перенять правление у отца, закон требует наличия у него супруги. И если Эмма в самом деле происходит от Посейдона, то ее долг следовать этому закону.

— В итоге нет никакого смысла, — повторяет Гален. — Но я знаю, что видел. Она разговаривает с рыбами. И они слушаются ее. Она однозначно потомок Посейдона.

Тораф громко вздыхает.

— Но где она была все это время? Почему она предпочитает нам общество людей?

— Я и пытаюсь это выяснить, идиот.

— Слушай, пескарик, я не хочу быть критичным, но очевидно ты не знаешь, что делаешь. Ты собираешься угрожать ей арестом? Будешь преследовать ее по коридорам? Это немного нетипично для тебя, не находишь?

— Я был сам не свой. Ты хоть представляешь, на сколько чувственны земные женщины? Не прошло и десяти минут с моего прихода, как за мной увязалась целая толпа девушек. Даже зрелые женщины в офисе со мной кокетничали! Рейчел говорит, виноваты гормоны. Она думает, это из-за них Эмма так нелепо себя повела и убежала.

— Но если у Эммы вырабатываются гормоны, значит она — человек.

— Ты вообще меня слушаешь? Не может она им быть. У нее глаза, как у нас. Да и не мог я почувствовать так человека.

Тораф ухмыляется.

— Как так? Что ты почуствовал?

— Хватит улыбаться, словно ты что-то знаешь. Это необычное ощущение.

— Какое же тогда? Я ищейка Сирен, ты не забыл? Может, помогу тебе разобраться.

Гален кивает. Если кто и может ему помочь понять свои ощущения, так это ищейка.

— Такое чувство, как…будто…борюсь с электрическим скатом. А когда мы соприкасаемся, я словно окунаюсь в кипящий вулкан. Весь горю. Но это еще не все. Представляешь, что испытываешь, если кто-то из наших близко? Слышишь биение сердца, точно знаешь, что они рядом.

Тораф кивает.

— Но с Эммой все немного иначе. Я не просто знаю, что она рядом, она… она…

— Она манит тебя?

Гален смотрит на друга.

— Да, точно. Как ты понял?

— Помнишь ищейку, что меня учил?

Гален кивает.

— Юдор. И что?

— Ну, он мне сказал однажды…это значит, что… Нет, забудь. Глупости все это.

— Клянусь богом, Тороф, я тебе все зубы пересчитаю, если…

— Он сказал, это значит, что она тебе подходит, — выпаливает Тороф. — И не просто подходит, вам суждено быть вместе. Тебя ведь к ней манит, Гален.

Гален закатывает глаза. — Слышал это и раньше. Ромул говорит, это выдумки.

Ни у кого нет второй половины, — и старейший из рода Тритонов, Ромул, не мог ошибаться. Гален знал его с тех пор, как стал посланником к людям. Ромул рассказал ему, по каким законам живут Сирены, историю их вида и их отношений с людьми. Он все объяснил Галену о межполовых отношениях задолго до того, как это надумали сделать его родители. Обычно, по достижении восемнадцати, мужчину начинают превлекать сразу несколько подходящих Сирен. Уделив время каждой из них, он выбирает самую подходящую для годного общения и потомства. «Мани» его только одна сирена, она должна бы была ему идеально во всем подходить. Некоторые сирены считают, что в их крови есть особая химия, которая помогает найти вторую половину и родить достойнейшего наследника. Гален другого мнения.

— Говорят, Грома манила Налия, — ненавязчиво замечает Тораф. — Может, это семейное.

— Ну, здесь ты ошибаешься, Тораф. Не мне дано испытать это чувство к Эмме. Она предназначена Грому. Он первенец, Тритон в третьем поколении. А она из семьи Посейдона, — возражает Гален, проводя рукой по волосам.

— Думаю, если бы Эмме с Громом на роду было написано быть вместе, то он, а не ты, нашел бы ее.

— Это ты так думаешь. Не я нашел Эмму, а доктор Миллиган.

— Хорошо, тогда ответь мне на один вопрос, — Тораф качает указательным пальцем перед носом Галена. — Тебе двадцать лет. Почему тогда у тебя еще никогда не было пары?

Гален моргает. Вероятно, он еще никогда не задумывался об этом. Даже когда Тораф завел речь о Рейне. Разве это не должно было натолкнуть его на мысль о своем статусе одиночки? Он мотает головой.

— Я просто был слишком занят. Это не по причине того, что я не хотел, если ты намекаешь на это.

— С кем?

— Что с кем?

— Назови мне хоть одно имя, Гален. Первой девушки, которая приходит тебе в голову.

Он пытается выкинуть из головы ее имя, ее лицо. Но не тут-то было. Эмма. Он хмурится. «Все из-за того, что мы слишком много говорили о ней. Естественно, что она у меня на уме» — твердит он себе.

— Еще никого не было. Но я уверен, кто-нибудь, да появится, когда я буду больше времени проводить дома.

— Верно. Но почему тогда тебя все время где-то носит? Должно быть, ты ищешь то, чего сам не знаешь.

— Надеюсь, ты помнишь, что я вне дома только потому, что выполняю свою прямую обязанность — веду наблюдение за людьми. Ведь именно из-за них случился разрыв наших королевств. Если бы они не заложили ту мину, ничего бы этого не произошло. Но мы оба знаем — они могут сделать это снова.

— Ну же, Гален. Если ты не можешь сказать мне, то кому тогда?

— Я не знаю, к чем ты клонишь. Сам не знаешь, что мелешь.

— Я понимаю, если ты не хочешь говорить об этом. Я бы тоже не захотел. Найти свою единственную и затем отдать ее своему собственному брату. Зная, что она уединиться с ним на островах, и…

Гален заезжает Торафу прямым хуком в нос, так что кровь аж брызгает на его голую грудь. Тораф падает на спину, зажимая рукой ноздри. Затем гнусавит, смеясь:

— Кажется, я знаю, кто научил Рейну махать кулаками.

Гален растирает виски.

— Прости. Не знаю, что на меня нашло. Сказал же тебе, я не в духе.

Тораф смеется.

— Ты слеп, пескарик. Надеюсь, ты прозреешь до того, как будет слишком поздно.

Гален усмехается.

— Хватит тошнить со своими предрассудками. Сказал же тебе. Я расстроен. И ничего больше.

Тораф наклоняет голову набок, втягивая носом выступившую кровь.

— Так значит, люди следуют за тобой повсюду, отчего ты чувствуешь себя некомфортно?

— Я так и сказал, разве нет?

Тораф задумчиво кивает.

— Представь, как сейчас себя чувствует Эмма.

— Что?

— Просто подумай. Люди следуют за тобой в здании и тебе уже от этого неуютно. Ты же последовал за Эммой на значительное расстояние по суше. Затем Рейчел постаралась, чтобы все занятия были у вас общими. Теперь, когда она пытается избегать тебя, ты ее преследуешь. Мне кажется, ты ее только пугаешь.

— Точно так же, как ты — Рейну.

— Ха. Не задумывался над этим.

— Идиот, — бормочет Гален.

Но есть доля правды в замечании Торафа. Возможно, Эмма все еще угнетена и по-прежнему в трауре по Хлое. И ему не стоит действовать с таким нахрапом. Если он сумеет завоевать доверие Эммы, то возможно, она откроется ему и расскажет о своем даре и прошлом. Но сколько времени для этого может понадобиться? Отказ Грома от поиска партнерши будет не в счет, когда наступит его долг произвести на свет наследника. И этот наследник должен быть от союза с Эммой.

Тораф отвлекает его от размышлений.

— Ты же знаешь, чей совет мне нужен? — он кивает в сторону огромного особняка позади них. — Рейчел.

— Нет, не нужен, — Гален встает и протягивает другу руку.

— С чего бы это?

— Рейчел специализируется на общении. А оно тебе явно не светит, когда Рейна узнает, что вы уже связаны.

— Мы уже что? — они оба поворачиваются к Рейне, застывшей на песке в полушаге от них. Выражение ее лица в секунду сменяется с удивления на убийственную ярость.

— Вот уж удружил, пескарик! — только и успевает выкрикнуть Тораф, прежде чем кинуться в воду.

Гален ухмыляется, глядя как Рейна скользит по волнам, стремясь утолить жажду крови в погоне за Торафом. Затем он направляется в дом поговорить с Рейчел.

Глава 7

Я достаю маленький флакончик и наношу тональный крем на лицо. Прикосновение заставляет меня вздрогнуть из-за мимолетной боли около глаз. По крайней мере, хоть нет синяка. Синяки и прыщи ведь особенно заметны на бледной коже. Я провожу блеском по губам и смотрюсь в зеркало. Затем начисто его стираю. Кого я обманываю? Эта липкая ерунда на губах будет беспокоить меня весь день. Кисточка от туши тоже издевается надо мной, выскальзывая из рук в раковину умывальника, словно намекая, чтобы я вернула ее обратно. Однако я принимаю вызов — сегодня я в любом случае плакать не намерена. Я провожу кисточкой по ресницам, придавая им объем. Забавно, что немного сна, немного макияжа и целая куча непростых размышлений могут заставить почувствовать себя другим человеком, — своей более сильной версией.

Мама хочет, чтобы я не ходила еще один день в школу. Но этого не будет. Я провела вчерашний день в постели, чередуя сон со слезами. Наконец, в полночь, слезы прекратились и мой мозг заработал. И вот что я решила.

Хлоя ушла. Она никогда не вернется. А то, как я веду себя, причинило бы ей боль. Я представила, если бы мы поменялись с ней местами: Хлоя — жива, а я мертва. Как бы она с этим справилась? Она бы плакала. Ей было бы грустно. Ей не хватало бы меня. Но она бы не перестала жить. Она бы позволила людям утешать ее. Она бы спала в своей комнате и улыбаясь от воспоминаний, погружалась в сон. Да, и вероятнее всего, она бы заехала в нос Галену Форца. Что приводит меня к следующим выводам.

Гален Форца — идиот. Я все смутно помню, однако уверена, что он виновен в произошедшем со мной в понедельник. Кроме того, он немного странный. Он вечно появляется в самых неожиданных местах. И каждый раз, рядом с ним, моя грация ничем не лучше, чем у носорога на ходулях. Так что я поменяю свое расписание, как только доберусь до школы. Нет ни единой стоящей причины, почему я должна краснеть в его присутствии по семь раз на день.

Я довольно улыбаюсь, обдумывая свой план, и пододвигаю стул к столу. Мама сегодня вновь приготовила мне омлет, и на этот раз я его ем. Съедаю в один присест. Она ставит между нами стакан молока и я разом его выпиваю. Даже не взглянув на место папы за столом. Или Хлои.

— Должно быть, ты чувствуешь себя лучше, — говорит мама. — Но я хочу, чтобы ты осталась дома еще на один день. Мы бы могли провести девичник, ты и я. Возьмем на прокат кино, будем есть шоколад и запивать диетической содовой, посплетничаем. Что думаешь?

Я смеюсь, отчего у меня в голове начинается пульсация, словно мозг хочет сбежать. Когда она предложила такое, мне показалась идея остаться дома весьма заманчивой, и не только из-за шоколада. Наблюдать за тем, как мама пытается устроить девичник, — сплошное развлечением само по себе. Наш последний день для девочек начался с педикюра и закончился на гонках грузовиков. Это было пять лет назад. И это был ее последний педикюр.

Все же, я уже решила, что сегодня начинается продолжение моей нормальной жизни. Кутание в теплое одеяло и поедание килограмма мороженого, взгромоздившись на диване, — выглядит отговоркой, а о посещении ралли я мечтаю так же, как о наличии третьей ноги. Я собираю посуду и несу ее к мойке.

— Я правда хочу пойти в школу. Смена обстановки, и все такое. Может быть, в другой раз?

Она улыбается, но я знаю, — это не по-настоящему, ведь ее глаза по-прежнему серьезны.

— Конечно, в другой раз.

Я киваю и беру свои ключи от машины. Но прежде, чем я успеваю включить свет в гараже, она оказывается позади меня и дергает за мой рюкзак.

— Ты хочешь пойти в школу? Отлично. Но ты не поведешь машину. Отдай мне ключи.

— Я в порядке, мам, правда. Увидимся позже, — я быстро целую ее в щеку и снова отворачиваюсь к двери.

— Прекрасно. Отдай мне их, — она протягивает руку.

Я сжимаю ключи в руке.

— Ты практически впихнула мне их в горло в понедельник, а сейчас просто забираешь? Что такого я сделала?

— Что такого ты сделала? Ну, для начала, твоя голова послужила стопором открывающейся двери кафетерия.

Так, притопывание ногой — есть. Насупленные брови — есть. На меня вот-вот повысят тон — и это тоже есть. Все признаки налицо — у меня проблемы, а я ни сном, ни духом, почему.

— Ну я же говорю, я чувствую себя лучше. Доктор Мортон сказал, я могу спокойно вернуться к нормальной деятельности, если мне станет лучше. А я уже опаздываю в школу.

По правде, доктор Мортон ничего такого не говорил. Будучи лучшим другом моего отца, он подождал, пока мама выйдет, и сообщил, что у меня, вероятнее всего, сотрясение мозга. Он знает, какой она бывает одержимой. Она даже подписала документы в школе, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств мне не вызывали скорую, так как офис доктора Мортона просто через дорогу.

— Школа, да? Ты уверена, что именно туда собираешься? — ее рука все еще вытянута в ожидании ключа, который она не получит. Спустя нескольких секунд впустую, она складывает руки на груди.

— Куда еще я могу направляться с рюкзаком, полным книг?

— Ну я не знаю. Может, к дому Галена Форца?

Да, не предвидела я такого. Если бы только я знала, я могла бы воспрепятствовать проступившему румянцу на щеках.

— Эм…. А откуда ты знаешь Галена?

— Миссис Стрикланд рассказала мне о нем. Она сказала, вы спорили, и ты была расстроена, убегая от него. А так же то, что он отнес тебя в медпункт, когда ты налетела на дверь.

Я знала — он имел какое-то отношение к случившемуся. И мама даже говорила об этом с директором. Мои губы так пересыхают, что я ожидаю ощутить на вкус пыль, когда оближу их. Краска заливает все мое тело, вплоть до кончиков ушей.

— Он нес меня?

— Она сказала, он не отходил от тебя ни на шаг, пока не прибыл доктор Мортон. А доктор Мортон сказал, что он отказался вернуться в класс, пока тот не убедил его, что с тобой все будет в порядке, — она притопывает ногой быстрее и тут останавливается.

— Ну и?

Я моргаю.

— Ну и что?

Моя мама что, зарычала? Она вскидывает руки и подходит к раковине, цепляясь за край стола с такой силой, что костяшки ее пальцев становятся похожи на белые горошины.

— Я думала, мы достаточно близки, Эмма. Я думала, что ты всегда будешь говорить со мной о подобных вещах, и тебе комфортно говорить со мной об этом.

Я закатываю глаза. Ты имеешь в виду тот случай, когда я практически утонула, а ты рассмеялась мне в лицо, когда я рассказала тебе, что меня спасла рыба? Да кого она обманывает? Мы обе знаем, что папа был моей жилеткой, в которую я изливала все свои эмоциональные всплески. Неужели она думает, если она укрыла меня одеялом, напоила горячим шоколадом или что-то там еще — я просто так отдам ей ключи к сокровенным тайнам? Ну уж нет.

— Я знаю, тебе уже 18, — фыркает она. — И я это понимаю, ладно. Но тебе известно далеко не все. И знаешь что? Я не люблю секреты.

Голова идет кругом. Первый день моей Нормальной жизни идет совсем не так, как я планировала. Я мотаю головой.

— Мне кажется, я все еще не совсем понимаю, что ты у меня спрашиваешь.

Она перестает стучать ногой.

— Как давно ты с ним встречаешься, Эмма? Как давно ты и Гален вместе?

Господи Боже мой.

— Я не встречаюсь с Галеном, — говорю я в полголоса. — С чего ты так решила?

— С чего я так решила? Тебе стоит спросить об этом миссис Стрикланд. Она рассказала мне, как мило вы смотрелись, общаясь в холле. К тому же, она добавила, что Гален был вне себя, когда ты не приходила в сознание. И все время держал тебя за руку.

— Мило? — я позволяю рюкзаку скатиться с плеча на пол, подхожу к столу и сажусь. Вся комната начинает кружиться.

Мне……стыдно? Нет. Стыдно — это когда ты разливаешь кетчуп себе на брюки и он оставляет подозрительное пятно между ног.

Обмерла? Нет. Обмереть — это когда ты, экспериментируя с автозагаром, забываешь о ступнях и они смотрятся, будто ты носки одела под шлепки с сарафаном.

Сбита с толку? О да. Именно так. Сбита с толку, что после того, как я на него наорала — да, да, теперь я помню, как кричала на него, — он все же нес меня на руках к медпункту и оставался рядом, пока не прибыла помощь. Ах да, он еще держал меня за руку и сидел рядом со мной.

Я зарываюсь лицом в свои ладони, представляя, как близка я была к тому, чтобы пойти в школу, даже не зная всего этого. Как я была близка к тому, чтобы подойти к Галену и сказать ему засунуть свое «покалывание» туда, где витали мысли всех девчонок с момента его появления. Я тяжело вздыхаю в свои руки.

— Я больше никогда не смогу с ним встретится, — проговариваю я мысли вслух.

К несчастью, мама решает, что я обращаюсь к ней.

— Почему? Он порвал с тобой? — она присаживается рядом со мной, убирая мои руки от лица. — Это из-за того, что ты отказалась с ним переспать?

— Мам! — я срываюсь на хриплый крик. — Нет!

Она убирает руку.

— Ты что хочешь сказать, что уже переспала с ним? — у нее дрожат губы.

Нет — этого просто быть не может.

— Мам, говорю же тебе, мы не встречаемся!

Переходить на крик — плохая идея. Пульс так и стучит у меня в висках.

— Вы даже не встречаетесь и ты с ним переспала? — всплескивает она руками. И вот-вот расплачется.

Одна Миссисипи… Две Миссисипи… Она что, серьезно?…Три Миссисипи… четыре Миссисипи… Клянусь, я готова уйти из дома… Пять Миссисипи… шесть Миссисипи… Могу даже пойти и переспать с ним, если меня все равно и так в этом обвиняют… Семь Миссисипи… восемь Миссисипи… Боже ты мой, я и правда только что так подумала?…. Девять Миссисипи… десять Миссисипи…. Поговорить с мамой — сейчас же.

Я стараюсь говорить как можно вежливее:

— Мам, я никогда не спала с Галеном. Не учитывая того случая, когда я лежала без сознания, а он сидел рядом со мной в медпункте. И мы не встречаемся. Мы никогда не встречались. Поэтому и устраивать сцены расставания со мной ему незачем. Я что-нибудь пропустила?

— Тогда о чем вы там спорили в холле?

— А я и не помню. Все, что я знаю, — я была очень зла на него. Поверь мне, я разберусь. Но сейчас я опаздываю в школу, — я встаю со стула и тянусь за рюкзаком. Отлынивать — это даже глупее, чем кричать. О Господи, моя голова, да отвались ты уже наконец!

— Так ты не помнишь, о чем вы говорили? Тебе точно нужно остаться дома и отдохнуть как следует. Эмма? Эмма, не смей уходить вот так от меня, юная леди!

Она не последовала за мной, а это значит — разговор окончен.

* * *

Я заезжаю на свое место на парковке и проверяю макияж в зеркале заднего вида. Да, светлый тональный крем скрывает мой румянец с тем же успехом, что и увеличительное стекло. Думаю, будет только хуже, если я наткнусь на Галена. Делая глубокий вдох, я открываю дверь машины одновременно со звонком на урок.

Кабинет администрации пахнет свежей краской, бумагой и кофе. Я записываю свое имя в список опоздавших без причины и просто жду своей очереди. Миссис Поинтдекстер, милая старушка, что проработала здесь с тех самых пор, как еще была молоденькой девчонкой, достает блокнот из ящика и что-то записывает. Ее с легкостью можно узнать на всех фотографиях по прическе, — она все еще начесывает свои белые волосы в высокий улей, заливая их таким количеством лака для волос, что могла бы с легкостью попасть во внимание общества защиты природы. Ах да, и ее декольте может позавидовать любое платье для выпускного.

— Мы так рады что вам уже лучше, мисс Макинтош. Но, все же, шишка на лбу у вас приличная, — говорит она своим тонким, практически детским, голоском.

Так как шишки на лбу у меня нет, мне становится слегка обидно, но я решаю не обращать на это никакого внимания.

— Спасибо, миссис Поинтдекстер. Выглядит намного хуже, чем на самом деле. Просто слегка побаливает.

— Ну да, двери досталось куда больше, — доносится сзади. Гален записывает свое имя под моим в списке опоздавших. Когда он задевает меня рукой, я чувствую, как у меня закипает кровь.

Я поворачиваюсь к нему. Да, мои мечты и близко не стояли. Длинные черные ресницы, безупречная оливковая кожа, массивная челюсть, как у итальянской модели, губы, — сплошные достоинства. Расслабься. Он просто смеется над тобой. Я скрещиваю руки и задираю подбородок.

— Ну да, тебе ли не знать.

Он ухмыляется, стягивает мой рюкзак и выходит за двери. Дверь закрывается, и я пытаюсь игнорировать волну его запаха, переводя взгляд на миссис Поинтдекстер, — она хихикает, пожимает плечами и делает вид, что перебирает какие-то документы. Намек красноречивее некуда: может, он и твоя головная боль, но какая же замечательная. Гален что, очаровал здесь весь персонал до беспамятства? Если бы он вздумал трусить карманные деньги на обед со школьников, они бы также хихикали? Я рычу сквозь стиснутые зубы и выхожу из кабинета.

Гален ждет меня за дверью и я практически врезаюсь в него. Он посмеиваясь, подхватывая меня за руку.

— Мне кажется, это входит у тебя в привычку.

После того, как я твердо стою на ногах, — ну, не без помощи Галена, — я тыкаю пальцем ему в грудь, отталкивая к стене, от чего он лыбится еще шире.

— Ты… меня… раздражаешь… — говорю ему я.

— Да я заметил. Исправлюсь.

— Может, для начала, вернешь мне мой рюкзак?

— Нет.

— Нет?

— Так и есть — нет. Я понесу его. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

— Ну и оспорить это я не могу, не так ли? — я пытаюсь достать рюкзак, но он поворачивается и блокирует меня.

— Гален, я не хочу, чтобы ты его нес. Давай заканчивать это. Я на урок опаздываю.

— Помнишь, что я вообще-то тоже на него опаздываю?

Ох, ну да. Я позволила ему отвлечь меня от моей основной задачи.

— Вообще-то, мне нужно вернуться в канцелярию.

— Без проблем. Я подожду тебе здесь и затем проведу на занятия.

Я гордо задираю нос.

— В том-то и дело. Я меняю расписание занятий. Мы не будем больше в одном классе, так что тебе стоит идти. Ты конкретно нарушаешь правило «нумеро уно».

Он скрещивает руки.

— Зачем ты собралась менять расписание? Из-за меня?

— Нет.

— Лгунья.

— Вроде того.

— Эмма…

— Слушай, не хочу, чтобы ты принимал это на свой счет. Но просто…со мной все время происходит что-то плохое, когда я рядом с тобой.

Он поднимает бровь.

— Ты уверена, что дело во мне? Знаешь, с моего ракурса выглядело, что виной всему твои вьетнамки.

— О чем вообще мы спорили? Мы же спорили, верно?

— Ты… ты не помнишь?

Я качаю головой.

— Доктор Мортон сказал, у меня возможна кратковременная потеря памяти. Хотя я помню, что разозлилась на тебя.

Он смотрит на меня, как будто я какой-то преступник.

— Ты хочешь сказать, что не помнишь ничего из того, что я тебе наговорил. Даже то, что говорила сама?

Я складываю руки на груди и напоминаю себе маму.

— Да, именно это я и хочу сказать.

— Клянешься?

— Если не собираешься мне ничего рассказывать, тогда верни рюкзак. У меня сотрясение мозга, а не переломы обеих рук. Я не беспомощна.

Его улыбка могла бы сделать его лицом обложки любого журнала страны.

— Мы спорили, на какой пляж пойдем поплавать после школы.

— Лжец.

Да еще и с большой буквы. Плавать — вернее, тонуть, — в списке моих дел опустилось ниже, чем «родить ежика».

— А, погоди. Ты права. Мы спорили о том, когда на самом деле затонул Титаник. И мы договорились пойти ко мне домой поплавать.

Колокольный звон в моей голове сходит на нет, но вот только это не тот звоночек, как когда находишь правильный ответ. Я не помню, чтобы мы и вовсе говорили о пляже, но помню, как отвечала на вопрос о Титанике на уроке у мистера Пиннера. Даже Гален, используя свою широкую улыбку, как способ устрашения, не смог бы убедить меня зайти в воду. Или смог?

— Я не верю тебе, — решительно отрицаю я. — Я бы так не разозлилась из-за даты. Ну, по крайней мере, исторической.

Он пожимает плечами.

— Это меня тоже удивило.

Я вопросительно поднимаю бровь.

— С чего ты вообще затеял спор о дате? Ты же мог просто загуглить ее, и получил бы тот же ответ.

— Правда. Ты могла бы посмотреть во Всемирной паутине. Когда-нибудь интересовалась, кому она принадлежит?

— Что?

— Я хотел сказать, ты задумывалась когда-нибудь, что ты знаешь лишь то, что они хотят, чтобы ты знала?

Я трясу головой.

— Нет. Я на это не куплюсь. Ты просто пытаешься меня отвлечь. О чем именно мы спорили на самом-то деле?

— А ты как думаешь, о чем мы спорили?

— Перестань отвечать вопросом на вопрос, — а он довольно не плохо водит меня за нос. Я даже удивлена, что смогла понять это, особенно учитывая мое сотрясение.

Он тоже, кажется, впечатлен.

— Ты уверена, что ничего не помнишь? Как по мне, то мозги у тебя варят нормально.

— Знаешь что, забудь об этом. Что бы там ни было, я тебе прощаю. Отдай мой рюкзак и я вернусь в канцелярию. Нам влетит, если нас поймают, слоняющимися здесь без дела.

— Если бы ты действительно меня простила, ты бы не шла в канцелярию, — он подтягивает лямку моего рюкзака.

— О Господи, Гален, почему мы вообще это обсуждаем? Ты ведь даже меня не знаешь. Какая тебе разница, поменяю я расписание или нет?

Я знаю, это грубо. Парень предложил донести мой рюкзак до класса. И смотря на то, какой версии я поверю, он или пригласил меня встретиться с ним в понедельник или непрямо намекнул на это несколько секунд назад. Но почему я? Даже не раздумывая, я могу назвать как минимум 10 девчонок, которые превосходят меня не только внешне, но и как личности, да и по многим другим параметрам… И Гален мог выбрать любую из них.

— Что, не можешь мне ответить вопросом на вопрос? — спрашиваю я спустя несколько секунд.

— Ну, просто это глупо, менять расписание из-за ссоры о том, когда Титаник…

Я вскидываю вверх руки.

— Разве ты не видишь, насколько это странно для меня?

— Я пытаюсь Эмма. Я на самом деле пытаюсь. Но я думаю, у тебя были слишком тяжелые пару недель, и это негативно отразилось на тебе. Ты сказала, что каждый раз рядом со мной происходит что-то плохое. Но ты не можешь знать этого наверняка, ведь ты не проводишь все время со мной. Ты должна по крайней мере признать это.

Что-то со мной не так. Те двери хорошо съездили мне по голове. Иначе я не отталкивала бы так рьяно Галена. Только не тогда, когда он так просит, когда он склоняется ко мне с этим ароматом.

— Вот видишь, ты принимаешь это на свой счет, хотя здесь нет ничего личного, — шепотом говорю я.

— Для меня это личное, Эмма. Я не знаю тебя хорошо, это правда. Но кое-что я о тебе все же знаю. И хочу узнать больше.

Стакан ледяной воды не охладил бы моих щек.

— Единственное, что ты знаешь обо мне, — так это то, что я угрожаю жизни окружающих, когда одеваю вьетнамки.

Его явно беспокоит, что я не смотрю ему в глаза и он приподнимает мой подбородок своим пальцем.

— Это не все, что я знаю, — говорит он. — Я знаю твой самый сокровенный секрет.

В этот раз, я не убираю его руки, как тогда на пляже. Электрические разряды в моих ступнях подтверждают, что мы стоим очень близко, практически касаясь пальцами ног.

— У меня нет никаких секретов, — говорю я растерянно.

Он кивает.

— Да я это уже понял. Ты просто сама не знаешь об этом.

— Бессмыслица какая-то, — или я просто не могу сосредоточиться, потому что случайно перевожу взгляд на его губы. Возможно, он и сможет уговорить меня искупаться…

Дверь распахивается, и Гален, хватая меня за руку, тянет за угол. Он продолжает тянуть меня, проходя мимо кабинета всемирной истории.

— И это все? — раздраженно спрашиваю я. — Ты собираешься оставить все, как есть?

Он останавливается перед дверью.

— Это зависит от тебя. Идем со мной на пляж после школы и я расскажу тебе.

Он тянется к дверной ручке, но я хватаю его за руку.

— Скажи мне — зачем? Я уже говорила тебе, что у меня нет секретов. И я не плаваю.

Он усмехается, открывая дверь.

— На пляже можно заняться еще кучей всего другого, помимо плавания, — затем он притягивает меня за руку так близко, что мне кажется, будто он хочет меня поцеловать. Но вместо этого, он шепчет мне на ухо. — Я расскажу тебе, почему у тебя такой цвет глаз.

У меня перехватывает дыхание, когда он нежно кладет руку на мою поясницу и заводит меня в класс. Затем он отпускает меня.

Глава 8

Раздается последний звонок и ученики высыпают из школы, словно тараканы со всех щелей. Автобус с шипением притормаживает невдалеке и младшеклассники устремляются к нему, толкаясь на входе, чтобы занять местечко получше. Школьники заполняют парковку нескончаемым потоком, концентрирующимся особо плотно вокруг Галена и его не очень уж скромной машины. Он прислоняется к багажнику, кивая восхищенным взглядам мальчишек, пожирающих глазами его авто, и решительно избегая встречаться взглядом с девицами, пожирающими глазами уже кое-что другое.

Наплыв учеников создает пробку. Гремящий шум понемногу утихает, как только забитые подростками автомобили выезжают на трассу. Где-то неподалеку Гален слышит, как кто-то на скейте валится на асфальт, и вслед за этим соответствующий возглас боли.

Он оглядывается на припаркованные поблизости машины. Где она?

Когда Эмма появляется из-за двойных дверей, кажется, что воздух между ними наполняется энергией. Она встречается с ним взглядом. Разочарованный, что она не улыбается, он отталкивается от своего автомобиля и подходит к ней сам, еще до того, как она успевает сделать с десяток шагов.

— Позволь мне взять твою сумку. Ты выглядишь усталой. С тобой все в порядке?

В этот раз Эмма не сопротивляется. Она просто отдает рюкзак и убирает свои белые волосы на одну сторону.

— Просто болит голова. И еще. Ты прокосил целый день занятий, после того, как устроил мне кипиш из-за смены расписания.

Он усмехается.

— Я об этом и не подумал. Просто понял, что ты не сможешь сосредоточиться на уроках, если я останусь. Целый день ты бы доставала меня со своим секретом, а ты и без того пропустила целую кучу занятий.

— Спасибо, папочка, — она закатывает глаза. Когда они подходят к машине, он закидывает ее рюкзак на заднее сидение своего кабриолета.

— Что ты делаешь? — возмущается она.

— Я думал, у нас планы насчет пляжа.

Она скрещивает руки.

— Ты сам настроил планов насчет пляжа. А затем свалил.

В ответ он тоже скрещивает руки.

— Ты дала согласие еще в понедельник. До того, как треснулась головой.

— Ты только это и твердишь.

Не долго думая, он берет ее руку в свою. Глаза Эммы распахиваются от неожиданности, и она так же удивлена, как и он. Что я делаю?

— Ладно, если ты не помнишь, о чем я тебя просил. Прошу тебя сейчас. Не могла бы ты пойти со мной на пляж?

Она выдергивает руку, взглянув на нескольких подростков, проходящих рядом и шепчущихся за желтой папкой.

— Что общего у пляжа с цветом моих глаз? И почему ты носишь контактные линзы?

— Рей… э-э, моя мама, говорит, что они помогут мне проще вписаться. Она говорит, из-за этого цвета на меня будут обращать слишком много внимания.

Эмма фыркает.

— О, она права. С голубыми глазами ты и правда выглядишь, как все. На самом деле, я и не заметила, что ты тут стоишь.

— Это ранит мои чувства, Эмма, — он усмехается.

Она хихикает.

Он продолжает:

— Я бы подумал о прощении, если бы ты поехала со мной на пляж.

Эмма вздыхает.

— Я не могу пойти с тобой, Гален.

Он проводит по волосам.

— Честно говоря, Эмма, я не уверен, сколько еще отказов смогу принять, — выпаливает он.

По правде говоря, он вообще не помнит, когда бы ему кто-то отказывал, кроме Эммы. Конечно, это могло быть связано с тем, что он из королевской семьи. Или возможно, потому что он не проводит много времени с кем-то из своего рода вообще, не говоря уже о девушках. На самом деле, он не проводит много времени ни с кем, кроме Рейчел. А Рейчел готова отдать ему свое живое сердце, если он попросит.

— Прости. На этот раз, это не из-за тебя. Скорее, из-за меня. Моя мама… в общем, она думает, что мы встречаемся, — ее щеки, — и даже губы, — заливаются пунцовой краской.

— Встречаемся?

Что значит «встречаться»? Он судорожно попытался вспомнить, что об этом говорила Рейчел… Она сказала, это легко запомнить, так как это почти тоже самое, что… как же оно там рифмуется? И тут он вспоминает. «Это легко запомнить, потому что «встречаться» — рифмуется со «связаться», да и значит почти тоже самое», — сказала она.

Он моргает.

— Твоя мама думает, что мы св… Э, встречаемся?

Она кивает, прикусив губу.

По причинам, которые он и сам не смог бы объяснить, ему это нравится. Он прислоняется спиной к пассажирской двери ее машины.

— А. Ну и. Какая разница, что она думает?

— Я сказала ей, что мы не встречаемся. Прямо сегодня утром. И отправиться с тобой на пляж — все равно, что сознаться во лжи.

Он чешет шею.

— Я не понимаю. Если ты сказала ей, что мы не встречаемся, то почему же она подумает обратное?

Она прислоняется к боковой двери его машины.

— Ну, на самом деле, это твоя вина, а не моя.

— Я, очевидно, задаю неправильные вопросы…

— То, как ты повел себя, когда я ударилась головой, Гален. Некоторые увидели это. И они рассказали мое маме. Она думает, что я была у тебя, и держу это в секрете. Поэтому она решила, что мы… мы…

— Встречаемся? — заканчивает он. Он не может понять, почему у нее вообще возникла проблема с обсуждением этой темы. Если он правильно понимает, — то что может быть такого в том, что два человека проводят побольше времени вместе, чтобы понять, будет ли из них хорошая пара, подходят ли они друг другу.

У Сирен тоже есть что-то наподобие, только у них это называется отсеивание, — и отсеивание не требует столько времени, как человеческое «встречаться». Сирена может отсеять партнера всего за пару дней. Он так смеялся, когда Рейчел сказала, что люди могут встречаться годами. И тут у него в голове эхом отозвался Тораф, который назвал его лицемером. Тебе уже 20 лет. Почему ты не ищешь себе пару? Но ведь это не делает его нерешительным. У него просто не было времени, из-за обязанностей следить за людьми, для отсеивания. Если бы не это — он давным-давно бы уже осел. Как только Тораф мог подумать, что Эмма причина того, что он еще не отсеял пару? До того, как он встретил ее 3 недели назад, он даже и не знал о ее существовании.

Эмма кивает, затем мотает головой.

— Встречаемся, да. Но она думает… что мы уже не просто встречаемся.

— Оу, — говорит он обдуманно. Затем ухмыляется: — Оу.

Причиной того, что губы Эммы становятся его любимого цвета является то, что мама Эммы решила, что они не только встречаются, но и спариваются. Румянец распространяется вниз по ее шее и исчезает под футболкой. Ему стоило бы, наверно, сказать что-то успокаивающее. Но подразнить ее куда более весело.

— Ну что ж, тогда лучшее, что она может сделать, — это позволить нам побыть наедине.

— ОГосподиТыБожеМой! — она хватает свой рюкзак с заднего сидения и марширует вокруг своей машины к водительской двери. Но прежде, чем ей удается открыть дверь, он выхватывает ключ из ее руки и засовывает его себе в задний карман джинсов. Она хотела было полезть за ними, но вдруг поняла, где ей придется удить.

Гален еще не видел ее такой красной. Он смеется:

— Остынь, Эмма. Я просто шучу. Не уходи.

— Да ну, это не смешно. Ты бы видел ее сегодня утром. Она почти плакала. А моя мама никогда не плачет, — она снова скрещивает руки, но на этот раз расслаблено облокачивается о машину.

— Она плакала? Это довольно унизительно.

Она тихо ворчит:

— Ну да, оскорбление для меня. Она решила что я стану… что я…

— Делать что-то большее, чем просто встречаться со мной?

Она кивает.

Он подходит к ней и опираясь руками о машину, прижимается. Кажется, будто дрожь пробегает у него по позвоночнику. Что же ты делаешь?

— Но ей лучше бы узнать, что ты не думаешь обо мне в этом ключе. Такая мысль даже не приходила тебе в голову? — нашептывает он.

Она отводит взгляд в сторону, отвечая, таким образом, на незаданный вопрос, — видимо, приходила. Так же, как приходила и ему. Как часто? Чувствует ли она то же напряжение между ними? Она принадлежит Грому. Или ты собираешься позволить паре искр воспрепятствовать объединению королевств?

Он отходит назад, сжимая зубы. Карманы — единственное безопасное место его рукам сейчас.

— Почему бы нам не встретиться? Как думаешь, может тогда ей полегчает?

— Ну, — она отбрасывает свои волосы на другую сторону. Выражение ее лица напоминает нечто среднее, между шоком и ожиданием. И у нее были все права на это — его самого завлекает мысль о поцелуе с ней уже около двух недель. Она ерзает дверную ручку.

— Да, возможно. Она не отпустит меня никуда, особенно с тобой, если не познакомится прежде.

— Мне стоит бояться?

Она вздыхает.

— Обычно, я бы сказала, что нет. Но после того, что было утром… — она пожимает плечами.

— А что, если так, — я последую за тобой к твоему дому, ну, чтобы ты могла оставить машину? Тогда она сможет меня допросить. После того, как она убедится, какой я очаровательный, — она отпустит тебя со мной на пляж.

Она закатывает глаза.

— Только не будь чересчур милым. Если все будет слишком гладко — она никогда тебе не поверит. Только не перестарайся, ладно?

— Это становится все сложнее, — говорит он, открывая ее машину.

— Но помни, — это была твоя идея, и если что, ты будешь виноват. Сейчас самое удачное время отступить.

Он усмехается и открывает для нее дверь.

— Смотри, не потеряй меня по дороге.

* * *

Эмма бросает свой рюкзак на тумбочку и поднимает голову в сторону лестницы.

— Мам, ты можешь спуститься на минутку? У нас гость.

— Да милая, сейчас спущусь. Меня только что вызвали, так что я немного спешу, — отзывается она сверху.

Он прячет руки в карманы. Чего я нервничаю? Просто обвести вокруг пальца еще одного человека. Но все зависит от того, понравится ли он и будет ли принят. Победа над мамой Эммы так же важна, как и победа над самой Эммой. Ее мама может сделать задание более сложным. Понадобится больше времени, если она его не одобрит.

Сомнение в себе берет верх. Если бы он не тренировался с Рейчел все эти две недели перед школой, он бы и вовсе не пошел на эту авантюру. Но Рейчел была строга. Она пробежалась с ним по некоторым темам, чего стоит ожидать в школе, что значат некоторые фразы, что и когда одевать. Они прошлись по навыкам вождения. Она даже поддерживала его в идее познакомится с родителями Эммы, но только не в обстоятельствах допроса. Сейчас он жалеет, что не позвонил ей по пути.

Когда он опять подумал о похищении Эммы, он осмотрел комнату. С его точки обзора на кухне, он мог видеть практически весь первый этаж дома. Единственной последовательностью в интерьере было несовпадение. Несовпадение техники, мебели и цвета. Все комнаты перетекали одна в другую без дверей, как бы приглашая. Из-за огромных окон гостиной выглядывали песчаные дюны, слегка прикрытые травой, — словно подслушивая, что же происходит в доме.

От всего этого ему стало завидно — теперь дом, в котором они жили с Рейчел, казался холодным, чужим и безликим. Но вот что его действительно заставляло завидовать, так это фотографии. Фотографии Эммы. Ими был увешан буквально весь дом. Вся ее жизнь просто висела здесь на стенах, и если ему не получится убедить ее маму в его хороших намерениях, он, возможно, никогда не получит шанса рассмотреть их поближе.

На лестнице раздаются глухие шаги. Мама Эммы спешит, прикрепляя что-то к своей блузке. Когда она замечает Галена, она останавливается.

— Ой.

Гален знает, что шок на ее лице — зеркальное отражение его собственного. Она что, Сирена? Все ее черты — темные волосы и кожа, телосложение, просто выкрикивает — да. Кроме этих голубых глаз. Столь знакомый взгляд голубых глаз, будто она знает, кто он и зачем он здесь. И после, всего раз моргнув, взгляд превращается из защитного в гостеприимный.

Эмма любезно его представляет:

— Мам, это мой гость, Гален Форца.

Он улыбается и приветственно протягивает руку, в точности, как учила Рейчел.

— Здравствуйте, миссис Макинтош. Рад знакомству.

Она встречает его на полпути и пожимает руку. Ее рукопожатие уверенное, но не слишком сильное. Не то, чтобы он и впрямь ожидал удар током, но она ведь мама Эммы. Вблизи он видит серые прядки у нее в волосах, — признак старения, человеческая черта. Ее тон — воплощение вежливости, глаза голубые без всяких контактных линз, а рот, похоже, никогда не закрывается полностью.

— О, Гален, — она поворачивается к Эмме. — Это и есть тот Гален?

Он с уверенностью мог сказать, что она задала Эмме вопрос внутри вопроса, причем он не имел никакого отношения к тому, что он Сирена. Он прячет руки в карманы и отбрасывает изучающий взгляд на ковер, словно пытаясь запомнить каждую нить в нем. Он не может посмотреть ей в глаза, зная, что сейчас, в этот самый момент, она представляет как он и Эмма занимаются этим. Идиот. Она не испугалась того, что Гален-Сирена делает в ее доме. Ее волновало, что Гален — человеческий парень, — делает в ее доме.

Эмма прочищает горло.

— Да. Это он.

— Ясно. Ты не извинишь нас, Гален, всего на минутку? Эмма, могу я поговорить с тобой наедине, пожалуйста? Наверху?

Она не ждет ответа ни от одного из них. Прежде, чем Эмма следует за ней, она улыбается Галену многозначительной улыбкой из серии «Я же тебе говорила». Он соглашается, кивая.

Так как ему не было дано разрешение осмотреть дом и изучить фотографии, он направляется к окну и с невидящим взглядом смотрит на дюны и траву. Никакого шума или криков не слышно сверху, но он не уверен, хорошо это или плохо. Люди решают проблемы не так, как Сирены, да и разные люди решают проблемы по-разному. Конечно, членам королевской семьи свойственен скверный характер. Но большинство Сирен используют помощь третьей стороны, переговорщика, который будет следить за справедливостью. Люди практически никогда не делают этого. Они прибегают к крикам, борьбе, а иногда даже и убийству — то, как он нашел Рейчел, достаточное этому доказательство. Привязанную к цементному блоку и сброшенную в морскую пучину. Ему тогда было всего тринадцать, но он до сих пор помнит, как быстро она тонула, извиваясь, словно живая наживка, и кричала сквозь клейкую ленту, которой был заклеен ее рот. И узлы. Он разодрал руки в кровь, пытаясь ослабить те узлы.

Когда он доставил ее к пляжу, она умоляла его не оставлять ее. Он не хотел оставаться, но ее так трясло и он решил, что она все равно умрет. Гром только-только научил его разжигать огонь. Большинство Сирен не умеют этого делать вплоть до момента, когда приходит время спариваться на острове. Он поймал пару рыб и пожарил их для нее. С осторожным интересом он задержался, пока она ела. Любой другой взрослый человек убежал бы с криками при виде его плавника. Но не Рейчел. Кроме того, она так хорошо игнорировала этот факт, что он уже было подумал, что она не заметила его и вовсе. Вплоть до того момента, как она сказала ему, что последние тридцать лет жизни хранила чужие тайны. И какая разница, кем он был? Так что он провел с ней всю ночь, пока она то проваливалась в сон, то просыпалась. Утром он сказал, что пора им разойтись в разные стороны, но она не приняла этого. Она сказала, что хочет отплатить ему. Неохотно, он согласился.

В обмен на спасение жизни, он попросил ее рассказать ему о людях. Они встречались каждую ночь на пляже, в месте, которое она называла Маями, где она отвечала на все вопросы, которые могли прийти ему в голову, да и на те, о которых он даже не подозревал. Когда же он решил, что долг оплачен, он вновь предложил ей разойтись каждый своей дорогой. Вот тогда-то она и предложила ему свои услуги помощницы. Она заявила, что если он и правда хочет изучить людей, чтобы защитить от них свой народ, ему непременно пригодятся ее определенные навыки. Когда он спросил ее, что же у нее за навыки, она ответила очень просто «Я могу делать практически все. Поэтому они и пытались меня убить, мой хороший. У людей есть такое понятие, как знать слишком много». И спустя время она много раз доказывала, что же она на самом деле умеет. Поэтому не зря их дежурная шутка — чьими такими стараниями он оказался самым богатым не-человеком на планете.

Шаги со стороны лестницы вырывают его из воспоминаний. Он разворачивается, когда мама Эммы делает последний шаг в обеденную зону. Эмма следует за ней.

Миссис Макинтош плавно обходит и обхватывает его рукой. Она искренне улыбается, но улыбка Эммы больше похожа на ровную линию. И она заливается румянцем.

— Гален, мне очень приятно с тобой познакомится, — говорит она, провожая его в кухню. — Эмма сказала мне, что вы собираетесь с ней на пляж у твоего дома сегодня. Ну, чтоб поплавать?

— Да, мэм, — ее преображение заставляет его насторожиться.

Она улыбается.

— Ну что же, удачи затащить ее в воду. Так как я слегка ограничена во времени, у меня не получится проводить вас, поэтому мне нужно взглянуть на твои водительские права, пока Эмма сбегает наружу и запишет номера твоей машины.

Эмма закатывает глаза, доставая из выдвижного ящика бумагу с ручкой. Она выбегает на улицу, с такой силой хлопнув за собой дверями, что тарелки в буфете отзываются дребезжанием.

Гален кивает, достает свой бумажник и передает ей поддельные права. Миссис Макинтош изучает их, а затем начинает рыться в сумочке, пока не находит ручку, — которой она пишет на руке.

— Просто нужен номер твоих прав на случай, если когда-нибудь возникнут какие-то проблемы. Но ведь у нас не будет проблем, не так ли, Гален? Потому, что моя дочь, — моя единственная дочь, — всегда будет доставлена домой вовремя, верно?

Он кивает и сглатывает. Она передает ему права. Когда он берет, их она хватает его за запястье и притягивает ближе. Она бросает взгляд на дверь гаража и поворачивается к нему.

— Говори сейчас же, Гален Форца, ты встречаешься с моей дочерью или нет?

Замечательно. Она все еще не верит Эмме. Если она все равно не поверит им, зачем пытаться убедить ее? Если она думает, что они встречаются, то будет нормальным, что он хочет проводить с ней время. Но если они будут твердить, что не встречаются и будут проводить время вместе, у нее возникнут только подозрения. Возможно, она даже попробует следить за ними, что уже совсем не хорошо.

Выходит, встречаться с Эммой — единственный способ проверить, суженая ли она Грому. Дела идут все лучше и лучше.

— Да, — отвечает он. — Конечно, мы встречаемся.

Она прищуривает глаза.

— Зачем ей тогда говорить, что вы не вместе?

Он пожимает плечами.

— Должно быть, она меня стесняется.

К его удивлению, она улыбается.

— Сильно в этом сомневаюсь, Гален Форца.

Ее юмор оказывает недолговечным — она рывком берет за грудки его футболку:

— Так ты спишь с ней?

Спишь… Разве Рейчел не говорила, что «спать» и «связываться» — это одно и то же? Но «встречаться» и «связываться» вроде тоже равнозначны. Он мотает головой.

— Нет, мэм.

Она обеспокоенно поднимает бровь:

— Почему нет? С моей дочкой что-то не так?

Вот так поворот. Похоже, эта женщина чувствует ложь точно так же, как Тораф Рейну. Все, чего она хочется добиться — это честности, только вот за истинную правду она бы его точно засадила за решетку. «Я без ума от вашей дочери — но я просто берегу ее для моего брата». Поэтому он приправляет свой ответ долей искренности, которую она так жаждет.

— С вашей дочерью все в порядке, миссис Макинтош. Я сказал, что мы не спим вместе. Но не сказал же, что я этого не хочу.

Она делает быстрый вдох и отпускает его. Прочистив горло, она разглаживает складки на его футболке рукой, а затем хлопает его по груди.

— Хороший ответ, Гален. Хороший ответ.

Эмма распахивает гаражную дверь и застывает на пороге.

— Мам, что ты делаешь?

Миссис Макинтош делает шаг в сторону, отступая к прилавку.

— Мы с Галеном просто немного посплетничали. Чего ты так долго?

Похоже, способности миссис Макинтош к распознаванию лжи имеют что-то общее с ее невозмутимостью врать самой. Эмма посылает ему вопросительный взгляд, но он отнекивается, пожимая плечами. Ее мать снимает с крючка у холодильника связку ключей и слегка отталкивает дочь с дороги, забирая у нее из руки кусочек бумажки. Она поворачивается в дверях:

— Ах да, Гален?

— Да, мэм?

— Может ли твоя мама позвонить мне, чтобы я сохранила ее номер телефона?

— Конечно, мэм.

— Что ж, дети, проведите хорошенько время. Эмма, я вернусь поздно. Но ты должна быть дома к девяти, милая. Гален, проследишь за этим?

— Хорошо, мэм.

Эмма с Галеном дружно сохраняют молчание, пока с улицы не доносится звук отъезжающей от дома машины. Даже после этого, они выжидают еще несколько секунд. Эмма прислоняется к холодильнику, а руки Галена, кажется, вот-вот прирастут к его карманам.

— Так о чем вы тут сплетничали напару? — спрашивает она, будто ей это неинтересно.

— Ты первая.

Она мотает головой.

— Не-а. Даже не хочу говорить об этом.

Он кивает.

— Идет. Тогда и я тоже.

Следующие несколько секунд они смотрят на что угодно в комнате, только не друг на друга. В итоге, Гален говорит:

— Так что, ты не хочешь переодеться?

— Это просто замечательная идея. Сейчас вернусь, — она практически бежит на верх по лестнице.

Глава 9

Мы заворачиваем на его мощеную подъездную дорожку и мне приходится откинутся на сидение, чтобы увидеть всю картину целиком. Пляжный дом моей мечты. Четыре этажа, может пять, если в той площадке наверху есть комната. Все деревянное, выкрашено в изумительный изумрудный цвет с белыми ставнями. Большое крыльцо с белыми креслами и соответственными, деревянными цветниками, из которых виднеются красные анютины глазки. Кованные ворота на задний двор, откуда, по всей видимости, открывается вид на пляж. Мы заехали так далеко в леса, что я думала, мы въедем в воду прежде, чем найдем его дом.

— Славный домик, — говорю я ему.

— Поменяемся?

— В любое время.

— Действительно? Тебе он нравится? — он выглядит по-настоящему довольным.

— Что тут может не понравится?

Он останавливается позади и осматривается, будто видит все впервые. И кивает.

— Ха. Рад слышать.

Мы взбираемся на порог, но я хватаю его за руку прежде, чем он успевает повернуть ручку двери. От прикосновения дрожь пробегает по моему телу, в самую глубь.

— Постой.

Гален останавливает и задумчиво смотрит на мою руку.

— Что? Что-то не так? Ты же не передумала, правда?

— Нет. Я просто…должна рассказать тебе кое-что.

— Что?

У меня вырывается нервный смешок.

— Ну, хорошая новость в том, что я больше не стану отказывать тебе.

Он качает головой.

— Отлично, это прекрасные новости. Но ты так говоришь, как будто это не совсем так.

Я делаю глубокий вдох. Где же этот прочный внутренний стержень, когда он так нужен? Потому что, даже если я сделаю сотню глубоких вдохов, это все равно будет унизительно.

— Эмма?

— Я сказала маме, что мы встречаемся, — выпаливаю я.

Вот. Разве не легче? Нет. Увы, не легче.

Пока его улыбка удивляет меня — она практически отбрасывает меня к границам рациональной мысли.

— Ты что, шутишь? — спрашивает он.

Я трясу головой.

— Это единственное, во что бы она поверила. Так что теперь…. теперь тебе нужно будет делать вид, что ты со мной встречаешься, если придешь ко мне домой. Но не беспокойся, тебе не обязательно туда возвращаться. А через пару дней, я сделаю вид, что мы расстались.

Он смеется.

— Нет, не нужно. Я сказал ей тоже самое.

— Умолкни.

— Почему? Что я такого сказал?

— Нет, я имею в виду, ты и правда так сказал? Но зачем ты это сделал?

Он пожимает плечами.

— Наверное, по той же причине, что и ты. Она просто не приняла бы другого ответа.

Осознание того, что мы, возможно, поговорили с моей мамой об одном и том же, заставляет это миленькое крыльцо закружиться у меня перед глазами. А затем и вовсе превратиться в сплошное черное пятно. Когда мы были маленькими, мы с Хлоей любили крутить друг друга на офисном стуле моего отца. Однажды, она раскрутила меня настолько быстро, и так долго, что когда я встала, то пошла в совершенно противоположном направлении, от того, куда намеревалась пойти. Будучи детьми, мы считали это весьма веселой забавой, как и вдыхание гелия, чтобы заговорить голосом бурундучка. Теперь, повзрослев, мне это уже не кажется забавным. Тем более, что лицо Галена просто исчезло за черным пятном.

— Ой, нет.

— Эмма? В чем дело?

Остальная часть крыльца исчезает в черной дыре у меня перед глазами. Коврик у входной двери уходит у меня из-под ног, словно лодка во время урагана. Я тянусь к двери, или к стене, или к Галену, но так или иначе, я промахиваюсь по всем трем направлениям. Вдруг мои ноги подкашиваются, и моей лицо врезается в его грудь уже во второй раз в жизни. На этот раз, мой единственный вариант — уцепиться за него. Я слышу, как дверь открылась и закрылась. Пламя от его прикосновения — единственное, в чем я уверена. Все остальное — вверх, вниз, влево и вправо, — все, кажется, сливается.

— Я… я, кажется, упала в обморок. Извини.

Он держит меня на руках.

— Я положу тебя на кушетку. Хорошо?

Я киваю в знак согласия, но не отпускаю его шею.

— Скажи, что тебе нужно. Ты пугаешь меня.

Я зарываю свое лицо в его грудь.

— Я ничего не могу видеть. Не хочу ложиться, потому что… потому что не знаю, где нахожусь, — мир уже перестал вращаться. Я решаю, что в настоящий момент — его руки самое безопасное место.

До того, как я не начинаю падать. Я кричу.

— Ш-ш-ш. Все в порядке, Эмма. Я всего лишь сел. Ты на моих коленях, — он поглаживает мои волосы и качает меня взад-вперед. — Что-то с твоей головой? Скажи, что я могу сделать.

Когда я киваю в его грудь, слезы на щеках впитываются в его рубашку.

— Должно быть, что-то с головой. Прежде со мной такого не случалось.

— Не плачь, пожалуйста, Эмма.

Он вздрагивает, когда я хихикаю в его рубашку. И в качестве наказания, голову пронзает сильная боль.

— Держу пари, ты уже жалеешь о том, что привел меня сюда, — говорю я.

Он расслабляется.

— Я бы так не сказал.

Его голос, как бальзам. В объятьях его умелых рук, мое тело расслабляется, находясь вне моего контроля. Паника утекает из меня, как вода из разбитой вазы. Мои глаза отказываются открываться.

— Я немного устала.

— Стоит ли тебе спать? Все, что я читал о травмах головы, так это то, что ты не должна засыпать, — даже когда он это говорит, он позволяет вытянуть мои ноги поближе, прижаться плечом под мышку и подвинуться выше на его коленях. Он закрепляет мое новое положение напряженными руками. Жар медленно закипает между нами и охватывает меня, как зимнее пальто. Прижиматься к скульптурному блоку гранита просто не может быть более комфортным.

— Я думаю, все это верно, но только сразу после травмы. Сейчас же я уверена, что могу поспать. В смысле, я же спала прошлой ночью, так ведь? Серьезно, сейчас у меня навряд ли выйдет не уснуть.

— Но… ты ведь не теряешь сознание, а просто спишь? В этом есть разница.

Я снова зеваю.

— Спать. Возможно, мне просто нужно поспать.

Он кивает в мои волосы.

— Сегодня ты выглядела уставшей после школы.

— Теперь ты можешь положить меня на кушетку.

Он не двигается, просто продолжает качать меня. Все еще само внимание, будто поблизости скользкий склон.

— Гален?

— Хмм?

— Ты уже можешь отпустить меня.

— Я еще не готов, — он еще крепче прижимает меня.

— Ты не должен обнимать…

— Эмма? Ты меня слышишь?

— А, да. Я прекрасно могу слышать. Я только лишь не могу видеть…

— Так уже лучше. На мгновение, я подумал, ты, возможно, не слышала меня, когда я сказал, что еще не готов.

— Болван.

Он смеется в мои волосы.

— Засыпай.

Это последнее, что я запоминаю.

* * *

Из плохого: он больше меня не держит. Из хорошего: я снова могу видеть. Я осматриваю комнату, но еще не пытаюсь принять сидячее положение. Похоже, что я все еще в доме у Галена. Все в этой комнате кричит о роскоши. Предметы искусства, которые должны быть дорогими уже только из-за своего уродства. Необычной формы мебель, изготовленная чисто для броскости, а не для комфорта. На стене над камином огромный телевизор с плоским экраном. На меня накинуто кашемировое одеяло, такое мягкое, что не потревожило бы и наихудший солнечный ожог. Ах да, и еще вид на пляж. Во всю заднюю стену дома стеклянное окно. Никаких тебе дюн, закрывающих обзор. Даже лежа, я вижу набегающие волны и собирающийся в отдалении шторм.

Садиться — огромная ошибка по двум причинам. Во-первых, это заставляет голову пульсировать, и перед глазами мелькают пятна. Во-вторых, это заставляет кого-то закричать.

— Гааааааален!

Бормоча, я прикрываю уши и уединяюсь в кашемировой пещере.

— Трезубец Тритона, Рейна, ты ее разбудишь!

Рейна? Фан-черт-возьми-тастика. Грубиянка-сестра Галена. Но голос принадлежал не ему. Может, у него есть еще и брат?

— Она уже проснулась, перегар ты кальмарий. С чего бы еще я его звала?

— Хорошо, но его здесь нет, принцесса.

Я слышу шарканье и любопытство практически одолевает меня настолько, чтобы выглянуть из-под одеяла. Но вместо этого, одеяло и так слетает у меня с лица. Рейна пристально смотрит на меня и тычет пальцем.

— Видишь? Я же говорила тебе, она проснулась.

Парень рядом с ней качает головой и наклоняется ко мне.

— Эмма? — я в шоке, увидев еще одну пару фиолетовых глаз. И, конечно, этот парень тоже хорош — не так великолепен, как Гален, но правда, кто же он? — с такими же густыми черными волосами и оливковой кожей, как Рейна и ее брат.

В ответ я киваю.

— Эмма, я Тораф. И думаю, ты уже знаешь Рейну?

Тораф? Родители правда назвали его «Тораф»? Но я ничего не спрашиваю, только киваю.

— Слушай, ты не должна вставать или вообще что-нибудь делать. Гален просто… э… пошел поплавать. Он совсем скоро вернется.

Я смотрю между ними на пляж. И качаю головой.

— Что? Что не так, Эмма? — беспокоится он. Мне нравится Тораф. Он, кажется, искренне заботится обо мне, хоть никогда и не видел меня прежде. Рейна же выглядит так, будто хочет надавать мне по голове и закончить то, что не доделала дверь кафетерия.

— Шторм, — выдавливаю я. От одного слова у меня перед глазами снова расплываются цветные пятна.

Тораф улыбается.

— Он вернется до начала бури. Могу я принести тебе чего-нибудь? Что-нибудь поесть? Попить?

— Вызвать такси? — вставляет Рейна.

— Иди-ка ты на кухню, Рейна, — обращается он к ней. — Или ты уже готова поискать остров?

Не уверена, где здесь находится кухня, но кажется, она топала туда целых минут пять. Как на меня, поиск острова — не такое уж ужасное наказание за грубость. Но пока моя голова не в лучшем состоянии для соображений, поверю ему на слово. К тому же, всегда есть возможность, что я смогу сама понять, что он имел в виду.

— Ты не против, если я сяду? — спрашивает Тораф.

Я качаю головой. Он присаживается на краешек дивана, поправляя мне плед. Надеюсь, он примет мой кивок за «спасибо».

Он наклоняется ко мне и шепчет:

— Слушай, Эмма. Пока Гален не вернулся. Я хотел кое-что у тебя спросить. Нет, не волнуйся, это вопрос на «да» или «нет». Не нужно разговаривать.

Надеюсь, мой кивок он принимает за «Да, конечно. Ты очень мил».

Он оглядывается по сторонам, словно собирается меня ограбить, а не задать вопрос.

— Ты чувствуешь…э… покалывание… когда Гален вблизи тебя?

В этот раз, надеюсь, он сочтет он мои широко раскрытые глаза и энергичный кивок за «ОБожеТыМой, как ты об этом узнал?»

— Я так и знал! — не удерживается он. — Слушай, буду тебе очень благодарен, если ты не расскажешь об этом Галену. Вам обоим будет лучше, если он додумается до этого сам. Обещаешь?

Я киваю. Надеюсь, он поймет его как «Это был самый странный сон в моей жизни».

И все погружается во тьму.

* * *

Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать, что буря уже здесь. Дождь сильно бьется о стекла, и раскаты грома оглушают все вокруг. Или, возможно, это урчит мой желудок? Пока сознание проясняется, вспышки света от грозы проникают сквозь веки, как свет от стробоскопа[2]. Подглядывая через мелкую сеточку одеяла, я открываю глаза. Свет в гостиной выключен, что заставляет меня смотреть на бурю, сверкающую, как фейерверк. Я была бы благодарней, если бы дразнящий запах еды не разыграл мой аппетит.

Когда я сажусь, кашемировый плед соскальзывает на пол. Я держусь ровно и хватаюсь за диван, в ожидании, что комната поплывет вокруг или испарится из моего взора. Я поворачиваю голову из стороны в сторону, вверх и вниз, и кругом. Нет ни головокружения, ни провала, ни пульсации. Вспышка молнии на мгновение освещает комнату, и когда она исчезает, я оборачиваюсь за ней к окну и направляю свой взгляд ей вслед к морю. В отражении на окне я замечаю стоящую позади меня фигуру. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто создает такой большой контур, или кто заставляет меня покрыться мурашками.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — говорю я его отражению.

Он перепрыгивает через спинку кушетки и берет меня за подбородок, а затем вертит голову в разные стороны, верх, вниз, вокруг, наблюдая за моей реакцией.

— Я только что так делала, — сообщаю ему я. — Ничего.

Он кивает и отпускает меня.

— Рей…, э… моя мама позвонила твоей и рассказала о том, что случилось. Должно быть твоя мама позвонила врачу, и тот сказал, что такое не впервые, но тебе следует отдохнуть несколько дней. Моя мать настояла на том, чтобы ты осталась на ночь, незачем садиться за руль в такую погоду.

— И моя мама согласилась с этим?

Даже в темноте от меня не ускользает его усмешка.

— Моя мама порой может быть весьма настойчивой. Под конец разговора, твоя мама даже предложила нам обоим завтра вместо школы остаться у меня дома, чтобы ты отдохнула — конечно же, под бдительным оком моей мамы. Твоя же сказала, ты не останешься дома, если я отправлюсь в школу.

Вспышка молнии засвечивает мой румянец.

— Потому что мы оба ей сказали, что встречаемся.

Он кивает.

— Она сказала, ты должна была остаться сегодня дома, но закатила истерику. Честно, не думал что ты такая вре… ауч!

Я пытаюсь пнуть его еще раз, но он перехватывает мое запястье и перекидывает меня себе на колени, словно ребенка для порки.

— Я хотел сказать, «вредная насчет истории», — он смеется.

— Нет, не хотел. А ну пусти.

— Сейчас, — он не двигается с места.

— Гален, если ты не дашь мне встать прямо сейчас…

— Прости, пока не готов.

Я охаю.

— Ой, нет! Комната опять кружится, — я вся напрягаюсь.

Теперь комната и правда кружится, когда он поднимает меня и снова берет за подбородок. Беспокойство на его лице заставляет меня почувствовать себя немного виноватой, но не настолько, чтобы промолчать.

— Каждый раз срабатывает, — я одариваю его своим лучшим взглядом из серии «ха-ха, вот ты дурак».

Кроссовок, полетевший со стороны входной двери, практически попал в цель. Я никогда не слышала, чтобы Гален чертыхался, но судя по тому, как у него светятся глаза, похоже, что слово из трех букв вот-вот вылетит. Мы оба оборачиваемся и видим Торафа, со скрещенными руками. На его лице тоже сияет улыбка из серии «ха-ха, вот ты дурак».

— Ужин готов, детишки, — сообщает он.

Да, Тораф мне определенно нравится. Гален закатывает глаза и ссаживает меня со своих колен. Он подрывается, оставляя меня на диване, и я вижу в отражении, как проходя мимо Торафа, он пинает того кулаком в живот. Тораф морщится, но усмешка не сходит с его лица. Он кивает мне, прежде чем последовать за Галеном.

Когда мы проходим через комнаты, я стараюсь вдоволь налюбоваться богатой, изысканной обстановкой, мраморными полами, причудливыми картинами, но мой желудок издает звук, больше подходящий собаке в питомнике во время кормежки.

— Мне кажется, твой желудок ревет, словно морской слон в сезон спаривания, — шепчет Тораф мне на ухо, пока мы входим в кухню. Я тут же заливаюсь краской, и этого достаточно, чтобы Тораф засмеялся во всеуслышание.

Рейна сидит за стойкой, взгромоздившись на стул по-турецки, и пытается накрасить ногти на ногах шестью разными цветами, выстроенными в ряд напротив нее на столе. Если она хочет придать им вид чего-то отличного от M&M’S, ей придется хорошенько постараться. Ммм… M&M’S…

— Эмма, познакомься с моей мамой, — говорит Гален. Он ложит руку на спину матери и уводит ее от стойки, на которой она помешивает что-то в кастрюле, размером с автомобильную шину. Она протягивает мне руку и усмехается, когда я ее пожимаю. Мама Галена самая итальянская итальянка, какую я только видела. Большие карие глаза, черные вьющиеся волосы, беспорядочной россыпью на голове, и шокирующая красная помада, идеально подходящая под каблуки в десять сантиметров, надетые, вероятно, чтобы дотянуться до крышки той самой кастрюли.

— Я так рада познакомиться с тобой, Эмма, — говорит она. — Теперь я понимаю, почему Гален не умолкал о тебе ни на секунду.

Ее улыбка вступает в противоречие с хмурыми складками вокруг рта. Хотя на деле, она выходит у нее такая настоящая и теплая, что я почти верю ее радости от встречи со мной. Но разве не так ведут себя все мамы, когда сыновья представляют их своим подружкам? Ты не его девушка, глупая. Или она тоже считает, что мы встречаемся?

— Спасибо, я тоже очень рада, — отвечаю я на автомате. — Уверена, он вам миллион раз уже успел рассказать, какая я неуклюжая, — а что бы еще он мог обо мне рассказать?

— Миллион и один раз, вообще-то. Надеюсь, у тебя начнет хорошо выходить и что-нибудь другое — ну, знаешь, для разнообразия, — вставляет Рейна, не поднимая глаз.

Рейна продолжает играть своим гостеприимством на моих нервах.

— Я бы могла научить тебя, как делать одноцветный маникюр, — выстреливаю я в ответ. От ее взгляда в мою сторону скисло бы молоко.

Тораф кладет ей руки на плечи и целует в макушку.

— Я думаю, у тебя все и так отлично выходит, моя принцесса.

Она выворачивается из его рук, с размаху засовывая кисточку с лаком обратно в пузырек.

— Если ты такая умелая маникюрщица, отчего сама не красишь свои ногти на ногах? Наверное, потому что на них живого места нет, после твоих столкновений со всем на свете. Я права?

Да? Правда? Я уже собираюсь и ей напрямик высказать пару вещей, — например, что привлекательность накрашенных ногтей начисто стирается, когда ты сидишь по-турецки, напялив юбку, — но тут мама Галена деликатно берет меня за руку и прочищает горло:

— Эмма, рада видеть, что тебе уже лучше. Готова поспорить, ужин только ускорит твое выздоровление, не так ли?

Я киваю.

— К счастью, дорогая, ужин как раз готов. Гален, ты не мог бы вытащить сковороду из духовки? И Рейна, ты накрыла стол только на четверых! Тораф, достань еще один прибор, пожалуйста. Нет, в другом шкафчике. Спасибо, — раздавая указания, она проводит меня к столу и вытягивает для меня стул. Убедившись, что я с комфортом устроилась, она разворачивается на каблуках и возвращается к плите.

Тораф ставит тарелку передо мной, да так быстро, что та подскакивает и начинает крутится, как монета.

— Упс. Простите, — говорит он. Я ему улыбаюсь. Он хлопает по ней рукой в попытке остановить, затем кладет нож и вилку сверху. Когда он подносит мне стакан, Гален хватает его за предплечье и выхватывает его у него из рук.

— Это же стекло, идиот. Никогда о нем не слышал? — говорит Гален. Он бережно опускает его на стол, словно яйцо, и подмигивает мне. Я рада, что он снял свои линзы — его глаза самые привлекательные из всех сиреневых глаз здесь.

— Твоя правда, — произносит Тораф, садясь рядом с Рейной.

Когда все расселись, Гален берет прихваткой крышку большой сковороды, что стоит по центу стола, и снимает ее. И тут я чуть не подавилась. Рыба. Крабы. И… это что, щупальца кальмара? До того, как я найду вежливое выражение правды, — а я лучше проглочу свой собственный палец, чем стану это есть, — Гален кладет самый большой кусок рыбы мне на тарелку, затем сверху покрывает его смесью из гребешков и крабового мяса. Единственное, о чем я сейчас могу думать — так это, как сделать вид, что я икаю, а не давлюсь. Что за запах я слышала ранее? Тот, от которого у меня практически текли слюнки. Он не мог исходить от этого.

Я накалываю филе и накручиваю его на мою вилку. Размять в пюре, нарезать кусочками, перемешать, — не важно, чтобы я с ним ни сделала или как бы оно ни выглядело, — я просто не могу поднести это ко рту. Даже если в бабушкином пруду меня спасла ненастоящая рыба, ее придумало мое воображение, успокаивая меня, пока не придет помощь. И теперь я должна жевать ее кузину? Да ни за что.

Я опускаю вилку и отпиваю воды. Я кожей чувствую, как Гален смотрит на меня. Периферийным зрением, я вижу, что остальные спокойно принимаются за еду. Но не Гален. Он все еще сидит, склонив голову и ждет, когда же я возьму в рот первый кусочек.

Вот же приспичило побыть джентльменом! Куда подевался тот парень, что еще пару минут назад перекинул меня себе на колени как трехлетнего ребенка? Но и так, я все равно не притронусь к еде. А у них для меня даже нет собаки под столом, которая была бы моей палочкой-выручалочкой, как в гостях у бабушки Хлои. Однажды Хлоя даже решилась устроить перепалку со швырянием еды друг в друга, лишь бы отучить меня от этого. Я оглядываюсь вокруг стола, но Рейна единственный человек, в кого бы я швырнула эти помои. Хотя в ответ, я рискую влипнуть в них сама, что ничем не лучше их приема вовнутрь.

Гален подталкивает меня локтем.

— Ты не голодна? Тебе ведь не стало снова плохо, не так ли?

Это привлекает внимание остальных. Все прекращают жевать. Все смотрят. Рейна недовольна, что ее отвлекают от обжорства. Тораф ухмыляется, словно я отмочила что-то смешное. Мама Галена не сводит с меня тревожного взгляда, как и он сам. Могу ли я соврать? И стоит ли? Что, если меня пригласят снова, и у них опять будет морской коктейль на ужин. потому что я соврала о нем в первый раз? Если скажу Галену, что у меня болит голова — это не спасет меня от рыбных банкетов в будущем. А скажи я, что не голодна — это будет полным бредом, особенно когда мой желудок урчит, как слив канализации.

Нет, я не могу врать. Если я хочу когда-нибудь сюда еще вернуться. А я хочу. Я вздыхаю и кладу вилку на стол.

— Ненавижу морепродукты, — говорю я ему. И вздрагиваю от кашля Торафа. Его удушье напоминает мне кота, пытающегося выплюнуть шарик собственной шерсти.

Я не свожу глаз с Галена, который замер рядом, словно статуя. Господи, может, это все, что умеет готовить его мама? Или мне повезло скривить нос перед фирменным блюдом из окуня семьи Форца?

— Ты… ты имеешь в виду, что не любишь такую рыбу, Эмма? — дипломатично спрашивает Гален.

Я ужасно хочу кивнуть, говоря «Да, так и есть, не эту рыбу», — но это точно не спасет меня от необходимости поедания горы из крабового мяса и морских гребешков у меня на тарелке. Я мотаю головой.

— Нет. Дело не в виде рыбы. Я терпеть не могу морепродукты. Я не то, что не могу их есть, я еле выдерживаю их запах.

Ну надо же было такое ляпнуть, идиотка! Разве нельзя было сказать, что я их не люблю? Нужно было говорить, что ненавижу? Ненавижу даже сам запах? И почему я опять горю? Не есть морепродукты ведь не преступление! Но боже упаси, я бы в жизни не съела что-то, у чего еще есть глаза.

— Хочешь сказать, что ты не ешь рыбу? — рявкает Рейна. — Я ведь говорила тебе, Гален! Сколько же мне нужно твердить тебе об этом?

— Рейна, помолчи, — говорит он, не глядя на нее.

— Мы впустую тратим наше время! — она швыряет свою вилку.

— Рейна, я сказал…

— О, я слышала, что ты говорил. А теперь настало время тебе послушать кого-нибудь другого, для разнообразия.

Сейчас было бы самое время рухнуть в обморок. Или десять минут назад, до этого морского сюрприза на тарелке. Но я и близко не чувствую головокружения. Или усталости. На деле, разглагольствования Рейны производят странную перемену в комнате, словно высвобождая скрытое до этого момента напряжение вокруг нас. Поэтому, когда Гален подрывается с места, опрокидывая стул, я не удивлена. Я тоже встаю.

— Уходи, Рейна. Сейчас же, — цедит он.

Когда Рейна встает, Тораф делает тоже самое. Он продолжает сохранять спокойствие, и мне кажется, ему уже не привыкать к подобным выходкам.

— Ты просто используешь ее как отвлечение от своих реальных обязанностей, Гален, — язвит она. — А сейчас ты подвергаешь опасности нас всех. Ради нее.

— Ты была осведомлена о риске, прежде чем пришла сюда, Рейна. Если ты не чувствуешь себя в безопасности, уходи, — хладнокровно произносит Гален.

Обязанности? Риски? Я все жду, что кто-нибудь признает, что они являются частью какого-то культа фиолетовоглазых, а я не прошла их инициацию.

— Кажется, я ничего не понимаю, — недоумеваю я.

— Ой, да ладно, это, по правде говоря, шокирует, не так ли? — говорит Рейна. Поворачиваясь к Галену, она произносит:

— Похоже, ты всегда пытаешься послать меня подальше.

— Похоже, ты никогда не слушаешь, — отрезает Гален.

— Я твоя сестра. Мое место с тобой. А кто она нам? — кивая мне, спрашивает она.

Я отхожу подальше от стола, сохраняя дистанцию между мной и сестрой Галена. Воздух в комнате уже не просто наэлектризован — он взрывоопасен.

— Ты в порядке? — беспокоится он. — Тебе нужно присесть.

Рейна огибает угол стола и хватается за спинку стула.

— Почему ты все еще здесь, Гален? Это же ясно, как божий день, что она всего лишь жалкий человек, который не смог спасти даже свою подругу. Конечно, мы знаем, насколько люди кровожадны, и как мизерны причины, по которым они могут перегрызть друг другу глотки. Неудивительно, если она позволила ей умереть ради собственной выгоды.

Я отталкиваюсь от сиденья.

— Что ты только что сказала?

— Рейна! — взрывается Тораф. — ДОВОЛЬНО!

— Эмма, она не знает, о чем говорит, — произносит Гален, потянув меня за запястье, чтобы привлечь к себе.

Рейна злобно улыбается:

— О, нет, Эмма. Я прекрасно знаю, о чем говорю. Ты. Убила. Хлою.

Я никогда до этого не дралась. Хотя технически, дракой это считаться не будет — это будет убийством. Первый раз в моей жизни ловкость уступает место неуклюжести. Даже босиком, я достаточно разгоняюсь, чтобы выбить из нее дух. Я врезаюсь плечом в ее солнечное сплетение, подхватываю ее за ноги и с разгону влетаю вместе с ней в ближайшую стену. Она однозначно мускулистее меня. И еще две секунды назад считала себя куда разозленнее, чем я, тоже. Но Рейна не знает, что на деле значит «вывести из себя» — и я готова ее этому научить.

Она с усилием стискивает зубы и рычит:

— Видишь, Гален? Вся ее подноготная вылазит наружу!

Я сильно бью ее кулаком в лицо и, по идее, и моя рука, и ее лицо должны быть разбиты в кровь. Но нет — и то, и другое в порядке, — она заезжает мне головой между глаз, а я той же рукой даю ей в ухо. Каким-то образом мы перебираемся в гостиную. Я оправданно опасаюсь шарканья следом Галена и Торафа. Мама же Галена вопит, будто ей прямо сейчас ампутируют ногу.

Я злоупотребила гостеприимством. Меня никогда не пригласят сюда снова. Мои шансы на отношения с Галеном умерли, еще когда я зацепилась с его сестрой. И ударила ее. А сейчас, я колочу ее так сильно, что ее уже должно мутить не на шутку.

Так что когда Рейна говорит «Это ты так и с Хлоей обошлась, утопив ее под водой?» — мне уже нечего терять. Я от души заезжаю ей плечом в грудную клетку, сбивая с ног, и мы обе пробиваем собой стеклянную стену, вылетая на улицу навстречу шторму.

Глава 10

Всего пять секунд им потребовалось, чтобы высвободиться из-под битого стекла, пока Гален пытается вернуть на место свое сердце, что вот-вот выпрыгнет у него из груди. Только когда Эмма начинает шевелиться, а Рейна поднимается, он снова может дышать. Рейна защищается, а Эмма выбивает землю у нее из-под ног. И опять понеслось.

Тораф ходит рядом с ним по гостиной, скрестив руки.

— Рейчел ушла, — вздыхает он. — Она сказала, что никогда не вернется.

Гален кивает.

— Она всегда так говорит. Сегодня оно, пожалуй, и к лучшему.

Они оба наблюдают, как Рейна пинает своей пяткой Эмму в бок, распластывая ее на море осколков.

— Я научил ее этому, — комментирует Тораф.

— Отличный ход.

Ни один из присутствующих, кажется, не заботится о дожде, молниях, или местонахождении хозяйки дома. Шторм усиливается, заливая мебель, телевизор и странную картину на стене. Неудивительно, что Рейчел не захотела на это смотреть. Она тряслась над всем этим барахлом с момента покупки.

— В принципе, она вроде как послала меня, когда сказала, что не любит рыбу, — произносит Тораф.

— Да я заметил. Меня это тоже удивило, но все остальные черты налицо.

— Скверный характер.

— Глаза.

— Эти светлые волосы шокируют, разве нет?

— Хотя… Мне они нравятся. Так что умолкни, — Гален бросает косой взгляд на своего друга, чья улыбка заставляет сжимать кулаки.

— Крепкие кости, прочная кожа — это очевидно. Нет никаких признаков крови. И она приняла пару довольно сильных ударов от Рейны, — спокойно продолжает Тораф.

Гален кивает, расслабляя кулаки.

— Плюс, ты чувствуешь притяжение… — Тораф получает пинок, который заставляет его проехаться одной ногой на скользком мраморном полу. Смеясь, он вновь возвращается и встает рядом с Галеном.

— Осел, — бормочет Гален.

— Осел? Почему осел?

— Не уверен. Эмма назвала меня так, когда была раздражена мной.

— Ты пытаешься оскорбить меня человеческим ругательством? Я разочарован в тебе, Гален, — Тораф кивает в сторону девушек. — Разве мы не должны поскорее покончить с этим?

— Я так не думаю. Пожалуй, они сами должны во всем разобраться.

— А как насчет головы Эммы?

Гален пожимает плечами.

— Кажется, с ней сейчас все в порядке. Иначе она бы не разбивала лбом окно.

— Как ты думаешь, она не притворялась?

— Нет, — Гален качает головой. — Ты бы видел ее на крыльце. Напуганную. В полном ужасе. Она даже позволила мне занести ее в дом. Это на нее не похоже. Я имею в виду, она даже не позволяла в школе нести ее сумку, все время пыталась вырвать ее у меня из рук. Что-то определенно произошло. Но я не знаю что.

— Может, повторный удар вышиб все на место. Или, может это Рейна сделала.

— Возможно.

После нескольких минут изучения запекшейся крови, Гален снимает рубашку.

— Что ты делаешь? — спрашивает Тораф.

— Нам следует отправиться к берегу. Если Рейне хватит ума, она завлечет ее в воду, где у нее будет преимущество, — они уже могли наблюдать, как именно это Рейна и делает. Мимо бассейна, обхватив руками шею Эммы и волоча ее, пока та брыкается и кусается.

— Но какими преимуществами она обладает против Эммы, если она одна из нас и, кроме того, потомок Посейдона?

— Рейна знает, кем она является. Эмма — нет. Но я думаю, для нее сейчас момент более, чем подходящий, чтобы это узнать.

Молния бьет недалеко от пляжа, пугая девушек в рукопашной схватке. Эмма приходит в себя быстрее и наносит ряд ударов в левый глаз Рейны, затем бьет коленом ей в живот. Когда Рейна отходит, Эмма выдает апперкот ей в челюсть, откидывая ее назад в грязь. Рейна откатывается и ползет в сторону линии воды.

— Что, если Рейна затащит ее в воду и уведет с собой? — спрашивает Тораф, снимая футболку под дождем.

Гален закатывает глаза.

— Она почти такая же медленная, как и ты. Я поймаю ее.

Они спускаются вниз, к затопленному водой пляжу. Эмма считает, что выигрывает, таща Рейну за волосы к воде.

— Похоже, Эмму забавляет мысль утопить мою хрупкую принцессу, — кидает неодобрительно Тораф.

— Почему ты никогда не называешь меня «мой принц»? — спрашивает Гален, изображая обиду.

— Заткнитесь, мой принц. Так лучше?

Гален смеется, но Тораф настаивает на защите возлюбленной.

— Я думаю, все просто не понимают Рейну, знаешь? Конечно, ее страсть иногда проявляется, как…

— Злопыхательство? — предложил Гален.

— Я бы сказал «грубость».

— Так значит, обвинения Эммы в убийстве ее лучшей подруги всего лишь грубость?

— Среди всего прочего, да.

— Это было жестоко, ты сам знаешь.

— Да, должен признать, она могла бы быть потактичнее. Но она пыталась вынудить Эмму сказать правду, — Тораф замирает, как только слышит всплеск. Темная голова всплыла первой, затем появились и светлые волосы. Девушки пытаются встать на ноги, бросаясь против волн по пояс, стоя в воде по колено.

Посмотреть на лицо Рейны было всем, что ему нужно. Гален качает головой.

— Хорошо, вот мы и на месте.

— Ты одна из нас! — визжит Рейна, тыча пальцем в Эмму. Но Эмма не замечает зависшего в паре дюймов от ее глаза пальца. Она смотрит в воду, словно ищет там что-то.

Тораф опускает пальцы ноги в воду и кивает Галену. Он может ощущать Эмму.

Эмма стоит, как вкопанная, несмотря на волны, что накрывают ее одна за одной. Она оглядывается вокруг — и на пляж, и на дом, а затем вверх, на шторм. Она обхватывает себя руками, останавливая взгляд на Рейне, как будто впервые видит ее. Как будто не может понять, где она и как тут очутилась.

Губы Рейны дрожат. Она обхватывает себя руками, как и Эмма.

— Но… но, если ты одна из нас… значит, ты и правда могла спасти ее… — Рейна трясет головой. — Ты даже не пыталась! Ты позволила ей умереть!

— Я пыталась! — Эмма зарыдала. — Он бы не сдался. Для него эта была всего лишь игра! Он даже не был голоден!

Гален вздыхает. Она права. То, как акула крутила и тянула. То, как она тянула ногу Хлои, вместо того, чтоб идти за большим количеством мяса. Акула пыталась поиграть с Эммой. Что означало смерть для Хлои. Морские жители играли в перетягивание каната. Поняла ли Эмма это тогда? Могла ли она прочесть намерения акулы или догадалась об этом после? Он мотает головой. Эти вопросы могут подождать — Эмма болтается на высоких волнах, как морская водоросль.

Он бросается в воду, обхватывая Эмму руками.

— Все в порядке Эмма. Я держу тебя.

— Что происходит со мной? Это все из-за моей головы?

Он прижимает ее щеку к свое груди.

— Ш-ш-ш. Успокойся, Эмма. Это не из-за твоей головы. Это все твой секрет. Тот, о котором я знаю, а ты нет, — он отбрасывает ее мокрые волосы и ложит подбородок ей на голову. Когда Рейна открывает было рот, он бросает ей предупредительный взгляд. Ее глаза распахиваются в удивлении.

— Что ты делаешь? — выдавливает она.

Он закатывает глаза. Если бы я знал.

— Что за секрет? Я не понимаю. Ничего из всего этого, — хнычет Эмма в его грудь. Все ее тело содрогается в рыданиях.

— Эмма, — шепчет он ей в волосы. — Прости. Я знаю, слишком много всего и сразу, чтобы понять. Но ты не знаешь и половины. Я хочу показать тебе все остальное. Ты мне позволишь? — он подымает ее подбородок рукой. После нескольких глубоких вдохов, она кивает. Он разворачивает ее, обхватывает руками за талию и уводит в сторону от Рейны.

Он целыми днями думал об этом моменте, пытаясь представить, как Эмма отреагирует, как он должен будет с этим справиться. Возможность того, что это вызовет у нее отвращение, была так реальна для него сейчас, и более того, она была куда более болезненна, чем он мог себе представить. Она сказала, что не станет больше его отвергать, но это было до того, как у него отрос плавник. Это может быть последний раз, когда он держит ее в руках, когда он чувствует огонь ее прикосновений. Он хочет сохранить этот момент, превратить его во что-то большее, но Рейна следит за ним, как будто у него выросла вторая голова. Он вздыхает и крепче обхватывает Эмму. Пути назад нет.

— Задержи дыхание, — шепчет он ей на ушко.

— Задержать дыхание? — она открывает рот в удивлении, глядя вниз на воду.

Он кивает у ее щеки, благодарный ее шелковистой коже, практически радужной в грозу.

— Пока. Ненадолго. Ты задержала?

Она кивает.

Он срывается с места вперед — и вниз.

Глава 11

Этого просто не может быть. С его руками на моей талии, я не могу увидеть его лицо, в то время как он тянет меня все глубже и глубже. Мы скользим сквозь воду так быстро, что, по идее, мои глаза не могли бы оставаться открытыми, но они открыты. Мы уже слишком глубоко, чтобы видеть шторм на поверхности или слышать раскаты грома. Я должна быть бесконечно напугана. Но как и ранее, на диване, руки Галена служат мне, словно спасительная веревка, жизненная линия, сотканная из мускулов и туго затянутая вокруг меня.

Чем глубже мы спускаемся, тем темнее становится, но мои глаза, кажется, привыкли. На самом деле, они более чем привыкли, — мое зрение здесь стало четче. Сначала показалось, будто кто-то выключил свет — вокруг была лишь темнота. Но постепенно, тени изменились, превращаясь в рыб или скалы. Затем, вновь стало ясно, как днем, — как если бы кто-то снова включил свет. Но мы движемся все глубже, все дальше от поверхности. Откуда же тогда исходит свет?

И куда мы направляемся? Мы проплываем мимо стаи рыб, появляющейся на нашем пути. Самые крупные рыбины просто уходят в сторону, как будто мы движемся на спортивном автомобиле по автомагистрали между штатами. Но как Галену удается двигаться? Его руки держат меня, а значит, он не может их использовать, чтобы плыть. Но даже если бы он мог… никто не может плавать так быстро. Я смотрю вниз — на наши ноги. Но ноги там только мои. И здоровенный плавник.

— Акула! — ору я, глотая воду и надеясь, что он поймет. Мы останавливаемся так быстро, что мои волосы по инерции уносит вперед.

— Что? — он перехватывает меня покрепче и поворачивается, — я не вижу акулы, Эмма. Где ты ее увидела?

— Здесь, внизу. Погоди, — я оборачиваюсь назад, но ее нет. Я осматриваюсь вокруг Галена, чтобы убедиться, не плывет ли она впереди нас — хотя я уверена, что даже катер не смог бы нас опередить. И начинаю сомневаться, правда ли мое зрение тут так хорошо, как кажется. Акулы нет.

— Я думаю, она сбежала, но…что за?…Как ты это делаешь? Как я это делаю? — это не похоже на подводные звуки. Каждое слово звучит так чисто, словно я лежу у него на коленях в гостиной. Звук не приглушен, как когда, например, ныряя в ванне, можешь слышать лишь биение своего сердца. И это точно не давление в ушах. Просто тишина.

— Делаю что? — он смотри на меня в упор.

— Я слышу тебя. Ты слышишь меня. И я ясно вижу тебя, как днем. Но сейчас не день и мы далеко от берега. Что происходит, Гален?

Он вздыхает. Но…как он может вздохнуть? Мы же под водой.

— Это и есть секрет, Эмма, — он кивком показывает в сторону наших ног.

Я следую его взгляду. И задыхаюсь. И захлебываюсь. И давлюсь. Акула вернулась, и она заглотила Галена по пояс! Она виляет хвостом, стараясь проглотить его целиком!

— Только не ты тоже! — кричу я. Я бью ее настолько сильно, насколько могу босыми ногами. Гален кривится и отпускает меня.

— Эмма, перестань меня пинать! — возмущается Гален, встряхивая меня за плечи.

— Я не бью тебя, я бью… я бью… Омойбог — Гален и есть акула. Акула — это Гален. Я имею в виду, нет здесь никакой акулы. Здесь лишь Гален. Ну, по крайней мере, верхняя его часть — его мускулистые руки, рельефный торс, прекрасное лицо. Но… его ноги. Их нет. Не откушены и не проглочены. Нет — просто их заменил длинный серебряный плавник. Блин, просто нереально.

Я трясу головой, высвобождаясь из его хватки.

— Этого не может быть. Этого просто не может быть, — я ускользаю от него, но он следует за мной.

— Эмма, — говорит, он дотрагиваясь до меня. — Успокойся. Иди сюда.

— Нет. Ты ненастоящий. Это нереально. Я готова сейчас же проснуться, — я смотрю на поверхность. — Я сказала, я готова ПРОСНУТЬСЯ ПРЯМО СЕЙЧАС! — кричу я сама на себя. Я сейчас, должно быть, сплю у Галена на диване. Но я не просыпаюсь.

Гален подплывает поближе, не шевеля руками:

— Эмма, ты не спишь. Это и есть твой секрет. Из-за этого у тебя такой цвет глаз.

— Оставайся на месте, — предупреждаю его я, — если ты до сих пор не заметил — я не превратилась в рыбу, в отличии от тебя. Это только твой секрет, тебе не кажется?

Он ухмыляется:

— У нас один и тот же секрет.

Я мотаю головой. Нет, нет, нет!

Он задумчиво кивает:

— Раз так, значит так. Пляж в той стороне, — говорит он, указывая на пропасть позади меня. — Что ж, было приятно с тобой познакомиться, Эмма.

У меня отвисает челюсть, когда он уплывает прочь. Как только его силуэт исчезает из моего поля зрения, я начинаю нервничать. Он уходит. Он покидает меня. Он бросает меня посередине океана. Он бросает меня посередине океана, потому что я не рыба. Нет, нет, нет, нет! Он не может оставить меня. Как я смогу найти берег, если я не вижу ни поверхности, ни дна? Мое дыхание становится прерывистым…

Но… но… как я могу дышать под водой? Впервые, с тех пор, как мы покинули берег, я задумываюсь о кислороде. О том, что я бы уже давно его израсходовала. Он бы закончился. Но как бы не так. Во время потери самообладания, я просто шумно выдохнула воздух из носа, но не уйму. Как обычно, когда разговаривала. Просто обычное количество воздуха, чтобы издать звук. Папа всегда говорил, что у меня сильные легкие, но я сомневаюсь, что это то, что он имел в виду.

Ну вот, я привлекла внимание. Все четко и ясно, и точно не во сне — вокруг меня смыкается кольцо из рыб. Как бы дико это не звучало, я знаю, что все это реально. Я не знаю названий всех этих рыб, ну, разве что, кроме жуткого монстра — рыбы-меч, что томится на задворках собрания. Я могу сказать, что учебники врут, — рыба-меч куда более пугающая, чем ее показывают на картинках. Но все-таки, одна большая рыба среди сотен мелких все же не дает гарантий, что меня не съедят. Они окружают и надвигаются на меня, как папарацци на телезвезду, — должно быть, понимают, что я никогда в жизни не съем ни одну из них. Одна из маленьких красных рыбок проскальзывает сквозь мои волосы. Это так странно, смеяться при данных обстоятельствах. Но так щекотно.

Я протягиваю к ней руку, раскрывая ладонь. Рыба крутится между моих пальцев. Это напоминает мне тот день, когда мы с Хлоей были в Дельфинарии в Дестине. Хлоя подстрекала меня поболтать с парнем из сувенирной лавки. Каждый раз, как я опускала руку в воду, ко мне подплывали скаты, они тыкались носами в мои пальцы, как бы умоляя приласкать их. Они устроили пробку в резервуаре, пытаясь добраться до меня. Даже сейчас, скат проталкивается через ореол из рыб и проплывает перед моим лицом, как бы играя.

Я качаю головой. Это же смешно. Эти существа здесь не для того, чтобы поиграть со мной. Им просто интересно. И с чего бы им не было интересно? Я ведь не принадлежу этому месту, как Гален.

И тут я впервые понимаю, я все еще могу… хорошо ощущать Галена. Не до гусиной кожи или чистейшей лавы, что разливается по моим венам. Нет, это другое. Как осведомленность, вроде той, как если кто-то включил телевизор в тихой комнате — даже если не слышно звука, чувствуется потрескивание в воздухе. Только сейчас это потрескивание наполняет воду, и с Галеном, оно намного сильнее, как будто эта пульсация проходит сквозь меня. Рейна была ощутима, но Гален — перекрывает собой все. Я знала мгновение, когда он ступил в воду, как будто пульсация сосредоточена на расстоянии между нами. И сегодня я чувствую это не впервые. То же чувство беспокоило меня, когда я отбивала Хлою от акулы. Он был там? А сейчас он здесь?

Я разворачиваюсь на месте, отпугивая своих зрителей. Некоторые отплывают и возвращаются, остальные продолжают движение, не испытывая судьбы с моим норовливым характером. Рыба-меч следит за мной все еще на расстоянии. Я проверяю во всех направлениях, замедляюсь при малейшем повороте, чтобы осмотреть подводные горизонты. Обернувшись дважды, я сдаюсь. Может, эта штука работает на большие расстояния. Насколько я могу судить, Гален может быть уже у острова Элис. Но на всякий случай, я пробую еще раз.

— Гален, — кричу я, еще больше распугивая моих соседей. Теперь их возвращается все меньше и меньше. — Гален, ты меня слышишь?

— Да, — отзывается он, материализуясь прямо передо мной.

Я задыхаюсь, мой пульс дрожит.

— ОБожеТыМой! Как ты это сделал?

— Это называется смешением, — он наклоняет голову. — Не могу не заметить, что ты еще не умерла. Еще один факт в пользу нечеловеческих генов в тебе.

Я киваю. Мое состояние как будто коктейль облегчения и гнева, бурлящий у меня в желудке.

— Надеюсь, ты заметил и то, что у меня не болтается на заднице огроменный рыбий хвост.

— Но у тебя фиолетовые глаза, такие же, как у меня.

— Ага. Так… Рейна и Тораф?

Он кивает.

— Ага. А как насчет твоей мамы? У нее ведь глаза не такие?

— Она не моя настоящая мама. Она — моя помощница, Рейчел. И она человек.

— Конечно. Твоя помощница. Прекрасно придумано, — задавшись вопросом, почему человек-рыба нуждается в помощи ассистентки, я забываю плавать и начинаю тонуть. Гален с легкостью подхватывает меня и поддерживает за локоть.

— Но я не могу превращаться в водяной шар. То есть, «смешиваться».

Он закатывает глаза.

— Я не становлюсь водой, моя кожа меняется, чтобы я мог скрыть себя. Ты тоже сможешь так однажды, как только научишься надевать плавник.

— С чего ты так решил? Я не выгляжу так, как ты. Ну, кроме глаз.

— Я все еще пытаюсь понять, почему.

— И я напоминаю, у меня нет такого большого плавника…

— Но у тебя же есть все остальное, — он скрещивает руки на груди.

— Вроде чего?

— Ну, вроде дурного характера.

— Нет!

Это у Хлои был дурной характер. На второй год школы мне даже дали прозвище «Сладкая», потому что только я могла уболтать ее не лезть в драку. — Кроме того, мне даже пророчили работу в Холлмарке[3] в нашем школьном ежегоднике в средней школе, — бросаю я как бы к слову.

— Ты ведь осознаешь, что я ничего не понимаю из сказанного тобой.

— По большому счету, каждый считает, — знает, — что я очень милая.

— Эмма, ты швырнула мою сестру сквозь ветроустойчивое стекло.

— Она первая начала! Постой, ты сказал «ветроустойчивое стекло»?

Он кивает.

— Это означает, что у тебя такие же твердые кости и толстая кожа, как и у нас. В противном случае, ты бы могла погибнуть. Что нам и следует обсудить. Ты швырнула себя — и мою сестру за компанию, — сквозь стеклянную стену, еще когда считала, что вы обе являетесь людьми. О чем ты вообще думала?

Я не осмеливаюсь встретиться с ним взглядом.

— Кажется, мне было все равно.

Скажи я ему, что собиралась прикончить его сестру, и благоприятного исхода разговора можно было бы не ждать. Это определенно свело бы на нет номинацию в школьном ежегоднике.

— Уму не постижимо. Не вздумай снова рисковать так своей жизнью, поняла меня?

Я фыркаю, посылая маленькие пузырьки воздуха наверх.

— Эй, а знаешь, насчет чего еще мне все равно? Насчет твоих указаний в мой адрес. Я поступила глупо, но…

— На самом деле, сейчас самое подходящее время заметить, что я из королевской семьи, — говорит он, указывая на небольшую татуировку в виде вилки на животе, чуть выше границы, где его тело переходит в рыбий хвост. — А так как ты, очевидно, Сирена, ты должна меня слушаться.

— Я, очевидно, что? — переспрашиваю я, пытаясь понять, каким образом столовый прибор может служить претензией на благородное происхождение. И уж тем более, на право мной помыкать.

— Сирена. Сирены — так мы, включая тебя, — называемся.

— Сирены? Не русалки?

Гален поперхается.

— Э, русалки?

— Правда? Ты это серьезно? Хорошо, русал…, — и вот как назвать русалку мужского пола? Да и что я вообще понимаю в различии полов у рыб? Ну, кроме того, что Гален, безусловно, мужчина, в независимости от того, к какому виду он принадлежит.

— Просто для заметки — мы терпеть не можем это слово. А под «мы», я подразумеваю и тебя тоже.

Я закатываю глаза.

— Ладно. Но я не Сирена. Разве не заметно, что у меня нет здоровенного плавника…

— Ты недостаточно стараешься.

— Недостаточно стараюсь сделать что? Отрастить плавник?

Он кивает.

— Для тебя это пока неестественно. Ты была в человеческом облике слишком долго. Но тебя начнет беспокоить пребывание подолгу в воде с ногами. У тебя возникнет непреодолимое желание… потянуться.

— А это больно?

Он смеется.

— Нет. Это приятное ощущение, вроде того, как бывает приятно растянуться после долгого сидения. Твой хвост — это один большой мускул. После того, как ты разделяешь его на две человеческие ноги, он становится не такими уж и сильным. При изменении в форму Сирены, мускулы ног снова стягиваются и образуют вместе один целый мускул. Ты чувствуешь что-то подобное прямо сейчас?

Я мотаю головой, широко раскрыв глаза.

— Это всего лишь вопрос времени, — кивает он. — Мы с этим разберемся.

— Гален, я не…

— Эмма, то, что ты разговариваешь со мной в полумиле под водой — более, чем достаточное доказательство того, кем ты являешься. Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Честно говоря, в моих легких я чувствую тугость. Что это означает?

Еще не успевают исчезнуть пузырьки воздуха, как он обхватывает меня руками и мы устремляемся вверх.

— Это означает, что у тебя заканчивается воздух, — шепчет он мне в ухо. Моя дрожь точно не из-за холода.

Погодите-ка. Разве в Атлантическом океане на глубине в полмили не должно быть холодно? В смысле, я же жуткая мерзлячка — никто так зимой не кутается, как я. Так почему же мои зубы все еще не выбивают дробь? Холодок чувствуется, но всего лишь как естественная прохлада в плавательном бассейне, а не холод из серии «У меня в носу сосульки». Это все благодаря толстой коже, о которой упомянул Гален? Работает ли она вроде изоляции? И если да, то почему только в воде?

Мы всплываем на поверхность. Гален одобрительно кивает, когда я выдыхаю и делаю глоток свежего воздуха. Вдохнув полной грудью, я начинаю погружаться, но Гален выталкивает меня обратно на поверхность.

— Не спеши. Мы еще не знаем, как долго ты можешь задерживать дыхание. Придется следить за этим, по крайне мере, до тех пор, пока ты не научишься превращаться.

Он переворачивает меня и ловко подталкивает себе под мышку, где я себя ощущаю маленьким домашним питомцем. Луна выглядывает вниз на нас, пока мы скользим какое-то время по волнам. Вдали мы можем разглядеть едва заметные, редкие отблески молнии, но уж точно не берег.

Когда мое терпение лопается и я не желаю больше оставаться в позиции чихуахуа, я свободно выскальзываю. Он ловит меня, прежде чем я уйду под воду, и притягивает меня к себе так, что мой нос слегка касается его. Над водой, такое чувство, что мы обмениваемся киловаттами энергии с каждым прикосновением. Внизу же, все, что я чувствую, — это «импульс» Галена, но он больше напоминает магнитное притяжение между нами. Когда его плавник касается моих ног, он ощущается, как бархат, и напоминает крылья ската, а не чешую, как у рыбы.

Он позволяет мне увильнуть и немного увеличить расстояние между нами, но не отпускает.

— Как же так получилось, что я Сирена? — спрашиваю я. — У моей мамы цвет глаз не фиолетовый.

Он кивает.

— Я знаю. Обратил на это внимание.

— К тому же, она терпеть не может воду. Единственная причина, почему мы живем на берегу — папа очень любил океан.

На самом деле, с момента смерти папы, мама все время настаивала на переезде поглубже в город. Я еле уговорила ее подождать, пока я не уеду в колледж.

— А твой отец?

— Блондин с голубыми глазами. Правда, не такой бледный, как я.

— Хмм, — но его голос не звучит удивленным. Такое впечатление, словно я подтвердила то, что он уже знал.

— Что?

— Единственное, что я могу сказать — это то, что они не твои настоящие родители. Они не могут ими быть.

Я охаю.

— Ты думаешь, меня удочерили?

— Что значит «удочерили»?

— То, что они вырастили меня, как свою дочь, но родили меня другие.

— Очевидно.

Я отталкиваюсь от него. Волны становятся куда больше, когда я пытаюсь плыть против них сама.

— Ну, тебе это легко сказать, не так ли? — я решаю проглотить следующую волну, вместо того, чтобы плыть против нее. И испытываю облегчение, когда его руки снова обнимают мою талию.

— Эмма, я просто изучаю все возможные варианты на этот счет. Ты должна знать, если кто-то говорит тебе неправду. Надеюсь, ты не думаешь, что я лгу?

Я качаю головой.

— Нет. Ты не лжешь. Но они мои родители, Гален. У меня папин нос. И мамина улыбка.

— Послушай, я не хочу с тобой спорить. Нам просто стоит хорошенько во всем разобраться, вот и все.

Я киваю.

— Должно же быть какое-то другое объяснение.

Он слабо улыбается, хотя это не скрывает сомнения на его лице. В тишине, мы позволяем волнам нести нас к берегу. Через некоторое время он подтягивает мои ноги вверх, позволяя мне положить голову на свою грудь. Мы набираем скорость, и он мчит нас сквозь волнующееся море.

— Гален?

— Хмм?

— Что будет, когда мы доберемся до берега?

— Вероятнее всего, ты должна будешь поспать.

Он уже смотрит на меня, когда я поднимаю подбородок.

— Ты думаешь, я смогу уснуть после всего этого? И кстати, я не это имела в виду.

Он кивает.

— Я это понимаю, — Гален пожимает плечами, устраивая меня поудобнее в своих объятиях. — Я надеялся, что ты позволишь… помочь тебе.

— Ты хочешь помочь мне превратиться в рыбу?

— Что-то вроде того.

— Почему?

— Почему? А почему нет?

— Прекрати отвечать на мои вопросы вопросами.

Он усмехается. — Это не работает, не так ли?

— Прекрати! — я залепляю ему слабую пощечину.

Он смеется.

— Ладно.

— Я хочу сказать, что причина твоего интереса ко мне, после гибели Хлои… причина твоего переезда сюда, поступления в мою школу, приглашения меня на пляж… Все это только для того, чтобы выяснить, являюсь ли я одной из вас?

Конечно, это глупо. С чего бы кому-то вроде Галена обращать на меня внимание? И разве обращал кто-либо, хоть немного на него похожий? Но все же, я удивлена, как мне становится больно, когда он кивает. Я всего лишь его маленький научный проект. Все это время мне казалось, что он флиртует со мной, но он всего лишь пытался заманить меня сюда, чтобы проверить свою теорию.

Если бы глупость была заболеванием, то я бы умерла от нее прямо сейчас. Ну, по крайней мере, я хотя бы понимаю, какие у него чувства ко мне. Но вот какие у него намерения насчет меня — понятия не имею.

Что произойдет, если я смогу превратиться в рыбу? Неужели он думает, что я просто поцелую свою маму на прощание, спущу все свои аттестаты с отличием в унитаз — и отправлюсь плавать с дельфинами? Он сказал, что он из королевской семьи. Конечно, я точно не знаю, что это означает, но я точно знаю одно — я для него просто еще одна подданная, которой можно раздавать указы. Разве он, в конце концов, не заявил, что я должна повиноваться ему? Но если он принц, то почему объявился здесь сам? Почему он не послал за мной кого-то другого, не столь важного? Могу поспорить, президент США не ездит лично в другие страны разыскивать пропавших американцев, которые к тому же могут оказаться даже и не американцами.

Но могу ли я достаточно доверять ему, чтобы он ответил на мои вопросы? Он уже обманул меня однажды, притворяясь, что интересуется мною, чтобы заманить меня сюда. Он лгал мне в лицо, рассказывая о своей «матери». Он даже не постеснялся наврать с три короба моей маме. О чем еще он может солгать, ради получения желаемого? Нет, я не могу ему доверять.

Но все же, я хочу знать правду, хотя бы для себя. Я не собираюсь съезжать с побережья Джерси в какую-то здоровенную раковину или что-нибудь в таком духе — но и не могу отрицать того факта, что я другая. Ничего страшного, если я проведу с Галеном немного больше времени, чтобы он помог мне со всем этим разобраться. Ну и что с того, что он думает, будто я какая-то рыба-крестьянка, обязанная ему повиноваться? Почему бы и мне не воспользоватся им, как он воспользовался мной — ради получения желаемого?

Вот только все, чего я хочу — чтобы он держал меня на руках, как сейчас, обеспокоенный моим затянувшимся молчанием.

Глава 12

Сидя у окна, Гален наблюдает за ворочающейся в кресле Эммой. Она всю ночь что-то бормотала, однако слов было не разобрать из-за храпа Торафа. Они сидели до глубокой ночи, по очереди с Торафом отвечая на вопросы Эммы. Как они ее нашли, где они живут, сколько их всего? Эмоции на ее лице сменялись с выражения удивления к восторгу, а с восторга — к шоку. Удивление — когда он рассказал, как ее заметил доктор Миллиган в Дельфинарии, — хотя Гален сознательно опустил факт ее общения с рыбами. Восторг — когда он рассказал ей, что большинство Сирен живут на равнине на дне океана, — так и есть, на равнине, до которой люди не могут донырнуть, — а королевская семья живет под защитой пещер в скалах. Интерес — когда он рассказал ей, что Посейдон и Тритон, — их прародители, были из плоти и крови, а вовсе не богами, как их привыкли считать люди. Шок — когда Тораф подсчитал, что общая численность населения обеих королевств превышает двадцать тысяч.

Гален урезал ответы, когда вопросы приближались слишком близко к его истинной цели здесь — и в очередной раз, он благодарил свой здравый смысл, что ничего не сказал Рейне. Он не был готов рассказать Эмме о Громе. Даже Тораф уводил ход беседы от главного вопроса, похороненного внутри всего — зачем? Эмма, казалось, почувствовала заговор, иногда задавая те же вопросы по-разному. Через некоторое время, выражение ее лица говорило о принятии в основном, но ее глаза все еще намекали на недоверии. И кто бы мог ее винить? Ее жизнь изменилась прошлой ночью. И он был бы дураком, если бы не признал, что и его тоже.

Наблюдение за ней, общающейся с рыбами, стало для Галена судьбоносным. Нет никаких шансов, что Эмма не является прямым потомком Посейдона. Как и нет никаких шансов, что она может стать его парой. И ему лучше начать привыкать к этому.

Он переводит взгляд на односпальную кровать, где безмятежно спит Рейна. Она еще не обнаружила, что расположилась на сгибе руки своего мужа, пока тот беззаботно издает хрип раненного тюленя ей в ухо. Гален качает головой. Если Рейна проснётся, она постарается, чтобы Тораф никогда больше не дышал носом снова.

— Так прошлая ночь на самом деле была, — раздается голос Эммы, пугая его. Единственным движением с ее стороны становится слабая улыбка.

— Доброе утро — шепчет он, кивая головой в сторону спящих Рейны и Торафа.

Эмма широко раскрывает глаза и кивает. Она сбрасывает одеяло на пол. Гален вчера порылся в шкафу Рейчел, и нашел там пижаму, чтобы Эмма спала в ней, пока ее одежда высохнет. Сейчас, когда она потягивается, Гален замечает, что она намного выше Рейчел и майка едва касается пояса ее штанов, облегая ее точеную фигурку. Одежда ей не по размеру, и из-за этого ее живот слегка приоткрывается, заставляя Галена задуматься над вопросом, как он сегодня собирается сохранить самоконтроль. Обычно женщины-Сирены имеют сильное, мускулистое тело, но время, которое Эмма провела в человеческой форме, сделало ее нежной и мягкой, и он удивлен от того, что это ему очень нравится.

Желудок Эммы урчит, и она тут же краснеет. Он отмечает про себя, как сильно ему нравится и это тоже. Улыбаясь, он указывает ей рукой на лестницу, ведущую в холл. Так как они остались прошлой ночью на последнем этаже, это единственный выход из этой комнаты. Она кивает и молча спускается. Гален заставляет себя отвернуться от дразнящего вида, пока она не делает последнего шага с лестницы. Он следует за ней, стиснув зубы. Уже в холле, они обмениваются понимающей улыбкой — Тораф практически подписал себе смертный приговор.

По запаху еды, доносящийся по лестнице вверх, Гален понимает, что Рейчел уже вернулась. Он слышит цокание ее высоких каблуков на кухне, открывающуюся и закрывающуюся дверь микроволновки, ее громкие ругательства, наверное, из-за того, что она обожглась о сковородку.

Утренний ветерок забирается в гостиную, которая сейчас больше напоминает открытое патио. Эмма вздрагивает, когда видит весь масштаб разрушений по ее вине в дневном свете.

— Мне жутко жаль, Гален. Я за все это заплачу. Скажи Рейчел, чтобы она отправила мне счет.

Он смеется.

— Как ты думаешь, стоимость этого превысит твои медицинские счета, когда ты вырубила себя, попытавшись сбежать от меня, или нет?

Она вздыхает.

— Ну если ты так ставишь вопрос…

Рейчел уже накрывает на стол, когда они входят на кухню.

— Доброе утро, голубки! Я приготовила рыбу на пару и креветки, для тебя, мой хороший, а для Эммы — самый потрясающий омлет, который я когда-либо делала. Будешь сок, милая? Есть апельсиновый и ананасовый.

— Апельсиновый, пожалуйста, — говорит Эмма, усаживаясь за стол. — Кстати, вам больше не нужно звать нас голубками. Прошлой ночью Гален все мне рассказал. Вы же знаете, что мы не встречаемся на самом деле.

— Хм… Эмма, думаю, нам следует притворяться и дальше. Так будет лучше для твоей мамы, — говорит Гален, протягивая ей стакан с соком. — Она ни за что не поверит, что мы не встречаемся, проводя столько времени вместе.

Эмма замирает, когда Рейчел кидает огромной лопаткой омлет на тарелку. Она цепляет вилкой большой кусок омлета с мясом и сыром и приступает к еде.

— Да, я как-то об этом не подумала, — говорит она, откусив кусок. — Я вообще собиралась сказать ей, что мы разошлись.

— Он прав, Эмма, — говорит Рейчел из-за стойки. — Если ты собираешься все время торчать здесь, то вы не можете разойтись. Она должна думать, что вы вместе. Кроме того, это должно выглядеть убедительно. Множество поцелуев, нежностей и прочих мелочей, на случай, если твоя мама захочет проследить за вами.

Эмма перестает жевать. Гален роняет вилку.

— Э-э, я не думаю, что мы должны заходить так далеко, — начинает Эмма.

— Да ну? А что, влюбленные подростки больше не целуются? — Рейчел скрещивает руки, размахивая лопаткой, да еще и ногой пристукивает в такт.

— Целуются, но…

— Никаких но. Подумай сама, детка. Твоя мама поверит, что вы встречаетесь и не целуетесь?

— Наверное, нет, но…

— Я же сказала: никаких но. Посмотрите на себя. Вы даже вместе не сидите. Немного практики вам не помешает. Гален, сядь рядом с Эммой и возьми ее за руку.

— Рейчел, — возражает Гален, — это может и подождать…

— Ладно, — огрызается Эмма и они оба поворачиваются к ней. Все еще ошарашенная, она кивает. — Мы поняли, целоваться и держаться за руки, когда она рядом.

Гален чуть не роняет вилку снова. Ни за что. Целовать Эмму — последнее, что мне стоить делать. Особенно, когда ее губы приобретают тот алый оттенок.

— Эмма, нам не обязательно целоваться. Она и так знает, что я хочу переспать с тобой, — он кривится, как только произносит это. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что хрипящий звук, раздавшийся в кухне, исходит от Рейчел — она чуть не подавилась ананасовым соком.

— Ну, я сказал ей, что хочу переспать с тобой. То есть, я сказал ей, что хочу переспать с тобой потому, что она думает, что я хочу. Хочу, ну то есть… — если бы Сирена могла утонуть, то чувствовалось бы это именно так.

Эмма поднимает руку.

— Я поняла, Гален, Все нормально. Я сказала ей тоже самое.

Рейчел плюхается рядом с ней, вытирая сок с лица салфеткой.

— Так ты говоришь, твоя мама думает, что вы хотите переспать, но не думаешь, что она рассчитывает увидеть вас целующимися.

Эмма качает головой и запихивает большой кусок омлета в рот, затем запивает его соком и говорит:

— Вы правы, Рейчел. Мы дадим ей застать нас в порыве страсти.

Рейчел кивает.

— Это должно сработать.

— Что это значит? В порыве страсти? — спрашивает Гален, отрываясь от еды.

Эмма кладет вилку.

— Это значит, что тебе придется поцеловать меня. Именно так, как будто ты и впрямь этого хочешь. Довольно долго. Как думаешь, сможешь? Сирены же вообще целуются?

Он пытается проглотить кусок, забывая прожевать. Заставить себя? Да я буду счастливчиком, если смогу остановиться. Ему и в голову никогда не приходила мысль о поцелуе, ну, пока он не встретил Эмму. С недавних пор все, о чем он может думать — как ее губы и его сплетаются в поцелуе. Пожалуй, для они обоих было бы лучше, если бы Эмма продолжала ему отказывать. Сейчас же она практически приказывает ему поцеловать ее, да еще и долгим поцелуем. Прекрасно.

— Да, они целуются. В смысле, мы целуемся. Я имею в виду, я смогу себя заставить, если нужно будет, — он не подымает глаз на Рейчел, когда та кладет ему еще рыбы в тарелку, но чувствует, как та буравит его взглядом.

— Нам просто нужен план, только и всего. Дать тебе время приготовится, — говорит ему Эмма.

— Приготовится к чему? — дразнит Рейчел. — Поцелуй должен быть спонтанным. Только тогда он интересен.

— Да, но он ведь не для развлечения, помнишь? — говорит Эмма. — Всего лишь на показ.

— Неужели тебе не будет приятен поцелуй Галена?

Эмма вздыхает и прикладывает руки к щекам.

— Вы знаете, я очень благодарна вам за помощь, Рейчел. Но я больше просто не могу говорить об этом. Правда, мой румянец вот-вот загорится. У нас все получится, когда придет время.

Рейчел смеется и убирает тарелку Эммы со стола, но все же решает попробовать еще раз.

— Ну если ты так думаешь. Но все же, я считаю, что вам нужно потренироваться.

Уже на полпути к раковине, она спрашивает:

— А где Рейна и Тораф? О! — охает она. — Неужели они нашли остров?

Благодарный за смену темы, Гален качает головой и наливает себе немного воды в стакан на столе.

— Не-а. Они наверху. Он втиснулся к ней в кровать. Никогда не видел кого-то, кто бы так рисковал жизнью.

Рейчел цыкает и продолжает полоскать посуду.

— Почему все все время говорят о поиске острова? — спрашивает Эмма, допивая сок.

— А кто еще говорил об этом? — нахмурился Гален.

— В гостиной я слышала, как Тораф поставил Рейну перед выбором — пойти на кухню или найти остров.

Гален рассмеялся.

— И она выбрала кухню, не так ли?

Эмма кивает.

— А что? Что здесь смешного?

— Рейна и Тораф связаны. Кажется, у людей это называется «женаты», — поясняет он. — Сирены находят остров, когда они готовы…связаться в физическом смысле слова. Мы можем делать это только в человеческом облике.

— Оу. О. Хм, ладно, — говорит она, снова краснея. — Я задумывалась над этим. Я имею в виду, физическую часть. Так они женаты? Кажется, она его на дух не переносит.

Гален замялся. Он помнил возмущение Рейчел по этому вопросу, когда он впервые рассказал ей всё это год назад. Эмма все узнает, так или иначе. Возможно, лучше рассказать сейчас.

— Toраф попросил ее руки у нашего брата, и он согласился. Я знаю, люди делают это немного по-другому, но…

— Что? — Эмма соскакивает со стула и склоняется над столом, скрестив руки на груди.

Приехали.

— Тораф сказал…

— Ты хочешь сказать, твой брат заставил ее выйти замуж за Торафа? — говорит она сквозь стиснутые зубы, из-за чего крайне сложно разобрать слова.

— Ну, не то чтобы так. Ее там и вовсе не было.

— Что? Она не присутствовала на собственной свадьбе?

— Эмма, ты должна успокоиться. Сирены не называют это свадьбой, они называют это…

— Да мне все равно, как вы это там называете! — выкрикивает она. — И, уж точно, меня не волнует, человек она или нет. Вы просто не можете заставлять кого-то выйти замуж насильно!

— Поддерживаю! — отзывается Рейна с гостиной. Тораф следует за ней на кухню с ухмылкой, несмотря на свою рассеченную губу. Рейна останавливается рядом с Эммой, скрещивая руки так же, как и она.

Эмма кивает в ее сторону.

— Видите? Она его не любит. Она не должна быть замужем, если она этого не хочет.

— И я того же мнения, — соглашается Рейна, легонько толкая Эмму локтем в знак товарищества. Гален качает головой. Кажется, Эмма не помнит, что вчера вечером Рейна орудовала этим же локтем, пытаясь выбить ей левый глаз.

— Доброе утро, — говорит Тораф, садясь рядом с Галеном. — Надеюсь, всем хорошо спалось?

Рейчел молча ставит перед ним завтрак и стакан воды.

Гален вздыхает.

— Эмма, пожалуйста, сядь. Это не какой-то новый закон, о котором она не знала. Сначала, у нее была возможность сделать выбор. Если бы Рейна выбрала себе пару пораньше, этого бы не…

— Есть временное ограничение в выборе партнера?! Ты серьезно? Да уж, все лучше и лучше. Ну что, Гален, если окажется что я одна из вас, мне тоже нужно будет выбрать партнера? Или может у Вас уже есть кто-то на примете, Ваше Величество?

Ну вот опять. Всю ночь она называла его «Ваше Высочество» или «Величество». Судя по выражению ее лица, она использовала это как оскорбление. Именно поэтому он до смерти хотел сказать ей, что она тоже королевской крови, дабы стереть это заносчивое выражение с ее лица. Но проблем от этого стало бы еще больше. Она может решить, что вольна сама выбирать себе партнера, как и любая девушка королевского рода. Но Эмма не любая девушка. Она последнее живое доказательство существования рода Посейдона, что сокращает ее выбор в пользу лишь одного партнера.

— Ну так что, Гален, у тебя есть кто-то на примете? — спрашивает Тораф, закидывая в рот креветку. — Я его знаю?

— Заткнись, Тораф, — огрызается Гален. Он закрывает глаза и начинает массировать себе виски. Все могло бы пройти куда лучше.

— О, — протягивает Тораф. — Значит, должен быть тот, кого я знаю.

— Тораф, клянусь трезубцем Тритона…

— Это самые лучшие креветки, которые ты когда-либо готовила, — продолжает Тораф как ни в чем не бывало. — Я не могу дождаться того момента, когда мы приготовим креветки на нашем острове. Я прихвачу все необходимое для нас, Рейна.

— Она не отправится с тобой ни на какой остров, Тораф! — взрывается Эмма.

— Да нет же, отправится. Рейна хочет быть моей парой. Не так ли, принцесса? — улыбается он.

Рейна качает головой.

— Это бесполезно, Эмма. У меня правда нет выбора.

Она садится рядом с Эммой, которая смотрит на нее, не веря своим глазам.

— У тебя есть право выбора. Ты можешь пожить у меня дома. Уверяю, он не сможет добраться до тебя.

Улыбка Торафа медленно сползает с лица — он явно не ожидал такого подвоха от Эммы. Гален смеется.

— Что, уже не так весело, не так ли, головастик? — говорит он, подтрунивая над ним.

Тораф качает головой.

— Она не останется с тобой, Эмма.

— Это мы еще посмотрим, головастик, — отвечает та.

— Гален, ну сделай же что-нибудь, — говорит Тораф, не сводя глаз с Эммы.

Гален ухмыляется.

— Например?

— Не знаю, арестуй ее, что ли, — он скрещивает руки.

Эмма встречается взглядом с Галеном, отчего тот затаивает дыхание.

— Да, Гален. Вперед, арестуй меня, если так считаешь нужным. Но говорю тебе сразу — в ту же секунду, как ты положишь на меня руку, я разнесу этот бокал об твою голову и рассеку тебе губу, похлеще, чем у Торафа, — она поднимает свой увесистый стакан, вытряхивая последние капли апельсинового сока на стол.

Все охают, кроме Галена — который так заходится от смеха, что чуть не наворачивается со стула.

Эмма так и пышет праведным гневом.

— Думаешь, я этого не сделаю? Хотите проверить на практике, Ваше Высочество?

Весь просторный дом вторит эхом Галеновым всхлипам. Утирая слезы, он толкает локтем Торафа, который смотрит на него так, будто Гален нахлебался соленой воды.

— Ты знаешь, что эти наивные людишки в ее школе выбрали ее самой милой школьницей из всех?

Выражение лица Торафа смягчается, когда он поднимает глаза на Эмму, посмеиваясь. Смех Галена передается Торафу, и тот тоже валится на стол, пытаясь отдышаться. Даже Рейчел хихикает, стоя рядом с духовкой, спиной к ним.

Злость уходит с лица Эммы. И насколько Гален может судить, она вот-вот улыбнется. Она аккуратно ставит стакан на стол, как будто он все еще полон и она боится его разлить.

— Ну, это было пару лет назад.

В этот раз стул Галена не выдерживает, и тот с грохотом распластывается на полу. Тут даже Рейна заливается смехом и Эмма сдается.

— Ну ладно… Возможно, у меня все-таки есть характер, — с застенчивой улыбкой произносит она.

Она обходит вокруг стола и подходит к Галену, протягивая ему руку. Он ухмыляется ей в ответ.

— Сначала вторую покажи.

Она смеется и показывает ему свободную вторую руку:

— Без оружия.

— Довольно учтиво, — говорит он и хватается за ее руку. — Я больше никогда не смогу смотреть на стакан, как прежде, — он встает в основном самостоятельно, но не может отказаться от возможности прикоснутся к ней.

Она пожимает плечами.

— Инстинкт выживания, наверное?

Он кивает.

— Или ты намеревалась начисто отрезать мне губы, чтобы не пришлось со мной целоваться, — он с удовольствием замечает, как она отводит взгляд, моментально краснея.

— Рейна постоянно пытается это сделать, — встряет Тораф. — Иногда, с благими намерениями, это работает, но в основном ее поцелуй достается мне в награду за причиненную мне же боль.

— Ты собираешься поцеловать Эмму? — недоверчиво спрашивает Рейна. — Ты же даже еще не отсеивался, Гален.

— Отсеивался? — переспрашивает Эмма.

Тораф смеется.

— Принцесса, почему бы нам не пойти поплавать? Шторм наверное прибил к берегу множество интересных вещиц для твоей коллекции.

Гален благодарно кивает Торафу, когда тот уводит Рейну в комнату. Впервые он действительно благодарен пристрастию Рейны собирать человеческие безделушки. Обычно ему практически за плавник приходится тащить ее на берег мимо останков кораблей вдоль побережья.

— Мы разделимся, чтобы охватить побольше территории, — бросает Рейна, и они уходят.

Гален чувствует, как Эмма смотрит на него, но не подает виду. Вместо этого, он смотрит на пляж, где Рейна и Тораф исчезают в волнах, держась за руки. Гален качает головой. Никому не должно быть жаль Торафа. Он знает, что делает. Жаль, что Гален не мог сказать того же о себе.

Эмма кладет руку на его плечо — она не даст себя игнорировать.

— Что это такое? Что значит «отсеиваться»?

Наконец, он поворачивается, встречаясь с ней взглядом.

— Это наподобие того же, что «встречаться» у людей. Правда, отсеивание проходит намного быстрее. И цель его куда важнее, чем порой у людей, когда они встречаются.

— Какая цель?

— Отсеивание — это наш способ подбора партнера. Когда юноше исполняется восемнадцать, он обычно начинает проводить отсеивание, ища себе спутницу. Девушку, которая будет ему по душе, и с которой он сможет произвести на свет достойное потомство.

— А…, — задумчиво протягивает она. — И… ты еще не отсеялся?

Он покачал головой, до боли опасаясь ее руки на его плече. Она видимо поняла это и убрала ее в тот же миг.

— А почему? — спрашивает она, прочистив горло. — Ты еще не достаточно взрослый, ну, для отсеивания?

— Я уже достаточно взрослый, — мягко отвечает он.

— Сколько, кстати, тебе лет?

— Двадцать, — он же не собирался придвинуться к ней поближе — или собирался?

— А это нормально? То, что ты еще не отсеялся?

Он качает головой.

— Обычно парни в возрасте девятнадцати уже находят себе пару. Но мои обязанности, как посла, не позволили бы мне быть рядом с моей парой, а это было бы несправедливо по отношению к ней.

— О, верно. Следить за людьми, — быстро говорит она. — Ты прав. Это было бы нечестно, так ведь?

Он уже готовился выслушивать возражения. Что, как и прошлой ночью, она заявит, что если бы послов было больше, ему не пришлось бы нести всю ответственность в одиночку, — и насчет этого, она права. Но она не спорит. Более того, она просто отходит от всех обсуждений в один момент.

Она отходит, разрывает расстояние между ними. На ее лице расцветает беззаботное выражение.

— Ну что, ты готов учить меня превращаться в рыбу? — произносит она, будто весь день они говорили только об этом.

Он моргает.

— Это все?

— Что?

— Никаких больше вопросов об отсеивании? Никаких лекций о назначении большего количества послов?

— Это не мое дело, — говорит она и безразлично пожимает плечами. — Почему меня должно это волновать? Маловероятно, чтобы мне придется когда-либо быть отсеянной или отсеивать. После того, как ты научишь меня отращивать плавник, мы пойдем разными дорогами. Кроме того, тебя вряд ли будет волновать, что я встречаюсь людьми, ведь так? — и с этим она уходит, оставляя его смотреть ей вслед, с отвисшей от удивления челюстью. — Мне только нужно позвонить маме и переодеть купальник, — она перекидывает волосы на сторону и исчезает на лестнице.

Он поворачивается к Рейчел, которая усердно вытирает сковороду полотенцем едва не до дыр, подняв брови чуть ли не до линии волос. Он растерянно пожимает плечами в ответ на ее взгляд, все еще стоя с открытым ртом. Она вздыхает.

— А чего ты еще ожидал, мой хороший?

— Точно не этого.

— Ну а стоило. Мы, человеческие девушки, куда более расторопны, чем ваши Сирены, — за исключением, конечно же, Рейны.

— Но Эмма не человек.

Рейчел качает головой, поучая его, как маленького:

— Она была человеком всю свою жизнь. И это все, что она знает. Но хорошая новость в том, что она ни с кем сейчас не может встречаться.

— Почему это? — ему показалось что она, вполне, может.

— Поскольку полагается, что она встречается с тобой. А на твоем месте, я бы пометила свою территорию, как только вернулась бы в школу — если ты понимаешь, о чем я.

Он нахмурился. Он-то не планировал оставаться в школе после того как Эмма узнала правду. Вся цель этого мероприятия заключалась в том, чтоб затащить ее на пляж. Он и не думал, что придется учить ее как быть Сиреной. Он даже и не понимал, что до вчерашнего вечера она и впрямь считала себя человеком. По факту, из вещей, о которых он не задумывался, сейчас уже можно составить список длиной с его хвост.

Например то, насколько толстыми являются школьные учебники. Рейчел научила его читать и писать за все эти годы, проведенные вместе, но ему никогда не была нужна математика или физкультура. Человеческая география ему тоже бесполезна. Зачем ему знать, где люди рисуют свои невидимые границы? Хотя физика могла бы быть интересной. И если Эмме так нравится история, то, почему бы и ему не взглянуть на этот предмет.

Гален не был близок к признанию того, что знание человечества лучше, могло бы быть ему полезным, ну, по крайней мере, не в той степени, на которую надеялась Эмма. Сама идея о том, чтобы раскрыть его вид человечеству и вести переговори о мирном сосуществовании, была смехотворной. Люди даже между собой не могут жить в мире. И он видел, насколько заботливо они относятся к жителям подводного мира, уничтожая целые подводные сообщества из-за досадного несчастного случая. Или просто безжалостно истребляя до последнего целые виды. Даже при Тритоне и Посейдоне, когда виды сосуществовали в дружбе, некоторые люди все же проявили свое отвращение к жителям моря, от которых зависели. Что и сподвигло двух предводителей ввести Закон о Дарах. Чтобы их силы были доступны сквозь века, в то время как люди развивали свои технологии, которые позволяли их огромным кораблям бороздить просторы океанов, захватывать глубины своими смертоносными машинами.

Эмма так же наивна, как и Рейчел. Обе верят, что чем больше ты узнаешь людей, тем больше они тебе нравятся. Это одна из причин, почему Рейчел подстрекает его вернуться в школу, хотя за этим кроется и другая причина, которой ему следует заняться — а именно, что некий подросток с рыбьим хвостом не навредит сам себе. Одна только мысль, что Эмма прогуливается по коридорам школы одна, заставляет его сжимать кулаки.

— Ты права, — в конце концов говорит он. — Мне нужно оставаться в школе.

Он стягивает футболку и бросает ее на стул.

— Скажи Эмме, я жду ее.

Глава 13

Когда мои ноги касаются дна, Гален выпускает меня. Я иду на цыпочках к берегу, прыгая на волнах, как малыш. Достигнув пляжа, я могу опустить себя на песок ровно настолько, насколько волны прилива щекочут мои ноги.

— Ты не идешь? — обращаюсь я к нему.

— Не могла бы ты кинуть мне мои шорты? — отвечает он, показывая, что они лежат позади меня.

— Ой-ой! Ты что, голый?! — взвизгиваю я ничуть ни хуже дельфина с его ультразвуком. Ну конечно, я должна была раньше догадаться, что с плавником в комплекте нет карманов для всякой мелочи. Да и большинству Сирен не нужно таскать с собой что-то на подобие плавок или шорт. Меня это особо не беспокоит, когда он с хвостом, но увидеть Галена — нет, думать о Галене, — обнаженном в его человеческом облике может разрушить все мои планы по использованию его в своих целях. Но что я могу поделать.

— Думаю, ты пока не можешь видеть сквозь воду, — говорит он. — Я снял их еще до того, как ты вышла сегодня утром. Я бы не хотел рвать их без надобности.

Прочистив горло, я подымаюсь и устало тащусь по песку, находя их в нескольких метрах поодаль. Кинув ему шорты, я снова сажусь, на случай, если вдруг мое зрение внезапно предоставит мне нездоровый обзор сквозь соленую гладь воды. Слава Богу, он подбирает их и благополучно натягивает под водой. Завязывая шорты, он выходит на берег, обрызгивая меня водой, прежде чем сесть рядом.

— Почему у меня не получается меняться, Гален? — спрашиваю я, притягивая колени к груди.

Он отклоняется назад, уставившись в море, как будто думает, что ответить. Мы провели здесь весь день и я ничего не чувствовала, кроме легкого зуда в ногах, но никак не обещанного им чувства кручения.

— Я не знаю, — говорит он. — Наверное, ты просто слишком сильно этого хочешь. Может, тебе просто стоит расслабится и все случится само собой.

— Так и с тобой было? Как бы случайно?

— Нет. Это никогда не было случайным. В смысле, если ты перестанешь держать себя под контролем и просто будешь весело проводить время, тогда это само к тебе придет и ты поймешь, как измениться.

— Но я весело проводила время, — говорю я, не глядя на него.

— Я тоже.

— Ну, по крайне мере, завтра пятница, и у нас есть целые выходные, чтобы потренироваться. И к тому же, мы можем прийти сюда завтра после школы — хотя тебя, наверное, там завтра не будет, — говорю я. — Ты ведь уже выполнил поставленные цели, не так ли? — я игнорирую острую боль внутри.

— Вообще-то, я планировал продолжить туда ходить, пока что. Твоя мама, вероятно, не будет в восторге от того, что ты встречаешься с парнем, бросившим школу.

Я смеюсь.

— Я так тоже думаю. Но ты ей нравишься.

— С чего ты это взяла? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

— Она просила передать тебе «доброе утро», когда я звонила ей. А потом сказала, что ты — собственник, — говорю я.

А еще она добавила, что он горячий парень — что для мамы зашкаливает на отметку в 10,5 по шкале странностей.

— Я не думаю, что она повторит это, когда я начну валить учебу. Я и без того много пропустил, чтобы создать должное впечатление в этом плане.

— А как насчет равнозначного обмена? — предлагаю я, понимая, что это могло прозвучать совсем иначе.

— Ты имеешь в виду что-то еще, помимо слюны?

Мой желудок так и тянет вывернуться наизнанку, но я все-таки говорю:

— Фу, ну и гадость! Это Рейчел тебя научила?

Он кивает, ухмыляясь.

— Я чуть не умер со смеху.

— В любом случае, раз ты помогаешь мне измениться, я могла бы помочь тебе с домашними заданиями. Ну, как твой репетитор. Мы посещаем с тобой одни и те же занятия, да и мне бы пригодились часы волонтерской работы при поступлении в колледж.

Его улыбка исчезает, как будто я залепила ему пощечину.

— Гален, что-то не так?

— Нет.

— Да я просто так предложила. Мне не стоит напрягать тебя с учебой. В смысле, мы же и так будем проводить весь день вместе в школе, а затем практиковаться вечером. Ты, вероятно, устанешь от меня, — я мягко смеюсь, создавая видимость непринужденной болтовни, в то время, как у меня внутри все переворачивается кувырком.

— Навряд ли.

Наши взгляды встречаются. Я пытаюсь понять выражение его лица, и мое дыхание замирает, когда заходящее солнце играет на его волосах, отчего они практически приобретают фиолетовый оттенок. Но вот то, как умирающие лучи придают его глазам серебряный блеск заставляет меня посмотреть в сторону, случайно коснувшись взглядом его губ.

Он наклоняется ко мне. Я подымаю подбородок, встречая его взгляд. Закат, пожалуй, придал моему румянцу еще более глубокий клубнично-красный оттенок, но он, наверное, не заметил этого — не похоже, что он может определиться, смотреть мне в глаза или на мои губы. Я слышу запах соли на его коже, чувствую тепло его дыхания. Он так близко, что прядь моих волос, отброшенная ветром, касается наших щек.

Как только он отстраняется, я чувствую себя так, будто мне отвесили пощечину. Он убирает руку и зарывает ее в песок позади меня.

— Темнеет. Мне стоит отвезти тебя домой, — говорит он. — Мы можем повторить это. Ну, то есть, мы можем потренироваться снова, завтра после школы.

Я отбрасываю волосы в сторону, чтобы скрыть от него разочарование.

— Конечно, — это уже чересчур для его «использования».

— Кстати говоря, ты не сможешь пойти завтра в школу, пескарик, — мы оба поворачиваемся, чтобы увидеть Торафа и Рейну, идущих к нам по пляжу. Рейна семенит по песку с кучей человеческого хлама в руках, но судя по радостной улыбке на ее лице, она взяла бы еще больше, если бы смогла унести.

— Почему? — спрашиваю я.

— Ему семью нужно проведать. Все задаются вопросом, куда делись королевские близнецы, умудрившиеся пропустить церемонию инаугурации Грома. Ну, по крайней мере, я хотя бы смог удержать в тайне церемонию связывания — учитывая отсутствие Рейны и все остальное.

Гален хмурится.

— Он прав. Нам нужно вернуться домой на пару дней. Наш отец не настолько заботлив, как твоя мама, но все же хочет, чтобы мы периодически показывались ему на глаза. Особенно Рейна. Она безнадежно испорчена.

Рейна кивает.

— Да, это уж точно. Я и вправду испорчена. Кроме того, мне нужно разорвать наши узы.

— Оу, принцесса, я думал, мы неплохо провели время сегодня. Ты же знаешь, я позабочусь, чтобы ты осталась такой же испорченной. Зачем тебе разрывать узы? — спрашивает Тораф. Она позволяет ему взять часть хлама из ее рук, но воротит носом, когда он пытается поцеловать ее в щеку.

Гален игнорирует раздоры в их браке. Он смотрит на меня:

— Это не займет много времени, я обещаю. А когда я вернусь, быть может, мы навестим доктора Миллигана. Возможно, он поможет нам.

— Во Флориде? — сама идея того солнечного белого пляжа бросает меня в дрожь. В моих снах он всегда пропитан красной кровью Хлои.

Гален кивает.

— Он может сделать пару тестов. Ну, понимаешь, чтобы убедиться, ничего ли мы не упустили.

Меня охватывает чувство поражения.

— Так ты думаешь, что я должна была уже превратиться. Я что, что-то делаю не так?

— Нет, не то чтобы ты что-то делала не правильно, — говорит он. — Просто вода запускает наши природные инстинкты к превращению. Нам куда сложнее удержаться от него, чем превратиться. Может, доктор Миллиган сможет помочь нам усилить твои природные инстинкты.

Я киваю.

— Возможно. Вот только я так и вижу, как мама отпускает меня в путешествие через полстраны с моим горячим парнем. Особенно во Флориду, — я закрываю рот так быстро, что мои зубы аж клацают.

Он усмехается:

— Ты считаешь меня горячим?

— Так считает моя мама.

Вот только не мама сейчас заливается краской.

— Хммм, — произносит он с улыбкой из серии «ты спалилась». — Независимо от того, насколько я горяч, боюсь, в этот раз она не купится на мое очарование. Нам стоит прибегнуть к помощи профессионала, — принц рыб многозначительно подмигивает мне.

— Ты имеешь в виду Рейчел, — говорю я, ковыряясь ногами в песке. — Думаю, стоит попробовать. Но не особо на это рассчитывай. Я и без того пропустила много занятий.

— Ну, мы можем слетать на выходных. Вернемся перед занятиями в понедельник.

Я киваю.

— На это она еще может согласиться. Если Рейчел правильно разыграет карты.

С таким же успехом мама может согласиться сделать себе пирсинг в языке, выкрасить волосы в вишневый и начесать их ирокезом. Да ни в жизни. Я пожимаю плечами.

— А пока тебя не будет, я еще потренируюсь. Может, и ехать-то не придется…

— Нет! — выкрикивают одновременно Гален с Торафом, так что я вздрагиваю.

— Почему нет? Я не стану нырять слишком глубоко…

— Ни в коем случае, — говорит Гален, вставая. — Ты не войдешь в воду, пока меня нет рядом.

Я успеваю вырыть целую дыру в песке.

— Я ведь уже говорила, чтобы ты не помыкал мной, неправда ли? А теперь Вы можете быть уверены на сто процентов, что я полезу в воду, Ваше Высочество.

Гален проводит рукой по волосам, проронив парочку нелестных словечек, вне сомнений, подхваченных у Рейчел. Несколько секунд он ходит взад-вперёд по песку, зажав пальцами переносицу. Вдруг он останавливается. Расслабляется. И даже улыбается. Подходит к своему другу, и хлопает его по спине.

— Тораф, сделай мне одолжение.

Глава 14

Гален знал, где искать брата. Вторгаться в одинокое созерцание Громом остатков мин, брошенных людьми, было последним, чего он хотел, но времени не было. Основной особенностью Эммы было неповиновение. Да и Тораф не очень склонен к роли наставника — он вывалит ей все, как есть, при первой же вспышке гнева. Он уже намекал Галену, что технически, однажды она станет их королевой, и он не хотел бы портить с ней отношения. Галену пришлось отдать Торафу королевский приказ остаться на суше в условиях, когда Рейна собиралась ходатайствовать о расторжении их уз. Добравшись к краю минного поля, Гален решает выступить в защиту Торафа. Рейна будет в бешенстве, как и Эмма, кстати говоря, но он должен сделать хотя бы это для друга.

Мины заставляют его нервничать, как, впрочем, и всегда. Флора и фауна давным-давно покинули эту часть территорий Тритона. Да к тому же, насколько знал Гален, Гром был единственным посетителем, которого видело это место. Дно здесь усеяно дырами от взрывов, к тому же такого размера, что они с легкостью могли бы поглотить рыболовецкое судно. Собранный вокруг каждой дыры ил окрашивает края в темные цвета и создает впечатление, будто взрыв отбросил тень. Всего две из сотен человеческих мин остались нетронутыми — деформированные и бесполезные, они как безмолвный памятник тому, что было утрачено здесь. А ведь со смертью Налии Сирены потеряли куда больше, чем будущую королеву. Они утратили единство. Потеряли веру. Потеряли наследие. И они могли потерять способность к выживанию.

Гален вздрагивает, когда проплывает поверх одной отжившей свой век бомбы. Закрепленный ко дну цепью, заржавелый металлический шар плавает, как ни в чем не бывало, брошенный людьми на произвол судьбы после завершения исследования, связанного с тогдашним происшествием. Как будто шрамов в иле без того недостаточно.

Когда он видит брата, он окликает его, хотя и знает, что Гром почувствовал его, еще когда он подплывал к минному полю. Гром парит над глубокой пропастью каньона за минами, скрестив руки на груди.

— Кажется, я пропустил церемонию коронования, Ваше Величество, — говорит Гален.

Уголки рта Грома изгибаются в полуулыбке.

— Жаль, что отец не выполнил свое обещание оторвать тебе язык, братишка. Я думаю, он мог бы и выполнить обещание на сей раз.

Гален смеется.

— Я тоже так думал, но Рейна настояла, чтобы мой язык остался со мной чуть подольше.

— Тебе бы стоило позаботится о ней. Если бы не она, ты давно бы был мертв или отлучен от наследства, или и то, и другое. Я думаю, она заслуживает специальное путешествие в тропики за свои заслуги.

Гален хихикает. Излюбленным местом охоты Рейны за людским хламом всегда был Мексиканский залив, исполосованный круизными маршрутами. Она настаивала на том, что люди специально выбрасывают вещи за борт, чтобы оставить здесь частичку себя. Ну, по крайней мере это то, что сказала ей Рейчел.

— Да, я бы мог это устроить, если она останется связанной с Торафом.

Гром поворачивает голову к брату.

— Она приняла Торафа?

— Нет. Это то, о чем я собирался поговорить. Она собирается просить о расторжении.

— Расторжении чего?

— Их уз.

— Рейна и Тораф что, связаны? — спрашивает Гром. — Когда это произошло?

— Очень смешно.

Гром ухмыляется. Гален пытается представить брата восьмидесятилетним человеком. Седые волосы, морщин больше, чем ребер у ракушки, да и эта ухмылка, наверное, была бы беззубой. Но как восьмидесятилетняя Сирена, он выглядит не старше Галена. Да и зубов у него побольше, спасибо Торафу. Но не смотря на все это, он все равно не подходит Эмме. Слишком спокоен, слишком уравновешен, слишком умерен, чтобы справится с ураганом, вроде Эммы «Строптивицы» Макинтош.

— Я ждал дня, когда Рейна станет проблемой кого-то другого, — признается Гром. — Но все же, я чувствую себя виноватым. Мне всегда нравился Тораф.

— Так ты не расторгнешь их союз?

— Нет, даже если Тораф попросит об этом. Здесь было так спокойно без нее. А где, вообще, вас двоих носило?

Гален пожимает плечами.

— Как обычно, — вина затрепетала на задворках его сознания, как личинка краба.

«Как обычно» — это значит посетить доктора Миллигана, чтобы он посвятил их в последние новости о исследованиях морей. Или провести несколько дней с Рейчел, расставляя ее новые приобретения в одном из его домов. «Как обычно» — это не жить как человек, не ходить в человеческую школу, не водить человеческие машины или носить человеческую одежду.

— Доктор Миллиган рассказал тебе что-то стоящее?

— Несколько вещей. Ничего такого, о чем стоило бы волноваться.

Гром кивает.

— Хорошо. Последнее что мне сейчас нужно, это дополнительный повод для волнений.

В конце концов, Гален замечает напряжение на лице брата. Сжатые челюсти, напряженные бицепсы при скрещенных руках. В местах, где его руки обхватывают бицепс, проявляются белые следы от пальцев.

Гален застывает.

— Что? Что случилось?

Гром качает головой, пряча свое отчаяние за хмурым взглядом.

— Расскажи мне.

— Может и ничего, — отнекивается Гром.

— Может быть, но на сколько я могу судить, это не ничего.

Его брат тяжело вздыхает. Он поворачивается к Галену и одаривает его тяжелым взглядом.

— Я расскажу тебе, братишка, но сначала пообещай мне пару вещей.

— Каких вещей?

— Пообещай, что если что-то случится, ты позаботишься о Рейне. Меня не волнует, если вы проживете с людьми остаток жизни, но позаботься, чтобы наша сестра была в безопасности. Обещаешь?

— Гром…

— Пообещай! — взрывается Гром, размыкая руки.

— Ты же и так знаешь, что я сделаю это, — на самом деле, сомнения брата задевают его за живое.

Гром кивает и расслабляется.

— Я знаю. Мне просто нужно было это услышать, — он смотрит в сторону, продолжая, — У меня была личная встреча с Джагеном.

— У тебя что? Ты с ума сошел?

Дальний родственник короля Антониса, Джаген — словно вспышка в сгущающихся тучах заговора на территории Посейдона. Любой мог сказать, что он посягает на трон, а на протяжении десятилетий, непоколебимость короля Антониса лишь раздувала количество последователей Джагена.

Хорошая причина побеспокоится о безопасности брата и сестры. Если у Джагена достаточно амбиций, чтобы свергнуть собственного короля, ему нельзя доверять. Кто знает, может его следующим шагом станет подчинение земель Тритона. Кроме того, если кто-то видел их вместе, могли пойти слухи, что он заручился поддержкой нового короля царства Тритона. Или, и того хуже, так может решить сам король Антонис. Вопрос в том, должны ли?

— Я знаю, что делаю, Гален, — бросает Гром.

— Наверное, не знаешь. Что отец говорит по этому поводу?

— Ты же знаешь, я не говорил ему.

Гален кивает. Было бы глупо со стороны Грома рассказать все отцу. Король Героф и король Антонис были друзьями задолго до того, как стать врагами. И вот сейчас король Гром увеличивает пропасть между ними?

— Чего хотел Джаген?

Гром вздыхает.

— Он запросил разрешение использовать Торафа, чтобы он нашел кого-то. Кого-то, кого не могут найти другие ищейки.

Ничего особенного. Из-за своей ценности ищейки — единственные Сирены, которые могут пересекать границы королевств без риска попасть под арест. Конечно, Джагену нужен Тораф. Он лучший в истории их вида. Но в уважение семьи Галена, Тораф никогда не пересекает границ. И он никогда не согласился бы выполнять задание Джагена без королевского разрешения от дома Тритона. Даже с разрешением, он может этого не сделать.

— И это все? Кого он хочет выследить?

— Если бы на этом было все. Важно не то, кого он хочет выследить, а почему.

— Клянусь Трезубцем Тритона, если ты не начнешь говорить…

— Его дочь, Пака, пропала. Он думает, что ее похитил король Антонис.

Гален закатывает глаза.

— Зачем Антонису похищать ее? Если бы Антониса заботило предательство Джагена, он бы положил этому конец давным-давно.

Но похоже, что Антониса вообще ничто не заботило в последнее время. С тех самых пор, как погибла Налия, он заперся в королевских пещерах. Несколько ищеек рассказывали Торафу, что он не выходил с того момента, как объявил дом Тритона врагами.

— Джаген утверждает, что Пака наделена Даром Посейдона.

От этих слов у Галена перехватывает дыхание.

— Это невозможно.

Медленно, Гром качает головой:

— Скорее всего, да. Но кто знает. В ней течет королевская кровь, несмотря на отдаленное родство. И если у нее Дар Посейдона, я не могу игнорировать вытекающие последствия ее способностей.

— Но это невозможно. Дар никогда ранее не проявлялся ни у кого, кроме прямых потомков.

Да что я говорю? Не я ли должен говорить тоже самое, пытаясь убедить Грома насчет Эммы, даже с меньшим количеством доказательств? По крайней мере, Пака может доказать отдаленное родство с королевским родом. Но вот отец Эммы не претендует на трон. Да и, что немаловажно, Гален нашел Эмму случайно. Поэтому, в лучшем случае, дар Паки кажется подозрительным.

— Я говорил с Архивами. Конечно же, я не рассказал им о заявлении Джагена. Они думают, что я просто изучаю наше наследие, как новоявленный король.

Архивами являлись десять старейшин их вида, — по пять от каждого дома, — и им было доверено хранить память о истории Сирен. Гален согласен, что для нового царя естественно искать их одобрения.

— И?

— В своей коллективной памяти они не нашли ни единого воспоминания о подобном. Но один из Архивов — твой друг, Ромул, — верит, что такое возможно. Он напомнил нам, что Дары — это залог выживания нашего вида, а не только королевской ветви. Он говорит, что не удивился бы, если Тритон и Посейдон задумывались о том, что вельможи могут отречься от этих сил. Он думает, они могли сделать лазейку каким-то образом.

Гален скрещивает руки.

— Да ну.

Гром ухмыляется.

— И я так сказал.

— Но ты сказал, что не рассказывал им о Джагене.

— Я и не рассказывал. Я новый король без королевы, который унаследовал бескровную войну с единственным королевством нашего вида. Только для меня нормально задавать такие вопросы.

Гален кивает.

— Но если Дар может передаться кому угодно, зачем нужно было заставлять королевские линии заключать между собой браки?

Закон о Дарах всегда строго соблюдался. Теория же Ромула заключается в том, что закон, как и королевские линии, бессмысленны, — и это не укладывается в голове у Галена. Особенно то, что Ромул вообще высказывает свое мнение. Архивы связаны по рукам и ногам говорить только факты, и ничего более. Ромул сам рассказал об этом Галену, когда тот впервые пришел к нему еще ребенком. Но Ромул больше, чем часть Архива для Галена — он его наставник. Более того, он его друг. А друзья делятся мнениями друг с другом.

Но Архиву не уместно разглагольствовать перед королем.

— Ну, как ты сказал, это всего лишь теория. Но ее я не могу игнорировать. Я решил позволить ему использовать Торафа. Если Пака жива, Тораф найдет ее.

Гален кивает. И если у Паки, и в правду, есть Дар Посейдона, в Эмме не будет нужды… по крайней мере, для Грома. Его сердце заполнило чувство, которое он не может назвать.

— Если это всплывет…

— Не всплывет.

— Гром…

— Но на всякий случай, пусть Рейна побудет с тобой, где бы ты ни был. Я не желаю видеть ваши лица, пока все не разрешится.

— Мы тебе не мелкие рыбешки, а Рейна уже даже в паре.

— Да, но вы — это все, что осталось от королевской линии Тритона, братишка.

Слова зависли между ними, давя тяжестью ситуации. Слишком многое на кону и слишком много поставлено на «авось». Действительно ли Пака у Антониса? Отдаст ли он ее мирно? А если ее у Антониса нет, не приведет ли расследование Грома к переходу от бескровной конфронтации к кровопролитной войне?

Но риск того стоит. Если у Паки есть Дар Посейдона, выбор Громом ее как своей пары, обеспечит выживание расы Сирен. А Гален будет волен открыто последовать за одной светловолосой ангельской рыбкой.

— Но разве что-то, когда-то бывает простым?

Гром, с отсутствующим выражением на лице, поглощенный в собственные мысли, смотрит в глубь каньона. Гален откашлялся, но это не вырвало его брата из размышлений. Он решил оставить все разговоры в один миг. Бередить старые раны брата было последним, что бы он хотел делать, но он должен знать. Никогда не будет подходящего времени, чтобы обсудить это, но возможно, сейчас единственная подходящая возможность.

— Гром, мне нужно кое-что спросить.

Неторопливо, Гром переводит взгляд с пропасти на брата, но взгляд его все еще холоден.

— А?

— Ты веришь в притяжение?

Вопрос, видимо, задевает Грома за живое. Отрешенное выражение сменяется болью.

— Что это вообще за вопрос?

Гален пожимает плечами. Колющее чувство вины ранит его, словно укол трезубцем.

— Кое-кто говорит, что ты чувствовал притяжение к Налии.

Гром закрывает глаза, массируя их пальцами, но Гален успевает заметить полный мучения взгляд.

— Я даже не думал, что ты веришь сплетням, братец.

— Если бы верил, не спрашивал бы.

— А ты веришь в притяжение, Гален?

— Я не знаю.

Гром со вздохом кивает.

— Вот и я тоже. Но если бы и в правду такая штука существовала, то я смело могу сказать, что чувствовал это к Налии.

Отвернувшись от брата он, плывет вперед.

— Я клянусь, иногда я могу чувствовать ее. Очень слабо. Это чувство приходит и уходит. Иногда оно так сильно, что мне кажется, я схожу с ума.

— Что… Что это за чувство? — Гален едва может говорить. Он уже было решил никогда не заводить этот разговор с братом, но обстоятельства изменились.

К его удивлению, Гром улыбается.

— Есть что-то, что мне нужно знать, братишка? Неужели ты попал на крючок?

Гален даже не успевает закрыть рот, когда его брат разворачивается. Гром выглядит чуждым этому мрачному месту.

— Да, похоже ты попал в ее сети по полной. Кто она?

— Не твое дело.

По крайней мере, пока.

Гром улыбается.

— Так вот, где ты пропадал. Гонялся за девушкой.

— Можно и так сказать.

Вообще-то, его брат может говорить что угодно. Он все равно не собирается рассказывать ему о Эмме. Пока Пака где-то там ждет стать парой новому королю Тритона.

— Если ты не скажешь, я просто спрошу Рейну.

— Если бы Рейна знала, об этом бы уже объявили во всеуслышание.

— И то правда, — соглашается Гром с ухмылкой. — А ты умнее, чем я всегда думал, головастик. Настолько умен, что я думаю, тебе не стоит говорить держать ее подальше отсюда, кем бы она не была. По крайней мере, пока все не решится.

Гален кивает.

— Можешь об этом не волноваться.

Глава 15

Аромат черничных маффинов обычно всегда поднимает мне настроение, но после едва теплого душа, у них не осталось на это никаких шансов. Мама вытягивает противень из духовки, как раз, когда я делаю последний шаг с лестницы.

— Водонагреватель сломался? — спрашиваю я, доставая глубокую тарелку из шкафчика.

— И тебе доброе утро, — говорит она, кладя маффин остыть на вощеную бумагу.

— Прости. Доброе утро. Водонагреватель сломался?

Я загребаю горсть овсянки из кастрюльки и бросаю ее себе в тарелку. Маффин шлепается мне на ногу — с ними вечно что-то случается, из-за того, что они прилипают к противню.

— Да вроде нет, милая. Я купалась утром, все вроде бы было нормально.

— Должно быть, это мне так повезло, — ворчу я и хватаю маффин по пути за стол. У меня ужасно болят ноги, чтобы вести себя с достоинством, поэтому я просто плюхаюсь на стул и приступаю к еде, лишь бы удержаться от колкостей. Мама работала всю ночь, потом приготовила мне завтрак. Она не заслуживает такого поведения с моей стороны.

— Гален заедет за тобой по дороге в школу?

— Нет, я поеду сама, — уксус в голосе превращается в кислоту. Конечно, прохладная вода в душе несомненно раздражает, когда ты рассчитываешь хорошенько попарится. Но невозможность увидеться сегодня с Галеном разочаровывает куда больше, чем отсутствие горячей воды всю зиму. И я это просто ненавижу.

Проведенный вместе с ним вчерашний день убил наповал все мои старания держать его на расстоянии. Даже если бы он и не выглядел, как модель нижнего белья, то он просто невероятно мил. Все портит только его привычка почти целовать меня. Но его старания все время меня строить так забавны. Особенно, когда он надувает губы, заметив, что я его не слушаю.

— Вы уже успели поссориться?

Она пытается у меня что-то выудить, вот только что именно, я не знаю. Я пожимаю плечами — лучше промолчать, пока не пойму, что именно она хочет от меня услышать.

— Вы часто ссоритесь?

Я снова пожимаю плечами, старательно набивая рот овсянкой, лишь бы не говорить ничего в ближайшую минуту. Ее как раз должно хватить, чтобы мама от меня отстала. Не тут-то было. Пережевав все как минимум раз двадцать, я тянусь за стаканом молока.

— Ты же знаешь, если он хоть пальцем тебя тронет…

Я успеваю проглотить молоко, как раз до того, как оно бы выплеснулось у меня из носа.

— Мам, он бы никогда меня не ударил!

— Я и не имела в виду, что он бы мог.

— Хорошо, потому что он меня не ударит. Никогда. Что с тобой такое? Ты собираешься допрашивать меня о Галене каждый раз, едва меня завидев?

В этот раз плечами пожимает она.

— Мне это кажется естественным. Поймешь меня, когда у тебя будут свои дети.

— Я не настолько глупа. Если Гален позволит себе что-нибудь в таком духе, я или порву с ним, или просто его прибью. Даю тебе слово.

Мама смеется, намазывая мой маффин маслом.

— Большего мне просить и не стоит.

Принимая у нее маффин, — как и перемирие, — я говорю:

— Не-а. Это было бы уже вне здравого смысла.

— Просто помни, я слежу за тобой, как ястреб. Ну разве что, не в данный момент, так как я иду спать. Поставь тарелку в раковину перед уходом, — она целует меня в макушку и зевает, прежде чем подняться по лестнице.

* * *

Я измотана, когда возвращаюсь домой, даже при том, что школьный день был похож на семичасовое зевание без Галена или Хлои. Мама носится по дому, как угорелая.

— Привет, малышка, как прошел день? Не видела мои ключи?

— Не-а. Ты проверяла карманы? — говорю я и открываю морозильник, вытягивая оттуда клубнику.

— Хорошая идея! — ковер на лестнице заглушает ее шаги. Она появляется пару секунд спустя, когда я уже трескаю клубнику, пристроившись у стойки.

— Я вчера была без карманов, — говорит она, стягивая волосы в конский хвост.

— Почему бы тебе просто не взять Хонду? А я поищу твои ключи.

Мама кивает.

— Тебе никуда не нужно ехать сегодня вечером? Все еще в ссоре с Галеном?

— Единственные планы на сегодня — это отработка пропущенных занятий.

В смысле, после того, как отлучусь ненадолго и попытаюсь превратиться в рыбу.

Когда сомнительный хмурый взгляд мамы не превращается в очередной допрос, я понимаю, что она пытается поддержать наше перемирие с этого утра.

— Хорошо. Остатки жаркого в холодильнике. Если Джули опять не явится сегодня вечером, то мне придется отработать и вторую смену, так что, возможно, мы не увидимся завтра допоздна. Не забудь запереть дверь, прежде чем отправишься спать.

Как только с улицы доносится рокот мотора Хонды, я хватаю свой мобильник. Гален говорил, что Рейчел никогда не отвечает, но перезванивает, если оставить ей сообщение. После того, как автоответчик Трансатлантической гарантийной компании женским голосом советует мне оставить сообщение или перезвонить в рабочее время, я жду гудка.

— Привет, Рейчел, это Эмма. Передай Торафу, что вечером он свободен. Я не смогу приехать к вам, чтобы потренироваться, поэтому, наверное, мы увидимся с ним завтра.

Увольте. Обойдусь без нянек. До Галена должно дойти сквозь его сверхтолстую черепушку, что я не одна из подданных его королевства. К тому же, Тораф заслужил почетное место в моем списке нелестных сравнений с животными, заставив Рейну выйти за него замуж и все такое.

Спустя пару минут, Рейчел перезванивает, как и говорил Гален.

— Приветик, моя хорошая. Это же не из-за того, что ты опять себя плохо чувствуешь?

— Нет, все в порядке. Просто болят мышцы после вчерашнего. Мама уехала на работу на моей машине, поэтому я не смогу к вам приехать.

На том конце провода повисает пауза. Я удивлена, что она не порывается заехать за мной сама. Наверное, я не настолько ей нравлюсь, как кажется.

— Позвони тогда мне завтра, хорошо? Гален хочет, чтобы я была с тобой на связи.

— Это так мило с его стороны, — протягиваю я.

Она хихикает.

— Дай парню передышку. У него хорошие намерения, поверь. Просто он еще не сообразил, как за тобой ухаживать.

— Мне не нужно, чтобы меня кто-то опекал.

— По-видимому, он так не считает. И пока он не передумал на этот счет, боюсь, тебе придется меня потерпеть.

— Вы всегда делаете, что он говорит? — я изо всех сил стараюсь не съязвить.

— Не всегда.

— Ну да.

— Эмма, если бы я всегда делала, что мне говорят, ты сидела бы сейчас под замком в отеле, пока я бы искала нам частный самолет к выбранному Галеном месту. Так что сейчас отдыхай. Я буду ждать твоего звонка завтра.

* * *

Бросив полотенце на песок, я с разбегу ныряю в воду. Я рассчитывала, что первое погружение будет освежающим, даже захватывающим дух от холода — в общем, каким оно и должно быть в любую уважающую себя осень в Нью-Джерси. Но когда я выныриваю, чувствую я себя просто отвратительно. Вода все еще едва теплая. Прямо как мой душ. Или моя личная жизнь.

Я плыву против волн, и затем ныряю под линию прибоя. Я задерживаю дыхание и дрейфую, нажав кнопку старта на старом секундомере папы. И обнаруживаю еще один повод ненавидеть ход времени: это скучно. Чтобы не пялится на циферблат, как тащатся минуты, я повторяю вслух алфавит. Затем я перечисляю статистику Титаника, точно также, как любой зацикленный на ней человек. Несколько крабов проплывают подо мной, подслушивая, как я сопоставляю число спасательных шлюпок с количеством пассажиров, в то время как волны смещают меня к берегу.

Спустя пятнадцать минут, мои легкие начинает сдавливать. Через семнадцать минут возникает чувство, будто у меня вместо легких надутый до предела воздушный шарик. В двадцать минут терпеть уже нет сил. Я выныриваю и останавливаю секундомер.

Двадцать минут, четырнадцать секунд. Неплохо для человека — особенно с учетом мирового рекорда в тринадцать минут, тридцать две секунды. Но как для рыбьих возможностей, это никуда не годится. Не то, чтобы рыбы задерживали дыхание или что-то в таком духе, но жабр же у меня точно нет. Гален говорил, что он не задерживает дыхание. Сирены заполняют водой легкие и просто абсорбируют из нее необходимый кислород. С моей удачей, я не стану проверять это на себе. Честно говоря, отрастить себе хвост — мой единственный способ заставить себя поверить во все это. Даже то, что я побила мировой рекорд с первой же попытки, не сможет меня заставить вдохнуть морской воды. Ни за какие коврижки.

Я возвращаюсь назад, на глубину по шею и сбрасываю время на часах. С глубоким вдохом, я наполняю легкие и включаю таймер по новой. И тут я чувствую это. Она заполняет воду вокруг меня, бьется без ритма. Пульсация. Кто-то близко. Кто-то, кого я не знаю. Медленно, я отступаю назад, аккуратно, чтобы не создать малейший всплеск. Несколько секунд спустя я понимаю, что так пятится не имеет смысла. Если я чувствую их, то и они чувствуют меня. Пульсация становится сильнее. Они направляются просто ко мне. И быстро.

Отбрасывая осторожность, правила этикета и папины часы, я карабкаюсь как сумасшедшая к мелководью. Сейчас приказ Галена оставаться на суше вовсе не кажется беспочвенным. О чем я думала? Я практически ничего не знаю о Сиренах — лишь то, что удалось впихнуть мне в башку за последние 24 часа у него дома. Я знаю, что структура их общества во многом похожа на нашу. У них есть такие понятия, как правительство, законы, семья и дружба. Но есть ли у них преступники? Как у людей, есть насильники и серийные убийцы? Если да, то мой поступок можно сравнить с прогулкой по темной парковке в одиночку. Дура, дура, дура…

Вдохнув волну, я понимаю, что мои легкие еще не приспособлены к воде. Извержение воды из легких и кашель замедляют меня немного, но берег близко. Я замечаю палку тоньше моей руки просто под мокрым песком. То, что она сломается, как щепка, о крепкую голову Сирены не имеет значения.

Я уже на глубине по колено, когда кто-то хватает меня за лодыжку. Я смотрю вниз, но напавший на меня, видимо, в своей скрытой форме, едва выделяется среди волн. Вода не останавливает мой крик, но заглушает его от людей. Рука, большая и сильная, тянет меня под воду, словно вырывая из безопасности. Я трачу драгоценный воздух, крича и пиная практически невидимый пузырь, но я не стану сдаваться без борьбы.

Дно океана — крутой склон. Всего несколько солнечных лучей пробиваются сквозь глубь. Эти проблески исчезают, и как только мои глаза приспосабливаются, все проясняется, словно в дневном свете. Чем сильнее я брыкаюсь, тем быстрее мы мчим сквозь воду, и тем туже становится хватка похитителя.

— Ты делаешь мне больно! — ору я. Мы останавливаемся так быстро, что я чуть не сворачиваю себе шею.

— Упс, прости, — извиняется водяной шар, материализуясь в Торафа, и отпускает мою лодыжку.

— Ты!

— Конечно, я. А кто же еще?

* * *

Мы всплываем к ночному небу. Звезды заполняют мой взор, но я не уверена, реальны ли они, или просто результат нехватки кислорода. Тораф полностью выныривает и словно хвастаясь, скользит по поверхности на кончике хвоста, как дельфин в «Подводном Мире».

— Перестань дразниться, — говорю я. — Сколько я продержалась в этот раз? Отдай мне часы.

— Двадцать семь минут и девятнадцать секунд, — говорит он, вложив папин секундомер мою протянутую руку.

Он задыхается.

— Стоп. А что случилось с твоими руками?

— Что ты имеешь в виду? — я поворачиваю их снова и снова, стараясь разглядеть лунном свете. Не видно никакой крови, порезов или царапин.

Шевеля всеми десятью пальцами, я говорю ему:

— Все в порядке, видишь?

Его расширенные глаза заставляют меня проверить снова. Опять ничего.

— Тораф, если это очередная шутка…

— Эмма, я не шучу. Взгляни на свои руки! Они… они… сморщились!

— Ну да. Это потому что…

— Ну уж нет. Я тут ни при чем. Это не по моей вине.

— Тораф…

— Гален непременно найдет способ обвинить меня в этом. Он всегда находит. «Тебя бы не поймали, если бы ты не подплыл так близко к той лодке, головастик». А как же, люди же не виноваты, что рыбачат, где им вздумается…

— Тораф.

— Или вот еще: «Если бы ты перестал пытаться поцеловать мою сестру, она прекратила бы проверять твою голову на прочность скалой». Что может быть общего у моего поцелуя с ней и тем, что она пытается разбить мне голову об скалу? Если тебе интересно, то это не иначе, как результат плохого воспитания…

— Тораф.

— Ах да, и моя любимая: «Если играешь с крылаткой, то непременно уколешься» А я с ней не играл! Я просто помогал ей плыть быстрее, протащив ее немного за хвост…

— ТО-РАФ.

Он прекращает бродить вдоль воды, кажется, вспоминая о моем существовании.

— Да, Эмма? Что ты там говорила?

Я набираю в легкие воздуха, как если бы собиралась провести под водой еще полчаса. И медленно выдыхаю:

— В этом нет ничьей вины. Моя кожа сморщивается, когда я провожу слишком много времени в воде. И так было всегда.

— Нет такого понятия «слишком много времени в воде». Не для Сирены. Кроме того, если твоя кожа сморщивается, у тебя никогда не получится смешаться, — он протягивает мне свою руку, демонстрируя ладонь с гладкой, словно у статуи, кожей. Затем он окунает руку в воду и она исчезает. Смешивается. Он скрещивает руки с победным видом. Претензии очевидны.

— Да, твоя правда. Я просто человек с толстой кожей, фиолетовыми глазами и крепкими костями. Так что можешь возвращаться домой. Передавай привет Галену.

Тораф открывает и закрывает рот. Дважды. Каждый раз он, кажется, пытается что-то сказать, но судя по выражению лица, мысли до его языка не доходят. Когда его рот захлопывается в третий раз, я не выдерживаю и плескаю водой ему в лицо.

— Ты собираешься что-то сказать, или же поймать ртом попутный ветер и отчалить?

На его лице растягивается ухмылка до ушей.

— Знаешь, ему нравится это в тебе. Твой характер.

Твоя ж, черт побери, правда. Гален личность типа А, а личности такого типа просто терпеть не могут, когда кто-то умничает. Спросите мою маму.

— Без обид, но ты уж точно не эксперт в отношении человеческих чувств.

— Не уверен, что ты имеешь в виду.

— Ты все прекрасно понял.

— Если ты намекаешь на Рейну, то ты ошибаешься. Она любит меня. Только в этом не признается.

Я закатываю глаза.

— Конечно. Так любит, что все время динамит, верно? Проверяет твою голову на прочность об скалу, рассекает тебе губу, обзывает тебя кальмарьим перегаром при каждом удобном случае?

— Что такое «динамит»?

— Это значит, что она изо всех сил старается заставить тебя думать, что она тебя терпеть не может, но от этого она нравится тебе еще больше. И ты еще больше стараешься ее завоевать.

Он кивает.

— Именно. Именно это она и делает.

Я тру кончик носа и говорю:

— Мне так не кажется. Пока мы с тобой говорим, она пытается расторгнуть ваш союз. Это уже не просто динамит. Это уже отфутболивает к чертям.

— Даже если она и добьется его расторжения, то это не потому, что я ей не нравлюсь. Просто ей нравится играть в игры.

Боль в голосе Торафа затрагивает меня до глубины души. Она может и любит играть в игры, но его чувства реальны. И я не могу не учитывать этого.

— Ну, есть только один способ это проверить, — говорю я мягко.

— Проверить?

— Правда ли ей нужны лишь игры.

— Как?

— Отплати ей той же монетой. Знаешь, как говорится, «Если любишь — отпусти. Если же вернется — то значит любви быть».

— Никогда такого не слышал.

— Верно. В смысле, ты и не должен был, — я вздыхаю. — В общем, я пытаюсь сказать, что тебе нужно перестать уделять Рейне внимание. Отталкивай ее. Относись к ней также, как она к тебе.

Он мотает головой.

— Не думаю, что у меня получится.

— Таким образом ты узнаешь ответы на свои вопросы, — я пожимаю плечами. — Но кажется, ты не очень-то и хочешь их узнать.

— Я хочу знать. Но что если ответ будет не в мою пользу? — он кривится, словно хлебнул лимонного сока.

— Ты должен быть готов справится с этим, не смотря ни на что.

Тораф кивает, крепко стиснув зубы. Для него эта ночь будет очень длинной, учитывая выбор, что ему предстоит сделать. Я решаю больше ему не навязываться.

— Я довольно устала. Пойду домой. Встретимся завтра утром у Галена. Может я смогу продержаться дольше получаса, а?

Я легонько толкаю его кулаком в плечо, но в ответ получаю лишь слабую ухмылку.

Я удивляюсь, когда он хватает меня за руку и тащит сквозь воду. Ну, по крайней мере, так лучше, чем за лодыжку. Я не могу отогнать мысль, что Гален мог бы делать точно так же. Но почему вместо этого он обнимает меня за талию?

* * *

К вечеру субботы, я могу оставаться под водой тридцать пять минут. К вечеру воскресенья, время доходит уже до сорока семи минут. К слову, о практике — на деле я не практикую ничего. Просто задерживаю дыхание и зависаю под водой, пока моя кожа не покрывается старушечьими морщинками.

Я снимаю ласты, принесенные мне Торафом, и бросаю их на берег. Я стою к нему спиной, пока он возится с плавками, возвращая их на место.

— Уже можно на тебя взглянуть? — спрашиваю я спустя несколько секунд. Не важно, сколько бы раз я ему не говорила, что не могу видеть сквозь воду, он все твердит, что я пытаюсь взглянуть на его «угря». Конечно, я ведь давно не орала во все горло.

— Да что там взглянуть, мной любоваться надо! — шутит он.

С этим я не могу не согласиться. Тораф красив, забавен и внимателен — что вызывает массу вопросов по поводу его отношений с Рейной. Теперь я начинаю понимать, почему Гром связал их. Кто мог бы быть парой для нее лучше, чем Тораф?

Но если я это подмечу, то автоматически разрушу наш негласный договор не заводить разговоров о Рейне или Галене. С вечера пятницы мы разговаривали о чем угодно, кроме них. О Громе и Налии. О перемирии, которое заключили генералы Посейдон и Тритон после Великой Войны. О предпочтениях в морепродуктах — хотя нет, здесь мы, скорее, спорили.

Но большей частью мы практиковались: я — задерживать дыхание, а Тораф — засекать время. Он не мог объяснить лучше Галена, как превращаться в рыбу, согласившись, что чувствуется это именно как непреодолимое желание потянуться.

Тораф пробирается туда, где я стою в потоке волн.

— Я не верю, что уже закат, — говорю я ему.

— А я могу. Я ужасно проголодался.

— Я тоже, — должно быть, все свои экстра калории я успела сжечь в воде.

Он пожимает плечами.

— Что я точно знаю… — он резко оглядывается на воду и снова поворачивается ко мне, хватая меня за плечи и притягивая поближе. И нарушает наш безмолвный договор: — Помнишь, что ты говорила насчет Рейны? О том, что мне стоит попробовать ее подинамить? — он снова бросает взгляд на море и снова смотрит на меня. Он хмурится, так что брови сходятся у него над переносицей.

Я киваю, немного сбитая с толку его выражением лица.

— В общем, я тут хорошенько подумал насчет этого. И решил, что так и сделаю. Но… но мне понадобится твоя помощь.

— Конечно, я тебе помогу. Всем, чем смогу, — говорю я. Но что-то меня настораживает, когда он притягивает меня поближе.

— Хорошо, — говорит он, снова оглядываясь на закат. — Гален и Рейна поблизости.

Я охаю.

— Откуда ты это знаешь? Я их не чувствую.

Мое сердце начинает предательски колотиться, словно я только что пробежала пять миль вверх по склону. Но это не имеет ничего общего с ощущением поблизости Сирены, а связано лишь с упоминанием имени Галена.

— Я ищейка, Эмма. Я могу почувствовать их едва ли не из любой точки мира. Особенно Рейну. И судя по мельтешению, Гален молотит своим хвостом, как одуревший, лишь бы побыстрее к тебе добраться. Рейна, похоже, догоняет его сзади.

— Ты можешь сказать, что она делает?

— Я могу сказать, как быстро она движется. Никто не может плавать быстрее Галена, включая Рейну. Должно быть, ему очень не терпится тебя увидеть.

— Ага. Ждет не дождется, когда же я отращу хвост, чтобы заполучить себе в подчинение еще одного подданного, которым можно командовать направо и налево.

Я вздрагиваю от смеха Торафа, но не оттого, что он чересчур громкий, а потому, что настроение у Торафа сменяется со скоростью света.

— Ты и правда так считаешь? — спрашивает он.

Вдруг пульсация Галена бьет по ногам, словно реальный взрыв. Тораф тащит меня из воды в сторону дома.

— У него было достаточно возможностей, чтобы доказать обратное, — говорю я.

Мои слова скачут, будто мячики, с каждым торопливым шагом, утопающим в песке. Я слышу, как за нами раздается смех Галена и Рейны. Судя по хлюпанью, они плещутся в друг друга водой, выходя на берег.

Тораф останавливается у небольшого заборчика — смехотворной границы, разделяющей часть пляжа у дома Галена от общественной территории.

— Ну что ж, я собираюсь проучить этих избалованных королевичей. Ты доверяешь мне, Эмма?

Я киваю, но что-то говорит мне, что не стоило этого делать. Интуиция не подводит — Тораф притягивает меня к своей груди и склоняется губами к моим. Как только я пробую отступить, он хватает меня за волосы, чтобы удержать на месте. Внезапная тишина за нами куда громогласнее смеха.

Что я могу сказать, Тораф отлично целуется. Правильный ритм движений, нежно и уверенно в то же время. Да, и не смотря на все морепродукты, поглощенные им, нет даже привкуса этой дряни.

Но все в этом поцелуе не так, не так, не так. Словно поцеловать родного брата, вот такое ощущение. И вдруг, совершенно другое чувство. Волосы по всему телу встают дыбом, точно вот-вот в меня ударит молния.

Но это Гален — а не молния, — врезается в Торафа, разрывая наш поцелуй. К чести Торафа, он тут же меня отпускает, вместо того чтобы утянуть за собой вниз. Они валятся на песок, где Гален обрушивает на Торафа кулаки со скоростью пулеметной очереди. А я просто замираю на месте, не в силах пошевелиться.

Глава 16

Между ударами кулаков, сквозь гнев, Гален ревет:

— Я доверял тебе! Я попросил тебя присмотреть за ней, а не целовать!

Из-за хохота Торафа, он нападает на него все сильнее. Гален осознает, как Эмма пронзительно кричит ему остановиться. Теперь, когда она вышла из состояния транса от поцелуя Торафа.

Словно огнем обжигает его бицепс в месте, где Эмма вцепилась в него обеими руками, изо всех сил стараясь предотвратить следующий удар.

— Остановись Гален! Сейчас же!

Он поворачивает голову в ее сторону — ее забота о Торафе практически сводит его с ума.

— Зачем? Почему я должен прекратить?

— Потому что он твой друг. И муж твоей сестры! — кричит она.

— Но по тем же самым причинам я должен убить его, Эмма. Ты говоришь ерунду.

— Рейна, помоги мне! — Эмма бросается к Галену и прижимается плечами к его груди.

С Эммой в объятиях очень сложно колотить Торафа. Эмма такая мягкая и так сладко пахнет, что могла бы отвлечь, даже если бы она не обвила его, как осьминог. Он не может понять, где чьи ноги, когда они отскакивают от Торафа и валятся назад, в песок.

Приземляясь сверху, Гален обхватывает руками голову Эммы, страхуя ее от удара о корягу. Беспокоясь, что ее предыдущая травма и без того укоротила его век.

— Трезубец Тритона, Эмма, нельзя вот так бросаться в разгар драки. Ты же могла пострадать, — говорит он, задыхаясь.

Она отталкивает его, сжав кулаки.

— Драка двухсторонняя, Ваше Высочество. Или Вы не заметили, что Тораф не отбивался?

Вообще-то, нет. И ему на это плевать. Он отпускает ее, а она воротит нос, когда он протягивает руку помочь ей подняться. Гален пожимает плечами, раздосадованный ее отказом.

— Его проблемы. Теперь иди в дом. Мы с Торафом еще не закончили.

Тораф встает и отряхивает с себя песок. До Галена наконец-то доходит, что Рейна не помогала оттягивать его от своей пары. По факту, она и слова не произнесла.

Она все еще стоит на том же месте, где он оставил ее. На ее лице застыла гримаса из шока, злости и боли. Злость исчезает, как только Тораф поправляет шорты и проходит мимо нее. Да и шок тоже исчезает. Только боль остается, искажая выражение ее лица.

Ее супруг уже на глубине по колено, когда она, наконец, обращается к нему.

— Тораф? — то, как надтреснуто звучит ее голос, застает Галена врасплох.

Тораф этого не замечает. Или не обращает внимания.

— Хмм? — протягивает он, словно Рейна не заслуживает обращения к себе нормальным предложением.

— Ты… ты поцеловал Эмму.

— Разве? — отзывается он, безразлично глядя на море.

— Но… но ты же связан со мной.

Он пожимает плечами.

— Да ну? В последний раз, как я видел тебя, ты мчала к Грому, чтобы расторгнуть наш союз. Вот я и подумал, что больше не станут тратить ни свое время, ни твое. И заметь, Эмма довольно неплохой улов, — он повернулся и подмигнул Эмме. Гален делает рывок в его сторону, но Эмма повисает на его руке. Галену остается лишь скалиться, стиснув зубы.

Рейна делает несколько робких шагов в сторону Торафа, как если бы собиралась кормить с руки акулу.

— Но я не разорвала наши узы. Мы все еще связаны.

Тораф скрещивает руки.

— Да ну? Что, Гром не пошел у тебя на поводу?

Рейна останавливается, ссутулившись и безвольно опустив руки.

— Я его об этом не просила, — Гален не мог увидеть ее лица, но судя по тому, как дрожал ее голос, она изо всех сил старалась держать себя в руках. Что чертовски на нее непохоже.

Да что на всех нашло? Тораф пал к грани безразличия. Рейна беззащитно охватила себя руками. А Эмма… Эмма вообще не изменилась. Такая же красивая и упрямая, как всегда.

— Я не знаю, почему, — говорит Тораф, заходя глубже в воду. — Мы ведь оба знаем, что мы не подходим друг другу. Ничего не получится.

Рейна бросается в воду тоже.

— Что не получится? Ты же говорил, что любишь меня.

Он горько смеется:

— И ты разбила мне за это губу.

— Ты не должен обижаться, — возражает она. — К тому же, ты застал меня врасплох.

— Врасплох? Я бегаю за тобой с того момента, как мы помолвлены. Нет, — говорит он, качая головой. — Ты была во всем права. Мы не принадлежим друг другу. По правде, я попрошу Грома расторгнуть нас по моему желанию, — без лишних слов, он ныряет, и лишь кончик его хвоста еще виднеется сквозь волны.

Рейна поворачивается к Галену, не в силах поверить.

— Он серьезно?

— Он выглядел серьезным, — отвечает Гален, пребывая не в меньшем шоке, чем его сестра.

— Тораф, подожди! — зовет Рейна, прежде чем броситься в море вслед за ним.

Гален с Эммой провожают их взглядом, пока они не скрываются под водой в последних лучах закатного солнца. Гален никак не может поверить в случившееся — как и в то, что у него получится наконец захлопнуть отвисшую челюсть. Как он мог меня так предать? Преданности у Торафа больше, чем песка на этом пляже. Или ему так казалось. Если он в этом ошибался, то в чем еще он был неправ?

Он недооценил преданность Торафа к Рейне? Как он мог? Тораф отказывался отсеиваться, настаивая, что Рейна предначертана ему судьбой. Он совершенно измучился, когда она отказала ему в первый раз. Нет, Тораф никогда не поступил бы так с Рейной. Да и Рейна никогда не бегала бы так за Торафом. Никогда.

С другой стороны, Эмма. Между ней и Торафом явно образовалась некая привязанность за те три дня, пока его не было. Это моя вина. Я должен был поцеловать ее. Она должна была запомнить поцелуй, а не указ оставаться на суше и ссору, с этим связанную. Но что бы это решило? Все еще очень велика вероятность того, что однажды, она будет целовать его брата. Не должен ли он смириться с мыслью, что она будет целовать другого? Но это другое. Я никогда не планировал смотреть, как она будет целовать Грома. По правде, он не планировал увидеть ее когда-либо снова, после того, как передаст брату.

Гром. Тораф предал также и Грома. Технически, он мог только что поцеловать свою будущую королеву. Когда Тораф сказал, что хотел бы быть с ней на короткой ноге, Гален и не подозревал, что дойдет до такого. Но Тораф знает, что ему не стоит рассчитывать связаться с Эммой. Ее пара уже предопределена — так или иначе.

Краем глаза он косит в ее сторону. Руки скрещены, глаза широко распахнуты. Губы и щеки одного цвета с вареным лобстером. Он прочищает горло.

— Как…сколько это длилось? — осторожно спрашивает он.

Она поворачивается к нему:

— Сколько длилось что?

— Ты и Тораф. Целовались.

— А. Минут десять.

Больше, чем он мог ожидать. И утешения от этого, как от цунами. Если так происходило все время в его отсутствие… он даже не мог об этом думать. Тораф нарушил законы Сирен, поцеловав Эмму. Поцелуй с кем-либо, кто не является твое парой, обрекает провинившегося на пребывание в течении десяти лунных циклов в ледяных пещерах. Подобное рассматривается, как одно из наиболее серьезных преступлений. Если он целовал ее все выходные, каждый поцелуй будет считаться, как отдельное нарушение.

Тораф счел, что Рейна разорвала их узы. И решил, что волен целовать любого, кто ему взбредет в голову. Но почему ей непременно должна была оказаться Эмма? Она худший выбор для подобных целей по большему количеству причин, чем Гален мог бы перечислить.

Как будто мне больше не о чем волноваться. Моему королевству угрожают война, вымирание — или и то, и другое, а единственный способ решить все это состоит в том, чтобы отдать единственное, что я когда-либо действительно хотел. И тут Тораф выдает что-то вроде этого. Предает меня и мою сестру. Гален не мог представить, как все так могло ухудшиться. Поэтому он не ожидал, когда Эмма захихикала.

Он оборачивается к ней.

— Что смешного?

Она так сильно смеется, что ей приходиться прислониться к нему для поддержки. Он напрягается, борясь с мыслью обернуть свои руки вокруг нее. Утирая слезы с глаз, она говорит:

— Он поцеловал меня! — признание заставляет ее лопаться от смеха снова и снова.

— И ты думаешь, это смешно?

— Ты не понимаешь, Гален, — говорит она, избавляясь от икоты и восстанавливая дыхание.

— Конечно.

— Разве ты не заметил? Это сработало!

— Все, что я заметил — это то, что Тораф, супруг моей сестры, мой лучший друг, целует мою… мою..

— Твою кого?

— Ученицу.

Что на него нашло?

— Твоя ученица. Вау, — Эмма качает головой и затем, икает. — Я, конечно понимаю, ты был в бешенстве, что он так поступил с Рейной, но он сделал это только, чтобы заставить ее ревновать.

Гален попытался вникнуть в суть случившегося, но так и не смог сдвинуться с мертвой точки.

— Ты говоришь, он поцеловал тебя, чтобы заставить Рейну приревновать?

Она кивает и вновь смеется.

— И это работает! Ты видел ее лицо?

— Ты говоришь, что он спровоцировал Рейну.

Вместо меня? Гален качает головой.

— Где он набрался этого?

— Я сказала ему так сделать.

Гален стискивает кулаки против своей воли.

— Ты сказала ему тебя поцеловать?

— Нет! Вроде того. Хотя не совсем.

— Эмма…

— Я сказала ему ее подинамить. Ну, знаешь, разыграть безразличность. До поцелуя со мной он додумался сам. Я так им горжусь!

Он ее поцеловал, а она считает его за это гением. Отлично.

— Тебе… тебе он понравился?

— Я же только что тебе сказала, что да, Гален.

— Не его план. Поцелуй.

Восхищение оставляет ее лицо, как отступающий прилив.

— Это не ваше дело, Ваше Высочество.

Он проводит рукой по волосам, чтобы удержаться и не встряхнуть ее хорошенько. А затем поцеловать.

— Трезубец Тритона, Эмма! Тебе он понравился или нет?

Делая несколько шагов назад, она трогает руками свои губы.

— Ты помнишь мистера Пиннера, Гален? Всемирная история?

— И при чем тут это?

— Завтра понедельник. Когда я зайду в класс к мистеру Пиннеру, он не станет меня допрашивать, понравился ли мне поцелуй Торафа. На деле, ему до лампочки, чем я занималась все выходные. Потому что я его ученица. Точно так же, как и твоя, помнишь?

Ветер играет с ее волосами, когда она резко разворачивается и уходит прочь своей манящей походкой. Она подбирает с песка свое полотенце и одевает шлепанцы, прежде чем начать подниматься по склону к дому.

— Эмма, подожди.

— Я устала ждать, Гален. Доброй ночи.

* * *

Пляж обычно успокаивал его. Как минное поле успокаивало Грома. Сейчас же, луна напоминает ему цвет волос Эммы. Песок — то, как она зарывается пальцами в дно океана. Даже островок травы на песчаной дюне, напоминает ему изгиб ее бедер. Сегодня пляж мучает его. Вероятно, как минное поле пытает Грома. Но как и Гром, он не может уйти.

На мелководье возникает Тораф, одетый в шорты Галена. Гален не встает, и Тораф садится рядом с ним. Вне предела досягаемости.

— Тебе стоит пойти поспать, пескарик. У тебе же завтра есть занятия в школе?

Гален кивает, не глядя на него.

— Через три часа. Где моя сестра?

— Обживает островок, который мы нашли вчера вечером.

Гален мотает головой.

— Ах ты ж скользкий угорь! Мог бы сказать мне, что надумал делать.

Тораф смеется.

— Ну конечно. «Эй, Гален, я тут одолжу Эмму на пару минуток для поцелуя, лады?» Не думаю, что это хорошо бы закончилось.

— Ты думаешь, твое внезапное нападение закончилось бы лучше?

Тораф пожимает плечами.

— Я лично доволен.

— Я мог тебя убить.

— Ага.

— Никогда так больше не делай.

— И в мыслях не было. Хотя то, как ты бросился защищать честь сестры, было впечатляюще. Очень по-братски, — Тораф усмехается.

— Заткнись.

— Да я просто сказал.

Гален пробегает рукой по волосам.

— Я видел только Эмму. И напрочь забыл про Рейну.

— Я знаю, идиот. Только поэтому я и позволил тебе ударить меня пятьдесят восемь раз. Я бы повел себя так же, если бы кто-нибудь поцеловал Рейну.

— Пятьдесят девять раз.

— Не заморачивайся, пескарик. Кстати, Эмма была в бешенстве или просто разозлилась? Мне стоит держаться от нее подальше какое-то время?

Гален фыркает.

— Она так сильно смеялась, что мне показалось, она вот-вот упадет в обморок. В общем, проблемы с ней только у меня.

— Она тебя шокировала, не правда ли? И как ты себя повел?

— Как обычно.

Скрыл свои чувства. Наплел непонятно чего. Повел себя, как какой-то неотесанный дубина.

Тораф кивает.

— Она не будет мириться с этим вечно. Она и так уже думает, что ты помогаешь ей измениться, только для того, чтобы приобрести себе еще одного подданного в своем королевстве.

— Это она так сказала? — Гален хмурится. — Я не знаю, что хуже. Позволить ей так думать, или рассказать правду о том, почему я помогаю ей изменится.

— Я считаю, нам нечего ей рассказывать, пока она не сможет реально изменится. И пока что у нее не получается.

— Ты не думаешь, что она одна из нас?

Тораф пожимает плечами.

— Ее кожа сморщивается. Это непривлекательно. Может быть, она своего рода сверхчеловек. Ну, ты знаешь, как Бэтмен.

Гален смеется.

— Как ты узнал о Бэтмене?

— Я увидел его на том черном квадрате, что висит у тебя в гостиной. Он делает целую кучу вещей, которые не могут делать остальные люди. Может, Эмма вроде него.

— Бэтмэн ненастоящий. Он — просто человек, который действует так, что другие люди хотят наблюдать за ним.

— Как по мне, он выглядит реальным.

— Они хороши в том, чтобы сделать это реальным. Некоторые люди тратят всю жизнь, чтобы сделать что-то ненастоящее настоящим.

— Люди страннее, чем я думал. Зачем казаться тем, кем ты не есть на самом деле?

Гален кивает. Возможно, чтобы править королевством?

— Вообще-то, это мне кое о чем напомнило. Ты нужен Грому.

Тораф стонет.

— Это может подождать? Рейна обустраивается сейчас, на нашем острове.

— Серьезно. Можно без подробностей.

Тораф усмехается.

— Но ты ведь можешь меня понять? Если бы Эмма ждала тебя…

— Эмме не пришлось бы меня ждать. Я бы не ушел.

— Рейна заставила меня. Ты никогда раньше так сильно не бил меня. Она хочет, чтобы мы помирились. Плюс, я должен был кое-что тебе рассказать, а ты не дал мне шанса сделать это ранее.

— Что?

— Вчера, когда мы тренировались перед вашим домом, я почувствовал кого-то. Кого-то, кого я не знаю. Я сказал Эмме выйти из воды, а сам отправился на разведку.

— И она тебя послушалась?

Тораф кивает.

— Оказывается, ты единственный, кого она не слушается. Во всяком случае, я последовал за пульсом.

— Кто это мог быть?

— Пульс исчез прежде, чем я туда добрался.

— Добрался куда?

— К дому Эммы, Гален. От воды к дому вели свежие следы. Вот почему пульс исчез — он покинул воду.

— Ты ищейка. Ты знаком с каждой Сиреной в обоих королевствах. Как может быть, что ты не смог кого-то узнать?

— Очевидно, я не был представлен всем. Я говорю тебе, я никогда не чувствовал этот пульс раньше. Эмма тоже его не узнала. Не то, чтобы я ожидал этого.

Гален потирает нос. Эмма не узнала его, так как держалась вдали от воды все это время. Если бы поблизости были Сирены, они не почувствовали бы ее присутствия ранее. Он качает головой.

— Кто-то знает о ней. Мне нужно идти туда прямо сейчас.

Она одна. Ее мама на ночной смене. Нарастающий страх сковал его плечи и стал комом в горле.

— Тораф, тебе нужно идти к Грому. Сегодня. Прямо сейчас. Ты должен найти Паку прежде, чем этот незнакомец доберется до Эммы.

— Дочь Джагена? Что у нее общего с Эммой?

Гален встает.

— Джаген заявил, что Пака обладает Даром Посейдона. Если это правда, то я должен убедиться, что она сможет стать парой Грому, вместо Эммы. Но этого может не случиться, если кто-то — кем бы он ни был — доберется до Эммы раньше, чем ты найдешь Паку.

— Гален…

— Я знаю, это выстрел наугад. Но ведь это не менее невероятно, чем дар Эммы. И это единственная надежда, которая у меня есть.

Тораф кивает, когда до него доходит смысл его слов.

— Хорошо. Если она жива, я найду ее, Гален. Клянусь, я найду.

— Если и есть кто-то, кто может это сделать, то это ты. И отправь Рейну ко мне, прежде чем уйдешь.

Глава 17

Быть круглой отличницей — еще не значит быть в здравом уме. И я не исключение. Мама уже успела вызвать ремонтников, когда я поняла — пар в душе означает, что вода нагревается, а я не чувствую этого из-за своей грубой кожи Сирены. Все, на что меня хватает — это придумать историю для детского садика. Почему-то, мама в нее верит, не смотря на то, что ей приходится оплатить ложный вызов сантехника, так как девочка-подросток попросту тратит их время и бензин.

Все это ведет к моей новой теории — удар по голове активировал мои инстинкты Сирены. Похоже, все перемены в моей жизни начались именно с этого момента. Больше, чем просто удар головой. Что бы не произошло той ночью со мной у Галена дома, — мошки перед глазами, головокружение — похоже, они завершили процесс. Та ночь была началом и концом для многих вещей.

Впервые я задержала дыхание дольше, чем олимпийский чемпион. В последний раз приняла горячий душ. Впервые я смогла видеть в кромешной тьме на глубине. В последний раз я поверила Галену. Впервые я почувствовала другую Сирену. В последний раз я ненавидела Рейну. В первый и в последний раз я пробила головой ветроустойчивое стекло. Если продолжить этот список, длиной он будет с побережье Джерси.

Также, как и список причин, почему я не должна ждать встречи с ним в школе. Но я ничего не могу с собой поделать. Он уже прислал мне три СМС-ки этим утром: «Могу я заехать за тобой по пути в школу?» и «не хочешь ли позавтракать?» и «ты вообще получаешь мои СМС?» Все во мне кричит «ДА» на все сообщения, но гордость требует сохранять молчание. Он назвал меня своей ученицей. Он стоял наедине со мной на пляже и сказал, что считает меня своей ученицей. Что наши отношения чисто платонические. А всем известно, что фактически это значит быть отвергнутой.

Ну, может я и его ученица, но это не помешает мне самой преподать ему пару уроков. Первый урок на сегодня — Игра в Молчанку.

Так что когда я вижу его в коридоре, я вежливо киваю и прохожу мимо. Дрожь от слабого контакта с ним не проходит, а значит — он идет по пятам. Я успеваю добраться до своего шкафчика прежде, чем он хватает меня за руку.

— Эмма.

От того, как он произносит мое имя, по всему телу пробегают мурашки, вплоть до мизинцев на ногах. Но я все еще держу себя в руках.

Я киваю и начинаю вводить комбинацию на замке моего шкафчика, потом открываю его у него перед лицом. Он успевает отскочить прежде, чем дверца даст ему по носу. Гален обходит меня, опирается на шкафчики и разворачивает меня так, чтобы я смотрела на него.

— Не очень-то вежливо.

Я поднимаю бровь и бросаю взгляд из серии «ты это начал».

Он вздыхает.

— Думаю, это означает что ты не очень-то по мне скучала.

О, есть столько вещей которые я могла бы вывалить сейчас. Что-то типа «По крайней мере, Тораф составил мне компанию» или «А тебя что, не было, да»? Или «Я и по учителю математики тоже не скучала». Но моей целью было не произнести ни слова. Так что я отворачиваюсь.

Я перекладываю книги и тетради из шкафчика в рюкзак. Я как раз вкладываю карандаш в домашку, когда он выдыхает просто у моего уха:

— Так твой телефон не сломан! Ты просто не отвечала на мои сообщения.

Раз закатывание глаз не издает никаких звуков, правила Игры в Молчанку остаются в силе. Поэтому я закатываю глаза, закрывая шкафчик. Я проталкиваюсь мимо него, а он хватает меня за руку. Ну, я и подумала, что наступить ему на ногу так же не нарушит правил Игры.

— Моя бабушка умирает, — вываливает он.

С самого начала он застал меня врасплох. Как я могу продолжать играть после такого? Он никогда не вспоминал о своей бабушке раньше, точно также, как я — о своей.

— Ой, мне так жаль, Гален, — я с сочувствием пожимаю его руку.

Он смеется. Вот осел.

— Просто она живет в кондоминиуме в Дестине и ее предсмертная просьба — познакомиться с тобой. Рейчел звонила твоей маме. Мы вылетаем в субботу днем, возвращаемся в воскресенье вечером. Я уже позвонил доктору Миллигану.

— Да что б меня.

* * *

Я смотрю на Мексиканский залив из окна в нашем гостиничном номере. Сегодняшний шторм сделал пляж похожим на овсянку в сахаре — дождь покрывает рябью песок, делая его грубым. Из-за чертовой турбулентности, вызванной тем же штормом, Галену стало плохо в самолете.

Мельком я бросаю взгляд на безобразный двухместный диванчик, на котором он отсыпается, избавившись от чувства тошноты. Судя по его ритмичному храпу, крошечный диван не так уж неудобен, как кажется на первый взгляд. Конечно, если тебя тошнит так, словно из тебя собирается вылететь реактивная ракета — то наверное, это забирает так много энергии, что становится все равно, где ты позже рухнешь без сил.

Солнце садится, но у нас еще есть время до встречи с доктором Миллиганом в Дельфинарии. Он хочет, чтобы мы пришли после закрытия — так нам никто не помешает, и он сможет спокойно провести исследования. Есть еще пять часов.

Чтобы убить время, я переодеваюсь в мой купальник и направляюсь к пляжу, осторожно, чтобы не разбудить Галена. Он нуждается в отдыхе, и кроме того, мне требуется некоторое время, чтобы подумать. Плюс, дождь прогнал остаток туристов, так что не будет никаких свидетелей, если у меня вдруг вырастет плавник в неподходящее время.

Сорвав с себя рубашку, я устремляюсь к воде. Я не имею понятия, как близко я к тому месту, где умерла Хлоя. Я не узнала окружающие нас отели, но место, которое зарезервировала для нас Рейчел, намного роскошнее, чем жилье, снятое родителями Хлои и приходившееся им по карману. Но какая разница. Хлои здесь нет.

Как и меня. В том смысле, что я уже не та Эмма, которую она притащила сюда. Не та, кто следовал за ней по пятам в школе, как белая тень. Не та, кто стоял в сторонке, в паре футов от нее, пока Хлоя, словно пчелка с цветка на цветок, перелетала от одной компании своих знакомых к другой. Я была просто серой, невзрачной тенью.

Интересно хватило бы во всеохватывающей личности Хлои места для новой, улучшенной Эммы. Эммы, которая врала собственной матери, чтобы запрыгнуть в самолет с едва знакомым парнем-рыбой. Эммы, стоящей по пояс в воде без тени страха. И Эммы, для которой проще учинить драку, чем ей воспрепятствовать. Может, «улучшенная» не совсем правильное слово, чтобы описать новую меня. Возможно, «другая» будет ближе. Возможно, даже беспристрастнее.

Влажность настолько высока, что в ней можно просто утонуть. Я жду, что в любую секунду польет дождь и смешается со слезами, бегущими ручьем по моим щекам. Да уж, не такая и беспристрастная.

Я ныряю.

Залив совсем не такой, каким я его запомнила. Еще бы, соленая вода резала тогда глаза. А еще вода казалась прохладной и освежающей, относительно изнуряющей жары Флориды. Сейчас же, что джакузи в отельном номере, что воды Атлантики, даже любая лужа — кажутся просто еле теплыми.

Это дезориентирует так же, как и игра Галена в «Холодно-горячо». Только вот я не уверена, что это игра. Судя по выражению его лица, где-то там внутри него разыгрывается полномасштабная война. Он то приближается, то отдаляется. Словно борьба добра со злом. Я вот только не знаю, чем именно он считает поцелуй со мной.

Вероятно, злом.

Очень жаль. Следующие двадцать четыре часа я проведу в отельном номере, без присмотра, с парнем, который сделает все, что в его силах, лишь бы не поцеловать меня. Прелестно.

Я плыву, ворча, вдоль покатого дна, играя в игру, которую сама же и придумала, — скольких крабов я смогу раздразнить, чтобы они вцепились в меня. Большинство из них просто уходят. Даже если один и ухватится за мой палец, не думаю, что это будет больнее укола булавкой. Но мой план работает ровно до того момента, как сочные губы Галена вновь врываются в мои размышления. Как ремикс песни, которую уже ненавидишь, но которую невозможно выбросить из головы, едва услышав. Он играет, как заезженная пластинка — снова, и снова, и снова.

Интересно, что бы сказала на это Хлоя. Господи, как я по ней скучаю. В отличии от меня, она была спецом во всем, что касалось парней. Она знала, когда они изменяли. Знала, когда они распускали языки перед друзьями. Знала, когда хотели заполучить ее номер телефона, просто попросив карандаш. Ей бы хватило одного взгляда, чтобы понять, почему Гален не целует меня, как его заставить это сделать и где провести прием в честь нашей свадьбы.

Слишком раздраженная, чтобы плыть дальше, я разворачиваюсь. Металлический запах бьет меня, словно волной. Запах? Как вообще это возможно? И тут я вижу это. Туча из крови. Отзвуки борьбы. Плавник. Два плавника. Она услышала меня. Они услышали меня. Они прекращают рвать и метать. Куски чего-то мертвого оседают вокруг них, будто конфетти. Кровавое конфетти.

Разворачиваясь назад, я уже знаю, что мне конец. Хорошая новость лишь в том, что две акулы убьют меня быстрее, чем одна. Две пары челюстей, вероятно, быстрее перекусят какую-то важную артерию. Это должно закончится быстро. Часть меня хочет остановиться и покончить с этим. Другая часть, преобладающая, хочет, чтобы я плыла, как сумасшедшая. Дралась, пиналась и увиливала. Сделала это убийство самым сложным в их жизни. Надеюсь, они подавятся моими прочными костями Сирены.

Я слышу свист их приближения и напрягаюсь. Одна из них налетает на меня, выбивая пузырьки воздуха из моих легких. Я кричу и зажмуриваю глаза. Никто не желает видеть свою смерть. Челюсть смыкается вокруг моей талии, крепко. Она тянет нас вперед так быстро, что мою голову запрокидывает назад. Вот и все. Я жду, когда она вонзит зубы. Но нет. Я слышала, что аллигаторы делают что-то подобное, утаскивая жертву в укромное местечко. Сохраняют еду на потом. Соленая вода, вероятно, хороший консервант, чтобы сохранить труп, вроде меня, свежим.

Я через силу открываю глаз. И замираю. Нет, не челюсть туго сомкнулась вокруг моей талии. Пара рук. Руки, я помню каждый их контур.

Гален. И он так зол, что кажется, вода вокруг нас должна вот-вот закипеть. А может, уже кипит. А мы просто движемся слишком быстро, чтобы это увидеть. Судя по выражению его лица, он собственноручно готов меня убить. Пожалуй, мне лучше было бы остаться с акулами.

Гален плывет долго. Он даже не смотрит на меня, не говорит со мной. Да уж лучше и не говорить. Спустя какое-то время от момента на грани смерти, в безопасности рук Галена, что сомкнулись вокруг меня, я расслабляюсь. Будь я не под водой, я бы зевнула. Вместо этого я просто закрываю глаза…

— Эмма! Эмма, ты слышишь меня?

Легкая пощечина приводит меня в чувства.

— А? — не самый приятный момент.

Я протираю глаза. Я распласталась у него на руках, в лучших традициях диснеевских принцесс. Звезды перестают расплываться перед глазами. Когда мы успели вынырнуть? Мириады прекрасных звезд сияют на ясном ночном небе. Я в объятиях рыбьего Прекрасного Принца. Сейчас, пожалуй, самый романтичный момент в моей жизни. Гален разрушает все волшебство своим ворчанием:

— Я думал, ты была мертва. Дважды.

— Прости, — это все, что приходит мне в голову. О, да, и: — Спасибо, что спас меня.

Он качает головой. Очевидно, пока не моя очередь говорить.

— Я просыпаюсь, а ты ушла, — злится он, его челюсть плотно сжата. — Потом ты не отвечаешь на мобильный.

Я открываю рот, но его глаза расширяются. Все еще не мой черед.

— Я говорил тебе никогда не заходить в воду одной…

И это для меня стимул.

— Я не подчиняюсь приказам, Ваше Высочество.

Ой. По его сердитому взгляду, могу сказать, что я — полная противоположность умным людям.

Он делает несколько вдохов. Затем еще несколько. Я жду, когда же у него начнется гипервентиляция. Но нет. Вместо этого, он хватает меня за подбородок. Сильно. Он смотрит на мои губы, и выражение его лица становится мягче. Он отпускает мой подбородок, затем вглядывается в воду вокруг нас.

А потом тянет нас вниз.

* * *

Он все еще держит меня железной хваткой и мы погружаемся быстрее, чем оборвавшийся лифт. Но вот эта улыбка из серии «я знаю что-то, чего не знаешь ты», заставляет меня чувствовать себя неловко.

Наконец, мы останавливаемся. Он кивает позади меня и обращается в скрытую форму. Я боюсь поворачиваться. И я права. Я прижимаюсь к Галену, но он не даст мне спрятаться за ним. Кит. Огромный. Раз Гален невидим, я единственная, кого может видеть этот монстр.

— Гален, что ты делаешь? Забери нас отсюда.

— Ты же хотела поплавать. Одна. Передумала?

— Я же сказала, что мне жаль.

— Ты также сказала, что не подчиняешься приказам.

— Я просто пошутила. Ха-ха.

Он смеется, материализуясь.

— Он ничего тебе не сделает, Эмма.

— Он приближается, Гален.

— Ты заинтересовала его.

— Ты имеешь в виду, он интересуется, какова я на вкус?

И почему Гален не уносит нас отсюда? Урок уже усвоен!

— Нет, — он смеется. — Хотя я сам умираю от любопытства, желая это узнать.

Я разворачиваюсь у него в руках.

— Это не смешно. Ты-то можешь скрыть себя. Забери нас отсюда. Пожалуйста.

Он качает головой.

— Он не причинит нам вреда. Это же белый кит. Люди называют их еще кашалотами. И они в основном питаются кальмарами. Я никогда не слышал ни об одном случае нападения на наш вид. Он просто появился здесь, чтобы изучить нас — честное слово, — он разворачивает меня в своих объятиях. Гигантская рыба находится так близко, что я заглядываю ему в глаза, которые размером с мою голову.

— Поговори с ним, — шепчет Гален.

Я задыхаюсь.

— Ты сошел с ума? — дрожь в моем голосе соответствует дрожи моего тела. Нос Галена, тычущийся в мою шею, успокаивает меня — немного.

— Эмма, поговори с ним ласково. Скажи ему, что мы не причиним ему боль.

Мы не причиним ему боль?

— Вот сам и скажи. Ты же здесь рыба.

— Эмма, он понимает тебя. Не меня.

— Гален, давай пойдем. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Я и ногой без твоего разрешения не буду ступать в воду. Никогда.

Он снова меня разворачивает и поднимает мой подбородок.

— Послушай меня, Эмма. Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Я просто хочу показать тебе, насколько ты особенная. Но мне нужно, чтобы ты успокоилась.

Он берет мое лицо в свои руки, не давая мне отвернуться. Гален смотрит мне в глаза, поглаживая по волосам. Легко прикасается пальцами к щеке. Прижимается своим лбом к моему. Примерно через минуту, я успокаиваюсь. Он улыбается.

— Ты перестала дрожать.

Я киваю.

— Так ты действительно готова обернуться?

Я непроизвольно сглатываю.

— Он близко?

Гален кивает.

— Он прямо позади тебя. Эмма, если бы он хотел тебя съесть, то уже бы это сделал. Ты боишься его, только потому, что он такой огромный. Как только ты перестанешь бояться, это ничем не будет отличаться от разговора с золотой рыбкой.

Я не получаю шанс обдумать его сравнение, потому что он поворачивает меня столь быстро, что поражает этим и меня, и Голиафа.

— Поговори с ним, Эмма.

— Что мне сказать, киту, Гален? — я начинаю шипеть.

— Скажи ему, чтобы подошел ближе.

— Ни в коем случае.

— Хорошо. Скажи ему, чтобы отошел назад.

Я киваю.

— Хорошо. Ладно.

Я скрещиваю пальцы, чтобы не начать размахивать руками. Больше, чем ужас, меня беспокоит безумие этой ситуации. Я собираюсь попросит рыбину размером с мой дом поплавать кругом. Потому что Гален, человек-рыба, не говорит на языке китов.

— Эм, не мог бы ты отплыть немного, пожалуйста? — говорю я. Прозвучало так вежливо, будто я попросила его купить печенье девочек-скаутов.

Мне становится чуть легче, когда спустя пару минут Голиаф не двигается. Это доказывает, что Гален не знает, о чем говорит. Это доказывает, что этот кит не понимает меня, а я не какая-то Белоснежка этого океана. Вот только Голиаф и в правду разворачивается.

Я оглядываюсь назад на Галена.

— Это — просто совпадение.

Гален вздыхает.

— Ты права. Он, вероятно, принял нас за родственников или еще за кого-то. Скажи ему сделать что-то еще, Эмма.

— Гален, не можем мы просто…

— Скажи ему.

Голиаф отплыл немного. Теперь он выглядит как один школьный автобус, а не как три сразу. Он легко виляет хвостом, чтобы плыть, напоминая своим движением развевающийся флаг при легком бризе.

— Постой — окликаю я. — Вернись. Ты не должен совсем уплывать.

Когда кашалот останавливается, когда он поворачивается, когда неуклюже плывет к нам снова, сомнение покидает меня, как вода — поломанный кран. Голиаф подплывает так близко, что если бы он открыл свой рот, нас бы засосало внутрь. Он безобразен. Его голова огромна, и похоже, он забыл воспользоваться зубной нитью — щупальце кальмара толщиной с мою руку торчит у него из пасти. К счастью, его обладатель уже в лучшем мире.

Но я больше не боюсь. Гален прав. Если бы Голиаф хотел нас съесть, он уже сделал бы это. Его огромные глаза кажутся наполненными вежливостью, а не той смертельной пустотой, которую я ожидала увидеть. Не похоже на тот, бессмысленный, механический взгляд акулы.

— Поговори с ним, — снова шепчет Гален, крепче удерживая меня за талию.

Я иду дальше. Гален выпускает меня из объятий, но, как бы защищая, придерживает за запястье. Свободной рукой я тянусь и дотрагиваюсь к носу Голиафа, ну или чего-то наподобие носа.

— Я боялась тебя, потому что думала, что ты съешь нас, — говорю я ему. — Но ты ведь не станешь нас есть, правда?

Я не жду, что Голиаф станет говорить со мной с французским акцентом или как-то еще, но маленькая часть меня надеется, что он даст знак каким-то образом. И я права в этом — то, как он двигается, говорит само за себя. Он не напряжен, как кобра, готовая нанести удар. Он спокоен, в нем играет любопытство и безмятежность.

— Послушай. Если ты можешь меня понять, то я хочу, чтобы ты поплыл прочь в том направлении, — говорю я, показывая в правую сторону. — И затем вернись сюда, — Голиаф делает все в точности, как я ему сказала. О-бал-деть.

Когда мои легкие сдавливает, мой новый друг провожает нас до самой поверхности. По пути, Гален указывает на различных рыб, чтобы проверить, все ли они смогут меня понять. Проплывая мимо, я послушно повторяю свои команды.

— Плыви в ту сторону, плыви по кругу. Ты плыви быстро, ты плыви медленно, а ты плыви прямо вниз, — они все повинуются.

Ко времени когда я — и Голиаф — восстанавливаем запас кислорода, вокруг нас собирается столько рыб, что их хватило бы доверху заполнить плавательный бассейн. Одни выпрыгивают из воды, другие тычутся мне в ступни, третьи проплывают у меня между ног или между мной и Галеном.

Они следуют за нами до самого берега. Огромное количество рыб заполнило мелководье, создавая впечатление, что водную гладь покрыла рябь от дождя. Мы сидим на берегу и наблюдаем, как они играют. Это удивительное явление привлекает внимание чаек и инстинкт самосохранения побеждает любопытство — мой фан-клуб медленно растворяется.

— Так, — говорю я, поворачиваясь к Галену.

— Так, — он возвращает.

— Ты сказал, что я особенная. Насколько я особенная?

Он набирает в легких воздуха, а потом медленно выдыхает.

— Очень.

— Как давно ты знаешь, что я Заклинатель рыб? — он не понимает мою шутку. Но, по крайней мере, он понимает, о чем я спрашиваю.

— Помнишь, когда я сказал, что доктор Миллиган видел тебя в Дельфинарий?

Я киваю.

— Ты сказал, он узнал меня по цвету глаз и подумал, что возможно, я одна из вас.

Гален растирает шею, не глядя мне в глаза.

— Так и есть. Твой цвет глаз послужил опознавательным знаком. Особенно, учитывая сколько времени Сирены не вступают в браки с людьми, — он ухмыляется. — Но на самом деле, он поразился тому, как ты общалась с животными там. Он сказал, ты нашла с ними общий язык. Со всеми из них.

У меня перехватывает дыхание. Значит, тогда это было не мое воображение. И не просто случайность. Я убедила себя, что животные приучены дружелюбно относиться к посетителям. Но разве я не могла не заметить, что дружелюбны они далеко не ко всем? Разве я не заметила, что казалось, будто они выделяют меня из толпы, уделяя мне особенное внимание? Да, я заметила. Я просто не знала, что это что-то значит. Да и с чего я должна была так думать? Что это все значит? И почему Гален не рассказал мне об этом раньше?

— Ты скрывал это от меня. Почему? Тораф об этом знает? А Рейна? И как я могу говорить с рыбами, Гален? Особенно, когда ты этого не можешь? И если доктор Миллиган увидел, как я это делаю в Дельфинарии, значит я могла говорить с ними еще до того, как ударилась головой. Что это может значить? Что вообще все это значит?

Он хихикает.

— На какой вопрос ты бы хотела, чтобы я ответил сначала?

— Почему ты все время скрывал это от меня?

— Потому что я хотел, чтобы ты приспособилась к тому, что ты — не человек. Ты должна признать, что было бы намного сложнее проглотить все это сразу.

Какую-то минуту я стою, переваривая все это. Я чувствую здесь какой-то подвох, но что я могу возразить? Он прав, даже если лжет. Я киваю.

— Пожалуй, ты прав. А что насчет Торафа и Рейны? Они знают?

— Тораф знает. Рейна нет. И между прочим, если ты хочешь, чтобы все знали о твоем личном деле, просто расскажи Рейне.

— Почему ты не хочешь, чтобы она рассказала другой Сирене обо мне?

— Потому что у тебя дар Прародителя рода. Дар Посейдона. Технически, ты мой враг.

Я киваю без понимания.

— Да. Нет.

Он смеется.

— Когда генералы заключили перемирие тысячелетия назад, они передали Сиренам особые умения в виде определенных даров, призванных обеспечить их выживание. Каждый дом получил свой дар. Твой указывает на то, что ты из дома Посейдона.

— Поэтому ты тащишь меня каждый раз из воды, когда чувствуешь кого-то поблизости? Потому что у тебя могут быть проблемы из-за общения со мной?

Он задумчиво кивает.

— У тебя из-за этого тоже могут возникнуть проблемы. Не забывай, твой дом стоит на побережье территории Тритона.

Так значит, мы враги. И борьба внутри него идет не между добром и злом, а между домами Тритона и Посейдона. О которой я и не догадывалась. Но я не могу изменить то, кто я есть, также, как и он. Если он не захочет меня поцеловать, потому что я из рода Посейдона, буду ли я этого все также хотеть? Да, буду. Еще как.

Пока я не вогнала сама себя в краску мыслями о поцелуе с Галеном, я решаю перейти к нейтральным вопросам, чтобы удержать румянец в себе.

— Но каким образом дар говорить с рыбами может обеспечить наше выживание? — я только что сказала «наше»?

Гален прочищает горло.

— Ну…обладатель Дара Посейдона может гарантировать, что мы никогда не умрем с голоду.

Глотая подступившую желчь, я качаю головой.

— Ты хочешь сказать, что я могу разговаривать с ними, чтобы ловить … убивать их … и есть их…

Гален кивает.

— Может, тебе никогда и не придется использовать свой дар подобным образом. Сейчас у нас вдоволь пищи. Но я думаю, генералы невзлюбили людей именно за то, что те перешли границы и вторглись в водное пространство. Мне кажется, со временем, может даже через десяток-другой лет, нам понадобится Дар Посейдона, чтобы себя прокормить.

Надеюсь, я выгляжу не так же плохо, как себя чувствую.

— Генералы не могли выбрать худшей кандидатуры для своего Дара! — рука на животе никак не удерживает желудок от бурления. Я не могу себе представить, как можно сначала подружиться с Голиафом, а затем отвести его на съедение Сиренам. Но также я не могу себе представить голодающих Галена или Торафа. И даже Рейну. Пришло время познакомить моих новых друзей с миром пиццы…

— Прародители мертвы, Эмма. И они тебя не выбирали. Этот дар передается по кровной линии. Доктор Миллиган называет это генетикой.

Если это генетическое, значит, мои родители на самом деле не мои родители. Я знаю, Гален так и думал с самого начала, но я все еще не могу с этим смириться. Как и отбрасывать подобную возможность. Особенно, после того, как я только что руководила целым хороводом из рыб. Как же мне начать этот разговор с мамой? «В общем, Гален думает, что ты лгала мне последние восемнадцать лет». Даже если я не скажу это напрямую, подразумеваться будет тоже самое. А когда она спросит меня, как мне пришло это в голову? «Ну, я тут недавно обнаружила, что могу задерживать дыхание под водой почти на два часа и командовать рыбами. Не могу не заметить, что ты так делать не можешь». Нет, не катит. Нужно как-то по-другому…

— Эй! — я почти кричу, заставляя Галена вздрогнуть. — Разве это не специализация Рейчел? Выяснять подобные вещи? Она могла бы расследовать мое происхождение.

— Она уже это сделала.

— Что ты имеешь в виду? Она навела какие-то справки или что? Я хотела сказать, что нужно копнуть глубже…

— В твоем свидетельстве о рождении указано, что ты родилась в больнице. На нем стоят подписи обоих твоих родителей и присутствующего доктора. Он работает сейчас профессором в колледже, где учит будущих врачей, как появляются на свет люди. Также Рейчел нашла фотографию в газете, где твои мать с отцом празднуют получение им награды. На фотографии твоя мама беременна. Судя по дате заметки, резонно предположить, что она вынашивала тебя в своей утробе.

Я слушаю с открытым ртом, не в силах что-либо произнести. Но Гален этого не замечает, продолжая:

— Записи в твоей школе ведутся с детского сада по настоящее время, и ты никогда не меняла место жительства. Твоя медкарта ничем не отличается от медкарты обычного человека, хотя ты никогда не болела ветрянкой. В четыре года у тебя был перелом руки, у тебя никогда не было операций, а все твои прививки сделаны вовремя, вплоть до сегодняшнего дня…

— БожеТыМой! — не выдерживаю я, подрываясь на ноги. Я от души загребаю ногой, осыпая его песком. — Это не ее собачье дело! И не твое тоже! Она не имела права…

— Ты только что сказала, что не против, если бы она копнула глубже, — встает он. — Я думал, ты обрадуешься, что мы уже это сделали.

— Вы вторглись в мою личную жизнь! — я одеваю свои шлепанцы и решительно направляюсь к отелю. Мое запястье обдает жаром от его прикосновения.

— Эмма, успокойся. Я должен был знать…

Я тычу пальцем ему в лицо, едва не касаясь глаза.

— Одно дело, когда я даю тебе на это разрешение. Но я более чем уверена, что просмотр подобных сведений без моего согласия незаконен. По факту, я уверена, нет ничего законного, чем бы занималась эта женщина. Ты хоть знаешь, что такое мафия, Гален?

Он с удивлением поднимает бровь.

— Она рассказала тебе, кто она? В смысле, кем она была?

Я киваю.

— Пока ты навещал Грома. От жульнических привычек просто так не избавишься, я тебе скажу. Иначе где бы еще она могла нажить столько денег? Но, полагаю, тебе до этого нет дела, пока она покупает тебе дома, машины и фальшивые документы, — я выдергиваю свое запястье и разворачиваюсь в сторону отеля. Хотелось бы надеяться, что это наш отель.

Гален смеется.

— Эмма, это не деньги Рейчел; они мои.

Я резко поворачиваюсь.

— Ты же рыба. К тому же, безработная. И я не думаю, что на валюте Сирен есть изображение хоть одного из наших президентов, — говоря «наши», я подразумеваю, что я снова человек. Хотела бы я также легко заставить себя так и думать.

Он скрещивает руки.

— Я зарабатываю их иначе. Пойдем в Дельфинарий со мной, и я расскажу тебе, как.

Искушение разделяет меня на две части, словно топором. Одна часть меня так и кипит от гнева, пока вторая валяется в обмороке от переизбытка чувств. Я имею право метать громы и молнии, выдвигать обвинения, остричь Рейчел налысо, пока она спит. Вот только правда ли я хочу рискнуть и проверить, держит ли она под подушкой пистолет? Или же я хочу упустить возможность, зарыв пальцы ног в песок, послушать, как Гален своим глубоким голосом вещает, каким образом рыбе удалось нажить состояние? Не-а, не хочу.

Постаравшись как следует задеть его плечом, я прохожу мимо него и к счастью, в правильном направлении. Когда он догоняет меня, его улыбка испытывает мой гнев на выдержку, поэтому я намеренно отворачиваюсь от него, фокусируя взгляд на волнах.

— Я продаю вещи людям, — говорит он.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня с ожиданием, как я и чувствовала. Ненавижу эту нашу с ним игру. Наверное, оттого, что я играть в нее так и не научилась. Он же ничего мне не расскажет, пока я не спрошу. Любопытство — мой неизлечимый недостаток — и Гален об этом прекрасно знает.

Но раз уж я отказалась от мысли закатить ему хорошую истерику, значит, он мой должник. Какая разница, что он спас мне сегодня жизнь. Это было два часа назад. Я поднимаю подбородок.

— Рейчел говорит, я миллионер, — его ехидная ухмылка действует мне на нервы. — Но я делаю это не ради денег. История — моя слабость, как и твоя.

Черт, черт, черт. Как он умудрился узнать меня так хорошо? Наверное, меня так же легко прочитать, как алфавит. И что толку? Он у меня выигрывает, каждый раз.

— Какие вещи? Какая история?

Он продолжает, лишая своей улыбкой возможности ясно мыслить.

— Я поднимаю на поверхность вещи, затерянные в океане, и продаю их людям, — говорит он, держа руки за спиной. — Когда они слишком большие для меня одного, вроде старых военных субмарин или самолетов, я предоставляю человеческому правительству их местонахождение — за соответствующую цену. Рейчел занимается всеми законными аспектами, конечно же.

Я моргаю.

— Правда?

Он неловко пожимает плечами, как будто мое полное внимание вдруг его взволновало.

— У меня также есть несколько частных покупателей. Мы предоставляем им право выбирать первыми, так как они, как правило, платят больше, чем большинство народов.

— А как же кораблекрушения? Пиратские сокровища?

Возможности бесконечны — или, по крайней мере, ограничены только границами Тритона, которые охватывают территорию от Мексиканского залива до мертвой точки Индийского океана.

Он кивает.

— Их было много. Моей самой большой удачей стала целая испанская флотилия, груженая золотом.

Я охаю. Он переминается с ноги на ногу. Это наталкивает меня на мысль, что я могу быть единственным человеком, кроме Рейчел, которому он рассказал об этом.

— Как много золота? Они не спрашивают тебя, как ты все это находишь? А где ты его нашел? — мои вопросы так и сыпятся, как из рога изобилия.

Он растирает переносицу, затем смеется.

— Рейчел хранит все на компьтере, включая фотографии. Если хочешь, можешь все там просмотреть, когда мы вернемся домой.

Я хлопаю в ладоши, как дрессированный тюлень. И изо всех сил стараюсь игнорировать бабочек в моем животе, слыша, как он говорит «когда мы вернемся домой». Как если бы дом мог быть на суше.

Глава 18

Охранник впускает их внутрь Дельфинария и проводит на выставку «Живое море» дожидаться доктора Миллигана. В восторге, Эмма подбегает к аквариуму высотой от пола до потолка, и барабанит пальцами по стеклу. Гален стоит позади нее, прислонившись к стене. Он наблюдает, как она воркует с тропической рыбкой, привлекая ее внимание. Морская черепаха лениво перебирает лапами к ним, узнать, в чем дело.

Она вышагивает взад-вперед перед стеклом, скользя рукой по поверхности. Резервуар превращается в один гигантский косяк из многих видов рыб. Скаты, морские черепахи, угри. Здесь больше видов рыб, чем у Рейчел в ее кастрюльке с сюрпризом, которую она готовит из морепродуктов. Даже маленькая акула присоединяется к параду.

— Она удивительна.

Гален поворачивается к доктору Миллигану, который стоит около него и уставился на Эмму так, будто она плавает по воздуху.

— Это точно — соглашается Гален.

Доктор Миллиган переводит взгляд на Галена и понимающая улыбка расплывается у него на лице.

— Похоже, ей удалось очаровать кого-то покрупнее мелкой рыбешки. Честно говоря, мой мальчик, ты подпадаешь под ее влияние куда больше, чем любая из них.

Гален пожимает плечами. Ему нечего скрывать от доктора Миллигана.

Доктор Миллиган со свистом выдыхает.

— Что сказала Рейна?

— Ей она нравится.

Добрый доктор поднимает тонкую серую бровь. Гален вздыхает.

— Достаточно нравится.

— Полагаю, мне больше не о чем спрашивать, пойдем?

Гален кивает.

— Эмма, доктор Миллиган здесь.

Эмма поворачивается. И замирает.

— Вы! — она задыхается. — Вы доктор Миллиган?

Пожилой мужчина склоняет голову.

— Да, молодая леди, это я. Выходит, вы меня помните.

Она кивает, медленно подходя к ним, как будто чуя ловушку.

— Вы попытались дать мне свободные сезонные билеты. Вы говорили со мной в детском аквариуме.

— Да, — говорит он. — Конечно, я предложил вам сезонные билеты. Как еще я мог изучить ваше увлекательное взаимодействие с образцами?

Она скрещивает руки.

— Я не знала тогда, что могу говорить с рыбами. Откуда вы знали?

— Сначала я не знал, — говорит он, сокращая расстояние между ними и ласково беря ее за руку. — Но когда я увидел ваш цвет глаз, я уже знал, что вы Сирена. Я вспомнил, как Гален рассказывал мне об этом даре, но я никогда в него не верил. Что было глупо, как я полагаю. Я имею в виду, если я верю в русалок — гм, прости меня, Гален, Сирен — то почему бы не поверить и в этот дар?

— И что вы думаете сейчас, доктор Миллиган? — говорит Гален, немного встревоженный тем, что его друг думал, будто он лгал. Кроме того, назвать их «русалками» было немного неуместно.

Доктор Миллиган мягко посмеивается, пожимая руку Эммы.

— Я думаю, что признаю свою ошибку, впрочем, как обычно. Эмма, как насчет частной экскурсии?

Она кивает, волнение пляшет в ее глазах.

Они следуют за доктором Миллиганом по коридору и вверх по лестнице. Он проводит их сквозь выставки, подробно рассказывая сведения и данные по каждому животному. Все они помнят Эмму. Морские львы кивают ей головами, издавая рев, показавшийся очаровательным только Эмме. Выдры приветствуют ее точно также. Даже аллигаторы отзываются на ее команды, вращаясь вокруг своей оси, словно заправские синхронные плавчихи.

Доктор ведет Галена и Эмму к стенду под названием Лагуна Дюн. Он объясняет, что это убежище для раненых птиц, о которых заботятся в Дельфинариуме. Эмма подходит и что-то бормочет пернатым. Но никому из них нет до нее дела. На самом деле, они куда более рады видеть доктора Миллигана. Утка проходит мимо Эммы и останавливается, крякая у ног доктора Миллигана.

— Захватывающе, — произносит он.

Эмма смеется.

— Нет ничего захватывающего в том, чтобы быть отвергнутым.

Доктор Миллиган улыбается и вынимает некоторых коричневых шариков из кармана, разбрасывая их на полу для нетерпеливой утки.

— Этот приятель просто знает о моих угощениях. Слушай, как насчет того, чтобы посетить пингвинов?

— Разве пингвины не птицы? — говорит она. — Я имею в виду, я знаю, что они не могут летать или что-то вроде того, но они все же птицы. Они не будут реагировать на мой дар, не так ли?

Доктор Миллиган кивает.

— Водные птицы. И есть только один способ узнать это, верно?

Пингвины в восторге от Эммы. Они ковыляют вокруг, ныряют и выныривают из воды в их бассейне, зовут ее. Она смеется.

— Они кричат, как ослы!

— Возможно, ты можешь говорить и с ослами тоже, — улыбается доктор Миллиган.

Эмма кивает.

— Могу. Временами Гален ведет себя как настоящий осел.

— Это ранит мои чувства, Эмма, — говорит Гален, стараясь выглядеть оскорбленным. Она нахально улыбается ему.

Доктор Миллиган смеется и ведет их обратно в коридор. Квадратные окна обозначая внутреннюю стенку показывают трех дельфинов, которые плывут в рядом с ними. Они пронзительный кричат, желая добиться ее внимания. Рядом со знаком «Шоу дельфинов», доктор Миллиган указывает вверх на ряд лестниц.

— Посмотрим?

Верхний уровень представляет собой открытую палубу. Оказывается, Гален до сих пор никогда не видел шоу. Деревянные трибуны, стоящие перед резервуаром были не достаточно далеки, чтобы спасти передний ряд от воды. Что, наверное, приводило в восторг ковыряющихся в носу миниатюрных людей, особенно в летнюю жару. Гален был доволен, что они прибыли после закрытия.

Эмма идет к краю резервуара и всматривается вниз. Она щекочет воду пальцами. Три серые головы появляются из воды, с энтузиазмом тычась в ее пальцы и визжа. Хихикая, Эмма наклоняется, чашечкой складывая руки вокруг рта одного из дельфинов. Животные приближаются, как будто хотят услышать секрет.

Головы исчезают. Когда они появляются снова, у каждого из них во рту игрушка. Они приносят свои сокровища Эмме— черное кольцо, размером с обруч, и два футбольных мяча. Она вручает шары Галену, затем принимает кольцо от самого маленького дельфина.

— Брось шары в середину, Гален. Давай посмотрим, хороши ли они в баскетболе.

Усмехнувшись, Гален так и делает. Эмма держит кольцо на краю бассейна. Дельфины покрякивают в ожидании.

— Тссс, — говорит она им. Они успокаиваются, сдерживаясь. — Попробуйте провести мяч через обруч.

Две головы исчезают. Третий остается позади и кричит Эмме. Она успокаивает его снова, в то время, как один из шаров выпрыгивает из воды, и проскальзывает в обруч, который она держит. Вскоре, выпрыгивает и второй, однако на этот раз не попадает в цель, задевая вместо этого волосы Эммы.

— Я чуть синяк не получила под глазом из-за этой сделки! — но она смеется и трется с ними носом, благодаря животных.

— Теперь, твоя очередь, — говорит она самому маленькому дельфину. Взяв оба футбольных мяча с трибуны, она бросает их обратно в центр бассейна. — Давай, — кричит она и машет рукой. Дельфин остается на месте, рот слегка приоткрыт, как будто он улыбается.

Она поворачивается к доктору Миллигану.

— Похоже, он не понимает.

Он фыркает.

— О, он все прекрасно понимает, просто не хочет слушаться.

Это не пройдет с Эммой. Она брызгает в него водой.

— Вперед! В чем дело? Мне сделать из тебя Морского цыпленка[4], чтобы сыграл?

Но он все так же остается на месте, мотая головой из стороны в сторону, словно споря. Его визгливое клекотание кажется возмущенным даже Галену. Несчастное создание не осознает, насколько Эмма близка к тому, чтобы начать притопывать ногой, но Гален сразу же узнает этот признак нетерпения. Точно так же она делала, когда они впервые повстречались на пляже. Когда она заявила Торафу, что Рейна может пожить у нее. Когда Рейчел сообщила, что забронировала им здесь люкс для молодоженов.

В тот момент, когда Гален решает вмешаться, напряженность покидает плечи Эммы.

— О, — говорит она мягко. Она выступает из своих сандалий и становится на прохладный синий край бетонного резервуара.

— Эмма, — Гален предупреждает ее, хоть и не зная, отчего. Он и доктор Миллиган обмениваются взглядами.

— Я в порядке, Гален, — говорит она, не оглядываясь. Она болтает ногами в воде, в медленном, успокаивающем ритме. Два больших дельфина подплывают к ней сразу же, подталкивая ее ноги и создавая вокруг них волны. Но остается самый маленький дельфин, который привлек ее внимание во всем бассейне, при этом ничего не делая. Нерешительно, он подбирается к ней дюйм за дюймом. Когда она обращается к нему, он ныряет и проносится в другую сторону резервуара. Возвращаясь к Галену и доктору Миллигану, Эмма говорит:

— Он не доверяет нам. Людям, я имею в виду.

— Хм, — говорит доктор Миллиган. — Что заставляет вас так думать?

— Его поведение — Эмма наклоняет голову. — Видите, как он держит свой нос под водой? Двое других высовывают целые головы из воды. Но не он, как будто он думает о том, как бы скрыться. И его глаза. Они не такие живые, как у других. Они выглядят тусклыми, не сфокусированными. Не безразличными, нет, — она посылает ногой волну в его сторону, но он даже не вздрагивает. — Нет, ему определенно любопытно, кто я такая. Он просто… ну, ему грустно, я думаю.

— Знаете, я думаю, что вы правы, — говорит доктор Миллиган, выражение его лица колеблется где-то между восхищением и сомнением. — Я не уверен, если вы помните, но его не был здесь этим летом, когда вы нас посетили. Он был найден на берегу Панама-Сити несколько недель назад. Он единственный из всех не рожден в неволе. Мы назвали его Лаки[5]. Думаю, он не согласился бы.

Эмма кивает.

— Ему не нравится здесь. Почему его поймали?

К этому моменту, Лаки уже расслабился настолько, чтобы держатся в пределах досягаемости Эммы. Она протягивает руку к нему, но не для того, чтобы погладить его, а приглашая коснуться ее первым. Через несколько нерешительных секунд, он прижимается носом в ее ладонь.

— Мы не знаем. Он не был болен или травмирован, и он относительно молод. Как он отделился от своей стаи, мы не знаем.

— Я думаю, люди были причастны к тому, что он попал на берег, — говорит она. Гален удивлен горечью в ее голосе. — Он когда-нибудь вернется домой? — спрашивает Эмма, не отрываясь. То, как она ласкает голову Лаки, напоминает Галену о том, как его мать расчесывала пальцами волосы Рейны, укладывая ее спать. Простое прикосновение было колыбельной само по себе. Похоже, Лаки считает также.

— Скорее всего, нет, моя дорогая. Но я посмотрю, что я смогу сделать, — говорит доктор Миллиган.

Эмма отвечает ему печальной улыбкой.

— Это было бы хорошо.

Гален прекращает качать головой. Если бы доктор Миллиган чувствовал, то что чувствует он, когда она так улыбается, то Лаки был бы свободен в мгновение ока.

После нескольких минут, доктор Миллиган говорит:

— Моя дорогая, не хочу вас отрывать, но нам время идти в смотровую комнату.

* * *

— Что ж, ей, безусловно, досталась толстая кожа, не так ли? — говорит доктор Миллиган, осматривая вторую иглу, которую он согнул в попытке проколоть ее вену. — Думаю, я должен пустить в ход тяжелую артиллерию.

Он бросает иглу в мусорное ведро и копается в верхнем ящике шкафа из нержавеющей стали.

— Ага. Этого должно быть достаточно.

Глаза Эммы округляются, как долларовые монеты. Ее ноги вжимаются в металлический стол, на котором она сидит.

— Это не игла — это проволока какая-то!

Гален сдерживает порыв взять ее руку в свою.

— Он уже испробовал ее на мне. Это не больно, как ущипнуть.

Она переводит взгляд своих огромных фиолетовых глаз на него.

— Ты позволил ему взять твою кровь? Зачем?

Он пожимает плечами.

— Это своего рода обмен. Я даю ему образцы для исследований, а он информирует меня, чем занимаются его коллеги.

— Что ты имеешь в виду, говоря о его «коллегах»?

Гален садится на тумбе напротив нее.

— Доктор Миллиган — известный морской биолог. Он отслеживает новости, которые могли бы затронуть наш вид. Ну, знаешь, новые разведывательные устройства, охотники за сокровищами, все в таком духе.

— Чтобы тебя защитить? Или убедится, что ты первым доберешься до сокровищ?

Гален усмехается.

— И то, и другое.

— Кто-нибудь еще видел….Ай!

Она отводит испытывающий взгляд с Галена на свою руку, где доктор Миллиган берет пробу крови и при этом виновато улыбается. Эмма зыркает на Галена.

— Как ущипнуть, говоришь?

— Это было для всеобщего блага, мой морской ангел. Худшая часть позади. Тебе ведь все еще нужна его помощь, не так ли? — резонные доводы Галена не приносят ему одобрения.

— Я не твой «морской ангел». Я согласилась пройти эти тесты, и не собираюсь теперь струсить! Ай!

— Простите, еще одна пробирка, — извиняется доктор Миллиган.

Эмма кивает.

Закончив с забором крови, доктор Миллиган передает ей ватный тампон, чтобы прижать его к ранке, на которой уже успела образоваться корочка.

— У Галена кровь тоже быстро сворачивается. Вам, наверное, даже не придется ее держать.

Он ставит полдюжины пробирок в сепаратор и щелкает выключателем. Извлекая с полки маленькую белую коробочку, он говорит:

— Эмма, вы не возражаете, если я измерю ваше кровяное давление?

Она качает головой, но спрашивает:

— Откуда у вас аппарат для измерения кровяного давления в больнице для животных?

Он усмехается.

— Потому, что мой доктор сказал мне следить за своим.

Доктор Миллиган хлопает Эмму по колену.

— Так, не скрещивайте ноги, чтобы у меня вышел верный результат, — Эмма так и делает, а затем протягивает руку. Доктор Миллиган качает головой.

— Нет, моя дорогая, я всегда получаю лучшие показания, измеряя давление на ваших голенях. Я обнаружил, что главная артерия хвоста разделяется на две, когда Гален принимает человеческую форму, по одной артерии на каждую ногу.

Глаза Эммы снова распахиваются:

— Ты же сказал, превращаться не больно — точно также, как не больно делать укол, когда он пырнул меня той соломиной, — говорит она, зыркая на Галена. — Готова поспорить, это «не больно» из той же серии, — ворчит она. — Разделять артерию на две.

Когда Гален открывает рот, чтобы ответить, доктор Миллиган говорит:

— Ха. Это странно.

— Что? — спрашивают они одновременно. Эмма закусывает губу. Гален скрещивает руки на груди. Ни одному из них не понравилась это «Ха».

Манжета для измерения давления ослабевает и доктор Миллиган встает.

— Ваше сердцебиение совсем не такое медленное, как у Галена. Да и кровяное давление тоже не такое низкое. Гален, можешь пересесть на стол и дать мне проверить твое еще раз?

Без труда он соскальзывает с прилавка и запрыгивает на стол. Пока доктор заменяет маленькую манжету на большую для его голени, Эмма наклоняется к нему.

— Что это значит? — шепчет она.

Он пожимает плечами, стараясь не увлечься ее ароматом.

— Я не знаю. Наверное, ничего.

Когда манжета сдавливает ногу, Гален чувствует легкие удары в ноге. Манжета шипит, выпуская воздух, и доктор Миллиган снова встает. Выражение на его лице далеко неутешительное.

— Что такое? — спрашивает Гален, готовый вытрясти из профессора дух, если он не поделится. — Что-то не так?

Эмма резко выдыхает и Гален хватает ее за руку, не в состоянии себя сдержать.

— О, нет. Я бы не сказал, что что-то не так, вовсе нет. Сердцебиение Эммы определенно медленнее, чем у любого человека. Но оно не столь медленное, как твое.

Доктор Миллиган встает и подходит к шкафу со множеством полочек, достает оттуда блокнот и начинает листать его.

— Ох, — произносит он, больше обращаясь к самому себе. — По всей видимости, твое сердцебиение ускорилось, по сравнению с прошлым разом, мой мальчик. Либо так, либо я разучился читать, — он перелистнул страницу. — Нет, я уверен, так оно и есть. Твой пульс был ниже в последние десять раз, как я его замерял. Интересно.

— Что это значит? — спрашивает Гален сквозь стиснутые зубы.

— Обычно, Гален, каждое сердце рассчитано на определенное количество ударов, прежде, чем однажды оно перестанет биться. Животные с медленным сердцебиением живут дольше. Скажем, морские черепахи. Хоть их сердце и рассчитано на то же количество ударов, что и любое другое, у них уходит на их выполнение больше времени. Поэтому возраст морских черепах нередко может переваливать за сотню лет. Человеческое сердце в среднем рассчитано на два с половиной миллиарда сердцебиений, по семьдесят два удара в минуту, что предполагает продолжительность жизни в восемьдесят лет. Судя по тестам, проведенным над тобой и Рейной, средний пульс Сирены составляет всего девятнадцать ударов в минуту. Поэтому теоретически, вам понадобится порядка трех сотен лет, чтобы достичь этих самых двух с половиной миллиардов сердцебиений. Но судя по последнему измерению, Гален, твой пульс сейчас составляет двадцать три удара в минуту. Что-то заставляет твое сердце биться быстрее, мой мальчик.

— Три сотни лет — это верно, — говорит Гален, игнорируя многозначительный взгляд доктора в сторону Эммы. — На самом деле, некоторым из Архивов уже больше трехсот двадцати лет.

— Так, а какое количество ударов в минуту у меня? — говорит Эмма.

Теперь до Галена доходит. Сердце Эммы бьется быстрее моего… Она умрет раньше меня. Каждый мускул в его теле работает против него, сжимаясь в спазме. У него не выходит удержаться. Соскочив со стола, он едва успевает добежать до раковины, как его желудок выворачивает наизнанку. Слив не справляется с объемом, даже с бегущей на полную водой. Конечно, нераспознаваемые остатки обеда этому явно не способствуют.

— Не волнуйся об этом, Гален, — шепчет доктор Миллиган, передавая ему бумажное полотенце. — Я позабочусь об этом позже.

Гален кивает и полощет рот водой из-под крана. Вытерев лицо и руки бумажным полотенцем, он возвращается обратно к столу, прислоняясь к нему, вместо того, чтобы сесть. Просто на всякий случай, если ему опять придется бежать.

— Все еще мутит из-за перелета? — шепотом спрашивает Эмма.

Он кивает.

— Док, что вы там говорили?

Доктор вздыхает.

— Тридцать два удара в минуту.

— А в годах? — спрашивает Гален, морщась из-за рези в желудке.

— Навскидку? Примерно сто семьдесят пять лет, я думаю.

Гален растирает переносицу.

— Почему? Почему ее сердце бьется быстрее, чем у других Сирен?

— Хотел бы я знать, Гален. Но мы оба знаем, Эмма отличается от вас не только этим. Ее волосы и кожа, например. Может быть, эти различия имеют какое-то отношение к ее неспособности превратиться в Сирену.

— Как вы думаете, это не имеет ничего общего с ее травмой головы? — спрашивает Гален.

Эмма мотает головой.

— Этого не может быть.

— Почему это, Эмма? — доктор Миллиган задумчиво скрещивает руки на груди. — Гален сказал, что ты ударилась довольно сильно. Я бы сказал, по крайней мере разумно рассматривать возможность того, что ты, возможно, повредила что-то.

— Вы не понимаете, доктор, — возражает она. — У меня не было никаких способностей Сирены, пока я не ударилась головой. Удар головой — это именно то, отчего все изменилось. Кроме того, я была бледной, как луна, всю жизнь. Это не имеет ничего общего с сотрясением мозга.

— Это правда, — говорит Гален. — Но ты могла задерживать дыхание в течение длительного времени, еще до того, как ударилась головой. И ты имела дар. Может быть, способности всегда были, ты просто никогда о них не знала, чтобы воспользоваться ими.

Глупо, глупо. Боль на ее лице подтверждает его ошибку.

— Ты говоришь о том дне, когда Хлоя умерла, — произносит она тихо.

Он медленно кивает. Нет смысла лгать об этом. Даже если он не говорил о Хлое, она уже думает об этом, перемещаясь назад во времени, в тот день, и мучая себя этим. Если бы только она знала о крови Сирены в своих жилах, если бы только она знала о своем Даре Посейдона. Хлоя была бы жива. Ей не нужно было этого говорить. Все было написано на ее лице.

— Они списали все на адреналин, — говорит она. — Я должна была понять.

Доктор Миллиган прочищает горло.

— Только, чтобы быть полностью уверенными, давайте сделаем еще и рентген, прежде, чем вы уедете завтра. Вы не против, Эмма?

Она кивает, но Гален может сказать, что это просто рефлекс.

Гален вызывает к такси, чтобы отвезти ее обратно в отель; он не может подвергнуть Эмму очередной прогулке по пляжу, где погибла ее лучшая подруга. Тем более, он не уверен, как долго еще сможет оставаться в одной комнате с ней, чтобы не пустить в ход свои руки — или губы — чтобы утешить ее.

Это будет долгая ночь.

Глава 19

Доктор Миллиган закрепляет рентгеновский снимок на экране.

— Вот смотри, Гален, здесь твои кости утолщаются для защиты внутренних органов. Там, где у обычных людей ребра, у тебя что-то наподобие сплошной костяной пластины, вроде ракушки. А это рентгеновский снимок Эммы, — говорит он, переключая свет на другой снимок на белой коробке. — Видишь, на первый взгляд, выглядит, как обычные ребра. Но если приглядеться, можно увидеть тонкую прослойку костяной пластины, скрепляющую их между собой. Пусть и не столь прочную, как у тебя. Честно говоря, ни одна из ее костей не сравнится по плотности с твоими.

— Но что это значит? — хмурится Гален.

Я рада, что Гален не единственный, кто испытывает затруднения, пытаясь понять доктора Миллигана. Мои мысли все еще курсируют между сквозняком, который чувствуется как шквальный ветер в этом безразмерном больничном халате, и предположением доктора Миллигана, что я доживу до ста семидесяти пяти лет. Это немного странно, даже в таких обстоятельствах. Я в сотне миль от дома, полуодетая, в комнате с двумя мужчинами, которых едва знаю. Будучи вырванным из контекста, последнее предложение заставляет задуматься, куда подевался мой здравый разум. Блин, да и в контексте тоже.

Доктор Миллиган пожимает плечами.

— Сложно сказать. Полагаю, здесь возможны различные объяснения. Существует еще множество всего, чего я не знаю о твоем виде, Гален. К примеру, как протекает процесс взросления. Может, из-за того, что Эмма выросла на суше, ее кости не смогли полностью развиться. Как и окраска ее тела. Возможно, на организм Сирен действует какой-то элемент в морской воде, запускающий процесс выработки пигментов. Хотя это всего лишь догадка. Правда, не знаю, что еще добавить.

Гален смотрит на меня, и забота так и светится в его глазах. Я знаю, он всегда беспокоится, когда я веду себя слишком тихо. Вот бы он удивился, узнай, что я так обычно себя и веду, если его нет поблизости.

— Эмма, у тебя есть вопросы к доктору Миллигану?

Я закусываю губу, кутаясь поплотнее в больничный халат.

— Как мне удается говорить с рыбами? Почему они все понимают английский? Только не говорите, что это магия.

Это не тот вопрос, который я хочу задать, но он выиграет мне лишних пару минут собраться с силами. И вернуть уверенность, которая покидала меня каждую секунду, стоило мне переодеться в этот халат.

Доктор Миллиган улыбается и снимает очки. Вытирая их полой своего белого халата, он говорит:

— Как видите, моя дорогая, Гален убежден, что и к этому причастна генетика. А уж если тут действует генетика, я навряд ли могу назвать это магией. К тому же, я не уверен, что рыбы могут воспринимать язык, столь сложный, как английский. Если бы они его понимали, разве кто-нибудь забрасывал бы удочку, верно? Рыбаку достаточно было бы опустить ведро в воду и приказать своему дневному улову в него заплыть, — он усмехается. — Но если строить догадки — то я бы сказал, что это связано со звуком вашего голоса. Нам ведь уже известно, что многие виды морских животных общаются между собой при помощи звука. К примеру, киты и дельфины. Возможно, ваш голос имеет особую частоту или звучание, которое они понимают. Возможно, они воспринимают вовсе не то, что вы им говорите, а как вы это произносите. К сожалению, у меня нет оборудования для проверки этой теории, или хотя бы возможности раздобыть его прямо сейчас.

Я киваю, неуверенная, как мне стоит отреагировать на это. Да и вообще на все.

— Есть что-либо еще, что тебя беспокоит, Эмма? — спрашивает Гален, удивляя меня.

Я задаюсь вопросом, зачем понадобилась вся эта возня с рентгеном, если Гален и так умудряется видеть меня насквозь. Как прошлым вечером, в отеле. Когда я наконец-то оделась, проторчав сорок пять минут в душе, выплакивая накипевшее, я обнаружила на своей подушке коробочку клубники в шоколаде и спящего Галена, свернувшегося калачиком на своем уродливом диванчике для влюбленных.

Я прочищаю горло.

— Доктор Миллиган, я не знаю, говорил вам Гален или нет, но мой отец был врачом. Он лечил все мои насморки, царапины, делал прививки. Когда он умер, его сменил его друг, доктор Мортон. Как они могли не обратить внимания на строение моих костей, мой замедленный пульс? Вы же не думаете, что они не заметили бы, что мое сердце находится в другой половине грудной клетки. Я имею в виду, вы уверены в правильности прочтения моего рентгена? Вы же не занимаетесь лечением людей, а специализируетесь на ветеринарии, верно? Вы могли ошибиться.

Гален беспокойно ерзает на стуле. И пока металл с полиэстером не относятся к причиняющим неудобство материалам, полагаю, именно мой вопрос вывел его из зоны комфорта.

Доктор Миллиган подкатывает свой стул на колесиках к столу для осмотра, на котором сижу я. Рефлективно, я склоняюсь к нему, сминая тонкую полоску бумаги, отделяющую меня от винила. Он похлопывает мою руку.

— Эмма, моя дорогая, естественно, вам трудно во все это поверить. И вы правы, я правда не лечу людей, как ваш отец. Но не нужно быть человеческим врачом, чтобы увидеть разницу между моим рентгеновским снимком, Галена и вашим, — в подтверждение, он склоняет свою голову в сторону стены, где на экране светятся снимки наших костей. Затем наклоняется еще.

— Хороший ракурс, — он резко вскакивает на ноги, оставляя за собой вращающийся стул.

Мы с Галеном наблюдаем, как доктор Миллиган лихорадочно меняет снимки местами: свой рентген, мой и Галена.

— Разве это возможно? — говорит он, глядя на нас поверх своих очков, так нахмурив брови, что они стали смахивать на целующихся гусениц.

Гален встает и скрещивает руки, вглядываясь в светящийся экран. Наконец, он говорит:

— Кажется, я не совсем понял, что вы имеете в виду. Что вы увидели?

Доктор Миллиган переводит взгляд на меня, и от своего восторга, кажется, он разом помолодел лет на десять. Я мотаю головой, не в состоянии выдать ни одного приличного предположения. Доктор Миллиган не теряется.

— Первый рентген мой, человеческий. Последний — Галена, Сирены. А между ними снимок Эммы. Это очевидно. Так очевидно, что мне стыдно. Она однозначно не человек. Но и не Сирена.

Услышанное мне не понравилось. Я бы сказала, доктор Миллиган решил, что уже изъяснился яснее некуда и смотрит на нас обоих, словно мы собираемся открыть коробку с подарком, а ему не терпится увидеть нашу реакцию.

Тут на выручку приходит Гален.

— Доктор Миллиган, вы же знаете, когда речь заходит о подобных вещах, я полный ноль. Ради меня, не могли бы вы пояснить нам версию для чайников?

Не люблю я, когда Гален производит на меня впечатление. Стоит мне только выстроить у себя в голове образ заносчивого королевича, как он тут же переворачивает его с ног на голову, портя всю картинку.

Доктор Миллиган усмехается:

— Конечно, мой мальчик. Эмма ни человек, ни Сирена. Она является и тем, и другим. Хотя я не знаю, как такое возможно. ДНК Сирен весьма отличается от человеческого.

Гален отходит назад и плюхается обратно на стул. Я бы сделала тоже самое, если бы уже не сидела. Мы оба впериваем взгляды в светящийся экран. Вглядываясь в него, я представляю, как два снимка по бокам совмещаются в один. Кости Сирены и человека сливаются в одно целое, пока на экране не остается единственное изображение: мое. Скомбинированное из двух.

— Это возможно, — тихо произносит Гален.

Доктор Миллиган прислоняется к стене, а его лицо так и светится любопытством.

— Такое уже случалось раньше, — говорит он, сцепляя вместе пальцы, вероятно чтобы сдержать нетерпение. — Ты слышал об этом, не так ли?

Гален кивает и поворачивается ко мне.

— Это главная причина Великой Войны. Причина, почему существует две территории, — говорит он. — Тысячелетия назад, Посейдон решил жить на суше, с людьми. Общение с ними тогда еще не было вне закона, просто не одобрялось свыше. Люди превратили его в одного из своих божеств, принося ему в жертву животных и создавая изображающие его диковинные статуи. Они даже построили город для него и присоединившихся к нему на суше Сирен. Тартессос, так они его назвали.

— Атлантида? — охает доктор Миллиган, хватаясь рукой за сердце.

Гален кивает.

— Некоторые люди сперва называли его так.

Он поворачивается ко мне.

— Посейдону нравилось жить с людьми. Он разрешил своим последователям вступать с ними в браки. Даже сам выбрал себе в жены человеческую девушку, против воли своего брата, Тритона. Тритон считал, что люди были отравляющими и несущими разрушение, а браки с ними противоестественны. В знак своего неодобрения, он разделил территории; на территории Тритона стали жить те, кто был против людей, а у Посейдона — те, кто считал иначе. Посейдон проигнорировал своего брата и продолжил жить, как прежде, используя свой дар, чтобы прокормить растущее население Тартессоса. К несчастью, выбранная им спутница принадлежала другому, человеческому королю.

— Какому человеческому королю? — уточняет доктор Миллиган, подкатывая обратно свой стул и обтряхивая его, словно тот успел зарасти пылью.

Гален пожимает плечами.

— Я не знаю, — он снова поворачивается ко мне, лукаво улыбаясь. — Да и не важно. Мы, Тритоны, склонны недолюбливать людей.

— Не слишком хорошее качество, как для посланника, — отвечаю я. — Но не волнуйся. Я не расскажу доктору Миллигану. Или Рейчел.

Гален ухмыляется.

— В общем, человеческий король прислал пол своей армии, чтобы якобы забрать «свое». Он заручился поддержкой других человеческих королевств, нарассказывав историй о порабощении и противоестественном скрещивании с людьми. Когда нагрянули войска, они убили всех, кого застали, включая нескольких детей-полукровок самого Посейдона. Чтобы остановить резню, Посейдон обратился за помощью к Тритону. Тритон согласился помочь, при условии, что Посейдон покинет город и останется жить, как Сирена, до конца своей жизни. Тот согласился. Тритон использовал свой дар, чтобы призвать огромные волны, уничтожившие город, полукровок и человеческие войска.

В живых не осталось никого. После этого, генералы решили помогать друг другу в борьбе против людей. Скрещивание с людьми стало вне закона, а потомство от такого союза стало считаться выродками, — Гален замялся на последнем слове, наверное, зная, что это непременно заденет меня, учитывая, что я и есть полукровка. Тем не менее, я не чувствую себя обиженной. Рассказанная им история прозвучала скорее, как цитирование, чем пересказ своими словами. Что заставляет меня думать, что он не верит ей, или хотя бы, не доверяет некоторым ее частям. К тому же, то, как он смотрит на меня сейчас, едва ли сможет заставить меня почувствовать себя «выродком».

— Я думала, война была между королевствами. А не против людей, — говорю я ему.

Гален качает головой.

— Мы никогда не воевали друг против друга. Не физически, по крайней мере, — незнакомая мне эмоция проскальзывает по его лицу, исчезая, словно вспышка фотокамеры.

— Так значит, Дар Тритона — контроль над морем? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Гален, потирая шею. — Не совсем так. Мы не знаем, как у него это вышло. Кто-то говорит, что он вызвал разлом земли и из-за этого возникли волны. Кто-то говорит, он сделал это, разогнав волны до высокой скорости. Мы не знаем. Прошло много времени, с тех пор, как королевская семья унаследовала Дар Тритона. Так много, что даже Архивы расходятся во мнении, в чем же он состоит.

Несколько мгновений мы сидим в тишине, погруженные каждый в свои мысли о призрачной истории Галена, о сказанном и недосказанном. И чем дольше я раздумываю над всем этим, тем больше злюсь.

— Так значит, я не принадлежу ни к тем, ни к другим? — говорю я, отвлекая их от сна наяву.

— Что? — переспрашивает доктор Миллиган, его взор все еще затуманен прошлым.

— В общем, все сходится к тому, что я урод. Я права?

— Ты не урод, — возражает Гален.

— Я не Сирена и не человек. Сирены считают меня выродком. Люди начнут ставить надо мной опыты, как над подопытной крысой, если узнают обо мне. Поэтому главный вопрос все еще остается открытым, доктор Миллиган. Как никто до сих пор этого не обнаружил?

Доктор Миллиган вздыхает. Он достает из кармана носовой платок и принимается протирать воображаемую пыль со своих очков. Его движения столь преднамеренны и медлительны, что даже я понимаю, что он собирается меня успокаивать.

— Эмма, моя дорогая, вы не знаете меня так долго, как меня знает Гален. Но, тем не менее, я считаю вас своим другом, и надеюсь, вы считаете также. Поэтому, если мы друзья, я могу быть с вами честным?

Я киваю, жуя свою губу, словно она сделана из чизкейка.

Он мягко, вынужденно улыбается.

— Хорошо. Я считаю, что ваш отец знал о вашем отличии с самого начала.

Слезы сами наворачиваются у меня на глазах, и я не знаю, почему. Гален отводит взгляд.

— Этого не может быть, — шепчу я. — Просто не может. Мама непременно бы узнала, если бы он что-то скрывал. У нее собачье чутье на ложь.

— Я уверен, она тоже об этом знала, — доктор Миллиган вздыхает. — Как вы и сказали, вы медицинская аномалия, — говорит он, хоть я и не постеснялась сама себя назвать уродом. — У меня нет своих детей, но если бы были, я бы тоже постарался такое скрыть. Ученые со всего мира преследовали бы вашу семью, умоляя дать им возможность провести хоть пару тестов. Ваша жизнь превратилась бы в хаос. Ваш отец знал об этом.

Я глубоко вздыхаю.

— Допустим, это правда. Но если они не мои настоящие родители, то откуда же тогда я родом?

— Вы бы могли спросить об этом вашу мать напрямую? — спрашивает доктор Миллиган.

— Она бы отправила меня в психушку. Нет, погодите. Она бы рассмеялась мне в лицо, а потом отправила в психушку.

Воспоминания о том дне, когда я едва не утонула, отзываются горечью в словах. То, как я забралась ей на колени, такая наивная и доверчивая, чтобы рассказать ей о соме. И то, как она рассмеялась, так сильно, что едва смогла перевести дух. Так я в первый раз осознала, что не могу доверять маме полностью. Не самое сокровенное, это уж точно.

Доктор Миллиган кивает.

— Но вам не нужно упоминать ничего, связанного с Сиренами, верно? Она может даже и не подозревать об этом. Она может просто знать, что вы другая.

— Наверное, — говорю я с сомнением. Если она знала обо мне, о моем Даре, стала бы она смеяться надо мной много лет назад? Она бы утешила меня и рассказала мне, кто я такая, что и как. Разве не так? Внезапно, я понимаю что слишком ошарашена, чтобы ясно мыслить. Мой мир рушится и снова восстанавливается, но каждый раз, когда это происходит, я встречаюсь с новой мозаикой реальности. Может, мне и правда пора в психушку.

Я соскакиваю со стола, шлепая босыми ногами по линолеуму.

— Я готова ехать домой, — заявляю я, ни к кому не обращаясь. Я запинаюсь на слове «дом». Словно это слово стало иностранным и я его только выучила. Как будто его не существовало.

— Вы закончили с вашими тестами, доктор Миллиган?

Доктор стоит, протягивая мне руку.

— Да, я больше не буду вас тыкать и колоть, моя дорогая, — в его улыбке уже нет ничего наигранного. — Знакомство с вами — сплошное удовольствие, юная леди.

Но я уже в коридоре, а моя одежда плотно зажата у меня под мышкой.

Глава 20

Гален проскальзывает за свою парту, подмигивая блондинистому крепышу, болтающему с Эммой, и как бы невзначай положившему руку на спинку ее стула.

— Доброе утро, — Гален склоняется к Эмме, обнимая ее рукой и притягивая к себе, едва не стаскивая со стула. Он даже прижимается своей щекой к ее для пущего эффекта. — Доброе утро…э, Марк, верно? — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал как можно доброжелательнее. Хотя это не мешает ему многозначительно покосится на мускулистую руку, все еще покоящуюся на спинке стула Эммы, почти ее касаясь.

К своей чести — и безопасности, — Марк возвращает зарвавшуюся конечность обратно на свой стол, посылая Эмме ленивую улыбку, полную ослепительно белых зубов.

— Ты и Форца, серьезно? Уже успела перетереть это с его поклонницами?

Она смеется и осторожно выскальзывает из его объятий. Краем глаза он замечает, как смущение заливает ее лицо румянцем, будто розовой краской. Она все еще не привыкла встречаться с Галеном. Да и десять минут назад, он мог тоже самое сказать о себе. Хотя теперь, когда Марк пожирает ее глазами, словно аппетитного моллюска, вжиться в роль бойфренда Эммы — сущий пустяк.

Звенит звонок, спасая Эмму от ответа, а Марка — от больничного счета на пару тысяч долларов. Эмма посылает Галену уничтожающий взгляд, который он отражает, как ему хотелось бы надеяться, очаровательной ухмылкой. Он оценивает свой успех, по тому, как усиливается румянец Эммы, но перестает улыбаться, замечая темные круги у нее под глазами.

Она не спала прошлой ночью, как он и подозревал. Она промолчала почти весь полет из Дестина две ночи назад. Он не пытался заставить ее поговорить с ним об этом, большей частью, потому что сам не знал, что же ему сказать, если разговор завяжется. Так много раз он пытался убедить ее, что не считает ее каким-то выродком, но ему казалось неправильным говорить об этом напрямик. Словно он добровольно перечит закону. Но как могут эти соблазнительные губы и эти огромные фиолетовые глаза считаться уродством?

Безумие ситуации заключается в том, что он не просто не рассматривает ее как урода. Само предположение, что она может оказаться полукровкой, пробуждает в нем надежду, на которую у него нет никакого права: Гром никогда не заключит брак с полукровкой. По крайней мере, в этом Гален уверен.

Он смотрит на Эмму, чьи шелковистые ресницы даже не трепещут, пока она дремает на ходу. Он легонько кашляет и она вздрагивает.

— Спасибо, — отзывается она, беря снова в руки карандаш, с помощью которого она водила вдоль строк, читая что-то в учебнике.

В ответ он кивает. Ему не хочется оставлять ее такой, неуверенной и напряженной, и несмотря на все свое очарование, чувствующей себя не в своей тарелке.

Но ему нужно отправиться к Ромулу. Ромул сможет рассказать ему больше о полулюдях и о том, почему их ненавидел Тритон. Гален никогда не мог подумать, что ему придется спрашивать о подобном; причин ненавидеть людей всегда хватало с лихвой. Но теперь, благодаря горстке его человеческих друзей, он просто не может ненавидеть всех людей без разбору. И однажды, ему понадобится закон на его стороне в этом вопросе.

Раздается звонок, вытягивая Галена из его раздумий, а Эмму — из ее очередной попытки вздремнуть. Он берет ее рюкзак и держит его открытым, пока она складирует туда свои книги и тетради. Пока она не ушла, он берет ее за руку, переплетая их пальцы, как ему показала Рейчел. Гален удивляется, когда Эмма прижимается к нему, кладя голову ему на предплечье. Пожалуй, не так уж она и не привыкла встречаться с ним, как ему показалось.

Она зевает.

— Давай прогуляем остаток занятий и вздремнем у тебя дома.

Он сжимает ее руку. Провести остаток дня наедине с ней у него дома — лучшая и худшая мысль, о которой он мог подумать.

— Твоя мама меня убьет, а тебя накажет.

— Я не спала прошлой ночью.

— Оно и видно.

— Я так плохо выгляжу?

— Ты выглядишь уставшей.

Они останавливаются у двери класса перед следующим уроком и он тянется открыть ей дверь.

— Гален, — она умоляюще смотрит на него. — Ну пожалуйста.

Он вздыхает.

— Я не могу пропустить сегодня школу. Мне придется пропустить ее завтра.

Любопытство заставляет ее оживиться.

— Почему?

Он оттягивает ее с дороги перед топчущимися у двери одноклассниками. Раздается запоздалый звонок.

— Я собираюсь поговорить с Архивами сегодня ночью. Посмотрю, что еще смогу узнать о полукровках. Я подумал, может это поможет тебе… — он передергивает плечами, не в силах закончить наполовину правду. — Кроме того, мне нужно вернуться до пятницы. Рейчел считает, мы должны отправиться в пятницу вечером на свидание. Ну, для видимости.

— А, — вместо того, чтобы моргнуть, она закрывает глаза и снова зевает. — Типа похода в кино?

— Она предложила несколько вариантов. Кино, кажется, один из них. Там еще были катание на роликовых коньках и боулинг.

Эмма выдает сонный смешок.

— Если ты считаешь меня ходячей катастрофой в шлепанцах, тебе стоит увидеть меня на роликовых коньках.

— Тогда пойдем в кино. Давай не будем рисковать заполучить еще одно сотрясение мозга, — он проводит ее к двери, и она позволяет ему открыть ее для нее. Тайлер, подросток с кадыком размером с его нос, вкрадчиво машет им рукой, подзывая их к местам, которые он занял на заднем ряду класса. Гален подсовывает ему двадцатидолларовую банкноту, и Тайлер перетаскивает свои вещи на свободную переднюю парту.

Пока Эмма дремает на физике, Гален добросовестно ведет за нее конспект по термодинамике. На отдельном листке бумаги, он перечисляет вопросы, которые хотел бы задать Ромулу. Все же, после того, как он проверил и перепроверил список, остается вопрос, о котором он забыл. Он гложет его, скрываясь где-то в подсознании и не давая себя найти.

Рядом с ним, Эмма вздыхает во сне. Гален замирает. Эмма. Кто присмотрит за Эммой, пока меня не будет? Тораф еще не вернулся с поисков Паки. Рейчел может присмотреть за ней на суше, но если Эмма полезет в воду, толку с нее не будет никакого. Не то чтобы казалось, что она ринется упражняться в ближайшее время, учитывая, как она измотана. Но Эмма же практически соткана из неповиновения, упрямства и непоколебимости, и еще из всего остального, что может каким-либо образом усложнить ему жизнь. Если она захочет зайти в воду, она зайдет.

Остается только один выход. Рейна.

Глава 21

Каналы на телевизоре продолжают меняться даже после того, как Рейна прекращает клацать кнопкой пульта. Она сползает вниз с дивана и устраивается на полу.

— Четыреста каналов и нечего смотреть. Невероятно, — бормочет она.

Я смотрю на нее с моего местечка в кресле и закладываю страницу в книге.

— Ты могла бы помочь мне попрактиковаться. Им не обязательно об этом знать, — практиковаться меня и не тянет. Просто хочу сделать это из принципа, назло Галену, раз он так категорически предупреждал меня этого не делать. И вдобавок, взял моду приставлять ко мне нянек.

Она косится на меня.

— Губастик тут же узнает. Он же может почувствовать меня откуда угодно, помнишь? И сразу же доложит Галену. Он поймет, что что-то не так, если мы полезем в воду без моего брата.

Я пожимаю плечами.

— С каких это пор ты беспокоишься о проблемах?

— Ни с каких. Просто Гален сказал, что если я не подпущу тебя к воде, он научит меня водить свой автомобиль.

Джекпот!

— Я знаю как водить машину. И могу научить тебя.

— Гален сказал мне не просить тебя, или сделке конец.

— Но ты не просила меня. Это я предложила.

Она кивает, закусив губу.

— Твоя правда. Ты предложила.

Я бросаю книгу на уродливый стеклянный столик и падаю рядом с ней.

— Я научу тебя водить машину, если ты разрешишь мне поплавать. Тебе даже не обязательно идти со мной.

То, как она поднимает брови, напоминает мне о Галене.

— Как по мне, ты попусту тратишь время, пытаясь превратится. Ты наполовину человек. Скорее всего, у тебя этого хвоста и нет.

— Что ты знаешь о полукровках?

Она пожимает плечами.

— Не много. Достаточно знать, что если ты один из них, нет никакого смысла пытаться превратится. Тебя все равно не примут. По крайней мере, Сирены.

Я решаю не обижаться на нее. В любом случае, мне наплевать на ее мнение, да и ей все равно, обидела она меня или нет. Рейна имеет право на свою точку зрения. Мы только потратим время впустую, обижаясь друг на друга. Кроме того, она все еще здесь. Если бы она думала обо мне, как о выродке, то не стала бы иметь со мной ничего общего, не правда ли?

— Может, это и правда. Но если бы ты была на моем месте, разве тебе не захотелось бы узнать, сможешь ли ты превратиться?

Она на секунду задумывается, а затем снова пожимает плечами.

— Возможно.

— Так как, по рукам? — говорю я, протягивая руку. Она рассматривает ее, а затем скрещивает руки. Я опускаю руку на диван, чувствуя себя неловко. Интересно, знает ли она вообще, что такое рукопожатие.

— Ты научишь меня водить свою машину, если я позволю тебе зайти в воду?

— Э-э, нет. Я научу тебя водить машину Галена, если ты позволишь мне зайти в воду. Ты не прикоснешься к моей машине без водительских прав. Настоящих, а не какого-то куска блестящего пластика, который Рейчел достанет для тебя в перерыве между двух дневных ток-шоу.

Даже если у Галена нет страховки, у него полно денег в бумажнике, чтобы купить новую. А с другой стороны, у меня достаточно сбережений, чтобы покрыть не страхуемый минимум.

Ее глаза загорелись.

— Ты хочешь сказать, что позволишь мне поводить его маленькую красненькую? Мощную?

Почему нет? Я киваю.

— Да. Кабриолет. По рукам?

Она хватает мою руку с дивана, и подымает нас обеих. Затем пожимает ее.

— Идет! Я пойду, возьму ключи у Рейчел.

* * *

Я останавливаюсь на грунтовом отрезке самой пустынной дороги, на окраине из окраин Мидлпоинта. Позади нас нет ничего, кроме нашего же следа в грязи, который теряется, словно призрак, в деревьях по обе стороны дороги. Впереди, у единственного почтового ящика на всей дороге, останавливается почтовый грузовик с включенными фарами. Когда он проезжает мимо, водитель поправляет кепку, пристально рассматривая нас, как если бы мы затеяли что-то нехорошее, что само по себе уже не хорошо — он может вызвать полицию. Я улыбаюсь и махаю ему, гадая, выгляжу ли я так же виновато, как себя чувствую. Лучше побыстрее с этим покончить, провернув самый короткий урок вождения в истории. Ей же не нужно сдавать экзамен по вождению. Если она сможет удержать машину прямо на протяжении десяти секунд — считай, я выполнила свою часть уговора.

Я выключаю зажигание и смотрю на нее.

— А как у вас с Торофом?

Она поворачивает голову ко мне.

— Какое это отношение имеет к вождению?

Помимо его отсрочки?

— Никакого, — говорю я, пожимая плечами. — Просто интересно.

Она тянет вниз солнцезащитный щиток и поворачивает к себе зеркало. Указательным пальцем, вытирает пятнышко от туши, позаимствованной у Рейчел.

— Вообще-то, это не твое дело, но у нас все хорошо. У нас всегда все было хорошо.

— Кажется, он так не считал.

Она бросает на меня взгляд.

— Временами, он чересчур восприимчивый. Я это ему объяснила.

Повышенная чувствительность? Ни в коем случае. Она так просто от этого не отделается.

— Он хорошо целуется, — говорю я ей, заранее готовясь.

Она поворачивается в своем кресле, глаза сузились в щелочки.

— Ты могла бы уже забыть о том поцелуе, Эмма. Он мой, и если ты прикоснешься к нему своими грязными гибридными губами снова…

— Ну и кто здесь сверхчувствительный? — говорю я, улыбаясь. Она любит его.

— Меняемся местами, — рычит она. Но я слишком рада за Торафа, чтобы вернутся к враждебности.

Оказавшись на водительском сидении, она враз меняет свое сварливое настроение. Она подпрыгивает на нем вверх-вниз, словно выбирая в магазине матрас, нагнав в него столько воздуха, что могла бы пробить макушкой крышу, если бы я вовремя ее не осадила. Она тянется к ключам в замке зажигания, но я хватаю ее за руку.

— Не-а. Сначала пристегнись.

Похоже, закатывание глаз уже вошло у нее в привычку. Когда Рейна прекращает драматизировать момент пристегивания себя ремнем безопасности — подергав его, проверяя, защелкнулся ли замок, — она поворачивается ко мне, наигранно надувшись. Я киваю.

Она поворачивает ключ, запуская двигатель. Ее взгляд витает где-то вдалеке, нервируя меня. Или же это просто чувство вины скручивает узлом мой желудок. Может, Галену и не нравится эта машина, но от этого вверение судьбы БМВ неопытным рукам Рейны не перестает быть кощунством. Когда она хватается за рукоятку коробки передач так, что у нее белеют костяшки пальцев, я мысленно благодарю бога, что здесь коробка-автомат.

— «D» значит ехать, верно? — уточняет она.

— Да. Правая педаль — чтобы ехать. Левая педаль — чтобы остановиться. Тебе нужно нажать на левую, чтобы сменить ее на правую.

— Я знаю. Я видела, как ты это делаешь, — она вжимает тормоз в пол, затем жмет на газ. Но мы не двигаемся с места.

— Смотри, теперь ты захочешь нажать на правую педаль, которая для газа…

Шины начинают вращаться — и мы тоже. Рейна смотрит на меня офонаревшими глазами с полуоткрытым ртом, что совсем не радует, особенно когда ее руки лежат на руле. До меня доходит, что она кричит, но я не могу ее услышать из-за собственного визга. Созданная нами же стена пыли окружает нас со всех сторон, блокируя вид на деревья, дорогу, и жизнь, которую мы знали.

— Убери ногу с правой педали! — ору я. Мы останавливаемся так резко, что у меня клацают зубы.

— Ты пытаешься нас убить? — выдыхает она, хватаясь за щеку, словно я залепила ей пощечину. Ее глаза широко распахнуты и кажутся остекленевшими; она может вот-вот расплакаться.

— Ты издеваешься? Ты же за рулем!

— Ты сказала нажать на тормоз, чтобы тронуться с места, а затем остановиться, нажав на правую…

— Да не одновременно же!

— Нужно было говорить раньше. Откуда мне было знать?

Я фыркаю.

— Ты прикидывалась Далай-ламой в трансе, пока я объясняла тебе, как переключать коробку передач. Я же сказала тебе, что одна педаль для движения, а вторая для остановки. Невозможно одновременно жать на тормоз и на газ! Давай, пора уже включать мозги.

Судя по выражению ее лица, она либо вот-вот ударит меня, либо использует очень плохое словечко. Она открывает рот, но ничего действительно плохого из него не выходит. Тогда она закрывает его снова. А затем хихикает. Ну, ладно, теперь я могу сказать, что уже видела все.

— То же самое постоянно повторяет Гален, — выдыхает она. — Чтобы я включала свои мозги, — тут она заходится таким сильным смехом, что брызги слюны летят на руль. Она продолжает смеяться, пока я не убеждаюсь в том, что неведомая сила щекочет ее до смерти.

Что? Насколько я могу судить, ее нерешительность чуть нас не убила. А быть убитым — это не очень-то смешно.

— Ты бы видела свое лицо, — говорит она, переводя дыхание. — У тебя был такой вид, как… — она кривляется, делая гримасу пьяного клоуна. — Готова поспорить, ты обмочила штанишки, не так ли? — она взрывается от смеха, да так сильно, что хватается рукой за живот, словно боится, как бы оттуда не выпрыгнули кишки.

Я чувствую, что мои губы растягиваются в улыбке, прежде, чем я могу их остановить.

— Ты больше меня боялась. И бьюсь об заклад, проглотила по меньшей мере десять мух, пока кричала.

Она снова не выдерживает, орошая рулевое колесо. Я в свою очередь, падаю на приборную доску. У нас уходит добрых пять минут собраться снова с силами для очередного урока вождения. Мое горло пересохло, а глаза слезятся, когда я наконец выдавливаю:

— Так, все. Соберись. Скоро стемнеет, а эти деревья в темноте определенно выглядят жутковато.

Она прочищает горло, все еще немного хихикая.

— Хорошо, концентрация. Верно.

— Так, на этот раз, когда ты уберешь ногу с педали тормоза, автомобиль поедет сам по себе. Туда, видишь? — мы ползем по дороге на скорости двух миль в час.

Она пыхтит в челку.

— Так скучно. Я хочу быстрее.

Я начинаю говорить «Не так быстро…», но она вжимает газ в пол и мои слова сдувает напрочь ветром. Она издает испуганный вскрик, который я нахожу лицемерным, хотя бы потому, что здесь я беспомощный пассажир. Рейна восторженно визжит, крутя руль во все стороны, как если бы дорога гуляла серпантином, вместо того, чтобы быть прямой, как линейка.

— Тормози, тормози, тормози! — кричу я, надеясь что повторив это несколько раз, как-нибудь проникну в ту небольшую часть ее мозга, которая все еще в состоянии думать.

Все происходит мгновенно. Мы останавливаемся. Раздает скрежет металла. Мое лицо врезает в приборную панель. Нет, погодите, приборная панель оказывается подушкой безопасности. Крик Рейны прерывает ее подушка. Я открываю глаза. Дерево. Долбанное дерево. Металлический каркас автомобиля стонет и что-то под ним издает шипение. Дым поднимается над капотом, как универсальный символ, красноречиво говорящий — «доигрались».

Я оборачиваюсь на шорох рядом со мной. Рейна борется с подушкой безопасности, будто она напала на нее, а не спасла ей жизнь.

— Что это за штука? — вопит она, толкая ее в сторону и открывая дверь.

Одна Миссисипи… две Миссисипи…

— Ну, ты так и собираешь там сидеть? Нам еще до дома топать. Ты же не поранилась? Потому что я тебя тащить не стану.

Три Миссисипи… четыре Миссисипи…

— Эй, а что это там за мигающие голубые огоньки?

Глава 22

Он выбирает едва ли не самую короткую дорогу от побережья Джерси к Пещере Воспоминаний, где проживают Архивы. Гален преодолевает весь путь буквально за пару часов. Толстый слой арктического льда над ним надежно защищает от любопытных глаз людей.

Образовавшийся на протяжении многих веков на поверхности океана, многокилометровый слой льда — единственная подходящая защита. Особенно сейчас, когда люди додумались, как погружать вниз автоматизированные камеры. Многие древние реликвии Сирен, которые располагались когда-то на самых видных местах морского дна, были перемещены под своды пещеры. Печально, поскольку доступ в пещеру позволен немногим — только членам королевской семьи и Архивам.

Он подплывает к месту, где огромные Римские колонны вырисовываются перед посетителями, словно в немом приветствии. Теперь это просто заброшенный участок океанического дна, серый и холодный, и по большей части, не только из-за низкой температуры. Гален качает головой. Люди способны многое разрушить. Нет, говорит он себе. Большинство людей способны многое разрушить. Но не все.

Он достигает входа в пещеру. Две ищейки-Сирены пропускают его без вопросов. Без сомнения, они почувствовали его прежде, чем он достиг берегов Гренландии. Узкий проход открывает широкий коридор, напоминающий гигантскую челюсть, полную тонких, острых зубов. Сталактиты, растущие вниз со свода, практически касаются сталагмитов, что лезут вверх со дна. У Галена тлеет надежда, что если люди когда-либо найдут это место, то почувствуют себя обедом.

Даже если им и удастся пробраться через рот в желудок, они будут ужасно разочарованы, не найдя здесь ничего чужеродного, не созданного природой на протяжении тысяч лет. Пещера Памяти растягивается на сотни километров — это лабиринт из проходов, тоннелей и камер. Некоторые из них настолько узки, что даже угорь не проскользнет. Другие настолько обширны, что могли бы вместить целую человеческую армию. Реликвии, история вида Галена, скрыты из виду в самой глубокой части пещер, попасть в которую можно только через запутанную систему проходов. Найти обратный путь будет невозможно, даже с самыми продвинутыми технологиями людей.

Но у Сирен есть свой природный компас: чутье. Архивы больше не нуждаются в нем в пещере; став хранителями воспоминаний и увеличив свою память до предела, они могут найти дорогу и без него. Гален усмехается, вспоминая раздосадованную Эмму, когда она узнала от доктора Миллиган, что у Сирен фотографическая память. Она едва не упала со стула, когда Гален превзошел ее в первом же измерительном тесте.

Сворачивая на узком повороте, Гален подхватывает пульс Ромула и следует за ним сквозь запутанную сеть ходов и коридоров. Ромул ждет его в зале церемоний, месте, где хранятся записи о заключенных браках. Гален никогда прежде не встречал здесь Ромула. Интересно, не связано ли это каким-то образом с родословной Паки? Не пытается ли он найти доказательство о ее кровном родстве с королевской семьей?

Ромул кланяется Галену, но это Гален чувствует себя униженным, а не он.

— Ах, мой любимый отпрыск королевской семьи, — приветствует его Ромул. — Как дела, юный Гален?

— Все хорошо, Ромул. Спасибо.

— Что привело вас в такую даль, мой принц? И что куда важнее — чем я могу быть для вас полезным?

— Мне вновь понадобилась информация о людях, Ромул, — отвечает Гален, не колеблясь. Он по-прежнему настороженно относился к причастности Ромула к поискам Паки для Грома, но расспросы о людях — один из наиболее частых запросов Галена. Ромул, вероятно, и не заподозрит ничего необычного, особенно, если принять во внимание, что Гален — посланник к людям.

Ромул улыбается и кивает. Его длинные тонкие волосы вторят в такт его движению.

— Конечно, мой юный принц. Что я могу для вас сделать?

— Я бы хотел взглянуть на остатки Тартессоса. У меня есть вопросы насчет полукровок.

Ромул в удивлении поднимает бровь.

— Как пожелаете, юный принц. Следуйте за мной, пожалуйста.

Гален следует за наставником вглубь пещеры. Они проходят в комнату Манускриптов, название которой неверно, учитывая ее наполнение. Хрупкие папирусные свитки об исчезнувшей человеческой цивилизации давно превратились в пыль, но ледяные воды Арктики хранят другую документацию — таблички, гончарные изделия, ювелирные украшения, а иной раз, и целые стены, исписанные иероглифами — сохранившиеся в целости и невредимости.

Низкая температура хранит нетронутым и Погребальный зал — гигантские катакомбы, хранящие в себе усопших Сирен. Гален никогда не был в катакомбах сам, но Рейна навещала здесь их мать в первые годы после ее смерти. Усыпальница предотвращает возможность попадания останков Сирен в людские руки. Гален вздрагивает, представив, какие бы поиски начались по всему миру, если бы тело Сирены — или даже кость — оказались выброшенными водой на побережье.

Они достигают Общественной палаты, наибольшего из всех залов, где хранятся руины утраченных городов. Гален уже бывал здесь прежде много раз, но никогда не оценивал их… человеческим взглядом, если можно это так назвать. Или, скорее, взглядом полукровки. Эмма могла бы зависнуть здесь на несколько дней, если не месяцев. И он бы с удовольствием привел бы ее сюда на подобную экскурсию.

Ромул проводит его мимо больших руин Александрии из Египта и артефактов времен Клеопатры. Мимо древних храмов Таиланда, кропотливо перенесенных из их прежнего подводного местоположения и возведенных вновь в Пещере Воспоминаний. Мимо возвышающийся пирамиды, разобранной много лет назад у берегов острова, под названием Япония, и восстановленной здесь, на веки вечные. Наконец, они достигают Тартессоса, — пожалуй, самого значительного из всех здешних городов, из-за его тесной связи с их видом.

Из них всех, Тартессос является самым нетронутым городом. Выстроенный, словно макет гигантской мишени, метрополис был циклической формы, с улицами, огибающими центральные структуры. Ромул с Галеном пересекают первый уцелевший мост — вода теперь течет не под, а над ним. Они проплывают мимо статуй самого Посейдона — или, по крайней мере, его человеческой версии. Даже сколотые и местами надломанные, с отсутствующими кусочками хвостов и трезубца, статуи все еще поражают.

Сирены поставили себе задачей воссоздать дороги, тщательно разместив каждый восстановленный булыжный камень в извилистых дорогах, ведущих ко дворцу в центре. Таким образом, скользя над ними, Гален и Ромул следуют по остаткам дорог, проплывая мимо домов, фонтанов и общественных бань. Галену легко представить себе древнее население, наполняющее жизнью это пустынное, безжизненное место, обменивая золото, серебро и медь на еду, одежду и услуги. Но что насчет людей, похожих на Эмму?

Гален получает ответ на свой вопрос, когда они огибают последний поворот ко дворцу. У Галена перехватывает дыхание, когда они подплывают к стене, которую он видел уже тысячу раз, но никогда толком не рассматривал. Изображения людей, приносящих в жертву Посейдону огромных быков. У большинства из них черные волосы, оливковая кожа, фиолетовые глаза. Грубыми линиями очерчены их торсы, вероятно, чтобы подчеркнуть телосложение. Но в углу панорамы есть и другие люди. Люди, которых он никогда не замечал, из-за того что их контуры почти слились со стеной. Белая кожа. Белые волосы. Фиолетовые глаза. Люди, выглядящие точь-в-точь, как Эмма.

Гален прочищает горло.

— Эти люди здесь, — говорит он, проводя пальцем по одному из них, чьи мягкие очертания напоминают ему о ней. — Кто они?

— Мой принц, ни одно из изображений на этой стене не показывает людей. Это наши братья, Сирены, в их человеческих формах. И они, — говорит он с презрением, — Являются полукровками. В частности, потомками самого Посейдона.

Гален напрягается от резкости его тона.

— Правильно. Я думаю, вы упоминали о них раньше. Что-то об отвращении … я не могу вспомнить точно. Почему их ненавидели?

Ромул качает головой.

— Их самих-то не ненавидели. Нет, мой молодой друг. Фактически, Посейдон очень любил своих отпрысков-полулюдей. Это и было частью проблемы. Многие наши братья пожертвовали собой ради своих супругов-людей.

— Пожертвовали собой? Что вы имеете в виду?

— В нашей коллективной памяти значится, что многие из наших предков предпочли провести большую часть своей жизни на суше, — раздается голос позади них. Гален и Ромул поворачиваются, чтобы увидеть Атту — Архива дома Посейдона.

Ромул приветствует ее теплой улыбкой. В Пещере Воспоминаний нет места разделению домов.

— Атта, милости просим.

Он поворачивается снова к Галену.

— Да, она права, юный друг.

— Но что с этим не так? С жизнью на суше? — Галену хотелось бы перефразировать вопрос иначе; он прозвучал, словно намекая на вопрос существования самого закона. Словно измена.

— Наши тела не приспособлены к суше, мой принц, — отвечает Атта, благоговейно проводя своей маленькой ручкой вдоль стены. — Тяжесть…на земле заставляет наши тела работать намного сильнее, чем они делают это в воде. От этого старение наступает быстрее.

— Тяжесть? — повторяет Гален, стараясь понять, что она имела в виду. Он поворачивается к Ромулу. — Она говорит о гравитации?

Конечно же. Вот почему он так устает под конец школьного дня. У него уходит больше энергии на земле, чтобы двигаться, чем плавать, будучи практически невесомым, в воде. Намного больше энергии. Легкий всплеск хвостом позволяет ему преодолеть тройное расстояние по сравнению с тем, которое бы он преодолел на ногах, приложив те же усилия.

Ромул кивает.

— Да, гравитация, очень хорошо, Гален. Население Сирен начало уменьшаться очень быстро, потому что многие из наших братьев решили остаться на земле с их парами и умереть смертью человека. Тритон знал, что если так продолжится, наш вид, в конце концов, мог исчезнуть.

Гравитация заставляет нас стареть быстрее. Гален помнил, что говорил доктор Миллиган о сердечном ритме. Чем быстрее сердечный ритм, тем короче жизнь. Во время последнего визита, доктор Миллиган сказал, что сердечный ритм Галена стал гораздо быстрее, чем когда он проверял его в последний раз за несколько месяцев до этого. И все это потому, что я проводил так много времени на суше.

У него сжимается горло.

— Эти полукровки. Какими они были?

Атта и Ромул обмениваются взглядами. Ромул говорит:

— Я боюсь, мы не понимаем вопроса, мой принц.

— Я имею в виду, они были в состоянии превратится в Сирен? Кто-нибудь из полулюдей — потомков Посейдона, унаследовал его дар?

Ромул хмурит брови. Атта складывает руки. Она говорит:

— Не то, чтобы мы помним, ваше высочество. Считается, что полукровки никогда не были в состоянии измениться. Считается также, что никто не унаследовал Дар Посейдона.

— Считается? То есть, вы не уверены? — говорит Гален, его разочарование растет.

— Мой принц, — говорит Ромул, — не исключено, что они могли унаследовать его Дар. Закон Генералов, принуждающий представителей домов к перекрестным бракам, был принят уже после того, как Тартессос захватили люди. Мы не можем подтвердить, что кто-либо из потомства Посейдона и человека унаследовал Дар, так как все они погибли во время огромных волн Тритона.

Эмма задерживает дыхание на продолжительный период времени, но не до бесконечности. В зависимости от того, насколько высокую волну Тритон обрушил на берег, полукровки, скорее всего, были моментально стерты с лица земли. Тем не менее, возможно, некоторые из них могли выжить — или выжили? Он смотрит на изображение полукровки на стене, на ту, которая так сильно похожа на Эмму. От мысли, что перед ним утонувшая Эмма, чувство тошноты возвращается к нему.

Потерянный в своих мучениях, он смотрит на изображение так долго, что его спутники начинают скучать.

— Ваше высочество, могли бы мы помочь вам в чем-нибудь еще? — мягко спрашивает Атта, выводя его из транса.

Гален кивает.

— У меня есть еще один вопрос, Атта, если вы не возражаете.

— Конечно, нет, Ваше Высочество, — говорит она любезно.

— Полукровки. Были ли они настолько плохими? Они посмели восстать против нас? Поэтому Тритон уничтожил их вместе с людьми?

— Нет, — говорит она. — Тритон решил, что они должны быть уничтожены из-за того, кем они были. Он не хотел, чтобы спутница-человек или дети-полукровки напоминали Посейдону о земле. Он не хотел, чтобы кто-либо из нашего вида мог снова испытать искушение жить — и умереть — на суше. Он верил, что наше выживание лежит в пребывании под водой, вдали от людей.

— Можем ли мы помочь вам с чем-либо еще, молодой друг? — спрашивает Ромул через несколько мгновений.

Гален качает головой.

— Нет. Спасибо за потраченное время, вам обоим.

— Это наше удовольствие служить вам, Ваше Высочество, — прощается Атта, кланяясь и отступая. Ее длинные волосы развеваются за ней, словно шлейф.

Гален уже было поворачивается уходить, когда что-то на стене бросается ему в глаза. Он снова тщательно просматривает фрески и находит рисунок в нескольких футах правее. Подплыв к изображению мужчины-Сирены, он обводит пальцем вокруг его глаза.

— Голубой? — спрашивает он у Ромула. — У него голубые глаза?

Ромул качает головой.

— Нет, мой принц. Вероятно некоторые краски, которые раньше использовались людьми для изображения наших братьев, были низкого качества. За все эти годы, цвет наверняка поблек.

— Конечно, фиолетовый цвет сделан из синего, — Гален кивает сначала на картину, затем Ромулу. — Ну, еще раз спасибо, Ромул. До встречи.

Ромул склоняет голову.

— Для меня это честь, юный друг. Будьте здоровы.

Гален следует пульсу двух ищеек, чтобы найти выход из пещеры. Путь домой, кажется, занимает намного больше времени, чем туда. Наверное, этому всему виной являются тяжелые мысли, засевшие у него в голове.

Доктор Миллиган прав. Эмма определенно является полукровкой. Но тем не менее, она обладает Даром Посейдона. Закон, обязывающий заключать браки между домами каждые три поколения, должно быть, создан для видимости — представители королевских семей не единственные, кто мог унаследовать Дар. Гален предполагает, что это еще одна памятка от Тритона — оставаться лояльными друг к другу, но не к людям. Это делает Паку идеальной кандидатурой — королевской она крови или нет. Если она обладает Даром, она передаст его своему потомству. Также, как и Эмма.

Возможно ли, что кто-то из детей-полулюдей Посейдона смог выжить и продолжить свой род? Может ли Эмма каким-то образом оказаться их потомком? Она сказала, у ее отца была светлая кожа и светлые волосы. Могут ли они быть намеком на то, как выглядели полукровки?

И если он и был полукровкой? Что для Грома было бы важнее — поддержать закон, отказавшись от брака с получеловеком, или же связаться с Эммой, дабы обеспечить сохранность Даров? Гален не знает. Но даже если Гром не выберет Эмму, позволит ли он Галену выбрать ее как свою пару? Ведь если Ромул и Атта правы, Эмма никогда не сможет отрастить хвост. Что значит — Галену придется жить с ней на земле.

Стоит ли оно того? Потерять годы моей жизни, чтобы быть с ней? Гален вспоминает изгиб ее бедер, полноту ее губ, то, как она краснеет, когда он ловит на себе ее взгляд. И он помнит, какую боль он испытал, когда узнал, что Эмма умрет раньше него.

О, да. Это стоит того. Абсолютно.

Глава 23

Офицер Даунинг сворачивает на подъездную дорожку, паркуясь рядом с маминой машиной. Конечно же, мама дома. Даже не знаю, почему я посмела надеяться, что ее не будет. Наверное, потому что мне восемнадцать, а это значит — копы не должны были звонить моим родителям с места происшествия. Но даже, если я не жертва закона, то жертва слухов в маленьком городе. Жертва мерцающих голубых огней, шепота с презрением и неодобрительных покачиваний головой. Блин, я чувствую себя жертвой вдвойне, потому что мама не просто дома, а стоит на крыльце, скрестив руки. Ждет.

Коп открывает заднюю дверь низкобюджетной полицейской машины, пропахшейся винилом, потом и унижением. Я выхожу. Он отдает мне мой рюкзак, который Рейчел любезно вынесла мне из дому, когда мы завезли туда Рейну. Ее любезности хватило, чтобы не прибить меня на месте, за мою наглость заявиться у ее дома с копом.

— Хорошенько отдохните, юная леди, — советует офицер Даунинг. — Вы можете почувствовать недомогание завтра. Последствия всегда проявляются на первый-второй день после аварии.

— Спасибо, что подкинули домой, офицер Даунинг. Я благодарна вам за помощь, — говорю я.

— Всегда пожалуйста, мисс Макинтош. Приятного вечера.

Он помахал рукой моей маме в качестве приветствия, затем сел в машину и уехал.

Я плетусь к крыльцу, развлекаясь тем, что пытаюсь взглянуть на ситуацию с другой стороны. Ведь, технически, у меня нет никаких проблем. Это была не моя машина. И не я ее разбила. А Саманта Форца. Чье фото на водительских правах просто вылитая Рейна. Она заявила офицеру Даунингу, что свернула, избегая столкновения с верблюдом, которого тот любезно интерпретировал, как оленя, после ее описания типа «волосатое животное с четырьмя ногами и рогом».

Раз никто так и не организовал поисковую группу для розысков не то верблюда, не то единорога, я решила, что все уяснилось само собой. Но судя по маминому выражению лица, не прояснилось ровным счетом ничего.

— Добрый вечер, — говорю я, подходя к крыльцу.

— Сейчас посмотрим, такой ли он добрый, — она хватает мое лицо и светит мне в глаза ручкой-фонариком.

Я отмахиваюсь.

— Мам, ты что, проверяешь мои зрачки?

— Хэл сказал, у тебя мутный вид, — она цепляет ручку обратно за воротник своего халата.

— Хэл? Кто такой Хэл?

— Хэл — это тот парамедик, которому ты расписалась в бумагах, что отказываешься от медицинской помощи. Он передал об этом по рации в больницу, после того как тебя покинул.

— А. Тогда Хэлу стоило бы также заметить, что я попала в аварию, поэтому я имела полное право быть рассеянной. А не накачанной какой-то дрянью.

Так значит, это была уже не просто сплетня в маленьком городке, это была сплетня в маленьком округе. Старый добрый Хэл, должно быть, переправил моей маме не одну сотню пациентов в приемное отделение через два городка отсюда.

Она сердится.

— Почему ты мне не позвонила? Кто такая Саманта?

Я вздыхаю и протискиваюсь мимо нее. Незачем проводить подобный разговор на крыльце. Мама следует за мной в дом.

— Она сестра Галена. Я не позвонила, потому что у меня на мобильном не было сигнала сети. Мы были на заброшенной дороге.

— Где был Гален? Почему вы ехали на его машине?

— Он был дома. Мы просто взяли ее покататься. А он не захотел, — технически, все это правда, поэтому и звучит вполне убедительно.

Мама фыркает, запирая входную дверь.

— Наверное, потому что знает, как его сестра за рулем опасна для жизни.

— Наверное.

Я прохожу на кухню и ставлю свой рюкзак на стойку. Вытащив бутылку воды из холодильника, я сажусь за обеденный стол расшнуровать свои теннисные туфли.

Она вытягивает стул рядом со мной.

— Ты не поранилась? Хэл сказал, ты ударилась головой. Я волновалась.

— Я ей и правда ударилась, о подушку безопасности. Но все в порядке. Ни малейшего головокружения.

Тон мамы сиюминутно превращает из материнской опеки в деловой.

— Ты не хочешь мне рассказать, что вы там делали на самом деле? Потому что я не куплюсь на чушь типа «мы решили покататься на БМВ по проселочной дороге». Олень? Скажи, что ты шутишь?

Ненавижу, когда она вот так вот начинает. В духе допроса хороший/плохой коп. До нее не доходит, что лучше выбрать что-то одно, а не то и другое сразу.

— Я расскажу тебе, если ты расскажешь мне, — говорю я, торгуясь, как в первом классе. Мне до чертиков надоели эти двойные стандарты — у нее секреты быть могут, а у меня нет. К тому же, я устала и хочу спать. А значит — мне нужны ответы.

— Что ты имеешь в виду? Рассказать тебе что?

— Я расскажу тебе, что мы там на самом деле делали. После того, как ты расскажешь мне, кто мои настоящие родители.

Ну вот, я ее и открыла. Жестянку, кишащую червями.

Она смеется, как я и ожидала.

— Ты это серьезно?

Я киваю.

— Я знаю, меня удочерили. Я хочу знать, как. Почему. Когда.

Она смеется снова, вот только что-то наигранное проскальзывает в ее голосе, словно смех не был ее первой реакцией.

— Так вот к чему все это? Ты бунтуешь, потому что решила, что тебя удочерили? Как тебе это вообще взбрело в голову?

Я складываю руки перед собой на столе.

— Посмотри на меня. Мы обе знаем, что я другая. Я не похожа ни на тебя, ни на папу.

— Это неправда. У тебя мой подбородок и губы. А нос тебе однозначно достался от Макинтошей.

— Что насчет моей кожи? И моих волос?

— Они здесь причем?

— Да нет, не причем, — говорю я, махая на нее рукой. Я встаю, чтобы уйти. Она не собирается меня останавливать, как я и думала. — Не хочу быть осмеянной. Я принимаю душ и ложусь спать.

Она хватает меня за руку.

— Что значит «осмеянной»? Почему ты решила, что я буду над тобой смеяться?

Не учитывая того, что она уже дважды смеялась за весь наш разговор? Я скептически поднимаю бровь, но все же сажусь обратно. Сделав глубокий вдох, я выпаливаю:

— Потому что ты так делаешь каждый раз, когда я пытаюсь с тобой поговорить.

Она моргает.

— А когда ты последний раз пыталась поговорить со мной? — говорит она тихо.

Ха. Хорошее замечание. Когда она поворачивает все таким образом, мне это не кажется честным. Я открываю и закрываю рот несколько раз. И что мне следует на это сказать? «Когда мне было четыре?» В конце концов, она сама является причиной того, почему я с ней не разговариваю, верно?

— Когда та рыба спасла меня…

Она всплескивает руками, отчего я вздрагиваю.

— Бога ради, Эмма, я думала ты хочешь серьезно поговорить. Что ты себе выдумала? Тебе было четыре года. Как ты могла вообще это запомнить?

— Я не знаю, я просто помню. Помню, как меня спасла та рыба. Помню, как ты смеялась надо мной, когда я пыталась тебе об этом рассказать. Но папа не смеялся. Папа мне поверил.

Она вздыхает.

— Послушай, я знаю, ты скучаешь по папе. Но что общего у всего этого с твоей уверенностью, что тебя удочерили?

Я подрываюсь на ноги, почти опрокидывая стул.

— Просто забудь, хорошо? Ты моя настоящая мама. Папа мой настоящий папа. А Ре… Саманта — въехала в дерево, чтобы не сбить оленя. Все, жизнь продолжает идти своим чередом. А я иду спать, — я поднимаюсь по лестнице и начинаю стягивать свою одежду. Сейчас один из тех моментов, когда горячая ванна могла бы превратить меня снова в довольную жизнью Эмму. Но я обречена довольствоваться еле теплой водой до конца моей долбанной жизни.

Поостыв, я понимаю, что перегнула палку. Мне следовало продолжить говорить с ней и задавать воспросы. Но вместо этого, я сама оказалась крайней. Каким-то образом, внезапно оказывается, это моя вина, что у нас нет доверительных отношений.

Я отдергиваю занавеску в душе, ступая под дымящую воду. Такое чувство, что я купаюсь под летним дождем. Плеснув на руку шампуня, я растираю его что есть силы, взбивая густую пену. И замираю, когда за занавеской раздается мамин голос.

— Ты права. Папа поверил тебе, — говорит она бесцветным голосом. — Но он бы поверил всему, чтобы ты ни сказала. Эмма, ты была такой напуганной случившимся и такой эмоциональной. Конечно же, ты решила что это было правдой. И я верю, что тогда оно тебе так и казалось. Прости, что я смеялась. Не знаю, говорила ли я тебе это прежде. Но мне правда очень жаль. Я не осознавала, как сильно это может тебя задеть.

У меня дрожат губы. Я не могу вымолвить и слова. Казалось бы, проще простого сказать ей, что все хорошо. Принять ее извинения. Но я слишком долго удерживала эту горечь в себе, чтобы так просто ее отпустить. Не сейчас. И я не говорю ничего. Она тоже молчит. Я так и не услышала, когда она ушла.

Когда я выхожу из душа, на раковине лежит мое свидетельство о рождении, рядом с несколькими детскими фотографиями, которых я никогда не видела. Фото папы, который позирует на камеру, перерезая пуповину. Фотография мамы — многочасовой труд сказался на ее лице, но на губах играет улыбка, когда она прижимает к груди бледного младенца с почти прозрачной кожей и чубчиком белых волос, перемазанных в крови. Меня.

Могло ли все это быть постановкой? А свидетельство подделкой? И если да, то зачем? В этом нет никакого смысла. Но я слишком устала, чтобы во всем этом разбираться. Возможно, утром я смогу взглянуть на эти фото свежим взглядом. Я, пожалуй, даже захвачу сертификат к Рейчел, вдруг она сможет сказать, подлинный ли он.

Удовлетворенная своим планом, я оборачиваю одно полотенце тюрбаном вокруг головы, а вторым оборачиваюсь сама. Открываю дверь ванной. И едва не теряю и то, и другое. Гален сидит на моей кровати. Мне однозначно пора начать запирать балконную дверь.

Он выглядит дико злым и счастливым одновременно. Прошло всего двадцать четыре часа с нашей последней встречи, но даже лишенная сна и расстроенная, я безумно рада его возвращению.

— Я думаю, твой папа был полукровкой, — говорит он. И хмурится. — А еще я никогда не обещал Рейне научить ее водить.

Глава 24

Наконец-то наступил вечер пятницы.

Гален сворачивает на улицу Эммы, мысленно повторяя обязательный к исполнению список, выданный ему Рейчел перед сегодняшним свиданием. Он обязан развлекать Эмму весь вечер; ей нужно отвлечься от всего даже больше, чем ему. Она устроила ему настоящий допрос о своем отце и Гален перессказал ей все, что ему сообщили Архивы. Эмма показала ему детские фотографии и свое свидетельство о рождении — которое Рейчел признала настоящим, в крайнем случае — самой лучшей подделкой, которую она когда-либо видела. Все это подтверждало его выводы — отец Эммы был потомком полукровок. У него были светлая кожа и светлые волосы. Плюс, он носил контактные линзы. Эмма клялась, что они были бесцветными, но Гален в это не верил. Они, несомненно, должны были быть цветными.

К тому же, есть и другие совпадения. Ее отец любил океан и обожал морепродукты. Он поверил Эмме, когда она рассказала ему, как ее спас сом. Иначе, как бы он мог ей поверить, если бы не знал, кем она являлась? А как врач, он должен был знать о всех ее физических отличиях. Разве он мог не быть полукровкой?

Но Эмма решительно отбрасывала в сторону все доводы Галена, поясняя это тем, что они кажутся ей неправильными.

Говоря о вещах, которые кажутся неправильными… Он поворачивает свой новый внедорожник на ее подъездную дорожку, и восторг заполняет его грудь, будто приливная волна. Выходя наружу, он подмечает, насколько ему нравится соскальзывать вниз, вместо того, чтобы вытягивать себя из той маленькой компактной ловушки. Он почти благодарен Рейне, что она разнесла его красную машину об дерево — за исключением того, что они с Эммой могли пострадать. Гален качает головой, с хрустом проходя по гравию дорожки в своих замшевых ботинках.

Даже через этот шум, он слышит, как гулко бьется его сердце. Неужели и правда быстрее обычного? Он никогда не замечал этого раньше, поэтому сложно сказать. Он пожимает плечами, избавляясь от навязчивой мысли, и стучит в дверь, вытягиваясь по струнке. Я не должен этого делать. Это неправильно. Она все еще может принадлежать Грому.

Но когда Эмма открывает дверь, все снова становится на свои места. Ее маленькое пурпурное платье подчеркивает цвет ее глаз, делая их еще выразительнее.

— Прости, — говорит она. — Мама закатила истерику, когда я попыталась уйти из дому в джинсах. Мне кажется, она слегка старомодна. Ну знаешь, «Где б это видано было, чтоб девица в кино не в платье ходила?» сказала женщина, у которой у самой в шкафу ни одного платья.

— Она сделала мне одолжение, — отвечает он, пряча руки в карманы. Или же уделала меня.

* * *

Когда они купили билеты, Эмма тянет его к буфету.

— Гален, ты не против? — спрашивает она, ненавязчиво рисуя пальцем круг у него на руке, который отзывается жаром внутри него. Он распознает лукавую искорку в ее глазах, но так и не может понять, какую игру она решила затеять.

— Бери, что хочешь, Эмма, — отвечает он ей. С застенчивой улыбкой, она заказывает конфет, попкорна и газировки на семьдесят пять долларов. Судя по лицу кассира, семьдесят пять — это много. Если вся игра состоит в том, чтобы потратить все его деньги, он ее разочарует. Он прихватил с собой достаточно наличных, чтобы купить раз так в пять больше сладостей, по сравнению с этим. Он помогает Эмме донести два больших стакана с напитками, две корзинки попкорна и четыре коробки конфет на верхний ряд полупустого кинозала.

Оказавшись на своем сиденье, она открывает коробку и высыпает содержимое себе на руку.

— Смотри, сладкоежка, я нашла твои любимые, лимонные дольки!

Сладкоежка? Что за… Прежде, чем он успевает отвернуться, она отправляет три из них ему в рот.

Эмма ехидно хихикает, когда он морщится. Вставив соломинку в стакан, она передает его ему.

— Лучше хлебни этого, — шепчет она. — Запей конфеты.

Ему нужно было знать наперед. В напитке столько пузырьков, что они устремляются прямиком ему в нос. От того, чтобы зайтись кашлем, его удерживает только гордость. Гордость и застрявшие в горле лимонные дольки. Еще пара судорожных глотков и он наконец отправляет их в желудок.

Спустя пару минут, нескольких горстей липкого попкорна и остатков газировки, свет наконец-то гаснет, давая Галену передышку. Пока Эмма поглощена тем, что она назвала «глупыми превью», Гален извиняется и выскальзывает в туалет прочистить желудок. Эмма выиграла этот раунд.

Когда он возвращается на свое сидение, Эммы и след простыл, а все ее запасы еды остались брошены на произвол судьбы. Не важно, она первая начала войну. Так как его глаза видят в темноте лишь под водой, ему приходиться положиться на пульс, чтобы найти ее. Она сидит несколькими рядами ниже, на противоположном конце зала. Он занимает пустующее сидение рядом с ней и посылает ей вопросительный взгляд. Света от экрана хватает, чтобы разглядеть, как округляются ее глаза.

— Мы сидели напротив толпы детишек, — шепчет она. — Они слишком много болтали.

Он вздыхает и ерзает в кресле, устраиваясь поудобнее — похоже, это будет долгий вечер. Наблюдений за игрой людей в течении двух часов точно не доставит ему удовольствия. Но Эмма, кажется, и не собирается хоть немного расслабится. Как и он.

Стоило ему только клюнуть носом, как громкий звук раздается с экрана. Эмма вцепляется в его руку, словно он свесил ее со скалы. Она прижимается лицом в его бицепсы и стонет.

— Уже закончилось? — шепчет она.

— Кино?

— Нет. Та хрень, что прыгнула на нее. Она уже ушла?

Гален прыскает от смеха и высвобождает руку от хватки, обнимая ее.

— Нет. Тебе стоит посидеть так, пока я не скажу, что все закончилось.

Она поднимает голову, но в глазах у нее так и играет улыбка.

— Ловлю тебя на слове, и не важно, встречаемся мы или нет. Я ненавижу фильмы ужасов.

— Почему ты мне об этом не сказала? Все в школе чуть ли не слюной исходят по этому фильму.

Дама с соседнего сиденья выглядывает в проход.

— Шшш! — шикает она на них полушепотом.

Эмма устраивается поудобнее на сгибе его руки и зарывается лицом ему в грудь, как только продолжается фильм. Гален отмечает для себя, что люди могут заставить все выглядеть чертовски реальным. Он все еще не понимает, как Эмма может бояться, если она знает, что это всего лишь актеры, получающие зарплату за то, что они орут, как ошпаренные лобстеры. Но кто он такой, чтобы жаловаться? Их убедительный спектакль удерживает Эмму в его объятиях почти целых два часа.

Когда кино заканчивается, он подгоняет машину к обочине и открывает дверь, как его научила Рейчел. Эмма принимает его руку, когда он помогает ей сесть внутрь.

— Как мы назовем нашу новую маленькую игру? — спрашивает он по пути домой.

— Игру?

— Твое «Скушай лимонных долек, сладкоежка!»

— Ах, да, — смеется она. — Как насчет… Тошнотик?

— Подходит. Понимаешь, что теперь твой черед? Я вот тут подумал, не скормить ли тебе живого краба.

Она тянется к нему и он едва не съезжает с дороги, когда ее губы касаются его уха.

— Где ты достанешь живого краба? Мне же достаточно сунуть голову в воду и приказать им рассеяться.

Он ухмыляется. Ей все привычнее становится использовать свой Дар. Вчера она послала нескольких дельфинов вслед за ним. А позавчера, приказала всему живому в непосредственной близости отступить, когда над их головами проплывало рыболовное судно.

Они заезжают на ее подъездную дорожку и он заглушает мотор. Кажется, будто силы всей вселенной притягивают его к ней — просто как магнитом. Или ее к нему. Точно, как сказал Тораф. Так или иначе, он начинает уставать бороться с этим. Что-то должно наконец-то решиться. Причем скоро.

Он открывает ей дверь, но она останавливает его рукой.

— Тебе не нужно провожать меня к двери, — говорит она. — Мамы нет сейчас дома, поэтому незачем устраивать показуху, верно? Спасибо за кино. Увидимся завтра.

Вот и все. Она выходит из машины, направляется к входной двери и заходит в дом. Через несколько секунд, свет над крыльцом гаснет. И Гален выезжает задним ходом с подъездной дорожки. Когда он поворачивает на главную дорогу, ощущение пустоты в его груди не имеет ничего общего с проигрышем в игре Тошнотик.

* * *

Краем глаза Гален замечает, как Эмма косится на розовый подарочный пакет на кухонном островке. Может, это и жестоко мучить ее любопытство, но он не смог удержаться. Она все еще пытается решить вторую задачу в своей домашней работе. Над этой задачей она сидит уже почти целый час.

Она хмурится и с размаху шлепает карандаш на стол.

— Ненавижу делать домашку по субботам, — возмущается она. — Это все ты виноват. Тебе пора прекращать прогуливать школу. Тогда я не буду чувствовать себя обязанной учиться за двоих, пока ты пропадаешь по своим делам.

Эмма вырывает карандаш у него из рук и швыряет его через всю кухню, едва не задев Рейчел у холодильника. Та посылает им озадаченный взгляд, но продолжает уборку.

Гален усмехается.

— Мы могли бы сходить куда-нибудь расслабиться, если ты хочешь.

Эмма вопросительно поднимает бровь, глядя на Рейчел. Рейчел невинно пожимает плечами.

— Не-а. Не смотри на меня так. Я его этому не учила.

— Набрался сам, — подмигивает он, подбирая карандаш.

— Воображала, — фыркает Эмма.

— Оу, не сердись на меня, зайка.

— Так, подведем черту под «зайкой». Не вздумай меня еще «деткой» назвать, — говорит Эмма.

Он смеется.

— Только хотел.

— Не сомневаюсь. Ну и, тебе кто-то объяснил что такое «расслабится»?

Гален пожимает плечами.

— На сколько я могу судить, это что-то из разряда ничего неделания.

— Ну почти.

— Ага. Не звучит, как опровержение. Неужели все люди ленивы?

— Даже не начинайте, Ваше Высочество, — но она улыбается.

— Если я Высочество, то ты «зайка». И точка.

Эмма рычит, но звучит это совсем не так угрожающе, как ей кажется. На самом деле, выглядит это весьма привлекательно.

— Боже! Я не буду называть тебя больше ни Высочеством, ни Величеством. И ты. Никогда. Больше. Не назовешь меня «зайкой» снова.

Он кивает и его улыбка, кажется, вот-вот достигнет до ушей.

— Я ээ…. Я что, только что выиграл спор?

Она закатывает глаза.

— Не тупи. У нас мировая.

Он смеется.

— Если ты скажешь, что я выиграл, я разрешу тебе открыть твой подарок.

Эмма смотрит на подарочную упаковку и закусывает губу — тоже соблазнительно. Она опять смотрит на него.

— А может, мне безразличен подарок.

— Ох, тебе он точно не безразличен, — уверенно говорит он.

— Нет, мне он точно БЕЗРАЛИЧЕН, — возражает она, скрещивая руки на груди.

Он пробегает рукой по волосам. Если она сейчас выкинет еще что-нибудь, мешающее ему трезво мыслить, ему придется рассказать ей куда они собираются. Он как можно безразличнее пожимает плечами.

— Тогда это все меняет. Я просто подумал, раз тебе нравится история… Ладно, не важно, просто забудь. Я не стану больше отвлекать тебя, — он встает и подходит к пакету, сминая упаковочную бумагу в горошек, которой украсила подарок Рейчел.

— Даже если я скажу, что ты выиграл, это все равно будет неправдой, ты же знаешь, — ворчит Эмма.

Гален не попадется на приманку. Не сегодня.

— Прекрасно. Это ложь. Я просто хочу услышать это от тебя.

С удивлением и подозрением, в равных долях отразившихся на лице, она сдается. Фраза сладостно слетает с ее губ.

— Ты победил.

У него кружится голова, когда он несет ей подарок, словно это ему его преподносят. В принципе так и есть. Когда он проплывал мимо обломков, возвращаясь с Пещеры Воспоминаний, он понял, что должен отвести ее туда.

— Вот. Переоденься. Тебе не понадобится маска и ласты, но я хочу чтоб ты одела костюм. Он сделан таким образом, чтоб сохранять температуру тела. Он позволяет человеку выжить в ледяной воде на протяжении нескольких часов, так что тебе должно быть тепло и уютно в нем.

Она заглядывает в пакет.

— Гидрокостюм? Зачем он мне?

Он закатывает глаза.

— Иди и переоденься.

Когда она выходит из ванной комнаты, Гален едва не падает со своего барного стула. Костюм плотно облегает каждый изгиб ее тела. Единственное, что ему не понравилось — так это хмурое выражение на ее лице.

— Я выгляжу в нем как тюлениха, — говорит Эмма, указывая на капюшон.

Он ухмыляется.

— Не трогай его. Если тебе будет достаточно тепло, когда мы туда доберемся, сможешь его снять, обещаю.

Она нетерпеливо кивает.

— Так уж и быть.

* * *

Чтобы сохранить воздух, они остаются на поверхности. Периодически, Гален ныряет, чтобы определить их местонахождение. В этот, последний раз, он улыбается:

— Мы на месте.

Она отвечает ему улыбкой.

— Наконец-то. В какой-то момент мне показалось, что мы направляемся в Европу.

— Пока мы не нырнули, скажи, ты в порядке? Не холодно?

Она мотает головой.

— Ни капельки. Даже жарко. Эта штука и правда работает.

— Хорошо. Глубоко вдохни, хорошо? Доктор Миллиган предупредил меня, что погружаться с тобой вниз нужно медленно, чтобы проследить, как твой организм справляется с декомпрессией. Если ты почувствуешь, скованность в груди или какое-то неудобство, ты обязана сообщить мне об этом немедленно. Мы нырнем на глубину больше, чем высота десятка Эмпайр-стейт-билдинг.

Она кивает, широко распахнув глаза. Ее щеки горят то ли от возбуждения, то ли от высокой температуры на которую она жаловалась. Он улыбается, обвивая ее руками за талию. Пока они спускаются, она разговаривает с любопытными рыбками, мелькающими вокруг. Но чем глубже они погружаются, тем меньше встречается рыб, и Гален был бы удивлен, встретив такую, которая не излучает свет.

— Как ты познакомился с доктором Миллиганом? — запоздало интересуется она.

— Я спас ему жизнь. Вернее, мы спасли жизни друг другу.

Она поудобнее устраивает голову у него под подбородком.

— Сказал парень, который ненавидит людей.

— У меня нет ненависти к людям.

По крайней мере, теперь.

Спустя пару минут, она ерзает в его руках.

— Ну?

Он разворачивает ее к себе лицом.

— Ну что?

— Ты собираешься рассказать мне, как спас жизнь доктору Миллигану или нет?

— Ты и правда самый любопытный человек, которого я знаю. Это меня беспокоит.

— Не мудрено.

Гален усмехается. Когда она с нетерпением поднимает бровь, он вздыхает.

— Тораф, Рейна и я играли вокруг одних рифов у побережья Земли Мостов — э, Мексики, так вы ее называете. Нам было тогда лет десять, наверное. В общем, доктор Миллиган занимался подводным плаванием с двумя своими друзьями по другую сторону рифа. Мы были осторожны и держались от них подальше, но доктор Миллиган отделился от своей компании. Я нашел его на нашей стороне, лежащего на дне и схватившегося за ногу; его прихватила судорога. Я увидел, что он вот-вот потеряет сознание и поднял его на поверхность. Его друзья заметили нас и вытащили его на лодку. Но они заметили и мой хвост; я еще не умел толком превращаться в человеческую форму. Или смешиваться. Они попытались и меня затащить туда же.

Эмма ахает. Гален криво улыбается.

— У тебя же не будет ночных кошмаров после этой истории? Ты же знаешь, все закончилось хорошо. Хорошие парни взяли верх.

Она пинает его.

— Продолжай рассказ.

— Доктор Миллиган завел мотор лодки, включив его на полную скорость. Они потеряли равновесие и упустили меня. Конец истории.

— Неееет. Не конец. Как вы повстречались с ним снова? Это же случилось до того, как ты встретил Рейчел, верно?

Он кивает.

— Я не увиделся с ним на следующий год. Я продолжал возвращаться на риф, решив, что и он может туда вернуться. Так однажды и случилось.

— А что же его друзья? Они не пытались снова тебя найти?

Гален смеется.

— До сих пор пытаются. И они больше не его друзья.

— Ты не переживал, что они расскажут о тебе кому-то еще?

Он пожимает плечами.

— Никто им не верит. Доктор Миллиган наотрез отрицал все представителям человеческих властей. Это его слово против их.

— Хмм, — задумчиво протягивает она.

Следующие несколько минут они проводят в тишине. Когда Гален решает, что уже не может вынести ее молчание, она заговаривает снова.

— Мне точно уже не жарко, — говорит Эмма.

Гален останавливается.

— Нет, — говорит она быстро. — Все нормально. Плывем дальше.

Сейчас она скажет ему что угодно, лишь бы увидеть сюрприз. И он даст ей такое преимущество, без сомнения. Правда в том, что он с нетерпением ждет этого момента и сам.

Когда они почти у цели, он снова поворачивает ее к себе.

— Закрой глаза. Я хочу, чтобы это был настоящий сюрприз.

Она смеется.

— Ты думаешь, я знаю, где мы сейчас находимся? Все, что я знаю — мы где-то в районе Северного полюса. Я не умею определять свое местоположение на земле, Гален.

— Все равно, закрой глаза.

Когда она подчиняется, он разгоняется, проплывая вдоль океанского дна, пока не замечает впереди смутные очертания. Он поворачивает ее вокруг.

— Открой глаза, Эмма, — шепчет он.

Она подчиняется. И охает. Гален знал, что Эмма непременно его бы распознала.

— Титаник, — она еле дышит. — О, господи.

Они плывут вдоль корпуса судна. Она протягивает руку, чтобы провести пальцами по перилам, ставших столь известными всем после просмотра фильма.

— Осторожно, ржавчина, — предупреждает он.

— Он кажется таким одиноким. Совсем как на картинках.

Он переносит их через перила и держит Эмму на весу, так, чтобы она могла коснуться ногами палубы. Поднятый в воду ил окружает их, словно тень. Эмма смеется:

— Разве не забавно оставить здесь свежие следы ног? Готова поспорить, о них тут же сочинят какую-нибудь историю с привидениями. И непременно напечатают на первых полосах газет.

— Это только увеличит количество желающих побывать здесь. Они ведь и так уже продают путешествия сюда для тех, кто может себе это позволить.

Она хихикает.

— Что? — улыбается он.

— У меня в шкафу стоит банка. После того, как мы проходили Титаник в школе, я начала бросать туда мелочь, чтобы накопить на такое путешествие.

Он усмехается и поднимает ее с палубы, чтобы плыть дальше.

— И на что ты их потратишь теперь?

— Наверное, на какую-нибудь из шоколадок, вроде тех, которые Рейчел держит по всему дому. Надеюсь, мне хватит.

Он отводит ее в любой уголок, который она хочет осмотреть. К бреши в палубе сбоку, к якорю, к гигантском винту. Он заводит ее внутрь и показывает ей каюты команды, полуразрушенные коридоры, оконные рамы без стекол.

— Мы можем плыть еще дальше, если твои глаза уже привыкли.

Она кивает.

— Это как смотреть на вещи в лунном свете в ясную ночь. Я вижу почти все, если сосредоточусь.

— Хорошо.

Он подплывает к дыре в полу коридора и указывает в темноту.

— Ни один человек не был там с тех пор, как корабль затонул. Ты готова к этому?

Он видит замешательство в ее глазах.

— Что? — спрашивает он. — Ты себя плохо чувствуешь? У тебя заканчивается воздух? Здесь сильно высокое давление?

Он прижимает ее крепче, готовый рвануть на поверхность, если она ответит «да» на любой из его вопросов. Вместо этого, она мотает головой и закусывает губу.

— Нет, дело не в этом, — говорит она, ее голос срывается.

Он останавливается.

— Трезубец Тритона, Эмма, ты что? Ты… ты плачешь?

— Я не могу удержаться. Ты хоть понимаешь, что это? Это стальной гроб для более полутора тысяч человек. Матери утонули здесь вместе со своими детьми. Люди, которые когда-то ходили по этим коридорам, попали в ловушку под ними. Они ели из посуды, обломки которой разбросаны повсюду. Кто-то носил те ботинки, мимо которых мы проплыли раньше. Члены команды видели свои семьи в последний раз, когда этот корабль покинул порт. Когда мы проходили это в школе, мне было грустно за этих людей. Но это никогда не было настолько реальным. Это душераздирающе.

Гален вытирает тыльной стороной ладони несуществующую слезу, которая, вероятно, была бы там, если бы они не были на глубине двенадцати миль под водой.

— Я не должен был приводить тебя сюда. Мне очень жаль.

Она хватает его за руку, но не отнимает ее от своего лица.

— Ты что, шутишь? Это лучший сюрприз, который ты мог бы мне приподнести. Я не могу придумать ничего лучше. Серьезно.

— Ты хочешь продолжить? Или уже видела достаточно?

— Нет, я хочу еще посмотреть. Я просто почувствовала, что должна вспомнить то, что произошло здесь за все те годы. Быть почтительным посетителем, а не просто глупым туристом.

Он кивает.

— Мы спустимся еще ниже, но только на несколько минут, потом мы должны вернутся. Нам нужно подняться на поверхность медленно, чтобы твои легкие приспособились, если им для этого потребуется время. Но я обещаю, что приведу тебя сюда еще раз, если ты этого захочешь.

Она смеется.

— Извини, но я думаю, что это отныне это мое новое любимое место. Так что мы могли бы даже взять с собой обед в следующий раз.

Вместе, они погружаются еще глубже.

* * *

Теплый свет внутри ее дома освещает крыльцо. Он выключает двигатель машины, борясь с желанием отъехать от ее подъездной дорожки и уехать куда-то, все равно куда. Лишь бы с ней вместе.

— Мама дома, — мягко говорит Эмма.

Гален улыбается. Ее волосы все еще влажные после душа, который она приняла у него дома, а ее одежда— джинсы и разноцветная майка, — слегка помяты, из-за того, что они были как попало сложены в дорожную сумку в шкафу Рейчел. Их теплый и приятный вид привлекает его так же, как и то маленькое пурпурное платье, которое она одевала на свидание с ним. Он хочет ей сказать об этом, но она уже открывает дверь.

— Я уверена, она услышала, как автомобиль затормозил, так что я должна поскорее зайти внутрь, — говорит она.

Он смеется, пытаясь проглотить разочарование, пока провожает ее к двери. Она крутит в руках ключи, как бы решая, который из них откроет чертов замок. Так как на связке всего три ключа, и два из них от машины — Гален понимает, что она тянет время. Она не хочет, чтобы этот день закончился, ровным счетом, так же как и он.

Эмма смотрит вверх, встречает его взгляд.

— Я даже не могу сказать, как круто это было. Самый лучший день, честное слово.

— Знаешь, что мне больше всего понравилось? — говорит он, подходя ближе.

— Хмм?

— Мы не поругались. Ни разу. Ненавижу с тобой ссориться.

— И я тоже. Это всегда кажется пустой тратой времени, когда…

Он подходит невероятно близко, не отрывая взгляда.

— Когда?

— Когда мы могли бы наслаждаться компанией друг друга вместо этого, — шепчет она. — Но тебе, наверное, не очень-то и приятна моя компания. Я не очень хорошо вела себя в последнее вре…

Он прижимает свои губы к ее, обрывая на полуслове. Они мягче, чем он мог себе представить. И этого недостаточно. Он проводит рукой по ее щеке и запускает пальцы в мокрые локоны, притягивая ее к себе. Она становится на носочки, отвечая его порыву, и обхватывает его руками за шею, когда он отрывает ее от земли. Она так же хочет этого как и он, открывая рот для более страстного поцелуя и прижимаясь к нему. И Гален решает, что нет ничего лучше, чем целовать Эмму.

Кажется, все в ней создано для него. Ее губы движутся в одном ритме с его. То, как она запускает пальцы в его волосы, отчего у него бегут мурашки вдоль позвоночника. То, как ее прохладные губы заставляют все внутри него гореть. Она создана для его объятий, словно каждый изгиб ее тела соответствует его.

Ни один из них не понял, когда открылась дверь, но поцелуй был прерван, когда мама Эммы прокашлялась.

— Ой, простите, — выпаливает она. — Мне показалось, я слышала, как подъехала машина…. Ох, что ж, я лучше подожду внутри, — она исчезает за почти захлопнувшейся дверью.

Гален смотрит на Эмму, все еще в его объятьях. Его удовлетворенность разбивается вдребезги, когда он видит боль в ее глазах.

Она освобождается из его объятий и отходит.

— Все это время я думала, ты не сможешь сыграть, но я почти повелась.

— Повелась? — спрашивает он, встревоженный тем, как дрожат ее губы. Она что, вот-вот заплачет? — Я сделал что-то не так? — шепчет он, но она отходит, когда он тянется к ней.

Она вымученно улыбается:

— Нет, все было прекрасно. Я даже не услышала, как она вышла. Теперь у нее не возникнет никаких сомнений, встречаемся ли мы с тобой, верно?

До него наконец-то доходит. Эмма думает, что я поцеловал ее чтоб убедить ее маму.

— Эмма…

— В смысле, на какую-то минуту, ты и правда убедил меня, что мы… В любом случае, мне лучше пойти внутрь, пока она снова не вышла.

— Ты что, с ума сошел? — выкрикивает кто-то из кустов у порога. Галену не нужно поворачиваться, чтобы узнать в голосе Рейну. Она марширует по ступенькам, уже тыча пальцем в Галена.

О, нет.

Рейна толкает Галена в грудь.

— У тебя что, нет ни стыда, ни совести? Следуешь за ней через весь мир, делая вид, будто это во благо королевства. Ты скользкий угорь! Ты ее поцеловал. Не могу в это поверить.

У Эммы вырывается нервный смешок.

— Рейна, ты же знала, что он собирается это сделать. Мы рассказывали тебе об этом, помнишь?

Рейна бросает ей угрюмый взгляд.

— Оооо, нет. Он собирался сделать вид, что тебя целует. А этот поцелуй был настоящим. Уж в этом ты мне можешь поверить, Эмма. Я знаю его куда дольше, чем ты.

— Может, нам лучше поговорить об этом на пляже? — предлагает Эмма, оглядываясь на входную дверь.

Рейна кивает, но Гален мотает головой.

— Нет, ты можешь идти домой, Эмма. Мы с Рейной поговорим об этом по дороге домой.

— Угу. Черта с два, Гален. Ты расскажешь ей правду.

Если Рейна еще повысит голос, мама Эммы их услышит. Гален хватает Рейну за руку, стягивая с крыльца. Когда она сопротивляется, он закидывает ее себе на плечо.

— Эмма! — кричит Рейна, выкручиваясь, словно рыба на крючке. — Ты должна его выслушать! Расскажи ей, Гален! Расскажи ей, почему ты вообще не должен ее целовать!

Эмма подходит к краю порога и опирается о него.

— Я уже знаю что отношусь к дому Посейдона, Рейна. Я не расскажу никому, если ты не расскажешь, — говорит она, улыбаясь Галену.

— Не тупи, Эмма! — кричит Рейна из-за угла дома, когда они поворачивают и исчезают из виду. — Ты должна быть с Громом. Гален должен был отвести тебя к Грому!

Гален останавливается. Слишком поздно. Она рассказала слишком много. Разговор еще можно было спасти — до этого момента. Он опускает сестру на землю. Она не смотрит на него, просто отводит глаза, фокусируя взгляд где-то за ними.

— Ты думал, я ничего не замечу? — говорит Рейна, не глядя. Слеза мерцает на ее щеке, когда ее касается лунный свет. — Как за ней повсюду следуют рыбы? Ты думал, я была слишком глупа, чтобы понять, почему мы выследили ее через весь континент, а затем остались с ней, когда ты обнаружил, что она полукровка? Ты не имеешь права этого делать. Она принадлежит Грому. Решение, связываться ему с ней или нет, может принять только он. Это несправедливо по отношению к Эмме. Ты ей нравишься. Так, как должен был бы нравиться Гром.

Горечь и сладость смешались в его ощущениях. Его сестра только что разрушила лучший вечер в его жизни и, возможно, единственный шанс для него получить желанное. Но она сделала это из уважения к Грому. И ради Эммы. Как он может быть зол из-за этого?

Гален слышит, как открывается парадная дверь. Рейна застывает.

— Что здесь происходит? — раздается голос миссис Макинтош.

— Э… Ничего. Мам, мы болтали, только и всего, — отзывается Эмма с угла дома. Галену интересно, как долго она стоит там и смотрит ему в спину. Слушает, как Рейна обвиняет его во всей этой дряни, которая, по большому счету, является правдой.

— Я слышала вопли, — возражает ее мать сугубо деловым тоном.

— Прости, я постараюсь говорить тише, — Эмма прокашлялась. — Мы с Галеном хотим прогуляться по пляжу.

— Не ходите далеко, — говорит ее мама. — И не заставляйте меня искать вас.

— Мам, — Эмма стонет у закрывающейся двери.

Рейна расслабляется, когда они слышат щелчок замка. Эмма проталкивается мимо них и идет в сторону песочных дюн у ее дома. Обменявшись взглядами, Рейна и Гален следуют за ней.

У самого края воды луна светит так, будто кто-то направил на них прожектор, словно кто-то там знал, что им понадобится дополнительное освещение. Эмма разворачивается и смотрит на них. На ее лице застыло строгое выражение.

Она смотрит на Рейну.

— Договаривай.

— Уже договорила. Я только что рассказала тебе все, что знаю, — она обхватывает себя руками, как если бы ей было холодно.

— Почему я должна быть связана с Громом? Я из дома Посейдона. Я его враг.

Рейна открывает рот, но Гален ее перебивает.

— Подожди. Я расскажу ей.

Сестра смотрит на него с сомнением. Он вздыхает.

— Ты сможешь добавить, если я что-нибудь пропущу.

Она подымает подбородок, затем кивает, ожидая когда он начнет.

Гален поворачивается к Эмме.

— Помнишь, я говорил тебе, что Гром должен был связаться с Налией, но та погибла?

Эмма кивает.

— Из-за взрыва мины.

— Верно. Предполагалось, что они заключат брак друг с другом, так как они первенцы каждого дома в третьем поколении. Во всяком случае, они обязаны увековечить Дары Генералов — вот основная причина, почему они должны были сочетаться браком. Приложить все силы, чтобы Дары…

— Я в курсе, что значит «увековечить», — перебивает она. — Продолжай.

Засунув руки в карманы, Гален сдерживается, чтобы не не прикоснуться к ней.

— Я говорил тебе, что после смерти Налии, король Антонис отказался произвести на свет других наследников. Без наследницы, способной вступить в брак с Громом, Дары могут исчезнуть. По крайней мере, так говорится в законе. Когда доктор Миллиган рассказал мне о тебе, и после встречи с тобой, я понял, что ты скорее всего прямой потомок Посейдона. Поэтому я…

Она вскидывает руку.

— Стоп. Как ты говорил, я уже знаю чем заканчивается история, неправда ли? — она даже не пытается вытереть слезы, которые бегут ручьем по ее лицу. Вместо этого, она смеется и ее пронзительный смех полон яда. — Я знала, — шепчет она. — Где-то глубоко внутри, я знала что у тебя есть скрытые мотивы. Что ты не пытаешься помочь мне по доброте душевной. Господи, я и в правду купилась на это, не так ли? Нет, хуже — я влюбилась в тебя. Урок усвоен, верно?

— Эмма, подожди, — он тянется к ней, но она отступает.

— Нет. Не трогай меня. Больше никогда ко мне не прикасайся.

Она продолжает пятиться назад, словно он собирается на нее накинуться или еще что похуже. У него внутри все скручивает.

Гален с Рейной наблюдают, как Эмма исчезает между песчаных дюн перед ее домом, делая семимильные шаги, словно куда-то опаздывая.

— Ты сделал ей больно, — спокойно говорит Рейна.

— Ты не сильно помогала.

— Я ничего плохо не сделала.

Он вздыхает.

— Я знаю.

— Мне нравится Эмма.

— Мне тоже.

— Лжец. Ты любишь ее. Этот поцелуй был настоящим.

— Да, он был настоящим.

— Я так и знала. Что ты собираешься делать?

— Я не знаю, — говорит он, наблюдая, как загорается свет в комнате Эммы на третьем этаже. Он потирает затылок. — Я рад, что теперь она знает. Мне не нравилось скрывать это. Но она не пошла бы на контакт, расскажи я ей всю правду.

Рейна фыркает.

— Ты думаешь?

Она заправляет волосы за ухо.

— Конечно, все закончилось намнооого лучше, оттого, что ты скрыл это.

— Что ты здесь вообще делаешь?

Она пожимает плечами.

— Наверное, ты помнишь, что послал Торафа с какой-то секретной миссией. Мне было скучно.

— Рад, что мы смогли тебя развлечь.

— Слушай, я хотела увидеть дом Эммы. Может быть, встретиться с ее мамой. Заняться чем-нибудь девчачьим. Я не пришла сюда, чтобы разрушить твою жизнь, — ее голос дрожит.

Он обнимает ее.

— Не плачь опять. Пойдем. Я отвезу тебя домой, — говорит он тихо.

Рейна шморгает носом. Затем уходит прочь от него, в точности, как Эмма, только направляясь к воде.

— Я знаю дорогу домой, — бросает она, перед тем как развернуться и нырнуть.

* * *

Всего вторая перемена, а вся школа уже в курсе, что Эмма с ним порвала. Более того, он успел получить восемь телефонных номеров, поцелуй в щеку и шлепок по заднему карману джинсов. Его попытки поговорить с Эммой между уроками были сорваны ураганом из девочек-подростков, поставивших себе задачей во что бы то ни стало разделить его с его экс-подружкой.

Когда раздается третий звонок, Эмма уже выбрала себе место, где она будет баррикадироваться от него другими студентами. Весь урок она пристально слушала учителя, дающего инструкции, как выжить во время смертельно опасной катастрофы в течении первых суток. Посреди урока он получает смс с неизвестного номера:

«Если ты захочешь, я помогу тебе забыть ее».

Едва он удаляет его, как на экране выскакивает еще одно с другого номера:

«Набери меня если хочешь поболтать. Со мной будет лучше чем с Э.»

Откуда они все узнали мой номер? Спрятав телефон обратно в карман, он нависает над своей тетрадкой, защищая ее, как будто она — единственная вещь, в которую еще никто не вторгся. Затем он замечает на ней чужой, небрежный почерк девушки по имени Шена, чье имя и номер телефона обведены сердечком. Не выбросить тетрадку через весь класс отнимает почти столько же усилий, как удержаться от поцелуя с Эммой.

На обеде, Эмма вновь не дает ему подступиться к ней, садясь между учениками за переполненный столик снаружи. Тогда он занимает стол прямо напротив нее, но она, кажется, не обращает на него внимания, рассеянно вытирая жир от пиццы с тарелки, пока перед ней не образовывается куча, по меньшей мере, из пятнадцати оранжевых салфеток. Она не замечает, что он пристально смотрит на нее, в ожидании подать ей знак рукой, как только она поднимет взгляд на него.

Игнорируя взрыв СМС-ок, что вибрируют у него в кармане, он открывает контейнер с тунцом, собранный для него Рейчел. Кромсая еду, он запихивает большой кусок в рот и усердно жует. Марк-«Зубастая улыбка» говорит что-то Эмме и ей кажется это смешным, раз она закрывает рот салфеткой и хихикает. Гален практически подрывается со стула, когда Марк убирает прядь волос с ее лица. Теперь он понимает, что Рейчел имела в виду, когда говорила ему пометить территорию. Но что делать, если территория самостоятельно сняла метки? Новость о их разрыве разлетелась со скоростью света, и такое впечатление, что именно Эмма приложила к этому максимум усилий.

Гален ломает пластиковую вилку пополам, когда Эмма вытирает рот Марку своей салфеткой. Он закатывает глаза, когда Марк «случайно» оставляет кусочек желе в уголке губ. Эмма вытирает и его тоже, улыбаясь, словно она ухаживает за ребенком.

Не помогает и то, что его стол заполняется все большим и большим количеством поклонниц, дотрагивающихся до него, подмигивающих и улыбающихся без причины, а самое главное — отвлекающих его от фантазии, как он ломает Марку шею. Но это ведь только даст Эмме дополнительный повод помочь этому придурку справится с его желе.

Когда он больше не может этого вынести, Гален достает свой телефон, набирает номер и сбрасывает вызов. Когда телефон звонит в ответ, он говорит:

— Привет сладенькая.

Девчонки за столом прижимаются друг к другу, чтобы лучше расслышать. Несколько девочек поворачиваются к Эмме проверить, не с ней ли он говорит. Убедившись, что не с ней, они пододвигаются поближе.

Рейчел фыркает:

— С каких это пор тебя потянуло на сладкое?

— Не могу дождаться, когда увижусь с тобой вечером. Одень ту розовую юбку, которая мне так нравится.

Рейчел смеется.

— Похоже, что ты, как говорится, попал под раздачу. Мой бедненький, умопомрачительный мальчик. Эмма все еще не разговаривает с тобой, оставив тебя один на один с этими переполненными гормонами девчонками?

— В восемь тридцать? Это так поздно. Я могу увидеть тебя раньше?

Одна из девчонок действительно встает и пересаживается за другой столик. Гален пытается не показаться слишком обрадованным.

— Хочешь, чтобы я забрала тебя из школы, сынок? Ты не заболел?

Гален бросает взгляд на Эмму, которая выковыривает пепперони из своей пиццы и смотрит на нее, словно это помет дельфина.

— Я не могу опять прогулять школу, чтобы встретиться с тобой, детка. Но я все время буду думать о тебе. Ни о ком, кроме тебя.

Еще несколько девчонок встают из-за стола и идут в сторону мусорных контейнеров. Лидер группы поддержки напротив него закатывает глаза и заводит разговор с круглолицей брюнеткой — той самой, которую толкнула пару часов назад в шкафчики, подбираясь к нему поближе.

— Держись, дорогой, — подбадривает Рейчел. — Но если без шуток, я не могу понять твоих намеков. Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сделала.

— Сейчас ничего. Но я могу передумать насчет варианта прогулять школу. Я правда скучаю по тебе.

Рейчел прокашлялась.

— Ладно, сладенький. Только дай знать и мама примчится и заберет своего балованного мальчика со школы, хорошо?

Гален ложит трубку. Почему Эмма опять смеется? Марк не может быть настолько веселым.

Девчонка, сидящая рядом, посвящает его в подробности:

— Это Марк Бэйкер. Он нравится всем девчонкам. Но не так, как им нравишься ты. Ну, не не считая Эммы, наверное.

— Раз уж речь зашла о девчонках — откуда они узнали мой номер телефона?

Она прыскает от смеха.

— Он написан на стене в девчачьем туалете. В том, который в сотом коридоре, — она подносит свой телефон к его лицу. На экране высвечивается фотография его номера, нацарапанного на двери кабинки. Почерком Эммы.

* * *

Преодолевая волны, он прорывается сквозь воду, оставляя за собой белые полосы на поверхности. Смешиваясь, завидев судно на горизонте, он мчится так быстро, что наверное, их рыболовецкие радары не в силах уловить его, если они у них, конечно, есть.

Вот уже второй раз он плывет к Европе и обратно на этой неделе. А раз завтра пятница он, вероятно, сделает это снова. Не важно, как далеко бы и как быстро бы он ни плыл, ему не становится от этого легче. И это не меняет того факта, что Эмма идет на свидание с другим.

Он чувствует других Сирен во время своего путешествия, но не распознает их. К тому же, он не в настроении с кем-то болтать. На деле, побыть в одиночестве для него куда важнее, чем обедать всю следующую неделю. Пытаться пройти по школьному коридору — все равно, что пробираться через прилив, напялив походные ботинки, набитые камнями — человеческие девушки совсем посходили с ума. Они налетают на него, словны волны, цепляются за него, стараются перекричать друг друга, выкрикивают свои имена — что Рейчел позже определила как признак наличия связей не с одним мужчиной — а с целой кучей. Они проявляли единство лишь когда он пытался скрыться от них в мужской уборной — или когда пытался направиться в одну сторону с Эммой.

Но он устал не только от людей — и для Сирен весьма некстати было бы в данный момент втянуть его в любую беседу. Хотя любой встречный непременно заинтересуется, что привело принца так далеко от пещер. И его ответы сейчас точно не окажут его брату поддержку, которая так необходима ему, как новому королю — в конечном итоге, он все-таки вынудит отца отрезать ему язык. А упасть к ногам Эммы без языка было бы как-то несподручно.

Сцепив зубы, она разгоняется еще сильнее, пролетая сквозь воду быстрее любой созданной людьми торпеды. Только достигнув места, которое люди именуют Ла-Маншем, он замедляется и выныривает на поверхность. Приближаясь к узнаваемому клочку земли, он не может сдержать улыбки, отмечая новый личный рекорд. От Нью-Джерси до острова Джерси меньше чем за пять часов. Три тысячи миль расстояния, которым он отделил себя от Эммы этим вечером — ничто, по сравнению с той огромной пропастью, что разделяет их, когда они сидят рядом с друг другом на математике.

Способность Эммы не замечать его существование просто дар — но такого дара Посейдон уж точно никому не передавал. Рейчел настаивает, что этот талант — чисто женский, вне зависимости от вида. С момента их расставания, Эмма кажется единственной девушкой, его использующей. Даже Рейне стоило бы взять у Эммы пару уроков ее мастерства в пытках над очарованным парнем. Очарованным? Тогда до фанатизма.

Он мотает головой в отвращении. Почему я просто не отсеялся, когда для этого настало время? Почему не выбрал подходящую девушку с мягким характером для связывания? Жил бы себе мирной жизнью, производил на свет потомство, старел и наблюдал бы, как однажды, мои мальки сами обзаводятся собственными мальками? Он пытается найти в своей памяти кого-то, за кем бы мог скучать в прошлом. Чье-то лицо, которое он пропустил ранее, но на которое мог бы смотреть каждый день. Кроткую девушку, для которой было бы честью связаться с принцем Тритона — вместо темпераментной красотки, издевающейся над его титулом при каждой возможности. Он ищет в своей памяти миловидную Сирену, которая бы заботилась о нем; которая делала бы все, что бы он ни попросил; и которая никогда бы с ним не спорила.

Не то, что какая-то воспитанная людьми оторва, топающая ногой всякий раз, как он не идет у нее на поводу; слушающая его только когда это подыгрывает ее собственным скрытым мотивам, или набивающая ему рот пригоршней мятных конфет, стоит ему только расслабиться. Не какая-то белокурая рыбка-ангел, от чьего взгляда он тает, будто пудинг; чей румянец прекраснее утренней зари и от прикосновения чьих губ внутри него разливается жар, похлеще взрыва мины.

Он вздыхает, когда лицо Эммы затмевает собой сотни куда более достойных спутниц-Сирен. Отсюда вытекает еще один пункт к вышеперечисленному: Сирена, готовая всегда быть для него на втором месте. Он стискивает зубы, оглядываясь на свою тень, отбрасываемую им в лунном свете. Сейчас уже почти три часа ночи, и он спокойно может здесь погулять, не утруждая себя одеждой, но вот посидеть так на скалистом побережье будет не очень-то комфортно. Хотя, не важно, на каком бы побережье Джерси он ни сидел — ему не удалось бы скрыться от луны, связывающей их обоих — и напоминающей ему о волосах Эммы.

Болтаясь на мелководье, он возмущенно смотрит вверх, зная, что луна напоминает ему кое о чем еще, от чего он не может убежать — о его совести. Если бы только он мог отбросить свои обязанности и долг, преданность семье, преданность своему народу. Если бы он мог полностью измениться, он мог бы выкрасть Эмму и никогда не оглядываться назад — ну если, конечно, она когда-нибудь заговорит с ним снова.

Устав болтаться в воде, он меняется в человеческую форму и стоит в воде по колено, всматриваясь в горизонт, словно он сможет увидеть ее там, если будет смотреть достаточно долго. Ему пора возвращаться. Хоть он и не ощущал преследователя у дома Эммы целую неделю, он все равно переживает, оставив ее без присмотра. Но торчание у ее балкона не успокаивает его тоже — согласно сведениям Рейчел, Марк звонил ей три раза на этой неделе. И она ни разу не упомянула Галена в разговоре с ним.

Когда он с укором качает головой сам себе, за то, что страдает от любви, как щенок морского котика, он наконец чувствует знакомую ему Сирену. Тораф. Он ждет добрых десять минут, пока тот, наконец, всплывает.

Пиная его кулаком в плечо, Тораф говорит:

— Так ты все же решил остановится подольше, чем на две секунды, пескарик. Я пытался отследить тебя на протяжении пяти часов, но ты плыл слишком быстро. А где мы находимся?

— В Англии, — ухмыляется Гален. Ему нужно отвлечься и развлечься, и по счастливой случайности, это один из талантов Торафа.

Тораф пожимает плечами.

— Не так уж это и важно.

— Так, — говорит Гален, скрещивая руки на груди. — Что заставило тебя пересечь всю территорию Тритона в это прекрасное утро? Неужели скучал по мне?

Тораф оглядывается на луну и поднимает бровь.

— Я собирался спросить тебя о том же.

Гален пожимает плечами.

— Здесь куда тише, без назойливого шума на фоне.

— Оу. Ты и в правду скучал по мне. Это многое значит, пескарик. Я тоже скучал по тебе.

Он пробегает взглядом по берегу.

— А где Эмма? Ей не нравится Англия?

— Она дома, и наверное, мирно спит. Ты же не почувствовал ее, не так ли? — на долю секунды его сердце замирает. Она заходит в воду без него. Каждый раз, как он подбирается достаточно близко, чтобы ее почувствовать, она выходит. В принципе, его это устраивает.

— Упс. А что, была моя очередь следить за Эммой? Я, вроде, думал ты освободил меня от этой обязанности, когда отправил выслеживать Паку, ну и прочее.

— Ты ее нашел?

Тораф кивает.

— И?

Скрещивая руки, Тораф ухмыляется.

— Ты уверен, что хочешь знать?

Когда Гален сжимает кулаки, Тораф смеется.

— Ладно, ладно, пескарик. Я вижу, ты в драчливом настроении, так что я лучше приберегу силы для твоей сестры.

— Клянусь трезу…

— У нее есть Дар, Гален.

В этот раз сердце Галена не замерло, его пронзило жаром.

— У Паки есть Дар Посейдона? Ты уверен?

Кивая, Тораф продолжает:

— Я сам его видел. Она может общаться с рыбами и они делают, что она им говорит. Она демонстрировала его мне, Грому и ее отцу, приказав дельфину показывать нам трюки.

— Какие трюки?

Тораф пожимает плечами.

— Все, какие она захочет, мне кажется. Парочка из них нас вполне устроила. Поразила, я бы даже сказал.

Гален скрещивает руки.

— Где она была все это время?

— На территории Тритона, гостила на побережье длинной земли. Сказала, что не входила в воду на тот случай, если король Антонис отправил за ней ищеек. Я смог найти ее только после того, как она нырнула в воду, затаившись там от любопытных людей, которым попалась на глаза ее временная стоянка на пляже. Мне показалось, она обрадовалась встречи со мной.

Сиренам это место известно, как длинная земля. Люди знают его, как Флориду. Там, где мы нашли Эмму. Гален уже начинает думать, нет ли во Флориде сверхъестественных сил, наделяющих Даром Посейдона.

— Что на это сказал Гром?

— Гром говорит, надеется, что ты не пропустишь его церемонию связывания. Это задело бы его самолюбие.

— Он собирается связать себя с Пакой? Ты уверен?

— Я бы не последовал за тобой по всему миру, если бы я не был уверен.

Гален не обращает внимания на разыгравшееся волнение у него внутри.

— Она не королевской крови.

— А Эмма?

— Верно подмечено.

Если Гром согласится взять себе в пару Паку, которая не из королевской семьи, согласится ли он взять в пару Эмму? Это не имеет значения, болван. Он связывает себя с Пакой.

— Ладно, церемония пройдет через два лунных цикла. Гром хочет сохранить это пока в секрете, думая, как предать это огласке. Единственное, о чем он может думать — так это как преподнести ее Дар публике. Иначе, на его руках может оказаться чья-то кровь.

— Это хорошая мысль.

Гром уже колеблет льды в воде, беря в жены подданную Посейдона без разрешения Антониса. Но из-за него Гром, первенец третьего поколения династии Тритона, фактически переступает закон, связываясь с Пакой, простой смертной. Это не справедливо, ведь Антонис, отказавшись производить на свет потомство, вынудил его на этот шаг. Но оценят ли это? Увидят ли в таком шаге самопожертвование, на которое идет Гром, дабы уберечь Дары? Или же решат, что это лишь жажда большей власти, право править обоими королевствами, особенно, учитывая тот факт, что репутация Джагена говорит сама за себя?

— Он хочет, чтобы вы с Рейной держались подальше до объявления церемонии. Я сказал ему, что у вас достаточно забот, на которые нужно потратить время.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты что, тупой, как скала, пескарик? Эмма твоя теперь. Почему ты теряешь время здесь, в Англии, Гален? Гален, подожди меня!

Глава 25

Интересно, всем ли Сиренам свойственна такая бронелобая настойчивость или этим даром наделен лишь Гален? Даже сейчас, когда я закрываю замок входной двери, а Марк ждет меня у машины, придерживая дверь для меня, Гален обрывает мой телефон. Я сажусь на переднее сидение пикапа и пытаюсь изобразить беззаботное выражение на лице, хотя внутри у меня все переворачивается сильнее, чем в водовороте.

Я думала, Гален оставил свои попытки поговорить со мной. В смысле, разве есть еще о чем говорить? Он поигрался со мной, словно с Xbox. Никаким веником и совком в этом мире не получилось бы вымести осколков моего разбитого сердца. Я была такой глупой. Но с меня хватит.

Удерживать между нами дистанцию в школе было нелегко, но я справилась. И когда я чувствую его в воде у моего дома, я тут же выхожу. К среде он прекратил мне названивать. Сегодня он даже прогулял школу. Так в чем дело сейчас? Разве он не понимает, что я хочу держаться от него подальше?

Вот почему у меня нет кнопки отбоя, как на моем телефоне? Когда я ее нажимаю, его вызов исчезает с экрана и звонок обрывается. Но покалывание все еще играет в кончиках моих пальцев, как если бы он послал его через телефон меня пощекотать. Пряча мобильник в сумочку — карманы на моих облегающих джинсах лишь для видимости, — я улыбаюсь Марку.

Ах, Марк. Голубоглазый блондин и просто квотербек[6] — американская мечта. Кто знал, что он был влюблен в меня все эти годы? Черт возьми, уж точно не Эмма Макинтош. И не Хлоя. Что довольно странно, ведь она собирала подобного рода информацию. А может, это и не правда. Может, Марк заинтересовался мной только из-за Галена — кто бы не захотел встречаться с девушкой, которая встречалась с самым привлекательным парнем в школе? В принципе, сойдет и так. Марк…в общем, Марк не такой уж непревзойденный, каким я его всегда себе представляла.

Но, все же, он хорошо выглядит, является звездой в своей футбольной команде, и главное, не пытается свести меня со своим братом. Так почему я все еще не испытываю восторга?

Вопрос, должно быть, написан у меня на лице, раз Марк поднимает брови, глядя на меня. Не осуждающе, скорее, с ожиданием. Если он ждет объяснений, то объема его человеческих легких точно не хватит задержать дыхание, пока он дождется ответа.

Кроме того, что это не его дело, я не смогла бы рассказать подробностей наших отношений с Галеном, какими бы они ни были. Правда в том, что я не уверена, к чему это приведет. Гален, словно картечью, изрешетил мою гордость. И, как я уже упоминала, разбил мне сердце.

Гален — не просто влюбленность. Не просто физическое влечение, заставляющее меня забыть собственное имя, когда он собирается меня поцеловать. Не просто учитель или заносчивый человек-рыба королевской крови. Несомненно, это все о нем, но он значит для меня намного больше всего вышеперечисленного. Он тот единственный, которого я желаю. По возможности, навечно.

Но мне не грозит стать «той девушкой». Той, которая забивает на учебу в университете, чтобы выскочить замуж за какого-то парня, едва окончив школу. Той, которая жертвует всем, чего она хочет, лишь бы осуществить его мечты и сделать его счастливым. Той, которая ловит каждую его улыбку, каждое его слово, рожает ему детей, готовит ему обеды и обнимает его по ночам. Нет, стать ей мне точно не грозит.

Потому что Галену я не нужна. Если тот поцелуй был настоящим, я могла бы бросить школу в сию же минуту и последовать за ним на наш личный остров или в его подводное королевство. Я могла бы даже приготовить ему рыбу.

Непременно, Гален был бы в восторге, если бы я все это сделала. Ради его брата.

И правильно, что я беру себя в руки и иду на свидание, пусть это и смахивает на замену — и я пытаюсь найти замену отношениям, которые никогда не были правдой. Мои чувства были настоящими. Остальное неважно, не так ли? Ведь нет таких правил о разбитом сердце, где было бы указано, что отношения должны быть настоящими, ведь так? Конечно, я провожу слишком тонкую грань до безумия, но главное что она есть. И главное, что я не совсем сошла с ума.

Марк сидит рядом со мной, являясь тому доказательством. Я иду дальше. Продолжаю жить своей жизнью. Остаюсь в школе. Поступаю в колледж. Запекаю курицу вместо рыбы. Встречаюсь с другими людьми. И если повезет, буду целоваться с другим человеком к концу этого свидания. Даже если это ничего значит.

— Все в порядке? — спрашивает Марк, когда мы сворачиваем на трассу между штатами.

— Конечно. А что? — мы оба знаем, почему он это спросил.

Манеры Марка явно не позволяют ему сказать напрямую, что я слишком замкнуто себя веду и слишком молчалива. Он говорит:

— Ты какая-то тихая сегодня. Я надеюсь я ничего не сделал, чтобы оттолкнуть тебя и все испортить?

Я смеюсь.

— Это именно то, о чем я только что подумала. Что не хочу все испортить, я имею в виду.

Он кивает, понимающе улыбаясь.

— Что? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Нет. Почему ты так странно смотришь на меня? — я скрещиваю руки на груди.

— Нет. Не смотрю.

— Я не хожу на свидание с лгунишками.

Уже не хожу.

Он смеется.

— Ладно. Если ты так хочешь знать, то я не думаю, что ты можешь его чем-либо испортить.

Я не могу сдержать улыбку.

— О, тебе не стоило говорить этого вслух.

Симпатичный, умный, веселый. А теперь еще и милый. Поэтому хватит ждать, когда зазвонит твоя сумка, дурашка.

— Ты же помнишь, что сама заставила меня сказать это вслух. Но не беспокойся. Я не суеверен.

— Я тоже.

Дорога до Атлантик-Сити занимает чуть больше часа, и мы проводим ее, играя в Двадцать вопросов. Марк самый младший из четверых братьев, хочет стать физиком или аниматором в Мире Диснея — он обещает решить перед окончанием колледжа по своей спортивной стипендии — и самый неловкий момент в его жизни случился, когда на прошлой неделе он вошел к родителям, застав тех в постели.

Его вопросы мне были почти такими же, слово в слово. Кроме одного, который он задает, когда мы заезжаем на парковку у тротуара.

— Вопрос номер девятнадцать: кто шлет тебе СМС-ки целый вечер?

Все, приехали. Пока Марк старательно поддерживал непринужденную атмосферу, водоворот в моем животе превратился в одно лишь напоминание о себе, такое же безвредное, как воронка при сливе в ванной. Но теперь все началось с новой силой. Все шло сегодня слишком хорошо, чтобы быть разрушенным правдой. Но раз уж это может быть первым из многих свиданий с Марком, ложь может испортить его с таким же успехом.

— Гален.

Марк резко втягивает воздух.

— Ладно. Тогда новый вопрос номер двадцать: стоит ли мне опасаться Галена?

Я смеюсь.

— Каким образом?

— Любым, мне так кажется. К тому же, он крупный парень. Он умеет драться? Или стрелять из пистолета? И ты случайно не говорила ему, куда мы собирались сегодня?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что он стоит за твоим окном.

Я перевожу взгляд, чтобы встретиться им с Галеном, стоящим со скрещенными руками в паре дюймов от машины. Марк любезно опускает стекло в моем окне, пока я сижу, слишком ошарашенная, чтобы двигаться, говорить или дышать.

— Эмма, не могла бы ты выйти на минутку и поговорить со мной? — говорит Гален, одаривая меня тяжелым взглядом.

— Эй, Гален. Как дела, мужик? — Марк добавляет немного резкости к своему обычно дружелюбному тону.

— Марк, — кивает Гален, плотно сжимая челюсть.

— Вот так сюрприз, встретить тебя здесь, приятель. Ты тут не один? — Марк хорош в умении пороть чушь.

— Да, я не один. Я здесь с Эммой.

— Серьезно? Это как?

— Она моя девушка. Я думал, что понятно объяснил тебе это раннее, Марк.

Марк усмехается.

— Ну, не знаю, из какой ты там страны, но у нас, когда кто-то из пары решает порвать отношения, второму приходится с этим смириться. Прочувствовал это на своей шкуре, поэтому знаю твою боль, приятель.

— Еще не знаешь, — бормочет Гален.

— Прости? Что ты сказал? — судя по тону, Марк и его и правда не расслышал. Судя по взгляду Галена, он имел в виду точно не боль душевную. Но я-то его слышала. И поняла, к чему он клонит.

— Он ничего не говорил, — обращаюсь я к Марку, вновь обретая дар речи.

— Нет, говорил, Эмма, — шепчет мне Марк, хлопая ладонью по моей ноге. — Но не переживай, я с этим разберусь.

Оставив руку покоится у меня на колене, он обращается к Галену.

— Так что ты там говорил? Или оно не стоит повторения?

Такое чувство, что горячая лава медленно течет по мне, наряду с чувством страха. Повернувшись, я не удивляюсь, когда мой нос почти касается Галена через окно пикапа. Но он не смотрит на меня. Марка, кажется, не волнует его негодующий взгляд. Гален рычит сквозь стиснутые зубы:

— Я еще ничего не говорил. И ты еще не чувствовал боли. Пока. Но если ты не уберешь руку от ее ноги…

Я открываю дверь пикапа. Гален отступает, выпуская меня.

— Эмма, не глупи. Ты не должна говорить с ним. Я смогу постоять за себя в драке, если зайдет так далеко, — говорит Марк так, чтобы Гален услышал.

Хоть он и игрок регби, сомневаюсь, что Марка когда-либо избивали стальной трубой. А удар кулаком Сирены — то есть, Галена, — будет чувствоваться именно так. Я виновато улыбаюсь.

— Это займет всего лишь пару секунд. Я сразу же вернусь, хорошо?

Как только я отхожу от пикапа, Гален с лязгом захлопывает дверь.

— Вообще-то, Марк, это займет куда больше, чем пару секунд. Она уходит со мной.

Марк стремительно выскакивает из машины и встречает нас у задней двери.

— Почему бы не спросить у Эммы, с кем она хочет пойти? Это ведь все-таки ее выбор, не так ли?

В глазах Галена так и читается: «Разберись с ним сама, или придется мне. Хотя, нет, я с удовольствием о нем позабочусь. Не хочу, чтобы ты о нем беспокоилась».

Я стою между ними и от выброса тестостерона можно просто задохнуться. Если я сейчас выберу Галена, шансы на то, что Марк еще когда-то мне позвонит, равны нулю, ну или тому, что Гален самостоятельно съест целый чизкейк[7]. Если я выберу Марка, шансы, что Гален придержит свои железобетонные кулаки при себе, примерно такие же, как Рейна сделает кому-то комплимент.

Мое желание спасти свидание с Марком почти так же сильно, как и желание спасти его лицо от повреждений. Но спасение свидания вместо его лица было бы немного эгоистичным с моей стороны. Я вздыхаю, сдаваясь.

— Прости, Марк.

Марк тяжело вздыхает.

— Вот как.

Почесывая затылок, он смеется.

— Полагаю, мне стоило быть более суеверным, да?

Он прав. Я все испортила. Мне нужно было спасти наше свидание и его гордость. И мне стоило самой сломать Галену его королевский нос своим собственным кулаком Сирены. Я поворачиваюсь к Его Высочеству.

— Гален, пожалуйста, не мог бы ты дать мне минуту? У тебя будет целый час на разговор со мной, раз уж ты повезешь меня домой.

Ни говоря ни слова, Гален кивает и уходит прочь.

Я не могу взглянуть Марку в глаза, когда говорю:

— Прости пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло. Он никогда так себя не вел.

Кроме того раза, когда он едва не убил Торафа, за то, что тот меня поцеловал. Но ведь это же было только из-за того, что Тораф предал Рейну, верно?

Марк улыбается, но при этом улыбка не касается его глаз.

— Что ж, не могу сказать, что виню его. Но точно могу сказать, что ты этого стоишь. Мне всегда не хватало мужества пригласить тебя куда-нибудь. Хлоя обещала меня убить. Ты же знаешь, эта девчонка могла дать трепки не хуже парня, не правда ли? Она говорила, что ты слишком хороша для меня. Думаю, она была права.

— Шш…Что? Хлоя знала, что я тебе нравлюсь?

— Да. Она никогда тебе не говорила? Ну еще бы. Она считала меня повесой.

Я киваю, все еще свыкаясь с мыслью, что моя лучшая подруга по совместительству выполняла еще и роль моего телохранителя без моего же ведома.

— Она и правда считала тебя повесой. А еще она могла дать в нос не хуже любого парня.

— Также говорит и мой друг Джэкс.

Он понижает голос:

— Блин, Гален смотрит на меня, как удав на кролика. Ты знала, что у него взгляд серийного убийцы?

Я хихикаю.

— Как думаешь, что он сделает, если я чмокну тебя в щеку на прощание? — шепчет он заговорщецки.

— Не волнуйся, я тебя защищу.

Он и понятия не имеет, насколько я серьезна. Когда он наклоняется, я готовлюсь про себя. При малейшей вспышке электричества, я готова развернуться с поднятыми кулаками. Но никакой молнии нет. Гален держит себя в руках.

Марк отходит, слегка чмокнув меня в щеку, и вздыхает.

— Хочу попросить тебя о кое о чем, — шепчет он.

— Ммм?

— Сохрани мой номер. Позвони мне, если он опять напортачит.

Я улыбаюсь.

— Я позвоню, обещаю. Я хорошо провела время сегодня.

Неужели свидание и лицо Марка спасены? Есть ли у меня хоть малейший шанс искупить свою вину перед ним?

Он усмехается.

— Да, было чудесно прокатиться сюда вместе с тобой из Миддл Поинта. В следующий раз, мы провернем настоящее приключение и поедем на автобусе. Увидимся в школе, Эмма.

— Пока.

Я разворачиваюсь на высоких каблуках, что не так уж и легко сделать на усыпанной гравием парковке. Я не свожу глаз с Галена и смотрю на него вплоть до того, как подхожу к открытой для меня двери. Его, кажется, это не волнует. Такое впечатление, что у него вообще нет никаких эмоций.

— Лучше бы это было важным, — говорю я, садясь в машину.

— Лучше бы ты отвечала на мои звонки или на сообщения, — напряженно отзывается он.

Когда он отъезжает с места на парковке, я достаю свой телефон из сумочки и просматриваю СМС-ки.

— Не похоже, чтобы кто-то умер — так какого черта тогда ты испортил мне свидание?

Впервые я позволила себе отругать королевскую персону и мне сразу полегчало.

— Или это похищение? Гром что, заперт в багажнике? А ты везешь нас на медовый месяц?

Ты должна сделать больно ему, а не себе, идиотка. Мои губы предательски дрожат. Хоть я и смотрю в сторону, кажется, его выражение лица смягчилось, судя по тому, как Гален произносит:

— Эмма.

— Оставь меня в покое, Гален.

Он тянет меня за подбородок, но я отбрасываю его руку.

— Ты не можешь ехать шестьдесят километров в час по магистрали. Ты должен набрать скорость.

Он вздыхает и жмет на газ. Ко времени, когда он набирает более-менее порядочную скорость, моя обида успевает перерасти в значительную злость и я понимаю, что превращаюсь в «ту девушку». Но не ту, что готова променять аспирантуру на детей и коттеджик на три спальни — две ванные, а другую. Ту, что меняет свое достоинство и шансы на счастье ради какого-то одержимого неудачника, который избивает ее, стоит ей переглянутся со случайным парнем, готовящим хот-доги в лотке на улице.

Не то, чтобы Гален бил меня, но после этого маленького спектакля, что подумают люди? Он вел себя сегодня, как помешанный, преследовал меня до Атлантик Сити, обрывал мой телефон и угрожал моему парню физической расправой. У него даже взгляд был, как у серийного убийцы, а это говорит само за себя. Может, это и приемлемо в подводном мире, но здесь, по земным законам, это повод для него схлопотать судебный запрет на приближение ко мне на добрую сотню футов. И кстати, почему мы съезжаем с магистрали?

— Куда ты меня везешь? Я же сказала тебе, что хочу домой.

— Нам нужно поговорить, — произносит он тихо, сворачивая на темную дорогу у выезда. — Я отвезу тебя домой, когда почувствую, что ты поняла меня.

— Я не хочу с тобой говорить. Мог бы это понять, когда я не отвечала на твои звонки.

Он притормаживает в ответвлении черт его знает какой улицы. Выключает двигатель и, поворачиваясь ко мне, ложит руку на спинку моего сидения.

— Я не хочу расходится.

Одна Миссисипи… две Миссисипи…

— Ты преследовал меня, как сумасшедший, чтобы сказать мне это? Ради этого ты испортил мне свидание? Марк — хороший парень. Я ведь заслуживаю хорошего парня, ведь так, Гален?

— Несомненно. Но я ведь тоже хороший парень, Эмма.

Три Миссисипи… четыре Миссисипи…

— Ты не имеешь в виду Грома? Потому что ты отнюдь не хороший парень. Ты угрожал Марку физической расправой.

— Ты швырнула Рейну через окно. Ничего не напоминает?

— Когда ты уже перестанешь меня этим упрекать? Она меня спровоцировала!

— Марк меня тоже спровоцировал. Он положил руку тебе на ногу. Не говоря уж о том, что он поцеловал тебя в щеку. Не думай, что я не слышал, как ты на это согласилась.

— Ах, так вот оно что! — фыркаю я, выбираясь из машины.

Лязгнув дверью, что есть силы, я ору на него:

— Теперь ты и ревнуешь меня вместо брата. Что, Гром вообще ничего сам не может сделать, без помощи всемогущего Галена?

Будучи наполовину Сиреной, я все еще могу видеть сквозь набравшиеся в глазах слезы, четко различая разделительную желтую полосу, вдоль которой я иду по дороге. Когда я слышу, что он следует за мной, я сбрасываю туфли и начинаю бежать. Два месяца назад, из-за подобной выходки, я бы сбила ноги в кровь и подцепила бы заражение, или черт знает, что еще. Но вот в чем удобство моей новой толстой кожи: бежать босиком сейчас — все равно, что бежать в новых Найках последней модели.

Но Гален, видимо, летающая рыба — он хватает меня за руку, разрушая мою собственную попытку полететь. Он разворачивает меня. Притягивает ближе и приподымает подбородок подушечкой большого пальца. Когда я отворачиваюсь, он делает это жестче, заставляя меня посмотреть на него. Старая Эмма покрылась бы синяками в течении следующих десяти минут. Новая же только разозлилась.

— Отпусти! — визжу я, толкая его в грудь. Но почему-то это только заставляет меня прижаться к нему поближе.

— Эмма, — рычит он, когда я наступаю ему на ногу. — Что бы ты сделала?

Ладно, такого поворота я не ожидала. Я перестаю отбиваться.

— Что?

— Скажи мне, чтобы ты сделала на моем месте. Скажи мне, чтобы ты сделала, если бы тебе пришлось выбирать между выживанием человечества — я говорю о детях, бабушках-дедушках и прочих ваших человеческих родственниках, — выпаливает он, задыхаясь. Я понимаю, что никогда его таким прежде не видела. Задыхающийся Гален.

— Скажи, легко ли тебе было бы бросить их на произвол судьбы, если бы вместо этого ты смогла получить то, что ты хотела всю свою жизнь? Ответь мне, Эмма. Что бы ты выбрала?

— Я… Я не… пони…

Он трясет меня, держит железной хваткой.

— Ты все понимаешь, Эмма. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ответь мне. Подумай, чего бы ты хотела больше всего. О единственном, без чего не смогла бы жить.

Тут и думать нечего. Это Гален.

— Ладно.

— А теперь представь, что тебя попросили поменять то, что ты любишь, на то, что человечество продолжит свое существование. Люди, которых ты даже не знаешь. Люди, которые даже еще не родились. Ты бы это сделала? Смогла бы? Даже если бы никто из них так и не узнал о твоей жертве, и никогда бы тебя за это не поблагодарил?

Осторожно, я понимающе киваю. Он позволяет мне отойти от него. От его напряженного взгляда у меня по всему телу пробегает холодок.

— Было бы эгоистичным не провести обмен, — говорю я в полголоса. — Это, вообще-то, даже и не выбор.

— Именно. У меня не было выбора.

— Ты говоришь… Что ты говоришь?

Неужели…он говорит обо мне?

Он проводит рукой по волосам. Я никогда не видела его таким эмоциональним раньше. Гален всегда такой самоуверенный и сдержанный.

— Я говорю, что ты — то, чего я хочу, Эмма. Я говорю, что люблю тебя.

Он делает шаг вперед и касается рукой моей щеки, проводя линию вниз к губам, словно обжигая своим пальцем.

— Как ты думаешь, чего бы мне стоило видеть тебя с Громом? — шепчет он. — Как если бы у меня вырвали сердце и пропустили его через мясорубку Рейчел, вот как. Или даже хуже. Возможно, это убило бы меня. Эмма, пожалуйста, не плачь.

Я всплескиваю руками.

— Не плачь? Ты что, серьезно? Зачем ты приехал, Гален? Ты думаешь, от этого мне станет легче — знать, что ты меня любишь, но у нас все равно ничего не выйдет? Что я все равно должна стать парой Грому ради высшего блага? Не говори мне не плакать, Гален! Я… не…..я не….не могу…

Слезы полились градом. Гален смотрит на меня, опустив руки, беспомощный, как краб в ловушке. Я на грани гипервентиляции и вот-вот начну икать. Это уже слишком.

У него такое серьезное выражение лица, как будто он испытывает физическую боль.

— Эмма, — он еле дышит. — Означает ли это, что ты чувствуешь то же самое? Что я что-то значу для тебя?

Я смеюсь, но это звучит резче, чем я предполагала, из-за икоты.

— Какая разница, что я чувствую, Гален? Я думаю, мы оба понимаем, почему. Нет необходимости повторять все сначала, не так ли?

— Это имеет значение, Эмма, — он хватает меня за руку и притягивает к себе снова. — Скажи мне прямо сейчас. Я что-нибудь значу для тебя?

— Если ты все еще не понял, что я по уши в тебя влюблена, Гален, то ты не слишком хороший посланник к лю…

Его губы приникают к моим, обрывая на полуслове. Этот поцелуй не так нежен, как первый. И уж точно не сладок. Он жесткий. требовательный, ищущий. И выбивающий из колеи. Нет и части меня, которая не растаяла бы перед Галеном, нет и части меня, которая не загорелась бы от жара его прикосновений.

Я случайно издаю стон просто в его губы. Он принимает его, как разрешение оторвать меня от земли и поднять вверх для большего доступа. Я принимаю его стон, как подсказку, разрешение поцеловать его сильнее.

Он игнорирует звонящий в его кармане телефон. Я игнорирую всю вселенную. Даже когда включаются уличные фонари, мне все равно, я бы продолжила целоваться. Но принц, как он есть, более собран в этот момент. Он осторожно отстраняется и ставит меня на землю. Его улыбка, одновременно, опьяняющая и опьяненная.

— Нам все еще нужно поговорить.

— Правильно, — соглашаюсь я, но при этом качаю головой.

Он смеется.

— Я проделал весь путь до Атлантик-Сити не для того, чтобы заставить тебя плакать.

— Я не плачу, — я тянусь к нему снова. Он не уклоняется от моих губ, но он и не углубляет поцелуй, целомудренно чмокнув меня перед тем, как отстраниться.

— Эмма, я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что ты не должна связывать себя с Громом.

Я поднимаю бровь.

— Э… я никогда и не собиралась связываться с Громом.

— Я имею в виду, Гром будет связываться с другой, у которой тоже есть Дар Посейдона. Это означает, что…

— Мне не нужно связываться с Громом, — договариваю я за него.

— Я это только что и сказал.

— В смысле, я не буду чувствовать, что обрекаю всех Сирен на вымирание своим отказом Грому.

Он усмехается.

— Точно.

— Но это не изменит того, что я — полукровка. Ты все еще не можешь быть со мной, не так ли?

Он прикасается большим пальцем к моим губам, погружаясь в размышления.

— Сейчас закон не на нашей стороне. Но я думаю, что через какое-то время, мы бы смогли добиться его отмены. Я не сдамся, пока не пройду весь путь до конца.

Он разворачивается нас в сторону своего внедорожника, останавливаясь по пути, чтобы подобрать мои туфли с обочины. Гален помогает мне забраться на пассажирское сидение Эскалады, а затем отдает мне туфли.

— Спасибо, — говорю я ему, когда он садится за руль.

— Немного поздновато для румянца, — замечает он, пристегиваясь.

— Мне кажется, я никогда не перестану краснеть.

— Я на это очень надеюсь. — говорит он, закрывая дверь. Взяв мое лицо обеими руками, он еще раз притягивает меня ближе. Его губы касаются моих, но я хочу большего. Почувствовав мои намерения, он накрывает рукой мою руку, когда я пытаюсь отстегнуть ремень безопасности.

— Эмма, — выдыхает он в мои губы. — Я очень по тебе скучал. Но мы не можем. Не сейчас.

Я не пыталась сделать то, о чем он подумал. Я просто хотела сесть поудобней для поцелуя. Сказать ему об этом — все равно, что опозорить нас обоих. Но он сказал, не сейчас. Что это значит? Что он хочет подождать, пока обойдет закон? Или хочет дождаться его отмены, и если ее не будет, он нарушит закон, чтобы быть со мной?

Почему-то, я не хочу знать ответ, каким бы он ни был. Образ «той девушки» снова всплывает у меня в голове. Я не хочу, чтобы Гален нарушал свои законы — это одна из причин, почему я люблю его так сильно. Его верность своему народу, его обязательства перед ним. Такой преданности практически не существует среди людей. Но я так же не хочу быть «той девушкой». Сирена я или нет, я хочу поступить в колледж, я хочу познавать мир над уровнем моря и под ним.

Но я ведь не должна принимать подобное решение прямо сейчас? В смысле, такие решения, изменяющие жизнь, требуют времени на обдумывание. Времени и спокойствия. И какого-то расстояния между моими губами и его.

Я сажусь на место.

— Ты прав. Прости.

Он берет несколько прядей моих волос и проводит ими по своему лицу, улыбаясь.

— Не стоит просить прощения, это моя заслуга. Тебе придется помочь мне не распускать руки.

Я смеюсь, даже когда электрический заряд пробегает по моим венам.

— Угу. Нет.

Он тоже смеется и поворачивается, чтобы завести двигатель, но затем останавливается. Оставляя ключ в зажигании, он говорит:

— Так что там насчет разрыва?

— Дай-ка мне подумать об этом немного, — я посмеиваюсь с его выражения лица.

— Посмотрим, смогу ли я заставить тебя передумать.

Мы не трогаемся с места еще минут пятнадцать. Но, по крайней мере, теперь мы уж точно не расставшаяся пара.

* * *

Зарывая ноги в песок, я протягиваю руку Рейне, которая только-только устроилась на полотенце.

— Давай, — говорю я. — Пошли в дом. Я сделаю тебе педикюр.

Она смотрит на меня и лунный свет оттеняет ее фиолетовые глаза.

— Не думаю, что это хорошая идея, — ворчит она, но берет меня за руку. — Они же сказали, что скоро вернутся.

Я вздыхаю.

— Рейна, ты же знаешь эту процедуру. Они метнутся к моему дому, никого там не найдут, а потом еще час будут болтаться в воде у берега, вдруг он вернется. Мы обе знаем, что Гален не пустит больше меня в воду сегодня. Кроме того, с каких это пор ты подчиняешься приказам?

Она кивает.

— Но тогда я хочу французский, с той белой штукой на кончиках.

Я улыбаюсь ей в спину, когда она проходит мимо меня и бежит к дому. Она не Хлоя, но она и не мама. Она настоящая подружка для чисто девчачьих посиделок.

Рейчел встречает меня у стеклянной двери.

— Приветики, красотка. Твоя мама звонила. Она уже дома и ей любопытно, почему тебя там еще нет.

Я подымаю подбородок, в готовности отстреливаться различными отговорками, начиная с того, что мне уже восемнадцать и заканчивая тем, что не нарушила свой комендантский час. А потом я вдруг понимаю, что мама пришла домой раньше, а это значит, что она была дома, когда Гален и Тораф почувствовали моего преследователя. Интересно, это просто совпадение или у мамы обостренная интуиция на всякую чертовщину? Я не верила ни в то, ни в другое, до этого самого момента, но это уже в третий раз за неделю. Я пытаюсь не вырвать телефон из рук Рейчел, когда она передает его мне. Я нажимаю на экране кнопку «МАМА ЭММЫ».

— Алло? — отвечает она напряженным голосом.

— Мам, это я. Ты звонила? — трудно сделать голос нормальным, когда сердце танцует в груди.

— Да, мне интересно знать, где ты была. Ты не отвечала на звонки. С тобой все в порядке? — она вздыхает, но я точно не могу сказать — это от облегчения или от родительской досады.

— Все хорошо. У меня села батарея на телефоне, но Гален купил мне зарядку, поэтому сейчас он заряжается.

— Как мило с его стороны, — умиляется мама, прекрасно зная, что именно она и наставляла его так поступить. — Не хочешь мне сообщить, когда ты собираешься вернуться домой? Я не в восторге от твоего отсутствия в последние несколько вечеров, особенно, после оговоренного времени. Тем более, задерживаться там до четырех утра равносильно студенческим ночевкам, которые я не разрешаю, или ты забыла? Твоя поездка во Флориду с семьей Галена — исключение из правил.

— Я постоянно ночевала у Хлои и Джей-Джея.

Джей-Джей — восьмилетний брат Хлои. Плохое сравнение, но выбирать не приходится.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Эмма, — фыркает она.

— Почему ты вечно недовольна? И почему ты опять пришла раньше?

— Не знаю. Просто устала. Слушай, я заметила, ты все еще не принесла домой свой купальник. Надеюсь, ты же не продолжаешь купаться? Сейчас слишком холодно для плавания, Эмма.

Я всегда самостоятельно стираю свои вещи. Покопаться в моих ящиках — единственный для нее возможный способ «заметить», что чего-то не хватает. Неужели она искала презервативы или другие улики, которые мамы обычно находят в грязном белье? Пришла ли она домой пораньше, чтобы порыться в моих вещах? Подобные мысли выводят меня из себя. Мысленно пометив себе купить новый купальник сугубо для дома Галена, я говорю, как ни в чем не бывало:

— О чем ты говоришь? Ты же знаешь, какая я мерзлячка, — я смеюсь достаточно громко, чтобы вызвать подозрения, но мама, кажется, не обращает на это никакого внимания. В то время как Рейчел ухмыляется.

— Не пытайся мне сказать, что вы с Галеном еще не сообразили, как согреваться в воде.

— Мам!

— Просто пообещай мне, что ты не полезешь в воду, — ее голос снова звучит натянуто. — Мне не нужно, чтобы ты заболела.

— Хорошо. Я обещаю.

— И будь дома до заката в этот раз. Смею надеяться, после всего этого ты не принесешь домой ничего ниже пятерки своем в табеле. Так и знай.

Я беззвучно проговариваю мамину речь в телефон, слово в слово — она могла бы ее хоть немного перефразировать спустя все это время. Это ее основная пугалка по любому поводу. Но почему-то, сейчас она не сработала. Нет скрытого подтекста злости. Она как-то смягчилась в последнее время, наверное, из-за моих подозрений, что я ей не родная дочь.

— Хорошо, до заката.

— Спокойной ночи, милая. Люблю тебя.

— И я тебя. Спокойной ночи.

Я вешаю трубку, меняя ее у Рейчел на большую чашку горячего шоколада с тремя громадными зефиринами, плавающими сверху.

— Спасибо, — поблагодарив ее, я тащусь вслед за ней на кухню.

Рейна сидит за столом, вывалив на него столько бутылочек с лаком, щипчиков и пилочек из свое косметички, что их бы ей хватило на открытие собственного маникюрного салона.

— Я знаю, я сказала, что хочу себе французский маникюр, но на самом деле мне нравится этот цвет, — говорит она, протягивая пузырек дынного цвета.

Рейчел качает головой.

— Он будет выглядеть, словно липкий медовый сгусток на твоей оливковой коже.

Надеясь услышать противоположное мнение, Рейна трясет бутылочкой лака прямо передо мной. Я качаю головой. С надутым видом, она со стуком швыряет его на стол, а затем сгребает все, что есть, в кучу.

— Ну, есть ли здесь цвет, который мне подойдет?

Я сажусь рядом с ней.

— Какой любимый цвет Торафа?

Она пожимает плечами.

— Любой, какой я ему скажу.

Я поднимаю бровь.

— Ага, значит не знаешь?

Она скрещивает руки.

— Кому какое дело? Мы не ему ногти на ногах красить будем.

— Я думаю, Эмма пытается сказать, что если ты накрасишь ногти его любимым цветом, то таким образом покажешь Торафу, что ты думаешь о нем, — деликатно поясняет Рейчел.

Рейна задирает нос.

— Эмма не красит ногти в любимый цвет Галена.

Опешив, что у Галена есть любимый цвет, а его не знаю, я пытаюсь выкрутиться:

— Вообще-то, ему не нравятся накрашенные ногти.

Вернее, он никогда и не упоминал, нравятся они ему или нет.

Когда ослепительная улыбка расплывается на ее лице, я понимаю, что разоблачена.

— Ты не знаешь его любимый цвет! — она тычет в меня пальцем.

— Нет, я знаю, — возражаю я, ища ответ на лице Рейчел. Та пожимает плечами.

Хитрющая ухмылка Рейны гласит — «Я знаю то, чего не знаешь ты». Первым же моим желанием является стереть эту ухмылку с ее лица, но я держу себя в руках — из-за того поцелуя с Торафом и того, как сильно это ее ранило. Иногда я ловлю ее взгляд на себе и она смотрит на меня с тем же выражением лица, что было у нее тогда на пляже. У меня прямо все внутри переворачивается, хотя на тот момент она этого заслуживала.

Отказываясь быть загнанной в угол, я разглядываю огромную кучу бутылочек лака для ногтей, рассыпанную передо мной. Позволив пальцам поблуждать над пузырьками, я надеюсь выделить хоть один. Для меня это вопрос жизни и смерти — но я не могу вспомнить ни одного цвета одежды, которую бы он одевал чаще других. Он не увлекается никаким видом спорта, поэтому цвета команды не прокатят. Рейчел сама выбирает для него автомобили, так что и с этой стороны никакой помощи. Закусив губу, я останавливаюсь на синем, как океан.

— Эмма! Мне стыдно, — доносится из дверного проема. — Как ты можешь не знать мой любимый цвет?

Вздрогнув, я роняю бутылочку обратно на стол. Раз он вернулся так скоро, значит, он не нашел кого-то или что-то, что он хотел найти, поэтому и не охотился за этим слишком долго. Тораф материализуется позади него, но из-за слишком широких плеч Галена, нет никакой возможности для них стоять в дверном проеме одновременно. Откашлявшись, я поясняю:

— Я просто передвинула эту бутылочку, чтобы подобраться к нужному цвету.

В глазах Рейны мелькают победные огоньки.

— Ну что? — спрашивает она в злобном ликовании. Тораф проталкивается мимо Галена и плюхается рядом со своей изящной супругой. Она наклоняется к нему, с нетерпением ожидая его поцелуя.

— Я соскучилась по тебе, — шепчет она.

— Не так сильно, как я по тебе, — отвечает он.

Мы с Галеном одновременно закатываем глаза. Гален обходит стол и присаживается на него рядом со мной. Вода с шорт тут же оставляет лужу на дорогущей деревянной столешнице.

— Продолжай, рыбка-ангел, — он кивает в сторону груды бутылочек.

Если таким образом он пытается дать мне подсказку, то это у него не очень хорошо получается. «Продолжай» может значить зеленый, наверное. Честно говоря, я без понятия, что это может значить. А ангельская рыбка у меня ассоциируется вообще со всеми цветами радуги. Решив, что он не пытается подсказать мне что-либо, я отталкиваюсь рукой от стола и встаю.

— Я не знаю. Мы никогда не говорили об этом раньше.

Рейна хлопает по колену с триумфом.

— Ха!

Прежде, чем я пройду мимо него, Гален хватает меня за запястье и притягивает к себе, отгораживая ногами. Целуя меня, он обхватывает рукой мою спину и притягивает ближе. Так как на нем все еще нет ничего, кроме шорт, а я в бикини — выглядит это куда более откровенно, чем я привыкла, — по крайне мере, на публике. Но все же, огонь от его поцелуя распространяется по всему телу и даже глубже, в самую глубину моего сознания. Мне требуется все мужество, чтобы не обхватить его руками вокруг шеи.

Осторожно, я толкаю его в грудь, обрывая поцелуй, — вот уж не думала, что когда-нибудь сделаю нечто подобное. Бросая ему взгляд, в котором, надеюсь, он прочитает, что момент не совсем подходящий, я отхожу. Я провела в этой компании достаточно времени, чтобы сказать, не глядя, что глаза у Рейны вот-вот вывалятся из орбит, а у Торафа улыбка до ушей, как у жуткой куклы-щелкунчика. Одна надежда, что Рейчел этого не видела. Украдкой взглянув, я встречаю и ее ошарашенный взгляд.

Ладно, выглядело это так же ужасно, как я и думала. Словно ребенок, я закрываю глаза, будто так они не смогут меня видеть. Жар от поцелуя полностью охватывает все тело, превращаясь в полномасштабный румянец.

Гален смеется.

— Вот он, — говорит Гален проводя пальцем по моей нижней губе. — Вот мой любимый цвет. Вау.

Я прибью его.

— Гален. Пожалуйста. Пойдем. Со мной. — по словам выговариваю я. Проскальзывая мимо него, я шлепаю босыми ногами по плитке, пока не останавливаюсь на ковре в коридоре, а затем поднимаюсь вверх по лестнице.

Судя по мурашкам на моей коже, он следует за мной, как послушный щенок. Когда я добираюсь до верхнего пролета лестницы, я киваю ему, чтобы он шел за мной дальше, пока я поднимаюсь наверх. Наматывая круги по комнате, вплоть до момента, когда он появляется в люке, я успеваю пересчитать куда больше Миссисипи, чем когда-либо за всю жизнь.

Он закрывает дверь на замок, но ближе не подходит. Все же, для человека, который вот-вот встретит свою смерть, он выглядит слишком довольным, чем должен быть. Я тыкаю в него пальцем, но не могу определиться, в чем обвинить его в первую очередь, поэтому просто опускаю руку.

Спустя пару минут неопределенности, он нарушает тишину.

— Эмма, успокойся.

— Не указывайте мне, что делать, Ваше Высочество, — я даю ему понять взглядом, чтобы даже не пытался назвать меня «деткой».

Вместо извинения, которого я жду, его глаза говорят, что он хочет поцеловать меня еще раз, прямо сейчас.

А значит — отвлечь меня. Оторвав взгляд с его рта, я устремляюсь к подоконнику и водружаю на него гору подушек. Устроившись поудобнее, я прислоняюсь головой к окну. Он знает, как и я, что если бы у нас было особенное местечко на двоих, то как раз здесь. Для меня, сидеть здесь без него — оскорбление уже само по себе. В отражении, я вижу, как он проводит рукой по волосам и скрещивает руки. Спустя несколько минут, он переносит вес на другую ногу.

Он знает, чего я хочу. Он прекрасно знает, чем сможет заслужить себе доступ к сиденью на окне и моему хорошему расположению. Я не знаю, королевская ли кровь или же просто гордость не дают ему принести мне извинения, но эта растянутая отсрочка только бесит меня еще сильнее. Теперь одними извинениями он не отделается. Придется пораспинатся.

Я посылаю довольную ухмылку отражению, обнаруживая, что его уже там нет. Его рука обхватывает мою и он выдергивает меня к себе. В его глазах играет настоящая буря.

— Ты думаешь, я собираюсь просить прощения, за то, что тебя поцеловал? — бормочет он.

— Меня. Да. Угу.

Не смотри на его губы! Скажи что-нибудь умное.

— На нас не было одежды.

Умнее не придумаешь. Я всего-то хотела сказать, что ему не стоило целовать меня при всех, особенно, когда мы полуодеты.

— Ммм… — он притягивает меня ближе. Касаясь губами моего уха, он говорит: — Я это заметил. Поэтому я вообще не должен был идти сюда за тобой.

Мобильный телефон Галена вибрирует на тумбочке — от неожиданности мои волосы на голове практически встают дыбом. Он усмехается и встает, чтобы ответить на звонок, оставляя меня наблюдать за ним.

— Это доктор Миллиган, — говорит он. — Алло? Подождите, доктор Миллиган, я переключу звонок на громкую связь. Эмма рядом со мной, — Гален нажимает кнопку на экране. — Хорошо, док, — отвечает он. — Продолжайте.

— Ну, мой мальчик, я просто хотел, чтобы вы знали — я получил результаты ДНК-тестов. Эмма, безусловно, наполовину человек.

Гален подмигивает мне.

— Вы серьезно?

Я прикрываю рот, чтобы заглушить смешок. Грубость не должна быть заразной.

— Да, боюсь, что так. Однако я не уверен, есть ли у нее способность формировать плавник.

Гален смеется.

— Мы уже вроде разобрались с этим, доктор Миллиган. Архивы все подтвердили. В Тартесоссе много изображений людей, которые очень похожи на Эмму.

Доктор Миллиган вздыхает.

— Ты мог бы позвонить мне.

— Извините, доктор Миллиган. Я был… занят.

— Так Эмма узнала о своем происхождении что-нибудь?

Гален качает головой, хотя такая реакция и не видна доктору Миллигану во Флориде.

— Насколько мы можем судить, отец Эммы был полукровкой. Я думаю, он скрывал свой настоящий цвет глаз, одевая контактные линзы. У него были светлые волосы и еще он любил блюда из морепродуктов и океан. Безусловно, он знал также об особенном физическом строении тела Эммы, — Гален сообщает доктору Миллигану и свою теорию, по которой некоторые полукровки пережили уничтожение Тартесосса.

Доктор Миллиган молчит в течение нескольких секунд.

— Что-то еще?

Гален посылает мне насмешливый взгляд. Я пожимаю плечами.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает он.

— Я имею в виду, мой мальчик, есть ли у тебя еще другие доказательства? Мужчина, которого ты только что описал, подходит и под мое описание. В молодости и у меня были светлые волосы, пока я не поседел. Я также использую контактные линзы. И представь себе, мне тоже очень нравятся морепродукты и пляж. Да, и еще я тоже знаю об особенностях физиологии Эммы. С таким же успехом, Эмма может быть и моей дочерью. Ты же об этом говорил? Если это все, на чем ты базируешься, Эмма может быть дочерью практически любого мужчины в Западной Вирджинии. Очень бестолковый подход.

Гален хмурится.

— Ты там, Гален? — спрашивает доктор Миллиган. Я сижу рядом с Галеном на кровати, и мне не очень нравится новый поворот разговора.

— Да, я все еще здесь.

— Хорошо. Тогда нужно прояснить еще один момент. Если отец Эммы был потомком полукровок, как ты говоришь, значит, сам он уже не мог быть полукровкой, верно? Он, скорее всего, мог быть Сиреной лишь на четверть или, бог его знает, на какую еще часть, так ведь? Что разбавляло бы кровь Эммы еще больше. Серьезно, откуда такая уверенность, что ее отец был полукровкой? Даже в этом случае, все равно нужна настоящая Сирена, чтобы произвести на свет настоящую полукровку, тебе не кажется? А если Эмма просто потомок потомков тех полулюдей, то тогда, большей частью она должна быть человеком. Но этого мои тесты не показали, мой мальчик. Она однозначно полукровка.

— Что вы говорите, док? — уточняет Гален, растерявшись.

— Я имею в виду, Гален, я не думаю, что ты отыскал решение вопроса. По моему мнению, тебе стоит продолжить поиск. И я прошу тебя, если что, сразу же звонить мне. Я помогу тебе рассуждать логически и сэкономлю твое время. Но есть еще одна вещь, о которой я хотел бы упомянуть, прежде, чем мы попрощаемся.

— И что это? — спрашивает Гален, почти как в тумане.

— Разве ты мне не говорил как-то раз, что полная зрелость молодой Сирены наступает в девять лет?

— Да. В девять или десять. У некоторых даже раньше.

— Включая способность к чутью?

— Да. И кости уже тоже сформированы. Они больше не растут.

— Но видишь ли, мой мальчик, так как Эмма наполовину человек, ее зрелость наступает медленнее. В половину медленнее, я бы сказал. Если я прав, то это значит, что она бы не достигла зрелости вплоть до восемнадцати лет.

У меня отвисает челюсть. Удар головой не имеет ничего общего с мои способностями Сирены. У меня просто только что наступил период зрелости. Прямо перед смертью Хлои.

— Я понял, — говорит Гален, обнимая меня рукой и притягивая к себе. — Спасибо вам большое, доктор Миллиган. Мне очень жаль, что я не позвонил вам раньше. Вы даже не представляете, насколько.

— Да ладно, я просто пытаюсь вам помочь, — но он кажется расстроенным. Будто его лишили любимой игрушки. В принципе, так оно и есть.

И я могу поспорить на свое бикини, что он ее уже не вернет.

Глава 26

Осторожно, чтобы не разбудить, Гален убирает волосы с ее лица — ее щеки розовеют в свете утренней зари. Ее сарафан безнадежно испорчен — Атлантический океан оставил на нем пятна, смахивающие на горную гряду. Вдобавок, Эмма умудрилась порвать подол, пока искала свою вторую сандалию в лунном свете. Наконец, она расстелила его для него веером, чтобы ему не пришлось лежать на песке. На нем он и провел всю ночь. Вот почему я никогда не отсеивался. Никто другой не смог бы с таким комфортом разместиться в моих объятиях. Он наклоняется, приникая к ее губам. Она вздыхает, словно почувствовав.

В отдалении кричат чайки, охотясь за своим завтраком. Плещется утренний отлив, покидая берег. Воздух играет в сухой траве на дюнах, словно нашептывая секреты, не предназначенные для его ушей. И рядом спит Эмма. Вот оно, определение мира и спокойствия.

Вся идиллия рушится, когда раздается звонок от Торафа. Зачем Рейчел раздобыла Торафу телефон? Неужели она меня так ненавидит? Пошарив за собой в песке, Гален добирается до телефона как раз перед тем, как он перестает звонить. Он выжидает пять секунд… И да, конечно же, он звенит снова.

— Алло? — шепчет он.

— Гален, это Тораф.

Гален фыркает.

— Уверен?

— Рейна готова отплывать. Ты где?

Гален вздыхает.

— На пляже. Эмма все еще спит. Мы придем через пару минут.

Эмма рискнула нарваться на гнев мамы, снова не вернувшись домой вовремя, чтобы побыть с ним последнюю ночь. Брачная церемония Торафа уже завтра, и присутствие на ней Галена с Рейной обязательно. Ему придется оставить Эмму под опекой Торафа, пока он не вернется.

— Простите, Ваше Высочество. Говорю же тебе, Рейна готова. У тебя есть две минуты на прощание. Она направляется в вашу сторону, — телефон отключается.

Гален склоняет голову и проводит губами по ее нежной шейке.

— Эмма, — шепчет он.

Она вздыхает.

— Я все слышала, — сонно ворчит она. — Скажи Торафу, что не нужно орать в трубку телефона. Если он продолжит в таком же духе, мне придется случайно его сломать.

Гален ухмыляется.

— Он скоро с ним освоится. Он же не полный идиот.

Услышав это, Эмма открывает один глаз.

Он пожимает плечами.

— Ладно, может на три четверти. Но все равно не полный.

— Ты уверен, что не хочешь, чтобы я отправилась с тобой? — спрашивает она, садясь и потягиваясь.

— Ты же знаешь, что хочу. Но я думаю, эта брачная церемония будет весьма увлекательной и без представления семье моей девушки-полукровки, как думаешь?

Эмма смеется и убирает волосы на одну сторону, перекидывая их через плечо.

— Это наш первый раз вдали друг от друга. Ну, как пары. Мы же с тобой встречаемся по-настоящему всего две недели. Что я буду без тебя делать?

Он притягивает ее к себе, прислоняя ее спиной к своей груди.

— Я надеюсь, вернувшись в этот раз, я не застану тебя целующейся с Торафом.

Смешок позади них дает им знать, что две минуты уже истекли.

— Ага. Иначе как бы не пришлось кого-то хоронить, — радушно добавляет Рейна.

Гален помогает Эмме встать и отряхивает песок с ее сарафана. Он берет ее за руки.

— Могу я попросить тебя кое о чем? Только не злись.

Она хмурится.

— Дай-ка угадаю. Ты не хочешь, чтобы я заходила в воду пока тебя не будет.

— Я не приказываю тебе держаться от нее подальше. Я прошу, очень вежливо и от всей души, чтобы ты не заходила в воду. Это твой выбор. Но я был бы самым счастливым человеком-рыбой на побережье, если бы ты меня послушалась.

Сейчас они чувствовали преследователя едва ли не каждый день. Вместе с теорией доктора Миллигана о том, что отец Эммы не был полукровкой, этот факт заставлял Галена нервничать больше, чем он мог предположить. Это значит, у них все еще нет ответов насчет того, кто мог знать об Эмме.

Эмма вознаграждает его захватывающей дух улыбкой.

— Я не буду. Поскольку ты просил меня об этом.

Тораф был прав. Мне просто нужно было попросить. Он качает головой.

— Теперь я могу спать спокойно.

— Ты-то сможешь. Не задерживайся слишком долго. Или Марк будет сидеть рядом со мной за обедами.

Гален кривится.

— Я поспешу, — он тянется ее поцеловать. Между тем, раздается всплеск воды.

— Она уплывает без тебя, — шепчет Эмма.

— Она могла бы уплыть еще пару часов назад и я все равно бы ее догнал. Прощай, рыбка-ангел. Веди себя хорошо, — он крепко целует ее в лоб, затем разбегается и ныряет.

И он уже начинает по ней скучает.

* * *

Гален находит Грома именно там, где его не должно быть — на минном поле. До его брачной церемонии осталось всего несколько часов, а он все еще тоскует по своей утраченной любви. Но кто такой Гален, чтобы его судить? Его брат связывается с той, кого он не любит — что позволяет Галену быть с той, кого любит он.

Гром приветствует его вымученной улыбкой.

— Я не готов к этому, братишка, — признается он.

— Конечно же, готов, — смеется Гален, хлопая брата по спине.

Гром качает головой.

— Такое чувство…будто я предаю ее. Налию.

Гален замирает. О, нет. Он не умеет вытягивать Грома из настроения подобного рода.

— Я уверен, она бы смогла понять, — говорит он.

Гром задумчиво его рассматривает.

— Я хотел бы так и думать. Но ты не знал Налию. У нее был потрясающий норов, — он усмехается. — Я все еще оглядываюсь через плечо, ожидая, как она появится, готовая от души поколотить меня за мое намерение связаться с кем-то другим.

Гален нахмуривается, не зная, что сказать.

Гром усмехается.

— Да я шучу.

Затем пожимает плечами:

— Ладно, почти шучу. Клянусь, я почувствовал ее совсем недавно, Гален. Словно она все еще жива. Я едва сдержался, чтобы не последовать за пульсом. Ты не думаешь, что я схожу с ума?

Гален кивает головой, но только из необходимости. Втайне, он соглашается, что такое возможно.

— Я уверен, это все из-за чувства вины. Э… не то, чтобы тебе было за что себя винить. В смысле, это естественно, что ты так себя чувствуешь перед своей церемонией связывания. Нервы и прочее, — Гален запускает руку в волосы. — Прости, я не слишком разбираюсь в такого рода делах.

— В каких делах? Брачных? — ухмыляется Гром.

— Очень смешно.

— Наверное, тебе стоит провести побольше времени на суше, затем вернуться и поговорить со мной. Пребывание на земле старит тебя, ты же знаешь. Может, пойдет тебе на пользу.

Гален фыркает. И ты мне говоришь об этом только сейчас.

— Я знаю.

Откуда ни возьмись, Гром хватает Галена за лицо и удерживает его железной хваткой. Гален терпеть не может, когда он так делает.

— Дай-ка мне взглянуть на твою симпатичную мордашку, пескарик. Ага, как я и думал. Твои глаза стали голубыми. Сколько же ты времени провел на суше, а? Только не говори мне, что ты променял хвост на человека! — тут он внезапно смеется и отпускает его.

Гален смотрит на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто подтруниваю над тобой, пескарик. Чтобы ты не расслаблялся.

— Я знаю, но… почему ты сказал, что мои глаза стали голубыми? Какое отношение это имеет к людям?

Гром небрежно отмахивается рукой.

— Забудь. Кажется, ты переживаешь сейчас больше, чем я. Говорю же тебе, я просто пошутил.

— Гром, если это что-то касающееся людей — мне нужно знать. Я ведь посланник к людям. А ты не даешь мне выполнять мои прямые обязанности, — голос Галена звучит куда спокойнее, чем он себя чувствует. Он вспоминает о фреске на Тартессосе. И Сирене с голубыми глазами вместо фиолетовых.

— Трезубец Тритона, Гален. Это не имеет ничего общего с твоими обязанностями, как посланника. Это просто слухи. Честно говоря, я удивлен, что ты не слышал об этом прежде.

Гален скрещивает руки.

— Нет, не слышал.

Гром закатывает глаза.

— Ты прав. Ты не слишком осведомлен в подобных вещах. По легенде, когда Сирена проводит слишком много времени на земле, ее глаза выцветают, становясь голубыми. Но это просто миф, пескарик. Успокойся. Твои глаза все еще фиолетовые.

Пожалуй, я и правда провожу слишком много времени на земле. Я знаю больше о истории человечества, чем о истории Сирен.

— О чем это вы? — раздается женский голос позади них. Они поворачиваются, чтобы увидеть Паку.

Внутри Галена все сжимается. Пака не должна быть здесь. Может, через несколько часов она и станет спутницей Грома, но это место священно. Он замечает, как рядом каменеет его брат. Затем он чувствует приближающийся пульс Рейны. Пульс Джагена следует за ней. Кажется, что-то пошло не так.

— Здравствуйте, Пака, — вежливо приветствует ее Гален. — Мы как раз собирались вас проведать, не так ли, Гром?

Пака не уродлива, но и привлекательной ее тоже не назовешь. Посредственность — это было бы подходящим словом для ее описания. Но не совсем. Что-то в ее взгляде делает ее не такой уж простодушной и заурядной, как кажется. Посредственность еще может вызвать жалость. Но Пака не вызывает жалости у Галена.

— Я надеялась, вы собирались убрать от меня подальше вашу сестру, — отрезает Пака, как только подплывает Рейна. — Она довольно груба.

Гален бросает Рейне взгляд, на который она только задирает нос.

— У Паки с ее упитанным папашей враков больше, чем у кита дерьма, — просвещает она братьев.

— Рейна! — рявкает Гром. — Следи за своими манерами.

Рейна только выше задирает подбородок. Вот и приплыли.

— Пака мошенница, Гром, — заявляет она. — Ты не можешь с ней связаться. Прости, что сорвала твою церемонию. Идем, Гален.

Пака ахает, когда к ним присоединяется Джаген, почти заикаясь от ярости.

— Ах ты маленькая… маленькая мурена! Как ты смеешь оскорблять мою дочь?

Гален хватает Рейну за руку.

— Что ты творишь? — шипит он.

Она выдергивает свою руку, одаривая его высокомерным взглядом.

— Если Пака обладает Даром Посейдона, то у меня — Дар Тритона. И не спрашивай меня, в чем он состоит — я и понятия не имею.

— Довольно, Рейна! — Гром хватает ее за другую руку. — Извинись. Сейчас же.

— Извиниться за что? За то, что сказала правду? Прости, не чувствую своей вины, — она передергивает плечами, но не пытается вырваться из рук Грома.

— Как ты можешь говорить, что она мошенница? Она только что показала свой Дар! — восклицает Джаген, рассекая рукой воду от возмущения.

Рейна фыркает.

— Она не показывала Галену свой Дар. Гален, ты видел его демонстрацию?

Она поворачивается к Паке.

— Слышала меня, принцесса-врунишка, китовьего дерьма в излишке? Покажи моему брату свой жалкий Дар.

Глаза Паки так и светятся от злости. Она переводит взгляд на Грома.

— Сделай что-то со своей сестрой. Ты собираешься и дальше позволять ей меня оскорблять? Такого отношения к себе мне ожидать после брачной церемонии?

Рейна смеется.

— Можешь не сомневаться…

— Рейна! — выпаливает Гален. — Хватит!

Она закатывает глаза, но ничего не говорит. Гален поворачивается к Паке. Стараясь, чтобы его тон прозвучал как можно учтивее, он говорит:

— Прошу простить мою сестру за нехватку…

— Здравого рассудка? — холодно предлагает Пака.

Гален улыбается. Вроде того.

— Пака, конечно же, я был бы рад увидеть ваш Дар Посейдона в действии. Не были бы вы так любезны мне его показать? Мы уже наслышаны от Торафа, он рассказывал о нем удивительные вещи.

Кажется, это успокаивает Паку с Джагеном. Немного. Даже Гром ослабляет свою хватку, придерживая Рейну.

Пака низко кланяется, в знак глубоко почтения к Галену. Он едва не закатывает глаза.

— Конечно, юный принц. Пожалуйста, следуйте за мной.

Она уводит их на значительное расстояние от минного поля, что удивляет Галена.

Они проплывают мимо всевозможных рыб, на которых она могла бы продемонстрировать свой Дар. Чем больше их остается позади, тем мрачнее и мрачнее становится Рейна, — если такое вообще возможно.

— Что на тебя нашло? — шепчет Гален так, чтобы услышала только она.

Рейна многозначительно ему подмигивает.

— Сам увидишь, — шепчет она в ответ.

Они заплываю достаточно далеко, достигая шельфа, ведущего на мелководье. Все это кажется накладным для такой скромной демонстрации, но Гален смиряется с этим — ведь несправедливо заставлять Грома все время хмуриться в день его же брачной церемонии.

— Пака, может, нам стоит остановиться для демонстрации здесь. Нам всем придется скоро возвращаться; вы же не хотите заставлять всех ждать начала церемонии, — говорит Гален.

— Мы уже почти на месте, — отзывается она через плечо. Гален смотрит на Рейну, но она ничего не говорит. Просто улыбается, словно и правда потеряла остатки здравого рассудка.

Когда они преодолевают шельф, оказываясь на мелководье, Пака останавливается. Наконец-то.

— Минутку, — говорит она. — Я их позову.

Она устремляется к поверхности.

Гален переводит взгляд на Джагена.

— Позовет кого?

Джаген улыбается.

— Дельфинов, юный принц.

Рейна все еще избегает встречаться взглядом с Галеном, поэтому ему приходится ждать — с нетерпением — пока Пака вернется со своей свитой. Спустя пару минут, она возвращается с тремя дельфинами, окружившими ее по бокам.

— Я могу заставить их выпрыгнуть из воды, плавать по кругу, или проплывать друг под другом, — говорит она Галену. — Выбирайте.

Что? Он бросает вопросительный взгляд Рейне, но та отвечает ему лишь несвойственной ей улыбкой во весь рот.

— Гром хочет видеть, как они плавают по кругу, моя дорогая, — говорит Джаген. — Почему бы тебе не заставить их так и сделать? Наш юный принц непременно изменит свое мнение, когда это увидит.

Пака поворачивается к ее дельфинам:

— По кругу! — затем она рисует руками большой круг, снова и снова. Дельфины повинуются.

Гален охает. Только не это. Сигналы руками. Она использует сигналы руками, как тренеры в Дельфинарии. Рейна должна была их узнать.

Джаген принимает вздох Галена за восторг.

— Это поразительно, не так ли, мой принц? — говорит он с улыбкой.

— Несомненно, — усмехается он. И прочищает горло. — Пака, как насчет камбалы, здесь, на дне? Что вы можете заставить ее сделать?

Пака надувается.

— Я думала, вы захотите увидеть дельфинов.

— Вы очень хорошо с ними управились. Превосходно. Но я хотел бы увидеть, как что-нибудь забавное делает камбала. Вы можете и ее заставить поплавать по кругу?

— Мой принц, Дар Посейдона работает не так, — отрезает Джаген. — Он ограничен до определенных…

— Лжец! — выкрикивает Рейна, заставляя всех вздрогнуть. Дельфины пугаются, выстреливая в разные стороны.

— Рейна, — осаждает ее Гром.

— Ауч! — вскрикивает она. — Ты делаешь мне больно.

Гален вздыхает, а его сердце камнем опускается в груди.

— Отпусти ее, Гром. Она говорит правду. У Паки нет Дара Посейдона.

Гром отпускает ее руку и морщит лоб. Рейна тут же уплывает за спину Галена.

— Только не говори мне, что она и тебя втянула в свою игру, — хмурится Гром.

— Это возмутительно! — ревет Джаген. — Гром, ты должен приструнить своих близнецов, пока я не сделал этого сам!

Гален закатывает глаза. Джагену уже перевалило за сто пятьдесят лет. Если он так хочет помахать кулаками с Галеном — милости просим.

— Гром, Дар Посейдона не ограничен несколькими видами рыб. Предназначение Дара — прокормить нас всех. Как же тогда Пещера Воспоминаний? На ее глубине нет дельфинов. Чем бы она смогла накормить Архивов, если бы ей понадобилось это сделать?

Гром складывает руки на груди, а его лицо каменеет.

— Я думаю, тебе пора заняться тем, что ты знаешь лучше всего, младший брат. Людьми. И прихвати свою сестру с собой. Я не могу за ней присматривать.

— Что? — Гален подплывает поближе к брату. — Ты хочешь, чтобы я ушел?

— От вас обоих сегодня одни проблемы. Нас всех ждет долгий разговор на этот счет, но уже после церемонии.

— Мы же и пытаемся тебе это сказать! — не выдерживает Рейна. — Не должно быть никакой брачной церемонии!

— Рейна, — мягко говорит Гален. — Я сам с этим разберусь. Пожалуйста.

— Нет, не разберешься, Гален, — отрицает Гром. — Ты оскорбил мою будущую королеву — свою будущую королеву — и все из-за своих предрассудков.

— Моих предрассудков? — переспрашивает Гален, раздражаясь.

— Следи за тоном, брат. Не заставляй меня отправить тебя в изгнание. Это только твое мнение, пока ты не сможешь доказать обратное. Нет никаких оснований утверждать, что Пака не обладает Даром Посейдона.

Отправить меня в изгнание?

— Да она использует руки! — взрывается Гален. — Она натаскала этих дельфинов реагировать на сигналы руками. Для настоящего Дара Посейдона достаточно одного голоса.

Гром поднимает бровь.

— Правда? Ты можешь это доказать?

Гален открывает было рот, но тут же его закрывает. Не в отсутствие Эммы.

— Ну…

— Нет, он не сможет это доказать, — выпаливает Рейна. Она не смотрит на Галена, хотя тот прожигает ее взглядом. Что она делает?

Она подплывает к нему.

— Он никогда тебе не поверит насчет Эммы, Гален, — шепчет она. — Даже не заикайся. Он не остановит церемонию дожидаться, пока ты ее приведешь. Посмотри на него. Он все уже решил.

— Я знаю, что он не может этого доказать, — рявкает Гром. — А если бы и мог, то ему стоило уведомить об этом всех раньше. Немного поздновато для подобных заявлений, вы не находите?

— Зачем ты это делаешь? Почему ты такой твердолобый? — в голосе Галена звучит обида. — Это все из-за Налии? Другая спутница не заставит тебя ее забыть. Надеюсь, ты идешь на это не ради того, чтобы забыться.

В этот раз охает Рейна. Гален перешел все границы, но похоже, ему уже все равно. Гром ведет себя очень неразумно. Проще говоря, как сам не свой.

Гром становится непреклонным и холодным, как айсберг.

— Уходите. Вы оба. Сейчас же.

— Вот как? — восклицает Гален, сцепляя руки за головой. — Мы теперь в изгнании?

Гром медленно кивает.

— Уходим, Рейна, — говорит Гален, не сводя глаз с Грома. — Идем домой.

* * *

Когда они добираются до берега, Гален чувствует себя дико измотанным. Спеша увидеть Эмму, он тащил Рейну на спине всю дорогу, лишь бы побыстрее плыть. Он вытаскивает пару плавок из-под скалы и натягивает их. Рейна находит свои в паре футов от него.

Он не почувствовал Эмму или Торафа в воде, поэтому, по пути домой, безосновательно надеялся застать ее там, по какой-то причине, его ожидающей. Но Эммы здесь нет. Зато есть Тораф. И он не выглядит счастливым от их возвращения.

— Как все прошло? Нам нужно поговорить, — выпаливает Тораф.

Гален замирает.

— Где Эмма? С ней все в порядке?

— Она дома со своей мамой. С ней все хорошо. Но есть проблема.

— Если ты не заметил, я тебя не перебиваю, — цедит Гален сквозь плотно сжатые зубы. — Так что, давай, рассказывай.

Тораф нервно вертит пальцами.

— Ты только не сильно расстраивайся.

— Слишком поздно.

— Ладненько, раз ты уже расстроен. Но я сделал это ради твоего же блага.

— Трезубец Тритона, Тораф! — взрывается Рейна. — Что ты там сделал? У нас был тяжелый день!

Тораф разом выдыхает:

— Я попросил Юдора приплыть и мне помочь. Я объяснил ему, что я либо не могу распознать преследователя, либо его пульс смешивается с чьим-то еще. Больше я ему ничего не говорил.

— Что ты сделал? — Гален уже сжимает кулаки.

Тораф поднимает руки вверх:

— Гален, он тут же ее распознал.

— Эмму? — выдыхает Гален. Этого не может быть.

— Нет. Преследователя.

— Подожди, — говорит Рейна. — Ее? Ее — это кого?

— Гален, — продолжает Тораф. — Это Налия. Юдор поклялся памятью Тритона, что это она. Она не мертва. Он уже возвращается назад, чтобы остановить брачную церемонию.

Налия. Все кусочки паззла внезапно встали на свои места.

Гален вылетает из гостиной на пляж, Тораф и Рейна следом за ним.

* * *

Дом Эммы освещает верхушки песчаных дюн перед ним. Обычно, это означает, что Эмма и ее мама обе дома — живут разными жизнями в разных комнатах.

Гален бежит к раздвижной стеклянной двери, ведущей на задний двор, и стучится. Сейчас не время для этикета. Он указывает Торафу и Рейне подождать его в стороне. Он мог бы сказать, что Рейна скорее съест собственное ухо, чем так сделает, но Тораф ее удерживает.

Эмма подходит к двери, улыбаясь до ушей.

— Из-за чего ты так спешил? — восторг пляшет в ее фиолетовых глазах.

— Наверное, по мне соскучился, — раздается голос мамы из кухни. Она подмигивает Галену, еще не зная, что ее мир вот-вот перевернется.

— Мам! — возмущается Эмма, протягивая Галену полотенце и захлопывая дверь.

— Спасибо, — говорит он. — В смысле, за полотенце.

— Что-то случилось? — судя по выражению ее лица, он выглядит таким же встревоженным, как себя и чувствует.

Он проводит тыльной стороной ладони по ее щеке.

— Я люблю тебя. Больше, чем ты можешь себе представить. Чтобы ни было.

Она целует его в ладонь.

— Угу. Чтобы ни было? Звучит пугающе, не находишь? — шепчет она. — Но это не важно. Я тоже тебя люблю. Боже, я так по тебе скучала. А ведь прошло всего двадцать четыре часа!

Он наклоняется, прильнув к ее губам. Обычно, он бы не стал ее целовать перед ее матерью из уважения, но сейчас особые обстоятельства.

Он навсегда запомнит этот момент. Момент, перед тем, как все изменится. Он целует ее напоследок, затем поворачивается в сторону кухни.

— Давайте я вам помогу, миссис Макинтош.

Она улыбается и качает головой.

— Нет, не надо Гален. Я уже почти закончила. Кроме того, с тебя все еще стекает вода.

Тем не менее, Гален подходит к мойке. С каждым шагом, обрывки его догадок становятся по местам, образуя полную картину.

Все это время он впустую подозревал отца Эммы. Как он мог быть таким глупцом?

У нее цвет кожи и волос, как у Сирены, лишь за исключением голубых глаз. Голубых глаз без всяких контактных линз; голубых глаз, ставших такими из фиолетовых за годы, проведенные ею на суше. И это не легенда. Рисунок на Тартессосе был верным. Те же самые годы виновны и в проблесках седины в ее волосах — признаке ускоренного старения.

И ее дотошная привычка звонить всякий раз, после того, как объявлялся преследователь. Она, должно быть, чувствовала их всех в воде и хотела убедиться, что с Эммой все в порядке. Если доктор Миллиган был прав, и Эмма достигла зрелости совсем недавно, то она могла никогда ее и не чувствовать до этого. Она могла даже не осознавать наличия у Эммы Дара.

Чутье. Гром клялся, что почувствовал ее снова. Мог ли он основа ощутить ее на таком далеком расстоянии спустя столько времени? Наверное, мифы не выдумка. И такая вещь, как притяжение, существует на самом деле.

Тем не менее, с притяжением или без него, она нарушила закон — и разбила его брату сердце — оставаясь на суше все это время. Не говоря уже об увеличивающейся пропасти, которую она создала между двумя королевствами своим уходом. Как бы сильно он не любил Эмму, он не может закрыть глаза на поступок ее матери.

Так же, как не может позволить Грому связать себя с мошенницей.

Миссис Макинтош бросает на него озадаченный взгляд, но ничего не говорит, когда он становится рядом с ней. Гален погружает руки в воду в мойке. И тут же ее ощущает. Преследователь. Он смотрит ей в глаза — то, как у нее открывается рот и как она смотрит вниз на трезубец на его животе, — большего подтверждения ему и не нужно.

— Вам придется многое объяснить, Налия.

Перевод: nasya29, MURCISA, Jasmine, eka_astony, Ginger22, yuregerez

Редактор: Jasmine

Примечания

1

Халапеньо — разновидность острого перца чили.

2

Cтробоскоп — светодинамическая установка для дискотеки, использующая вспышки с разной частотой импульсной лампы.

3

Hallmark — сеть кабельного телевидения, ориентированная на фильмы и передачи для семейного просмотра.

4

«Морской цыпленок» — ведущий поставщик упакованных морепродуктов.

5

Лаки (англ. lucky) — счастливчик.

6

Квортербек — ведущая позиция игрока в регби.

7

Чизкейк — американский десерт из бисквитного печенья и творожного крема.

Content

Анна Бэнкс
Посейдон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания