Дэвид Эпштейн

Универсалы: как талантливые дилетанты становятся победителями по жизни

Эту и все прочие книги я посвящаю Элизабет

Николай <…> вообще не занимался отдельно ни одной частью хозяйства. У него перед глазами всегда было только одно именье, а не какая-нибудь отдельная часть его… И хозяйство Николая приносило самые блестящие результаты.

Лев Толстой, «Война и мир»

© Малышева А.А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступление

Роджер против Тайгера

Для начала – парочка историй из мира спорта. Первую вы, возможно, знаете.

Отец мальчика ясно видел: что-то не так. Уже в полгода его сын, держась за руку и с легкостью удерживая равновесие, гулял по дому. В семь месяцев отец подарил ему клюшку для гольфа и мальчик таскал ее с собой всюду, где бывал в своих ходунках. В десять месяцев он слезал с высокого стула и бежал к сделанной специально для него клюшке для гольфа и повторял свинг, подсмотренный в гараже. Говорить он еще не мог, и отец рисовал картинки, чтобы показать мальчику, как правильно держать клюшку. «Когда ребенок еще не умеет говорить, научить его играть в патт[1] не так-то просто», – рассказывал он впоследствии.

В два года – в том возрасте, когда согласно возрастным нормам развития ребенка он должен уметь «пинать мяч» и «стоять на цыпочках», – мальчика показывали по национальным каналам. Клюшка у него была такая, что доставала ему до плеча и помогла провести мяч мимо восхищенного Боба Хоупа[2]. В тот же год он отправился на дебютный турнир и занял первое место в категории «десять лет и младше». Времени было в обрез. К трем годам мальчик уже учился играть в «бункеле», а отец вовсю планировал его будущее. Он знал, что этот путь предначертан сыну судьбой, а его долг – стать проводником. Задумайтесь: если бы вы были так же уверены в судьбе, то начали бы с трехлетнего возраста готовить своего ребенка к общению с ненасытными СМИ. Отец изображал из себя репортера и допрашивал мальчика, учил его отвечать коротко и четко, не вдаваясь в подробности.

В четыре года отец отвозил его на поле в девять утра и забирал через восемь часов и несколько раз даже выиграл пари у тех, кто в это не верил.

В восемь лет сын впервые одержал победу над собственным отцом. Он не возражал, так как был твердо уверен в том, что сын обладает уникальным талантом, а его задача – помочь развитию. Отец и сам был выдающимся спортсменом и добился всего наперекор судьбе. В колледже он играл в бейсбол, будучи единственным чернокожим во всей команде. Он понимал людей и важность дисциплины; окончив курс социологии, он отправился во Вьетнам в составе элитного подразделения армии США «Зеленые береты», а позже обучал будущих офицеров тактике психологической войны. Он понимал, что не был образцовым отцом трем своим детям от первого брака, но, когда родился четвертый, осознал, что ему представился второй шанс. Теперь все будет по плану.

К моменту поступления в Стэнфордский университет мальчик был знаменит, и вскоре его отец развернул полномасштабную кампанию. Он верил: сын станет для истории важнее Нельсона Манделы, Ганди и Будды. «Его аудитория гораздо больше, чем у любого из них, – говорил отец. – Он – мост между Востоком и Западом. Для него нет границ, потому что у него есть наставник. Я пока не знаю, как именно все будет. Но он – Избранный».

* * *

Вторую историю вы, возможно, тоже слышали. Хотя, может, и не сразу ее узнаете.

Его мама была тренером, но никогда не тренировала сына. Едва научившись ходить, он вовсю гонял мяч. Став старше, по воскресеньям начал играть с отцом в сквош. Он не проявлял особого интереса к лыжам, борьбе, плаванию, скейтбордингу, зато с увлечением играл в баскетбол, гандбол, классический и настольный теннис, бадминтон – через соседскую изгородь – и футбол в школе. Позднее он отдал должное широкому спектру видов спорта, которые помогли ему достичь непревзойденной спортивной формы и развить координацию движений.

Он осознал, что вид спорта не имеет большого значения. «Для меня всегда было важно, чтобы игра строилась вокруг мяча», – вспоминал он. С самого детства мальчику нравилось играть. Родители не возлагали особенных надежд на его спортивную карьеру. «У нас не было ни «плана А», ни «плана Б», – рассказывала позднее мать. Она и отец советовали мальчику опробовать как можно больше видов спорта. В то же время это было необходимо. По словам матери, мальчишка «становился невыносим», если слишком долго сидел без дела.

И хотя мама была тренером по теннису, с ним она решила не заниматься. «От него у меня были одни расстройства, – признавалась она. – Он перепробовал все самые странные пасы и ни разу не отбил мяч как нормальный человек. Как матери мне было попросту обидно». Его родители не давили на него – как раз наоборот. Ближе к подростковому возрасту он все сильнее увлекался теннисом, и, вместо того чтобы подтолкнуть его, они лишь просили «не принимать теннис всерьез». Во время его матчей мать нередко уходила гулять с подругами. У отца было всего одно правило: «Главное – не жульничать». Так он и делал и со временем добился немалых успехов.

Подростком он играл так хорошо, что его пригласили дать интервью для местной газеты. Мать была в ужасе: на вопрос, что он планирует купить на деньги, вырученные от первой игры, он ответил: «Мерседес». Каково же было ее облегчение, когда она прослушала запись интервью и поняла, что в текст закралась ошибка: мальчик ответил “Mehr CDs” – на швейцарском немецком это означало попросту «кучу дисков».

Тяги к состязаниям у мальчика было не отнять. Но когда инструкторы по теннису решили перевести его в группу более старших игроков, он попросился обратно – чтобы не расставаться с друзьями. В конце концов львиная доля веселья заключалась в том, чтобы после тренировок вместе слушать музыку, меряться силами или гонять мяч.

К тому времени, когда он наконец оставил прочие виды спорта – и, что самое примечательное, футбол, – чтобы посвятить себя теннису, другие ребята вовсю работали с тренерами по силовым видам спорта, спортивными психологами и специалистами по питанию. Но это не помешало ему идти дальше. К тридцати пяти – возрасту, когда легендарные теннисисты уходят на пенсию, – он по-прежнему занимал первое место в мире.

* * *

В 2006 году Тайгер Вудс и Роджер Федерер впервые встретились – оба на пике формы. Тайгер прилетел на частном самолете посмотреть Открытый чемпионат США по теннису. Федерер из-за этого волновался особенно – но все равно победил, третий раз за год. Вудс пришел к нему в раздевалку, чтобы вместе выпить за победу. Это было уникальное единение душ. «Никогда прежде я не разговаривал ни с кем, кто настолько привык к ощущению непобедимости», – рассказывал потом Федерер. Они сразу подружились, что не мешало им регулярно вести жаркие споры о том, кто был самым именитым спортсменом в мире.

И все же от Федерера не ускользнула контрастность их судеб. «Его история была совершенно не похожа на мою, – признался он своему биографу в 2006 году. – С самого детства он упорно шел к цели побить все рекорды. А я мечтал лишь о том, чтобы хоть раз встретиться с Борисом Бекером[3] или сыграть на Уимблдоне».

Не может не удивлять тот факт, что ребенок, чьи родители никак не мотивировали его на занятие спортом, который поначалу занимался им как любитель, повзрослев, стал непревзойденным мастером своего дела. В отличие от Тайгера, тысячи детей имели преимущество перед Роджером. Невероятное детство гольфиста легло в основу целого ряда бестселлеров о развитии мастерства, в частности, руководства для родителей, которое написал его отец – Эрл. Тайгер не просто играл в гольф. Он занимался «целенаправленной практикой» – техникой, которую сейчас признают единственно верной программой развития навыков. Курс рассчитан на десять тысяч часов. Согласно этой программе единственным фактором в развитии навыка – в какой бы то ни было сфере – является количество накопленных часов концентрированной тренировки. Продуманная практика, согласно исследованию тридцати скрипачей, которые и распространили эту программу, становится возможной, когда ученикам «дают четкие указания оптимального метода», когда за их работой в индивидуальном порядке наблюдает инструктор, который получает «непосредственную информационную обратную реакцию и знания о результатах их тренировок» и «регулярно выполняют аналогичные или похожие задания»[4]. Множество работ по развитию навыков показывают, что элитные спортсмены еженедельно уделяют больше времени высокотехничной концентрированной практике, чем те, кто топчется на более низких уровнях:

Со временем Тайгер стал живым доказательством того, что количество часов целенаправленной практики переходит в качество – то есть в успех. Из этого логичным образом вытекает, что тренировки необходимо начинать как можно раньше.

Сам посыл о необходимости как можно раньше сосредотачивать усилия на узкой специальности выходит далеко за пределы спорта. Нам часто говорят, что чем сложнее становится мир, чем больше он требует конкурентоспособности, тем уже должна быть наша специализация (и тем раньше нужно начинать оттачивать свои навыки). Самые известные личности обязаны этим успехом, в том числе тому, что рано начали: Моцарт – за клавиатурой, гендиректор «Фейсбук» Марк Цукерберг – тоже, только клавиатура у него была другой. Чем шире становится библиотека человеческих знаний и чем теснее связи между сферами современного мира, тем острее встает необходимость в сужении фокуса.

Так, онкологи теперь специализируются не на лечении рака в целом, но на работе с конкретным органом, и подобная тенденция с каждым годом наблюдается все отчетливее. Хирург и писатель Атул Гаванде отмечает, что когда врачи в шутку говорят о хирургах левого уха, «нужно убедиться, что их на самом деле не существует»[5].

В своем бестселлере «Скачок» (Bounce) на тему «десяти тысяч часов» британский журналист Мэтью Сайед предположил, что правительство страны потерпело неудачу именно потому, что не последовало примеру Тайгера Вудса, который выбрал путь узкой специализации. Ротация чиновников высокого ранга между департаментами, по его мнению, «не менее абсурдна, чем если бы Тайгер Вудс играл попеременно то в гольф, то в бейсбол, то в футбол, то в хоккей».

Не стоит забывать о том, что масштабный успех на недавних Олимпийских играх, после нескольких десятилетий весьма средних результатов, был обеспечен именно программами по привлечению взрослых спортсменов в новые виды спорта, а также – на создание канала для тех, кто поздно начал, или «неторопливых пекарей», как назвал их один из чиновников, который составлял программу. Сама мысль о спортсмене, даже о том, кто мечтает стать элитным, но по примеру Роджера пробует себя в различных видах спорта, не так уж абсурдна. Элитные спортсмены на пике формы, гораздо больше времени уделяют интенсивным узкоспециализированным тренировкам, нежели их коллеги более низкого уровня. Однако ученые, проанализировав путь спортсменов с раннего детства, составили следующий график:

Те, кто в конечном итоге становится элитой, реже начинают ранние целенаправленные тренировки в том виде спорта, который потом избирают для специализации. Напротив, они проходят через то, что исследователи называют «периодом проб». Пробуют себя в различных видах спорта, как правило, в необорудованной или малооборудованной среде; за это время они приобретают ряд физических навыков, которые затем используют; они познают границы собственных возможностей и наклонностей и лишь затем решают сосредоточить все усилия в одной области. Авторы одного из исследований спортсменов в рамках отдельных видов спорта прямо позиционировали «позднюю специализацию» как «ключ к успеху». Другая работа так и называлась: «Как достичь вершин в командном спорте: начать поздно, усиленно тренироваться и быть целеустремленным» (“Making It to the Top in Team Sports: Start Later, Intensify, and Be Determined”).

Когда я начал исследовать этот феномен, то столкнулся не только с конструктивной критикой, но и с прямым отрицанием. «Может быть, в другом виде спорта – да, – часто говорили фанаты. – Но не в нашем». И громче всех высказывалось сообщество самой популярной игры в мире – футбола. А потом, как по заказу, в конце 2014 года группа немецких ученых опубликовала исследование. Согласно ему почти все члены их национальной сборной, только что выигравшей Кубок мира, были из «позднячков», которые до двадцати двух лет, а то и дольше играли в любительских командах. Большую часть детства и отрочества они гоняли с мальчишками мяч во дворе или вовсе занимались другими видами спорта. Спустя два года вышла еще одна работа, авторы которой сравнивали навыки одиннадцатилетних игроков и прослеживали их путь в течение двух лет. Те, кто занимался разными видами спорта или играл в любительский футбол, «но не в огранизованных тренировках», к тринадцати годам показывали лучшие результаты. Подобные заключения подтверждаются теперь результатами других исследований – от хоккея до волейбола.

Пропаганда гиперспециализации – это основа обширной и весьма успешной маркетинговой машины, которой движут лучшие побуждения – будь то сфера спорта или что-то другое.

На деле же путь Роджера к звездам намного более распространен, чем путь Тайгера, но подобные истории рассказывают вполголоса – если рассказывают вообще. Вам могут быть знакомы имена спортсменов, которые выбрали этот путь, но их прошлое – вряд ли.

Я начал писать это вступление сразу после Суперкубка 2018 года, в ходе которого один защитник (Том Брейди), который пришел в футбол из профессионального бейсбола, столкнулся с другим игроком (Ником Фоулзом), который перепробовал бейсбол и карате, а в колледже не мог выбрать между баскетболом и футболом. В тот же месяц чешская спортсменка Эстер Ледецка стала первой женщиной, завоевавшей золото в двух видах спорта (лыжах и сноуборде) в рамках одной Зимней олимпиады. В юности Ледецка занималась различными видами спорта (и по сей день она играет в пляжный волейбол и занимается виндсерфингом), прилежно училась в школе и никогда не стремилась занять первое место в подростковых соревнованиях. В статье, опубликованной в газете Washington Post после ее победы, писали: «В эпоху жесткой специализации в мире спорта Ледецка стала настоящим апостолом разнообразия». Сразу после ее подвига украинский боксер Василь Ломаченко установил рекорд по самому малому количеству боев, перед получением мировых титулов в трех весовых категориях. Ломаченко, который в детстве на четыре года оставил профессиональный бокс, чтобы выучить традиционный украинский танец, вспоминает: «Когда я был ребенком, занимался столькими видами спорта – гимнастикой, баскетболом, футболом, теннисом, думаю, что в конечном счете благодаря этому и достиг своей теперешней формы».

Росс Такер, видный специалист в области спорта, резюмировал результаты исследований в этой области такими словами:

«Мы знаем, что ранний старт – ключ к успеху, так же как и разнообразие опыта».

В 2014 году я включил данные из исследований поздней специализации в послесловие к моей первой книге, «Спортивный ген» (The Sports Gene). На следующий год меня пригласили на интервью, в котором я должен был рассказать об этом перед совершенно новой аудиторией – то были не спортсмены и не тренеры, а отставные военные. Готовясь к этому интервью, я проштудировал множество научно-популярных журналов, где публиковались материалы по специализации и смене карьеры вне мира спорта. То, что удалось обнаружить, меня потрясло. Так, по данным одного из исследований, те, кто рано находил себе занятие по душе, начинали зарабатывать сразу после колледжа, зато тем, кто специализировался позже, чаще удавалось найти работу, которая сильнее соответствовала их навыкам и индивидуальным качествам. Еще я нашел множество работ, которые показывали, как изобретатели технологий повышали качество своей научно-исследовательской деятельности с помощью опыта в различных сферах – в противовес тем, кто посвящал себя какой-то определенной отрасли. По мере развития карьеры они жертвовали лишь долей глубины знаний взамен большего охвата. Подобные результаты показывали исследования деятельности представителей творческих профессий.

Кроме того, я стал приходить к выводу, что некоторые люди, чьей работой я искренне восхищался, наблюдая издалека, – от Дюка Эллингтона (который в детстве прогуливал уроки музыки, чтобы играть в бейсбол и рисовать) до Мариам Мирзахани (она мечтала писать книги, а вместо этого стала первой женщиной, которая получила Филдсовскую премию – самую престижную награду в области математики). Оба, по всей видимости, избрали для себя «путь Роджера».

Продолжив свои изыскания, я познакомился с историями выдающихся личностей, которые добились успеха не вопреки собственному опыту и интересам, а благодаря им. Среди найденных мной примеров были генеральный директор, получившая первую официальную должность, когда ее ровесники готовились к пенсии; художник, который сменил пять видов деятельности, пока не нашел собственное призвание и не изменил мир; изобретатель, решивший придерживаться собственной философии антиспециализации и превративший небольшое предприятие, основанное в XIX веке, в компанию, чье имя теперь на слуху.

В своем исследовании «большого мира» я лишь слегка коснулся поверхности – и потому в ходе выступления перед отставными военными приводил примеры главным образом из мира спорта. Все прочие сферы я затронул вскользь, но аудитория приняла мою идею. Все присутствующие поздно нашли свою нишу или сменили род занятий, и когда после выступления один за другим они подходили ко мне знакомиться, я замечал, что все были слегка озабочены этим фактом, а некоторые едва ли не стыдились его.

Все они пришли на выступление по приглашению Фонда Пэта Тиллмана. Он учрежден в память о покойном игроке национальной сборной по футболу, который оставил спортивную карьеру, чтобы стать рейнджером. Фонд выдает гранты ветеранам, действующим офицерам и женам военнослужащих, которые решили сменить род деятельности или продолжить образование. Все собравшиеся получили эти гранты, они были бывшими десантниками ВДВ и военными переводчиками, а теперь хотели стать учителями, учеными, инженерами и предпринимателями. Их переполнял энтузиазм, но к этому энтузиазму примешивался страх. В их анкете на LinkedIn отсутствовали данные о том пути, который они проделали, чтобы претендовать на должность, о которой просили будущих работодателей. Их тревожила мысль о том, чтобы вновь поступить на магистратуру и учиться вместе с другими студентами, которые были моложе (иногда – значительно моложе), или о том, чтобы сменить избранный путь позже своих сверстников – потому что все эти годы они накапливали жизненный и профессиональный опыт. Каким-то образом в их сознании это уникальное преимущество превратилось в простой факт биографии.

Спустя несколько дней я пообщался с работником Фонда Тиллмана – бывшим служащим спецназа ВМС, который после выступления написал мне: «Все мы находимся на стадии смены рода деятельности. Когда вы ушли, несколько человек из зала признались, что ваши слова принесли им немалое облегчение и утешение». Я был изрядно потрясен тем, что бывшему спецназовцу ВМС с дипломом бакалавра по истории и геофизике, который теперь готовится получить диплом в области бизнеса и государственного управления от университетов Дартмута и Гарварда, понадобились мои слова, чтобы утвердиться в собственном выборе. Но, как и другим собравшимся в зале, ему всегда внушали – прямо и косвенно, – что смена сферы деятельности влечет за собой определенные риски.

Выступление встретило такой теплый прием, что фонд предложил мне произнести вступительную речь на ежегодной конференции 2016 года, а затем – на ряде менее масштабных собраний в разных городах. Перед каждым выступлением я читал множество исследований и общался со специалистами. В результате я еще больше утвердился во мнении, что для развития личностных и профессиональных качеств нужно время – и часто умение сдержать свой порыв, – но результат того стоит.

Я продолжил свои изыскания и обнаружил, что эксперты с мировым именем нередко становятся настолько ограниченными, что, несмотря на растущую уверенность в себе, качество их деятельности снижается, а подобное сочетание факторов весьма опасно. Я общался с когнитивными психологами, которые познакомили меня с огромным пластом работ на тему обучения. Я был поражен: оказывается, медленное усвоение информации гораздо эффективнее, поскольку накопленные в результате знания остаются надолго, даже если при этом оценки за промежуточные проверочные работы оставляют желать лучшего. Иными словами, методика, которая на первый взгляд кажется подходящей для усвоения материала, совсем не эффективна. Напротив, создается впечатление, что обучающийся отстает от программы.

Должно быть, подобные ощущения возникали и в Средние века, когда создавались новые технологии.

Всем известны слова Марка Цукерберга о том, что «молодежь просто сообразительнее». А между тем вероятность того, что пятидесятилетний технологический предприниматель решится учредить сверхуспешную компанию, вдвое выше, чем у тридцатилетнего; в то же время у тридцатилетнего гораздо больше шансов, чем у предпринимателя двадцати лет. Эксперты Северо-Западного университета, Массачусетского технологического института и Бюро переписи населения США изучили недавно созданные технологические компании и пришли к выводу, что средний возраст учредителей наиболее быстро развивающихся стартапов – сорок пять лет на момент создания компании.

Самому Цукербергу, когда он произнес эти слова, было двадцать два. Разумеется, ему было выгодно пропагандировать подобную мысль, как выгодно тем, кто управляет молодежными спортивными лигами утверждать, что для достижения успеха необходимо заниматься одним видом спорта не менее года, даже если реальность показывает обратное. Но курс на узкую специализацию – проблема гораздо более масштабная, охватывающая не только отдельных людей, но целые системы, и каждая узкоспециализированная группа видит все более ограниченный участок глобальной картины.

Одним из открытий, сделанных в результате глобального финансового кризиса 2008 года, стала степень разделения среди крупных банков. Объединенные усилия специализированных групп, которые пытались улучшить положение своего крошечного кусочка гигантской мозаики, привели к образованию катастрофической пропасти. Ситуация усугублялась еще и тем, что в условиях кризиса стало очевидно, насколько развратила компании философия узкой специализации. Запущенная в 2009 году федеральная программа поощряла банки, выдававшие кредиты по более низким ставкам для тех домовладельцев с финансовыми трудностями, которые могли выплачивать долг по частям. Идея замечательная, а вот как это выглядело на практике: отдел банка, выдающий ипотечные кредиты, при планировании графика платежей заверял покупателя жилья в возможности начать с низких сумм; отделение того же банка, которое занималось выкупом недвижимости, замечало, что человек внезапно начинал платить меньше, объявляло его банкротом и отнимало дом. «Никто не был готов к подобной конфронтации внутри банков», – прокомментировал ситуацию советник правительства. Чрезмерное сужение специализации может привести к коллективной трагедии, даже если каждый отдельный сотрудник действует правильно.

Специалисты здравоохранения высокого уровня вывели свою версию расхожей концепции «Если из всех инструментов у тебя есть только молоток, то в каждой проблеме ты увидишь гвоздь». Интервенционные кардиологи[6] настолько привыкли лечить боль в груди при помощи стента (металлической трубки, раскрывающей кровеносные сосуды), что не задумываясь применяют ее даже в тех случаях, когда множественными исследованиями доказана ее неэффективность и даже опасность. По данным недавнего анализа, смертность среди пациентов с сердечными заболеваниями существенно сокращается, если их госпитализируют во время национального кардиологического форума, на котором собираются тысячи кардиологов. По мнению исследователей, возможная причина в том, что в этом случае с меньшей вероятностью применяются распространенные методы лечения с сомнительной эффективностью.

Ученый с мировым именем (с которым вы познакомитесь в конце этой книги) рассказал мне, что растущая тенденция к специализации способствовала формированию «системы параллельных траншей» в поисках инноваций. Каждый человек все глубже и глубже уходит в собственную траншею и редко высовывается из нее, чтобы посмотреть, что происходит в соседней, даже если именно там кроется решение его проблемы. Этот ученый взял на себя смелость попытаться расширить подготовку будущих исследователей в надежде, что подобные изменения охватят все сферы. Лично он извлек немалую пользу из этой философии разнообразия, даже когда ему пришлось искать специализацию. Теперь он снова расширяет собственный кругозор, занимаясь разработкой программы обучения, чтобы у других была возможность отклониться от «пути Тайгера». «Должно быть, это мое самое важное свершение в жизни», – признался он мне.

Надеюсь, эта книга поможет вам понять почему.

Когда студенты из Фонда Тиллмана признались, что растеряны и боятся совершить ошибку, я отлично их понял, хоть внешне и не подал виду. После колледжа я работал на научно-исследовательском судне в Тихом океане и именно тогда твердо решил стать писателем, а не ученым. При этом я и представить не мог, что мой путь от науки к писательскому делу будет лежать через работу репортера рубрики криминальной хроники в одном из нью-йоркских таблоидов или что после этого я стану одним из старших редакторов в газете «Sports Illustrated» и неожиданно для себя вскоре оставлю эту работу. Я уже начал было опасаться, что отношусь к категории так называемых «попрыгунчиков», которые боятся связывать себя долгосрочными обязательствами, и не понимаю чего-то очень важного насчет карьеры. После того как я узнал о преимуществах расширения специализации и отсрочки старта, вся моя жизнь коренным образом изменилась, а вместе с ней – и осознание себя в этом мире. Это исследование охватывает все этапы жизни – от развития у детей способностей к математике, спорту, музыке до поиска вчерашними студентами собственного пути в жизни, необходимости у людей среднего возраста к смене сферы деятельности и поиска у людей предпенсионного возраста нового призвания в жизни.

Нам необходимо решить одну задачу: научиться извлекать пользу из расширения сферы деятельности, разнообразия опыта и междисциплинарного образа мышления в мире, который все чаще поощряет – и даже требует – гиперспециализацию.

И хотя, несомненно, существуют области, которые требуют раннего развития и определения целей. По мере того как технологии ввергают мир во все более тесную паутину взаимосвязанных систем, где каждый человек видит лишь малый сегмент общей картины, всем нам нужно больше «Роджеров»: людей, начинающих постепенно и неспеша, которые пробуют себя в разных видах деятельности на пути к вершине. Работников с широким спектром навыков и опыта.

Глава 1

Культ раннего старта

Ласло Полгар родился в маленьком венгерском городке спустя год и четыре дня после безоговорочной капитуляции немецких войск и окончания Второй мировой войны. Всех его родственников унес Холокост. Ласло вырос в твердой решимости, что у него будет семья – и не простая. К отцовству он начал готовиться уже в колледже, штудируя биографии легендарных мыслителей – от Сократа до Эйнштейна. Он решил, что традиционный брак – это пережиток прошлого, а его дети будут гениями, нужно только как можно раньше направить их на верный путь. Таким образом он докажет одну очень важную вещь: что из любого ребенка можно вылепить звезду в любой области. Нужно только найти жену, которая согласится реализовать подобный план.

У матери Ласло была подруга, а у нее – дочь Клара. В 1965 году девушка приехала в Будапешт, где лично познакомилась с Ласло. Тот не стал ходить вокруг да около, а на первом же свидании заявил, что собирается обзавестись шестью детьми и взрастить из них гениев. Вернувшись домой, Клара без особого энтузиазма сообщила родителям, что «познакомилась с очень интересным молодым человеком», но совершенно не представляет себя в роли его жены.

Они продолжили переписываться. Оба были учителями и считали, что система образования в тогдашних школах ужасающе стандартизирована – выражаясь языком Ласло, «из учеников лепят единую серую массу». Спустя полтора года такой переписки Клара осознала, что ее приятель – весьма неординарная личность. Ласло наконец написал ей любовное послание, в конце которого сделал ей предложение. Они поженились, переехали в Будапешт и принялись за работу. В начале 1969 года родилась Сюзан – и было положено начало эксперименту.

Для своего первого гения Ласло выбрал шахматы. В 1972 году, за год до начала обучения Сюзан, американец Бобби Фишер одержал победу над русским Борисом Спасским в «Матче века». В обоих полушариях это событие сочли репетицией холодной войны, и шахматы внезапно стали частью поп-культуры. Кроме того, по мнению Клары, у этой игры было несомненное достоинство: «Шахматы – вид спорта, который отличается объективностью и легкостью оценки». Победа, поражение или ничья оценивались в сравнении с остальным миром шахмат. Ласло решил, что его дочь станет чемпионом мира по шахматам.

Он был терпеливым и аккуратным. Он начал с «пешечных войн»: играют одними пешками, и тот, кто первым дойдет до последнего ряда, выигрывает. Вскоре Сюзан уже разучивала эндшпили и ловушки в дебюте. Игра ей нравилась, она быстро схватывала. Спустя восемь месяцев обучения Ласло взял ее с собой в задымленный шахматный клуб в Будапеште и предложил присутствовавшим там взрослым мужчинам сыграть со своей четырехлетней дочерью, чьи ноги даже не доставали до пола. Сюзан выиграла свою первую игру, а ее соперник в гневе вылетел из клуба. Потом она попала на чемпионат девочек и получила первый приз в категории «младше одиннадцати». К четырем годам она не проиграла ни одного матча.

К шести Сюзан уже умела читать и писать и на несколько лет опережала своих сверстников по математике. Ласло и Клара решили, что дадут ей домашнее образование, предусмотрев в программе один день для шахмат. Венгерская полиция пригрозила бросить Ласло за решетку, если он не отправит свою дочь в государственную среднюю школу. Несколько месяцев он обивал пороги Министерства образования и наконец получил разрешение. Новорожденная сестра Сюзан, София, тоже должна была получить домашнее образование, как и Джудит, которая вот-вот должна была появиться на свет и которую Ласло и Клара чуть было не назвали Жени – «гений» по-венгерски. Все трое стали частью масштабного эксперимента.

В самый обычный день девочки в 7 утра отправлялись в спортзал, где под руководством тренеров играли в настольный теннис, к 10 возвращались домой на завтрак, а после целый день играли в шахматы. Когда Ласло достиг предела своих возможностей, он нанял для своих троих гениев инструкторов. В свободное время он вырезал из журналов, посвященных шахматам, репортажи о последних матчах, которых накопилось двести тысяч. В этих репортажах частенько приводилась краткая справка о потенциальных противниках. Вырезки он собирал в подшивку, постепенно формируя картотеку. В эпоху, когда не существовало еще компьютерных программ для игры в шахматы, Полгары со временем стали обладателями крупнейшей шахматной базы данных в мире – после, разве что, секретных архивов Советского Союза.

В семнадцать лет Сюзан стала первой девушкой, квалифицированной для участия в мужском чемпионате – правда, Международная федерация шахмат ее не пропустила (впрочем, ее же стараниями в это правило вскоре внесли поправку). Спустя два года, в 1988 году, когда Софии исполнилось четырнадцать, а Джудит – двенадцать, все три девочки в составе команды из четырех человек отправились представлять Венгрию на женской олимпиаде по шахматам. Они выиграли и побили Советский Союз, который со времен учреждения соревнований одержал победу в одиннадцати играх из двенадцати. Сестры Полгар, по выражению Сюзан, «превратились в национальное достояние Венгрии». На следующий год социалистический строй пал, и девочки смогли участвовать в соревнованиях по всему миру. В январе 1991-го, в возрасте двадцати одного года, Сюзан первой из женщин получила статус гроссмейстера в турнире против мужчин. В декабре Джудит, которой было тогда пятнадцать с половиной лет, стала самым молодым гроссмейстером – среди представителей обоих полов. Когда в одной из телепередач Сюзан спросили, в какой категории – мужской или женской – она хотела бы одержать победу на грядущем чемпионате мира, она ответила, что стремится к абсолютному первенству.

Никто из сестер в конце концов не достиг высшей цели Ласло – не стал чемпионкой мира, – но все были выдающимися шахматистками. В 1996 году Сюзан приняла участие в женском чемпионате мира и выиграла. София получила титул мастера международного класса – звание на одну ступень ниже гроссмейстера. Джудит пошла дальше и стала восьмой во всемирном рейтинге 2004 года.

Эксперимент Ласло сработал. Настолько, что в начале 1990-х он высказал теорию, что, если бы по его методике ранней специализации начали готовить тысячу детей, человечество сумело бы победить такие болезни, как рак и СПИД. В конце концов, шахматы были лишь случайным выбором, а глобальная суть состояла в другом. Как и путь Тайгера Вудса, история семейства Полгар стала темой бесчисленного количества статей, книг, телепрограмм и обсуждений, как пример того, насколько ранний старт способен изменить весь ход жизни. Появились даже онлайн-уроки под названием «Вырасти гения!» (“Bring Up Genius!”), предлагавшие по методу Полгара «разработать план жизни гения». «Важность таланта преувеличена» (Talent Is Overrated) – так называлась книга-бестселлер, в которой на примерах сестер Полгар и Тайгера Вудса доказывалось, что ранний старт целенаправленной тренировки – это ключ к успеху «практически в любой области».

Глобальный вывод из этой истории состоит в том, что подобным образом можно освоить практически любую дисциплину. В основе этой теории лежит одно очень важное негласное предположение: что и шахматы, и гольф олицетворяют собой те виды деятельности, которые важны именно для вас.

Задумайтесь: ведь как много существует в мире вещей, которые люди хотят освоить и которые очень похожи на шахматы и гольф?

Психолог Гэри Кляйн – основоположник «натуралистического подхода к принятию решений» (НПР). Исследователи НПР наблюдают за высококвалифицированными специалистами в процессе их повседневной деятельности, изучают особенности процесса принятия ими рискованых решений в условиях ограниченного времени.

Кляйн продемонстрировал, что эксперты в самых различных областях напоминают игроков в шахматы тем, что инстинктивно узнают знакомые схемы.

Когда я попросил Гарри Каспарова рассказать, чем он руководствуется, принимая решение о следующем ходе, он ответил: «Я вижу ход, нужную комбинацию, практически мгновенно» – иными словами, он действует исходя из опыта. По словам Каспарова, шахматисты, как правило, принимают решение о ходе за несколько секунд. Кляйн проанализировал поведение начальников пожарной охраны и нашел, что около 80 % их решений принимается инстинктивно, за считаные секунды. После нескольких лет подобной работы они распознают повторяющиеся схемы пожаров и крушения зданий. Затем он перешел к изучению поведения главнокомандующих военно-морских сил в мирное время, в условиях устранения различных чрезвычайных ситуаций (например, в случае ошибочного принятия коммерческого судна за вражеское с последующей стрельбой он заметил, что они очень быстро распознают потенциальную угрозу). В 95 % случаев командующие вычисляли распространенные схемы и выбирали типичную линию поведения, которая первой придет им в голову.

Один из коллег Кляйна, психолог Дэниел Канеман, при анализе процесса принятия решений основывался на модели «эвристики и предубеждений». Результат его исследования коренным образом отличался от заключений Кляйна. Изучив процесс мышления высококвалифицированных экспертов, Канеман пришел к выводу, что опыт во многих случаях не помогает. Хуже того: с ним часто приходит уверенность в себе, но не развитие навыков.

Это замечание относится и к самому Канеману. Впервые он усомнился во взаимосвязи между опытом и навыками в 1955 году, будучи молодым лейтенантом в психологическом подразделении израильских вооруженных сил. В их обязанности входила оценка кандидатов среди офицеров с помощью тестов, которые использовались и для солдат британской армии. В одном из упражнений команды по восемь человек должны были перебраться вместе с телефонным столбом через стену высотой почти два метра так, чтобы он не коснулся земли и чтобы ни солдаты, ни столб не задели стену[7]. В процессе весьма стрессового задания выявились явные лидеры, последователи, хвастуны и нытики. Разница в поведении людей была так разительна, что Канеман и его исследовательская группа пришли к выводу о необходимости оценки лидерских качеств кандидатов и прогноза их действий в учении и в бою. Они жестоко ошиблись. Раз в несколько месяцев они устраивали «день статистики», в ходе которого анализировали точность собственных прогнозов. Всякий раз они замечали, что результаты стали чуть лучше, чем гадание вслепую. Канеман поражался «полному отсутствию связи между статистическими данными и несокрушимым чутьем». Почти в то же самое время вышла весьма авторитетная книга об экспертной оценке, которая, как признался мне Канеман, произвела на него огромное впечатление. Это был широкомасштабный обзор исследований, которые всколыхнули мир психологии. Исследования эти показывали, что опыт сам по себе не формирует навыков в целом ряде реальных ситуаций – будь то оценка потенциала студентов руководством образовательных учреждений, прогнозирование психиатрами динамики состояния пациента или принятие решений кадровыми специалистами о кандидатах, которые успешно прошли обучение.

В сферах, где обязательным фактором является человеческое поведение и где нет постоянно знакомых схем, само повторение не способствует обучению.

Поэтому шахматы, гольф и пожаротушение – скорее исключения, чем правило.

Подобные результаты исследований Кляйна и Канемана наводят на весьма важный вопрос: способствует ли приобретенный опыт совершенствованию профессиональных навыков?

В 2009 году Канеман и Кляйн предприняли необычный шаг и вместе написали работу, в которой попытались привести свои идеи к общему знаменателю. И это им удалось. Они заключили, что повышение квалификации через накопление опыта полностью зависит от сферы деятельности. Иными словами, навыки в таких узких областях, как шахматы, покер или пожарное дело, совершенствовались по мере накопления опыта, однако узкоспециализированные знания не годились для прогнозирования финансовой ситуации, политических тенденций или поведения работодателей и пациентов. Сферы, которыми занимался Кляйн и в которых инстинктивное распознавание схемы было определяющим фактором, психолог Робин Хогарт назвал «добрыми» средами обучения. Схемы и шаблоны повторяются снова и снова, а результат точен и, как правило, не заставляет себя долго ждать. Мяч в гольфе или фигура в шахматах двигаются по четким правилам и в строго определенных границах, последствия решения видны почти сразу, а похожие задачи регулярно повторяются. Нужно лишь направить мяч для гольфа, и он улетит либо слишком, либо недостаточно далеко; еще он может пролетететь рядом, крюком или прямо. Игрок наблюдает за происходящим, старается исправить ошибку, повторяет попытку, и год за годом делает одно и то же. Это и есть наглядный пример целенаправленной практики – той самой, которая, с одной стороны, подразумевает десять тысяч часов тренировки, а с другой – стремление начать как можно раньше совершенствоваться в некой узкой области. Среда обучения называется «доброй», потому что человек совершенствуется исключительно благодаря упорству и стремлению совершенствоваться.

Канеман сосредоточил свое внимание на среде обучения, противоположной «доброй», – той, которую Хогарт назвал «злой».

В «злых» средах правила игры часто бывают нечеткими или неполными, повторяющиеся схемы могут не быть очевидными или быть не столь очевидными, а обратная связь часто приходит с задержкой либо бывает неточной. В особенно «злых» средах опыт и вовсе может служить подкреплением к совершенно неверным урокам. Хогарт писал о знаменитом нью-йоркском враче, который прославился благодаря диагностическими навыками. Главным его профилем была тифоидная лихорадка, а пациентов он осматривал, ощупывая руками их языки. Раз за разом подобный метод приносил положительные диагнозы еще раньше, чем пациент успевал высказать симптомы. Снова и снова его диагноз подтверждался. Как заметил позже другой врач, «одними своими руками он произвел больше больных, чем Тифоидная Мэри». Оказалось, что повторяющийся успех послужил ему худшим из возможных уроков. Мало какая среда обучения столь же «зла», как эта, хотя для того, чтобы сбить с толку опытных профессионалов, не нужно много усилий. Так, опытные пожарные, которые столкнулись с новой ситуацией – например, пожаром в небоскребе, могут внезапно почувствовать, что их покинуло чутье, сформировавшееся за долгие годы тушения пожаров, и из-за этого они принимают неверные решения. С изменением «статус-кво» гроссмейстеры тоже могут неожиданно обнаружить, что навыки, которые они оттачивали годами, устарели.

В 1997 году состоялась схватка, которая, если верить тогдашним афишам, должна была стать решающей битвой за первенство между естественным и искусственным интеллектом – суперкомпьютером Deep Blue от IBM и Гарри Каспаровым. Победил Deep Blue, способный просчитывать двести миллионов позиций в секунду. Это лишь ничтожная часть всех возможных шахматных позиций – общее число игровых комбинаций больше, чем атомов в обозримой вселенной, – но этого предела оказалось достаточно для того, чтобы одержать победу над умнейшим из людей. Сам Каспаров говорит об этом так: «Сегодня даже бесплатные приложения для игры в шахматы на мобильных телефонах сильнее меня» – и это не просто слова.

«В любой области знаний и умений машины нас превосходят», заявил он на недавней лекции. «Если что-либо можно кодифицировать и запрограммировать в компьютер, он справится с этой задачей лучше человека». И все же поражение в партии против Deep Blue навело его на мысль. Во время игры с компьютером Гари осознал то, что специалисты по искусственному интеллекту называют парадоксом Моравека: у машин и людей нередко наблюдаются прямо противоположные сильные и слабые стороны.

Говорят, «шахматы – это на 99 % тактика». Тактика – это короткие комбинации ходов, которые используют игроки, чтобы обеспечить немедленное преимущество на доске. Отрабатывая эти комбинации, игроки совершенствуются. Более глобальное планирование за шахматной доской – например, победа в матче, который состоит из серии мини-поединков, – называется стратегией. Как писала Сюзан Полгар, «можно продвинуться очень далеко на одном знании тактики, – то есть иметь в своем арсенале большое количество комбинаций, – и при этом иметь лишь зачатки понимания стратегии».

Компьютеры, по сравнению с людьми – это безупречные тактики, благодаря своей способности просчитывать. Гроссмейстеры способны предсказать ближайшее будущее, но компьютеры справляются с этим лучше. Каспаров задумался: а что, если соединить блестящие тактические способности компьютера с человеческим умением видеть картину в целом, мыслить стратегически?

В 1998 году он помог организовать первый турнир по «продвинутым шахматам», в котором у каждого игрока-человека, в том числе и у Каспарова, был партнер-компьютер. Многолетнее изучение шахматных комбинаций было не нужно: тактическую часть взяли на себя машины, а людям нужно было сосредоточиться на стратегии. Как если бы Тайгер Вудс решил сразиться в компьютерной игре в гольф с самыми сильными геймерами. В этом случае многолетние тренировки, построенные на повторяющихся действиях, были бы нейтрализованы, и весь фокус сместился бы в сторону стратегии.

Сложившаяся в шахматах иерархия моментально изменилась. «В этих условиях именно человеческий творческий потенциал стал определяющим фактором», – заметил Каспаров. Сам он согласился на ничью 3:3 в матче с игроком, которого месяц назад обыграл со счетом 4:0 в традиционном матче. «Мое преимущество в тактических просчетах было уничтожено машиной». За реализацию его сильной стороны, которая была усовершенствована за годы тренировок, отвечал компьютер, и в ситуации, когда человеческий разум отвечал только за стратегию, у него внезапно появились соперники.

Спустя несколько лет состоялся первый шахматный турнир «в свободном стиле». В команды входили по несколько человек и компьютеров. «Свободный стиль» свел на нет премущество многолетних тренировок, которое и прежде, в продвинутых шахматах, утратило решающее значение. Тандем игроков-любителей с тремя совершенно обычными компьютерами не просто раскатал всухую Hydra – лучший шахматный суперкомпьютер, но и разбил в пух и прах команды гроссмейстеров, которые использовали компьютеры. Каспаров пришел к выводу, что победители лучше всего справились с задачей «обучения» нескольких компьютеров тому, что именно нужно рассматривать и какие сведения синтезировать для разработки общей стратегии. Комбинированные команды из людей и компьютеров, получившие название «кентавры», играли на беспрецедентно высоком уровне. И если победа Deep Blue над Каспаровым ознаменовала переход первенства от людей к компьютерам, то победа «кентавров» над Hydra символизировала нечто более интересное:

Люди теперь получили дополнительную возможность заниматься тем, что у них лучше всего получается, и для этого им не нужны были годы упорных тренировок.

В 2014 году шахматный портал, расположенный в Абу-Даби, объявил о денежном призе размером в двадцать тысяч долларов США, который должен был достаться победителю турнира в свободном стиле. Он включал и игры, в которых состязались между собой шахматные программы безо всякого участия со стороны человека. В команду-победительницу входили четыре человека и несколько компьютеров. Капитаном и главным ответственным за решения команды был британский инженер Ансон Уильямс, не имевший официального рейтинга в мире шахмат. Его товарищ по команде Нельсон Эрнандес сказал мне: «Люди просто не понимают: свободный стиль предполагает интегрированный набор навыков, которые в некоторых случаях вообще не имеют отношения к шахматам».

В традиционных шахматах Уильямс был на приличном для любителя уровне. Но при этом он отлично ладил с компьютерами и владел механизмами интегрирования потоковой информации для принятия стратегических решений. Еще подростком он добился выдающихся результатов в компьютерной игре Command&Conquer – стратегии реального времени, где игроки совершают синхронные действия. В шахматах свободного стиля он должен был учитывать рекомендации товарищей по команде и различных шахматных программ, очень быстро программировать компьютеры на более детальное рассмотрение конкретных возможностей. Он был кем-то вроде администратора в рамках команды мегагроссмейстеров и советников по тактической части. Именно он решал, к чьему совету прислушаться и чей совет принять. Каждую игру Уильямс отыгрывал осторожно, с готовностью принять ничью, но пытаясь построить игру таким образом, чтобы усыпить бдительность противника и загнать его в ловушку.

В конце концов Каспаров все-таки нашел способ победить компьютер: для этого он поручил программе тактическую сторону – ту часть человеческого знания, которую легче всего заменить; ту, которую и он, и вундеркинды Полгар оттачивали несколько лет.

В 2007 году канал National Geographic TV подверг Сюзан Полгар испытанию. Ее усадили за придорожный столик посреди района Манхэттена Гринвич-Вилладж, перед чистой шахматной доской. Белый грузовик с большой диаграммой, которая изображала двадцать восемь шахматных фигур на поле, свернул на Томпсон-стрит и проехал мимо супермаркета, у которого сидела Полгар. Когда он приблизился, Сюзан посмотрела на диаграмму, а затем идеально воспроизвела ее на лежащей перед ней доске. Эта демонстрация была отсылкой к серии известных шахматных экспериментов, целью которых была иллюстрация феномена «доброй» среды обучения.

Первый такой эксперимент состоялся в 1940 году, когда голландский гроссмейстер и психолог Адриан Де Гроот на некоторое время показал шахматные комбинации игрокам с разным уровнем подготовки и попросил их воспроизвести эти комбинации как можно точнее. Гроссмейстер мог воспроизвести всю доску, даже если видел ее всего три секунды. Игрок уровня мастера справлялся с этой задачей почти с той же скоростью. Чемпион города и клубный игрок среднего уровня так и не смогли в точности воспроизвести расстановку фигур. По всей видимости, гроссмейстеры, как и Сюзан Полгар, обладали фотографической памятью.

После успешного прохождения Сюзан первого испытания National Geographic TV решил прогнать грузовик в обратном направлении, чтобы показать другую сторону, на которой была изображена доска с хаотично расставленными фигурами. Несмотря на то что фигур было гораздо меньше, Сюзан почти не удалось воссоздать их расстановку. Этот тест воспроизводил эксперимент 1973 года, в ходе которого два психолога Университета Карнеги-Меллона, Уильям Дж. Чейз и будущий нобелевский лауреат Герберт А. Саймон, повторили упражнение Де Гроота, но добавили один штрих от себя. На этот раз игрокам достались доски с такой комбинацией, которая попросту невозможна в реальной игре. И тут внезапно результаты экспертов совпали с показателями игроков более низких уровней. Оказалось, у гроссмейстеров нет фотографической памяти. В результате регулярного изучения игровых комбинаций они освоили то, что Чейз и Саймон назвали «разбивкой на группы». Вместо того чтобы пытаться запомнить расположение каждой отдельной пешки, слона или ладьи, мозг элитных игроков разбивал массу фигур на значимые группы, основываясь на знакомых комбинациях. Эти схемы позволяют опытным игрокам мгновенно оценить ситуацию исходя из своего опыта. Именно поэтому, как сказал мне Гарри Каспаров, гроссмейстеры, как правило, просчитывают свой ход за несколько секунд.

Когда грузовик в первый раз проехал мимо Сюзан Полгар, на изображенной на его борту диаграмме было не двадцать восемь фигур, но пять значимых групп, взглянув на которые, она моментально оценила ход игры. Разбивка на группы помогает объяснить случаи на первый взгляд чудесных проявлений специальной памяти – например, когда музыканты наизусть играют сложнейшие произведения, или защитники футбольной команды за долю секунды распознают знакомую схему игры и принимают решение о броске мяча. Причина того, что элитные спортсмены обладают сверхспособностями и нечеловеческими рефлексами – в умении распознавать траекторию мяча или движения тела, по которым они предугадывают то, что вот-вот произойдет. Однако при проведении испытаний за пределами их сферы эти сверхчеловеческие рефлексы исчезают.

Все мы рассчитываем на то, что разбивка на группы поможет нам – каждый день, в той сфере навыков, где мы сильны. В течение десяти секунд постарайтесь запомнить как можно больше слов:

Потому что группы двадцать в составе значимого слов легче разбить на запомнить предложения, знакомые можно гораздо.

Та-ак, попробуем еще раз:

Двадцать слов гораздо легче запомнить в составе значимого предложения, потому что их можно разбить на знакомые группы.

Это все те же двадцать информационных элементов, но с течением жизни вы запоминаете определенные схемы, которые позволяют моментально группировать слова и таким образом легче запоминать их. Официант, обслуживающий вас в ресторане, не просто обладает феноменальной памятью: подобно музыкантам или футбольным защитникам они учатся объединять повторяющиеся сведения в значимые группы.

Запоминание огромного количества повторяющихся комбинаций в шахматах настолько важно, что ранний старт и специализация в этой сфере – определяющий фактор. Психологи Фернан Гобе (мастер международного класса) и Гильермо Кампителли (наставник будущих гроссмейстеров) установили, что шансы подающего надежды шахматиста на то, чтобы стать мастером международного класса (следующий уровень после гроссмейстера), снижаются в 13 раз, если не начать планомерные, упорные тренировки к двенадцати годам. Умение разбивать на значимые группы со стороны кажется волшебством, но это результат масштабной, регулярной практики. Ласло Полгар не зря в это верил, хотя его дочери – не самое наглядное подтверждение этой теории.

Психиатр Дарольд Трефферт посвятил более пятидесяти лет изучению феномена савантов – людей с неиссякаемой тягой к самосовершенствованию в определенной области, навыки в которой многократно превышают их способности во всех прочих сферах. Треффер назвал это явление «островками гениальности»[8]. Трефферт зарегистрировал практически невероятные случаи савантизма – такие, как Лесли Лемке, которые может по памяти воспроизводить тысячи песен. Ввиду того, что Лемке и другие саванты обладают на первый взгляд ограниченной способностью к воспроизведению информации, Трефферт изначально приписывал подобные умения отличной памяти, полагая их «диктофонами в человеческом обличье». Вот только в процессе тестирования, впервые прослушав отрывок из музыкального произведения, музыкальные саванты повторяли «тональные» примеры – то есть практически все популярные и большую часть классических произведений – гораздо легче, чем «атональные», в которых последовательность нот не выстроена в соответствии с привычными гармоническими схемами. Если бы саванты и в самом деле представляли собой ходячие диктофоны, то в ответ на просьбу воспроизвести музыкальное произведение не делали бы различий между ними и не задумывались бы о том, соблюдены ли в них общепринятые правила композиции. На деле же разница для них существует, и она огромна. Автор одного из исследований, изучавший феномен саванта-пианиста, способного безупречно воспроизвести сотни песен, был поражен, когда объект его исследования даже после тренировки не смог повторить «атональное» произведение. «То, что я услышал, было настолько не похоже на оригинал, что я уж было усомнился: не перешла ли клавиатура в режим транспонирования? – писал исследователь. – Но он и в самом деле ошибся, и не единожды».

Схемы и привычные структуры служили определяющим фактором для запоминания савантом услышанного материала. Аналогичным образом, когда таким людям с феноменальными способностями в области изобразительного искусства показывают художественные произведения и просят их воспроизвести, воссоздание зарисовок из реальной жизни удается им гораздо лучше, чем репродукция абстрактных изображений. Трефферту понадобилось не одно десятилетие, чтобы понять, как он ошибался, и прийти к заключению, что у савантов больше общего с вундеркиндами, вроде сестер Полгар, чем он предполагал. Они не просто извергают из себя переработанную информацию – их гениальность, подобно гениальности Полгар, зависит от повторяющихся структур; благодаря им сестрам удалось довести собственные умения до автоматизма. Благодаря достижениям шахматной программы AlphaZero, пожалуй, даже лучших из «кентавров» теперь можно победить в турнире «свободного стиля». В отличие от шахматных программ предыдущих поколений, которые задействовали силу автоматизма для просчета огромного количества возможных ходов и формирования рейтингов в соответствии с критериями, заложенными в них программистами, AlphaZero и в самом деле научилась играть. Для этого ей нужно было всего лишь выучить правила, после чего она могла играть сама с собой до бесконечности, самостоятельно регистрируя успешные и ошибочные приемы и тактики и таким образом совершенствуясь. Вскоре она стала одерживать победу над лучшими шахматными программами, а затем проделала то же самое с игрой го, где возможных комбинаций гораздо больше.

Однако вывод, извлеченный из опыта «кентавров», остается неизменным: чем больше фокус задачи смещается в сторону глобальной стратегии, тем больше усилий требуется от человека.

В хвалебных одах своему впечатляющему детищу разработчики AlphaZero заявили, что программе удалось самостоятельно пройти весь путь развития от уровня tabula rasa («чистый лист») до мастера. Однако начало игры вряд ли можно назвать чистым листом. Ведь программа, как бы то ни было, действует по определенным правилам, оперируя внутри четких рамок. Даже в играх, в меньшей степени подчинененных тактическим схемам, компьютеры должны решать куда более серьезные задачи.

Одним из последних примеров стала компьютерная игра StarCraft – франшиза стратегий реального времени, где вымышленные расы сражаются за первенство где-то на краю Млечного Пути. Решения, которые принимаются в этой игре, гораздо сложнее шахматных задач. Здесь нужно вести сражения, планировать инфраструктуру поселений, исследовать местность, накапливать ресурсы – и все эти виды деятельности находятся в тесной взаимосвязи. Компьютерам нелегко одержать победу в StarCraft, рассказал мне в 2017 году Джулиан Тогелиус – профессор Нью-Йоркского университета, изучающий искусственный интеллект в играх. Даже когда компьютеру удавалось победить человека, те в конечном счете выходили вперед за счет «долгосрочной адаптивной стратегии».

«Существует огромное множество слоев мышления, – говорит он. – Люди одинаково плохо понимают каждый из них в отдельности, но в то же время мы имеем приблизительное представление обо всех этих слоях, можем сочетать их, и таким образом адаптироваться к различным ситуациям. А ведь именно в этом и заложен ключ к разгадке».

В 2019 году искусственный интеллект впервые одержал победу над профессиональным геймером в ограниченной версии StarCraft (правда, игрок адаптировался и в конце концов победил). Однако из стратегической сложности игры можно извлечь один очень важный вывод: чем глобальнее общая картина, тем более уникальным является потенциальный вклад человека. Наша величайшая сила состоит в прямой противоположности узкой специализации. Это способность широкой интеграции. По словам Гэри Маркуса, профессора психологии и нейробиологии, продавшего свою компанию по обучению компьютеров фирме Uber, «в узких сферах у человека осталось совсем немного времени для того, чтобы внести некий важный вклад. Однако в более открытых играх, полагаю, такая возможность еще существует. И не только в играх – на мой взгляд, в более широких сферах реального мира человек все еще опережает машину».

В узком и упорядоченном мире шахмат, с его моментальной отдачей и безграничной базой данных, искусственный интеллект совершил рывок вперед в геометрической прогрессии. В сфере вождения, которая имеет множество правил, но при этом гораздо более беспорядочна, ИИ также достиг серьезных успехов, хотя нерешенные задачи еще остались. Однако в реальном, открытом мире, свободном от строгих правил и идеальных исторических данных, искусственный интеллект пока терпит самое настоящее фиаско. Так, после победы суперкомпьютера IBM Watson в игре Jeopardy! [9]его стали позиционировать как революционный инструмент в лечении рака. И в этом качестве он провалился с таким оглушительным треском, что целый ряд экспертов в области ИИ признались мне: в тот момент они не на шутку испугались, что эта история наложит отпечаток на все научные разработки по применению ИИ в здравоохранении. По словам одного онколога, «победа в викторине и лечение рака отличаются одним: в первом случае мы знаем ответы на вопросы». Что же касается рака, в этой области четкие вопросы только формулируются.

В 2009 году уважаемое издание Nature объявило о том, что сервис Google Flu Trends может задействовать результаты поиска для составления прогноза заболеваний гриппом на ближайшую зиму быстрее и почти так же точно, как Центр по контролю и профилактике заболеваний. Однако вскоре эффективность сервиса снизилась, и в 2013 году число спрогнозированных им случаев заболевания на территории США вдвое превысило реальное количество. Сегодня на сайте Google Flu Trends больше не публикуются оценочные данные – на соответствующей странице красуется единственная фраза: «Пока слишком рано для подобных прогнозов». Маркус провел вполне ожидаемую аналогию: «Все системы искусственного интеллекта в какой-то степени саванты». Им нужны стабильные структуры и четкие рамки. Зная правила и ответы, обладая уверенностью в том, что со временем они не изменятся, – как в шахматах, гольфе, классической музыке, – мы можем найти аргументы в пользу гиперспециализированной тренировки с раннего детства. Однако все это лишь узкие, ограниченные модели, не подходящие к большинству областей человеческого знания.

Когда узкая специализация сочетается со «злой» средой, привычка человека полагаться на знакомые схемы может сослужить ему дурную службу – так опытные пожарные принимают неверные решения, оказавшись в непривычной обстановке.

Крис Арджирис, один из учредителей Йельской школы менеджмента, отметил опасность, которую представляет собой привычка относиться к недружелюбной среде так, как если бы она была дружелюбной. В течение пятнадцати лет он наблюдал за поведением успешных консультантов топовых бизнес-школ и заметил, что они отлично справлялись с решением четко поставленных задач, которые можно было быстро оценить. Но в своей работе они задействовали то, что Арджирис назвал «единичной петлей обучения». Когда решение приводило к нежелательному результату, консультант занимал оборонительную позицию. Крис находит их «хрупкую натуру» весьма удивительной, учитывая, что суть их работы заключается в том, чтобы «учить других людей правильно делать свою работу».

Психолог Барри Шварц отмечал похожее отсутствие гибкости у опытных специалистов. В качестве теста он поручил студентам колледжа решить головоломку, в которой нужно было нажимать выключатели в определенной последовательности, чтобы зажигать и выключать лампочки. Головоломку можно было решать снова и снова, семьюдесятью различными способами, и за каждое успешное решение предполагалось небольшое денежное вознаграждение. Никаких правил не было, и студенты должны были руководствоваться методом проб и ошибок[10]. Если студент находил решение, он повторял его снова и снова, чтобы заработать больше денег, даже если сам принцип был ему непонятен. Вскоре к эксперименту присоединились новые студенты, и теперь они должны были вывести общее правило всех решений. Невероятно, но все студенты-новички поняли принцип всех семидесяти решений, тогда как только один «старичок» из получивших ранее награду за одно решение справился с этой задачей. Подзаголовок работы Шварца гласит: «О том, как не нужно учить людей выводить правила» – то есть через вознаграждение за повторяющийся краткосрочный успех при узком спектре решений.

Все вышесказанное будет не очень хорошей новостью для тех, чьи истории стали примером успешной стратегии обучения – семейства Полгар, Тайгера и ряда других представителей различных видов спорта и игр. По сравнению с гольфом, теннис гораздо более динамичен, игроки в нем ежесекундно подстраиваются под своих противников, адаптируются к местности, а иногда – и к соратникам по команде. (В 2008 году Федерер завоевал золотую олимпийскую медаль в парной игре.) Однако теннис все равно находится в «доброй» половине спектра по сравнению, скажем, с палатой скорой помощи, где врачам и медсестрам требуется некоторое время, чтобы понять, что случилось с пациентом. Им приходится искать способы развития собственного опыта за пределами медицинской практики, и подчас эти уроки извне могут противоречить непосредственно их медицинскому опыту.

Мир – это не гольф и даже не теннис. Как сказал Робин Хогарт, во многом наш мир напоминает «марсианский теннис». Есть теннисный корт, а на нем – игроки с мячами и ракетками, но правила нам никто не объяснил. Вывести их нужно самостоятельно, а кроме того, они порой меняются незаметно для нас самих. Всю жизнь мы руководствовались неправильными историями. Так, история Тайгера и Полгаров способствует созданию ложного впечатления, что человеческие навыки всегда формируются в исключительно «доброй» среде обучения. Если это так, те, кто рано начинает оттачивать узкие технические умения, как правило, добивались бы успеха. А между тем так случается далеко не во всех видах спорта.

Если бы объем специализированных тренировок в узкой сфере, которые начали проводиться в раннем возрасте, был ключом к инновационному выступлению, саванты с легкостью овладели бы всеми сферами знаний, а вундеркинды поражали бы всех, даже повзрослев. Как отметила психолог Эллен Уиннер, один из наиболее авторитетных специалистов по одаренным детям, ни один савант пока не изобрел ничего, что в корне изменило бы ту сферу, в которой он силен.

Есть сферы и помимо шахмат, где продолжительная отработка узких навыков помогает развить гроссмейстерскую интуицию. Подобно гольфистам, хирурги совершенствуются в результате многократного проведения похожих операций. Бухгалтеры, игроки в бридж и покер развивают точную интуицию за счет регулярной однообразной деятельности. Канеман назвал эти сферы «устойчивыми статистическими закономерностями». Но стоит правилам хоть немного поменяться, и кажется, что эксперты применяли гибкость своего ума на узкие навыки. Анализ игры в бридж со слегка измененными правилами показал, что опытным игрокам гораздо сложнее адаптироваться к ним, чем новичкам. Когда в рамках одного исследования опытных бухгалтеров попросили руководствоваться в своих вычислениях новым налоговым законодательством, они справились с этой задачей хуже новичков. Эрик Дейн, профессор Университета Райса, изучает организационное поведение и называет это явление «когнитивное укрепление». Чтобы избежать его, он рекомендует точную противоположность методики десяти тысяч часов тренировки – то есть резкое переключение с одного вида деятельности на другой в рамках одной области, а также, по выражению его коллеги-исследователя, «быть одной ногой за пределами своего мира».

Ученые и представители широкой общественности с равной вероятностью могут иметь творческие увлечения, но у ученых, занятых в крупнейших национальных академиях, гораздо чаще наблюдаются хобби за пределами их основной сферы деятельности. А у лауреатов Нобелевской премии – и того чаще. По сравнению с другими учеными эти последние по крайней мере в двадцать два раза больше участвуют в любительских спектаклях, увлекаются танцами, фокусами и тому подобной деятельностью. Кроме того, ученые национального масштаба гораздо чаще других становятся музыкантами, скульпторами, художниками, граверами, плотниками, механиками, изобретателями всякой электронной всячины, стеклодувами, поэтами или авторами художественных и документальных произведений. Но и в этом Нобелевские лауреаты их превосходят. Самые успешные из экспертов также активно вращаются в большом мире. «Со стороны кажется, будто бы они попусту расходуют свои силы и энергию, тогда как на самом деле они лишь направляют их в нужное русло, многократно усиливая свои возможности», – считает испанский Нобелевский лауреат Сантьяго Рамон-и-Кахал, отец современной нейробиологии. Основной вывод из работы, для написания которой потребовались многолетние исследования и наблюдения за поведением ученых и инженеров (которых собственные коллеги считали настоящими экспертами в области технологий), состоял в том, что люди, которые не внесли творческого вклада в собственную область, не имели эстетических интересов за пределами своей узкой специальности. Психолог и видный исследователь творческого потенциала Дин Кейт заметил по этому поводу, что «вместо того, чтобы самозабвенно концентрироваться на некой узкой тематике», творчески активные личности, как правило, имеют широкий круг интересов. «Подобная широта увлечений часто способствует тому, что они принимают нестандартные решения, для которых недостаточно было бы одного знания их узкоспециальной сферы».

Подобные заключения перекликаются с речью Стива Джобса, в которой он подчеркивал важность занятий по каллиграфии в формировании у него чувства прекрасного. «Я вспомнил их, когда мы разрабатывали первый компьютер «Макинтош», – рассказывал он. – Если бы в свое время я не оказался случайно на этом курсе в колледже, у «Маков» не было бы такого количества пропорциональных шрифтов».

Или инженер-электротехник Клод Шэннон, положивший начало «информационному веку» благодаря обязательному курсу философии при Мичиганском университете. В рамках этого курса он познакомился с работой английского логика-самоучки XIX века Джорджа Буля, который первым присвоил значение «1» верным утверждениям и «0» – ложным и доказал, что логические задачи можно решать как математические уравнения. Подобный вывод не имел абсолютно никакой практической важности до тех пор, пока спустя семьдесят лет после смерти Буля Шэннон не попал на летнюю стажировку при Лабораториях Белла. Там он понял, что можно объединить технологию распределения вызовов, применяемую в телефонной связи, с Булевой логической системой и таким образом кодировать и передавать любые сведения электронным путем. Это было фундаментальное открытие, на котором и по сей день основана работа компьютеров. «Просто так получилось, что никто больше не был знаком с обеими этими областями знаний одновременно», – сказал Шэннон.

В 1979 году Кристофер Коннолли стал соучредителем британской психологической консультации для помощи тем, кто стремится достичь больших высот (изначально – спортсменам, но позже и специалистам других сфер). С течением лет Коннолли задался вопросом, почему некоторые профессионалы с трудом ориентировались за пределами своей узкой области, тогда как другие были твердо намерены расширить поле деятельности – например, перейдя из оркестра мирового класса в передвижной. Спустя тридцать лет с начала своей деятельности Конноли вернулся в академическую сферу, чтобы писать исследование именно на эту тему под руководством Фернана Гобе, психолога и мастера спорта по шахматам мирового класса. Прежде всего Конноли установил, что на заре своей карьеры те, кто впоследствии успешно сменил вид деятельности, проходили обширную тренировку и были заняты в различных сферах, даже если у них и была некая приоритетная специальность. По выражению Коннолли, «они следовали по восьмиполосному шоссе», а не по улице с односторонним движением. У них был широкий спектр интересов. Те, кому лучше всего удавалось адаптироваться, умели творчески применять знания из одной области к решению задач из другой, и это помогало избежать когнитивного укрепления. Они использовали то, что Хогарт назвал «предохранителем»: черпали вдохновение из внешнего опыта и аналогий, чтобы избежать повторения устаревших решений, утративших свою эффективность. Их мастерство заключалось в том, чтобы избегать отжившие схемы.

В этом «злом» мире с мутно очерченными задачами и набором жестких правил именно широкий спектр навыков может стать ключом к успеху.

Разумеется, мысль о том, что мир устроен как шахматы или гольф, вселяет определенное утешение. Подобная установка подходит тем, кто твердо верит в «добрый» мир и находится под влиянием убедительных книжек. Но там, где их влияние кончается, начинается измерение, где самый популярный вид спорта – «марсианский теннис», а вместе с ним приходит осознание того, как современный мир стал таким «злым».

Глава 2

Как появился «злой» мир

Город Данидин расположен в долине холмистой части Южного острова Новой Зеландии, посреди Тихого океана. Эта земля славится желтоглазыми пингвинами, а жители Данидина, не скромничая, заявляют о том, что именно в их городе находится жилая улица с самым крутым рельефом. Еще здесь расположен Университет Отаго – старейший в Новой Зеландии – и дом Джеймса Флинна, профессора политологии, который радикально перевернул представление психологов о мыслительном процессе.

Он начал свои изыскания в 1981 году, обнаружив работу тридцатилетней давности, в которой приводились результаты IQ-тестирования солдат Первой и Второй мировых войн. При этом солдаты Второй мировой показали себя намного лучше. Один из участников Первой мировой, набравший 50 %, не заработал бы и 22 %, случись ему выполнять задание вместе с солдатами Второй мировой. Тогда Флинн задался вопросом: а не произошла ли и среди гражданских подобная эволюция? «Я подумал: если уровень IQ повысился повсеместно, может быть, и сами они рассыпались по миру, – писал он. – И если это так, то психологи явно не замечали чего-то очень важного прямо у себя под носом».

Флинн стал писать исследователям из других стран, прося их об информации, и вот однажды, в ноябре 1984 года обнаружил в своем почтовм ящике письмо. Оно было от голландского ученого, и в нем были данные, полученные за годы проведения IQ-тестов среди молодых нидерландцев. Данные были результатом теста под названием «Прогрессивные матрицы Рейвена», разработанные с целью проверки способности участников находить смысл в сложности. Каждый вопрос теста включает серию абстрактных рисунков, при этом один рисунок отсутствует. Испытуемый должен постараться заполнить недостающие участки, чтобы получить готовую картинку. Тест Рейвена задумывался как наглядная демонстрация «урезанного» культурного теста; при этом производительность не должна страдать от материального знания жизни как внутри школы, так и за ее пределами. Если бы марсианам вдруг вздумалось высадиться на Земле, Рейвен не упустил бы возможности проверить их умственные способности. И все же Флинн сразу понял, что молодой голландец совершил невероятный скачок между одним поколением и другим.

В руководствах по прохождению теста Флинн обнаружил дополнительные подсказки. Все тесты на IQ стандартизированы, чтобы среднее количество очков всегда составляло 100 (очки присваиваются на основании графика, и отметка 100 находится ровно посередине). Флинн заметил, что для сохранения среднего показателя – 100 очков – стандарты тестирования время от времени менялись: при каждой последующей проверке испытуемые давали более точные ответы, чем в прошлый раз. За год с момента получения письма от голландца Флинн сумел собрать данные из четырнадцати стран. Каждый отчет показывал серьезный скачок как для детей, так и для взрослых. «Наше преимущество перед предками от колыбели до могилы», – так сказал об этом Флинн.

Он не ошибся: улучшение показателей и в самом деле было повсеместным. Другие ученые также задумывались о странных совпадениях, но никто из них не предпринимал попыток выяснить, являются ли эти случайности частью некой глобальной закономерности – даже те, кто сам подгонял оценочную систему, чтобы удержать средний показатель на отметке 100. «Поскольку я был сторонним человеком, – объяснил мне Флинн, – меня удивило то, что люди, вплотную изучающие психометрию, приняли как данность».

Эффект Флинна – увеличение количества правильных ответов в IQ-тестах с каждым новым поколением XX века – зарегистрирован теперь более, чем в тридцати странах. Темпы роста поражают: три очка каждые десять лет. В перспективе эти данные означают, что если показатели взрослого человека, набравшего сегодня средний балл, сравнить с результатами взрослых сто лет назад, его IQ был бы 98 %.

Открытие Флинна, опубликованное в 1987 году, произвело в сообществе исследователей когнитивных способностей эффект разорвавшейся бомбы. Американская психологическая ассоциация организовала по этому вопросу целый форум. Те, кто настаивал на неизменности показателей IQ-тестов, высказали ряд предположений, объясняющих это явление со своей точки зрения, одновременно опровергнув заключение Флинна. Среди их доводов были более высокий уровень образования и лучшее питание, которые, предположительно, способствовали повышению показателей. Но ни один из этих факторов не мог в полной мере оправдать столь необычного поведения. Результаты тестов по материалам, пройденным в школе, при самообразовании или внеклассном чтении – то есть область общих знаний, арифметика, словарный запас – практически не изменились. Однако показатели по более абстрактным материям, официально не изучающимся в школе, – таким как тесты Рейвена, тесты на установление сходства, требующих описания общих черт предметов, – взлетели до небес.

Если современного молодого человека спросить, что общего между словами «закат» и «рассвет», он немедленно ответит, что оба эти понятия обозначают время суток. Однако он с гораздо большей вероятностью, чем его бабушки и дедушки, уточнит, в чем состоит их сходство: оба они разделяют день и ночь. Современный ребенок со средним уровнем, во времена своих бабушек и дедушек набрал бы в подобном тесте не более 94 очков. Группа эстонских ученых, сравнив национальные показатели восприятия слов среди школьников 1930-х и 2006-х годов, пришли к выводу, что уровень восприятия большинства абстрактных понятий за это время значительно улучшился. При этом дети почти не превзошли своих родителей в понимании обозначений осязаемых предметов или явлений («курица», «питание», «болезнь»), однако намного лучше понимали неосязаемые понятия («закон», «клятва», «гражданин»).

Наиболее серьезный скачок показателей по всему миру наблюдался по результатам тестов Рейвена – как раз там, где изменений ожидали меньше всего. «Резкий рост показателей по тесту Рейвена – знак того, что современным детям гораздо лучше дается решение задач «с листа», без предварительной подготовки», – заключил Флинн. В них сильнее развита способность выводить правила и находить закономерности, которых им никто не объяснял. Даже в тех странах, где наблюдается снижение результатов по математике и словесным заданиям, показатели по тестам Рейвена растут. Причиной было нечто неуловимое и непостижимое, витавшее в воздухе современного мира. Более того: это загадочное вещество подпитывало современный мозг главным образом в области решения абстрактных задач. Флинн недоумевал: чем вызвана столь масштабная и в то же время столь сфокусированная перемена?

В конце 1920-х – середине 1930-х годов на окраинах Советского Союза произошли усиленные социально-экономические перемены, которые при нормальных обстоятельствах заняли бы не одно поколение. Частные фермеры отдаленных районов нынешнего Узбекистана испокон веков питались плодами собственных садов и выращивали хлопок. В соседнем Кыргызстане на горных пастбищах пастухи пасли скот. Население этих регионов было абсолютно неграмотно, а социальная иерархия держалась на строгих религиозных нормах. Социалистическая революция перевернула привычный уклад практически в одночасье.

Советское правительство превратило частные хозяйства в колхозы и дало толчок промышленному развитию. Вскоре экономика страны стала сложной системой с тесно взаимосвязанными элементами. Крестьянам приходилось обдумывать стратегии коллективной работы, планировать производство заблаговременно, распределять обязанности и оценивать результаты труда. Глухие деревушки постепенно стали сообщаться с отдаленными городами. В неграмотных прежде поселениях открывались школы, а взрослые люди стали учиться связывать звуки с символами. Деревенские жители и раньше умели считать, но только в практических целях. Теперь же им мало-помалу объясняли понятие числа как абстракции, существующей даже без привязки к конкретному количеству животных или партий еды. Некоторые женщины так и остались неграмотными, но прошли краткий курс по воспитанию детей дошкольного возраста. Другие же поступили в педагогические училища. Даже студенты без формального образования какого-либо уровня смогли получить подготовку в области дошкольного воспитания, естественных наук, технологии сельского хозяйства. За ними последовали средние школы и техникумы. В 1931 году, в эпоху невероятных преобразований, молодой психолог Александр Лурия провел «естественно-научный эксперимент» – уникальный в мировой истории. Он решил выяснить, способна ли смена рода занятий привести к изменению мировоззрения.

К началу эксперимента Лурии еще оставались глухие деревушки, не затронутые ураганом перемен в традиционном укладе. Население этих деревушек и стало его контрольной группой. Он выучил местный язык и вместе с коллегами-психологами стал общаться с деревенскими жителями в расслабленной обстановке – в чайных домах или поле. В ходе этих бесед испытуемым задавались вопросы и были даны задания для выяснения их образа мыслей.

Некоторые из задач были предельно просты: разложите 6 мотков шерсти или шелка в один ряд и попросите участников их описать. Колхозники и председатели, а также женщины и девушки, не задумываясь, говорили: «синий, красный, желтый», иногда с небольшими вариациями. В самых глухих деревушках, где все еще царил средневековый уклад, ответы были более разнообразными: «хлопок в цвету», «гнилой зуб», «много воды», «небо», «фисташка». После этого нужно было рассортировать мотки по группам. Колхозники и мало-мальски образованные молодые люди с легкостью раскладывали их по цветам. Даже когда они не знали названия конкретного цвета, им не составляло труда сгруппировать вместе более темные и более светлые оттенки. В то же время, жители глухих деревушек – даже профессиональные вышивальщицы – отказались. «Так нельзя», – говорили они, или же: «Они все разные, их нельзя класть вместе». После настойчивых уговоров и только при условии, что они смогут группировать пряжу на отдельные малые группы, кто-то все же согласился, но их подборки на первый взгляд казались совершенно случайными. Некоторые участники сортировали мотки по насыщенности цвета, совершенно не обращая внимания на сам цвет.

Потом начались геометрические формы. Чем выше был уровень развития, тем более вероятно было то, что отдельные участники поймут такое абстрактное понятие, как «формы», и начнут группировать между собой треугольники, прямоугольники и круги, даже не имея школьного образования и не зная названий фигур. В то же время, жители глухих деревушек не видели ничего общего между квадратом, нарисованным жирными линиями, и точно таким же, нарисованным точками. По мнению Алиевой, двадцатишестилетней крестьянки из дальней деревни, квадрат из жирных линий, разумеется, был картой, а квадрат из точек – часами. «Разве можно часы и карту положить вместе», – недоверчиво спросила она. Двадцатичетырехлетний крестьянин Хамид утверждал, что круги из точек и из соединенных линий нельзя группировать вместе – потому что один из кругов был монетой, а второй – луной.

Подобные ответы давались на любые вопросы. Вынужденные создавать концептуальные группы – подобные объединению предметов по общему признаку в IQ-тестах, – жители глухих деревень предпочитали практические истории о своем непосредственном опыте. Психологи попытались объяснить тридцатидевятилетнему Рахмату принцип упражнения «лишний». В качестве иллюстрации был дан пример трех взрослых и одного ребенка, причем ребенок явно не был похож ни на кого из них. Вот только Рахмат видел все совершенно иначе. «Мальчик должен играть вместе со всеми!» – утверждал он. Взрослые работают, «и если они будут бегать по мелочам, то никогда не успеют сделать свою работу, но мальчик может бегать за них». Отлично; теперь – молоток, пила, топор и бревно – три из них инструменты. «И это не группа, – ответил Рахмат, – потому что без бревна они бесполезны, так зачем им быть вместе?»

Прочие деревенские жители убирали либо молоток, либо топор – словом, инструмент, казавшийся им менее гибким по отношению к бревну; если, конечно, не стукнуть молотком по топору, чтобы он вошел в бревно – тогда пусть остается. Тогда, может быть, птица/винтовка/кинжал/пуля? И в этом случае, по мнению деревенских жителей, убрав один предмет, нельзя получить однородную группу. Пулю нужно заряжать в винтовку, чтобы убить птицу, а потом «зарезать птицу кинжалом – как же иначе?».

Но то были лишь пояснения к заданиям, а не сами задания. Никакие хитрости и примеры не помогали, объяснять было бесполезно: деревенские жители напрочь отказывались оперировать какими-либо понятиями, кроме тех конкретных вещей, что составляли их повседневный быт. Крестьяне и студенты, уже начавшие мало-помалу вращаться в современном мире, могли применить на практике то, что называется «индукцией», – самостоятельно выводить базовые принципы, основываясь на фактах или материалах, не имея инструкций и даже в тех случаях, когда видели материал впервые. Оказывается, в этом и состоит суть теста Рейвена. Представьте себе деревенских жителей, живущих практически на уровне Средневековья, и абстрактные рисунки из теста Рейвена.

Некоторые изменения, сопутствующие современной жизни и коллективной культуре, носят почти что магический характер. Лурия выяснил, что оптические иллюзии у жителей глухих деревень и людей из промышленно развитого мира различаются – например, иллюзия Аббингхауза. Какой из кругов кажется вам больше?

Если вы выбрали правый, вероятно, вы живете в промышленно развитом обществе. Деревенские жители правильно поняли, что они одинаковые, а колхозники и студентки педагогического училища указали на правый. Подобные результаты повторились и в других традиционных обществах, тогда ученые предположили, что это может быть связано с тем фактом, что средневековые люди не так тяготеют к объединяющему контексту – то есть к отношениям между различными кругами – и на их восприятие не повлияло наличие дополнительных кругов. Выражаясь языком метафор, средневековые люди не увидели за лесом деревьев; современные же люди не видят за деревьями леса.

После путешествия Лурии в глухие деревушки ученые пытались повторить его опыт в других культурах. Так, либерийская народность кпелле на протяжении всего своего существования выращивала рис; однако в 1970-х земля под ними задрожала, и от их деревушек до городов пролегли дороги. При решении теста на сходство подростки, проходившие обучение в современных заведениях, сгруппировали предметы по абстрактным категориям (все это дарит нам тепло), тогда как традиционные подростки сформировали группы, основываясь на субъективных ощущениях, и часто меняли стратегию, даже когда их просили выполнить такое же задание.

Поскольку подростки, которые соприкоснулись с современной реальностью, уже сформировали значимые тематические группы, они демонстрировали лучшие результаты и в задании на пересчет предметов. Чем больше они приближались к современности, тем сильнее было их абстрактное мышление и тем меньше они полагались на конкретный опыт мира как точку отсчета.

Выражаясь языком Флинна, сейчас мы смотрим на мир через «научные очки». То есть вместо того, чтобы полагаться на свой непосредственный опыт, мы загоняем реальность в рамки классификаций, используя множество слоев абстрактных концептов для понимания того, как различные элементы информации связаны между собой. Мы выросли в мире классификаций, абсолютно чуждом жителям деревушек. Мы относим некоторых животных к млекопитающим и уже внутри этого класса формируем более мелкие группы на основе сходства их физиологии и ДНК.

Слова, которые обозначают явления, за несколько поколений превратились из научных терминов в широко известные понятия. Так, слово «процент» практически отсутствует в книгах начала ХХ века, но к 2000 году встречается уже раз в пять тысяч слов (длина этой главы – 5500 слов). Программисты создают многослойные абстракции (вот у кого блестящие результаты по тестам Рейвена). В полосе загрузки вашего компьютера, заполняющейся по мере завершения загрузки, присутствует бесчисленное количество абстракций, от фундаментальных (язык программирования, на котором она написана, представляет собой бинарный код – ряд из нулей и единиц, используемый компьютером,) до психологических (сама по себе полоса – визуализация времени, которая успокаивает пользователя, давая ему информацию о степени завершенности множества второстепенных видов деятельности).

Юристы могут задуматься о том, почему результаты одного дела – возбужденного по иску человека из Оклахомы, – имеют значение для принятия решения по совершенно другому, где истцом выступила компания из Калифорнии. В процессе подготовки они могут пробовать различные гипотезы, воображая себя на месте адвоката противоположной стороны и представляя их доводы. Концептуальные схемы обладают гибкостью, позволяют структурировать сведения и мысли в самых разных ситуациях, а также осуществлять обмен знаниями между различными сферами. Для работы в современном мире необходима постоянная передача знаний – способность применять их в новой ситуации и области. За последнее время изменились фундаментальные мыслительные процессы, адаптируясь под возросшую сложность окружающей действительности и потребность выведения новых закономерностей вместо того, чтобы пользоваться старыми. Схемы классификаций, основанные на базовых понятиях, служат своего рода подложкой и связующим материалом для знаний, обеспечивая им более легкую усваиваемость и гибкость. Результаты исследования тысяч взрослых из шести развивающихся стран показали, что готовность заниматься современными видами деятельности, которые подразумевают автоматическую функцию решения проблем и регулярное возникновение новых видов задач, сопряжена с так называемой «когнитивной гибкостью». Однако, отмечает Флинн, это вовсе не означает, что в мозгах современного человека от рождения заложен больший потенциал, чем поколение назад, просто теперь на смену утилитарной пришла призма, через которую весь мир представляется в виде набора понятий[11]. Даже относительно недавно, в ряде особенно традиционных или ортодоксальных религиозных сообществ, сделавших шаг вперед в направлении модернизации (но все же недостаточный, ибо женщина по-прежнему не может заниматься современной работой), эффект Флинна гораздо быстрее проявлялся у мужчин, нежели у женщин, принадлежавших к одному сообществу.

Жизнь в современном мире немало способстовала нашему умению адаптироваться к сложностям, что проявляется в виде гибкости и, как следствие, отражается на широте нашего интеллектуального кругозора.

Мозг средневекового человека привык работать внутри жестких рамок конкретного мира, зримого и осязаемого, и это распространялось на все сферы. После долгих уговоров некоторые из крестьян все же согласились решить следующую задачку: «Хлопок хорошо растет там, где сухо и тепло. В Англии холодно и сыро. Может ли там расти хлопок?» Они обладали непосредственным опытом выращивания хлопка, и потому некоторые смогли дать ответ (робко и после наводящих вопросов), хотя и никогда не были в стране, о которой спрашивалось в задачке. Однако точно такая же задача, но с несколько измененными данными, поставила их в тупик: «На Крайнем Севере, где лежат снега, все медведи белые. Новая Земля – на Крайнем Севере, и там всегда снег. Какого цвета там медведи?» На этот раз даже после многочисленных наводящих вопросов деревенские жители не смогли даже приблизиться к правильному ответу. Они придерживались строгого принципа. «Только тот, кто был там, сможет вам ответить», – заявил один из них, хотя в Англии он тоже не был, и это не помешало ему правильно ответить на предыдущий вопрос. Но достаточно было легкого соприкосновения с современным миром, и эта проблема была решена. На вопрос о белых медведях Абдул – сорокапятилетний и почти безграмотный, но все же председатель колхоза – ответил неуверенно, но все же применил формальную логику: «Если все так, как вы говорите, то они все должны быть белые».

Переход к новому строю кардинально изменил внутренний мир деревенских жителей. Когда ученые из Москвы спросили их, что они хотели бы узнать о них или месте, откуда они приехали, хуторяне и пастухи не смогли дать единодушного ответа: «Я не видел, чем занимаются люди в других городах, так как я могу спрашивать?» Те же, кто работал в колхозах, продемонстрировали любопытство.

– Вот вы только что говорили о медведях, – заговорил тридцатиоднолетний колхозник Ахметжан. – Я вот чего не понимаю: откуда они взялись? – Он немного подумал. – И вот еще про Америку: у нее свои власти или там тоже мы?

Девятнадцатилетний Сиддах, работавший в колхозе и окончивший два класса начальной школы, просто сыпал творческими вопросами, подтверждающими саморазвитие и смещение внутреннего фокуса с личного на местное и глобальное.

– Что нужно сделать, чтобы наши колхозники стали лучше? Как добиться того, чтобы растения росли выше, чтобы они были высокими, как деревья? И еще я бы хотел знать, как устроен мир, откуда что берется, как богатые богатеют и почему бедные остаются бедными?

В отличие от примитивных деревенских жителей, чей кругозор ограничен их непосредственным бытом, мышление современного человека относительно свободно. Это не означает, что один образ жизни однозначно лучше другого. Ведь давно подмечено: городской житель, путешествующий по пустыне, полностью зависит от кочевника. А потому в пустыне кочевник – и есть гений.

Но, несомненно, то, что для современной жизни требуется широкий диапазон навыков, умение находить точки соприкосновения и связывать воедино параллельные сферы и идеи.

Лурия рассматривал тот «категорический» образ мышления, который Флинн впоследствии назвал «научной призмой». «Как правило, оно довольно гибко, – писал Лурия. – Люди легко меняют определения, составляя соответствующие категории. Они классифицируют объекты по их сути (животные, цветы, инструменты), материалу (дерево, металл, стекло), размеру (большой, маленький) и цвету (темный, светлый) или по иному качеству. Способность легко смещать фокус, переключаться с одной категории на другую – одна из основных характеристик «абстрактного мышления».

Флинн был немало обескуражен тем, что общество, и в частности сфера высшего образования, в ответ на расширившийся кругозор усилило упор на специализацию, вместо того чтобы начать развивать концептуальное мышление и способность переключаться.

Он провел исследование, в ходе которого сравнил средний балл старшекурсников разных специальностей одного из лучших государственных университетов Америки с их же результатами теста на критическое мышление. Целью была проверка способности студентов применить фундаментальные абстрактные понятия из области точных наук в распространенных жизненных ситуациях. К своему удивлению, Флинн установил, что связь между результатами теста по пространному концептуальному мышлению и средним баллом была практически равна нулю. По его словам, «способности, которые помогают студентам получать хорошие оценки, не включают в себя критических навыков в широком смысле этого слова»[12].

Каждый из двадцати вопросов был направлен на проверку определенной формы концептуального мышления, широко применимого в современном мире. С теми частями теста, где задействовалась форма концептуального мышления, не требовавшая особой подготовки – например, выявление циркулярной логики, – студенты справились хорошо. Однако в том, что касается практического применения навыков концептуального мышления, результаты были ужасны. Студенты, выбравшие профильным предметом биологию и английский, одинаково плохо отвечали на все вопросы, не связанные напрямую с их областью. Ни в одном из профильных направлений, включая психологию, студенты не понимали методы социологии. Студенты-естественники заучивали факты из своей профильной области, не понимая принципа работы науки и не умея делать правильных выводов. Те, кто специализировался на нейробиологии, не справились почти ни с чем. Результаты студентов, выбравших предпринимательство, были плачевны по всем предметам, включая экономику. Лучше всех справились экономисты. Экономика, по сути своей, имеет довольно широкий охват, и студенты продемонстрировали умение применять усвоенные навыки рассуждения к задачам, лежащим за пределами их области[13]. В то же время химики, несмотря на исключительный ум, испытывали определенные трудности в применении научного мышления к задачам, не имеющим отношения к химии.

Студенты, среди которых Флинн проводил свое тестирование, часто принимали тонкие оценочные суждения за научные заключения, и в той части задания, где ситуация была неоднозначной, а студенты не имели права на ошибку и не могли принять корреляцию за признак причины, они показали результат ниже среднего. Почти никто из студентов любого профиля не показал уверенного применения методов оценки истинности изучаемого материала в других областях.

«Похоже, ни в одном направлении преподаватели даже не пытаются развить в студентах какие-либо навыки, помимо узкого набора, необходимого для их профессии».

Флинну уже за восемьдесят. У него пышная белая борода, обветренные щеки человека, который всю жизнь бегает, и пышные белые кудри, обрамляющие голову, словно кучевое облако. Из его дома на холме в Данедине открывается вид на нежно-зеленые фермерские луга. Когда речь заходит о его собственном обучении в Университете Чикаго, где он был капитаном команды по бегу, Флинн воодушевляется. «Даже в лучших университетах не развивают критическое мышление, – говорит он. – Студентам не дают инструменты для анализа современного мира за пределами области их специализации. Их образование слишком узко». При этом он имеет в виду не то, что у студентов факультета информатики должен быть курс искусствоведения, а то, что всем студентам необходимо прививать навыки, позволяющие им комфортно чувствовать себя в любой дисциплине.

Чикагский университет всегда гордился тем, что уделяет большое внимание развитию междисциплинарного критического мышления. Обязательная двухлетняя программа, по словам руководства учебного заведения, «направлена на ознакомление студентов с поисковыми инструментами, которые используются в каждой дисциплине – естественных науках, математике, гуманитарных сферах и социологии. Цель в том, чтобы не только передать знания, но и научить задавать фундаментальные вопросы и познакомить с идеями, сыгравшими определяющую роль в формировании нашего общества. Но даже в Чикаго, по словам Флинна, программа, по которой он учился, не была направлена на развитие и применение навыков концептуального мышления в различных сферах. Профессора попросту горят желанием поделиться со студентами интересными фактами, почерпнутыми за годы все более сужающейся специализации. Он сам преподавал на протяжении пятидесяти лет в самых разных учебных заведениях – от Корнелла до Кентербери – и с готовностью относит самого себя к тем, кого критикует. В рамках курса по введению в моральную и политическую философию он не мог удержаться от того, чтобы не начать рассказывать во всех подробностях о Платоне, Аристотеле, Гоббсе, Марксе и Ницше.

Флинн учил студентов и более широким понятиям, но не отрицает того, что часто подавал их под обильным соусом другой информации, необходимой только в рамках конкретного предмета, – и от этой привычки он долго избавлялся. В результате исследования, которое он проводил в государственном университете, он уверился в том, что местные преподаватели стремятся во что бы то ни стало развить навыки студентов в узкой области, но ничего не делают для того, чтобы отточить инструменты мышления, которые могут пригодиться в любой сфере. Подобную ситуацию, по его мнению, необходимо менять, если студенты хотят научиться максимально эффективно применять абстрактное мышление. Их необходимо учить думать, прежде чем они научатся думать о чем-то. В конечном счете студенты получают навык научного мышления, но не научного обоснования, который необходимо носить с собой, как универсальный швейцарский нож.

В настоящее время профессора все чаще принимают вызов. Примером может служить курс при Университете Вашингтона под названием «Как отсеять ерунду» (Calling Bullshit) (в солидном учебном издании: INFO 198/BIOL 106B), посвященный широким принципам, имеющим фундаментальное значение для понимания междисциплинарного мира, а также критической оценке источников информации. Когда в 2017 году объявление о курсе было впервые опубликовано, запись желающих заняла не больше минуты.

Джанетт Винг, профессор информатики Колумбийского университета и бывший вице-президент компании Microsoft Research, представила вычислительное мышление как «ментальный швейцарский нож». По ее словам, оно стало не менее важно, чем чтение, даже для тех, кто не имеет никакого отношения к компьютерам и программированию. «Вычислительное мышление заключается в том, чтобы использовать абстракцию и декомпозицию при решении масштабных, сложных задач, – пишет она. – Это умение выбрать подходящее решение задачи».

Однако большинство студентов получают то, что экономист Брайан Каплан назвал «узкой профессиональной подготовкой к работе, которую мало кто из них получит». Три четверти американских выпускников выбирают карьерный путь, никак не связанный с их университетским профилем, и эта же тенденция наблюдается среди студентов математических и естественно-научных факультетов, после того как они получили навык использования инструментов только в одной области.

Но одного хорошего инструмента почти никогда не хватает для решения всех сложных задач, связанных между собой, в быстро меняющемся мире. Как сказал историк и философ Арнольд Тойнби, описывая анализ мира в эпоху технологических и социальных перемен: «Не существует универсальных инструментов».

К счастью, на последнем курсе у меня был профессор химии – воплощение идеала Флинна. На каждом экзамене, помимо классических вопросов из области химии, было и нечто вроде: «Сколько в Нью-Йорке настройщиков пианино?» Студентам приходилось оценивать, исходя исключительно из субъективного суждения, пытаясь найти правильный порядок величин. Позже профессор объяснил, что это были «задачи Ферми», потому что Энрико Ферми, создавший первый ядерный реактор под футбольным полем Университета Чикаго, постоянно вел несложные подсчеты, чтобы облегчить себе процесс решения задач[14]. Основным выводом из этого вопроса было то, что подробные знания, полученные прежде, были гораздо менее важны, чем сам образ мышления.

На первом экзамене я действовал наугад («Понятия не имею – может быть, десять тысяч?») – и чутье меня не подвело. К концу курса в моем концептуальном «швейцарском ноже» появился новый элемент – умение использовать то немногое, что я по-настоящему знал, чтобы сделать предположение о том, чего не знаю. Я знал численность населения Нью-Йорка; у большинства одиноких людей, живущих в однокомнатных квартирах, вряд ли есть фортепиано, которые нужно настраивать; в то же время у родителей большинства моих друзей было от одного до трех детей; так сколько домов в Нью-Йорке? И в скольких из них есть фортепиано? Как часто их настраивают? Сколько времени может занять настройка фортепиано? Сколько домов может обойти настройщик за день? Сколько дней в году работает настройщик? Для того, чтобы получить правдоподобный общий ответ, вовсе не обязательно производить точные расчеты. Положим, жители глухих узбекских деревушек не слишком хорошо решают «задачки Ферми», но и я справлялся неважно до этого курса. Но освоить их было легко. Как человек, выросший в XX веке, я уже носил те самые «очки» – мне просто нужна была помощь, чтобы задействовать их нужным образом. Я совсем не помню стехиометрию, зато регулярно пользуюсь методом Ферми, разбивая задачу на составные части, чтобы через свои малые знания выяснить то, чего я не знаю совсем, – своего рода задача на подобное.

К счастью, в ходе ряда исследований было обнаружено, что незначительная подготовка в области стратегий широкого мышления – например, по методу Ферми, – может принести серьезную пользу и применяться в самых разных областях. Неудивительно, что именно «задачи Ферми» стали темой курса «Как отсеять ерунду». В этом курсе на примере новостного репортажа с искаженными сведениями было продемонстрировано, «как через предположения по методу Ферми можно отсечь ерунду, подобно тому, как нож разрезает масло». Любой человек, получающий численную информацию, – из статей или объявлений, – может таким образом очень быстро научиться улавливать подвох. И этот «нож для масла» весьма полезен. Я достиг бы гораздо большего успеха в исследовании любой области, в том числе в области физиологии арктических растений, если бы научился широко применять практичные инструменты рассуждения вместо интересных подробностей из физиологии.

Подобно гроссмейстерам и пожарным, деревенские жители, застрявшие в Средневековье, твердо верили в то, что было вчера и останется неизменным завтра. Они имели исключительную подготовку в том, что касается предыдущего опыта, и совершенно ничего не знали о будущем. Все их мысли были сосредоточены на одном предмете таким образом, какой наш современный мир считает стремительно устаревающим. Они идеально владели навыком получения знаний из опыта, но совершенно не умели учиться без опыта. А именно это и требуется в быстро меняющемся, «злом» мире – навыки концептуального мышления, помогающие связывать между собой новые идеи и работать в разных контекстах. При столкновении с любой задачей, в которой у них не было опыта, жители глухих деревушек совершенно терялись. Нам такой вариант не подходит.

Чем более узки рамки, чем чаще повторяется задача, тем выше вероятность доведения решения до автоматизма, в то время, как гораздо большую награду получает тот, кто способен извлечь концептуальное знание из одной сферы или типа задач и применить его в совершенно новой.

Навык широкого применения знаний формируется в результате многопрофильного обучения. Группа исполнителей, обладающих чрезвычайным талантом в другом месте и в другое время, превратила многопрофильное обучение в особое искусство. Их история старше и намного более иносказательна, чем сказка о современных вундеркиндах.

Глава 3

Лучше меньше, да лучше

Если какой-нибудь путешественник XVII века вздумал бы отправиться в Венецию, то всюду, куда бы он ни пошел, он услышал бы, как с треском разрываются рамки музыкальных традиций. Даже само название эпохи – барокко – происходит от термина ювелиров и обозначает необычайно крупную, причудливых форм жемчужину.

В инструментальной музыке – той, которой не нужны были слова, – в ту пору происходила небывалая и всеобъемлющая революция. Вводились совершенно новые инструменты – такие как фортепиано; те, что существовали прежде, совершенствовались – так, скрипки работы Антонио Страдивари спустя века можно продать за миллионы долларов. Зародилась современная мажорно-минорная система. Провозглашались виртуозы – авторы оригинальных музыкальных произведений. Композиторы старались максимально реализовать свои умения, сочиняя сложные сольные партии, дабы расширить границы способностей лучших исполнителей. Тогда же появилось понятие концерта – особого типа выступления, в ходе которого виртуоз-солист играл в сопровождении оркестра, а венецианский композитор Антонио Вивальди завоевал в этом жанре неоспоримое первенство. Его «Времена года» и по сей день являются безусловным хитом – насколько это можно сказать о произведении, которому почти триста лет (фанатский ролик по мультфильму «Холодное сердце», где «Времена года» были использованы в качестве саундтрека, набрал девяносто миллионов просмотров в YouTube). Реализации творческого потенциала Вивальди содействовал ансамбль талантливых музыкантов, способных очень быстро разучивать новые партии для самых разных инструментов. Именно ради них со всей Европы съезжались императоры, князья, кардиналы и графини, чтобы насладиться музыкой, написанной в духе последних тенденций эпохи. Все участники были женщинами и известны как figlie del coro – буквально «дочери хора». Такие занятия, как верховая езда и спорт на открытом воздухе, в плавучем городе были недоступны, и главным развлечением горожан была музыка. Звуки скрипок, духовых инструментов и вокала доносились с каждой лодочки и гондолы. И весь этот век, пронизанный музыкой, был веком царствования «дочерей хора».

«Только в Венеции, – писал один из важных гостей города, – можно лицезреть это музыкальное чудо».

Они были одновременно родоначальницами музыкальной революции и небывальщиной. Во всех прочих местах на их инструментах могли играть только мужчины. «Они поют, словно ангелы, играют на скрипках, флейтах, на органе, гобое, виолончели, – писал потрясенный французский политик. – Иными словами, им не страшен никакой инструмент».

Другие современники были менее дипломатичны. Так, британский писатель-аристократ Гестер Трэйл сетовал: «Вид девиц, пиликающих на контрабасе и дудящих в фагот, не доставил мне большого удовольствия». В конце концов, в ту пору «женщинам подобало» играть на инструментах вроде клавесина или стеклянной гармоники.

Зато король Швеции пришел от «дочерей хора» в совершеннейший восторг. Известный авантюрист Казанова был потрясен переполненными залами. Один суровый французский критик особенно отмечал одну скрипачку: «Она – первая представительница своего пола, осмелившаяся бросить вызов успешным состоявшимся артистам». Даже те из слушателей, кто явно не выказывал готовности покровительствовать искусствам, были тронуты. Франческо Колли писал об «ангельских сиренах», превзошедших «даже самых возвышенных птиц» и «распахнувших пред слушателями врата Рая». Эта похвала особенно неожиданна, поскольку Колли был официальным книжным цензором Венецианской инквизиции.

Лучшие из «дочерей» прославились на всю Европу. Среди них была Анна-Мария делла Пьета. Один немецкий барон назвал ее ни больше ни меньше «первой скрипкой Европы». Председатель парламента Бургундии заявил, что ей «не было равных» даже в Париже. Отчет о расходах, составленный Вивальди в 1712 году, свидетельствует о том, что он потратил двадцать дукатов на скрипку для шестнадцатилетней Анны-Марии. Пожалуй, эту сумму легко можно счесть эквивалентом помолвочного кольца; сам же Вивальди заработал ее за четыре месяца. Из сотен концертов, написанных им для figlie del coro, двадцать восемь сохранилось в «записной книжке Анны-Марии». На кожаной обложке алого цвета – цвета Венеции – изящными золотыми буквами выведено ее имя. Концерты, написанные с главной целью – подчеркнуть вершину ее таланта, полны энергичных пассажей, для исполнения которых необходима одновременная игра разных партий на нескольких струнных инструментах. В 1716 году Анна-Мария и другие «дочери» получили заказ Сената на более интенсивную артистическую деятельность, дабы призвать милость Божью на венецианскую армию, которая тогда сражалась с Османской империей на острове Корфу (во время осады венецианская скрипка и вовремя разразившаяся буря оказались сильнее турецких пушек).

В 40-х годах восемнадцатого столетия Анна-Мария достигла среднего возраста. Тогда-то с ней и познакомился Жан-Жак Руссо. Философ-бунтарь, вдохновитель французской революции, был также и композитором. «Из Парижа я привез с собой национальную предубежденность против итальянской музыки», – писал Руссо. И все же он признал, что музыка, которую играли figlie del coro, «не имеет равных – ни в Италии, ни в мире».

Однако было нечто, что повергло Руссо в отчаяние: он не видел женщин. Они играли за занавесом из тончайшего крепа, свисавшего поверх кованой железной решетки, в высоких церковных ложах. Слышать их можно было, но лишь тени их угадывались из-за занавеса. Эти тени изгибались и колыхались в такт музыке, словно силуэты в водевиле. Решетки «скрывали от меня их ангельскую красоту, – писал Руссо, – и я ни о чем больше не мог говорить».

Однако он говорил об этом так часто, что в конце концов рассказал одному из видных покровителей «дочерей». «Если уж вы так жаждете увидеть наших девочек, – сказал тот Руссо, – мне будет легко удовлетворить ваши желания».

Руссо и в самом деле обуяло желание. Он не оставлял в покое этого человека до тех пор, пока тот не устроил ему встречу с музыкантами. И там Руссо, чьи бесстрашные письмена подвергнут запрету и сожгут до того, как они удобрят собой почву демократии, совершенно потерял терпение. «Когда мы вошли в залу, где были мои долгожданные красотки, – писал он, – я ощутил любовную лихорадку, какой никогда прежде не испытывал».

Покровитель представил женщин – чудесных сирен, чья слава, словно травяной пожар, распространилась по Европе, – и Руссо был поражен. Тут была София – «ужасная», написал о ней Руссо; Катина, «у которой был всего один глаз»; Беттина – «чье лицо было полностью изуродовано оспой». «Едва ли хоть на одну из них можно было смотреть без содрогания», – заключил Руссо.

Недавно об одной из лучших певиц написали такие строки: «На левой руке ее нет пальцев, как нет и левой ноги». Эта заслуженная артистка была «бедной хромой женщиной». Прочие гости оставили еще менее лестные отзывы.

Как и Руссо, английская гостья леди Анна Миллер была очарована музыкой и умоляла взглянуть на женщин без скрывающей их ширмы. «Мой запрос приняли, – писала Миллер, – но когда я вошла, меня охватил такой жестокий приступ смеха, что я и сама удивляюсь, как меня не выгнали. Моим глазам предстали десять – четырнадцать ведьм – старых и молодых… и несколько девиц». Миллер изменила свое мнение об их выступлении: «Настолько вид музыкантов вселил в меня отвращение».

Девушки и женщины, услаждавшие нежные уши слушателей, в реальной жизни вынуждены были влачить жалкое существование. Матери многих из них работали в процветающей венецианской секс-индустрии и заразились сифилисом прежде, чем у них появились дети, которых они впоследствии оставили в Ospedale della Pietà. Название это буквально означает «Приют милосердия», но на деле в этом приюте девочки не просто воспитывались, а обучались музыке. Это был крупнейший из четырех венецианских богоугодных заведений – ospedali, – созданных с целью искоренения вполне конкретных недугов общества. В частности, многие воспитанники (а чаще – воспитанницы) Ospedale della Pietà, рожденные без отца, оказывались выброшены в каналы. Большинству из них так и не суждено было найти своих матерей. Их оставляли в скаффетте – специальном ящике, встроенном во внешнюю стену приюта. Ящик этот был размером с ячейку камеры хранения аэропорта, и если ребенок был достаточно мал, чтобы поместиться в него, приют брал на себя его воспитание.

Гениальная Анна-Мария была ярким примером подобной судьбы. Кто-то, – вероятно, ее мать, которая, скорее всего, была проституткой, – оставил маленькую Анну-Марию на крыльце приюта Ospedale della Pietà, на берегу бухты Святого Марка, у оживленной набережной. Колокольчик, привязанный к скаффетте, возвестил работниц приюта о новенькой. Вместе с детьми частенько оставляли лоскуток ткани, монетку, кольцо или какую-нибудь безделушку – на случай, если кто-нибудь вдруг придет за ними, чтобы забрать обратно. Одна мать оставила половину замечательно иллюстрированой метеорологической карты – в надежде когда-нибудь вернуться со второй половиной. Но, как многие девочки и многие вещи, она навсегда осталась в приюте. Подобно Анне-Марии, многие найденыши так и не узнали своих настоящих родственников, и им давали фамилии в честь приюта – например, Анна-Мария делла Пьета (Анна-Мария из Приюта милосердия). Сохранился и список приемных сестер Анны-Марии, составленный тогда же, в XVIII веке: Аделаида делла Пьета, Агата делла Пьета, Амброзина делла Пьета и так далее, вплоть до Виолетты, Вирджинии и Виктории делла Пьета.

Эти приюты, ospedali, представляли собой частно-государственные объединения, и за каждым из них велся надзор со стороны совета знатных венецианцев. Заведения официально были светскими, но при этом примыкали к церкви, и внутри их царил почти что монашеский уклад. Воспитанники разделялись по возрасту и полу. Каждое утро перед завтраком служили мессу, регулярно исповедовались. Все, даже дети, неустанно трудились для поддержания работы приюта. Один день в году девочки выезжали на пикник, в деревню – разумеется, в сопровождении воспитательниц. Правила были строгими, но у такой жизни были и свои преимущества.

Детей обучали чтению, письму и арифметике, а также ремеслу. Кто-то становился аптекарем и обслуживал местных жителей, кто-то стирал шелк и шил корабельные паруса на продажу. Ospedale были живыми, функционирующими и самодостаточными обществами. Каждому за его труды полагалась награда, а кроме того, у приюта был собственный банк, выплачивавший проценты, – так воспитанники учились обращаться со своими деньгами. Мальчики учились какому-либо ремеслу или поступали во флот и покидали приют в отрочестве. Для девочек же главной дорогой к независимости было замужество. На такой случай готовилось приданое, но многие воспитанницы навсегда оставались в приюте.

Со временем в приютах появились инструменты, и к учебной программе прибавились уроки музыки. Теперь десятки девочек могли играть на религиозных церемониях в окрестных церквях. Когда в 1630 году чума унесла треть населения, венецианцы погрузились в своего рода «атмосферу покаяния», по выражению одного историка. И важность музыкантов внезапно возросла.

Руководство приютов отметило, что в церковь стало приходить гораздо больше людей, а церковные фонды были переполнены пожертвованиями, размер которых зависел от качества исполняемой девочками музыки. К восемнадцатому столетию дирекция приютов открыто продвигала музыкантов с целью сбора средств. Каждую субботу и воскресенье еще до захода солнца начинался концерт. Церковь была так переполнена, что пришлось перенести даже богослужение. Разумеется, вход для посетителей был по-прежнему бесплатный, но если гость желал сесть, работники приюта с готовностью предлагали ему купить место. Когда внутреннее пространство церкви заполнялось, желающие послушать концерт начинали толпиться снаружи, за окнами, или останавливали свои гондолы в пролегающем рядом канале.

Найденыши запустили экономический механизм, не только обеспечивая поддержку социального благополучия Венеции, но и привлекая иностранных туристов. Эдакая причудливая смесь покаяния и увеселения. Зрителям запрещено было аплодировать в церкви, поэтому, дождавшись финальной ноты, они покашливали, прочищали горло, чесали пятку или восхищенно сморкались.

Руководство приютов заказывало композиторам оригинальные произведения. Так, Вивальди за шесть лет написал 140 концертов исключительно для музыкантов Оспедале делла Пьета. Со временем сформировалась особая система обучения, где старшие девочки обучали младших, а те, в свою очередь, совсем начинающих. Каждая из них имела несколько занятий – так, Анна-Мария была учителем и копиистом, – и при этом из приюта одна за другой выходили звезды и виртуозы. Преемница Анны-Марии, Кьяра делла Пьета, была провозглашена величайшей скрипачкой Европы.

В связи с этим возникает вопрос: в чем же заключалась эта чудесная методика, позволявшая выращивать рок-звезд с мировым именем из сирот, подброшенных венецианскими проститутками, которые, если бы не милость Провидения, погибли бы в городских каналах?

Музыкальная программа Оспедале делла Пьета не была уникальной по своей строгости. Согласно перечню директив приюта занятия в классе проходили по вторникам, четвергам и субботам, а кроме того, «дочери хора» могли заниматься самостоятельно. В самом начале, однако, большую часть своего времени девушки посвящали работе и хозяйственным заботам, и лишь час в день могли заниматься музыкой.

Удивительнее всего было то, как много инструментов они осваивали. Вскоре после получения докторской степени в области музыки от Оксфордского университета английский композитор и историк XVIII века Чарльз Бёрни принялся писать историю современной музыки, и в рамках этой работы несколько раз посетил приют. Ученый, прославившийся своими путевыми записками и важными исследованиями в области музыки того времени, был поражен тем, что увидел в Венеции.

Во время одного из посещений приюта для него организовали двухчасовое закрытое представление, в ходе которого на сцене не было занавеса, отделявшего его от исполнителей. «Было довольно любопытно увидеть – и услышать – в мельчайших подробностях этот великолепный концерт: тут были скрипки, гобои, теноры, басы, клавесины валторны, и даже контрабасы», – писал Бёрни. Но самое любопытное состояло в том, что «эти юные девушки часто меняли инструменты».

«Дочери хора» брали уроки пения и учились играть на всех инструментах, которые были в приюте. Усвоению способствовал и тот факт, что за разучивание новых навыков им платили. Так, музыкант по имени Маддалена вышла замуж и оставила общественно-полезный труд, переехав из Лондона в Санкт-Петербург и выступая со скрипкой, клавесином, виолончелью и исполняя арии сопрано. Она писала о «получении навыков, неожиданных для моего пола», и так прославилась, что ее личную жизнь освещал журналист, работавший над ежедневной рубрикой сплетен.

Для тех, кто провел всю жизнь в стенах приюта, владение музыкальными инструментами имело практическую важность. Так, Пелегрина делла Пьета, которую нашли в скаффетте завернутой в лохмотья, начала с баса, затем переключилась на скрипку, потом на гобой, а кроме того, работала медсестрой. Вивальди писал партии гобоя специально для Пелегрины, но в шестьдесят у нее выпали все зубы, так что карьере гобоистки пришел конец. И она вновь вернулась к скрипке, продолжив выступления, даже когда ей исполнилось семьдесят.

Музыканты Ospedale della Pietà с удовольствием демонстрировали свою гибкость.

По словам французского писателя, их обучали «всем стилям музыки, церковной и светской», и они давали концерты, «чтобы испробовать все разнообразие вокальных и инструментальных комбинаций».

Слушатели на концертах нередко отмечали широкий спектр инструментов «дочерей», а собственное удивление при виде виртуозной певицы, вышедшей на сцену в перерыве, чтобы сыграть инструментальное соло-импровизацию.

Помимо инструментов, на которых «дочери хора» играли на своих концертах, они осваивали и те, которые, по всей видимости, использовались в процессе обучения или творческих экспериментов: пианино, напоминающее клавикорд; камерный орган; огромный струнный инструмент, известный под названием «трумшайт»; деревянный инструмент, похожий на флейту и отделанный кожей – «цинк»; а также виола-да-гамба – струнный инструмент, который ставят вертикально и играют на нем смычком, как на виолончели, но струн на нем больше, они немного другой формы, а гриф похож на гитарный. «Дочери хора» были не просто талантливыми музыкантами – они непосредственно участвовали в изобретении и усовершенствовании инструментов. Как сказал музыковед Марк Пинкерле, в лице одаренных «дочерей» и их виртуозном владении инструментами «Вивальди получил в свое распоряжение целую музыкальную лабораторию с безграничными ресурсами».

Некоторые инструменты, осваиваемые «дочерьми», были так сложны, что и по сей день никто не знает их принципа. Так, юная Пруденца, по воспоминаниям очевидцев, прекрасно пела и мастерски владела скрипкой и «английской виолончелью». Ученые-музыковеды так и не пришли к единому мнению, что же это такое, но «дочери» владели им – как и многими другими вещами, которых касались музыкальные руки воспитанниц Ospedale della Pietà, такими, как шалмей (духовой инструмент) или псалтерион (струнный).

Они возводили творения композиторов на небывалую высоту. Своими руками они выстроили тот мост, что связал произведения композиторов эпохи барокко с классической музыкой: Бахом (переписавшим концерты Вивальди), Гайдном (который писал исключительно для одной из «дочерей» – Бьянкетты, певицы, арфистки и органистки), и, возможно, Моцартом, посетившим приют в детстве вместе с отцом и позже вернувшимся туда уже отроком. Виртуозное владение множеством инструментов сделало возможным столь масштабные эксперименты с музыкой, что заложило основы для современного оркестра. По мнению музыковеда Дэниса Арнольда, модернизация церковной музыки через игру «дочерей» имела столь огромное влияние, что даже одно из важнейших церковных произведений Моцарта без девушек из венецианских приютов «могло бы и вовсе никогда не появиться на свет».

Но их истории большей частью были забыты и в буквальном смысле выброшены на помойку. Когда в 1787 году в Венецию вошли войска Наполеона, они побросали рукописи и записи из окон приютов. И когда два века спустя в Национальной галерее искусства в Вашингтоне выставили знаменитое полотно XVIII века с изображением женщин, дававших концерт, никто не узнал загадочные фигуры в черном, которые находились над зрителями, в верхней ложе.

Быть может, воспоминания о «дочерях» померкли, потому что они были женщинами – и выступление на публичных религиозных церемониях бросало вызов папской власти. Или же многие из них так и не обзавелись семьей и не оставили после себя потомства. У них не было фамилий, но эти покинутые девочки настолько слились со своими инструментами, что со временем те заменили им второе имя. Малышка, которая когда-то помещалась в отверстие в стене и начала свой путь в этом мире под именем Анны-Марии делла Пьета, ушла из него под разными именами – для каждой сцены свое: Анна-Мария Скрипка; Анна-Мария Теорба; Анна-Мария Цембал; Анна-Мария Виолончель; Анна-Мария Лютня; Анна-Мария Виола д’аморе и Анна-Мария Мандолина.

Представьте себе подобное явление в современном мире. Вот вы заходите на сайт по туризму и в разделе рекомендованных достопримечательностей видите знаменитый на весь мир оркестр, состоящий из девочек-сироток, брошенных на ступенях музыкальной школы. Для вас сыграют виртуозные соло на инструментах, которые вы знаете и любите, а также на тех, о которых вы никогда не слышали. Во время концерта музыканты будут периодически менять инструменты. И конечно же, не забывайте подписываться на нашу страницу в Твиттере – @FamousFoundlings[15]. Забудьте о приданом в 200 дукатов – у этих «дочерей» будут свои агенты, девочек будут приглашать сниматься в фильмах.

Как и в случае Тайгера Вудса, когда в два года он появился на телевидении, миллионы родителей и журналистов будут отчаянно искать секрет успеха. Хотя и в XVIII веке родители вели себя точно так же. Дворяне готовы были заплатить любую сумму, чтобы их дочери получили возможность выступить вместе с этими «талантливыми нищенками», как назвал их один историк.

Хотя методики их музыкального развития было бы не так легко продать. В наши дни сама идея обучения игре на нескольких инструментах идет вразрез со всем, что мы знаем о достижении совершенства в такой сфере, как музыка. И уж точно – с концепцией планомерных интенсивных тренировок, в которой ценятся целенаправленные усилия по освоению конкретного навыка. Попытки научиться играть сразу на нескольких инструментах с этой точки зрения представляются пустой тратой времени.

В современных книгах по саморазвитию обучение музыке стоит на самой вершине – рядом с гольфом, – и оба они являют собой примеры узконаправленных тренировок с ранним стартом при высокой техничности. Будь то история Тайгера Вудса или профессора права Йельского университета – мамы Тайгера, посыл один: выбрать направление как можно раньше, сконцентрироваться на нем и ни на шаг не отступать.

Настоящее имя мамы Тайгера – Эми Чуа, а это прозвище закрепилось за ней после выхода в 2011 году книги под названием «Боевая песнь мамы Тайгера». Как и сам Вудс, его мама была продуктом поп-культуры. Чуа активно рекламировала секреты «воспитания китайскими родителями стереотипно успешных детей». На самой первой странице первой главы приведен длинный список вещей, которые гипотетическим Софии и Лулу ни в коем случае не стоит делать, – в том числе «играть на любом инструменте, кроме скрипки и фортепиано» (София учится играть на фортепиано, Лулу достается скрипка). Чуа контролировала три, четыре, а иногда пять часов музыкальных упражнений в день. На форумах родители сходят с ума, пытаясь подобрать инструмент для своего ребенка, потому что сам ребенок еще слишком мал, чтобы выбрать его самостоятельно, а если подождет, то безнадежно отстанет. «Я потихоньку пытаюсь внушить ему мысль о том, как это замечательно – уметь играть на каком-либо инструменте, – написал на форуме родитель ребенка двух с половиной лет. – Я просто не знаю, какой инструмент для него будет лучше». Автор другого поста советовал отказаться от скрипки, если ребенок к семи годам еще не начал обучение, потому что в этом случае неминуемо сильное отставание. В ответ на подобные беспокойства директор частной музыкальной школы написал колонку в газете под названием «Как выбрать», в которой подробно описал процесс подбора инструмента для ребенка, который не может даже определиться с любимым цветом и меняет его раз в неделю. Разумеется, путей к оттачиванию мастерства много. Некоторые из выдающихся музыкантов начали целенаправленные тренировки в очень раннем возрасте. Яркий тому пример – гениальный виолончелист Йо-Йо Ма. Однако мало кто знает, что он начал с фортепиано, затем переключился на скрипку, потом вновь вернулся к фортепиано, и уже после – к виолончели, потому что первые два инструмента не очень-то ему нравились. Просто период проб прошел для него быстрее, чем для обычного студента.

Родители Тайгера и вовсе пытаются миновать эту фазу. В связи с этим мне вспоминается наша беседа с Йеном Йейтсом – британским экспертом по спорту и тренером, который помогал будущим профессиональным спортсменам развить навыки в различных видах спорта. По его словам, родители приходят к нему и «хотят, чтобы их дети делали то же, что олимпийские чемпионы делают прямо сейчас, а не тогда, когда этим чемпионам было по двенадцать-тринадцать лет»; то есть занимались широким спектром активностей для улучшения общей физической подготовки и проверки собственных границ и интересов прежде, чем сосредоточиться на развитии узких технических навыков.

Обязательная стадия проб – не случайна в истории становления величайших спортсменов; это не то, что можно выбросить в угоду раннему старту.

Это неотъемлемая часть подготовки.

Джон Слобода – один из наиболее влиятельных исследователей психологии музыки. Его книга «Музыкальное сознание» (The Musical Mind), написанная в 1985 году, затрагивает разные аспекты – от зарождения музыки до обучения игры на музыкальных инструментах, а также дает основы для проведения исследований, которые и по сей день ведутся в этой области. На протяжении 90-х годов ХХ века вместе с коллегами Слобода изучал стратегии музыкального развития. В становлении музыкантов решаюшую роль играла практика – и это неудивительно. Но были интересные подробности. Например, исследование, проведенное среди учеников музыкальных школ в возрасте от восьми до восемнадцати лет разных уровней подготовки, показало, что на момент начала обучения нагрузка во всех группах была одинаковой. С той лишь разницей, что ученики, которые желали добиться успеха и определились с любимым инструментом, начинали заниматься усерднее, потому что хотели лучше освоить его или потому что он им нравился. Очевидно, именно инструмент мотивировал музыканта, а не наоборот.

Согласно другому исследованию, проведенному среди тысячи двухсот молодых музыкантов, те, кто решал бросить музыку, заявляли о «несовпадении»: на тот момент они играли совсем не на тех инструментах, которые желали бы освоить. По словам Эми Чуа, ее дочь Лулу была «прирожденным музыкантом». Подруга Чуа, певица, назвала Лулу «невероятной», наделенной талантом, «которому нельзя научить». Девочка быстро освоила скрипку, но вскоре хмуро заявила своей матери: «Это ты выбрала ее, а не я». В тринадцать лет она стала пропускать почти все занятия музыкой. Чуа, склонная к самоанализу, в заключении своей книги задалась вопросом: продолжила бы Лулу играть, если бы ей разрешили выбрать инструмент?

Проведя исследование среди учеников британской закрытой школы, которых набрали со всей страны (детей принимали только на основании прослушивания), Слобода и его коллега с удивлением обнаружили, что те ученики, которых руководство школы считало «выдающимися», происходили из самых далеких от музыки семей, в отличии от менее успешных учеников; кроме того, они начали заниматься не в раннем возрасте, у них в доме гораздо реже с детства был музыкальный инструмент; меньше уроков до поступления в школу, и вообще они меньше занимались. «Совершенно очевидно, – писал психолог, – что интенсивные занятия и тренировки не всегда признаки исключительного таланта». Что касается структурированных занятий, то абсолютно каждый студент из тех, что с ранних лет занимались развитием музыкальных навыков, в конце концов оказались в «средней» категории, и никто из них не попал в группу «исключительных». «Отсюда недвусмысленно следует, что чрезмерное количество уроков в раннем возрасте не всегда ведет к успеху», – заключили исследователи.

«Однако, – добавили они, – распределение нагрузки между различными музыкальными инструментами представляется важным. Оказалось, что именно те дети, которых руководство школы отметило как «исключительных», уделяли одинаковое количество времени игре на трех инструментах». Менее умелые студенты уделяют основное время первому инструменту, словно не могут отказаться от того, чем занимаются с самого начала. Путь развития «исключительных» студентов напоминает путь «дочерей хора». Ученые заключили, что «скромный вклад в развитие навыков игры на третьем инструменте принес исключительным детям щедрые плоды».

Психологи выделяют различные пути к успеху, но чаще всего – именно период проб, который предполагает разные виды занятий и инструментов.

Лишь спустя время на смену этому периоду приходит сужение фокуса, усложнение структуры и увеличение объема практических занятий. Знакомо? В исследовании, проведенном после публикации работы Слободы, сравнивались молодые музыканты, которые поступили в престижную консерваторию, и столь же цереустремленные, но менее талантливые студенты музыкальной школы. Почти все, кто добился большего успеха, владели по крайней мере тремя инструментами, что в процентном соотношении было больше, чем среди студентов низшего уровня, и больше половины играли на четырех-пяти инструментах.

Обучение классической музыке – хрестоматийный пример раннего старта; методика близка к гольфу. Здесь есть и четкая программа, и возможность сразу увидеть ошибки; для достижения автоматизма и снижения погрешности необходима регулярная отработка одних и тех же заданий. Может ли ранний выбор инструмента и освоение техники не привести к успеху? А между тем даже путь классической музыки ставит под сомнение универсальность «сценария Тайгера».

В 2006 году вышел «Кембриджский справочник по совершенствованию мастерства» (The Cambridge Handbook of Expertise and Expert Performance) – своего рода Библия для популярных писателей, ораторов и исследователей развития навыков за десять тысяч часов. Это сборник очерков авторства различных исследователей в области танцев, математики, спорта, хирургии, писательского дела и шахмат. Примечательно, что в разделе, посвященном музыке, в центре внимания обучение классической игре, и всего одно упоминание о тех, кто начинает музыкальную карьеру в «неклассических» жанрах. В справочнике только и говорится, что популярные музыканты и певцы в таких направлениях, как джаз, фолк и современная музыка, не идут по простой, узкой траектории технического обучения и «начинают учиться гораздо позже», в отличие от тех, кто выбирает классическую музыку.

Джек Чеккини споткнулся дважды – один раз буквально, второй – фигурально, и именно благодаря этим случаям стал редким примером музыканта мирового класса в двух параллельных направлениях: классике и джазе. Первый раз был в 1950 году, в Чикаго. Тогда Джеку было тринадцать лет, и он случайно увидел гитару, которая лежала на диване хозяина съемной квартиры. Проходя мимо нее, он пробежал пальцами по струнам. Хозяин взял гитару, показал пару аккордов и тут же попросил Чеккини сыграть аккомпанемент[16] с их использованием. Разумеется, он не умел. «Когда нужно было менять аккорд, хозяин качал головой, и, если у меня не получалось, он ругался», – со смехом вспоминал Чеккини. Однако с того момента в нем проснулся интерес к гитаре, и он стал повторять песни, которые услышал по радио. К шестнадцати годам Джек играл джаз на разогреве в чикагских клубах. «Это было как конвейер, – рассказывает он. – Прежде чем сходить в туалет, нужно было найти, кто тебя подменит. Зато можно было каждый вечер экспериментировать!» Он брал уроки на кларнете – единственном инструменте, которому обучали бесплатно, и пытался адаптировать полученные знания к гитаре. «Существует восемь миллионов комбинаций, совпадающих с гитарой, а я всего лишь пытался найти решение задачи. К тому же так мне было проще привыкнуть к грифу». Вскоре он уже выступал с Фрэнком Синатрой в Villa Venice, Мириам Макебой в Apollo и собирал стадионы с Гарри Белафонте из Carnegie Hall. Тогда-то он «споткнулся» во второй раз.

Когда Чеккини было двадцать три, во время выступления один из танцоров Белафонте наступил на кабель, которым гитара была подключена к усилителю, лишив инструмент голоса. «Гарри был в бешенстве, – вспоминает Чеккини. – Выбрось эту хрень и купи себе классическую гитару!» Купить-то не проблема, да только он привык играть с медиатором, а на классической гитаре нужно перебирать пальцами, и учиться ему приходилось во время тура.

Чеккини влюбился в этот инструмент и к тридцати одному году настолько виртуозно овладел им, что его пригласили сыграть концерт самого Вивальди в сопровождении оркестра для огромной публики чикагского Грант-Парка. На другой день в газете Chicago Tribune вышла рецензия, которая начиналась такими словами: «Несмотря на то что с каждым днем все больше людей отчаянно пытаются возродить гитару как классический инструмент, лишь немногие обладают истинным талантом и терпением, позволяющими достичь настоящего мастерства игры на инструменте, который до сих пор остается одним из самых красивых, но невероятно сложных в освоении». Чеккини, по словам автора, был «одним из них».

Несмотря на то что начал он поздно и весьма спонтанно, Чеккини прославился как учитель джазовой и классической гитары. Чтобы перенять хоть крупицу его знаний, студенты готовы были ехать из другого штата, и к началу восьмидесятых на ступенях его чикагской школы по вечерам собирались очереди. При этом его формальное образование ограничилось теми бесплатными уроками игры на кларнете. «Я бы сказал, что я на 98 % самоучка», – говорит он.

Переключаясь с одного инструмента на другой, методом проб и ошибок, он нашел собственный путь.

И пусть это покажется странным, но, когда Чеккини перечислял легендарных личностей, с которыми он играл или которыми восхищался, Тайгера среди них не было.

Дюк Эллингтон был одним из немногих, кто в семь лет поступил в настоящую музыкальную школу. Его учительница носила цветистое имя Мариетта Клинкскейлз. Однако, не успев толком освоить ноты, он потерял всякий интерес к музыке и забросил ее, чтобы целиком отдаться бейсболу. В школе он увлекался живописью (впоследствии он отказался от стипендии колледжа искусств). В четырнадцать Эллингтон услышал рэгтайм и впервые за семь лет сел за фортепиано и попытался воспроизвести услышанное. «Я не ощущал своей связи с музыкой до тех пор, пока не начал с ней играть и экспериментировать, – вспоминал он. – Когда же кто-то принимался учить меня, эти уроки всегда изобиловали правилами и ограничениями… Но когда я садился за инструмент и доходил до сути самостоятельно – все шло как по маслу». Даже став одним из самых выдающихся композиторов Америки, он поручал копировальщикам расшифровывать собственную музыкальную скоропись и записывать в соответствии с общепринятыми правилами.

Главным кумиром Чеккини был Джонни Смит. Смит вырос в маленьком домике в штате Алабама. Соседи часто собирались и играли музыку, а маленький Джонни баловался с инструментами, забытыми в углу с прошлой ночи. «Джон играл на всем», – вспоминал его брат Бен. Это умение позволяло ему принимать участие в местных конкурсах на любых инструментах за еду. Однажды он выиграл двухкилограммовый мешок сахара. Только к скрипке у него не лежала душа… Смит говорил, что ради урока игры на гитаре готов прошагать восемьдесят километров. Но учителей поблизости не было – оставалось только экспериментировать.

Когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, Смит записался в армию в надежде стать пилотом, но из-за проблемы с левым глазом его дисквалифицировали и отправили в марширующий ансамбль, где гитара была никому не нужна. Читать ноты он еще не умел, но получил задание научиться играть на разных инструментах, чтобы выступать на вербовочных мероприятиях. Подобная разносторонняя подготовка позволила ему после войны получить место музыкального аранжировщика канала NBC. Он освоил механизм обучения, а его навыки игры на самых разных инструментах и в разных жанрах получили такую известность, что Смит оказался в затруднительном положении. Однажды в пятницу вечером, когда он уже собирался домой, его поймали у самого лифта и попросили выучить новую партию для гитары. Классический гитарист, которого специально наняли, никак не мог с ней справиться. Играть нужно было на живом концерте, посвященном семидесятипятилетию композитора Арнольда Шёнберга[17], и в программе должно было прозвучать одно из его атональных произведений, которое уже двадцать пять лет никто не играл. В распоряжении Смита было четыре дня. Но был вечер пятницы, он решил расслабиться и вернулся домой в 5 утра. Через 2 часа он уже играл на внештатной репетиции. В среду он выступил так хорошо, что публика потребовала на бис все семь частей произведения. В 1998 году, вместе с сэром Эдмундом Хиллари и Тенцингом Норгеем, первыми поднявшимися на гору Эверест, Смит получил Двухсотлетнюю медаль Смитсоновского института за выдающийся вклад в культуру.

Эту же медаль получил и пианист Дэйв Брубек – слушатели радио NPR назвали его песню Take Five «квинтэссенцией джаза всех времен». Мать Брубека пыталась научить его играть на фортепиано, но он отказывался следовать инструкциям. У Дэйва было врожденное косоглазие, и она сочла, что причина его упорного нежелания заниматься музыкой в том, что он не видит ноты. Мать сдалась, но он слушал, как она учит других, и пытался им подражать. Брубек так и не освоил нотную грамоту к тому времени, как бросил подготовительный курс ветеринарии и пошел в сторону музыкального факультета, но он был гениальным имитатором. Он решил переключиться с фортепиано на другие инструменты, на которых легче было импровизировать во время упражнений. На втором курсе скрываться уже было невозможно. «У меня был замечательный учитель игры на фортепиано, который за пять минут понял, что я не умею читать ноты», – вспоминал он. Декан сообщил Брубеку, что окончить консерваторию он не сможет, мало того, само его существование в ее стенах бросает на заведение тень позора. Однако другой учитель, который заметил его творческий потенциал, вступился за Дэйва, и декан пошел на компромисс: Брубеку было позволено окончить консерваторию при условии, что он пообещает никогда не позорить заведение и не давать уроков. Спустя двадцать лет колледж решил, что благополучно избежал позора – и наградил его титулом почетного доктора.

Джанго Рейнхардт – пожалуй, величайший мастер импровизации – и вовсе не мог читать, не только ноты, но и слова. Он родился в Бельгии в 1910 году, в цыганском караване. С раннего детства обладал талантом к краже кур и «щекотанию форели» – особому приему в рыбной ловле, который заключается в том, чтобы гладить рыбьи животики до тех пор, пока рыба не расслабится, после чего выбросить ее на берег. Джанго вырос в пригороде Парижа, в районе под названием La Zone, куда каждый вечер свозили мусор из городских выгребных ям. Его мать Негрос была постоянно занята – она делала браслеты из гильз, найденных на полях сражений Первой мировой войны. Ей некогда было следить за его музыкальными упражнениями. Джанго ходил в школу, когда захочется, но чаще прогуливал. Все свое время он проводил в кинотеатрах и за бильярдом, и повсюду его окружала музыка. Когда собирались цыгане, звучали банджо, губные гармоники, фортепиано – и, конечно же, скрипки.

Благодаря своей портативности скрипка была классическим цыганским инструментом. С нее-то и начал Джанго, но ему не нравилось. Он изучал респонсорный стиль – то есть повторял отрывок музыкального произведения, сыгранного кем-нибудь из взрослых. К двенадцати годам приятель подарил ему гибридную банджо-гитару, и он понял: этот инструмент создан для него! Джанго стал одержим. Когда пальцам нужен был отдых, он использовал вместо медиатора все, что попадется под руку: ложки, наперстки, монетки, кусочек китовой кости. Он подружился с горбуном Лагардером, который играл на банджо, и вместе они стали бродить по парижским улочкам, исполняя дуэтом песни собственного сочинения.

Когда Джанго было лет пятнадцать, он попал в один из парижских ресторанов, где собирались аккордеонисты. Джанго и его друга-банджиста попросили сыграть во время выступления других музыкантов. Джанго исполнил польку, которая из-за своей сложности использовали для проверки уровня мастерства аккордеониста. Окончив традиционную часть, вместо того чтобы остановиться, он принялся импровизировать, быстро-быстро перебирая пальцами по клавишам. Никто из опытных музыкантов никогда прежде не слышал подобных причудливых вариаций. На профжаргоне такая игра называется «с обнаженным ножом». Подобным искажением священного гимна танцплощадок он бросал вызов – но выходило у него так складно, что это сошло с рук. У Джанго был безграничный творческий потенциал. «Интересно, знал ли он вообще на заре своей карьеры, что существует нотная грамота?» – спрашивал один из его музыкальных партнеров.

Вскоре, однако, ему понадобились все его навыки гибкости.

Джанго было восемнадцать, когда от свечи, которая освещала фургон, загорелись искусственные цветы. Фургон взорвался адским пламенем. У Джанго обгорела половина тела, и полтора года он был прикован к постели. На всю оставшуюся жизнь мизинец и безымянный палец его левой руки – той, которой он держал гриф, – превратились в кусочки плоти, совершенно непригодные для игры на струнах. Но Джанго привык импровизировать. Подобно Пелегрине из «дочерей хора», которая лишилась зубов, он сменил стратегию. Джанго научился играть большим и двумя уцелевшими пальцами. Левая рука его стремительно летала по грифу, указательный и средний пальцы бегали по струнам, словно паучки.

Он изобрел новый способ игры на инструменте, вознеся свой творческий потенциал на небывалую высоту.

Вместе с одним французским скрипачом Джанго соединил мюзетт[18] и джаз, выведя новую форму импровизированной музыки, которой сложно было подобрать определение и которая получила название «цыганский джаз». Некоторые его спонтанные композиции стали «классическими» – и теперь другие музыканты сочиняют на них свои импровизации. Он произвел настоящую революцию в том, что теперь называется «виртуозное гитарное соло», имевшее столь огромное влияние на музыкантов следующего поколения – от Джими Хендрикса (у которого был альбом импровизаций Джанго и который назвал одну из своих групп Band of Gypsys[19]) до Принса (самоучки, который использовал в своем дебютном альбоме более десятка различных инструментов). Задолго до того, как Хендрикс создал свое собственное чудесное творение на основе гимна США, Джанго сделал то же самое с французским гимном – «Марсельезой». Не зная нотной грамоты (а может, и вовсе не умея читать – его знакомому музыканту пришлось учить Джанго писать автограф для поклонников), он сочинил симфонию, наиграв на гитаре партию для каждого инструмента в ансамбле, в то время как другой музыкант пытался транскрибировать его сочинение. Он умер в возрасте сорока трех лет от кровоизлияния в мозг, но музыка, которую он написал почти столетие назад, до сих пор живет в поп-культуре – в том числе в голливудских блокбастерах «Матрица» и «Авиатор», а также культовых играх BioShock. Автор книги «Как создавался джаз» (The Making of Jazz)[20] назвал человека, не умевшего ни читать ноты, ни играть в традиционном стиле, «вне всякого сомнения, величайшим гитаристом в истории джаза».

У Чеккини кустистые брови и борода, которая быстро-быстро открывается и закрывается, словно заросли на ветру, когда он взволнованно говорит. Вот и теперь он рассказывает о Джанго, будучи его страстным поклонником. У него даже был черный пудель по имени Джанго. «Взгляни», – заговорщицки шепчет он, открывая на YouTube клип в тонах сепии.

На экране появляется Джанго в галстуке-бабочке, с усами «карандаш» и зализанными назад волосами. Два недействующих пальца на его левой руке перебинтованы вместе, словно клешня. Внезапно рука пробегает по гитарному грифу, затем обратно, перебирая струны в стремительной череде нот. «Потрясающе! – выдыхает Чеккини. – Синхронизация правой и левой рук просто феноменальна!»

Сторонники жесткой узконаправленной практики настаивают на том, что в центре внимания процесса обучения должно быть исправление ошибок. Однако в комплексном экзамене на проверку умения импровизировать, разработанном профессором Университета Дьюка Полом Берлинером, предполагается, что детство профессионалов было «построено на принципе осмоса», а не на формальном образовании. «Многие музыканты сначала изучали весь представленный ассортимент и лишь затем выбирали инструмент для дальнейшей специализации, – писал он. – Среди молодежи не было редкостью развивать навыки владения несколькими инструментами». Берлинер добавляет, что начинающие музыканты, избравшие путь импровизации, «чье образование обеспечило им фундаментальную зависимость от формальных учителей, должны задуматься о другом подходе к обучению»[21]. Некоторые музыканты рассказывали Берлинеру о сценарии, похожем на судьбу Брубера, о том моменте, когда учитель обнаружил, что они не знают нотной грамоты, но настолько овладели импровизацией, «что просто притворялись, что играют по написанному». В интерпретации Берлинера, совет профессиональных музыкантов молодым, которые только осваивают импровизацию, звучит так: «Не думай о том, что и как играешь, – просто играй».

Пока я сидел у Чеккини, он исполнил впечатляющую импровизацию. Я попросил повторить, чтобы записать ее, и он ответил: «Я не смог бы сыграть ее еще раз даже под дулом пистолета». Чарльз Лимб, музыкант, специалист по слуху и хирург органов слуха при Университете Калифорнии (Сан-Франциско), разработал клавиатуру без железных элементов, чтобы джазовые музыканты могли импровизировать даже внутри ЯМР-сканера.

Лимб выяснил, что участки мозга, которые отвечают за концентрацию внимания, комплексы и самоцензуру, отключаются, когда музыкант находится в процессе творчества.

«Как если бы мозг отключал собственную способность к самокритике», – объяснил он редакции журнала National Geographic. Во время импровизации музыканты не вычисляют собственные ошибки и не останавливаются, чтобы их исправить. Мастера импровизации учатся поведению детей: сначала уходить с головой в музыку, подражать и импровизировать и только потом учить формальные правила. «Ведь в детстве мама не давала вам книгу со словами: «Это существительное, это местоимение, это обособленный причастный оборот», – говорит Чеккини. – Сначала вы освоили звук и лишь затем – грамматику».

Однажды Джанго Рейнхардт ехал в такси вместе с Лесом Полом, изобретателем электрогитары. Пол был музыкантом-самоучкой и единственным рок-н-ролльщиком, который удостоился места в Национальном зале славы изобретателей. Рейнхардт спросил Пола, умеет ли он читать ноты. «Я ответил, что не умею, – рассказывал Пол. – Он рассмеялся до слез и сказал, что тоже не умеет. Я, говорит, даже не знаю, что это за «ми» такое – просто играю и все».

Чеккини рассказал, что он не раз приходил в замешательство, когда его просили сыграть такую-то ноту знаменитого джазового музыканта, а тот попросту не понимал. «Среди джазистов это старая шутка, – говорит Чеккини. – Спрашиваешь: «Ты ноты читать умеешь?» А тебе отвечают: «Не настолько, чтобы пострадала моя музыка». В этой шутке есть доля правды. Так, Чеккини обучал музыкантов Чикагского симфонического оркестра, который в 2015 году был назван критиками лучшим оркестром страны и пятым в мире. «Джазовому музыканту гораздо легче научиться играть классику, чем классическому – джаз, – сказал он. – Джаз-музыкант в первую очередь творец, тогда как классический – художник, воспроизводящий чужое».

После того как Джанго Рейнхардт зажег сцену ночного клуба, музыканты, исполняющие классическую музыку, попытались перейти на джаз. По словам Майкла Дрегини, автора множества книг о том времени, импровизация была «понятием, которое шло вразрез с методикой обучения в консерватории… После долгих лет строгой подготовки в консерватории для некоторых переход был невозможен». Леон Фишер, который считается одним из величайших классических пианистов XX века, рассказал соавтору своих мемуаров, вышедших в 2010 году, что его самое большое желание было научиться импровизировать. Но несмотря на то что он всю жизнь искусно воспроизводил написанные на бумаге ноты, по собственному признанию, импровизировать совсем не умел.

Аналогия Чеккини с изучением иностранных языков – не уникальна. Даже метод обучения музыке Судзуки, который в сознании общественности равен раннему старту, был разработан Синъити Судзуки на основе подражания естественному овладению языками. Судзуки вырос в непосредственной близости от скрипичной фабрики своего отца, но сам считал этот инструмент не более чем игрушкой. Когда они с братьями дрались, то поколачивали друг друга скрипками. Он и не пытался освоить этот инструмент до тех пор, пока ему не исполнилось семнадцать и он не услышал запись «Аве Марии». Под впечатлением от услышанного он принес скрипку с фабрики домой и попытался подобрать мелодию на слух. «Выходило неважно, я то и дело ошибался и поправлял сам себя, но в конце концов все-таки смог сыграть произведение». Лишь позже он нашел технические уроки и стал сначала исполнителем, а затем и наставником. По словам «Американской ассоциации Судзуки», «дети не делают упражнений, когда учатся говорить… А читать они учатся тогда, когда уверенно освоят говорение».

В целом картина совпадает с результатами классических исследований, не направленных на сферу музыки: широкий охват подготовки обеспечивает широту диапазона при переходе. То есть чем обширнее контекст, в рамках которого осваивается тот или иной материал, тем больше абстрактных моделей создает ученик и тем меньше полагается на конкретный пример. Со временем они совершенствуются в применении знаний в незнакомой ситуации, а ведь именно в этом состоит суть творческого процесса.

По сравнению с работой Мамы Тайгера, руководство для родителей, ориентированное на развитие творческого потенциала, содержит гораздо меньше правил. Предлагая родителям решение, психолог Адам Грант отмечает, что «творческий потенциал нелегко развить, но легко убить». Он упоминает исследование, в ходе которого было выявлено в среднем шесть домашних правил для обычных детей, в отличие от семей с творческими детьми, где было всего одно правило. Родители творческих детей озвучивали свое мнение после того, как дети делали то, что им не нравится, – они не опережали события. Уровень ограничения в таких домах был низким.

«Странно, – сказал мне Чеккини в конце нашей беседы, – что некоторые великие музыканты были самоучками или никогда не учились нотной грамоте. Не хочу сказать, что это беспроигрышный вариант, но сейчас ко мне приходит множество учеников из школ, где преподают джаз, – и все играют одинаково. Как будто не могут найти собственный голос. Мне кажется, самоучки больше экспериментируют, пытаются найти один и тот же звук в разных местах и таким образом учатся решать задачки».

Чеккини на мгновение замолчал, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Прошло несколько секунд. «Я мог бы показать за пару минут то, на что у меня ушли годы тренировок за клавиатурой. Никогда не знаешь, что правильно, а что – нет. В голове это не заложено. Просто нужно пытаться найти решение проблемы, и тогда, спустя пятьдесят жизней, оно придет к вам. Это медленный процесс, – говорит он, – но в то же время в подобном способе обучения что-то есть».

Глава 4

Обучение – быстрое и медленное

– Итак, сейчас мы будем играть в Eagles, – говорит учительница математики восьмиклассникам. Она подбирает примеры, чтобы заинтересовать и мотивировать ребят. – Представьте себе ларек, где продают хот-доги, – говорит она. – Кстати, в Филадельфии они особенно хороши.

Студенты хихикают.

– И чизстейки тоже, – вставляет кто-то.

Учительница напоминает о теме сегодняшнего урока: простые алгебраические выражения.

– Хот-доги на стадионе, где играют Eagles, стоят три доллара. Составьте уравнение с переменными, чтобы рассчитать стоимость Х хот-догов.

Студентам нужно понять, почему некая буква обозначает неопределенное число. Понимание этого абстрактного понятия необходимо им для дальнейшего постижения математики, но объяснить его не так-то легко.

Первым вызывается Маркус:

– Х – дробь – три доллара.

– Не дробь, – поправляет учительница. – Это если бы нужно было разделить.

И дает правильную формулу:

– 3Х. 3Х означает, что сколько бы я ни купила, за каждый из них я заплачу 3, так?

Другой ученик не понимает:

– А откуда вообще берется Х? – спрашивает он.

– Это количество хот-догов, – отвечает учительница. – Мое переменное число.

Ученик по имени Джен спрашивает:

– Означает ли это, что нужно умножать?

– Совершенно верно. Итак, если у меня два хот-дога, сколько я за них заплачу?

– Шесть, – дает правильный ответ Джен.

– Трижды два. Хорошо, Джен.

Еще одна поднятая рука.

– Да?

– А это может быть любая буква? – спрашивает Мишель.

– Да.

– А путаницы не будет? – спрашивает Брэндон.

Учительница объясняет, что это может быть любая буква. И переходит ко второй части урока: вычисление выражений.

– То, что я проделала в примере с хот-догами по три доллара, было вычислением выражения, – поясняет учительница. Затем, указывая на формулу «7Н» на доске, спрашивает: – Если вы зарабатываете семь долларов в час и работаете два часа в неделю, сколько вы заработаете?

– Четырнадцать, – уверенно отвечает Райан.

– А если десять часов?

– Семьдесят, – говорит Джош.

Учительница видит, что они поняли урок. Однако вскоре она понимает, что на самом деле ученики так и не уловили смысла выражения, а просто перемножили те числа, которые она назвала.

– Вот мы только что взяли количество часов и что сделали? Мишель?

– Умножили на семь, – отвечает девочка.

– Правильно, но на самом деле, – уточняет учительница, – мы поместили его в выражение с числом Н. Вот что такое вычисление: замена числа переменной.

Тут не понимает еще одна девочка.

– Получается, в примере с хот-догами Х был бы равен двум? – спрашивает она.

– Да, мы заменили Х числом 2, – соглашается учительница. – Мы произвели вычисления в этом примере.

– Тогда почему, – спрашивает девочка, – нельзя просто написать столько-то долларов – стоимость одного хот-дога – умножить на два? Если это просто 2, какой смысл писать вместо него Х?

Ученики задают и другие вопросы, и учительница понимает, что они совершенно не уловили связи между абстрактным числом и переменной за пределами конкретного примера. Когда она пытается вернуться вновь в реалистичный контекст – «урок по обществознанию втрое длиннее, чем урок по математике», – ученики запутываются окончательно.

– Я думал, пятый урок – самый длинный, – говорит кто-то.

На просьбу переделать фразы в уравнения с переменными ученики начинают гадать.

– Что если я скажу: «на шесть меньше, чем такое-то число»? Мишель?

– Шесть минус N, – отвечает Мишель.

– Неверно.

Одри называет единственный оставшийся вариант: «N минус шесть».

– Отлично.

Ребята повторяют эту форму уравнения с множественным выбором. Если наблюдать за их поведением в реальном времени, кажется, что они поняли.

– А если я скажу: 15 минус В? – спрашивает учительница и просит преобразовать уравнение обратно в слова. И снова ученики наперебой предлагают варианты.

– На пятнадцать меньше В? – спрашивает Патрик.

Учительница отвечает не сразу, и он предлагает другую версию: «В минус 15». На этот раз реакция не заставляет себя ждать: он попал в точку. И так повторяется снова и снова.

– Ким на 15 сантиметров ниже своей матери.

– N минус шесть, – предполагает Стив.

– Нет.

– Тогда N минус шесть.

– Хорошо.

– Майк на три года старше Джилл. Райан?

– 3Х, – отвечает тот. Нет, это было бы умножение, так?

– Значит, три плюс Х.

– Отлично!

Маркус нашел верный способ вычисления правильного ответа. При следующем вопросе его рука взметается вверх.

– Три разделить на W. Маркус?

– W дробь три или три дробь W, – на всякий случай предлагает он оба варианта.

– Хорошо, три дробь W, угадал.

Становится ясно, что, несмотря на остроумные примеры учительницы, ученики попросту не понимают, как эти числа и буквы могут пригодиться им где-то за пределами школьной тетради. Когда она спрашивает, в каких жизненных ситуациях можно использовать уравнения с переменными, Патрик отвечает: при решении математических задач. И все же ученики поняли, как давать правильные ответы: беззастенчиво допрашивая учительницу.

Она ошибочно принимает игру с множеством ответов за продуктивное исследование. Иногда студенты объединяются в команду и по очереди бомбардируют ее. «К дробь восемь», – говорит один. «К умножить на восемь», – предлагает второй. «Восемь минус К», – добавляет третий. Учительница добра к ним и пытается воодушевить, хотя они так и не дали правильного ответа.

– Ничего страшного, – говорит она. – Вы ведь думаете.

Вот только проблема в том, как они думают.

* * *

Это лишь один пример из сотен уроков в американских, азиатских и европейских школах, заснятых и проанализированных в попытке понять эффективность обучения основам математики. Разумеется, все уроки были очень разными. В Нидерландах ученики частенько опаздывали и большую часть урока занимались самостоятельно. В Гонконге урок во многом был похож на занятия в американских школах: скорее лекция, нежели практическое занятие. В некоторых странах учителя старались давать объяснения с использованием реалистичных примеров, в других больше полагались на символическую математику. Где-то дети отвечали с места, а где-то учителя вызывали их к доске. Некоторые учителя были энергичны, другие – более сдержанны и спокойны. Этот список различий можно продолжать до бесконечности, но ни один из этих пунктов не относился к разному уровню успеваемости учеников разных стран. Хотя были и общие черты. На всех уроках во всех странах учителя чаще давали ученикам два основных типа заданий. Наиболее распространенными были задания, которые заключались в практическом применении только что пройденного материала. Например, взять формулу расчета суммы внутренних углов многоугольника (180Х (количество граней многоугольника – 2)) и применить к многоугольнику в конкретной задаче. Второй распространенный тип заданий – «поиск аналогии», посредством которого ученики должны были понять явление в широком смысле, а не конкретную процедуру. В рамках таких заданий учитель спрашивал учеников, почему работает именно эта формула, или же просил проверить, будет ли она работать с любым многоугольником. Оба типа заданий имеют смысл и пользу: учителя давали их на каждом уроке, во всех странах. Но разница состояла в том, как вели себя учителя, когда давали задание на поиск аналогии. Вместо того чтобы помочь студентам разобраться самостоятельно, учителя в ответ на их настойчивые просьбы об объяснении, давали подсказки, из-за которых задания на поиск связи превращались в практическую отработку пройденного. Именно так вела себя и учительница в американской школе из примера выше.

Линдси Ричланд, профессор Чикагского университета, которая занимается процессом обучения, просмотрела это видео со мной и сказала, что когда ученики вместе с учительницей играли в угадайку, «на самом деле они пытались вывести правила».

Они стремились превратить концептуальную задачу, принципа которой не понимали, в методическую, которую оставалось только выполнить.

«Людям свойственно стараться минимизировать количество усилий, необходимых на достижение какой-либо цели», – пояснила Ричланд. Попытки вытянуть из учителя подсказки в поисках верного решения – признак ума и находчивости. Проблема в том, что, когда дело доходит до усвоения понятий, которые могут иметь более широкое применение, подобная находчивость может привести к нежелательному результату.

В американских школах около одной пятой всех заданий, которые получают студенты, представляют собой задачи на поиск аналогии. Однако после наводящих вопросов и подсказок учителя к моменту решения абсолютно все эти задания меняют свой тип. Из этого следует, что задания на поиск аналогии не выдерживают взаимодействия между учителем и учеником.

Учителя всех стран нередко попадают в одну и ту же ловушку, но в странах с высокой производительностью труда большая часть заданий на поиск аналогии остались таковыми, поскольку ученики пытались самостоятельно дойти до решения задачи. Так, в Японии чуть более половины всех заданий были на поиск аналогии, и половина их таковыми и осталась в процессе решения. Случалось, что класс целый урок решал одну задачу, которая состояла из нескольких частей. Когда ученик предлагал свой вариант решения, вместо того чтобы гадать, учитель приглашал его к доске и просил прикрепить магнитик со своим именем рядом с решением. К концу урока эта задача, написанная на доске во всю стену, представляла собой своего рода журнал с полной историей интеллектуального путешествия класса, с тупиками и прочим. Изначально Ричланд пыталась отметить записи уроков этикетками с обозначением темы дня, «но с Японией это было невозможно, – призналась она, – потому что на одной задаче было завязано такое количество разнообразного контента!». (В японском языке есть даже специальный термин: бансё – он обозначает ведение записей на доске для нахождения связей в ходе коллективного решения задач.)

В математике, как и в гольфе, отработка навыков очень важна. Но когда в деле задействована вся стратегия обучения математике, это беда. «Ученики не воспринимают математику как систему», – отмечают Ричланд и ее коллеги. Для них это просто набор методов. Взять хотя бы Патрика, который на вопрос о том, в каких жизненных ситуациях можно использовать уравнения с переменными, ответил: «В решении математических задач на уроке».

В ходе исследования Ричланд и соавторы отметили, что степень доверия студентов государственных учебных заведений заученным алгоритмам составляет 41 %. На вопрос, какое из чисел больше – a/5 или a/8, – 53 % студентов ответили правильно, но сделали это почти наугад. Когда их попросили обосновать свой ответ, многие из них приводили алгоритм. Они помнили, что нужно сосредоточиться на нижнем числе, но большинство из них также помнило, что больший знаменатель означал, что а/8 больше, чем а/5. Другие помнили, что нужно привести числа к общему знаменателю, но не смогли сказать зачем. Некоторые из ребят машинально перемножали числители и знаменатели обеих дробей, потому что знали, что так нужно поступать, когда видишь дроби, даже если это никак не помогало решить данную задачу. Лишь 15 % студентов начали с концептуального рассуждения и сказали, что если разделить что-то на пять частей, то каждая из этих частей получится больше, чем если разделить на восемь. И каждый из этих студентов пришел к правильному ответу.

Казалось, некоторые из студентов колледжа утратили арифметическое мышление, присущее большинству детей. Они не помнили, что при сложении двух чисел получается третье, включающее в себя первые два числа. Один студент, которого попросили проверить, действительно ли 462 и 253 дают в сумме 715, отнял 253 из 715 и получил 462. Когда его попросили использовать другую стратегию, он и не подумал о том, что если вычесть 462 из 715, то получится 253, потому что согласно правилу которое он заучил, для проверки ответа нужно было вычитать то число, которое справа от знака «плюс».

По словам Ричланд, когда ученики младшего возраста приносят домой эти задачки в качестве домашнего задания, родители говорят: «Дай-ка я тебе покажу, как быстрее и проще». Если учитель еще не превратил всю деятельность в классе в отработку пройденного материала, это сделают родители-доброхоты. Им некомфортно оттого, что их дети испытывают затруднения, и они хотят, чтобы те быстро поняли, как решить задачу.

Однако стремление к «легкости и быстроте» мешает запоминанию материала и развитию умения учеников применять его с должной гибкостью и широтой.

«Кто-то считает, что американские студенты показывают неважные результаты на международных олимпиадах отчасти потому, что слишком хорошо справляются с задачами на уроках, – сказал мне Нэйт Корнелл, когнитивный психолог в Уильямском колледже. – Все стремятся облегчить себе работу».

Корнелл объяснил мне понятие «желанные трудности» – препятствия, которые делют процесс обучения трудным, медленным и сопряженным с большей тревогой при коротких сроках, но более эффективным при длинных. Чрезмерное снабжение подсказками – как на уроке математики у восьмиклассников, – дает противоположный результат; оно стимулирует немедленное выполнение задания, но в долгосрочной перспективе вредит процессу. Некоторые «желанные трудности», которые можно использовать на уроке, относятся к методам повышения эффективности обучения, они пользуются наибольшей поддержкой, и учительница математики, сама того не подозревая, свела их на нет в попытке добиться немедленного прогресса.

Одна из этих «желанных трудностей» также получила название «эффект генерирования». Пытаясь во что бы то ни стало получить ответ – даже неверный, – они тем самым повышают эффективность процесса обучения. Сократ что-то знал, когда заставлял своих учеников самостоятельно искать решения, вместо того чтобы пытаться получить их от него. Ведь для этого обучаемый должен намеренно пожертвовать сиюминутными результатами для будущей пользы.

Корнелл и психолог Джанет Меткаф провели исследование среди шестиклассников Южного Бронкса с целью проверки усвоения новых слов. В ходе исследования они периодически меняли методику, чтобы подробно изучить эффект генерирования. Ученикам были даны несколько слов с определениями. Например: «Обсуждать что-то для того, чтобы прийти к соглашению, – вести переговоры». Некоторым из ребят показывали только определения и давали время на размышление и поиск правильного ответа, даже когда они понятия не имели о том, какое слово загадано; затем его открывали. При последующем тестировании те из учеников, которым сначала давали определения, показали гораздо лучшие результаты. Тот же эксперимент провели и среди студентов Колумбийского университета, с более сложными словами («Напыщенный и высокомерный – Надменный»). Результаты были те же. Необходимость самостоятельно искать ответ повышает эффективность обучения, даже если полученный ответ неверен. Иногда сильно промахнуться – даже лучше. Меткаф и ее коллеги не раз продемонстрировали «эффект гиперкоррекции»: чем увереннее ученик в собственном неправильном ответе, тем лучше усваивается информация, когда он наконец узнает правильный. Поэтому терпимость к грубым ошибкам может в конечном счете улучшить процесс обучения[22].

Корнелл продемонстрировал, что долгосрочная польза облегченного процесса обучения распространяется на приматов, менее прилежных чем студенты Колумбийского университета. В частности, на Оберона и Макдаффа, двух макак-резус, которых обучили запоминать списки через метод проб и ошибок. В ходе эксперимента Корнелл с экспертом по сознанию животных вручил Оберону и Макдаффу списки случайных картинок, которые им необходимо было запомнить в определенном порядке (например, тюльпан, косяк рыбы, кардинал, Хэлли Берри и ворон).

Картинки показывали на экране одновременно. Нажимая их наугад, макаки должны были запомнить желаемый порядок, а затем несколько раз его отработать. Но практические упражнения не были одинаковыми.

В некоторых упражнениях Оберону (который в целом был умнее) и Макдаффу автоматически давались подсказки при каждой попытке – им показывалась следующая картинка в списке. В других заданиях они могли произвольно касаться кнопки подсказки на экране, когда чувствовали, что зашли в тупик, и хотели увидеть следующий предмет. В третьих списках они могли попросить подсказку в половине попыток. Наконец, в итоговой подборке подсказки не давались.

В ходе практических сессий, где подсказки давали по запросу, обезьяны вели себя во многом как люди. Они почти всегда просили подсказку, если она была доступна, и таким образом угадали множество списков. В целом для запоминания каждого списка им понадобилось около 250 попыток.

После трех дней практики ученые убрали страховку. Начиная с четвертого дня обезьянам нужно было повторять все списки со всеми условиями задачи без подсказок. И результаты подобной практики были ужасающие. Оберон запомнил лишь треть списков. Макдафф назвал правильно только каждый пятый предмет. Но было одно исключение: те списки, по которым они изначально не получали подсказок.

Обе макаки в первый день практики не справились с этими списками. Они в буквальном смысле вели себя как обезьяны, и шлепали по кнопкам наугад. Но с каждым днем обучения результаты улучшались. В день проведения финального испытания Оберон угадал почти три четверти списков, которые он запомнил без подсказок. Макдафф назвал правильно около половины.

Общие результаты эксперимента были таковы: чем больше подсказок было доступно в ходе обучения, тем лучшие результаты показывали обезьяны на ранних стадиях, и тем хуже – в день финального испытания. Из тех списков, которые Макдафф отрабатывал три дня и по которым получал автоматические подсказки, он не назвал правильно ни одного предмета. Казалось, обе обезьяны внезапно забыли все списки, по которым давались подсказки. Вывод из исследования был прост:

«Обучение с подсказками не гарантирует долгосрочного запоминания».

Обучение без подсказок – медленное и с ошибками. Именно так мы понимаем тестирование – не считая того, что наша цель – обучение, а не оценка, когда «тест» становится страшным словом из четырех букв. Учительница математики тестировала своих восьмиклассников, но в то же время сама облегчала им задачу или даже давала ответы.

Как инструмент обучения, тестирование – в том числе и направленное на самого себя – весьма «желанная трудность». Даже тестирование, проведенное перед обучением, работает – в тот момент, когда получаются неправильные ответы. В рамках одного из экспериментов, проведенных Корнеллом, участники должны были запоминать пары слов, после чего проверялась их память. Во время тестирования лучшие результаты были продемонстрированы по словам, которые ученики выучили посредством практических викторин, даже если в ходе таких викторин они давали неправильные ответы. В попытке поиска информации мозг напрягается и происходит процесс обучения, даже если сам процесс поиска информации безуспешен. Сама эта борьба – реальна и имеет немалую практическую пользу. «Как и в жизни, – пишут Корнелл и его команда, – поиск информации – это Одиссея, путешествие».

Если бы в течение учебного года восьмой класс занимался по стандартной академической программе, то она рекомендовала бы организовать урок с точностью до наоборот – то есть в течение одной недели класс разбирал бы одну тему, оставив другую на следующую неделю. Как и большинству профессиональных навыков, каждому понятию и умению уделяется на короткое время интенсивное концентрированное внимание, после чего ученики переключаются на следующую тему и не повторяют пройденное. С интуитивной точки зрения подобный подход имеет смысл, однако при нем от внимания ускользает другая важная «желанная трудность» – «распределение в пространстве» или равномерная практика.

Название говорит само за себя: это когда между практическими занятиями остается достаточно времени для отработки одной темы. Если угодно, это своего рода намеренная не-практика между порциями намеренной практики. «Всякое ожидание имеет свои пределы, – сказал мне Корнелл, – но этот промежуток должен быть длиннее, чем может показаться. Предмет изучения может быть любой – от пополнения словарного запаса на иностранном языке до курсов управления самолетом; чем сложнее, тем больше вы усвоите». Этот промежуток между практическими занятиями обеспечивает процессу обучения ту сложность, которая повышает его эффективность. В рамках исследования было выделено две группы изучающих испанский: одни учили новые слова и в тот же день писали по ним проверочную работу, другие – также учили, но проходили тестирование спустя месяц. Через восемь лет, безо всякого повторения, вторая группа показала результаты в два с половиной раза лучше, чем первая. Таким образом, при данном объеме программы испанского, распределение практики повысило продуктивность и облегчило усвоение более сложной программы.

Однако для того чтобы почувствовать эффект правильного «распределения в пространстве», вовсе не обязательно ждать так долго. Так, исследователи из штата Айова читали людям списки слов, а затем просили повторить эти слова – сразу, через пятнадцать секунд после прослушивания или через пятнадцать секунд после решения простейшего математического примера, который предшествовал прослушиванию. Те участники эксперимента, которым позволили воспроизвести слова сразу после прослушивания, справились с заданием лучше. Те, кто отвечал через пятнадцать секунд после прослушивания, заняли второе место. Наконец, те, кто отвлекся на математические задачки, пришли последними. Позже, когда все решили, что проверка окончена, внезапно оказалось, что нужно выполнить дополнительное задание: записать все слова, что вы запомнили из списков. И в этом задании худшие неожиданно оказались лучшими. Информация, которую быстро запомнили, так же быстро выветрилась; зато в результате попыток удержать в голове большое количество новых сведений, а затем вспомнить их, группа, которую отвлекли математическими заданиями, перенаправила новые знания из кратковременной памяти в долговременную. Та группа, которой позволили воспроизвести слова сразу после прослушивания, почти ничего не вспомнила к письменному заданию.

Оказалось, повторение не так важно, как усилия, направленные на удержание информации в голове.

Нет ничего страшного в том, чтобы получить правильный ответ непосредственно в процессе обучения. Просто прогресс не должен происходить слишком быстро – если, конечно, ученик не хочет повторить судьбу Оберона (или того хуже – Макдаффа), чьи знания испарились в самый ответственный момент.

Что касается злоупотребления подсказками, по словам психологов, оно «чревато ложным ощущением быстрого прогресса, который не выдержит испытания временем». Для конкретного объема материала эффективность обучения проявляется в долгосрочной перспективе, тогда как в краткосрочной эффект не так заметен. Если результаты кажутся вам слишком хорошими, лучшее противоядие от «головокружения от успехов» – подождать, а затем снова проделать упражнение на эту тему, тем самым повысив уровень сложности. Тревога не означает что вы не учитесь, а вот ощущение легкости – да. Такие платформы, как Medium или LinkedIn, изобилуют постами о новеньких – и при этом никем не подтвержденных – трюках, которые позволяют усваивать новый материал с головокружительной скоростью, от особых пищевых добавок и приложений для «прокачки мозга» до аудиоматериалов, меняющих структуру мозговых волн. В 2007 году американский Департамент образования опубликовал отчет об исследовании, проведенном шестью учеными и одним опытным учителем, которым поручили выявить стратегии обучения, которые имеют под собой реальную научную основу. Итоговый перечень включал распределение в пространстве, отсроченные проверки и вопросы, позволяющие найти аналогию. И все эти методы в краткосрочной перспективе показывают неважные результаты.

Как и в случае с заданиями на поиск аналогии, которые стали предметом изучения Ричланд, нелегко смириться с тем, что медленный процесс изучения гораздо эффективнее быстрого и что отсутствие прогресса сейчас необходимо для лучшего результата потом. Это настолько противоречит банальной интуиции, что сбивает с толку учеников, давая им неверное представление как о собственном уровне, так и о профессионализме учителя. Для того чтобы это доказать, понадобилось провести уникальное исследование. Такое, которое под силу только Академии ВВС США. Курсанты академии получают полное государственное обеспечение, но при этом после окончания обучения должны минимум восемь лет посвятить военной службе[23]. Учебная программа в академии жесткая, с весьма сложной структурой, большим объемом естественно-научных и технических дисциплин. Каждый студент обязан пройти минимум три курса математики. Для исследования влияния профессоров два экономиста собрали информацию о более десяти тысячах курсантов, которых в случайном порядке назначили в отделения Calculus, где за последние десять лет преподавала почти сотня профессоров. Во всех отделениях использовалась одна и та же программа, один и тот же экзамен; курсантам необходимо было заполнить одну и ту же форму оценки преподавателей после окончания курса.

После Calculus I студентов – снова в случайном порядке – переводили в отделения Calculus II, где были одинаковые предметы и экзамены и еще более сложная программа по математике, естественно-научным и техническим дисциплинам. Экономисты подтвердили и стандартизировали результаты тестов, а оценки по шкале старшей школы были равномерно распределены по всем разделам, поэтому инструкторы сталкивались с одинаковыми проблемами. Академия даже стандартизировала процедуры оценки проверочных работ, чтобы всех студентов оценивали с одинаковыми критериями. «Будущие «чуткие» преподаватели не имели права завышать оценки», – писали экономисты. И это было важно, поскольку необходимо было проверить прогресс, достигнутый каждым конкретным учителем.

Нет ничего удивительного в том, что в академии существовала группа преподавателей отделения Calculus I, чьи методики эффективнее прочих позволяли успешно сдать экзамен, и сами курсанты высоко оценивали их работу. Другая группа профессоров меньше помогала курсантам получить хорошую оценку на экзамене, и, как следствие, те ниже оценивали их деятельность. Когда же экономисты решили изучить другой, долгосрочный критерий оценки эффективности учителя – то есть успеваемость курсантов в математике и инженерии, где одним из обязательных требований был Calculus I. Результаты были ошеломляющие. Те из учителей, которым лучше всего удавалось добиться высокой успеваемости курсантов на собственном уроке, со временем показывали весьма скромные результаты. «Профессора, которые добиваются высокой успеваемости студентов в краткосрочной перспективе, оказывают негативное воздействие на эффективность их обучения на более высоких уровнях». То, что в начале казалось успешным стартом, очень скоро обернулось ничем.

Экономисты предположили, что преподаватели, чьим студентам приходилось некоторое время бороться для достижения долгосрочного результата, облегчали процесс «глубокого усвоения материала» посредством нахождения аналогий. Они «повышают эффективность программы и обеспечивают глубокое понимание материала студентами». В то же время их курсы были сложнее, что способствовало повышенной тревожности студентов. Это подтверждалось и более низкими оценками на экзамене после Calculuss I, и более негативными отзывами самих студентов о преподавателях. И наоборот: преподаватель, занявший самое последнее место из ста по показателю глубокого усвоения материала – то есть его студенты были не готовы к последующим курсам, – по уровню студенческих отзывов занял шестое место, а по успеваемости студентов на своих занятиях – седьмое. Студенты оценивали деятельность преподавателей исходя из оценок, полученных за проверочные работы прямо сейчас. Этот критерий не позволял оценить степень их подготовки к дальнейшему обучению. Вот почему наивысших оценок удостоились преподаватели, которые обеспечили студентам самые кратковременные результаты. Экономисты сделали вывод, что сами студенты выборочно наказывали своих преподавателей за долгосрочный прогресс. Красноречив и тот факт, что те студенты, чьи преподаватели обладали более низкой квалификацией и меньшим опытом, лучше справлялись с заданиями в классе, тогда как ученики более опытных и квалифицированных преподавателей с трудом осваивали программу Calculus I, но зато лучше показали себя в дальнейшем.

Похожее исследование было проведено в итальянском университете Боккони, среди тысячи двухсот первокурсников, случайно отобранных среди тех, кто записался на курс по введению в менеджмент, экономику или право, а затем – на курсы, предусмотренные учебной программой в последующие четыре года. Результаты были похожими. Те преподаватели, которые помогали студентам достичь высоких результатов на своих занятиях, получили высокую оценку, однако качество подготовки самих студентов в долгосрочной перспективе было низким.

В 1994-м психолог Роберт Бьорк впервые использовал термин «желаемая сложность». Спустя двадцать лет он и его соавтор закончили главу о применении методики усвоения новых знаний такими словами: «Главное, что следует понять учителям и ученикам, – это то, что не следует отождествлять текущие результаты и общее качество подготовки. Хороший результат промежуточной проверочной работы может означать достижение определенного уровня мастерства, но и учителям, и ученикам следует помнить, что в то же время подобные результаты могут свидетельствовать о быстром, но недолговременном прогрессе».

Есть и положительный момент: за последние сорок лет американцы не раз заявляли в общенациональных опросах, что уровень образования нынешнего поколения намного ниже, чем был когда-то у них, – и они ошибались. Оценки, регистрируемые в «Общенациональной оценке образовательного развития» («Дневнике нации») с 1970 года показали стабильный рост. Вне всякого сомнения, сегодняшние студенты владеют базовыми навыками намного лучше прежних поколений. Школы не стали хуже. Просто поднялась планка образования.

Специалист по экономике образования Грег Дункан, один из наиболее влиятельных мировых экспертов по образованию, отметил следующую тенденцию. Задания на «применение знаний на практике» были эффективны сорок лет назад, когда было много рабочих мест для среднего класса с соответствующей зарплатой, где требовалось методичное выполнение определенных действий – таких, как печать на машинке, ведение архивов, работа у конвейерной линии. По словам Дункана, «высокооплачиваемые профессии требуют умения решать неожиданные задачи, нередко работая в команде… Подобный сдвиг требований к работникам привел к изменению запроса к подготовке учеников в школах».

Перед вами математическая задача из проверочной работы на базовые навыки шестого класса государственной школы:

«Кэрол может проехать на велосипеде 10 миль в час. Если Кэрол поедет на велосипеде в магазин, сколько времени займет дорога?

Для решения задачи вы должны знать следующее:

a) Как далеко находится магазин;

b) Какой велосипед у Кэрол;

c) Во сколько выедет Кэрол;

d) Сколько времени должна потратить Кэрол».

А вот какое задание получили шестиклассники в 2011 году:

«Пейдж, Рози и Шерил потратили каждая ровно 9.00 долларов в одной закусочной.

• Пейдж купила 3 пакетика арахиса.

• Рози купила 2 пакетика арахиса и 2 кренделя.

• Шерил купила 1 пакетик арахиса, 1 крендель и 1 молочный коктейль.

а) Сколько стоит 1 пакетик арахиса (в долларах)? Напишите подробный ответ или нарисуйте схему рассуждений.

b) Сколько стоит 1 крендель (в долларах)? Напишите подробный ответ или нарисуйте схему рассуждений.

c) Сколько кренделей можно купить на сумму, равную стоимости одного молочного коктейля? Напишите подробный ответ или нарисуйте схему рассуждений».

Для решения каждой задачки, подобно первой, можно запомнить и использовать простую формулу «расстояние = скорость × время». Вторая задача требует умения видеть связь между различными понятиями, а затем задействовать их в новой ситуации. Стратегии преподавания, которые нынешние учителя испытали на себе будучи студентами, больше не эффективны.

Теперь знания должны не просто надолго оставаться в голове, но быть гибкими – прочно усваиваться и иметь широкий диапазон применения.

К концу урока математики в восьмом классе, который я посмотрел вместе с Линдси Ричланд, студенты подготовили рабочие тетради для того, что психологи называют «блокированной» практикой. То есть повторяющаяся отработка одного и того же материала с использованием таких же процедур для решения каждой задачи. За счет этого достигаются потрясающие результаты в реальном времени, но для того, чтобы знания были гибкими, необходимо усваивать их в различных условиях. Этот подход называется «разнообразная» или «смешанная» практика, а исследователи называют его «интерливинг».

Установлено, что эта практика способствует улучшению индуктивного мышления. Студенты, которым одновременно представляют различные примеры, учатся абстрактному обобщению, которое в дальнейшем позволяет им применять полученные знания даже в тех областях, в которых они никогда прежде не работали. Скажем, вы собираетесь в музей и хотите научиться различать художников (Сезана, Пикассо, Ренуара), написавших картины, которых вы никогда не видели. Прежде чем пойти на выставку, сложите открытки с репродукциями в одну стопку и перемешайте, вместо того чтобы пролистывать работы каждого отдельно. Так вы сильнее напряжете мозг во время упражнения на запоминание. Возможно, будете чувствовать себя менее уверенно, но лучше подготовитесь к посещению музея, в том числе и по картинам, репродукций которых не было среди открыток. В одном из исследований, где предметом были математические задачки в колледже, результаты проверочных работ студентов, которые изучали материал блоками – т. е. все примеры одного типа одновременно, были гораздо хуже, чем у тех, кто решал те же задачки, но вперемешку. Первые усваивали методику решения каждого типа задач через повторение; вторые учились дифференцировать их типы.

Похожий эффект наблюдался у людей, изучавших все, что угодно – от видов бабочек до алгоритма постановки диагноза психологического расстройства. Исследование симуляций ПВО ВВС показало, что те, кто придерживался смешанной практики, показывали худшие результаты по реагированию на потенциально опасные ситуации, которые в процессе обучения запоминались, чем те, кто усваивал информацию блоками. В ходе тестирования каждому была дана совершенно новая ситуация, и группа со смешанной практикой разнесла в пух и прах тех, кто запоминал информацию блоками.

Тем не менее интерливинг, как правило, вводит в заблуждение учеников, вызывая у них ложное ощущение уверенности в собственной подготовке. В ходе одного из исследований Корнелла и Бьорка было установлено, что 80 % студентов были уверены: в их случае информация блоками усваивается эффективнее, и столько же своим поведением доказали обратное. Оказывается, ощущение запоминания основано на сиюминутном прогрессе, тогда как процесс обучения как таковой не виден. «Когда интуиция велит вам блокировать, – сказал мне Корнелл, – по всей вероятности, нужно задействовать интерливинг».

Интерливинг – это «желаемая сложность», которая позволяет активировать физические и умственные способности. В качестве примера развития двигательных навыков можно вспомнить эксперимент, в ходе которого учеников класса фортепиано попросили за одну пятую секунды выучить особое движение левой рукой через пятнадцать клавиш. В их распоряжении было 190 попыток. Кто-то все отведенное время потратил на изучение нового метода; другие переключались на игру на восьми, двенадцати и двадцати двух клавишах. Когда их пригласили для повторного тестирования, те, у кого была смешанная практика, сумели быстрее и точнее освоить это движение, чем те, кто отрабатывал только это конкретное движение. Сам автор термина «желаемая сложность» Роберт Бьорк, комментируя непрекращающуюся череду неудач Шакила О’Нила в пенальти, сказал, что вместо того, чтобы продолжать тренироваться и забрасывать мяч с линии пенальти, О’Нилу нужно потренироваться забрасывать мяч и с расстояния 300 метров перед ней или за ней, чтобы освоить необходимую ему двигательную модуляцию.

Независимо от того, интеллектуальную или физическую задачу вам необходимо решить, интерливинг помогает сделать это оптимальнее. А ведь именно это отличает эксперта по решению проблем. Самые успешные из них – занятые в области химии, физики или политологии – расходуют умственную энергию на выявление типа задач и последующий подбор стратегии ее решения, а не сразу используют заученные методы. Таким образом, они представляют собой противоположность тем экспертам, которые развиваются в «доброй» учебной среде, – таким, как мастера по шахматам, которые во многом полагаются на интуицию. Эксперты «доброй» учебной среды выбирают стратегию, а затем оценивают обстановку; те, кто работает в менее повторяющихся ситуациях, сначала оценивают обстановку, а затем подбирают ключ. Благодаря таким «желаемым сложностям», как тестирование и распределение в пространстве, знания усваиваются прочнее и задерживаются надолго. Благодаря умению находить связь и чередовать подходы знания обретают гибкость, их можно применить к решению проблем, с которыми вы не сталкивались в ходе обучения. В краткосрочной перспективе лучше нацелиться на медленное обучение и не ждать чудес производительности. Это нелегко, ведь мы, подобно курсантам академии ВВС, на подсознательном уровне оцениваем степень подготовки по тому, как мы справляемся с заданиями в данный момент. Как и курсанты ВВС, мы часто ошибаемся.

В 2017 году специалист в области экономики образования Грег Дункан вместе с психологом Дрю Бэйли и другими коллегами проанализировали шестьдесят семь образовательных программ для маленьких детей, разработанных для повышения академической успеваемости. Такие программы, как «Ранний старт» (Head Start), и в самом деле давали преимущество, но с академической точки зрения больше никаких плюсов у них не было. Исследователи выявили во всех аспектах эффект «выцветания» – когда временное академическое преимущество быстро снижалось и вскоре исчезало. На графике это выглядит так, будто бы будущие элитные спортсмены ловят своих товарищей, которые с самого начала решили с головой уйти в интенсивную практику.

Причиной этого, по мнению исследователей, является то, что программы раннего развития детей учат «закрытым» навыкам, которые можно приобрести относительно быстро посредством повторения определенных шагов, но которыми все рано или поздно овладеют. Со временем, однако, этот навык не исчезал совсем, но становился не так заметен на фоне остального мира. Пример из области двигательных навыков – попытки научить ребенка ходить чуть раньше положенного. Все рано или поздно научатся этому, и, хотя раннее освоение этого навыка поражает, никто пока не доказал, что имеет смысл торопиться.

Группа исследователей заключила, что для обеспечения долговременных академических преимуществ программы должны фокусироваться на «открытых» навыках, при которых умения и знания откладываются для последующего применения. Раннее обучение ребенка читать недолго будет давать ему преимущество, но если научить его искать контекстуальные зацепки, чтобы понимать суть прочитанного, подобное умение в долгосрочной перспективе принесет ему гораздо большую пользу. Основная проблема, как и со всеми «желаемыми сложностями», состоит в том, что ранний старт наступает слишком быстро, а для глубокого усвоения материала нужно время. «Медленный рост, – пишут исследователи, – обеспечивает развитие самых сложных навыков».

В программе «Сегодня» (Today) Дункан обсудил открытия своей команды. Противоположная точка зрения была высказана родителями и одним учителем, они были уверены в том, что в развитии ребенка наметился прогресс. Это не подвергается сомнению. Вопрос состоит в том, насколько хорошо они могут оценивать степень влияния на дальнейшее обучение, и, судя по всем признакам, как в случае с курсантами академии ВВС, влияние это не очень положительное[24].

Видимый прогресс стимулирует нас, побуждая выполнять больше однотипных упражнений. Но, как и врач, диагностировавший у всех тиф, мы делаем неправильные выводы. Глубокое усвоение материала означает медленное обучение. Ранний старт вредит тем, кому он должен помогать.

Знание, обладающее долгосрочной практической пользой, должно быть очень гибким, включать в себя ментальные схемы, которые можно адаптировать для решения новых проблем. Воображаемые курсанты Академии ВВС в ходе стимуляции и ученики на уроке математики в рамках чередующейся практики учились распознавать общие черты различных типов проблем. Они не были готовы к тому, что одна и та же проблема будет повторяться вновь и вновь, им нужно было выявить скрытые концептуальные связи в моделируемых ситуациях или математических задачах, которых они никогда раньше не видели. Затем для каждой новой задачи они подбирали решение. Когда структура знания настолько гибка, что ее можно эффективно адаптировать к новым сферам или беспрецедентным ситуациям, это называется «дальний трансфер».

Существует особый тип мышления, облегчающий «дальний трансфер», – тип мышления, который не могли задействовать узбекские крестьяне из исследования Александра Лурии и который может показаться неестественным именно из-за дальности передачи. И никто из нас не задействует этот тип мышления в полной мере.

Глава 5

Когда мысль опережает опыт

Мир стоял на пороге XVII века. В нем небесные тела вращались вокруг неподвижной Земли, словно живые организмы со своей планетарной душой. Польский астроном Николай Коперник предположил, что планеты движутся вокруг Солнца, однако мысль эта настолько противоречила всеобщим убеждениям, что за одну попытку продвинуть ее Джордано Бруно подвергся жесткой цензуре, а позже и вовсе был сожжен на костре как еретик за то, что посмел настаивать на существовании других солнц, вокруг которых вращались другие планеты.

Может быть, души этих планет и двигались сами по себе, но все же им нужен был механизм, а потому было решено считать, что вращаются они, влекомые прозрачными хрустальными сферами. Сферы эти были невидимы с Земли и при этом сцеплены между собой, словно шестеренки в часовом механизме, что позволяло им двигаться в едином ритме, с постоянной скоростью, бесконечно. Платон и Аристотель заложили основы общепринятой модели, которая оставалась главенствующей целых два тысячелетия. Эту теорию о вселенной с часовым механизмом унаследовал и немецкий астроном Йоханнес Кеплер. Вначале он безоговорочно принял ее, однако, когда в созвездии Кассиопеи внезапно возникла новая звезда (на самом деле это был взрыв сверхновой, яркая вспышка, знаменующая собой конец жизни звезды), Кеплер понял, что концепция неизменных небес не может быть верной. Спустя несколько лет небо над Европой прорезала комета. Тогда Кеплер невольно задался вопросом: разве хрустальные сферы не раскололись бы от столкновения с ней? Итак, он подверг сомнению то, во что человечество беспрекословно верило на протяжении двух тысячелетий.

К 1596 году, в возрасте тридцати пяти лет, Кеплер уже принял теорию Коперника, согласно которой планеты вращались вокруг Солнца, но теперь перед ним встал другой, не менее глубокий вопрос. Почему те планеты, что расположены дальше от Солнца, вращаются медленнее? Быть может, у дальних планет «движущиеся души» слабее? Но почему? Чистое совпадение? А может, подумал он, не было никакого множества духов, а был всего один, живший внутри Солнца, и по какой-то причине он оказывает более сильное воздействие на ближайшие планеты. Это предположение Кеплера было так далеко от привычных убеждений, что не было никаких доводов, от которых он мог бы отталкиваться. Ему приходилось задействовать аналогическое мышление.

Запахи и тепло могут ощущаться далеко от своего источника, а это означало, что и загадочная сила Солнца, которая двигает планеты, могла работать подобным образом. Однако в отличие от запаха и тепла, ощутимых на всей протяженности своей траектории, душа Солнца с ее движущей силой, по словам Кеплера, «изливается на весь мир и при этом не существует в каком-то конкретном месте, но лишь там, где есть некий объект, подвластный ей». Было ли какое-то доказательство существования подобного явления?

«Свет «гнездится в Солнце», – писал Кеплер, – и при этом кажется, будто бы он не существует в пространстве, пролегающем между источником и освещаемым объектом». Если это возможно со светом, значит, возможно и для других физических явлений. Тогда он начал использовать слова «сила» и «мощность» вместо «душа» и «дух». «Движущая сила» Кеплера была своего рода прототипом силы гравитации, и это был невероятный скачок вперед в развитии науки, поскольку произошел он прежде, чем в науку вошло понятие о физических телах, движущихся в пространстве вселенной.

Основываясь на том, что «движущая сила» исходит от Солнца и рассеивается в пространстве, Кеплер задался вопросом, не свет ли или иная подобная ему сила заставляет планеты вращаться. Если так, можно ли блокировать такую «движущую силу», как свет? Но ведь движение планет не прекращается в момент затмения, рассудил Кеплер, а, значит, и «движущая сила» не может быть просто светом или зависеть от него. Нужна другая аналогия, решил он.

Изучив недавно опубликованное описание магнетизма, Кеплер задумался: быть может, планеты – как магниты, по обеим сторонам которых расположены полюса? Он осознал, что каждая планета по мере удаления орбиты от Солнца вращается медленее, а следовательно, планеты и само Солнце притягиваются и отталкиваются друг от друга в зависимости от расположения полюсов. Этим могло объясняться и то, почему планеты приближаются к Солнцу и удаляются от него, но тогда почему они продолжают двигаться по своей орбите? Казалось, что и сила Солнца каким-то образом приводила их в движение. Что ж, поищем новую аналогию.

Солнце вращается вокруг своей оси и создает вихрь «движущей силы», который увлекает за собой планеты, словно лодки в бурном потоке. Это сравнение понравилось Кеплеру, но возникало новое препятствие. Он понимал, что орбиты не представляли собой идеальный круг. Так что же это за странный поток, который генерирует Солнце? Без гребцов в лодках аналогия с вихрем была не полной.

Гребцы в бурной реке могут направить свои лодки перпендикулярно течению, думал Кеплер, так, может, и планеты могут менять свой курс в зависимости от потока солнечной энергии? Циркулярный поток мог бы быть объяснением тому, почему все планеты движутся в одном направлении, а затем каждая вращается по своей траектории, избегая центра, из-за чего орбиты имеют не идеально круглую форму. Но тогда кто управляет каждым судном? Этот вопрос заставил Кеплера вновь вернуться к теории духов, и мысль эта ему не понравилась. «Кеплер, – спросил он сам себя, – может, ты еще снабдишь каждую планету парой глаз?»

Всякий раз, оказавшись в тупике, он выпускал пулеметную очередь аналогий. Не только со светом, теплом, запахом, бурным потоком и лодочниками, но и с оптическими линзами, весами, метлой, магнитами, магнетической метлой, ораторами, взирающими на толпу, и множеством других образов. Каждую из этих аналогий он подвергал сомнению, всякий раз спотыкаясь о новые вопросы.

В конце концов Кеплер пришел к выводу, что небесные тела притягивают друг друга, и чем крупнее тело, тем мощнее его тяга. Основываясь на этом, он заявил (и не ошибся), что именно под влиянием Луны на Земле происходят приливы. Галилей – воплощение грубой истины – высмеял теорию Кеплера о «морском господстве Луны». В своих интеллектуальных изысканиях Кеплер преодолел тернистый путь – от теории планет, наделенных душой, которые вращаются вокруг соединенных между собой хрустальных сфер и описывают идеальный круг вокруг неподвижной Земли, до передовых идей о законах движения планет, согласно которым последние описывали траекторию эллипса, предсказуемую и зависимую от Солнца.

Более того, именно Кеплер изобрел астрофизику. Он не принял теорию универсальных физических сил. Понятия о гравитации как силе еще не существовало, как не было и представления об инерции, под влиянием которой планеты продолжают свое движение. Все, что у него было, – это аналогии. Он первым открыл законы причинности небесных явлений и понимал это. «Физики, – писал он, опубликовав свои законы движения планет, – берегитесь, ибо мы вот-вот вторгнемся на вашу территорию». Труд всей его жизни носит название «Новая астрономия, причинно обоснованная».

В эпоху, когда природные явления все еще объясняли через алхимию, Кеплер наделил вселенную невидимой силой, приводившей в движение все сущее, и помог свершиться научной революции. В результате его привычки скрупулезно записывать все самые неожиданные повороты своего мышления родилось одно из величайших свидетельств творческого развития человеческого разума. Пожалуй, заявление о том, что Кеплер мыслил нестандартно, будет очевидным фактом, но ведь так и есть. Всякий раз, испытывая затруднение, он пытался абстрагироваться от конкретной области. Он оставил после себя яркий след в виде своих любимых инструментов – тех, что помогали ему отвлечься от общепринятых истин. «Особенно я люблю аналогии, – писал он. – Они – мои величайшие наставники, им ведомы все тайны природы… Научиться пользоваться ими крайне важно».

Стоит только упомянуть Кеплера в разговоре с психологом Северо-Западного университета Дедре Джентнер, как глаза ее загораются, и она начинает взволнованно жестикулировать. Очки в роговой оправе на ее переносице возбужденно подпрыгивают. Пожалуй, в современном мире она – главный эксперт по аналогическому мышлению. Оно заключается в умении распознавать концептуальное сходство в объектах, которые принадлежат разным сферам или сценариям и у которых на первый взгляд нет ничего общего. Это мощный инструмент для решения задач с подвохом. Кеплер был фанатом аналогий, и потому Джентнер его горячая поклонница. Говоря о какой-то незначительной исторической подробности, связанной с ним, которую современные читатели могут истолковать неверно, она замечает, что, пожалуй, лучше не упоминать ее в печати, ведь это может очернить память о нем, даром, что он умер почти четыреста лет назад.

– На мой взгляд, наша способность к реляционному мышлению[25] – одна из причин, по которой вращается Земля, – замечает Джентнер. – Другим биологическим видам подобный тип мышления недоступен.

Аналогическое мышление помогает сделать новое знакомым или увидеть понятное в новом свете.

Благодаря ему человеческий разум может решать задачи, с которыми он еще не сталкивался. Кроме того, именно благодаря аналогическому мышлению мы можем понять даже то, что невидимо глазу.

Например, ученикам объясняют принцип движения молекул по аналогии с бильярдными шарами; процессы электричества сравниваются с потоком вод в канализационных трубах. Биологические явления служат аналогией при рассмотрении последних достижений в области искусственного интеллекта. Так, «нейронные сети», которые учатся распознавать картинки по примерам (например, когда вы ищете фотографии кошек), сравниваются с нейронами мозга, а «генетические алгоритмы» объясняются через сравнение с естественным отбором: различные решения испытываются, оцениваются, и наиболее удачные сообщают свойства следующему уровню, и так до бесконечности. Это один из сложнейших типов мышления, недоступный крестьянам из глухих горных деревушек, которых изучал Лурия. Те привыкли решать задачи исходя из собственного опыта.

Кеплер столкнулся с проблемой, которая была нова не только для него, но и для всего человечества. Не существовало базы данных, на которую он мог бы опираться. Для того чтобы понять, стоит ли ему первым высказывать предположение о «действии на расстоянии» среди небесных тел (загадочной силе, которая незримо пронизывает пространство и проявляется только при соприкосновении с объектом), он обратился к аналогии (запах, тепло, свет), чтобы понять, возможно ли это с концептуальной точки зрения. Для того чтобы подробно рассмотреть вопрос, он прибегнул к целому ряду далеких аналогий (магнетизм, лодки).

Разумеется, большинство задач не новы, и потому мы можем полагаться на то, что Джентнер называет «поверхностными» аналогиями, – то есть основываться на собственном опыте.

– Чаще всего, если что-то поверхностно напоминает вам знакомые вещи, то и с реляционной точки зрения они будут похожи, – поясняет она.

Помните, как вы прочистили засорившийся слив ванны в старой квартире? Вероятно, когда в новой квартире у вас засорится мойка на кухне, вы вспомните об этом.

Однако, по словам Джентнер, сама мысль о «поверхностных» аналогиях, которые приходят в голову при решении новых задач, – это гипотеза из «доброго» мира. Как и «добрые» среды обучения, он основан на повторяющихся ситуациях. «Это замечательно, – говорит она, – если вы всю жизнь живете в одной деревне или саванне». Но наш мир не так «добр»; зачастую, в нем нужно думать, не опираясь на предыдущий опыт. Подобно ученикам на уроке математики, мы должны быть готовы решать проблемы, с которыми еще не сталкивались. «В современной жизни, – говорит Джентнер, – нужно помнить о вещах, которые обладают лишь абстрактным или реляционным сходством. И чем более творческую профессию вы изберете, тем важнее это умение».

В ходе изучения умения решать проблемы в 1930 году Карл Дункер поднял один из наиболее известных гипотетических вопросов когнитивной психологии. Он звучит следующим образом:

«Допустим, вы врач, работающий с пациентом, у которого злокачественная опухоль желудка. Пациент неоперабелен, но, если опухоль не удалить, он умрет. Уничтожить ее можно при помощи особых лучей. При их взаимодействии с опухолью достаточно высокой интенсивности она будет уничтожена. К несчастью, при подобной интенсивности здоровая ткань, через которую проходят лучи по пути к опухоли, также разрушится. При более низкой интенсивности облучение безвредно для здоровой ткани, но столь же бесполезно и для лечения опухоли. Какую процедуру можно применить, чтобы посредством лучей удалить опухоль, не повредив здоровую ткань?»

Ваша задача – провести операцию и спасти пациента, но облучение либо слишком мощное, либо слишком слабое. Как решить эту проблему?

Пока вы думаете, расскажу историю, чтобы скоротать время. Жил-был генерал, которому нужно было покорить крепость в центре страны и отбить ее у жестокого диктатора. Если бы генерал привел все свои войска к крепости одновременно, им ничего не стоило бы ее захватить. Со всех концов к ней вело множество дорог, сходившихся возле крепости, как спицы в колесе. Но все они были заминированы, а потому по каждой дороге могли пройти лишь небольшие отряды солдат. У генерала созрел план. Он разделил свою армию на небольшие отряды и отправил каждый отряд по своей дороге, ведущей в крепость. Сверив часы, они условились подойти к крепости одновременно по всем дорогам. И план сработал. Генерал захватил крепость и сверг диктатора.

Ну как, спасли своего пациента? Если вы еще думаете, расскажу напоследок еще одну историю.

Много лет назад пожарный из маленького городка приехал тушить загоревшийся сарай – если его не потушить, он перекинется на соседний дом. Пожарного гидранта поблизости не было, но сарай стоял у озера, где было много воды. Десятки соседей с ведрами бегали взад и вперед, заливая сарай водой, но огонь не унимался. К их удивлению, пожарный крикнул, чтобы они прекратили и бежали к озеру, чтобы наполнить ведра водой. Когда они вернулись, пожарный выстроил жителей вокруг сарая и на счет три велел всем вместе выплеснуть содержимое ведер. Огонь тут же уменьшился и вскоре совсем прекратился. Городские власти в награду за оперативное мышление повысили пожарному зарплату.

Ну как, спасли пациента? Не расстраивайтесь: почти никому не удается решить эту задачу. По крайней мере, сразу. Зато потом – почти все справляются. Всего 10 % людей способны с первого раза решить «Задачу Дункера про облучение». После задачи и истории о крепости почти 30 % спасают пациента. Прослушав обе истории, половина справляется с задачей. А уж если рассказать притчу о крепости, потом о пожарном, а затем намекнуть, что они могут пригодиться в решении задачи о пациенте, 80 % в конце концов его спасают.

Решение состоит в том, чтобы вы (врач) направили на опухоль множество лучей малой интенсивности с разных направлений, минуя здоровую ткань. В этом случае совокупная мощность лучей, направленных на пораженный участок, будет достаточной для уничтожения опухоли. Подобно генералу, который разделил свои войска и направил их по разным дорогам к крепости, и пожарному, велевшему деревенским жителям выстроиться вокруг горящего сарая с ведрами и одновременно облить его водой.

Это результаты цикла исследований, проведенных в 1980-х с целью проверки способности на аналогическое мышление. Я серьезно: не расстраивайтесь, если не поняли сразу, как решить задачу. В настоящем эксперименте вам дали бы гораздо больше времени, и не важно, пришли бы вы в итоге к решению или нет. Главное – этот эксперимент говорит об умении решать проблемы. Благодаря единичной аналогии из другой области, число людей, решивших задачку об облучении, увеличилось втрое. После двух аналогий прогресс стал еще более заметен. Одной лишь притчи о крепости хватило, чтобы участники эксперимента смогли вывести общее правило: «Если вам необходимо приложить серьезные усилия для того, чтобы добиться какой-то цели, но что-то мешает вам сделать это в один прием, разделите их и направьте небольшими порциями в одну точку – эффект будет тот же».

Авторы эксперимента ожидали, что аналогии станут своего рода горючим в процессе решения задач, но очень удивились, когда большинство участников не смогли решить задачу об облучении после истории о крепости до тех пор, пока им прямо не сказали, что это можно сделать. «Со стороны может показаться, – писали ученые, – что все участники сразу догадаются, что первая часть [исследования] должна быть как-то связана со второй». Однако, судя по всему, человеческая интуиция не «заточена» на моментальное реагирование, когда человек сталкивается с тем, что ученые назвали «плохо сформулированными» задачами. Инстинкты, которые основаны на опыте, хорошо срабатывают в «сферах Тайгера» – «добром» мире, о котором говорила Джентнер, где проблемы и решения повторяются.

Еще один эксперимент был проведен в годы холодной войны среди студентов факультета международных отношений Стэнфордского университета. Его результаты стали своего рода уроком и предостережением от того, чтобы полагаться на рассуждения, характерные для «доброго» мира, – то есть на поверхностную, знакомую аналогию. Студентам сказали, что некой вымышленной маленькой демократической стране угрожает тоталитарный сосед, и им необходимо решить, как должны отреагировать на это Соединенные Штаты. Некоторые студенты получили тексты, в которых проводилась аналогия со Второй мировой войной (беженцы в товарных вагонах; президент «из Нью-Йорка – того же штата, что и Рузвельт»; встреча в «Зале Уинстона Черчилля»). В других текстах ситуация сравнивалась с Вьетнамской войной (президент «из Техаса, как и Линдон Б. Джонсон», беженцы в лодках). Те студенты-международники, которым напомнили о Второй мировой войне, чаще проявляли готовность к участию в войне. Те же, кому напомнили о Вьетнаме, сделали выбор в пользу мирного дипломатического решения конфликта. Это явление было подробно задокументировано.

Тренеры команды колледжа по футболу совершенно по-разному оценивали потенциал одного и того же игрока – все зависело от того, с каким из игроков прошлых лет его сравнивали в описании, даже если все прочие данные совпадали.

Автор самого удачного решения задачи об облучении отталкивался от аналогий с множеством ситуаций, которые на первый взгляд не имели ничего общего, но при ближайшем рассмотрении демонстрировали структурное сходство на глубоком уровне. Большинство «решателей проблем» – далеко не Кеплеры. Они постараются проникнуть вглубь задачи, сосредоточатся на подробностях и, возможно, призовут на помощь общие медицинские познания, поскольку с виду перед нами задача из области медицины. Но они не задействуют интуицию, чтобы обратиться к дальним аналогиям и найти решение в них. А должны бы, как должны убедиться в том, что некоторые из аналогий лежат в сферах, далеких от решаемой задачи.

В «злом» мире полагаться на опыт в одной области – не просто самоограничение, это может привести к поистине катастрофическим последствиям.

* * *

Опасность использования единственной аналогии, в особенности – из похожей ситуации, состоит в том, что она не помогает подавить естественное желание задействовать «внутреннее видение». Этот термин вывели психологи Дэниел Канеман и Амос Тверски. Мы обращаемся к «внутреннему видению», когда делаем выводы, и ограничиваемся узкими рамками конкретного проекта, с которым работаем в данный момент.

Канеман убедился в опасности подобного подхода, когда набирал команду, чтобы составить учебный план по науке принятия решений. После целого года еженедельных встреч он провел опрос, чтобы выяснить мнение каждого участника о предполагаемой продолжительности проекта. По самой скромной оценке проект должен был продлиться полтора года; по максимальной – два с половиной. Тогда Канеман попросил участника команды по имени Сеймур, видного эксперта по составлению программ, который наблюдал за аналогичным процессом в других командах, дать сравнительную оценку. Сеймур задумался. Несколькими минутами ранее, по его оценке, проект должен был занять еще два года. Однако теперь, когда Канеман спросил его о том, как это было в других командах, он признался, что и не подумал сравнить этот проект с аналогичными, но что 40 % команд, за которыми он наблюдал, вообще не сдали свои проекты, и ни один из предыдущих проектов не занял менее семи лет.

Команда Канемана не собиралась потратить еще шесть лет на работу над программой, которая могла бы окончиться ничем. Несколько минут они обсуждали новое мнение и в конце концов решили идти дальше, доверившись почти двухлетнему опыту группы. Спустя восемь лет они окончили работу над проектом. К тому моменту Канеман уже давно не был в команде и даже не жил в стране, а агентство, заказавшее программу, больше не было в ней заинтересовано.

Естественную тягу к «внутреннему видению» можно преодолеть, если воспользоваться аналогиями «внешнего видения». Оно дает нам возможность увидеть глубокие структурные сходства других ситуаций с той, над которой мы работаем сейчас. «Внешнее видение» противопоставляется интуиции, поскольку для него нужно научиться отвлекаться от поверхностных черт текущего проекта, в котором мы можем чувствовать себя экспертами, и посмотреть шире, на структурно близкие аналогии. Для этого необходимо расширить границы мышления.

В 2012 году в Сиднейском университете был проведен уникальный эксперимент. Его авторы – профессор по стратегии ведения бизнеса Дэн Ловалло (тот самый, вместе с которым Канеман проводил исследование «внутреннего видения») и двое экономистов – предположили, что если начать с проведения различных аналогий, в стиле Кеплера, то в конечном счете можно прийти к «внешнему видению» и принять более эффективные решения. Они пригласили инвесторов из крупных инвестиционных компаний, которые должны были изучить множество потенциальных проектов в различных сферах. Исследователи полагали, что деятельность инвестора автоматически предполагает способность к «внешнему видению».

Инвесторов попросили оценить реальный проект, над которым они в данный момент работали, и дать подробное описание шагов к успеху, а также спрогнозировать окупаемость инвестиций. Затем они должны были составить перечень других известных им инвестиционных проектов, концептуально схожих с их проектами, например привести примеры других ситуаций, в которых владелец предприятия ищет покупателя, или молодой компании, которая выпустила продукт с технологическими рисками. Согласно инструкции они должны были оценить окупаемость каждого из таких проектов.

В конце эксперимента инвесторы пришли к заключению, что окупаемость их проекта будет примерно наполовину выше окупаемости сторонних, которые они сочли концептуально схожими. Когда в конце им дали возможность еще раз все обдумать и пересмотреть, они опровергли свою изначальную оценку. «Они были несколько шокированы, – рассказал мне Ловалло, – и сильнее всего те, кто был старше». Изначально инвесторы оценивали собственные проекты, с которыми были детально знакомы, совершенно иначе, чем похожие, над которыми не работали.

Это – повсеместное явление. Если вас попросят предсказать, победит ли такая-то лошадь на скачках или такой-то политик на выборах, то чем больше «внутренних» подробностей конкретной ситуации вы знаете – физические качества данной конкретной лошади, опыт и стратегия конкретного политика, – тем с большей вероятностью ответите, что исход будет таким, каким он должен быть согласно результатам вашего расследования.

Психологи неоднократно доказывали, что чем больше «внутренних» подробностей может исследовать человек в рамках задания, тем более полярными будет его заключение. Так, венчурные инвесторы знали больше о своем собственном проекте, и по их оценкам он должен был стать чрезвычайно успешным, до тех пор, пока их не заставили рассмотреть и другие концептуально схожие проекты.

В другом примере студенты гораздо выше оценивали университет, если прежде им говорили, что некоторые из его факультетов вошли в десятку лучших по стране, чем если им говорили, что все его факультеты вошли в десятку лучших. В одном знаменитом исследовании участники заключили, что человек с большей вероятностью умрет от «болезни сердца, рака или другой естественной причины», чем от «естественных причин».

Когда мы сосредотачиваемся на нескольких конкретных характеристиках рассматриваемого предмета, то часто делаем точные выводы, которые на самом деле далеки от истины.

Бент Фливбьорг, председатель Программы управления мегапроектами бизнес-школы при Оксфордском университете, продемонстрировал, что около 90 % крупных инфраструктурных проектов по всему миру превышают бюджет (в среднем на треть) – отчасти потому, что их менеджеры слишком концентрируются на деталях собственного проекта и становятся чрезмерно оптимистичны. Они рискуют стать такими, как участники команды Канемана по разработке программы, решившие, что благодаря участию многочисленных экспертов проект точно не затянется, как это случилось в других группах. Фливбьорг изучил проект строительства трамвайной сети в Шотландии, при подготовке которого команда внешних консультантов использовала аналогии, подобно инвесторам из частных компаний. Они проигнорировали специфику проекта и сосредоточились на других, обладавших структурным сходством. Консалтинговая команда увидела, что проектная группа тщательно проанализировала все аспекты строительства. И при всем этом, проведя аналогию с отдельными проектами, консультанты пришли к выводу, что предполагаемая стоимость проектирования в 320 миллионов фунтов стерлингов (более 400 миллионов долларов) была, вероятно, сильно занижена. Когда три года спустя трамвай был запущен, стоимость проекта достигла 1 миллиарда фунтов стерлингов. После этого другие инфраструктурные проекты Великобритании стали задействовать подход «внешнего видения», настаивая на том, чтобы менеджеры проводили аналогии с множеством проектов, реализованных в прошлом.

После эксперимента с участием инвесторов исследователи феномена «внешнего видения» обратили свое внимание на киноиндустрию – сферу, которая всем известна повышенным риском, высокой окупаемостью и огромной базой данных о реальных результатах. Они хотели выяснить, смогут ли киноманы, задействовав аналогическое мышление, точно предсказать успех фильма. Для начала они дали сотням кинолюбителей базовую информацию о фильмах, которые готовятся к выходу в прокат – имена актеров первого плана, афишу и краткое изложение сюжета. На тот момент это были «Незваные гости», «Фантастическая четверка», «Мужчина по вызову-2» и другие. Кроме того, киноманы получили список из сорока более старых фильмов, а вместе с ним – задание оценить, насколько кино из их списка может служить аналогией для каждого из предстоящих релизов. Эти оценки, основанные на сходстве (и небольшом количестве базовых сведений о фильме, вроде того, был ли это сиквел), нужны были исследователям для того, чтобы предсказать объем кассовых сборов по каждой картине. Эти прогнозы сопоставлялись с математической моделью, содержащей информацию о тысяче семистах прошедших фильмов и каждом из предстоящих фильмов, включая жанр, бюджет, актеров на главных ролях, год выпуска, а также – вышел ли фильм во время праздников. Даже без подробной информации прогноз доходности картин на основании аналогий был намного более точным в 80 % случаев. На основании аналогий был сделан вывод о том, что кассовые сборы по фильмам «Война миров», «Зачарованные» и «Ночной рейс» должен был стать на 4 % ниже, а по фильму «Мужчина по вызову-2» – на 1,7 % ниже.

К подобному выводу пришло и руководство канала Netflix в попытках улучшить алгоритм рекомендаций. Процесс декодификации фильмов для выяснения предпочтений зрителей был гораздо сложнее и менее точным, чем простое проведение аналогий с множеством других клиентов с похожими историями просмотра. Вместо того чтобы спрогнозировать, что вам может понравиться, они изучают, кто вы, в этом и заключается основная сложность.

Любопытно, что если бы исследователи отталкивались от одного фильма, отмеченного киноманами как наиболее похожий на тот, который готовится к выпуску, подобный прогноз потерпел бы поражение. То, что на первый взгляд казалось единственной близкой аналогией, на самом деле не работало. Зато при использовании целого «референсного класса» аналогий – который представляет собой основу «внешнего видения» – обеспечивало более точный прогноз.

Вспомните главу 1, типы интуитивных экспертов, изучаемых Гэри Кляйном в «добрых средах обучения» – таких, как шахматисты и пожарные. Вместо того чтобы начать с предложения вариантов, они принимают быстрое решение, так как основываются на распознавании схемы по внешним признакам. Позже они могут оценить ее, но чаще всего просто действуют по готовой модели. В этот раз наверняка будет как в прошлый, и потому экстенсивный опыт[26] в узкой области работает. Однако процесс генерации новых идеи или работы с новыми проблемами с высокой степенью неопределенности выглядит совершенно иначе. Оценка набора вариантов до того, как в дело вступит интуиция, – прием, характерный для враждебного мира.

В рамках другого эксперимента Ловалло и его коллега Фердинанд Дубин попросили 150 студентов факультета предпринимательства разработать стратегии для помощи вымышленной компании Mickey Company. По условиям эксперимента, компания испытывала трудности с предприятием по производству компьютерных мышей в Австралии и Китае. Посвятив студентов в подробности непростого положения компании, им велели перечислить все стратегии по улучшению этого положения, которые приходят им в голову.

Ловалло и Дубин в своих инструкциях дали студентам одну или несколько аналогий: «Профиль Nike Inc. и McDonald’s Corp. может служить дополнением к вашим рекомендациям, но не должен их ограничивать». Другие студенты не получили ничего. Те ученики, которым дали одну аналогию, придумали больше способов решения, чем те, кому вовсе не дали примеров; те же, у кого было несколько аналогий, придумали больше решений, чем те, у кого была одна. И чем дальше была аналогия, тем лучше она была для генерации идей. Студенты, получившие аналогию с Nike и McDonald’s, выдавали больше вариантов стратегии, чем их товарищи, которым рассказали про Apple и Dell. Достаточно было напоминания о необходимости широких аналогий, чтобы студенты пустили в ход творческое мышление. К сожалению, они также заявили, что раз уж использовать аналогии с другими компаниями, то эффективнее всего была бы разработка вариантов стратегии, основанная на единичном примере в одной отрасли. Подобно венчурным инвесторам, их интуиция была настроена на минимальное количество аналогий с использованием тех из них, которые обладали внешним поверхностным сходством. «Это как раз самый плохой способ решения проблемы, независимо от того, с каким обьектом вы проводите аналогию», – говорит Ловалло.

Хорошая новость состоит в том, что аналогии легко переводить из интуитивного «внутреннего видения» во внешнее.

В 2001 году компания Boston Consulting Group создала внутренний сайт, чтобы предоставить консультантам подборку материалов и облегчить им процесс широкодиапазонного аналогического мышления. Интерактивные «экспонаты» были распределены по дисциплинам (антропология, психология, история и другие), концепциям (изменение, логистика, производительность и т. п.) и стратегическим темам (конкуренция, сотрудничество, союзы и объединения и др.). Консалтинговые стратегии по интеграции после слияния могли основываться на примере Вильгельма Завоевателя, объединившего в XI веке Англию с Нормандским королевством. В легенде, где описывались стратегии наблюдения Шерлока Холмса, могли содержаться идеи, как получать информацию из подробностей, которые опытные специалисты принимали как должное. Консультанты, которые работали с быстро развивающимся стартапом, могли черпать идеи из писем прусского военного стратега, который пытался найти баланс между необходимостью сохранить равновесие после победы и опасностью перестараться так, что победа обернется поражением. Если все это кажется вам невероятно далеким от мира бизнеса, в этом и состоит ключевой смысл. Дедре Джентнер хотела выяснить, может ли каждый из нас стать чуточку Кеплером – способным призывать на помощь далекие аналогии, чтобы понять суть проблемы. И потому она приняла участие в разработке «Задачи на двойственную сортировку». Эта задача представляет собой набор из двадцати пяти карт, каждая из которых описывает явление из реального мира – например принцип работы интернет-маршрутизатора или экономического пузыря. Все карты делятся на две категории – по сферам (экономика, биология и т. п.) и глубинной структуре. Участники должны разобрать карты по категориям.

В качестве примера из категории глубинной структуры вы можете положить в одну стопку карты с экономическим пузырем и тающими вершинами снежных гор как примеры цепи положительной обратной связи. (Концепция экономического пузыря заключается в том, что покупатели приобретают товары или недвижимость, думая, что цена на них вырастет; покупая, они способствуют росту цены и, в свою очередь, увеличивают продажи. Когда тают верхушки гор, они меньше отражают солнечный свет, что ведет к потеплению на планете и, в свою очередь, к еще большему таянию льда.) Или же вы можете положить вместе карты с изображением процесса потоотделения и действия Федерального резерва США как примеры цепочки отрицательной обратной связи. (За счет потоотделения тело охлаждается, и тогда потоотделение становится не нужно. Федрезерв снижает процентные ставки, чтобы стимулировать экономику; если экономика растет слишком быстро, Федрезерв повышает процентные ставки, чтобы снизить активность.) То, как цены на газ приводят к росту цен на продукты, и шаги, необходимые для того, чтобы некое сообщение достигло нейронов мозга, – является примерами причинно-следственных цепочек, где одно событие влечет за собой другое, а то, в свою очередь, следующее.

В качестве альтернативы вы можете объединить в одну группу смену процентных ставок Федеральным резервом, экономические пузыри и изменение цен на газ, поскольку все они относятся к одной сфере – экономика. А потоотделение и нейротрансмиссия – к биологии.

Джентнер и ее коллеги поручили «Задачу на двойственную сортировку» старшекурсникам Северо-Западного университета и в результате проверки выяснили, что все студенты правильно сгруппировали явления по сферам. Однако немногие смогли объединить карточки по принципу структуры. И все же была одна группа студентов, которым хорошо удалось разгадать общую глубинную структуру: эти студенты посещали занятия в разных сферах (некоторые, например, занимались по «Интегрированной научной программе»).

На сайте Северо-Западного университета, в разделе, который посвящен программе, есть такие слова одного из выпускников: «Представьте себе, что «Интегрированная научная программа» – это когда непрофильные предметы, вроде биологии, химии, физики и математики, объединяют в один общий профильный курс. Основная цель этой программы – подготовить студентов по всем естественно-научным и математическим направлениям, продемонстрировать им общие черты различных естественных наук… Благодаря курсу ИНП вы увидите, что связывает эти дисциплины».

Один профессор, которого я попросил рассказать мне об «Интегрированной научной программе», ответил, что руководство узкоспециализированных академических направлений, как правило, ее не одобряет. Они хотят, чтобы студенты больше времени посвящали специализированным курсам конкретного направления. Кроме того, их беспокоит, что студенты могут отстать от программы. Преподаватели скорее будут гнать студентов вперед, к получению конкретной специальности, чем вооружат их знаниями в «разнообразных базовых сферах», как называет их Джентнер, и позволят им развить аналогическое мышление и научиться видеть концептуальные связи, которые в дальнейшем могли бы помочь студентам правильно определить категорию проблемы, с которой они столкнутся.

Авторы одного из наиболее часто упоминаемых исследований на тему экспертного решения проблем, команда ученых из различных сфер, пришли к довольно простому заключению: успешные специалисты по решению проблем чаще других способны определить глубинную структуру задачи до того, как начнут подбирать оптимальную стратегию ее решения. Менее успешные ведут себя так же, как большинство студентов при решении «Задачи на двойственную сортировку». Мысленно они классифицируют проблемы по внешним, поверхностным признакам, таким как контекст.

Для успешных экспертов по решению проблем, процесс решения «начинается с определения типа проблемы».

Как сказал родоначальник педагогики Джон Дьюи в своей работе «Логика как теория исследования» (Logic, The Theory of Inquiry), «правильно поставленный вопрос – это половина ответа». Прежде чем начать свой тернистый путь из аналогий к постижению вселенной, Кеплеру пришлось привести в порядок свое запутанное домашнее задание. В отличие от Галилея и Исаака Ньютона, он записывал всю эту путаницу. «Для меня важно, – писал Кеплер, – не просто донести до читателя, что я хочу сказать, но прежде всего – объяснить ему доводы, допущения и предположения, которые помогли мне сделать открытия». Кеплер был молод, когда пришел работать в обсерваторию Тихо Браге[27] – настолько передовое учреждение, что содержание обходилось в 1 % государственного бюджета Дании. Ему поручили то, чем никто не хотел заниматься: изучение Марса и его загадочной орбиты. «Она должна представлять собой окружность», – сказали Кеплеру, и потому ему пришлось выяснять, почему наблюдения Браге этого не подтверждали. Казалось, будто Марс то и дело меняет свою траекторию движения по небу, описывая небольшую петлю, а затем возобновляет привычный ход. Подобное поведение получило название «ретроградное движение». Чтобы объяснить подобное поведение планеты при непрерывной связи с взаимозависимыми небесными сферами, астрологи выстраивали запутанные кривые.

Но Кеплер, как обычно, не согласился с их предположениями. Он обратился к коллегам за помощью, но те сделали вид, что не слышат. Его предшественники неизменно объясняли отклонения Марса, не отметая всю схему. Коротенькое задание по исследованию Марса (Кеплер полагал, что разберется с ним за неделю) затянулось на пять лет, в течение которых он произвел множество сложных расчетов, пытаясь предсказать положение планеты на небе в тот или иной момент. Однако, завершив свои сверхточные расчеты, Кеплер уничтожил их.

Он был близок к истине – и все же не до конца. Погрешность была совсем незначительной. Всего два наблюдения Браге противоречили расчетам Кеплера, которые предсказывали положение Марса, всего лишь на восемь минут по дуге – кусочек неба шириной с одну восьмую мизинца на расстоянии вытянутой руки. Кеплер мог бы допустить, что его модель была верной, а два наблюдения Браге – слегка неточными, или же отмести пять лет работы. И он решил уничтожить собственную модель. «Если бы я полагал, что можно не принимать во внимание эти восемь минут, – писал он, – то внес бы соответствующие корректировки в свою гипотезу». Задание, за которое никто не хотел браться, стало для Кеплера замочной скважиной, через которую ему открылось новое видение вселенной. Он оказался на засекреченной территории. Он всерьез задействовал аналогии и произвел революцию в астрономии. Свет, тепло, запах, лодки, мётлы, магниты – все началось со странных наблюдений, которые не вполне подходили к конкретной ситуации, и привело к полному пересмотру аристотелевой картины о часовом механизме, движущем вселенную.

Кеплер совершил нечто в духе современных исследовательских лабораторий мирового класса. Психолог Кевин Данбар, начав вести записи о повседневной деятельности производственных лабораторий в 90-х годах ХХ века, внезапно столкнулся с современной версией кеплерова мышления. В процессе неожиданного открытия исследователь рассматривал его как возможность расширить границы, вместо того чтобы принять существующую теорию и отмести наблюдения, а аналогии служили ему картой по неизведанному миру.

Вначале Данбар хотел просто документировать процесс открытия в реальном времени. Он сконцентрировался на молекулярной биологии, потому что именно в ней прокладывались новые пути, в частности, в области генетики и лечения вирусов, таких как ВИЧ. Он посещал четыре лаборатории в США, стараясь слиться с окружающей обстановкой, каждый день в течение нескольких месяцев наблюдая за их деятельностью, а позже расширил область охвата, включив в свои наблюдения другие лаборатории в США, а также Канаде и Италии. Ученые настолько привыкли к его присутствию, что даже звали его на внештатные собрания. Внешне лаборатории сильно отличались. В одной было несколько десятков работников, в другой – всего несколько человек. В некоторых лабораториях работали одни мужчины, а в одной – только женщины. И все это были агентства с мировым именем.

Это было интересно, но не собрания занимали его больше всего. Раз в неделю вся команда лаборатории собиралась вместе (там был и директор, студенты-старшекурсники, постдоки[28] и технологи) и обсуждали какую-то непростую задачу, которую лаборатории предстояло решить. Собрания эти совсем не были похожи на обычную кропотливую работу с пробирками, как всегда представляют ученых. Данбар увидел свободное общение и спонтанный обмен мнениями. Ученые высказывали мысли, предлагали новые эксперименты, обсуждали препятствия. «Это момент наивысшего проявления творческого потенциала в науке», – сказал он мне. И решил все записать.

Первые пятнадцать минут они решали хозяйственные вопросы – чья очередь заказывать материалы, кто оставил после себя беспорядок. Потом начиналось самое интересное. Кто-то представлял некое неожиданное или странное открытие – наподобие Кеплера, открывшего орбиту Марса. Ученые с привычной осторожностью начинали с самообвинения – может быть, они ошиблись в расчетах или плохо настроили оборудование. Но если результат повторялся, лаборатория принимала его, и тогда другие ученые начинали высказывать свои идеи о том, с чем это связано и что нужно предпринять. Каждый час подобного собрания в записи Данбара необходимо было транскрибировать в течение восьми часов, отмечая закладками примеры решения задач, чтобы проанализировать этот творческий процесс в науке. Это был настоящий пир аналогического мышления.

Данбар воочию увидел, как совершаются важные научные открытия. Он понял, что большинство этих неожиданных находок, которые основаны на аналогическом мышлении и сведениях из базовых сфер, превратятся в новое знание, полезное человечеству. В лабораториях, где ученые имели разносторонний опыт работы, предлагались более разнообразные аналогии, а при столкновении с неожиданным явлением новые изобретения проявляли большую живучесть. В этих лабораториях работали Кеплеры. Они принимали в свои ряды новых членов с разнообразным опытом и интересами. Когда ученые в очередной раз сталкивались с непонятным, и приходилось разбираться с новой информацией, они обращались к этому широкому диапазону в поисках аналогий. И активно использовали последние.

При решениях относительно прозрачных задач лаборатории начинали с поиска аналогичных проблем. Чем необычнее была задача, тем дальше аналогии. Делалось это для того, чтобы абстрагироваться от внешнего сходства и внимательнее взглянуть на глубинные общие черты. На некоторых лабораторных собраниях в среднем каждые четыре минуты предлагалась новая аналогия, и некоторые из них соприкасались с миром биологии.

Однажды Данбар и вовсе наблюдал, как две лаборатории практически одновременно столкнулись с одной и той же проблемой при проведении эксперимента. Белки, которые они хотели рассмотреть, прилипали к фильтру, что затрудняло анализ. В одной из лабораторий работали только эксперты по E. coli[29], в другой – специалисты в области химии, физики, биологии и генетики, а также студенты-медики. «В одной лаборатории провели аналогию, основываясь на знаниях человека с медицинским дипломом, и нашли решение прямо на собрании, – рассказывал Данбар. – В другой лаборатории все задачи решали через призму знания E. coli. Но оно не работало, поэтому им пришлось экспериментировать несколько недель, чтобы решить эту проблему. Я оказался в неловком положении, поскольку уже знал, как с этим справились в другой лаборатории». (По условиям исследования он не имел права разглашать сведения из одной лаборатории в другой.)

При столкновении с неожиданным явлением ряд доступных аналогий помог определить тех, кто усвоил новую информацию.

В единственной лаборатории, где во время проекта Данбара не было сделано ни одного открытия, все работники обладали высокой квалификацией, но узкой специализацией и почти никогда не использовали аналогии.

«Когда все члены лаборатории обладают одинаковыми знаниями, то при возникновении проблем группа специалистов одинакового уровня не даст больше информации для аналогий, чем это мог бы сделать один человек», – заключил Данбар.

«Это как на фондовой бирже, – пояснил он. – Нужен некий коктейль из стратегий».

Загвоздка таких курсов, как «Интегрированная научная программа» Северо-Западного университета, которая предполагает сочетание стратегий, и состоит в том, что для решения проблемы нужно отказаться от намерения идти прямым путем навстречу узкой специализации или карьере. Решение это дается нелегко, но в дальнейшем может сослужить человеку добрую службу.

Будь то задачи на поиск взаимосвязей, которые изучала Линдси Ричланд, широкие понятия, исследованные Флинном, или далекие аналогии, о которых писала Джентнер, зачастую к широкому диапазону знаний или необходимости получать их медленно относятся скептически. Все силы направлены на то, чтобы убедить людей в необходимости раннего старта, узкой специализации, даже если эта стратегия дает лишь кратковременный результат. Именно в этом и состоит основная проблема, поскольку другой тип знаний, более значимых и глубоких, всегда приобретается медленно, но именно они помогут вам найти оптимальное решение задачи.

Глава 6

Риск излишней воли к победе

Мама одного мальчика любила живопись и музыку, но когда он попытался набросать портрет своего кота, оказалось, что художник из него некудышный. Мальчик расстроился, выбросил рисунок и отказался пробовать снова. Вместо этого все свое детство в Нидерландах он играл в камушки или катался на санках с младшим братом, но большую часть времени просто наблюдал за окружающими. В одной умной книжке о воспитании детей автор предупреждал родителей об опасности прогулок без присмотра, которые могут «отравить» детское воображение. Но этот мальчик мог часами бродить один. Он гулял и в бурю, и по ночам. Мог пройти несколько километров, чтобы просто сесть и наблюдать за птичьим гнездом или за тем, как водяные жучки перебираются через ручей. Особенно ему нравилось собирать их и давать каждому название на латыни.

Когда мальчику исполнилось тринадцать, его приняли в новую школу, которая располагалась в бывшем королевском дворце. Школа была так далеко от дома, что ему пришлось поселиться в семье, жившей неподалеку. На уроках мальчик витал в облаках, но учился хорошо и все свободное время читал стихи.

Учитель рисования был знаменитостью школы. Он работал по передовой методике и продвигал рисование как основу национальной экономики. Преподаватель настолько в этом преуспел, что федеральное правительство распорядилось сделать уроки рисования обязательной частью программы во всех государственных школах. Вместо того чтобы занимать свое место в передней части класса, учитель рассаживал всех учеников в центре, а сам ходил между ними, и каждому уделял внимание. Большинство детей обожали его. Но на нашего мальчика он не произвел никакого впечатления. Повзрослев, он сетовал на то, что никто не объяснял ему, в чем польза рисования. Хотя для учителя предмет был так важен, что даже стал объектом нового закона о расширении художественного образования.

Мальчику не нравилось жить с чужими людьми, и потому, едва достигнув пятнадцати лет, он бросил школу. Следующие год с лишним он ничего не делал, только гулял по лесу. Это не могло продолжаться вечно, но он понятия не имел, чем еще можно заняться. К счастью, у его дяди была успешная фирма, которая представляла интересы художников, и он предложил мальчику работу в большом городе. Рисование не слишком привлекало его, а вот продажа объектов искусства – да. Его страсть к наблюдению переключилась с живой природы на литографии и фотографии, которые он, как прежде жучков, разбирал на категории. К двадцати годам он уже заключал сделки с важными клиентами и ездил в заграничные командировки. Молодой человек радостно сообщил родителям, что ему никогда больше не придется искать работу. Но он ошибался.

В городе он был всего лишь деревенским пареньком, и ему не хватало социальной гибкости для сглаживания разногласий с начальством. К тому же он не любил торговаться – ему казалось, что он грабит своих клиентов. Вскоре его перевели в лондонский офис, который не работал с клиентами напрямую, а в двадцать два года – снова перевели, на этот раз в Париж. Он оказался во Франции в самый разгар художественной революции. По дороге на работу молодой человек проходил мимо мастерских художников, которым только предстояло прославиться. И все же, как и учитель рисования, ни один из этих живописцев, по словам его будущих биографов, не произвел на него сильного впечатления. Теперь он был одержим новой страстью: религией.

Он уволился из фирмы и начал работать помощником учителя в школе-пансионе одного из приморских городков Англии. Он преподавал разные предметы, от французского языка до математики, а также контролировал общежитие, отводил детей в церковь и, кроме того, выполнял разную мелкую работу, каждый день по четырнадцать часов. Для владельца школы она была просто бизнесом, а молодой человек – дешевой рабочей силой. Вскоре он устроился работать тьютором[30] – на этот раз в более приличную школу-пансион, но через несколько месяцев решил стать миссионером и поехать в Южную Америку. Родители пытались его отговорить, убеждая «прекратить потакать собственным желаниям» и вернуть жизнь в привычное русло. Мать мечтала о том, чтобы он работал на природе – так он будет «спокойнее и счастливее». И он решил пойти по стопам отца: стать настоящим пастором.

Тем временем отец нашел ему работу в книжном магазине. Молодой человек любил книги и работал с восьми утра до полуночи. Однажды магазин затопило, и он поразил своих коллег недюжинной выносливостью, лично перетаскав все книги в безопасное сухое место. Теперь он поставил себе цель поступить в университет, чтобы потом выучиться на пастора. И снова он дал выход своей неуемной страсти. Он работал с тьютором, переписывая все книги от руки. «Я буду сидеть до тех пор, пока глаза не начнут закрываться», – сказал он своему брату. «Практика – путь к совершенству», – сказал он себе. Но латынь и греческий давались ему нелегко. Он перебрался к дяде – суровому ветерану войны, который просто говорил ему: «поднажми». Молодой человек решил начинать работу до того, как его товарищи проснутся, и заканчивать, когда они будут уже спать. Дядя нередко заставал его за книгой до восхода солнца.

Но учеба давалась ему тяжело. Однажды, на пороге своего двадцатипятилетия, молодой человек услышал проповедь о том, как экономическая революция сделала некоторых граждан – вроде его дяди, который продавал предметы искусства, – сказочно богатыми, тогда как другие были ввергнуты в пучину бедности. Он решил бросить университет и стать миссионером. Молодой человек записался на более короткий курс, но ему никак не давались емкие, проникновенные проповеди, которых требовала школьная программа. Так что и эта его затея обернулась неудачей. Однако никто не мог запретить ему проповедовать, и он отправился в шахтерский поселок, где люди как нигде нуждались в душевном подъеме.

Придя туда и увидев чернеющее небо, он вспомнил полотна Рембрандта. И решил, что будет читать проповеди шахтерам, которые были так угнетены духом, что говорили о большом мире, простиравшемся над шахтой, «там, в Аду». Со свойственной ему страстью он отдался духовной службе, раздал свою одежду и деньги и стал денно и нощно заботиться о больных и раненых. А их было много.

Вскоре после его прихода последовала череда взрывов, при которых погиб 121 шахтер, а из-под земли вырвалось облако газа и взметнулось огненным столбом, словно под землей кто-то поджег огромную бунзеновскую горелку[31]. Несчастные местные жители были поражены стойкостью молодого человека, который пытался успокоить их семьи. Но в то же время он казался им странным; дети, которых он учил, не слушали его. Вскоре временное миссионерство подошло к концу. Ему было двадцать семь лет, и он был совершенно потерян. Спустя десять лет после блестящего начала карьеры галериста он остался без сбережений, без свершений и без малейшего понятия о том, куда идти дальше.

Он излил душу своему младшему брату, который теперь тоже стал уважаемым галеристом. Сам себе он казался птицей, пойманной в клетку, которая чувствует, что пришла пора сделать что-то важное, но не помнит, что именно, и потому «стучится головой о прутья решетки. А клетка непоколебимо стоит, и птица сходит с ума от боли». Человек, говорил он, тоже «не всегда знает, на что способен, но инстинктивно чувствует: должно же у меня хоть что-то получиться!.. Я знаю, что мог бы стать совсем другим человеком!.. Во мне что-то есть, но что?!» Он был студентом, галеристом, учителем, продавцом книг, готовился стать пастором, странствующим катехизатором[32]. Но несмотря на блестящее начало, которое обещало успех, он провалился во всех начинаниях.

Брат посоветовал ему попробовать себя в плотницком деле или поискать работу цирюльника. Сестра считала, что из него выйдет хороший пекарь. Он жадно читал книги – так, может быть, устроиться в библиотеку? Но молодой человек в отчаянии обратил свою ярость на последнее, что могло бы прийти ему в голову при мысли о начале новой жизни. Его последнее письмо к брату было очень коротким: «Пишу тебе и одновременно рисую. Не терпится снова начать!» Прежде он видел в рисовании способ отвлечься от высшей цели: донести до людей истину. Теперь же он стал видеть истину в том, чтобы в своих работах вести летопись жизни окружавших его людей. С тех пор, как еще ребенком он понял, что не наделен талантом к рисованию, он больше не брался за это занятие, поэтому теперь решил начать с самого начала и прочел «Введение в азбуку рисования» (Guide to the ABCs of Drawing).

В последующие годы он лишь ненадолго возвращался к учебе. Кузен его жены – художник – попытался научить его рисовать акварелью. Впоследствии именно этот кузен стал единственным пунктом в главе «Образование» на его странице в Википедии. Но для акварели ему не хватало легкости, и через месяц обучению пришел конец. Его бывший начальник, который владел фирмой по продаже картин, теперь стал уважаемым экспертом в мире искусства, и, по его мнению, работы молодого человека были недостойны того, чтобы выставляться на продажу. «В одном я уверен, – сказал ему бывший начальник, – ты не художник». И добавил без лишних слов: «Ты слишком поздно начал».

Когда ему было почти тридцать пять, он поступил в художественную школу вместе с людьми, которые были младше его на десять лет, но его хватило на несколько недель. Когда он пришел на конкурс, члены комиссии посоветовали начать учиться вместе с десятилетками. Как уже было с ним в промежутках между разными видами деятельности, его бросало от одной художественной страсти к другой. То он решал, что настоящие художники пишут только реалистичные портреты, а когда с ними не вышло, переключился на пейзажи. Он с головой уходил то в реализм, то в экспрессионизм. В одну неделю искусство было для него средством выражения самозабвенной любви к богу, а на следующей неделе его целью был чистый творческий процесс. В один год он вдруг решал, что истинное искусство должно представать только в черно-серых тонах, а потом – что яркие, сочные цвета и есть та жемчужина, что скрывается в раковине художника. Всякий раз он будто влюблялся, погружаясь в омут с головой, – чтобы потом так же быстро вынырнуть из него. Однажды он достал мольберт и масляные краски – которыми почти не умел работать – и отправился на песчаную дюну, где бушевала буря. Он бросал яростные, резкие мазки на холст, трепетавший в порывах ветра, который то и дело осыпал его пригоршнями песка. Иногда он выдавливал краску из тюбика прямо на холст. Из-за вязкости краски и разбушевавшейся бури наносить ее нужно было быстро, и от этого воображение его разыгралось, а руки почувствовали себя свободными от оков реализма. Спустя почти столетие авторы его «окончательной» биографии напишут об этом дне: «[Он] сделал потрясающее открытие: он мог писать!» И сам это почувствовал. «Я испытываю невероятное наслаждение, – писал он брату. – Живопись оказалась легче, чем я ожидал».

Он продолжил экспериментировать на ниве искусства, то делая яростные заявления, то отказываясь от своих слов, осуждая все попытки запечатлеть солнечный свет на холсте – только для того, чтобы затем изменить траекторию собственного движения и вывесить холст на солнце, чтобы напитать его светом. То он как одержимый писал все свои полотна глубокими темными оттенками, а потом всего за пару секунд решал навсегда отречься от них ради сочных, ярких цветов, и перемена эта была настолько резкой и контрастной, что он отказывался даже писать ночное небо. Он начал учиться игре на фортепиано, уверовав в то, что звуки музыки помогут ему открыть некую тайну цветов и оттенков. Это паломничество – в географическом и художественном смысле – продолжалось всю его оставшуюся короткую жизнь. Наконец он оставил все попытки стать великим художником и один за другим отрекся от всех стилей, которые прежде объявил главными, но в которых потерпел полное поражение. На смену им пришел новый вид искусства: безжалостного, полного ярких, взрывающихся цветов, не признающего никаких формальностей, кроме потребности запечатлеть бесконечность[33]. Он желал создавать искусство, понятное каждому, а не напыщенные полотна для тех, кому посчастливилось получить хорошее образование. Долгие годы он старался научиться передавать пропорции – и так и не сумел. Теперь же он настолько отказался от этих попыток, что фигуры на его картинах не имели лиц, а руки их были похожи на рукавички. Если раньше он приглашал позировать натурщиц, то теперь доверился собственному разуму и видению. Однажды вечером, выглянув из окна своей спальни и увидев вдалеке цепь холмов, он, как когда-то в детстве, наблюдая за жучками и птицами, просидел, глядя на них, несколько часов. Когда наконец он взял кисть, то в его воображении ближайший город превратился в крошечную деревушку, а величественная церковь – в скромную часовню. Темно-зеленый кипарис на переднем плане стал огромным, оплетя весь холст, подобно водорослям в причудливом вихре ночного неба.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как комиссия художественной школы посоветовала ему записаться в класс для начинающих. Но это звездное небо вместе с десятками других полотен в его новом стиле – том самом, что родился из череды ошибок и неудач, – ознаменует собой новую эру в искусстве и послужит источником вдохновения для новых концепций красоты и самовыражения. Те работы, что он отверг в муках творчества в последние два года своей жизни, стали самыми ценными предметами – с культурной и экономической точки зрения, – которые когда-либо существовали на свете.

То, что Винсент Ван Гог умер, так и не познав славы, – миф. Автор одной из восторженных рецензий, написанной за несколько месяцев до его смерти, называл его «революционером», о нем говорил весь Париж. Клод Моне – столп импрессионизма (движения, которое Ван Гог сначала игнорировал, затем критиковал, а после стал его преобразователем) – объявил его работы украшением ежегодной выставки.

Четыре полотна Ван Гога были проданы более чем за 100 миллионов долларов (с поправкой на инфляцию), и это были даже не самые знаменитые его произведения. Теперь его работы красуются со всех возможных поверхностей – от носков до чехлов для мобильных телефонов, и даже с этикетки бутылки водки, названной в его честь. Но он остался превыше коммерции.

«Сколько художников изменилось благодаря Винсенту Ван Гогу!» – восклицает художник и писатель Стивен Найфе (Найфе и Грегори Уайт Смит – авторы «окончательной» биографии, как назвала ее куратор Музея Ван Гога). Картины Ван Гога стали мостом в современное искусство и объектом столь обширного почитания, которого не знал ни один художник – и, может быть, ни один человек. Подростки, ни разу в жизни не бывавшие в музее, клеят на стену своей комнаты репродукции его картин; японские туристы развеивают прах своих предков на его могиле. В 2016 году Чикагский институт искусств выставил одновременно все три культовые «Спальни» – картины, по словам самого Ван Гога, предназначенные «для отдохновения мозга или даже воображения»; из-за рекордного наплыва посетителей пришлось задействовать спонтанные стратегии контроля толпы с особым коридором предварительной проверки.

И все же, если бы Ван Гог умер не в тридцать семь, а в тридцать четыре (в те времена средняя продолжительность жизни в Нидерландах составляла сорок лет), о нем не написали бы даже коротенькой исторической справки. То же самое можно сказать и о Поле Гогене, художнике, который некоторое время жил у Ван Гога и произвел инновацию стиля, известного как синтетизм, в котором элементы ярких цветов, без плавных переходов, свойственных классической живописи, отделялись друг от друга толстыми линиями. Он также стал одним из немногих художников, стоимость работ которых перешагнула отметку в 100 миллионов долларов. Первые шесть лет своей карьеры он провел на торговом судне и лишь затем нашел свое призвание биржевого брокера. Только после падения рынка в 1882 году, в возрасте тридцати пяти лет, Гоген целиком посвятил себя искусству. Подобный переход напоминает судьбу Джоан Роулинг: она также, по собственному выражению, в двадцать лет «пережила эпическое падение» в профессиональной и личной сфере. Непродолжительный брак потерпел крах, и она превратилась в мать-одиночку и бывшую учительницу, которая вынуждена была жить на пособие по безработице. Как Ван Гог в шахтерском поселке и Гоген после падения рынка, потерпев поражение, она почувствовала себя свободной и решила попробовать себя в той сфере, которая казалась ей более подходящей ее талантам и интересам.

И все они, несмотря на поздний старт, преуспели. Мне бы не составило труда подобрать подходящие истории об исключительных личностях, которые начали новую карьеру поздно и преодолели все трудности. Но суть в том, что они вовсе не исключительны, и не позднее начало является причиной трудностей на их пути.

Напротив: именно поздний старт – одна из составляющих успеха.

Экономисты используют термин «качество соответствия», обозначающий степень соответствия работы, выполняемой человеком, его личности – умениям и наклонностям.

Офер Маламуд, экономист Северо-Западного университета, изучил это явление, основываясь на личном опыте. Он родился в Израиле, но, поскольку его отец работал в судоходной компании, когда Маламуду было девять, вся семья переехала в Гонконг, где он стал ходить в английскую школу. Согласно английской системе обучения в последние два года старшей школы ученик должен был выбрать академическую специализацию. «При поступлении в Англиийский колледж необходимо было подавать документы с указанием конкретного профиля», – рассказывает Маламуд. Отец был инженером, и потому он решил связать свою жизнь с инженерией. Но в последний момент он отказался выбирать специализацию. «Я решил пойти в американское учебное заведение, потому что не знал, чем хочу заниматься», – признался он.

Он начал с информатики, но вскоре понял, что она не для него. Тогда решил попробовать несколько предметов и наконец выбрал экономику, а затем философию. Все это пробудило в нем любопытство и желание разобраться, как сроки определения специализации отражаются на последующем выборе карьеры. В конце 60-х будущий нобелевский лауреат, экономист Теодор Шульц заявил, что его область стала наглядным доказательством того, что высшее образование повышает производительность, однако экономисты пренебрегают ролью образования и позволяют людям не сразу выбирать специализацию, пробуя себя, чтобы понять свои сильные и слабые стороны и свое истинное призвание.

Маламуд не мог в случайном порядке отобрать людей, чтобы поручить им проанализировать оптимальные сроки выбора специализации. Однако британская образовательная система сама предложила ему естественный эксперимент. В то время, когда он проводил свое исследование, английские и валлийские[34] студенты должны были выбирать специализацию до поступления в колледж, чтобы после поступления сразу начать учиться по узкой, сфокусированной программе. В то же время студенты из Шотландии первые два года непременно должны были заниматься в различных сферах и даже после окончания этого срока могли продолжить экспериментировать.

В каждой стране курс, который выбирали студенты, включал в себя развитие навыков, применимых в конкретной области, а также сведения о том, насколько им вообще подходит сама область. Если студенты выбирали специализацию раньше, они приобретали больше навыков, которые были необходимы для дальнейшего трудоустройства. Если же они проходили период проб и выбирали специальность позже, то к моменту выхода на рынок труда имели меньше узкоспециальных навыков, но более четкое понимание того, какой тип деятельности лучше всего подойдет при их способностях и наклонностях. Итак, Маламуд поставил вопрос следующим образом: «Кто чаще находит работу – те, кто выбирает специализацию раньше или позже?»

Если все преимущество высшего образования заключалось в том, чтобы снабжать студентов необходимыми навыками для работы, то студенты, которые раньше выбрали специализацию, после окончания вуза с меньшей вероятностью сменят род занятий на область, которая не имеет отношения к их профильной специализации. За период обучения они накапливают больше узкоспециальных навыков, а значит, больше теряют при смене работы. Но если преимущество высшего образования в том, что оно помогает найти род занятий под индивидуальные способности, тогда те, кто выбирает специальность рано, гораздо чаще переходят в совершенно постороннюю сферу, потому что до выбора специализации не успевают опробовать разные варианты, которые больше подходят их умениям и интересам.

Маламуд проанализировал данные тысяч бывших студентов и выяснил, что выпускники высших учебных заведений Англии и Уэльса с большей долей вероятности готовы были сменить сферу деятельности, чем шотландские студенты, которые выбирали специализацию позже. И несмотря на то что в начале карьеры шотландцы зарабатывали меньше из-за отсутствия узкоспециальных навыков, они быстро нагоняли своих английских коллег. Студенты из Англии и Уэльса гораздо чаще меняли сферу деятельности после колледжа и начала работы, даже если переход для них был менее выгоден ввиду специализации на конкретной области. Поскольку у них было меньше возможностей опробовать разные виды деятельности, многие студенты выбирали узкую сферу еще до того, как понимали, подходит ли она им. Английские и валлийские студенты так рано специализировались, что впоследствие чаще совершали ошибки. Из этого Маламуд сделал вывод: «Преимущества повышенного «качества соответствия»… перевешивают потерю количества навыков».

Приобретение знаний оказалось менее важно, чем познание себя.

Исследовательский процесс – не просто приятное приложение к образованию; это его основное преимущество.

Поэтому не должен удивлять и тот факт, что в последнее время в Шотландии все больше студентов избирают в качестве профильных предметы, которых не было в их школьной программе – например, проектирование. По ожиданиям экспертов, в Англии и Уэльсе студенты должны были выбрать из ограниченного круга специальности, с которыми имели возможность познакомиться в старших классах. Это все равно, что заставлять человека в шестнадцать лет жениться или выходить замуж за своего школьного возлюбленного. Поначалу эта мысль может вам нравиться, но чем больше вы пробуете, тем меньше она вас возбуждает. В Англии и Уэльсе взрослые люди гораздо чаще «разводятся» со своей прежней карьерой, потому что выбрали ее слишком рано. Если бы мы относились к карьере как к свиданиям, никто не спешил бы с выбором.

Для тех профессионалов, которые все-таки совершили переход – рано или поздно, – он был сделан не зря. «Вы теряете добрую часть своих навыков, так что это неслабый удар, – говорит Маламуд, – но в то же время после перехода темпы роста становятся выше». Независимо от того, когда вы выбрали специализацию, работники, которые совершили переход, сделали ставку на опыт, чтобы найти более подходящую сферу.

Стивен Левитт, экономист и один из авторов книги «Фрикономика» (Freakonomics), весьма остроумно проверил своих читателей на способность менять сферу деятельности. На главной странице сайта «Фрикономические эксперименты» он предложил тем, кто подумывает о переменах в жизни, подбросить виртуальную монетку. Выпадет «орел» – значит, нужно идти вперед и менять; «решка» – оставаться на месте. На вызов ответили двадцать тысяч добровольцев, мучимых самыми разными дилеммами – стоит ли делать татуировку, знакомиться в сети или обзаводиться детьми. 2186 человек из опрошенных подумывали о смене рода занятий[35]. Но разве могли они рисковать подобным образом и доверяться сиюминутным решениям? Ответ тем, кто задумывался о смене карьеры и кому выпал «орел», был: только если хотите стать счастливее. Спустя полгода те, кому выпал «орел» и кто сменил род занятий, были существенно счастливее тех, кто этого не сделал[36]. По словам Левитта, исследование предполагало, что «внушения, вроде «победители не уходят, ушедшие – не побеждают», при всех благих намерениях могут привести к весьма печальным последствиям». Левитт сам определил один из своих основных навыков – «готовность выбрасывать», будь то проект или целая область специализации, чтобы освободить место для чего-то лучшего.

Знаменитые слова Черчилля «Никогда не уступайте – никогда, никогда, никогда, никогда…», пожалуй, слишком растиражированы и часто цитируются. При этом те, кто цитирует высказывание, всегда забывают о его окончании: «…если только честь и здравый смысл не велят вам поступить иначе».

Специалист по экономике труда Кирабо Джексон продемонстрировал, что даже административную головную боль, то есть «текучку среди учителей», можно отнести к категории информированного перехода. Он установил, что учителя гораздо эффективнее повышают успеваемость учеников при переходе в новую школу, и причиной тому не более успешные школы, где учатся прилежные ученики. «Учителя, как правило, уходят из тех школ, где не находят достаточного применения своим навыкам, – заключил он. – Так что результатом текучки может стать оптимальное распределение учителей по школам».

Те, кто переходит, побеждают. Похоже, это заключение идет вразрез с бабушкиными поговорками о тех, кто уходит, а также – с гораздо более новыми концепциями современной психологии.

Психолог Анжела Дакворт провела самое известное исследование феномена ухода. Целью было спрогнозировать, кто из новобранцев решит уйти с базового курса обучения и ориентации, известного также под названием «Бараки чудовищ».

Шесть с половиной недель физических и эмоциональных тягот имеют своей целью превратить молодых женщин и мужчин, приехавших в летний лагерь отдохнуть, в офицеров на учениях. Курсанты встают в 5:30 утра и совершают пробежку или занимаются гимнастикой. В столовой, где проходит завтрак, новобранцы, или «плебс», должны сидеть прямо и подносить еду ко рту, а не наклоняться к тарелке. Те, кто выше по положению, могут забрасывать их вопросами, вроде «Как корова?» – сокращенный вариант «Сколько осталось молока?». Новобранец должен выучить ответ: «Сэр/мэм, бегает, говорит и полна мела! Млечный сок, получаемый от самок крупного рогатого скота, обилен в Х степени!» (где Х отражает количество оставшихся на столе пакетов молока).

Оставшуюся часть дня они совмещают активность в классах и физические упражнения – например, учебные тренировки в комнатах без окон, которые наполнены слезоточивым газом, где «плебс» должен снять противогазы и болтать о том о сем, не обращая внимание на горящее лицо. Рвотные позывы не приветствуются, но и не возбраняются. В 10 вечера выключается свет, а утром все повторяется сначала. В это время боевой дух студентов-новобранцев подвергается настоящему испытанию. Чтобы поступить в академию, нужно хорошо учиться. Многие студенты были выдающимися спортсменами, а многие прошли сложный процесс зачисления, включавший назначение от члена Конгресса. Лентяи в «Бараки чудовищ» не попадают. И все же многие уходят оттуда, не продержавшись и месяца.

Дакворт выяснила, что «Общий счет» кандидатов – совокупность стандартизированных очков за прохождение теста, школьных оценок, результатов физических испытаний, а также продемонстрированных лидерских качеств, – важнейший критерий приема, но он совершенно бесполезен для прогнозирования, кто из новобранцев покинет «Бараки» до окончания курса. Она пообщалась с теми, кто показывал наивысшие оценки в различных сферах, и решила проанализировать их страсть и целеустремленность – сочетание, которому она дала емкое определение «воля к победе». Кроме того, она разработала систему самооценки, включающую два компонента этой самой «воли». Один из них – непременно деловая этика и стойкость; второй – «последовательность интересов», способность придерживаться выбранного направления, точно зная, чего хочешь.

В 2004 году, когда «Бараки» только появились, Дакворт раздала 1218 новобранцам опросные листы для проверки «воли к победе». Им нужно было выбрать наиболее подходящее к ним утверждение – всего их было 12, распределенных по пяти категориям. Некоторые утверждения явно относились к деловой этике («Я трудоголик»; «Я исполнительный»). Другие проверяли степень концентрированности («Я часто задаю себе цель, но потом переключаюсь на что-то другое»; «Мои интересы каждый год меняются»).

В отличие от «Общего счета» кандидатов, не способного предсказать количество новобранцев, которые покинут лагерь, результаты Графика воли к победе были точнее. Дакворт увеличила охват своего исследования, включив в него другие сферы – например, финал Орфографического конкурса «Пишущая пчела» (Scripps National Spelling Bee). Она выяснила, что и устный тест на определение коэффициента IQ, и тест на «волю к победе» давали информацию о том, насколько участник продвинется в конкурсе; но результаты их были не связаны друг с другом. Поэтому необходимо было учитывать оба показателя. Тем не менее участники с низким уровнем «воли к победе» могли компенсировать его высокими очками в тесте на IQ, а те, у кого IQ в устном состязании был ниже, могли наверстать его за счет «воли».

Интригующая работа Дакворт способствовала развитию строительной индустрии – а именно строительству крупного коттеджа. Спортивные команды, компании из списка «Fortune 500», закрытые образовательные сети и даже Департамент образования США заговорили о важности «воли к победе», стали пытаться ее развить и даже проводили соответствующее тестирование. За свою работу Дакворт получила грант «гения» от фонда Мак Артура, но на похвалу в газете «New York Times» отреагировала весьма сдержанно. «Боюсь, я невольно поддержала мысль, которую всеми силами отрицаю: оценка характера с высоким уровнем ответственности», – писала она. И это не единственное направление, в котором проводилось исследование важности «воли к победе».

То, что курсанты отбираются на основании «Общего кандидатского счета», приводит к так называемому «ограничению диапазона». Этот термин взят из статистики и означает, что некую группу лиц, набравших весьма близкое к этому счету количество очков, попросту отделили от остального человечества, поскольку курсанты отбираются в строгом соответствии с «Общим кандидатским счетом». Когда такое происходит, прочие переменные, которые прежде не учитывались при отборе, внезапно могут оказаться важными критериями для сравнения. Если проводить аналогию со спортом, это все равно что сравнивать успехи в баскетболе только среди игроков NBA; может выясниться, что рост не является важным показателем успеха, в отличие от целеустремленности. Дело в том, что игроки NBA уже были отобраны из наиболее высоких представителей населения, а потому диапазон роста в ходе исследования был ограничен. В связи с этим может показаться, что рост не так важен, как на самом деле[37]. Аналогичным образом относительная прогностичность «воли к победе» и других отличительных черт характера курсантов Военной академии США и участников орфографического состязания в более ограниченном контексте могут представляться совершенно иначе. Если бы при расчете «Общего кандидатского счета» была произведена по-настоящему случайная выборка среди выпускников старших классов, а не только тех, кто был принят в Военную академию, то при прогнозировании периода, в течение которого кандидаты останутся в лагере, учитывались бы также физическая подготовка, разряд, а также лидерские навыки, и, возможно, в большей степени, чем «воля к победе». Дакворт и другие авторы, к своей чести, отмечают, что «при рассмотрении тщательно отобранной группы мы посчитали нужным ограничить внешнюю валидность нашего исследования».

Подавляющее большинство «плебса» заканчивает «Бараки чудовищ», независимо от уровня воли к победе. В первый год исследования Дакворт курсы бросили всего 71 человек из 1218. В 2016 году – 32 из 1308. Гораздо важнее то, можно ли решение бросить курсы считать положительным. По заявлению выпускников, курсанты принимают это решение по разным причинам – как в период пребывания в лагере, так и за его пределами. «На мой взгляд, те ребята, которые предпочитают умственную деятельность физической, воспринимают короткую продолжительность курсов как неизбежное зло, которое нужно просто перетерпеть в ожидании учебного года. Для тех же, кто больше любит тренировки, «Бараки чудовищ» станут одним из самых захватывающих приключений в жизни», – считает Эшли Николас, выпускница 2009 года, которая работала в разведке в Афганистане. Некоторые курсанты добивались того, чтобы их приняли в «Бараки чудовищ», а потом понимали, что академия совершенно не соответствует их способностям и интересам. «Помню, что в первый семестр многие из них бросили курс, поняв, что из-за него не справляются с учебой. Те, кто ушел раньше, сделали это либо из-за тоски по дому, либо просто потому, что поняли – это не для них. Большинство же тех, кто ушел позже, похоже, пришли просто под давлением, без особого желания попасть в «Бараки». Иными словами, те курсанты, что бросили «Бараки чудовищ», сделали это не из-за низкой целеустремленности, а из соображений «качества соответствия» – они просто не чувствовали в себе желания этим заниматься.

Точно так же кто-то может учить однокоренные слова для участия в национальном орфографическом конкурсе, а потом вдруг осознать, что не хочет тратить на это все учебное время. Это может объясняться отсутствием «воли к победе» – или же просто реакцией на сведения о «качестве соответствия», которые можно получить, только попробовав.

Роберт Миллер, профессор экономики и статистики Университета Карнеги-Меллона, разработал модель соответствия карьеры – а решение о поступлении в военную академию представляет собой важнейшее карьерное решение – как «действия многорукого бандита». «Одноруким бандитом» называют игровой автомат. «Многоруким» же – гипотетическую ситуацию: игрок-одиночка сидит перед целым рядом автоматов. В каждой заложена уникальная вероятность получения приза при каждом нажатии на рычаг. Задача игрока – дергать по очереди автоматы за ручки в поисках оптимального положения для того, чтобы получить максимальный выигрыш. Миллер продемонстрировал, что процесс подбора качества соответствия во многом похож. Вначале человек ничего не знает и пробует различные пути тем способом, который как можно скорее даст ему необходимую информацию, постепенно корректируя свои решения о том, куда направить свою энергию. Выражение «молодой и глупый», по его словам, точно характеризует тенденцию молодежи к поиску рискованых мест работы, но на самом деле ничего глупого в этом нет. Это поиск идеала. Они обладают меньшим опытом, чем старшие работники, а потому первые попытки связаны с повышенным риском и вознаграждением, но зато они обладают большей информативной ценностью. Попытки стать профессиональным спортсменом или актером, открыть прибыльный стартовый бизнес вряд ли увенчаются успехом, но потенциальная награда чрезвычайно высока. Благодаря постоянной обратной связи и безжалостному отсеву те, кто не боится пробовать, быстро поймут, подходит ли им такой вариант, в сравнении с работой, где обратная связь менее постоянна. Если не подходит, они попробуют что-то еще, попутно получая новые сведения как о возможных вариантах, так и о самих себе.

Сет Годин, автор одной из самых популярных в мире книг о карьере, написал ее с основной мыслью: «Те, кто уходит, никогда не побеждают». По мнению Година, «победители» (так он называет в целом людей, которые достигли вершины своей карьерной отрасли) быстро и часто оставляют какое-либо дело, когда понимают, что этот путь – не лучший вариант, и им не жаль его оставлять. «Мы терпим неудачу, – пишет он, – когда фиксируемся на некой задаче, которую не решаемся бросить». Причина, по которой Годин не одобряет решение уйти, понятна: следовать намеченной цели нелегко. Умение идти вперед, несмотря на трудности, – конкурентное преимущество для любого, но, по его мнению, знание, когда лучше уйти, – настолько важное стратегическое преимущество, что любой человек, прежде чем браться за дело, должен составить перечень условий, при которых он уйдет.

Самое главное, утверждает Годин, четко осознавать причину перехода в новую сферу: он произошел из ощущения лучших альтернатив или недостатка целеустремленности?

«Бараки чудовищ» – идеальный инструмент перехода по принципу «многорукого бандита». Кучка отличников, из которых ни у одного нет ни крупицы военного опыта, дергает за воображаемый рычаг – Военную академию США. То есть они собственноручно запускают программу, которая сопряжена с высоким риском и вознаграждением, и с первой недели получают мощный информативный сигнал, который позволяет понять, комфортно ли им в условиях военной дисциплины. Подавляющее большинство выдерживает, но было бы нереалистично ожидать, что все до единого члены огромной группы молодых людей моментально поймут, во что они ввязались. Стоило ли тем немногим, что покинули курс, остаться? Возможно, если они ушли, поддавшись обычной панике, а не задумались о собственном будущем в свете новой информации о военной жизни. Но может быть, подобные решения о досрочном выходе должны приниматься еще чаще.

В награду за пять лет активной службы каждый курсант Академии Уэст-Пойнт получает стипендию за счет налогоплательщиков в размере около полумиллиона долларов. Вот почему особенно досадно то, что с середины 1990-х годов около половины выпускников Академии Уэст-Пойнт ушли после пяти лет – то есть при первой возможности. Офицеру, прошедшему специальную подготовку, нужно около пяти лет только для того, чтобы покрыть расходы на обучение. Три четверти уходят, не достигнув двадцатилетнего стажа – то есть к сорока годам они уже обеспечивают себе пожизненную пенсию. Авторы монографии, опубликованной в 2010 году Институтом стратегических исследований армии США, высказывают озабоченность тем фактом, что перспективы армейского командного состава «омрачаются из-за того, что окупаемость инвестиций все время сокращается. Это подтверждает снижение процента офицеров младшего звена, которые остаются на службе».

Курсанты Военной академии Уэст-Пойнт проходили «Бараки чудовищ», отрабатывали положенный срок и уходили – причем темпы были самыми высокими среди всех программ военной подготовки. Больше, чем после программы подготовки офицеров запаса (которую они проходили параллельно с невоенными учебными заведениями) или военного училища, где гражданских специалистов с высшим образованием или рядовых солдат готовят к офицерской службе. С недавних пор инвестиции в обучение военного состава стали окупаться с обратной пропорциональностью: дольше всего на службе остаются выпускники военных училищ; на втором месте – офицеры запаса, прошедшие специальную подготовку, но не получавшие никакой стипендии; за ними – офицеры запаса, получавшие двухлетнюю стипендию, потом – те, кто получал трехлетнюю, и наконец выпускники Академии Уэст-Пойнт и офицеры запаса на полном обеспечении. Чем больше вероятность того, что армия определит кого-то как успешного будущего офицера и вложит в него деньги, тем вероятнее то, что он покинет военную службу при первой возможности, Цель армии – готовить старший офицерский состав, а не просто курсантов, прошедших «Бараки чудовищ». С военной точки зрения, это огромный удар по репутации.

Ситуация достигла таких масштабов, что один офицер высокого ранга решил, что Уэст-Пойнт намеренно создает условия для того, чтобы ее выпускники бросали службу, и потребовал сокращения финансирования «учреждения, которое учит своих курсантов бежать из армии».

Разумеется, ни в академии, ни в рамках программы подготовки офицеров запаса курсантов не учат бросать службу. Может быть, они внезапно утратили хватку, благодаря которой попали в «Бараки чудовищ»? Тоже нет. Авторы монографии – майор, лейтенант-полковник в отставке, полковник, все в настоящем или прошлом преподаватели Академии Уэст-Пойнт, – отметили эту проблему как «парадокс качества соответствия». Чем выше были ожидания, возлагаемые армией на уровень подготовки будущего офицера, тем с большей вероятностью ему предлагалась стипендия. А как только из этих усердных и талантливых получателей стипендий вырастали молодые профессионалы, они понимали, что за пределами военной службы их ждет масса карьерных возможностей. В конце концов они решали попробовать что-то еще. Иными словами, в двадцать лет они познавали себя и реагировали путем принятия решений исходя из критерия «качества соответствия».

В офицерской академии начались массовые утечки, во время общенационального перехода к экономике знаний, в восьмидесятых. К началу нового тысячелетия эти утечки образовали бурный поток. Тогда армия начала предлагать прибавку с целью удержания офицеров: если младший офицерский состав соглашался прослужить еще несколько лет, ему выплачивалась премия наличными. Налогоплательщикам подобная инициатива обошлась в 500 миллионов долларов, а государственному бюджету был нанесен серьезный удар. Офицеры, которые и так планировали остаться, приняли премию, а те, кто уже решил уйти, – нет. Так армия усвоила суровый урок: проблема носила не финансовый характер, а заключалась в несовпадении интересов.

В индустриальную эпоху – или «эпоху компаний», как называют ее авторы монографии, – «фирмы стремились к узкой специализации», а их сотрудники ежедневно решали одни и те же задачи. Выходу работников из компании мешали преобладающие в ту эпоху культурные стереотипы (все получали пенсию, а смена места работы могла расцениваться как предательство) и специализация. К тому же у компаний было мало стимула для набора сотрудников извне, когда они регулярно имели дело с «доброй» средой обучения, в которой работники становятся профессиональнее только за счет повторения одних и тех же действий. К 1980-м годам корпоративная культура стала меняться. В условиях экономики знаний возникла «острая необходимость в… сотрудниках со способностями к концептуализации и генерированию знаний». Теперь обширные концептуальные знания помогали в освоении различных профессий, а контроль над траекторией карьеры внезапно перешел из рук работодателя, смотревшего внутрь, на лестницу возможностей, в руки работника, чьему взгляду открылось бескрайнее множество возможностей. Мир менялся, а в армии все так же существовала лестница времен индустриальной эпохи.

Преподаватели Академии Уэст-Пойнт объяснили это тем, что армия, как многие бюрократические организации, проигрывала на рынке «качества соответствия». «Отсутствует рыночный механизм подбора талантов», – писали они. Когда один офицер младшего состава решил сменить род занятий и ушел из армии, это восприняли не как сигнал потери хода, а признак того, что сильная тяга к личностному развитию полностью поменяла его жизненные цели. «Я пока не встретила ни одного своего одноклассника, который покинул армию и жалел бы об этом», – признается бывшая разведчица Эшли Николас. Она ушла из армии, чтобы стать учителем математики, а затем – юристом. В то же время она отметила, что все выпускники были благодарны за полученный опыт, пусть даже военная служба не стала для них делом всей жизни.

В то время как частный сектор адаптировался к растущей потребности в «качественном соответствии», армия просто бросала людям подачки. Но и здесь ситуация начала меняться. Структуры с наиболее развитой иерархией нашли путь к успеху благодаря гибкости. Была разработана программа карьерного удовлетворения офицеров, чтобы выпускники программы подготовки офицеров запаса и Академии Уэст-Пойнт получили больший контроль над собственным карьерным продвижением. В обмен на дополнительные три года службы программа увеличивала количество офицеров, которые могли выбрать подразделение (пехота, разведка, инженерные войска, зубоврачебная служба, финансы, ветеринария, технологии коммуникации и многое другое) или же сменить место службы.

В то время как инициатива с денежным вознаграждением офицеров потерпела крах, решение о предоставлении свободы выбора оказалось крайне удачным.

В первые четыре года программы четыре тысячи курсантов согласились продлить срок службы, если им позволят выбирать необходимые параметры[38].

И это лишь небольшой шаг. Когда в 2016 году министр обороны Эштон Картер приехал в Уэст-Пойнт, чтобы встретиться со студентами, курсанты засыпали его вопросами, которые были связаны с жесткими карьерными рамками, мешавшими их личному развитию. Картер поклялся провести коренные преобразования в кадровой политике, уцелевшей в армии от «индустриальной эпохи» и перейти от жесткой модели, предполагавшей повышение или увольнение, к той, при которой офицер мог бы по мере роста повысить «качество соответствия».

Во времена, когда курсанты Академии Уэст-Пойнт были старшеклассниками с малым набором навыков и степенью открытости миру карьерных возможностей, они могли с легкостью ответить на утверждение: «Я часто ставлю перед собой цель, но потом переключаюсь на что-то другое» – «Нет, это совсем не про меня». Спустя несколько лет, обладая бóльшими знаниями и навыками, а также предпочтениями, они замечали, что выбор другой цели больше не рассматривался как признак отстутствия «воли к победе»; это было мудрое решение.

* * *

Интуитивно мне импонирует исследование «воли к победе». Я даже думаю, что обладаю ей – в ненаучном смысле этого слова. После пробежки, игры в футбол, баскетбол и бейсбол – а ведь во мне всего 170 см роста, – я вошел в команду Первого дивизиона по легкой атлетике своего колледжа как бегун на дистанцию 800 метров.

Я не подошел даже близко к худшему бегуну на 800 метров среди первокурсников своего колледжа; я был худшим, с большим отрывом. Мне разрешили тренироваться вместе с командой, потому что до тех пор, пока тебя не выбирают в составе команды для заграничных соревнований, твое обучение ничего никому не стоит – даже обувь, в которой ходит новобранец. Когда на весенних каникулах команда отправилась на тренировку в Южную Каролину, я остался в непривычно тихом лагере, и вместо того чтобы ехать домой, тренировался, пока никто не отвлекает. Два года, полные страданий, изнуряющих до тошноты тренировок и усмиряющих эго гонок, я упорно занимался этим, а тем временем первоклассные новобранцы ушли, и на их место пришли другие. Случались дни (и даже недели, а однажды – целый месяц, а потом и три), когда я чувствовал, что пора с этим кончать. Но я открывал для себя стиль тренировки, который мне подходил, и постепенно совершенствовался. На втором курсе я вошел в десятку лучших игроков университета, дважды был чемпионом Восточного побережья, а также частью команды, которая установила рекорд на эстафете. Единственный из моих одноклассников, который так же удерживал рекорд, был мой не менее упорный сосед по комнате – такой же запасной игрок. Почти все наши ровесники, пришедшие в школьную команду, уже ушли. Это ужасно смешно, но я получил мемориальный приз Густава А. Джагера как спортсмен, «достигший значительных успехов в спорте перед лицом необычайных трудностей и преград». Для меня эти «необычайные трудности и преграды» заключались в том, что в самом начале пути я эпично потел. После презентации главный тренер, с которым я общался по дороге, признался, что пожалел меня, когда однажды на первом курсе увидел, как я тренируюсь.

В этой истории нет ничего особенного – это может произойти в любой команде. Но, на мой взгляд, она многое говорит о моем отношении к работе. Как бы то ни было, я достиг отметки в 50 % по шкале «воли к победе» по сравнению со средним показателем взрослых американцев. Я наскреб очки, благодаря которым получил репутацию трудяги, который не пасует перед препятствиями, но при этом потерял много, когда признался, что «из года в год мои интересы меняются», и, как большинство выпускников Академии Уэст-Пойнт, иногда я «ставлю перед собой цель, но потом переключаюсь на что-то другое». Когда мне было семнадцать и я всерьез собирался поступать в Академию ВВС США, чтобы стать пилотом, а потом астронавтом, я, по всей вероятности, считал, что уже достиг вершины шкалы хватки. Я дошел до самого конгрессмена Чикаго Сидни Йейтса, который согласился замолвить за меня словечко.

Но я так и не поступил. В последнюю минуту передумал и ушел на факультет политологии. После первого занятия я выбрал профильным предметом «Экологию и охрану планеты», а вторым – астрономию, в твердой уверенности, что стану ученым. Во время учебы в колледже и после ее окончания я работал в лабораториях – и понял, что вовсе не хочу провести остаток жизни, узнав всего пару новых для мира вещей, а хочу узнавать то, что ново для меня, и делиться этим. Из науки я ушел в журналистику. На своем первом месте работы, в Нью-Йорке, я был полуночным репортером (ничего хорошего из того, о чем пишут в газете New York Daily News, не происходит в период от полуночи до 10 утра). В процессе самопознания я постепенно корректировал цели и интересы – до тех пор, пока не остановился на карьере, чья суть заключается в расследовании обширных интересов. Когда позже я работал в редакции журнала Sports Illustrated, особенно дотошные студенты часто спрашивали, что важнее для работы в этом журнале – журналистское дело или английский. Я отвечал, что не имею ни малейшего понятия, но курс статистики или биологии еще никому не повредил.

Не думаю, чтобы со временем я стал менее увлеченным или упорным или что все бывшие курсанты Уэст-Пойнта, оставившие армию, утратили страсть, которая привела их туда. Мне кажется, «воля к победе» – это показательное качество для тех курсантов, которые пытаются преодолеть жесткие рамки или хотя бы иметь несколько вариантов для выбора, а стремление к реализации со страстью и упорством – основная задача. То же можно сказать и о бегунах на 800 метров. Один из наиболее привлекательных аспектов спорта состоит в том, что его результат очевиден и легко измерим. В последние два дня Зимних олимпийских игр 2018 года Саша Коэн, которая в 2006 году завоевала серебряную медаль по фигурному катанию, написала совет спортсменам, которые собирались на пенсию:

«Олимпийские спортсмены должны понять, что правила жизни отличаются от правил спорта. Да, попытки покорить единственную цель каждый день свидетельствуют о наличии воли к победе, целеустремленности и упорстве. Однако способность морально и физически собраться перед соревнованием – совсем не то, что новые испытания, которые ждут вас впереди. Поэтому, выйдя на пенсию, путешествуйте, пишите стихи, попробуйте открыть свой бизнес, гуляйте до поздна, посвящайте время какой-нибудь бесцельной деятельности».

В большом мире найти работу с высоким «качеством соответствия» – сама по себе задача не из простых, а упорство ради упорства может еще больше ее усложнить.

В недавнем международном исследовании, проведенном Институтом Гэллопа среди более двухсот тысяч работников из 150 стран, выяснилось, что 85 % либо «не чувствовали тяги» к своей работе, либо она их попросту «отталкивала». При таком условии, по мнению Сета Година, для ухода нужно гораздо больше смелости, чем для продолжения и дрейфования, подобно щепке в океанских волнах. По его мнению, проблема состоит в том, что люди испытывают угрызения совести по поводу того, что уже не смогут вернуть потраченные усилия и деньги. Нам ужасно обидно оставлять то, во что мы вложили свои средства или время, – ведь это будет означать, что они пропали зря, – даже если это «что-то» уже невозвратно ушло. Мария Конникова, писательница, бакалавр психологии и профессиональный игрок в покер, пишет в своей книге «Игра на доверии» (The Confidence Game) о том, что подобный подход настолько прочно укоренился в сознании людей, что мошенники знают: сначала нужно попросить свою жертву оказать пару мелких услуг или дать немного денег и лишь затем переходить к более масштабным просьбам. Как только жертва вложила энергию или средства, вместо того чтобы встать и отойти подальше от зыбкой трясины, она продолжит вкладываться, больше, чем когда-либо хотела, несмотря на то, что любой рациональный наблюдатель способен немедленно увидеть приближающуюся катастрофу. «Чем больше мы вложили и даже потеряли, – пишет Конникова, – тем дольше будем настаивать и ждать, что в конце концов предприятие принесет свои плоды».

Стивен Найфе десять лет занимался изучением жизни Ван Гога, и я попросил его заполнить анкету, представив себя художником. У Ван Гога была поразительная трудовая дисциплина. В сознание художника глубоко врезался образ сеятеля, проповедь о котором читал его отец. Нужно неустанно работать, чтобы потом пожинать плоды своих трудов. «Подумать только, сколько полей пришли в негодность из-за недальновидных людей!» – говорил Дорус Ван Гог. Этот образ, по мнению Найфе и Смита, был для него «олицетворением целеустремленности перед лицом невзгод». Чем бы ни занимался Винсент, он свято верил, что если будет работать усерднее окружающих, то в конце концов преуспеет. Но у него ничего не выходило. Интересы постоянно менялись. Даже когда он уже решился стать художником, то отдавал всю энергию в русло одного стиля или техники – чтобы потом полностью отречься от них. Найфе нашел изящный эпитет для описания удивительно пластичной страсти Ван Гога: «смена гимна». Пункт шкалы «воли к победе»: «Некоторое время я был одержим некой идеей или проектом, но потом потерял к ней интерес» – это о Ван Гоге, во всяком случае, до последних лет жизни, когда он наконец нашел свой стиль и его творческий потенциал нашел выход.

Ван Гог был примером оптимизации «качества соответствия», воплощением процесса Роберта Миллера и его идеи о «многоруком бандите». Он пробовал различные альтернативы с маниакальной самоотдачей и в рекордно короткие сроки понимал, пригоден ли он к тому или иному занятию, после чего переключался на следующее и повторял все сначала до тех пор, пока извилистой тропой не пришел туда, где никто еще не был и где он один достиг небывалых высот. По шкале «воли к победе» согласно оценке Найфе Ван Гог был склонен к упорному труду, но слабой степени привязанности к выбранной цели или проекту. Его показатель – 40 %.

С 2017 года я удостоился чести быть приглашенным работать с ветеранами, принимать и рассматривать заявки, поступающие в Фонд Пэта Тиллмана, организации, в которой я начал выступать в 2015 году. Этот фонд выдает стипендии ветеранам, действующим военным или женам военных. Множество заявок приходит от амбициозных курсантов Академии Уэст-Пойнта.

Их эссе потрясающие и вдохновляющие. Почти каждый из них говорит о некоем важном уроке, усвоенном в Афганистане, или во время работы с командой по спасению жертв урагана, или при переводе с иностранных языков под давлением, или в качестве жены военного, которая оказывает различные услуги для других жен военных. Кто-то говорит о растущем беспокойстве, которое связано с каким-то аспектом военного конфликта или бюрократической дисфункции. Суть состояла в том, что некий опыт привел их к неожиданной новой цели или открытию в себе неизведанных талантов.

Заявители, которые уже получают стипендию, присоединяются к сообществу ученых Тиллмана – группе успешных специалистов, чья обеспокоенность тем, что они меняют сферу деятельности позже своих коллег, послужила источником вдохновения для этой книги. Обсуждение поздней специализации привело их к настоящему катарсису[39], уняв тревогу о времени, которое они потратили на то, чтобы узнать вещи, за которые теперь испытывали благодарность.

Ни один человек в здравом уме не станет спорить с тем, что страсть и целеустремленность имеют значение или что неудачный день может стать поводом, чтобы бросить некое занятие. Но сама мысль о том, что смена интереса или смещение фокуса представляет собой несовершенство и конкурентный недостаток, может обернуться простой и универсальной «историей Тайгера»: возьми курс и придерживайся его, и чем скорее, тем лучше. Однако умение реагировать на жизненный опыт сменой курса, как это неоднократно делал Ван Гог и как поступали выпускники Академии Уэст-Пойнта с приходом «экономики знаний», – менее простой, но не менее важный путь. Он требует особого подхода, способного повысить ваши шансы на нахождение лучшей альтернативы. Однако подход этот в первую секунду может показаться худшим из возможных стратегий. Называется он «кратковременное планирование».

Глава 7

Поиграйте со своими потенциальными «Я»

Фрэнсис Хессельбейн выросла в горах западной Пенсильвании, население которых было занято в основном в сталепрокатной и угледобывающей отраслях. «В Джонстауне 5:30 утра – это 5:30 утра», – любит повторять она. Поэтому, если руководители фирм, военнослужащие и юристы, которые обращаются в ее офис на Манхэттене за консультацией по вопросам лидерства, хотят, чтобы она уделила им час своего внимания, им лучше прийти вовремя. Фрэнсис уже больше ста лет, но она, как и прежде, ежедневно приходит в офис и всегда делает больше работы, чем могла бы. Хессельбейн частенько говорит посетителям, что за свою жизнь четырежды занимала пост президента компании или генерального директора, и ни об одном из этих назначений она не просила. Даже наоборот: от трех из них она попыталась отказаться. И почти ни один ее прогноз о собственной судьбе не оправдался.

В старших классах она мечтала о тихой жизни драматурга. По окончании школы поступила в колледж при Университете Питтсбурга, «Джуниор Питт». Ей нравилось экспериментировать и пробовать разные дисциплины. Но на первом курсе внезапно заболел ее отец. Хессельбейн было семнадцать, она была старшей из троих детей, и именно она сидела у постели отца, гладя его по щеке, когда он отошел в мир иной. Поцеловав его в лоб, она пообещала заботиться обо всей семье. Доучившись до конца семестра, она бросила колледж и устроилась помощником рекламного агента в магазин «Пенн Траффик Компани».

Вскоре она вышла замуж и родила сына – и сразу после этого ее муж Джон отправился служить во флот: шла Вторая мировая война. Джон был офицером-дешифровщиком аэроснимков и, придя с войны, открыл свою студию, где занимался всем – от портретов старшеклассников до документальной съемки. И Хессельбейн приняла на себя новую роль: «помощницы Джона». Когда клиент хотел, чтобы портрет его собаки выглядел как фотография, она брала масляные краски и – вуаля! – ретушировала его.

Хессельбейн превосходно чувствовала себя в разнообразии Джонстауна, однако за время проживания там получила несколько суровых уроков жизни. Ее муж, будучи членом Комиссии Пенсильвании по человеческим отношениям, должен был реагировать на акты дискриминации в городе. Так, один парикмахер отказывался стричь чернокожего клиента. «У меня нет для этого подходящих инструментов», – жаловался он. «Значит, нужно их купить», – ответил ему Джон. Когда он высказал свое возмущение учителю, который пинками выгнал двух чернокожих ребятишек с детской площадки, тот назвал его предателем. Хессельбейн решила, что на вопрос: «Видят ли они себя, когда смотрят на нас?», общество, которое отстаивает инклюзивность, должно отвечать «да».

Однажды, когда Хессельбейн было тридцать четыре года, к ней в дом пришла одна видная представительница сообщества и попросила возглавить 17-й отряд девочек-скаутов в качестве волонтера. Предыдущий их лидер ушел, чтобы стать миссионером в Индии, а остальные соседи отвергли предложение. Как и сама Хессельбейн – трижды. У нее был восьмилетний сын, и она ничего не знала о девочках. Наконец женщина сказала, что в этом случае группу из тридцати десятилетних девочек из простых семей, которые собирались в подвале церкви, придется расформировать. Хессельбейн согласилась возглавить отряд на шесть недель – до тех пор, пока не найдется постоянный руководитель.

Готовясь к встрече, она стала читать о девочках-скаутах и узнала, что эта организация была основана за восемь лет до того, как американские женщины получили право голосовать. По мысли основательницы, они могли быть «врачами, адвокатами, авиаторами или даже воздухоплавателями». Хессельбейн вспомнила себя во втором классе, когда объявила, что хочет быть летчиком, а одноклассницы только посмеялись. Итак, она пришла в церковь, чтобы начать этот шестинедельный курс. В итоге она осталась с 17-м отрядом на восемь лет, пока девочки не окончили школу.

Впоследствии в организации девочек-скаутов Хессельбейн не раз доставались должности, которых она не искала и за которые не держалась. Ей было около сорока пяти, когда она впервые в жизни выехала из страны на международную встречу девочек-скаутов в Греции. За этим последовали и другие путешествия – в Индию, Таиланд, Кению. Хессельбейн поняла, что волонтерская деятельность ей нравится.

Потом ее попросили возглавить местную кампанию «Вместе едины» – в то время для женщины занять подобный пост было все равно, что стать авиатором. Это была волонтерская работа, так что она решила, что ей нечего терять. Но когда она назначила своим заместителем председателя местной организации «Объединенных работников сталелитейной промышленности Америки», президент Объединения решил, что идея не так уж хороша и ему нужно обратиться к компании Bethlehem Steel – основному спонсору. Хесельбайн стояла до последнего и смогла заручиться поддержкой как компании, так и союза. В тот же год маленький городок Джонстаун в штате Пенсильвания получил самый большой отклик на душу населения по стране. Разумеется, для Хессельбейн это был временный пост, поэтому на следующий год она отказалась от него.

В 1970 году трое руководителей компаний из Джонстауна, которые оказывали финансовую поддержку женской организации скаутов, пригласили Хессельбейн на обед. Они сообщили, что выбрали нового исполнительного директора местного совета организации. Предыдущий покинул свой пост, и теперь совет испытывал серьезные финансовые трудности.

– Замечательно, и кто же это? – спросила она.

– Вы, – ответили ей.

– Я ни за что не займу официальный пост, – заявила она. – Я – волонтер.

Один из бизнесменов состоял также и в числе руководства благотворительного фонда «Дорога вместе». Он сказал, что если Хессельбейн не примет предложение и не поправит финансовое положение организации девочек-скаутов, они лишатся партнерства с фондом. Она согласилась – всего на полгода, чтобы затем уступить место опытному профессионалу. В пятьдесят четыре года Хессельбейн начала заниматься тем, что называет «своей первой официальной работой». Она жадно прочитывала книги по управлению и через месяц поняла, что эта работа ей нравится. И осталась на посту на четыре года.

Но несмотря на то что дела шли хорошо, в обществе царила катастрофа. В конце 60-х и начале 70-х начали происходить резкие перемены. При этом сама организация девочек-скаутов оставалась прежней: девочки готовились к поступлению в учебные заведения и к карьерным свершениям, как никогда прежде, – только теперь им нужны были сведения на такие щекотливые темы, как секс и наркотики. Организация испытывала экзистенциальный кризис. Новых членов не было. Пост генерального директора пустовал почти целый год. В 1976 году отборочная комиссия пригласила Хессельбейн в Нью-Йорк, на собеседование. Прошлому генеральному директору не хватало навыков лидерства. Капитан Дороти Стрэттон была профессором психологии, деканом университета, директором-основателем женского состава резервов береговой охраны США, а также первым директором по персоналу Международного валютного фонда. Последней директорский пост занимала доктор Сесили Каннан Селби, которая в шестнадцать лет поступила в Радклиффский колледж, а позже, использовав свою кандидатскую степень, поступила в Массачусетский технологический институт, чтобы найти применение военным технологиям в изучении клеток. Лидерская позиция Селби позволяла ей сводить воедино сферы промышленности и образования, а Хессельбейн возглавила местный совет движения девочек-скаутов – один из 335 по стране. Она планировала провести остаток жизни в Пенсильвании и потому вежливо отказалась от предложенного собеседования.

А Джон – принял. Он сказал, что она вправе отказаться от этой работы, но он отвезет ее туда, чтобы сказать им это лично. Поскольку место было ей не нужно, она спокойно говорила комиссии, что сделала бы на гипотетическом посту гендиректора. Хессельбейн в подробностях рассказала, как провела бы тотальное преобразование этой организации с многолетними традициями: как модифицировала бы учебную программу, сделав ее более актуальной – с особым упором на математику, естествознание и прикладные науки; как заменила бы иерархическую структуру лидерства «циркулярным управлением». Таким образом участники организации на различных уровнях из «ступенек лестницы» превратились бы в «бусины концентрических браслетов», тесно взаимодействующие между собой и передающие по цепочке идеи местных советов руководству в центре, ответственному за принятие решений. Наконец, организация стала бы инклюзивной: глядя на скаутов, девочки из самых разных слоев общества и семей стремились бы найти себя.

Хессельбейн прибыла в Нью-Йорк 4 июля 1976 года и заняла пост генерального директора организации, которая насчитывала три миллиона участников. Святая святых – стандартной настольной книге – пришлось уступить место четырем новым, каждая – для конкретной возрастной группы. Она наняла художников и сказала им, что шестилетней девочке из местного племени где-нибудь на Аляске будет гораздо привычнее видеть на страницах книги кого-нибудь похожего на нее, только в скаутской униформе. Кроме того, она провела исследование, чтобы как можно эффективнее составить призыв к девочкам из всех уголков. Результатом стали поэтические маркетинговые постеры. Один был сделан специально для коренных народов Америки, и слоган звучал так: «Ваши имена – в быстрых водах».

Культурные различия велики, сказали Хессельбейн, но пока еще слишком рано. Сперва разберись с организационными проблемами, а потом будешь беспокоиться о культурных. Но она решила, что устранение культурных разногласий – и есть первостепенная организационная проблема, и продолжила работать над этим вопросом. Она учредила команду лидерства, которая представляла собой целевую аудиторию, и модернизировала все, от миссии организации до знаков отличия. Теперь эти знаки выдавались за успехи в математике и пользовании компьютером. Она приняла нелегкое решение продать участки земли, которые волонтеры и персонал обожали с самой юности, но от которых теперь было мало пользы.

Хессельбейн была генеральным директором тринадцать лет. За время ее руководства миноритарное[40] членство увеличилось втрое; в ряды девочек-скаутов вошло четверть миллиона новых членов и более 130 000 новых волонтеров. Оборот от продажи печенья вырос более чем на 300 миллионов долларов в год.

В 1990 году Хессельбейн покинула пост директора организации девочек-скаутов. Видный эксперт по управлению Питер Дракер назвал ее лучшим генеральным директором страны. «Она могла бы управлять любой американской компанией», – заявил он. Спустя несколько месяцев ушел в отставку генеральный директор компании «Дженерал Моторс». Когда редакция журнала «Business Week» спросила Дракера, кто должен стать следующим руководителем компании, он ответил: «Я бы назначил Фрэнсис».

На следующее утро после увольнения в 1990 году Хессельбейн неожиданно позвонил председатель страховой компании Mutual of America и спросил, когда она готова посмотреть свой новый кабинет на Пятой авеню. Она уже была членом совета директоров, и руководство компании решило официально назначить ее; что делать с этим подаренным кабинетом, она могла решить позже.

К тому времени она прекрасно научилась обходиться без четкого долгосрочного плана, принимая все решения на ходу и решая проблемы по мере поступления.

Хессельбейн решила учредить фонд некоммерческого управления, чтобы внедрить передовые методы ведения бизнеса в сферу социального предпринимательства. Она бы согласилась войти в совет директоров, но к тому времени уже купила дом в Пенсильвании, где планировала пожить некоторое время в тишине и покое, работая над книгой. Группа учредителей предложила Питеру Дракеру пост почетного председателя. Он согласился – при условии, что Хессельбейн станет генеральным директором. Прощайте, книга и Пенсильвания! Так, спустя шесть недель после того, как она оставила пост крупнейшей в мире организации девочек и женщин, Хессельбейн стала генеральным директором фонда без денег или активов, но зато с бесплатным офисом, которого ей вполне хватало для начала. Она сама сколотила свою команду и теперь успешно управляет Институтом лидерства Фрэнсис Хессельбейн.

Официально она так и не окончила университет, но в ее кабинете висит двадцать три диплома о почетной докторской степени и сверкающая сабля, которую подарила Военная академия США за проведение курсов лидерства, а также Президентская медаль за свободу – высшая гражданская награда Соединенных Штатов Америки. Когда я приехал к ней, сразу после ее 101-го дня рождения, я привез ей стакан горячего молока, как мне и советовали, и с порога спросил, где она училась лидерству. А зря. «Ой, не спрашивайте меня, где я училась!» – ответила она, махнув рукой. Потом объяснила, что просто делала то, что, как ей казалось, может быть полезным, и это каким-то образом стало для нее источником новых знаний. Как сказал Стивен Найфе о жизни Ван Гога, по мере накопления разнообразного опыта произошел некий «неясный процесс переваривания».

«Я и сама не знала, что готовлюсь к этому, – призналась она мне, – и не собиралась становиться лидером; я научилась этому, делая то, что было нужно в конкретный момент».

Оглядываясь назад, Хессельбейн может с уверенностью сказать, когда произошел тот или иной урок, который она не признала в момент его свершения. В многоликом Джонстауне она увидела силу включения и исключения. Вынужденная быть «мастером на все руки», она развила в себе находчивость. Как новый лидер отряда, обладавший меньшим опытом, чем ее подопечные, она научилась делиться властью. Она проводила собрания учредителей в рамках кампании «Дорога вместе». До участия в международных встречах движения девочек-скаутов она никогда не была за границей, но быстро научилась находить общий язык с коллегами со всего мира.

На своем первом скаутском тренинге Хессельбейн услышала, как другая новая лидер отряда жаловалась, что ничего не вынесла из этой сессии. Хессельбейн рассказала об этом работнице фабрики по пошиву одежды, которая также была волонтером в организации, на что та ответила: «Чтобы что-то принести домой, нужно взять с собой большую корзину». Она и по сей день повторяет эту фразу, смысл которой в том, что человек широких взглядов сможет извлечь пользу из любого нового опыта.

Нет ничего удивительного в том, что женщина, которой исполнилось шестьдесят, пыталась отвергнуть собеседование на позицию, ставшую позже ее призванием. У нее не было долгосрочного плана – лишь намерение заниматься интересными для нее или необходимыми вещами. «Я никогда не строила планы», – любит повторять она.

Профессиональная карьера Хессельбейн, которая началась, когда ей было глубоко за пятьдесят, стала блестящей. Но путь к ней не был простым. Тодд Роуз, директор «Программы разума, сознания и образования», которая разработана Гарвардским университетом, и информатик-нейробиолог Оги Огас провели масштабное исследование случаев неожиданного развития карьеры. Целью было найти успешных и состоявшихся людей, которые прошли извилистый путь. Их респондентами были птицы высокого полета от сомелье и персональных организаторов до дрессировщиков, настройщиков фортепиано, акушерок, архитекторов и инженеров. «Мы думали опросить по пять человек от каждой профессии, которые сами проложил себе путь к успеху, – рассказал мне Огас. – Мы никак не ожидали, что таких будет большинство или хотя бы просто много».

Оказалось, что практически каждый человек избрал для себя путь, который казался необычным. «Но самое удивительное было то, что все считали себя аномалией», – говорит Огас. Из первых пятидесяти опрошенных у сорока пяти путь был настолько извилист, что им было даже неловко рассказывать о своих прыжках из одной сферы в другую. «Они все время повторяли: «Большинство людей так не делает», – рассказывает Огас. – Им всегда говорили, что отклонение от изначального пути влечет за собой огромные риски. Но на самом деле мы все должны понять: в этом нет ничего странного, это – нормально». Так исследование получило название «Темная лошадка» – потому что, несмотря на растущее число опрошенных, большинство продолжали чувствовать себя темной лошадкой, идущей по пути, который казался совершенно невероятным[41].

«Темные лошадки» искали «качество соответствия». «Они не смотрели по сторонам и не думали: «Ой, я отстану: эти люди начали раньше меня и уже в юном возрасте добились большего, чем я», – рассказывает Огас. – Они сосредотачивались на одном:

«Вот что я представляю собой в данный момент, вот моя мотивация, вот что – как я выяснил – мне нравится делать, вот чему я хочу научиться, а вот мои возможности. Какая из них лучше всего подойдет мне прямо сейчас?

А может быть, через год я сменю работу, потому что найду что-то получше». У каждой из «темных лошадок» был новый путь, но всех их объединяла одна стратегия. «Краткосрочное планирование, – отмечает Огас. – Все они практикуют именно его, а не долгосрочные планы». Даже те, кто издалека казался прагматиками, которые привыкли составлять планы на долгую перспективу, оказывались приверженцами краткосрочного планирования. Когда соучредителя Nike Фила Найта спросили в 2016 году о планах в долгосрочной перспективе и о том, как он принял решение создать компанию, он ответил, что на самом деле хотел стать профессиональным спортсменом. Но не подошел физически, и потому попытался найти дело, которое позволило бы быть ближе к спорту. Совершенно случайно его инструктором оказался университетский тренер, который баловался дизайном обуви и впоследствии стал его соучредителем. «Мне жаль людей, которые уже в старших классах знают, чем будут заниматься», – говорит он. В своих мемуарах Найт написал, что «не любил ставить перед собой цели» и что главной целью его новорожденной обувной компании было как можно быстрее развалиться, чтобы он мог применить усвоенные знания в новом предприятии. Он начинал один временный проект за другим, адаптируя к ним опыт, который получил ранее.

Огас придумал термин «обязательство стандартизации», которым обозначает всеобщее убеждение в том, что гораздо правильнее променять путь самопознания на четкую цель и идти к ней всю жизнь – потому что это залог стабильности. «Успешные люди, чьи примеры мы изучили в рамках нашего исследования, и в самом деле преследуют долгосрочную цель, но формулируют ее после периода открытий, – рассказал он мне. – Разумеется, нет ничего плохого в том, чтобы получить диплом юриста, врача или докторскую степень. Но гораздо рискованнее взять на себя подобное обязательство еще до того, как вы поймете, насколько вам подходит этот путь. И не стоит считать, что выбранный путь – нечто незыблемое. Некоторые люди понимают, кто они на самом деле, лишь проучившись половину положенного срока на медицинском факультете». Взять хотя бы Чарльза Дарвина.

По настоянию отца он собирался стать врачом, но нашел лекции по медицине «невыносимо тоскливыми» и, осилив половину учебной программы, однажды ушел с операции при виде хирургической пилы. «И никогда больше не возвращался, – писал Дарвин, – ибо не было на свете ничего, что могло бы побудить меня сделать это». В то время Дарвин был сторонником буквального изложения Библии и решил стать священником. Он нехотя ходил на занятия – в том числе на курс ботаники, который вел профессор, впоследствии порекомендовавший его на неоплачиваемую должность на судне «Бигль». Убедив отца в том, что ненадолго отклониться от заданного курса еще не значит стать паразитом, Дарвин взял академический отпуск. Желания отца в конце концов «умерли естественной смертью». Спустя несколько десятков лет Дарвин размышлял о процессе самопознания. «Теперь мысль о том, что я когда-то собирался стать священником, кажется мне абсурдной», – писал он. Его отец, который более шестидесяти лет работал врачом, не терпел вида крови. «Если бы его отец предоставил ему возможность выбора, – писал Дарвин, – ничто не заставило бы его выбрать этот путь».

Майкл Крайтон также начинал с медицины, когда узнал, как зарабатывают на жизнь некоторые писатели. Благодаря медицине «мне никогда бы не пришлось задаваться вопросом, стоила ли эта работа затраченных усилий», писал он. Вот только спустя несколько лет он совершенно разочаровался в медицинской практике. Крайтон окончил Гарвардскую медицинскую школу, но решил стать писателем. Однако свой диплом врача он получил не зря: опираясь на приобретенные знания, он создал самые популярные истории в мире – роман «Парк Юрского периода» и сценарий к сериалу «Скорая помощь», который получил рекордное количество номинаций на премию Emmy – 124!

Карьерные цели, которые казались когда-то надежными и безопасными, выражаясь языком Дарвина, могут по прошествии времени показаться нелепыми, если рассмотреть их в свете новообретенного знания себя.

Наши предпочтения в работе и личной жизни меняются с течением времени, ведь мы и сами меняемся.

Психолог Дэн Гилберт назвал это «концом исторической иллюзии». Все мы, от подростков до пенсионеров, признаем, что наши желания и мотивации при сравнении с прошлым существенно меняются (взять хотя бы вашу прежнюю прическу), но полагаем, что в будущем изменения будут минимальными. Выражаясь языком Гилберта, «мы – неоконченное произведение, которое претендует на законченность».

Гилберт и его коллеги изучили предпочтения, ценности и черты характера более девятнадцати тысяч взрослых людей от восемнадцати до шестидесяти восьми. Некоторых попросили спрогнозировать собственные изменения в следующем десятилетии, других – подумать, насколько они изменились за прошедшие десять лет. Участники исследования ожидали, что изменения в следующем десятилетии будут минимальными, тогда как те, кого просили подумать о собственных изменениях, ответили, что за прошедшее десятилетие сильно изменились. Те качества, которые кажутся неизменными, на самом деле претерпели колоссальные изменения. Ключевые ценности – удовольствие, надежность, успех и честность – прошли путь пребразования, как и предпочтения мест для отпуска, музыкальные вкусы, хобби и даже друзья. Забавно, что те, кого просили о прогнозе, были готовы заплатить в среднем 129 долларов за билет на концерт своей любимой группы десятилетней давности, тогда как те, кто должен был поразмыслить об уже состоявшихся изменениях, согласны были заплатить только 80 долларов, чтобы сегодня сходить на концерт десятилетней давности любимой группы. Точный образ вас в настоящем – эфемерен, как и все предыдущие версии. Этот результат кажется самым неожиданным, но на самом деле он часто встречается.

Из робкого ребенка с большой долей вероятности вырастет робкий взрослый, но эта связь не всегда работает. И если какая-то черта характера не меняется, изменятся остальные. Единственное постоянство – в переменчивости, в среднем – со сменой поколения, и в частности в каждом отдельном человеке.

Психолог Университета Иллинойса Брент У. Робертс специализируется на исследовании личностного развития. Вместе с другим психологом они объединили результаты девяноста двух исследований и пришли к выводу, что некоторые черты характера со временем меняются предсказуемым образом. С возрастом человек становится более покладистым, сознательным, эмоционально стабильным, менее невротичным, но более открытым новым впечатлениям. Люди среднего возраста более постоянны и осмотрительны, менее любопытны, их сознание более открыто, они изобретательнее[42]. Эти изменения имеют всем известные проявления – например, люди по мере взросления, как правило, меньше совершают жестокие преступления и с большей степенью вероятности вступают в постоянные отношения. Наиболее судьбоносные перемены в личности происходят в возрасте от восемнадцати до второй половины двадцатилетия, а потому ранняя специализация, по сути, это попытка спрогнозировать «качество соответствия» для человека, которого еще нет. Может сработать, но шансы малы. К тому же перемены в личности происходят медленно и не прекращаются, а иногда вовсе могут произойти в один момент.

Благодаря YouTube, «зефирный тест» стал самым знаменитым научным экспериментом в мире. На самом деле это была серия экспериментов, которые начались в 1960-х годах. Исходная ситуация была проста: исследователь клал перед детсадовцем зефирку (или печенье, или кренделёк) и, прежде чем выйти, говорил, что если ребенок дождется возвращения исследователя, то вдобавок к этому лакомству получит второе. Если ребенок не выдержит, то может съесть зефирку. При этом ему не говорили, сколько придется ждать (в зависимости от возраста, время составляло пятнадцать – двадцать минут), поэтому ему приходилось терпеть, чтобы получить двойную награду.

Психолог Уолтер Мишель и его исследовательская команда продолжили наблюдения за детьми спустя несколько лет и обнаружили, что

чем дольше ребенок способен ждать, тем с большей вероятностью он добьется успеха в обществе, учебе и финансах и с меньшей вероятностью будет употреблять наркотики.

Зефирный тест уже был «звездой» в мире научных экспериментов, но, когда журналисты и родители, жаждущие предсказать судьбу своего ребенка, начали публиковать видеоролики с записью эксперимента онлайн, он достиг уровня Бейонсе. Подобные видео вызывают попеременно то умиление, то неподдельный интерес. Почти все дети хоть немного ждут. Некоторые сидят, уставившись на зефир, трогают его, нюхают, легонько облизывают языком и отталкивают, словно обжегшись. Кто-то может даже сунуть его в рот, потом вынуть и сделать вид, что откусывает большой кусок. Кто-то отрывает едва заметный кусочек, чтобы попробовать. К концу видеоролика те дети, которые в начале трогали зефир, съедают его. Те, кому удается дотерпеть до конца, используют все виды отвлекающих маневров – смотрят в сторону, отодвигают тарелку, прикрывают глаза, отворачиваются и кричат, поют, разговаривают сами с собой, считают, подпрыгивают на стуле, бьют себя по лицу. Одному маленькому мальчику, который все время эксперимента старался смотреть куда угодно, только не на зефир, по возвращении исследователя так не терпится его съесть, что он немедленно запихивает себе в рот оба куска.

«Предсказательная» аура зефирного теста не вызывает сомнений, однако результаты часто трактуются неверно. Помощник Мишель, Юичи Сёда, неоднократно заявлял, что большинство детей-дошкольников, которые съедали лакомство, вырастали нормальными людьми. По заявлению Сёды, самый примечательный аспект исследования состоял в том, насколько легко дети учились менять конкретную линию поведения посредством нехитрых ментальных стратегий – например, представить, что зефир – это облако, а не еда. Последующая работа Сёды над тестом представляет собой связующее звено психологии между аргументами о роли природы и воспитания в формировании личности. С одной стороны, утверждается, что черты личности зависят от природы человека; с другой – что личность функция среды. Сёда утверждал, что обе стороны так называемого личностно-ситуативного спора – правы и неправы. В определенный момент жизни природа человека влияет на его реакции в конкретной ситуации, но в то же время эта самая природа может проявиться в другой совершенно неожиданным образом. Вместе с Мишель он начал исследовать «кривые причинно-следственных связей». Если Дэвид на шумной вечеринке, то он производит впечатление интроверта; но если Дэвид на работе вместе с коллегами, он кажется экстравертом. Так все-таки он интроверт или экстраверт? И то, и другое, причем систематически. Огас и Роуз называют подобное явление «принципом контекста». В 2007 году Мишель написал: «Суть подобных находок в том, что ребенок, агрессивный дома, возможно, будет гораздо менее агрессивным в школе; человек, который проявляет враждебность при отказе в любовных отношениях, может быть терпимым к критике на работе; тот, кто испытывает панику в кабинете врача, спокойно поднимается на горную вершину; рисковый предприниматель может избегать рисков в общественной сфере».

Роуз говорит об этом явлении более простыми словами: «Если сегодня вы осторожничаете и нервничаете за рулем, вполне вероятно, что и завтра вы будете осторожничать и нервничать. И в то же время… вы можете и не нервничать и вести себя менее осторожно, когда вместе со своей группой играете каверы на «Битлз» в местном пабе». Может быть, поэтому Дэниел Канеман и его коллеги-военные (глава 1) не смогли точно предсказать, кто возглавит сражение, основываясь на том, кто первым прошел полосу препятствий. Когда в колледже я занимался бегом, у меня были товарищи по команде с практически неисчерпаемыми силами и целеустремленностью на беговой дорожке – и полным их отсутствием в классной комнате, и наоборот.

Вместо того чтобы спрашивать, обладает ли кто-то волей к победе, мы спросим, когда она проявляется.

«Если поместить человека в подходящую ситуацию, – утверждает Огас, – он с большей вероятностью будет усердно трудиться, и будет казаться, что он обладает необходимым упорством и волей к победе». Поскольку личность меняется гораздо сильнее, чем нам кажется, – под влиянием времени, опыта и различных ситуаций в прошлом, небогатом опыте и узком спектре ситуаций. Каждая из «моих историй» имеет продолжение и развитие. Мы должны вооружиться мудростью Алисы, которая в ответ на просьбу Грифона в Стране чудес рассказать ее историю, решила начать со своего приключения в то самое утро. «Нет нужды возвращаться во вчера, – ответила она, – ведь тогда я была совсем другим человеком». В этих словах Алисы – глубокая правда; та самая, которая помогает обеспечить максимальное «качество соответствия».

Эрминия Ибарра, профессор организационного поведения Лондонской школы бизнеса, исследовала продвижение по карьерной лестнице молодых консультантов и сотрудников банков в тех компаниях, где, по ее выражению, присутствует иерархия «вверх или вон». Когда она вернулась в компанию спустя несколько лет после своего проекта, то обнаружила, что некоторые восходящие звезды либо больше в ней не работали, либо подумывали об уходе.

Ибарра начала другое исследование – на этот раз она включила в него веб-предпринимателей, юристов, врачей, преподавателей и айтишников. В центре внимания был процесс смены карьеры. Ибарра отслеживала амбициозных профессионалов – большинству из которых было от трицдати до сорока лет – в США, Великобритании и Франции, которые как минимум восемь лет шли вперед по линейному карьерному пути. В ходе работы она наблюдала за профессионалами, которые находились в середине карьерной лестницы и в которых внезапно вспыхнула искра перемен, они решились на переход, резкую смену карьеры. Совершенно случайно она стала свидетелем того, как один и тот же человек дважды прошел через подобный процесс. По окончании эксперимента она сделала один простой, но глубокий вывод: лишь в процессе получения жизненного опыта мы познаем, кто мы есть на самом деле, – не раньше. Ибарра заключила, что мы повышаем «качество соответствия» в течение жизни, пробуя себя в различных видах деятельности, вращаясь в разных социальных группах, контекстах, карьерах, отражая и корректируя личные установки. Снова и снова. Если это покажется вам слишком простым, задумайтесь: ведь это полная противоположность маркетинговому крестовому походу, в рамках которого клиентов убеждают, что они в состоянии найти идеальный вариант через обычный самоанализ. На этой идее основана прибыльная отрасль – консультации по вопросам личности и карьеры. «Вся эта чепуха о поиске сильных сторон только сбивает с толку людей, заставляя их клеить на себя или других ярлыки, совершенно не принимая во внимание наше развитие и то, как мы расцветаем, открывая для себя новое, – рассказала мне Ибарра. – Но людям нужны ответы, а потому готовые схемы продаются. Намного труднее сказать: «Что ж, попробуйте, проведите эксперимент – и посмотрите, что произойдет».

В описании говорится: стоит вам выполнить этот тест, и он осветит вам путь к идеальной карьере, невзирая на результаты исследований изменений личности во времени и в различных ситуациях. Ибарра выступила с критикой растиражированных статей в журнале Wall Street Journal о «безболезненном пути к новой карьере». По мнению авторов, секрет успеха прост: «нужно просто четко представить, чего вы хотите», прежде чем действовать.

Вместо этого, говорит она, следует перевернуть фразу, чтобы получилась аксиома:

«Сперва делай, потом думай».

Ибарра разработала мощную социально-психологическую доказательную базу, через которую показала, что каждый из нас сделан из множества возможностей. По ее словам, «мы раскрываем эти возможности в процессе действия, пробуя себя в новых видах деятельности, создавая новые сети, находя новые примеры для подражания». Все мы познаем себя на практике, не в теории.

Вспомните Фрэнсис Хессельбейн, которая всякий раз думала, что просто слегка прикоснется к чему-то новому – до тех пор, пока не вступила в возраст, в котором все ее ровесники уже уходили на пенсию, и не поняла наконец, что сама на короткое время запланировала собственный путь к призванию. Вспомните Ван Гога, который всякий раз был уверен, что нашел себя, а на практике выходило, что он ошибался; до тех пор, пока он наконец не оказался прав.

В ходе своего исследования Ибарра зарегистрировала несколько случаев довольно резкой смены вида деятельности. Первый из них – Пьер, тридцативосьмилетний психиатр и автор бестселлеров, который стал буддистским монахом после того, как прошел извилистый путь, начавшийся со знакомства с тибетским ламой на вечеринке. Второй – более прозаичный: Люси, сорокашестилетняя менеджер по технологическим процессам в брокерской фирме, обескураженная резкой критикой своей работы, решила обратиться к персональному тренеру. Вскоре Люси поняла, что ей гораздо больше нравится управлять людьми (по мнению консультанта, это было ее слабое место), чем технологиями. Постепенно, посещая курсы, конференции, через контакты личной сети, она смогла понять границы своих возможностей. С каждым гигабайтом слабая сторона превращалась в сильную, а сама она – в тренера по организационному развитию.

В рамках глобального явления перехода проявлялись и отдельные феномены. Главные герои начинали испытывать неудовлетворенность собственной работой, а потом после контакта с новой сферой делали ряд открытий. Вначале все, кто решался сменить область деятельности, становились жертвами культа быстрого старта и решали, что бессмысленно строить долгосрочные планы ради быстрых экспериментов. Иногда они пытались отговорить себя от этой затеи. Их близкие советовали не спешить; не надо сейчас ничего менять, говорили они, можно ведь превратить новый интерес или талант в хобби. Но чем дольше они медлили, тем сильнее убеждались в том, что настало время перемен. Они вовсе не находили новую работу за одну ночь, а начинали с чего-то временного, как Хессельбейн, или находили новый пример для подражания, а потом задумывались о том, чтобы попробовать что-то новенькое и приступить к реализации нового краткосрочного плана. Кто-то в результате смены карьеры становился богаче, кто-то – беднее; всех на некоторое время охватывало чувство, что они отстают, но, как и участники эксперимента с монеткой, описанного во «Фрикономике», решившись на перемены, они стали счастливее.

В отношении краткосрочного планирования Ибарра дает тот же совет, что и авторы эксперимента «Темная лошадка». Вместо того чтобы ожидать безусловного ответа на вопрос: «Кем я на самом деле хочу стать?», они в своей работе показали, что гораздо лучше изучить самого себя, задавая более простые вопросы: «Какое из множества моих потенциальных «я» начать исследовать прямо сейчас? Как это сделать?» Поиграйте со своими потенциальными «я»[43]. Вместо того чтобы строить масштабные планы, найдите то, что можно быстро реализовать. «Пробуйте и учитесь, – говорит Ибарра, – а не планируйте и внедряйте».

Пол Грэм, специалист по информатике и соучредитель компании «Y Combinator» (стартового предприятия, на средства которого осуществляется поддержка таких ресурсов, как Airbnb, Dropbox, Stripe, и Twitch), резюмировал положения Ибарра в речи, которую он написал для защиты диплома, но так и не произнес:

Со стороны может показаться, что нет ничего проще, чем самому решать, что тебе нравится, – на самом деле это не так легко, отчасти потому, что нелегко объяснить в двух словах суть многих профессий… Большинства видов деятельности, которыми я занимался последние десять лет, не существовало, когда я учился в старших классах… В подобном мире иметь долгосрочные фиксированные планы – не лучшая стратегия.

И все же каждый май ораторы со всей страны произносят пламенную Стандартную выпускную речь, основная мысль которой – не отрекайтесь от мечты. Я знаю, о чем они, но формулировка эта несколько некорректна, поскольку подразумевает, что вы связаны неким планом, разработанным ранее. В компьютерной сфере этому есть название: «преждевременная оптимизация»…

Вместо того чтобы отталкиваться от цели, возьмите за основу потенциальные ситуации. Хотя на самом деле именно так и поступает большинство людей.

Придумывая свою выпускную речь, вы заранее решаете, где хотите оказаться через двадцать лет, а потом спрашиваете: «Что я должен сделать сейчас, чтобы там оказаться?» Я же предлагаю не брать на себя никаких обязательств, которые связаны с будущим, а присмотреться к тем возможностям, которые доступны сейчас, и выбрать те, которые потом дадут вам широкий диапазон возможностей.

То, что Ибарра называет моделью «планирования и внедрения», – то есть мысль о том, что мы должны сначала продумать долгосрочный план и неукоснительно исполнить его, в противоположность модели «пробуй и учись», неразрывно связана с образом гения. Согласно распространенной легенде скульптор Микеланджело мог видеть свое будущее произведение целиком в глыбе мрамора еще до того, как прикасался к ней, после чего просто отсекал лишнее, чтобы высвободить из этой глыбы фигуру. Это изысканно красивый образ. Только это неправда. Искусствовед Уильям Уоллас доказал, что на самом деле Микеланджело был звездой подхода «пробуй и учись». В процессе работы он постоянно менял свои планы – как личные, так и скульптурные. Больше половины его скульптур остались незаконченными – всякий раз автор переключался на что-то более перспективное.

Первая строчка анализа Уолласа: «Микеланджело не оставил ни одной теории искусства»[44]. Он пытался, а потом бросал. Он был скульптором, живописцем, архитектором, а также составлял инженерные чертежи для укрепления Флоренции. Ближе к тридцати годам он почти оставил изобразительное искусство, чтобы писать стихи (среди его произведений было даже одно о том, как ему разонравилась живопись), половина из которых так и осталась недописанной.

Как и всякий, кто стремится повысить «качество соответствия», Микеланджело познал себя и свои призведения на практике, а не в теории. Он начал с идеи, опробовал ее, потом передумал и с легкостью оставил ради более подходящего проекта. Микеланджело прекрасно чувствовал бы себя в Кремниевой долине. Принцип его работы был созвучен постулату Ибарра:

«Я знаю, кто я, когда вижу, что делаю».

Открою секрет: после исследования проекта «Темная лошадка» меня пригласили работать над ним просто потому, что очередной виток карьеры и краткосрочный план привел меня к нему. Эта работа нашла во мне живой отклик, отчасти – из-за пережитых ощущений, но в основном потому, что в ней описано множество примеров людей, которыми я восхищаюсь.

Писателю-документалисту и кинодеятелю Себастьяну Юнгеру было двадцать девять, он работал гербаристом. Однажды, обрабатывая верхний ярус кроны сосны, он нечаянно отрезал себе ногу цепной пилой – и решил написать об опасных профессиях. Спустя два месяца он все еще хромал, когда рыболовецкое судно из Глустера (Массачусетс), где он жил, затерялось в море. Так благодаря коммерческой рыбалке у книги появилось название: «Идеальный шторм» (The Perfect Storm). Тема опасных профессий так зацепила Юнгера, что он создал фильм «Рестрепо», номинированный на «Оскар». «Отрезанная нога стала лучшим, что могло случиться со мной. Практически все хорошее, что было в моей жизни, берет свое начало из этого несчастья, а потому я твердо убежден: никогда не знаешь, что хорошо, а что плохо, в момент, когда это происходит. Не можешь знать. Чтобы выяснить это, нужно научиться ждать».

Мои любимые писатели, пожалуй, еще более «темные лошадки». Например, Харуки Мураками хотел стать музыкантом, «но игра на музыкальных инструментах выходила у меня не очень», рассказывает он. Ему было двадцать девять, он держал джаз-бар в Токио, когда однажды весной отправился на бейсбольный матч и получил битой по голове. «Этот чистый, красивый звон в ушах», как писал Мураками, помог сделать открытие: он мог написать роман. Почему подобная мысль пришла ему в голову? «Тогда я не знал этого, да и сейчас не знаю». Той же ночью он начал писать. «Это было очень свежее ощущение». Четырнадцать романов Мураками (в каждом из которых важное место занимает музыка) были переведены на более чем пятьдесят языков.

Писатель-фантаст Патрик Ротфусс на заре своей карьеры учился на факультете химической инженерии, который «помог мне понять, что химическая инженерия – это скучно». Потом было девять лет, в течение которых он прыгал с одной кафедры на другую, пока его «любезно не попросили наконец закончить обучение». Наконец, если верить его официальной биографии, «Патрик поступил в магистратуру. Он не любит об этом говорить». Тем временем он потихоньку писал роман. Он назывался «Имя ветра» (The Name of the Wind) (в котором постоянно звучит тема химии) и был продан многомиллионным тиражом по всему миру, а также является основой материала для потенциального преемника «Игры престолов». Хиллари Джордан по чистой случайности оказалась соседкой снизу в моей бруклинской квартире. Она рассказала, что пятнадцать лет проработала в рекламной отрасли, прежде чем начать писать романы. Ее первая книга «Мадбаунд» (Mudbound) получила Беллвезеровскую премию[45] как социальная литература. Фильм был приобретен каналом Netflix и в 2018 году получил четыре номинации на «Оскар».

В отличие от Джордан, Мариам Мирзахани с самого начала хотела стать писательницей. В юности ее манили книжные магазины рядом со школой, и она мечтала писать. Ей пришлось пойти на курсы математики, но «сама мысль о них нагоняла на меня тоску», говорила она позже. В конце концов математика стала представляться ей как исследование. «Как будто потерялся в джунглях и пытаешься призвать на помощь все свои знания, чтобы хоть что-нибудь придумать; если повезет, то выберешься». В 2014 году она стала первой женщиной, получившей Филдсовскую премию – самую известную в мире награду в области математики.

Из всех спортсменов, с которыми я познакомился за годы работы в журнале Sports Illustrated, наибольшее восхищение у меня вызвала британская триатлонистка (а также писательница и общественный деятель) Крисси Веллингтон, которая впервые села на шоссейный велосипед в возрасте двадцати семи лет. Она работала над проектом обезвреживания сточных вод в Непале, когда вдруг поняла, что ей нравится кататься на велосипеде и что она вполне способна догнать шерп[46] на высоте Гималаев. Спустя два года после возвращения домой она выиграла первый из четырех мировых чемпионатов, а затем обыграла «железных людей»[47] со счетом 13:0 – и все это несмотря на то, что карьера ее началась поздно и продолжалась к тому времени всего пять лет. «Моя страсть к спорту не испарилась, – призналась она после выхода на пенсию, – но именно моя тяга к новым ощущениям и испытаниям сейчас горит ярким пламенем».

Я большой поклонник ирландского театра, мой любимый актер – ирландец Киран Хайндс, более известный по своим ролям в сериалах канала НВО – Юлия Цезаря в сериале «Рим» и Манса Налетчика, «Короля-за-Стеной» в «Игре престолов», а также приглашенного актера в сериале «Террор» (его голосом также разговаривает главный тролль Дедушка Пабби из диснеевского мультфильма «Холодное сердце»). Я воспользовался этой книгой как поводом, чтобы расспросить Хайндса о его творческом пути, и он вспомнил, как долго не мог решить, куда податься, и наконец поступил на юридический факультет Университета Квинс в Белфасте. Вскоре он отвлекся «из-за живого интереса к футболу, покеру и экспериментальному танцу», рассказывает он. Один из тьюторов Хайндса увидел его в школьной постановке «Леди Макбет» и посоветовал бросить юриспруденцию и пойти в театральное училище. «Он был так добр, что поговорил с моими родителями, которые не на шутку встревожились, – продолжает он. – Так я отправился учиться в Королевскую академию драматического искусства, и началась моя профессиональная театральная карьера».

Биография Ван Гога, написанная Стивеном Найфе и его покойным партнером и соавтором Грегори Уайт-Смитом, – одна из лучших книг всех жанров, что я когда-либо читал. Найфе и Смит познакомились в юридической школе в тот самый момент, когда оба поняли, что этот путь не для них. Вместе они начали писать книги на самые разные темы, от криминальных историй из реальной жизни до путеводителей по мужскому стилю, даже когда редактор посоветовал им выбрать какой-то один жанр и придерживаться его. Их тяга к новым измерениям принесла неожиданные плоды. Когда редактор другого издательства попросил их написать руководство по юридическим услугам, они создали компанию Best Lawyers, которая дала начало индустрии публикации рекомендаций. «Если бы мы не прислушались к этой идее [создать справочник, который помог бы людям выбирать адвокатов] и не запустили проект, наша жизнь сложилась бы совершенно по-другому; теперь же мы занимались тем, чем никогда не занимались прежде», – признался мне Найфе. Быть может, у них никогда не было бы средств и свободы целых десять лет исследовать биографию Ван Гога или Джексона Поллока, за которую они получили Пулитцеровскую премию.

Поллок, считает Найфе, «был в буквальном смысле одним из самых бездарных художников в «Лиге молодых художников». По его мнению, как и в случае Ван Гога, отсутствие у Поллока навыков традиционного рисования позволило ему изобрести собственные правила создания искусства. Поскольку школьная программа по рисованию становилась все более стандартизированной, «одной из проблем было то, что художники, как правило, выходят из этих самых школ», утверждает Найфе – тоже художник.

Быть может, именно это позволило пробудить интерес к так называемому «аутсайдерскому» искусству, которое создавалось художниками, не видящими стандартного пути в начале карьеры. Нет ничего плохого в том, чтобы получить классическое образование, но если это единственный путь развития, то ему не под силу охватить наиболее яркие таланты. «Художники-аутсайдеры» – это самоучки и джазмены изобразительного искусства, чьи работы порой поражают своей оригинальностью. В 2018 году в Национальной галерее искусства прошла полномасштабная выставка художников-самоучек. Теперь факультеты искусствоведения Стэнфордского и Йельского университетов, Чикагского института искусства, а также Университета Дьюка организуют семинары по аутсайдерскому искусству. Кэтрин Джентлсон, назначенная в 2015 году полномочным куратором искусства самоучек при Художественном музее Атланты, рассказала, что эти художники начинали с экспериментов и делали то, что им нравилось, занимаясь совсем другими профессиями. «Большинство из них серьезно начали заниматься искусством только после выхода на пенсию», – говорит она.

Кэтрин познакомила меня с творчеством скульптора и художника Лонни Холли, многообещающего творца-самоучки, который вырос за чертой бедности в штате Алабама. В 1979 году, когда ему было двадцать девять лет, двое детей его сестры погибли при пожаре. Семье не на что было заказывать надгробные камни, и Холли подобрал отбракованный камень рядом с близлежащей плавильней и сам вырезал на них надписи. «Тогда я даже не знал, что такое искусство!» – признался он мне с широко открытыми глазами, будто удивляясь собственной истории. Но вышло хорошо. Он сделал надгробия и для других семей, а потом стал делать скульптуры из всего, что попадалось под руку. Я стоял рядом с ним у двери Галереи Атланты, где была выставлена его работа, когда он вдруг схватил скрепку и быстро скрутил из нее причудливый силуэт лица, а потом прицепил его к ластику, лежавшему на приемной стойке. Трудно представить его жизнь до того, как он открыл для себя искусство, – кажется, что стоит ему коснуться чего-то, как тут же начинает представлять, во что может превратиться этот предмет.

Джентлсон рассказала мне о Райском саде, поместье, которое наполнено произведениями живописи и скульптуры, в ста пятидесяти километрах к северо-западу от Атланты. Когда-то поместье принадлежало покойному министру Говарду Финстеру – Фрэнсис Хессельбейн современного искусства. Финстер много лет составлял композиции из всякой всячины – от коллекций инструментов до плодоносных растений. В 1976 году, когда ему было пятьдесят девять лет, он чинил велосипед и увидел в грязном пятне на своем большом пальце некое подобие человеческого лица. «Ощущение тепла разлилось по всему моему телу», – вспоминает он. Финстер немедленно начал собирать коллекцию, которая впоследствие насчитывала тысячи предметов и заполнила весь его особняк. В коллекцию входили тысячи картин уникального, полумультяшного стиля, часто густо покрытые изображениями животных и знаменитостей – Элвиса Пресли, Джорджа Вашингтона, ангелов, – с апокалиптическими пейзажами на заднем плане. Вскоре его пригласили в «Вечернее шоу Джони Карсона», а кроме того, он создал обложки альбомов групп R.E.M. и Talking Heads. При входе в сад я увидел гигантский автопортрет ухмыляющегося Финстера в костюме цвета бургунди на стене из шлакоблоков. Под картиной была подпись: «Я начал писать картины в 1976 году – безо всякой подготовки. Это моя картина.

Никогда не знаешь, на что ты способен, пока не попробуешь. Пробуйте – только так можно раскрыть свой талант».

Глава 8

Преимущество постороннего

Альф Бингэм первым признает: он слишком узкий специалист – по крайней мере, в теории. «Я получил докторскую степень даже не по химии, а по органической химии! – восклицает он. – То есть если в неком составе нет угля, то, с технической точки зрения, я не обладаю достаточной квалификацией для того, чтобы с ним работать, ясно?»

В 1970-е годы, учась в магистратуре, Бингэм и его однокурсники должны были находить способы создания особых молекул. «Нас была кучка умников – парней и девчонок, – и мы вместе делали эти молекулы, – рассказывает он, – но всякий раз неизменно находился кто-то, чье решение было лучше, чем у других. Я решил приглядеться внимательно и обнаружил, что лучшее решение основывалось на знаниях, которые не давались в рамках стандартной учебной программы». В один прекрасный день он и сам стал автором подобного решения.

Эта изящная находка состояла в том, чтобы синтезировать молекулу в четыре простых этапа, и ключевой элемент решения предусматривал использование винного камня – ингредиента для выпечки, с которым Бингэм был знаком с детства. «Попробуйте прямо сейчас спросить двадцать химиков, что такое винный камень, и большинство из них не смогут ответить на этот вопрос, – говорит он. – Я просто подумал о том, как происходит дифференциация решений, а ведь этого не было ни в программе, ни в чьем-либо резюме. И я понял: в любой ситуации есть шанс подобной случайной мысли, которая основана на внешних знаниях, и благодаря ей решение станет более умным, эффективным, менее затратным, будет укладываться в отведенный бюджет. Вместо того чтобы думать, как решить проблему, я стал искать способ построить организацию, которая решает проблемы подобным образом».

Спустя несколько лет, став вице-президентом по научно-исследовательской стратегии компании Eli Lilly[48], Бингэм получил возможность создать подобную организацию.

Весной 2001 года он сделал подборку из двадцати одной задачи, которая вызвала наибольшие затруднения у сотрудников Eli Lilly, и попросил руководство опубликовать их на сайте, представив вниманию широкой публики. Однако руководство готово было рассмотреть подобное предложение только в том случае, если идея понравится консалтинговой фирме McKinsey. «А McKinsey говорят: «Кто знает? Запустите, а потом расскажете, как прошло», – вспоминает Бингэм. Так он и поступил. Но когда ученые, принимавшие участие в решении задач, увидели, что их опубликовали на сайте, «тут же написали научному руководителю, что публиковать их нельзя – слишком, мол, конфиденциальная информация. С чего это ты решил, говорят, что кто-то, кроме нас, сможет решить такую-то задачу?» И в чем-то они были правы. Если самые высококвалифицированные специалисты узкого профиля, которые обладают доступом ко всем необходимым ресурсам в мире, не способны решить некую техническую задачу, то разве им сможет помочь кто-то посторонний? Научный руководитель убрал задачи с сайта. Но Бингэм не отступал. Стоило попробовать хотя бы те задачи, которые не грозили раскрытием коммерческой тайны, а если не получится, никто не пострадает. И ученый согласился. Сайт запустили снова, и к осени стали поступать решения задач.

Это был как раз тот период, когда в США все боялись сибирской язвы, а потому Бингэм был одним из немногих, кто искренне радовался получению белого порошка[49]. «Кладу его на спектрометр и – «Ура, еще один!». Совершенно посторонние люди создавали загадочные вещества, ставившие в тупик ученых Eli Lilly. Бингэм оказался прав: знания извне были ключом к успеху. «Это было подтверждением наших гипотез, но я все равно не мог поверить в то, что все эти обширные знания принадлежали представителям совершенно посторонних областей. Уж точно я не ожидал решений от адвокатов!»

Одно решение по синтезу молекул принадлежало юристу, который вдохновился своим недавним делом, связанным с химическими патентами. «Я думал о слезоточивом газе, – писал этот человек, – и так пришел к своему решению». По сути, поиск решения был схож с тем, как Бингэм нашел решение своей задачи, когда вдохновился винным камнем. «Сам по себе слезоточивый газ не имел никакого отношения к конкретной ситуации, – говорит Бингэм, – но важно то, что человек смог провести параллель с химической структурой молекулы, которая была нам нужна».

Бингэм заметил, что солидные компании со сложившейся репутацией, как правило, решают проблемы посредством локального поиска – задействуя специалистов из одной области и пробуя решения, которые срабатывали в прошлом. А между тем его идея пригласить специалистов извне оказалась столь эффективной, что дала толчок рождению самостоятельной компании. Фирма получила название InnoCentive, и занимается она тем, что помогает организациям всех отраслей, выступая в роли «поисковиков», публикуя «задачи» и выплачивая вознаграждение тем, кто их решит. Чуть более трети всех задач были полностью решены – и это выдающееся достижение, учитывая, что InoCentive намеренно отбирала задачи, поставившие в тупик ученых, которые их опубликовали. По ходу дела специалисты InnoCentive осознали, что если сформулировать пост должным образом, решение будет найти еще легче. Секрет состоял в том, чтобы текст задачи привлек как можно более разнообразный диапазон специалистов; так, чтобы не только ученые, но и адвокаты, дантисты и механики могли принять участие в работе и тем самым повысить шансы на успех.

Бингэм называет этот процесс «притоком извне» – когда решение принимается на основании опыта, лежащего за пределами области, к которой относится задача. Человеческая история знает немало подобных примеров, которые изменили мир.

Однажды Наполеон обеспокоился тем фактом, что его армия способна нести с собой провиант, которого хватало всего на несколько дней. «Голод страшнее любого меча», – писал римский военный летописец IV века. Французский император славился своими передовыми идеями в области развития науки и технологий. Так, в 1795 году он объявил награду тому, кто придумает способ сохранения продуктов питания. Группа умнейших людей того времени больше века билась над этой задачей. Среди них был и ирландский ученый Роберт Бойл – «отец современной химии». В конце концов задачу, с которой не справились величайшие умы науки, блестяще решил парижский гастроном и кондитер Николя Аппер.

Если верить специалистам из Института по производству консервов, Аппер был «мастером на все руки». Он примерял на себя роли кондитера, винодела, шеф-повара, пивовара, маринатора и многие другие. Его обширные кулинарные изыскания дали преимущество, которое позволило одержать победу над учеными, сосредоточившимися исключительно на области сохранения продуктов. «Я работал в камбузах и пивоварнях, на складах и в винных погребах Шампани, в торговых лавках, на фабриках и складах кондитеров, имел дело с винокурами и бакалейщиками», писал он в своей книге с исчерпывающим названием: «Искусство сохранения в течение нескольких лет животной и растительной субстанции».

Он положил еду в толстые стеклянные бутылки, запечатал их, чтобы не дать проникнуть воздуху, и поместил в кипящую воду на несколько часов. Изобретение Аппера положило начало целой отрасли консервации еды. Однажды он законсервировал целую овцу в глиняном кувшине – просто чтобы показать, что это возможно. Его способ позволял столь эффективно сохранить питательные вещества, что цинга – которая происходила от нехватки витамина С и была настоящим «кошмаром моряков» – превратилась из смертельного проклятия в досадную неприятность, которой можно было избежать. До величайшего научного открытия Луи Пастера – что жар убивает микробов – оставалось еще шестьдесят лет. Метод Аппера произвел настоящую революцию в области здравоохранения и, к несчастью для Наполеона, стал известен по ту сторону Ла-Манша. В 1815 году именно благодаря ему английские войска при Ватерлоо не умерли от голода.

Критики Альфа Бингэма прекрасно знали, что умные «аутсайдеры» и дилетанты и в прошлом производили технические прорывы, но полагали, что речь идет именно о пережитке прошлого, который невозможен в эпоху гиперспециализации. «О мировой гигант фармацевтики, помоги нам изобрести и создать молекулу, на основе которой мы синтезируем какую-нибудь другую молекулу, столь загадочную, что мы готовы поделиться этой информацией с широкой общественностью, потому что сами зашли в тупик и никто в стенах нашей лаборатории понятия не имеет, куда двигаться дальше».

Вклад сторонних специалистов в решения задач, которые ставили в тупик опытных экспертов, превзошел ожидания даже самого Бингэма.

«Они решили задачу, над которой НАСА билось тридцать лет, – рассказал он мне. – Я до сих пор в шоке!»

В данном конкретном случае НАСА оказалось неспособно предсказать солнечные бури – вихри радиоактивных частиц, которые поднимаются солнцем и способны нанести тяжелые увечья астронавтам и их оборудованию. Ученые-гелиофизики, по понятным причинам, скептически отнеслись к самому предположению о том, что сторонние специалисты могут им помочь, но, потратив тридцать лет на безуспешные изыскания, решили, что терять все равно нечего. Так в 2009 году НАСА опубликовало на портале InnoCentive призыв к решению задачи. Через полгода Брюс Крагин – бывший инженер корпорации Sprint Nextel[50], а ныне пенсионер, который живет в сельской местности Нью-Гэмпшира, – решил эту задачу, использовав радиоволны, которые улавливают телескопы. До выхода на пенсию Крагин работал с учеными и еще тогда заметил, что команды специалистов часто излишне концентрируют внимание на мелких деталях в ущерб практических решений. «Думаю, мне помогло то, что я был как бы сторонним наблюдателем, – рассказывает он, – и ничто не мешало мне двигаться дальше». Поначалу сотрудники НАСА дипломатично заметили, что «существует некая помеха» к реализации решения Крагина, «поскольку в нем использовалась другая методология».

Но в этом-то состояла вся суть. И все же и у Аппера, и у Крагина был некоторый опыт в смежных отраслях. Другим авторам успешных решений не помешало даже отсутствие подобного опыта.

* * *

В 1989 году нефтяной танкер «Эксон Валдиз» налетел на риф и выбросил свое содержимое в воды Залива Принца Уильяма. Для окружающей среды и промышленного рыболовства это стало настоящей катастрофой. Когда нефть смешивается с водой, образуется смесь, которая на жаргоне специалистов по ликвидации разлившейся нефти называется «шоколадным муссом». При низких температурах вязкость его напоминает арахисовое масло, и справиться с ним невероятно сложно.

Спустя почти двадцать лет после утечки нефти из «Эксон Валдиз» почти четыре тысячи литров нефти упрямо плескались у берегов Аляски. Одной из самых трудных задач в области устранения нефтяных загрязнений стала откачка нефти с барж-нефтесборщиков после того, как ее вычерпали из воды. В 2007 году Скотт Пего – руководитель научно-исследовательской программы при Институте ликвидации разливов нефти, расположенном на Аляске, – решил обратиться к InnoCentive. Он предложил вознаграждение в размере 20 000 долларов за решение по устранению холодного шоколадного мусса с нефтесборщиков.

Идей было множество, но большинство из них – слишком дорогостоящие. А потом поступило решение от Джона Дэвиса, настолько простое и дешевое, что Пего хмыкнул. «Все посмотрели, – рассказывает Пего, – и говорят: «Да, должно сработать».

Дэвис, химик из штата Иллинойс, думал над решением задачи об утечке нефти в ожидании самолета. Вначале он рассуждал как химик, но потом решил сделать разворот на 180 градусов. «Ведь задача уже из области загрязнения окружающей среды химическими субстанциями, – объяснил он, – значит, нужно поискать решение, как можно дальше лежащее от химии» – чтобы не увеличивать объем вредных для окружающей среды веществ. Вот почему он абстрагировался от родной области и обратился к далекой аналогии. «В моем воображении, это было все равно, что пить слаш[51] через соломинку, – сказал Дэвис. – Под конец приходится как следует перемешивать осадок соломинкой, чтобы добиться однородной консистенции. Как сделать так, чтобы без особых усилий вытянуть весь слаш до конца?»

Аналогия с коктейлем напомнила Дэвису о недолгом опыте работы в строительстве. За несколько лет до этого он вызвался помочь другу построить длиннющую лестницу от его дома до ближайшего озера. «Им просто нужен был еще один человек, который таскал ведра и все такое, делал бы скучную работу, – рассказывает он. – А я не то чтобы силач, так что выходило у меня неважно».

Цемент выгрузили на вершине холма, и, когда он нужен был внизу, его отправляли по специальному желобу. Дэвис стоял наверху, обеспокоенный тем, что цементный раствор стремительно затвердевал на солнце. «Смотри», – позвал он помощника, потом взял палочку, прицепил к строительному миксеру и немного помешал. «И – хоп! – бетон тут же стал жидким», – вспоминает Дэвис. – Этот прутик не давал бетону застыть – то есть создавал вибрацию, препятствовавшую процессу сцепления. «Это воспоминание было для меня как озарение», – сказал Дэвис.

Он позвонил в компанию по продаже бетонных вибраторов, чтобы расспросить о том, как он работает, а потом нарисовал схему простого крепления этих приспособлений к баржам для того, чтобы сделать с «шоколадным мусом» то же, что они делали с бетоном. Общий объем технологического решения составил три страницы, включая схему.

«Иногда нужно просто шлепнуть себя по лбу и сказать: «И как это я раньше об этом не подумал?» Если представители какой-либо отрасли смогли решить эту проблему, значит, она была под силу и специалистам из другой, – считает Пего. – Думаю, подобное происходит гораздо чаще, чем нам хотелось бы, потому что человеку свойственно рассматривать явления через призму сведений, собранных внутри отрасли, и подчас подобный подход заводит нас в тупик. Отступить и выбрать другой путь нелегко».

По сути, Пего говорит об эффекте Эйнстеллунга. Этим психологическим термином обозначается тенденция специалистов по решению проблем задействовать только знакомые методы, даже когда существуют более эффективные. Впоследствии Дэвис получил еще одно денежное вознаграждение – в задаче требовалось решить некую проблему, связанную со средством для удаления волос; на эту мысль его натолкнуло воспоминание о жевательной резинке, которую он в детстве катал по ноге.

Когда я спросил Дэвиса, часто ли в решении задач он прибегает к дальним аналогиям из разных областей, не связанных со сферой его знаний, он ненадолго задумался. Тогда я спросил, делает ли он это в рамках своей повседневной деятельности в области химии? «Пожалуй, нет, – ответил он. – Все дело в загадках и задачках из посторонних сфер – именно они требуют нестандартного мышления».

Отчасти InnoCentive существует и работает потому, что по мере сужения специализации это самое нестандартное мышление все больше напоминает процесс разбирания матрешки. Специалисты делятся на более узкие категории, а те, в свою очередь, на еще более узкие. И даже разобравшись с самой маленькой куколкой, они могут застрять в следующей – той, что побольше. Крагин и Дэвис оба были чужаками в сферах, к которым относились их задачи, и оба нашли простое решение, которое ускользнуло от инсайдеров, обладавших необходимой подготовкой и ресурсами. Даже сами авторы решений были поражены тем, что смогли преодолеть препятствие, о которое споткнулись целые компании и даже отрасли.

«На формулировку решения у меня ушло три вечера, – рассказал журналу Science «аутсайдер», откликнувшийся на просьбу компании Johnson & Johnson, которая столкнулась с проблемой в ходе разработки лекарства от туберкулеза. – На мой взгляд, довольно странно, что такая крупная фармацевтическая компания не может справиться с подобной проблемой». Карим Лахани, один из директоров Лаборатории инновационной науки при Гарвардском университете, попросил специалистов InnoCentive составить рейтинг проблем по степени релевантности к их собственной отрасли, и выяснил, что «чем дальше лежала та или иная задача от области знаний автора ее решения, тем с большей степенью вероятности он мог ее решить».

По мере того как организационные рамки становятся все уже, а специалистов из других отраслей легче привлечь к решению с помощью онлайн-технологий, «исследование [новых решений] все чаще выходит за рамки конкретной фирмы», пишут Лахани и его коллеги. Нам часто кажется, что только специалисты сверхузкого профиля могут стать двигателями современной инновации, но сужение рамок специализации открывает новые возможности «аутсайдерам».

Как заметил Альф Бингэм, для решения наиболее сложных задач организации проводят локальное исследование. Они полагаются на опыт специалистов в конкретной области и на те методы, которые уже зарекомендовали себя в прошлом (вспомните лабораторию, где работали только специалисты по E.coli, из главы 5). Если же эти методы не срабатывают, они оказываются в тупике. В самых запутанных случаях «наш опыт показывает, что решения, которые основаны на внутриотраслевых знаниях, чаще всего менее эффективны, – утверждает Лахани. – Существенный инновационный сдвиг происходит, когда появляется «аутсайдер», который может абстрагироваться от поверхностного выражения проблемы и представить ее таким образом, чтобы разблокировать оптимальное решение».

Опыт InnoCentive послужил примером другим организациям, которые захотели извлечь выгоду из привлечения к решению задач специалистов сторонних – также узкоспециализированных – областей. Деятельность компании Kaggle весьма напоминает InnoCentive, с той лишь разницей, что их задачи касаются исключительно области машинного обучения, которая занимается разработками для обучения машин без вмешательства человека.

Шубин Дай живет в китайском городе Чанша и на момент написания этой книги был одним из основных специалистов Kaggle по решению задач (всего в компании было занято более сорока тысяч специалистов). Его основная деятельность заключается в руководстве командой банка по обработке данных, но благодаря соревнованиям Kaggle он получил возможность поупражняться в области машинного обучения. Особенно ему нравятся задачи, которые касаются здоровья человека или охраны природы. В одном из конкурсов на решение подобных задач он получил 30 000 долларов за то, что сумел по спутниковым снимкам вычислить участки лесов Амазонии, где катастрофы произошли по вине человека, и те, где это случилось от естественных причин. В комментариях к посту в блоге Kaggle Дая спросили, насколько важен опыт в той или иной отрасли для успешного решения задач, которые представлены на конкурсах. «По правде говоря, – ответил он, – не думаю, что опыт в конкретной области дает какое-то преимущество… Очень непросто выиграть конкурс, если пользуешься только известными методами. Нужно мыслить более творчески и нестандартно».

Те, кто выигрывает конкурсы Kaggle в области здравоохранения, не имеют ни медицинского, ни биологического образования, более того – часто они вовсе не эксперты в области машинного обучения, рассказал мне Педро Домингес, профессор информатики и исследователь в области машинного обучения. «Знание – это обоюдоострый меч. С одной стороны, оно позволяет вам делать определенные вещи, но с другой – ослепляет вас, мешая делать другие».

Дон Свансон почувствовал приближение момента, когда такие люди, как Брюс Крагин и Джон Дэвис, способные соединять несвязанные между собой знания, получат возможность реализоваться. Свансон получил докторскую степень по физике в 1952 году и в тот период работал аналитиком промышленных систем вычисления. В какой-то момент он увлекся организацией информации. В 1963 году Чикагский университет, полагаясь на удачу, пригласил его на должность декана Высшей школы библиотечного дела. Тридцативосьмилетний частный предприниматель Свансон был странноват. В объявлении о назначении его на должность было сказано: «Свансон – первый физик в этой стране, который возглавит школу библиотечного дела».

Свансона беспокоило сужение специализации и то, что оно может привести к появлению публикаций, которые могут быть интересны небольшой группе специалистов и препятствовать реализации творческого потенциала. «Диспропорция между общим объемом зарегистрированного человеческого знания… и ограниченной способностью человека освоить его не просто огромна, но постоянно растет». Как расширить границы, думал Свансон, если в один прекрасный день понадобится целая жизнь только для того, чтобы достичь их в какой-то узкой сфере? В 1960 году Национальная библиотека медицины США использовала около сотни уникальных пар терминов для индексации статей. К 2010 году их стало почти сто тысяч. Свансон чувствовал, что если «большой взрыв» общественного знания не замедлит ход, то узкие специализации превратятся в галактики, которые вращаются друг от друга так далеко, что могут стать невидимыми. Учитывая то, что он знал, насколько важно междисциплинарное решение задач, ситуация представляла собой серьезную проблему.

В подобной кризисной ситуации Свансон разглядел новые возможности.

Он понял, что можно делать открытия, объединяя сведения из научных статей тех узких сфер, специалисты которых никогда не ссылались друг на друга и никогда не сотрудничали.

Так, систематически давая перекрестные ссылки на базы данных литературы по различным дисциплинам, он раскрыл «одинадцать отрицаемых связей» между магниевой недостаточностью и исследованием мигрени и предложил провести изыскания. Все найденные им сведения были в открытом доступе, просто никто не связал их между собой. Свансон назвал это явление «неизведанные общедоступные знания». В 2012 году Американская ассоциация головной боли и Американская академия неврологии, проанализировав все материалы исследования по предотвращению мигрени, заключили, что в качестве общего средства может быть назначен прием магния. Доказательства пользы магния были очевидны, как и эффективность таких распространенных лекарств как ибупрофен.

Свансон решил показать, что области специализированной литературы, которые никогда не пересекались, переполнены скрытыми междисциплинарными сокровищами, которые только и ждали, когда их свяжут между собой. Он создал компьютерную систему под названием Arrowsmith, которая помогала другим пользователям делать то, что сделал он: формулировать поисковые запросы, в результате которых находились далекие друг от друга, но при этом релевантные подборки научных статей. Таким образом задействовался тот раздел информатики, который занимается соединением различных областей знания, по мере того как узкие специализации, способные сообщить друг другу важные сведения, все больше отдаляются друг от друга.

Свансон скончался в 2012 году, и потому я обратился к его дочери – профессору политической философии Джуди Свансон – и спросил, обсуждали ли они с отцом столь волновавшую его тему излишней специализации. Когда я встретился с ней, она была на конференции, «по чистой случайности, на тему гиперспециализации в области социологии». Со стороны кажется, что Джуди Свансон – достаточно узкий специалист. На сайте факультета представлен перечень из ее сорока четырех статей и книг – и в каждом заголовке имя Аристотеля. Поэтому я спросил, что она думает о своей специализации, и ее удивил этот вопрос. Она не считала себя узким специалистом по сранению со своими коллегами – отчасти потому, что преподает студентам по общей программе, а для этого нужно знать не только об Аристотеле. «Меня часто охватывает тревога, – призналась она мне, – и мысль, что надо бы сузить рамки». Теперь кафедры университетов не просто дробят общую специализацию на более мелкие – они возводят узкую специализацию в культ.

Это контрпродуктивно. Как сказал Карим Лахани после своего исследования для InnoCentive, ключ к творческому решению задач – привлечение «аутсайдеров», которые задействуют другие подходы, «чтобы «домашняя сфера», к которой относится та или иная задача, не ограничивала область решения». Подчас эта «домашняя сфера» настолько узка, что только любопытному «пришельцу» под силу найти адекватное решение.

Заголовок письма привлек мое внимание: «Олимпийская медалистка и пациентка с диагнозом «мышечная дистрофия» – с одним и тем же типом мутации». В тот момент я как раз закончил работу над книгой о генетике и атлетизме и решил, что это статья, которую я пропустил. Но это оказалось письмо пациентки, Джилл Вайлз, тридцатидевятилетней женщины из штата Айова. У нее была довольно сложная теория о связи генной мутации, которая привела к ослаблению ее мышц, и той, от которой страдала олимпийская чемпионка по спринту, и Джилл собиралась написать об этом подробнее.

Я ожидал письма, каких-нибудь газетных вырезок, а вместо этого получил пачку семейных фотографий, подробную историю болезни и справочную информацию о генных мутациях с конкретным расположением в ДНК – на девятнадцати страницах, в переплете и с иллюстрациями. Эта женщина проделала серьезную работу.

На одной из страниц была фотография улыбающейся Джилл в синем бикини, с растрепанными светлыми волосами, на песке. Торс у нее нормальный, но руки поразительно тощие, как прутики у снеговика. Ноги, казалось, не в состоянии выдержать ее вес, бедра не толще коленного сустава.

Рядом с этим снимком была фотография Присциллы Лопес-Шлип, одной из лучших спринтеров в истории Канады. На Олимпийских играх 2008 года в Пекине она завоевала бронзовую медаль за бег на 100 метров с барьерами. От этого сравнения захватывало дух. Присцилла – в движении, на ногах раздуваются мускулы, на предплечьях пульсируют вены. Она – воплощение супергероя в представлении второклассника. Сложно представить, чтобы у двух настолько разных женщин было нечто генетически общее.

На фотографиях Присциллы, найденных в сети, Джилл увидела нечто созвучное ее собственному, гораздо более щуплому телосложению: знакомое отсутствие жира на конечностях. Согласно ее теории, у них с Присциллой в ДНК – одинаковый мутировавший ген, но, поскольку у Присциллы нет мышечной дистрофии, тело ее нашло способ «обойти» – по выражению Джилл – эту мутацию и нарастить гигантские мускулы. Если ее теория окажется верной, Джилл надеялась, что ученые захотят исследовать ее и Присциллу, чтобы найти способ помочь таким, как Джилл, нарастить мышцы и хоть немного приблизиться к противоположному полюсу физической формы, на котором находится Присцилла. Она хотела с моей помощью уговорить спортсменку пройти генетический тест.

Сама мысль о том, что внештатная учительница, работающая на полставки и владеющая таким передовым медицинским инструментом, как «Гугл-Картинки», совершила открытие о профессиональной спортсменке, которая проходит обязательный медосмотр по всем нормам, поразила меня своей неправдоподобностью, которая граничила с сумасшествием. Я обратился за советом к генетику Гарвардского университета. Тот задумался. «Попытка свести этих двух женщин может плохо кончиться, – сказал он мне. – Случается, что люди слетают с катушек, когда встречаются со знаменитостями, с которыми у них якобы есть связь».

Об этом я даже не думал; разумеется, мне вовсе не хотелось содействовать сталкеру. Джилл было нелегко убедить меня в том, что из-за своей уникальной ситуации она видит нечто, недоступное специалистам.

* * *

Когда Джилл было четыре года, воспитательница детского сада заметила, что она хромает. Джилл сказала маме, что боится «ведьминых пальцев», которые хватают ее за лодыжки и куда-то тянут. Педиатр дал им направление в Клинику Майо.

Анализы крови показали, что Джилл, ее отец и брат имели повышенное содержание креатинкиназы – энзима, выделяемого поврежденными мускулами. Врачи решили, что в семье может наблюдаться некий вид мышечной дистрофии, но у маленьких девочек он обычно не проявляется, а брат и отец Джилл были в норме.

– По их словам, наша семья была совершенно уникальна, – рассказала мне Джилл. – С одной стороны, это хорошо, потому что честно. Но с другой – слышать подобное было страшно.

Джилл стала приезжать в Клинику Майо каждое лето, и все шло по привычному сценарию. Она перестала падать, но к восьми годам жировая прослойка на ее конечностях стала исчезать. Другие дети сжимали пальцами ее руки, и, когда на ногах проступали вены, они спрашивали, каково это – быть старой. Мать Джилл так беспокоилась за отношения дочери со сверстниками, что тайком давала деньги другой девочке, чтобы та с ней играла. В двенадцать лет Джилл стало трудно держаться прямо на велосипеде, а при катании на роликовых коньках приходилось держаться за поручень.

Джилл принялась по-детски искать ответы на свои вопросы. Она искала библиотечные книги о полтергейстах. «Отец был в бешенстве, – рассказала она мне. – Как-то он спросил меня: «Ты что, занялась оккультной магией, или как?» На самом деле ничего подобного не было». Она просто не могла объяснить, что с ней происходит, поэтому, когда читала истории о людях с необъяснимыми недугами, «знаете, я им верила».

К моменту окончания колледжа рост Джилл составлял 162 см, а вес – чуть больше 30 кг. Она прочла все научные журналы из библиотеки в поисках любых материалов по мышечной болезни. Наконец она нашла работу под названием «Мышцы и нервы» (Muscle and Nerve) о редком типе мышечной дистрофии Эмери-Дрейфуса и была поражена фотографией, использованной в качестве иллюстрации. «Это же рука моего отца», – подумала она. Отец был худым, но мышцы на предплечье были необычайно четкими. В детстве Джилл называла его руку «рука моряка Попая». И в самом деле, в другой работе, посвященной аномалии Эмери-Дрейфуса, пациенты так и называли этот деффект – «рука Попая». В работе «Мышцы и нервы» говорилось, что у пациентов с диагнозом мышечной дистрофии Эмери-Дрейфуса бывают судороги, влияющие на подвижность суставов.

«Читаю это – а у самой мурашки по коже», – вспоминала Джилл. Она и сама страдала от судорог и со временем привыкла двигаться как кукла Барби: руки – всегда согнуты, шея напряжена, ступни всегда согнуты из-за высоких каблуков. Согласно результатам исследования синдром Эмери-Дрейфуса встречается только у мужчин, но Джилл была уверена, что у нее именно он, – и боялась. Ведь он ведет к болезням сердца.

Она набила сумку статьями, которые собиралась отнести домой во время большой перемены. Однажды она застала отца, листающего подборку. У него есть все симптомы, сообщил он ей. «Ну, ты знаешь… рука и шея», – ответила Джилл. Нет, отозвался он: симптомы сердца.

Несколько лет отца Джилл пытались убедить в том, что нерегулярный ритм его сердца – результат вирусного заболевания. «Нет, – сразу сказала ему Джилл. – Это аномалия Эмери-Дрейфуса». Она отвела своего сорокапятилетнего отца в Кардиологический центр штата Айова и настояла на том, чтобы его осмотрел кардиолог. Медсестры требовали направление, но Джилл не отступала, и они в конце концов сдались. Кардиолог подключил монитор к ее отцу, чтобы отследить электрическую активность сердца в тот день, когда его пульс упал до двадцати ударов в минуту. Казалось, он был готов либо выиграть гонку Тур де Франс, либо умереть. Его направили на срочную операцию по установке кардиостимулятора. «Она спасла своему отцу жизнь», – сказала мне Мэри, мать Джилл.

Но специалисты Кардиологического центра штата Айова все еще не могли определить заболевание, от которого страдала семья. В ходе своих изысканий Джилл прочла об итальянской исследовательской группе, которая занималась поиском семей с аномалией Эмери-Дрейфуса в надежде выявить генную мутацию, которая ее вызывала.

Девятнадцатилетняя Джилл надела свой самый красивый темно-синий брючный костюм и попросила организовать ей встречу с представителями итальянской группы. «Нет, у вас этого нет», – вспоминает она упрямый ответ невролога. Та отказалась даже взглянуть на бумаги. Если говорить по справедливости, то Джилл была подростком, которая нашла у себя редкую болезнь, встречающуюся только у мужчин. Поэтому в 1995 году она написала итальянцам и приложила свою фотографию.

Ответ, который она получила от Istituto di Genetica Biochimica ed Evoluzionistica[52], явно предназначался ученому. Пожалуйста, пришлите ДНК всех членов вашей семьи. «Если не можете прислать ДНК, пусть будет свежая кровь». Джилл уговорила свою подругу-медсестру украсть иглы и колбы для анализов, чтобы провести процедуру у себя дома. К счастью, в Италии приняли кровь, присланную обычной почтой.

Лишь спустя несколько лет Джилл вновь получит ответ от итальянской студии, но к тому моменту она уже решилась. Во время своего ежегодного посещения Клиники Майо, невзирая на протесты матери, она взяла ручку и написала на медицинской карте: «Эмери-Дрейфус».

В 1999 году ей пришло электронное сообщение из Италии. С секунду она собиралась с духом, потом щелкнула. Оказалось, у нее генная мутация LMNA, или, по-простому, мутация гена ламина. И у ее отца – тоже. А также – у обоих братьев и сестер и четырех других семей, принявших участие в обследовании на выявление аномалии Эмери-Дрейфус. Джилл оказалась права.

В гене ламина заложен набор параметров, необходимых для строительства ДНК-связывающего белка, расположенного в центре каждой клетки, которая влияет на включение или выключение других генов, подобно лампочкам, а также – на процесс построения жировой и мышечной тканей. Где-то рядом с тремя миллиардами G, T, A и C в геноме Джилл совершенно случайно оказалась одинокая «буква-опечатка».

Джилл была рада, что помогла открыть новый вид мутации, вызывающий болезнь. И все же, как она сказала, «это почти что черный юмор: все дело в G, которая превратилась в С».

Отцу Джилл было шестьдесят три, когда в 2012 году его сердце остановилось.

К тому времени сама Джилл оседлала мотоскутер, вышла замуж и родила сына, оставив свои детективные изыскания.

Спустя несколько дней после смерти отца ее младшая сестра показала опубликованную в сети фотографию невероятно мускулистой олимпийской чемпионки по спринту, у которой заметно отсутствовал жир. «Я только взглянула на нее, и… Что?! Нет, только не это. Неужели?!» – вспоминает Джилл. Ей вдруг стало любопытно.

Вопрос жира долгое время волновал Джилл. Как и мускулы, он совершенно отсутствовал на ее конечностях. Больше десяти лет назад, когда ей было двадцать пять, директор лаборатории в Центре Джонса Хопкинса, услышав о ней, захотел заполучить в лабораторию живого ламинового мутанта. Он предложил ей стать на лето интерном. Она должна была штудировать журналы в поисках любой информации о болезнях, вызванных мутацией ламина. В результате она наткнулась на редкую болезнь под названием «липодистрофия», при которой с конечностей исчезает весь жир, оставляя только вены и мышцы, обтянутые кожей. И снова Джилл увидела свою семью. Неужели у нее не одно, а целых два до смешного редких генетических заболевания? Она преследовала врачей на медицинских конференциях, показывая им свои фотографии. Те уверяли ее, что у нее нет никакой липодистрофии, и ставили более распространенный диагноз: синдром интерна. «Это когда студент-медик узнает о существовании множества новых болезней, – пояснила Джилл, – и начинает находить у себя все, о чем читал».

Однако эти мысли снова охватили ее, когда она увидела фотографии Присциллы. Не только с соревнований, но и дома, с новорожденной дочерью на руках. Там были и выпирающие вены, и знакомые руки без капельки жира, высовывающиеся из рукавов футболки, и заметная граница между мышцами бедер и ягодиц. «Я знала, что мы как будто скроены из одного куска материи, – говорит Джилл. – Очень редкой материи».

Это был третий раз, когда Джилл визуально замкнуло. Первый раз – когда у ее собственной семьи нашли аномалию Эмери-Дрейфуса, потом – когда она думала, что у нее есть и липодистрофия, и вот теперь – когда увидела и у Присциллы знакомое отсутствие жира. Но если дела с жиром у них обстояли одинаково, то как так вышло, что Присцилла получила двойную порцию мышц, тогда как у нее самой их почти не было? «У меня криптонит, а у нее – ракетное топливо, – думала Джилл. – Мы как супергерои из комиксов – настолько разные, насколько это возможно. В смысле, ее тело смогло как-то справиться [с потерей мускулов]». Целый год она обдумывала, как убедить Присциллу сделать генетический тест, не показываясь у беговой дорожки и не преследуя ее на скутере.

Совершенно случайно Джилл оказалась у телевизора, когда я рассказывал о спортсменах и генетике в утренней программе. «Я подумала: «Это знак судьбы!» – рассказывает она. Джилл отправила мне пакет и попросила связаться с Присциллой. Ее агент, Крис Мычасив, и я совершенно случайно оказались подписаны друг на друга в Твиттере, и я написал ему. Он посмеялся надо мной, стоило только высказать совершенно неправдоподобную мысль о том, что эти две женщины представляли собой своего рода биологические противоположности, но, кроме того, я признался, что впечатлен проделанной Джилл работой. Он передал сообщение Присцилле.

«Пишет мне такой: «Тут вот дамочка из Айовы, говорит, что у вас с ней одинаковый ген, и хочет с тобой пообщаться», – вспоминает Присцилла. – А я говорю: «Ну, не знаю, Крис». Он попросил ее просто ответить на мой звонок. Из-за физической формы европейские СМИ открыто обвиняли Присциллу в употреблении стероидов. Кто-то опубликовал в сети ее фотографию, сделанную в тот момент, когда на Олимпийских играх она бежала к финишной прямой, и приклеил к ее телу голову мужчины-культуриста.

«Было очень неприятно», – вспоминает Присцилла. В 2009 году на Чемпионате мира в Берлине, за несколько минут до того, как получить серебряную медаль, она должна была пройти тест на содержание посторонних веществ в крови – хотя с технической точки зрения это запрещено делать непосредственно перед бегами. Когда я позвонил, она уже готова была показать школьные фотографии, где видно было, что уже тогда она была необычайно стройной и жилистой. На одном фото женщины ее семьи делают растяжку. Одна пожилая родственница демонстрирует вздувшиеся бицепсы, вокруг ее локтя – тугой пучок вен.

После нашего разговора Присцилла согласилась пообщаться с Джилл.

По телефону они сразу же поладили – обе вспомнили, как в детстве вынуждены были терпеть издевки одноклассников из-за вен, – и Присцилла согласилась встретиться с Джилл и ее мамой в фойе отеля в Торонто. Когда Присцилла приехала, Джилл подумала: «О боже! Я как будто вижу родственницу!» Они ушли в дальний коридор, чтобы сравнить части тела – совершенно другие по размеру, но с той же отличительной чертой: полным отсутствием жира. «В этом правда что-то есть, – вспоминает Присцилла собственные мысли. – Нужно все разузнать и выяснить». Целый год они искали врача, который согласился бы осмотреть Присциллу и проанализировать поведение ее гена ламина. Наконец Джилл отправилась на медицинскую конференцию и обратилась к главному эксперту по липодистрофии, доктору Абхиманю Гаргу из Юго-Западного медицинского центра Техасского университета. Он согласился провести тест и оценить вероятность липодистрофии.

И снова Джилл оказалась права. У них с Присциллой не только обнаружилась липодистрофия, но один и тот же редкий подвид частичной липодистрофии, известной как тип Даннигана.

«Опечатки» Присциллы и Джилл – соседи по гену. Но это распределение в пространстве, похоже, имеет огромное значение, ведь в результате его Джилл лишилась мышц и жира, а Присцилла – только жира.

Доктор Гарг немедленно позвонил Присцилле и застал ее в торговом центре вместе с детьми. «Я просто мечтала о сочном бургере и картошке-фри», – рассказывает Присцилла. Она спросила, можно ли перезвонить ему после обеда. Он ответил: нельзя. «А он такой: вам можно только салат, иначе вас ждет приступ панкреатита». А я говорю: «С чего это вы решили?» Несмотря на олимпийский режим питания, из-за невыявленной ранее липодистрофии уровень жира в крови Присциллы втрое превышал норму. «Это серьезная проблема», – сказал Гарг. Присцилле пришлось немедленно пересмотреть свою диету и начать прием лекарств.

Джилл продлила жизнь своего отца, а теперь – вооружившись картинками из Гугла – вот-вот должна была убедить профессиональную спортсменку провести медицинскую операцию. «Ты во многом спасла меня от необходимости идти в больницу!» – сказала Джилл Присцилла, когда та позвонила ей.

Даже Гарг был поражен тем, что сделала Джилл. Это были два самых экстремальных случая развития мускулов, что он когда-либо наблюдал у пациентов с липодистрофией, – разумеется, находились они на разных полюсах. Джилл и Присцилла ни за что не оказались бы на приеме у одного и того же врача при нормальных обстоятельствах. «Я могу понять, когда пациент хочет подробнее узнать о собственной болезни, – сказал Гарг, – но чтобы специально разыскивать человека и выяснять, в чем состоит и его проблема… Это выдающийся поступок».

Но на этом Джилл не остановилась. Она случайно обнаружила работу французского биолога Этьенна Лефэ, специалиста узкого профиля, который занимается изучением белка SREBP1, он помогает клеткам определять, использовать ли жир, полученный во время еды, сразу или отложить на потом. Лефэ продемонстрировал, что когда в организме животных формируется белок, это может вызвать серьезную атрофию мышц или, наоборот, резкий рост мускулов. Джилл просто позвонила ему и сказала, что он, возможно, открыл истинный биологический механизм, из-за которого они с Присциллой так отличаются от обычных людей. Все дело во взаимодействии белка SREBP1 с ламином.

«Что ж, подобное заявление заставило меня задуматься и сказать: «Это очень хороший вопрос. Это очень-очень хороший вопрос!» – говорит мне Лефэ. Он начал выяснять, может ли мутация ламина повлиять на регуляцию белка SREBP1 и, в свою очередь, вызвать синхронную потерю мышц и жира. «До ее звонка я понятия не имел, какое отношение имею к изучению генетических заболеваний, – признался он. – Теперь я полностью изменил деятельность своей команды».

Чем больше информации создают специалисты, тем больше вероятность того, что любопытные дилетанты внесут свой вклад в решение проблемы, связав воедино сведения, которые находятся в широком доступе – «неизведанных общедоступных знаний», как назвал их Свансон. Чем обширнее и доступнее библиотека человеческих знаний, тем больше вероятность того, что дотошные пользователи окажутся в первых рядах, когда понадобится объединить эти знания. Такие проекты, как InnoCentive, которые на первый взгляд совершенно контринтуитивны, по мере роста специализации должны начать приносить больше пользы.

Однако не только рост базы новых знаний генерирует возможности для неспециалистов. В стремлении как можно быстрее достичь финишной прямой большая часть полезной информации попросту остается позади. Это представляет собой другой тип возможностей для тех, кто хочет создавать и творить, но не хочет быть первопроходцем. Они могут пробиться вперед, оглядываясь назад; это они извлекают из недр земли старое знание, облекая его в новую форму.

Глава 9

Нестандартное мышление и «затертые» технологии

На протяжении двух веков изоляции в Японии были запрещены «ханафуда» – «цветочные карты», которые получили свое название за то, что двенадцать их мастей представлены цветами. Они ассоциировались с азартными играми и тлетворным влиянием западной культуры. К концу XIX века Япония вновь стала налаживать отношения с внешним миром, и запрет сняли. Так случилось, что осенью 1889 года один молодой человек открыл в Киото крошечную деревянную мастерскую и повесил на окно вывеску: Nintendo.

Точный смысл, который вкладывался в иероглифы вывески, со временем затерялся. Быть может, они означали «Да сопутствует вам удача небес!», но, вероятнее всего, это была некая попытка сказать в поэтической форме: «Здесь находится компания, которой разрешено продавать «ханафуда». К 1950 году штат компании насчитывал уже сотню работников, а управлять ею стал двадцатидвухлетний правнук основателя. Но главное испытание было впереди. По мере приближения токийской Олимпиады 1964 года, взрослое население Японии постепенно увлеклось пачинко[53], который превратился в азартную игру, а все средства индустрии развлечений съедала боулинговая лихорадка. В отчаянной попытке разнообразить предложение компании, которая три четверти века прекрасно существовала за счет «ханафуда», молодой владелец начал спонтанные капиталовложения. Решив, что еда никогда не выйдет из моды, он перепрофилировал компанию на производство риса и прочих блюд быстрого приготовления в упаковках с изображением мультяшных героев. (Кто-нибудь пробовал лапшу с моряком Попаем на упаковке?) Потом была неудачная попытка запуска такси-сервиса и столь же неудачная аренда почасовых «домов свиданий», из-за которых владелец компании оказался на страницах желтой прессы. Nintendo погрязла в долгах. Чтобы выпутаться из ситуации, президент компании решил нанять выпускников-отличников, которые должны были помочь ему модернизировать бизнес.

Это было предприятие, заранее обреченное на провал. Nintendo была всего лишь крошечной киотской компанией, а амбициозным японским отличникам нужны были крупные фирмы из Токио. С другой стороны, оставался еще бизнес игральных карт, производство которых благодаря машинным технологиям теперь стало менее затратным. В 1965 году президент компании решил нанять молодого выпускника факультета электроники по имени Гумпэй Ёкои, который с трудом получил диплом и теперь предлагал свою кандидатуру крупным производителям электроники, но безрезультатно. «Что ты будешь делать в Nintendo?» – спрашивали Ёкои его однокурсники. Но его самого этот вопрос не беспокоил. «Я все равно не хотел уезжать из Киото, – рассказывал он позднее. – У меня никогда не было определенных желаний, связанных с работой, так что предложение мне подходило»[54]. В его обязанности входило обслуживание машин по производству карт. Их было немного, поэтому в отделе обслуживания Ёкои был единственным сотрудником.

За свою жизнь он перепробовал множество хобби: фортепиано, бальные танцы, хор, спортивное подводное плавание, железнодорожное моделирование, ремонт автомобилей, но самое главное – «монозукури» (дословно: «изготовление вещей»). Он был жестянщиком. До изобретения автомагнитол он подключал катушечный магнитофон к автомобильному радио и так проигрывал свою музыкальную коллекцию. В первые несколько месяцев в Nintendo работы было так мало, что он играл с корпоративным оборудованием, чтобы хоть как-то скоротать время. Однажды, соединив две деревянные дощечки, он смастерил удлиняющуюся руку – нечто подобное он видел в мультфильмах, где из раскрывшегося живота робота, как из дьявольской шкатулки, высовывалась перчатка. На обратном конце «руки» он закрепил хватательный элемент, который смыкался, когда он соединял рычаги, чтобы вытянуть руку. Теперь он без труда доставал стоявшие далеко предметы. Президент компании заметил, как новенький разгуливает повсюду со своим хитроумным приспособлением, и вызвал его к себе в кабинет.

«Я думал, мне сделают выговор», – вспоминал Ёкои. Но вместо этого отчаявшийся начальник велел Ёкои превратить свое изобретение в игрушку. Ёкои добавил к «руке» цветные шары, которые можно было хватать, и игрушка под названием Ultra Hand тут же была выпущена на рынок. Это была первая игрушка Nintendo, и ее продажи составили 1,2 миллиона экземпляров. Компания оплатила большую часть своего долга, а срок службы Ёкои в отделе техобслуживания подошел к концу. Президент компании поручил ему научно-исследовательскую деятельность. Так компания, которая непродолжительное время делала рис быстрого приготовления, превратилась в фабрику игрушек.

За первой успешной игрушкой последовали и другие, но наибольшее влияние на Ёкои оказал колоссальный провал. Он принял участие в создании Drive Game – настольной игры, где игрок при помощи рулевого колеса должен был управлять пластмассовой машинкой. Автомобиль с электрическим двигателем «ехал» по гоночному треку. Это была первая игрушка Nintendo, для которой требовалось электричество, и она оказалсь полным провалом. Внутренний механизм был создан по последним технологиям своего времени и получился таким сложным и хрупким, что процесс его изготовления оказался трудоемким и очень дорогим, а составные элементы были полны дефектов. Однако именно из этой неудачи выросла креативная философия Ёкои, которой он будет придерживаться, постепенно совершенствуя, последующие тридцать лет.

Ёкои прекрасно осознавал границы своих возможностей в области инженерного дела. Как сказал один любитель истории игр: «Он изучал электронику в то время, когда технологии развивались быстрее, чем снег тает на солнце». Ёкои не хотел (да и не мог) состязаться с производителями электроники, которые стремились перещеголять друг друга в изобретении очередного технологического чуда. Да и сама Nintendo не могла конкурировать с японскими титанами индустрии игрушек – компаниями Bandai, Epoch и Takara – на их территории. С этой мыслью и идеей Drive Game Ёкои решил задействовать подход, который сам окрестил «нестандартное мышление при затертых технологиях». Само понятие «нестандартного мышления» было введено в 1960-х и обозначало переосмысление сведений в новом контексте, в том числе объединение на первый взгляд не связанных между собой идей или сфер. Под «затертыми технологиями» Ёкои подразумевал такие, которые были достаточно старыми, а потому понятными большинству, что означало, что для их освоения не нужны специальные знания. В основе философии Ёкои было использование простых, недорогих технологий таким способом, который не приходил в голову никому. Он решил: если он не в состоянии придумать новые технологии, значит, нужно больше думать о старых. Поэтому он намеренно отказался от передовых технологий и настроился на «монозукури».

Он подсоединил транзистор[55] к дешевому, купленному в супермаркете гальванометру[56] и обнаружил, что может самостоятельно измерять напряжение тока на рабочих местах коллег. Ёкои представил себе игрушку, которая понравилась бы маленьким мальчикам и девочкам и в которой нужно было бы просто держаться за руки (в те времена в Японии это было на грани дозволенного)[57]. Игрушка Love Testeer представляла собой два рычага с проводниками и датчик. Игроки держались за рычаги, таким образом замыкая цепь питания. Датчик показывал уровень напряжения в цепи – так, будто бы это был уровень влюбленности двух участников. Чем более потными были их ладошки, тем лучше обеспечивалась электропроводимость в паре. У подростков эта игрушка стала хитом, а у взрослых – обязательным элементом вечеринок.

Ёкои воодушевился и решил впредь искать новое применение технологиям, которые уже подешевели, а в некоторых случаях – и вовсе устарели.

К началу 1970-х особую популярность приобрели игрушечные машины с дистанционным управлением. Однако качественный механизм стоил месячной зарплаты, а значит, это развлечение было скорее для взрослых. И Ёкои повернул эту технологию вспять. Высокая стоимость объяснялась потребностью в обеспечении нескольких каналов управления. Вначале каналов было два – один для управления двигателем, второй – для рулевого колеса. Чем больше функций было у игрушки, тем больше каналов ей требовалось. Ёкои свел технологические потребности к абсолютному минимуму, создав одноканальную машину на дистанционном управлении, которая поворачивала только налево. Так он ее и назвал: Lefty RX. Стоила она меньше одной десятой стоимости обычной радиоуправляемой машины и отлично подходила для гонок против часовой стрелки. И даже когда она сталкивалась с препятствиями, ребята находили способ вырулить из непростой ситуации, сворачивая все время налево.

Однажды, в 1977 году, возвращаясь в скоростном поезде из командировки в Токио, Ёкои очнулся ото сна и увидел, как офисный служащий, чтобы как-то убить время, играет с калькулятором. По тогдашней моде игрушки делали как можно больше. «А что, если сделать такую игрушку, чтобы взрослый человек мог спокойно играть в дороге, не привлекая внимания?» – подумал Ёкои. Некоторое время он обдумывал эту идею – до тех пор пока в один прекрасный день не вынужден был заменять водителя президента компании. Штатный водитель подхватил грипп, а благодаря своему интересу к иномаркам Ёкои был единственным из сотрудников Nintendo, кто имел опыт вождения леворульной машины. Сидя на переднем сиденье, он поделился с начальником своей идеей создания миниатюрной игрушки. «Пока я говорил, он кивал, – вспоминал Ёкои, – но, кажется, ему было совсем неинтересно».

Спустя неделю к Ёкои пришел неожиданный гость – член руководства компании Sharp, которая производила калькуляторы. На встрече, куда Ёкои отвозил президента Nintendo, тот сидел рядом с главой Sharp, которому и рассказал о задумке своего шофера. К тому моменту Sharp уже несколько лет вел конкурентную борьбу с Casio. В начале 1970-х калькулятор стоил несколько сотен долларов, но по мере того, как его составные части дешевели, а производители боролись между собой за долю на рынке, стоимость калькуляторов резко снизилась, а на рынке наблюдался переизбыток. Sharp жаждал найти новое применение своим ЖК-экранам.

Когда руководство Sharp услышало об идее Ёкои создать компьютерную игру размером с визитницу, которую можно было класть на колени и играть большими пльцами, они отнеслись к этой задумке скептически.

Стоило ли мобилизировать новые партнерские отношения только для того, чтобы вновь использовать технологию, стоившую дешевле грязи? Они не были уверены даже в том, что им удастся сделать достаточно гладкий экран для игры, которую предлагал Ёкои. В этой игре был жонглер, перемещавшийся вправо и влево, стараясь не уронить шары, а его скорость увеличивалась. Однако инженерам Sharp все-таки удалось сделать ЖК-экран такого размера, как хотел Ёкои. Но и здесь его ждало несколько проблем. Электронные элементы в крошечной ирушке были так тесно напиханы, что жидкокристаллический дисплей соприкасался с платой экрана, что приводило к искажению темных и светлых полос, называемых «кольца Ньютона». Ёкои нужно было немного больше пространства между дисплеем и платой. И тут он обратился за вдохновением к сфере производства карт. При помощи старых аппаратов для печати карт «ханафуда» он аккуратно нанес на экран сотни рельефных точек, посредством которых создал дополнительное пространство между платой и дисплеем. Последним штрихом – в результате нескольких часов работы – стали часы, которые один из коллег помог ему запрограммировать внутри дисплея. Тогда ЖК-дисплеи уже использовались при производстве наручных часов, поэтому они решили, что таким образом у взрослых появится дополнительный повод для приобретения Game&Watch – игрушки и часов в одном устройстве.

В 1980-е годы Nintendo выпустила три первых модели Game&Watch, надеясь продать их тиражом в сотню тысяч экземпляров. В первый год было продано шестьсот тысяч штук. Производство Nintendo не успевало удовлетворять спрос клиентов из всех стран. В 1982 году вышла игра The Donkey Kong Game&Watch, и только ее продажи составили восемь миллионов единиц. Игра Game&Watch не сходила с прилавков в течение одиннадцати лет, и ее совокупные продажи составили 43,4 миллиона штук. Со временем игрушка была оснащена еще одним изобретением Ёкои – навигационной клавишей, которая позволяла передвигать своего персонажа в любую сторону нажатием большого пальца.

После успеха Game&Watch компания Nintendo приняла решение оснастить навигационной клавишей свои новые консоли Nintendo Entertainment System. Благодаря этой приставке в миллионы домов по всему свету пришли аркадные игры – так началась эра компьютерных игр. В свою очередь, совокупный успех Game&Watch и Nintendo Entertainment System привели Ёкои к созданию его главного изобретения – карманной консоли, на которой можно было играть в любую игру, записанную на специальный картридж: Game Boy.

С технологической точки зрения сама концепция Game Boy вызывала смех – даже в 1989 году. Команда Ёкои постаралась максимально удешевить и упростить процесс. Приставка Game Boy была оснащена передовым процессором – по меркам семидесятых. Но к середине 1980-х домашние консоли яростно соревновались за качество графики. И Game Boy был оскорблением для глаз. У него был крошечный монохромный дисплей, оттенок которого был где-то между цветом козявки и жухлой травы. По экрану в замедленном действии расползалась графика. Но самое главное – Game Boy должен был составить конкуренцию карманным консолям от Sega и Atari, которые превосходили его по всем параметрам. И он разнес их в пух и прах.

Свои технологические недостатки Game Boy компенсировал удобством использования. Он был дешевым. Он легко умещался в большой карман. Он был практически неубиваемый. Если на дисплей падала капля – а она должна была быть мощной, – он все равно продолжал работать. Если его случайно забывали в рюкзаке и отправляли в стиральную машину, то, высохнув и отдохнув несколько дней, он вновь возвращался в строй. В отличие от своих сверхмощных конкурентов с цветным дисплеем, он мог работать несколько дней (или даже недель) на обычных «пальчиковых» батарейках. Разработчики внутри Nintendo и за ее пределами были отлично знакомы со старым железом и благодаря своей креативности и скорости, посредством новых технологий накачивали свои консоли играми так, будто бы они были прапрародителями разработчиков приложений для IPhone, – Tetris, Super Mario Land, The Final Fantasy Legend и целая серия спортивных игр, которые выпустили в первый год, были бесспорными хитами. Так, вооружившись простой технологией, Ёкои и его команда обошла гонку вооружений и завербовала в свои ряды сообщество разработчиков игр.

В среде компьютерных игр Game Boy был как Sony Walkman: по портативности и доступности ему не было равных. Общий объем продаж его составил 118,7 миллиона единиц – это была, бесспорно, самая продаваемая консоль XX века. Неплохой результат для маленькой компании, получившей разрешение на продажу карт «ханафуда».

Несмотря на то что тогда Ёкои был предметом всеобщего восхищения и почитания, ему все же пришлось поработать, чтобы одобрили его «нестандартное мышление при изношенной технологии» и позволили создать Game Boy. «Объяснить это руководству Nintendo было нелегко», – вспоминал он позже. И все же Ёкои был уверен: если игры понравятся пользователям, техническая мощь – вещь второстепенная. «Если нарисовать на доске два кружочка и сказать: «Это снеговик», то любой, кто его увидит, почувствует белизну снега», – утверждал он. Когда вышел Game Boy, коллега Ёкои пришел к нему «с угрюмым лицом» и сообщил, что продукт конкурентов взорвал рынок. Ёкои спросил его, цветной ли у этой приставки экран. Тот ответил, что да. «Тогда все в порядке», – ответил Ёкои. По сути, его стратегия поиска новых применений старым технологиям, когда остальные уже ушли вперед, созвучна известному психологическому тесту. В задании на поиск необычных (или альтернативных) применений участники должны придумать оригинальные способы использования какого-либо предмета. Так, на слове «кирпич» участники начинают с привычных способов применения (часть стены, стопор, оружие). Чтобы набрать больше очков, им нужно найти как можно более концептуально далекие и редко употребимые другими участниками, но все же возможные варианты. Для кирпича это может быть пресс-папье, орехоколка, игрушечный гроб на кукольных похоронах, устройство для вытеснения воды, которое кладут в смывной бачок, чтобы экономить на смыве (в 2015 году журнал «Adversive Age» вручил премию «Безвозмездная кампания года» остроумным ребятам с нестандартным мышлением, придумавшим проект «Drop-A-Brick»[58], заключавшийся в производстве резиновых кирпичей для использования в туалетах в Калифорнии во время засухи).

Не существует теории, которая объясняет творческий потенциал. Зато есть задокументированная тенденция людей принимать во внимание только привычные и знакомые способы применения вещей – этот инстинкт получил название «функциональная фиксированность».

Наиболее известный пример – «задачка со свечой». Участникам дают свечу, коробку гвоздей и книжечку картонных спичек, и просят прикрепить свечу к стене таким образом, чтобы воск не капал на стол. Люди пытаются расплавить свечу и приклеить ее воском к стене, либо прибить, но ни тот, ни другой способ не работают. Когда гвозди дают отдельно от коробки, участники с большей долей вероятности видят в пустой коробке потенциальную подставку для свечи и находят решение, прибив коробку к стене и вставив в нее свечку.

Так вот, для Ёкои гвозди всегда были вынуты из коробки.

Бесспорно, ему нужны были узкие специалисты. Первым настоящим инженером-электриком, нанятым Nintendo, стал Сатору Окада, который прямо сказал: «Электроника не была коньком Ёкои». Именно Окада вместе с Ёкои работал над созданием Game&Watch и Game Boy. «Я отвечал больше за внутренние системы аппарата, – рассказывает Окада, – а Ёкои – за дизайн и интерфейс». Если Ёкои был Стивом Джобсом, то Окада – Стивом Возняком.

И Ёкои сам это признал. «У меня нет особых навыков ни в какой области, – сказал он однажды. – Скорее некие общие знания обо всем».

Он советовал молодым работникам не просто играться с технологиями, но делать это со смыслом. Не быть инженером, но быть производителем. «Производитель знает, что есть такая штука, как полупроводник, но не обязан знать принцип его действия… Эту часть можно оставить специалистам, – говорил он. – В наши дни все стараются досконально освоить некий сложный навык. Если бы этого не было, то не было бы и гениальных инженеров… Уверен: инженеры смотрят на меня и думают «Посмотрите-ка на этого идиота!» Но когда у тебя за плечами парочка успешных продуктов, слово «идиот» куда-то исчезает».

С расширением команды распространялась и его философия, и ко всем он обращался с просьбой стараться придумывать альтернативные способы применения старых технологий. Он осознавал свою удачу: ведь он мог бы прийти не в компанию, производившую игральные карты, а на фабрику по производству электронных игрушек с множеством сложных решений, где его идеи не прошли бы из-за технических ограничений. С ростом компании он обеспокоился тем, что молодые инженеры боятся показаться глупыми в глазах коллег, и это мешает обмениваться идеями новых способов использования старых технологий. Поэтому он начал намеренно озвучивать свои самые безумные идеи, тем самым задавая тон общему собранию. «Как только молодой человек или девушка говорит: «Это, конечно, не мое дело…» – все пропало», – говорил он.

В 1997 году случилась трагедия: Ёкои погиб в ДТП. Но философия его жива. В 2006 году президент компании Nintendo заявил, что приставка Nintendo Wii будет живым наследием доктрины Ёкои. «Если мне будет позволено высказаться без страха быть непонятым, я бы сказал, что компания Nintendo не делает игровые консоли следующего тысячелетия», – заметил он. Приставка Wii содержала чрезвычайно простые игры и технологии предыдущей консоли, но кнопки, управляемые движением, в буквальном смысле меняли всю игру. По словам профессора Гарвардской школы бизнеса Клейтона Кристенсена, именно это и была самая важная инновация, «инновация возможностей» – та, что не только привлекает новых клиентов, но и обеспечивает новые рабочие места, как это уже было с приходом персональных компьютеров, – потому что благодаря этой инновации видеоигры стали доступны совершенно новой (а чаще – более старшей) аудитории. Компания Nintendo «просто произвела эту инновацию по-другому, – писали Кристенсен и его коллега. – Они поняли, что препятствием для новых клиентов в освоении игровых систем была сложность игрового процесса, а не качество существующей графики». Сама королева Англии Елизавета II стала главной героиней заголовков газет: увидев, как ее внук принц Уильям играет на приставке Wii в боулинг, она захотела принять участие в процессе.

Величайшей ошибкой Ёкои было решение отказаться от собственных принципов проектирования. Одним из последних его проектов для Nintendo стал Virtual Boy – игровая приставка, где была задействована экспериментальная технология. Консоль работала на процессоре, производившем высокий уровень радиоволн, а до появления сотовых телефонов никто не знал, насколько безопасно держать ее настолько близко от головы пользователя. Вокруг процессора необходимо было установить металлическую пластину, которая, в свою очередь, сильно утяжеляла консоль, так что ее невозможно было носить на голове. Было решено сделать ее настольной, но тогда пользователю приходилось принимать неестественную позу, чтобы увидеть то, что происходит на экране. Изобретение опередило свое время, но желающих его приобрести не было.

Величайший успех сопутствовал Ёкои, когда он мыслил нестандартно. Ему нужны были узкие специалисты, но больше всего в условиях роста компаний и развития технологий его беспокоило то, что узкие специалисты с вертикальным мышлением останутся в цене, тогда как универсалы, умеющие мыслить нестандартно, – нет. «Кратчайший путь [к преодолению нехватки идей] – это состязание в компьютерной мощи, – объяснил Ёкои. – В этом случае… производители экранов и опытные графические дизайнеры вырываются вперед. И исчезает смысл существования Nintendo».

Он чувствовал, что людям с вертикальным мышлением и тем, кто мыслит нестандартно, лучше всего действовать сообща, даже в высокотехнологических областях.

Выдающийся физик и математик Фримен Дайсон сказал так: нам нужны как лягушки со сфокусированным зрением, так и птицы, обладающие воображением. «Птицы парят высоко в небе и обладают широким математическим видением, которое простирается до самого горизонта, – писал Дайсон в 2009 году. – Они получают особенное удовольствие, объединяя различные концепции мышления и затрагивая вопросы, относящиеся к разным частям ландшафта. Лягушки же живут в болотной жиже и видят лишь то, что растет рядом. Им больше по душе детальный анализ конкретных предметов, они решают задачи по мере поступления». Как математик, Дайсон относил себя к лягушкам, но с оговоркой: «Довольно глупо утверждать, что птицы лучше лягушек только потому, что они дальше видят, или что лягушки лучше птиц, потому что их видение глубже». Мир вокруг нас, писал он, «широк» и «глубок». «Нужно, чтобы птицы и лягушки вместе исследовали его». Дайсон был обеспокоен тем, что в науке с каждым днем все больше лягушек, обученных работать в конкретной узкой области и неспособных меняться по мере развития науки. «Это довольно опасная ситуация, – считал он, – как для молодых людей, так и для будущего науки».

При нынешнем темпе развития технологий, даже в контексте предельно узкой специализации, возможно еще построить мир, в котором будут комфортно себя чувствовать и «птицы», и «лягушки». Энди Оудеркёрк со смехом рассказывал свою историю: «Компания принадлежала трем джентльменам, и я никогда не забуду, как они, держа в руках колбу, посмотрели на меня и сказали: «Это прорыв в области блесток!»

Блестки ослепительно сверкают и искрятся, как будто в колбе поселилась колония волшебных призматических светлячков. Оудеркёрк предсказывал множество способов применения многослойной оптической пленки, но блестки стали для него приятным сюрпризом. «Стою я, значит, такой себе физик-химик, – рассказывает он мне. – В моем сознании технический прорыв ассоциируется с весьма сложными передовыми технологиями».

Оудеркёрк был изобретателем компании 3М, расположенной в штате Миннесота, один из двадцати восьми «корпоративных ученых» – высшая ступень из шести с половиной тысяч ученых и инженеров компании. Путь к прорыву в области блесток начался, когда он решил бросить вызов физическому принципу с двухсотлетней историей, известному как закон Брюстера (ни одна поверхность не может отражать свет одинаково под любым углом).

Оудеркёрк решил выяснить, получится ли создать пленку, которая может отражать и преломлять волны света различной длины во всех направлениях, если положить несколько тонких слоев пластика один на другой. Группа оптических специалистов, к которым он обратился за консультацией, заверила его, что это невозможно, но это не противоречило тому, что он хотел услышать. «Если бы они сказали: «Отличная идея, так держать, логично!» – какова была вероятность, что вы первый человек, пришедший к ним с подобным вопросом? Ноль», – сказал он мне.

Он был уверен, что физически это возможно. Более того: в природе существовало подтверждение его правоты. У радужной синей бабочки морфо вообще нет синего пигмента; небесные и сапфировые переливы ее крыльев достигаются за счет тонких слоев чешуек, которые преломляют и отражают волны синего света. Есть и более приземленные примеры. Пластиковая бутылка воды отражает свет по-разному, в зависимости от того, под каким углом падает свет. «Это известно всем, кто хоть что-то знает о полимерах, – утверждает Оудеркёрк. – Мы сталкиваемся с ними практически каждый день. Но никому и в голову не пришло сделать из них оптическую пленку».

Итак, он организовал и возглавил небольшую команду, которая сделала это. Пленка тоньше человеческого волоса состоит из сотен полимерных слоев, превосходно отражающих, преломляющих или пропускающих свет под каким бы то ни было углом. Она может даже усиливать свет, отражаясь от слоев в многократном объеме. Отсюда – блеск. Обычные блестки не отражают свет равномерно в любом направлении, а эти ослепительно переливались.

Диапазон применений изобретения, которое считалось невозможным, охватывал не только блестки. При использовании в мобильных телефонах и планшетных компьютерах оптическая пленка отражает и «прерабатывает» свет, который при других обстоятельствах был бы поглощен при перемещении от подсветки к экрану, передавая больше света пользователю и тем самым значительно сокращая потребление энергии, необходимой для обеспечения яркости экрана. За счет этой технологии повышается мощность светодиодных ламп, солнечных панелей и оптоволокна. Благодаря этому изобретению энергоэффективность проектора выросла настолько, что для просмотра видео в хорошем качестве необходима всего лишь крошечная батарея. Когда в 2010 году во время обрушения горной породы шахтеры, которые добывали золото и медь, оказались замурованы на шестьдесят девять дней, через отверстие диаметром меньше 12 сантиметров им спустили карманные проекторы с многослойной оптической пленкой, чтобы люди могли получить сообщения от родных и инструкции по безопасности.

Многослойная оптическая пленка относительно дешева и может производиться большими объемами. В виде рулонов ее можно принять за сверкающую оберточную бумагу. Это изобретение стоимостью в несколько миллиардов долларов, которое не вредит окружающей среде. Так почему же никто не посмотрел на пластиковую бутылку в подобном свете? Согласно недавно опубликованному техническому руководству для экспертов по оптике «эта технология не может быть точной, – вспоминает Оудеркёрк. – Так сказал настоящий эксперт в этой области. В тот момент он как раз писал об этом книгу, а потому разбирался в теме. Однако проблема состояла в том, что он не был знаком со смежными отраслями».

В 2013 году журнал R&D Magazine назвал Оудеркёрка «Инноватором года». Из трех кандидатов от 3М его имя упоминалось в 170 патентах. Мало-помалу он увлекся составляющими изобретения, командами изобретателей и изобретателями-одиночками. В конце концов он решил проводить систематические исследования. Совместными усилиями – вместе с экспертом аналитики и профессором Наньянского технологического университета в Сингапуре. Они обнаружили, что у него довольно много точек пересечения со смежными областями. Оудеркёрк и два других исследователя, принявшие участие в анализе изобретателей компании 3М, решили выяснить, какая специализация помогает ученым активнее участвовать в развитии науки.

В ходе исследования они выявили очень узких специалистов, все внимание которых было направлено на единственную технологию, тогда как универсалы, не будучи ведущими экспертами ни в какой области, работали в различных сферах.

Они изучили патенты и, воспользовавшись доступом Оудеркёрка к внутренним помещениям 3М, степень фактического коммерческого резонанса. Специалисты как узкого, так и широкого профиля согласно результатам их исследования вносили свой вклад в науку. Не существовало четкого превосходства одних над другими (кроме того, они нашли изобретателей, чья деятельность была лишена существенной широты и глубины – они редко совершали открытия). Специалисты узкого профиля были склонны работать в течение долгого времени над решением сложной технической задачи, а также – над преодолением препятствий в разработке. Универсалы начинали скучать, проработав слишком долгое время в одной сфере. Они соединяли различные сферы, брали технологию из одной области и применяли ее в других областях. Ни широта диапазона, ни глубина не могли использоваться для определения степени вероятности того, что какое-либо из их открытий получит Carlton Award – аналог Нобелевской премии в 3М.

Группа Оудеркёрка выявила и еще один тип изобретателей. Этот тип получил название «полиматы» – они досконально владели по крайней мере одной областью знаний. Изобретательская широта и глубина измерялись через их опыт работы. В классификации Бюро патентов США существует четыреста различных классов технологий – тренажеры, электрические разъемы, судовые двигатели и многое, многое другое. Узкие специалисты имели патенты в ограниченном диапазоне категорий. Скажем, один ученый мог годами изучать тип пластика, который состоит из конкретной малой группы химических элементов. Универсалы же могли начать с малярной ленты, от нее переключиться на проект по хирургическому клею, а затем – на идею из области ветеринарной медицины. Их патенты принадлежали к множеству классов. «Полиматы» хорошо разбирались в своей ключевой сфере – и потому в этой области у них было множество патентов, но по глубине они уступали узким специалистам. Кроме того, у них была и широта – даже больше, чем у универсалов, поскольку они имели опыт работы с десятками классов технологий. Они применяли опыт, полученный в одной сфере, для решения задач из совершенно новой области, что означало, что они постоянно осваивают новые технологии. В течение своей карьеры «полиматы» улучшали собственные навыки, одновременно теряя некоторую часть глубины. Именно они с наибольшей вероятностью должны были добиться успеха в рамках деятельности компании и получить премию Carlton Award. В компании, чья миссия в том, чтобы постоянно расширять границы технологий, первые в мире показатели по технической специализации не были ключевым ингредиентом успеха.

Оудеркёрк – «полимат». Он увлекся химией в тот самый момент, когда во втором классе учитель показал им модель извержения вулкана. Извилистый путь привел его из техникума на севере Иллинойса к магистратуре по химии, а после – к работе, совершенно не связаной с химией в лазерной лаборатории, когда он только-только пришел в 3М. «Согласно тому, чему меня учили, я должен был стать мировым экспертом по частоте передачи вибрационной энергии между [молекулами в стадии газа], – рассказывает он. – Но за всю мою карьеру никто не говорил мне, что неплохо бы знать и еще кое-что в других областях». Оудеркёрк обладает патентами в различных сферах – от оптики до обработки металла и стоматологии. Бюро патентов нередко приходилось регистрировать за ним отдельные изобретения сразу в нескольких категориях, потому что в них пересекались различные технологические области.

Сам он настолько увлекся классификацией изобретателей, что написал компьютерный алгоритм для анализа десяти миллионов патентов, зарегистрированных за последнее столетие, а также идентификации и классификации различных типов изобретателей. Узкопрофильная изобретательская деятельность пошла в гору в годы Второй мировой войны и после ее окончания, но в последние годы снизилась. «Для узких специалистов пик был зафиксирован в 1985 году, – рассказал мне Оудеркёрк, – после чего уровень резко снизился, потом в 2007 году выровнялся, и, наконец, по самым свежим данным, снова наблюдается снижение. Именно это явление я и пытаюсь понять». Он аккуратно обходит истинную причину сложившейся тенденции. Согласно его гипотезе организациям просто не нужно такое количество узких специалистов. «По мере того как информация становится доступнее, потребность в кадре, который продвигал бы только одну сферу, встает не так остро, поскольку в действительности эти сферы общедоступны», – говорит он. Он также полагает, что коммуникационные технологии ограничили число сверхузких специалистов, необходимое для работы над некой задачей, потому что обо всех их достижениях можно быстро и эффективно сообщить другим специалистам – Ёкои наших дней, которые работают над внедрением решений.

С помощью коммуникационных технологий это стало возможно в других областях. Так, в начале XX века в штате Айова было более тысячи оперных залов – по одному на каждые полторы тысячи жителей. Это были театры – не музыкальные клубы, – которые обеспечивали рабочими местами сотни местных актерских труп и тысячи актеров.

Перенесемся в наши дни и вспомним Netflix и Hulu. Каждый клиент может по щелчку пальцев вызвать Мэрил Стрип, а оперных домов Айовы больше не существует. Вот вам и тысячи актеров Айовы, занятых полный рабочий день. По данным Оудеркёрка, нечто подобное случилось и с рядом узких специалистов в технических областях. Их важность и сейчас велика, но данные о работе доступны для широкого круга людей.

Это продолжение тенденции, которую предрекал Дон Свансон и которая обозначилась массовым повышением возможностей для новаторов-«полиматов» и интеграторов технологий, вроде Ёкои.

«С ростом распространения информации, – говорит Оудеркёрк, – стало намного проще быть специалистом широкого профиля, и в этом качестве по-новому сочетать явления, которые принадлежат разным сферам».

В узкоспециализированном мире все просто: знай себе иди вперед. Расширить диапазон гораздо труднее. Одна из дочерних компаний PricewaterhouseCoopers[59], которая в течение десяти лет изучала явление технологической инновации, обнаружила, что не существует существенного соотношения между затратами на научно-исследовательскую деятельность и производительностью[60]. (Исключение составляют 10 % компаний, чьи показатели оказались хуже других.) Для подготовки почвы универсалам и «полиматам», интегрирующим знания из различных областей, нужно больше, чем деньги. Им нужна возможность. Джейшри Сет стала корпоративным ученым именно потому, что ей позволили попробовать себя в различных технологических сферах. Всю жизнь двигаться по одной протоптанной колее – не для нее. Сет абсолютно не чувствовала интереса к объекту исследования в рамках своей магистерской работы – настолько, что перевелась в Университет Кларксона и стала писать докторскую по химической инженерии. «Мне говорили: «Да ты только потратишь время – у тебя ведь нет фундаментальных знаний в этой области, ты отстанешь от тех, кто уже защитился по этой специальности». Уточню: ей советовали придерживаться той специализации, которая ей не нравилась, и она знала об этом, потому что уже попробовала, хотя и не продвинулась далеко. Ловушка невозвратных затрат в действии.

Войдя в мир профессии с компанией 3М, она снова предприняла попытку переключить фокус. На этот раз дело не касалось ее докторской диссертации – причина была личного характера: ее муж собирался перейти в 3М из той же лаборатории Кларксона, и ей не хотелось занять то место, на которое он мог бы претендовать. И потому она выбрала другое направление. И сработало: теперь у Сет более пятидесяти патентов. Она участвовала в создании новых чувствительных к нажатию наклеек для эластичных многоразовых лент, а также подгузников для гиперактивных детей. Она никогда в жизни не изучала материаловедение, а кроме того, заявляла, что сама она «не такой уж великий ученый». «Я имею в виду, что не получала фундаментальной подготовки по тому направлению, которым сейчас занимаюсь», – говорит она. Собственный подход к инновации она называет почти что журналистским расследованием – с той оговоркой, что в ее случае «полевая журналистика» заключается в том, чтобы обходить одного за другим всех своих коллег. Она, по собственному выражению, «Т-образный человек» – то есть тот, чьи знания обладают широтой, в отличие от «I-образного» типа, который делает основной упор на глубину (по аналогии с «птицами» и «лягушками» Дайсона). «Т-образные люди, как я, могут совершенно спокойно обратиться к I-образным и расспросить их, тем самым сформировав основу для Т, – утверждает она. – Приступая к решению какой-либо проблемы, я сначала создаю теоретическую базу: определяю основные вопросы, а если задавать эти вопросы людям, хорошо знающим свое дело, то в конце концов окажешься в той точке, где был бы, если бы владел этими знаниями изначально. Это как собирать мозаику, выкладывая один к одному цветные кусочки. Представьте, если бы я участвовала в этой сети, но не обладала бы достаточными навыками для того, чтобы найти подход ко всем этим людям. Ничего бы у меня не получилось».

В первые восемь лет в компании 3М Оудеркёрк работал в более чем сотне различных команд. Никто не приносил ему на блюдечке важные проекты – такие, как многослойная оптическая пленка, – способные произвести переворот в области и затронуть целый спектр различных технологий; ему помогли обширные знания. «Когда дело касается четко определенных и понятных задач, узкие специалисты справляются хорошо – даже отлично, – говорит он. – Но по мере роста неопределенности, которая характерна для системных проблем, важность обширных знаний возрастает».

Результаты исследования, которое проводили испанские профессора бизнеса Эдуардо Мелеро и Неус Паломерас, служат подтверждением словам Оудеркёрка. Они изучили патенты, зарегистрированные за пятнадцать лет 32 000 команд ученых из 880 различных организаций. Их целью было проследить за перемещениями каждого изобретателя из команды в команду, а затем оценить масштаб и влияние каждого изобретения. Мелеро и Паломерас измерили уровень неопределенности в каждой технологической сфере. В отраслях с высоким уровнем было зафиксировано множество патентов, которые на поверку оказались совершенно бесполезными, но было несколько революционных изобретений. Для областей с низким уровнем неопределенности была характерна линейная прогрессия с более очевидными шагами и большим количеством патентов, которые в итоге принесли пользу. В средах с наивысшим уровнем неопределенности – где вопросы были сформулированы так, что ответ был менее очевиден, – команды, чьи участники работали с широким спектром технологий, – с большей вероятностью могли произвести фурор своим открытием.

Чем выше уровень неопределенности в какой-либо сфере, тем важнее было набрать команду универсалов.

Что же касается групп специалистов по молекулярной биологии из исследования Кевина Данбара, которые в решении задач прибегали к аналогическому мышлению, то и здесь обширные знания играли решающую роль.

Подобно Мелеро и Паломерасу, профессор бизнеса Дартмутского колледжа Альва Тейлор и преподаватель истории Норвежской школы управления профессор Генрих Греве решили исследовать влияние широты знаний человека на его творческий потенциал в менее технической области: создании комиксов.

В этом жанре наблюдалась четко очерченная эпоха творческого взрыва. С середины 1950-х годов по 1970-е авторы комиксов согласились проводить самоцензуру после того, как психиатр Фредрик Вертам убедил Конгресс в том, что комиксы вызывают у детей отклонения в развитии (в своем исследовании Вертам манипулировал фактами или вовсе фабриковал их). В 1971 году издательство Marvel Comics нарушило привычный ход вещей. Министерство здравоохранения, просвещения и социального обеспечения США поручило главному редактору издательства Стену Ли написать историю, которая предостерегла бы читателей от злоупотребления наркотиками. Ли написал выпуск «Человека-паука», в котором лучший друг Питера Паркера отравился слишком большой дозой таблеток. Comics Code Authority – внутриотраслевой орган цензуры – не одобрил работу. Но Marvel все равно опубликовал. Выпуск получил такой хороший прием, что в стандартах цензуры произошел мгновенный сдвиг, и барьеры, которые сдерживали творческую энергию, пали. Авторы комиксов стали создавать супергероев, которые испытывали психологические и эмоциональные трудности. «Маус» стал первым графическим романом, получившим Пулитцеровскую премию. Опередившие свое время авторы комиксом «Любовь и ракеты» (Love and Rockets) создали героев, которые происходили из самых разных этнических групп и взрослели вместе с читателем.

Исследование Тейлора и Греве заняло несколько лет: за это время они изучили развитие отдельных авторов и проанализировали коммерческую ценность сотен комиксов, выпущенных 234 издательствами. Каждая работа – независимо от того, была она создана одним или несколькими авторами, – требовала союза различных видов деятельности: создания историй, диалогов, графической составляющей и верстки. Исследователи строили предположения о том, какой фактор может способствовать повышению средней ценности комиксов, которые создает один или несколько авторов, а также что может привести к колебаниям этой ценности – то есть какова вероятность того, что следующая работа окажется грандиозным провалом по сравнению с предыдущими выпусками, или же, наоборот, обернется грандиозным успехом.

Тейлор и Греве ожидали увидеть типичную кривую обучения, характерную для промышленного производства: авторы комиксов осваивают некий навык в результате повторения, создают новые комиксы за определенный промежуток времени, и их средние показатели улучшаются. Но они ошиблись. Кроме того, они предположили, что чем большими ресурсами обладает издательство, тем более качественной будет продукция его авторов. И снова мимо. Наконец, полагаясь на собственную интуицию, они решили, что с увеличением стажа работы авторов в этой сфере усредненный показатель качества их продукции также возрастет. И опять они ошиблись.

Высокий процент повторов отрицательно сказывался на качестве. Стаж и вовсе никак не влиял. Но если не опыт, не повторение и не ресурсы, что же тогда позволяло авторам повышать качество их комиксов и модернизироваться?

Ответом (помимо условия стандартной нагрузки) было количество различных жанров – от комедийного и детективного до фэнтези, документального, научной фантастики и комиксов для взрослых, – с которыми работал тот или иной автор. Если продолжительность опыта не влияла на качество продукции, то широта диапазона имела первостепенное значение.

Те, кто имел опыт работы с большим количеством жанров, в среднем создавали более качественную продукцию и чаще проявляли способность к модернизации.

Отдельные авторы в начале своего пути, как правило, старались придерживаться традиций. Они реже создавали хиты. Однако по мере расширения своего опыта результат их деятельности превосходил по качеству работы команд. Так, автор-одиночка, который работал в четырех и более жанрах, был более склонен меняться, нежели группа, чьи участники обладали в совокупности тем же опытом в таком же количестве жанров. Тейлор и Греве предположили, что «отдельные авторы обладают большей способностью к интеграции разнообразного опыта, чем команды».

Свое исследование они озаглавили «“Супермен” или “Фантастическая четверка”»? «Когда инновация представляет собой цель деятельности в отрасли, основанной на знаниях, – писали они, – лучше обратиться к одному суперпрофессионалу. Если же профессионал, который обладает необходимым сочетанием знаний в различных жанрах, отсутствует, необходимо сформировать «фантастическую» команду». Разнообразный опыт оказывал огромное влияние на конечный результат, когда достигался коллективными усилиями команды, но еще сильнее результат был заметен в работах самостоятельных авторов. Это открытие сразу же напомнило о моем любимом создателе комиксов. Японский автор и режиссер анимационных фильмов Хаяо Миядзаки известен широкой публике благодаря своей волшебной работе «Унесенные призраками», которая превзошла «Титаник», став самым кассовым фильмом всех времен в Японии, – но за годы своей карьеры в области создания комиксов и мультфильмов он попробовал себя практически во всех возможных жанрах. Его диапазон включал чистое фэнтези и сказки, исторические драмы, научную фантастику, эксцентричные комедии, иллюстрированные исторические эссе, приключения и многое другое.

Романист, сценарист и автор комиксов Нил Гейман обладает не менее внушительным диапазоном – от журналистики и эссеистики по искусству до беллетристики, которая включает истории для самых маленьких читателей и психологические исследования на тему идентичности, популярные среди взрослой аудитории. Джордан Пил не пишет комиксы, зато он сценарист и режиссер невероятного и прорывного фильма «Прочь». В этой ленте он показал, как может информация, раскрытая в нужный момент, превратить комедию в фильм ужасов. «В процессе разработки новой продукции узкая специализация может дорого обойтись», – заключили Тейлор и Греве.

В «доброй» среде, цель которой воссоздать ранее достигнутые результаты с минимальным отклонением, команды специалистов узкого профиля прекрасно справляются со своей задачей. Так, команды хирургов работают быстрее и совершают меньше ошибок, повторяя одни и те же процедуры, а врачи с узкой специализацией достигают лучших результатов и без многократного повторения. Если вам нужна хирургическая операция, вы обратитесь к врачу, который специализируется на подобных процедурах и проводил их много раз, предпочтительнее – с одной и той же командой. Аналогичным образом, если ваша жизнь зависит от десятифутового патта[61], вы позовете Тайгера Вудса. Эти люди много раз оказывались в одинаковых ситуациях и раз за разом воссоздают понятную им последовательность действий, которые они успешно совершали в прошлом. Это же правило работает и для авиаэкипажей. Команды, проработавшие бок о бок много лет, эффективно выполняют понятные им задачи с четко очерченными рамками, обеспечивая полет без происшествий. Когда Национальный комитет безопасности перевозок изучил базу данных наиболее масштабных авиакатастроф, он обнаружил, что 73 % их произошло при участии команды, которая впервые работала вместе. Подобно хирургическим операциям и матчам по гольфу, для безопасного полета необходимо, чтобы все члены экипажа выполняли привычные и понятные действия, оптимизированные при совместном участии, без неожиданностей.

Если путь извилист – как матч по «марсианскому теннису», – то рутинных действий недостаточно.

«Некоторые инструменты чрезвычайно эффективны в определенных ситуациях, они помогают развитию технологий мелкими шажками, но в крайне важных аспектах; эти инструменты всем известны и отрабатываются повсеместно, – сказал мне Энди Оудеркёрк. – Но те же самые инструменты станут препятствием, если ваша цель – технический прорыв и инновация. Вместо революции вас ждет медленный, поступательный процесс».

Эбби Гриффин, профессор Университета Юты, посвятила свою жизнь изучению современных Томасов Эдисонов – «серийных новаторов», как назвали их она и ее коллеги. Выводы об особенностях этих людей должны показаться вам привычными: «устойчивость к неясности»; «системное мышление»; «интеграция технических знаний из периферийных областей»; «новое применение доступных ресурсов»; «склонность к аналогическому мышлению в процессе изобретения»; «способность по-новому сводить воедино различные элементы знания»; «синтез сведений из различных источников»; «ощущение, что они фонтанируют идеями»; «широкий спектр интересов»; «они читают больше (и более разнообразную литературу), чем другие технические специалисты, и диапазон их интересов за пределами профессиональной сферы шире»; «потребность в глубоком изучении множества областей знаний». «Кроме того, «серийные новаторы» испытывают потребность в общении с лицами, которые обладают техническими знаниями за пределами их собственной сферы». Теперь понятно?

По мнению исследователя творческого потенциала Кейта Симонтона, Чарльза Дарвина «можно считать профессиональным аутсайдером». Дарвин не преподавал в учебных заведениях и не занимался официальной научной деятельностью, но при этом активно участвовал в жизни научного сообщества. Некоторое время он занимался изучением морских беспозвоночных, но это занятие так ему надоело, что во вступлении к монографии на эту тему заявил: «Я не желаю более тратить свое время на этот предмет». Подобно «полиматам» и «универсалам» компании 3М, он не мог подолгу работать в одной и той же сфере.

Для революционной работы Дарвина подобная развитая сеть была крайне важна. Говард Грубер, психолог, который исследовал дневники Дарвина, писал, что лично он проводил только те эксперименты, «с которыми мог бы иметь дело универсал вроде него». В остальном он полагался на своих корреспондентов, совсем как Джейшри Сет. Дарвин занимался одновременно несколькими проектами – Грубер назвал это «его сеть предприятий». Он вел переписку с более чем двумя сотнями ученых, по тринадцати тематическим категориям, от червей до полового отбора среди людей. Он засыпал их вопросами. Из ответных писем он вырезал фрагменты и приклеивал в свои записные книжки, в которых «мысли толкаются и спотыкаются друг о друга и на первый взгляд царит полнейший хаос». Когда эти беспорядочные тетради становились неподъемными, он выдирал из них страницы и распределял по тематикам.

В рамках своих экспериментов с семенами он переписывался с геологами, ботаниками, орнитологами и конхиологами[62] из Франции, Южной Африки, Соединенных Штатов Америки, Азорских островов, Ямайки, Норвегии, не говоря уже о бесчисленном количестве натуралистов-любителей и нескольких садовниках, с которыми он совершенно случайно познакомился. По словам Грубера, деятельность изобретателя «со стороны может показаться совершеннейшей неразберихой», но сам он держит в голове некую «карту», согласно которой распределяет свои занятия в рамках проектов.

«В некоторых аспектах наиболее важные работы Чарльза Дарвина представляют собой интерпретированный набор фактов, которые собрали другие люди».

Он был интегратором с нестандартным мышлением.

К концу своей книги «Серийные новаторы» (Serial Innovators) Эбби Гриффин и ее соавторы перестают делиться информацией и наблюдениями, которые собрали, и дают совет кадровым менеджерам. Они обеспокоены тем, что принятая в крупных компаниях кадровая политика так четко очерчивает рамки должностных обязанностей сотрудников, что потенциальные «серийные новаторы» почувствуют себя «круглыми колышками в квадратном отверстии» и постепенно отсеются. Их широта интересов попросту не уместится в заданных рамках. Они – «π-образные люди», которые погружаются во множество специальностей до самого дна, а затем всплывают на поверхность. «Ищите людей с широким спектром интересов, – советуют авторы книги. – Ищите тех, у кого много хобби и призваний. Когда кандидат на ту или иную должность рассказывает о своей работе, упоминает ли он границы и пересечения с другими сферами?»

Один «серийный новатор» так сказал о своей сети контактов в рамках работы над проектом: «кучка поплавков, которые плещутся в море, а к ним привязаны маленькие мысли». Создатель мюзикла «Гамильтон» Лин-Мануэль Миранда выразил ту же мысль более элегантно: «Прямо сейчас у меня в голове открыто множество приложений».

Исследовательская команда Гриффин установила, что «серийные новаторы» неоднократно заявляли, что не справились бы с тестами на профпригодность, которые сейчас проводятся в их компаниях при подборе новых сотрудников. «Механистический подход к найму персонала, несмотря на высоковоспроизводимые результаты, приводит к сокращению числа кандидатов, обладающих высоким потенциалом [к инновациям]», – писали они. Во время нашей первой беседы Энди Оудеркёрк занимался разработкой курса лекций для Университета Миннесоты, который частично посвящен выявлению потенциальных новаторов. «Мы полагаем, что многие из них в школе чувствовали себя зажато, потому что по своей природе стремятся к широте интересов и занятий», – сказал он.

В среде, где задачи определены нечетко, широкий спектр знаний и навыков бесценен. При работе с «добрыми» задачами узкие специалисты способны демонстрировать чудеса эффективности. Вот только проблема в том, что мы ожидаем от узкого специалиста, который обладает знаниями в конкретной области, способности применить их для решения «злых» задач. И в результате получаем катастрофу.

Глава 10

Обманутые опытом

Ставки были сделаны: решалась судьба человечества.

По одну сторону был биолог Стэнфордского университета Пол Эрлих. На слушаниях в Конгрессе, в программе «Вечернее шоу» (The Tonight Show) и в своем бестселлере «Демографический взрыв» (The Population Bomb) Эрлих неоднократно заявлял, что уже слишком поздно предотвращать конец света из-за перенаселения. В левом нижнем углу обложки книги был изображен тлеющий фитиль и напоминание, что «часовой механизм уже запущен». В ближайшие десять лет нехватка ресурсов приведет к миллионам смертей от голода, предрекал Эрлих. Журнал New Republic возвестил о том, что существующих продовольственных ресурсов не хватит для того, чтобы прокормить все население земного шара. «Начался великий голод», – заявляли они. И это была сухая, холодная математика: население Земли увеличивалось в геометрической прогрессии, а еда – нет. Эрлих был специалистом по бабочкам, и вполне состоявшимся. Он отлично знал, что в природе нет мягких механизмов регулирования популяций животных. Обычно происходит демографический взрыв, затем – дефицит доступных ресурсов и смерть. «Очертания кривой роста населения знакомы каждому биологу», – писал он.

В своей книге Эрлих обыгрывает гипотетические сценарии, представляя «типы грядущих катастроф». По одному из таких сценариев в 1970-е годы США и Китай начнут обвинять друг друга в массовом голоде, что приведет к ядерной войне. И это еще умеренный сценарий. При самом плохом раскладе голод распространится по всей планете, а в городах будут чередоваться массовые беспорядки и военное положение. Консультанты по вопросам окружающей среды при президенте США будут рекомендовать ввести закон «один ребенок на семью» и стерилизацию людей с низким уровнем IQ. Россия, Китай и США окажутся втянутыми в ядерную войну, в результате которой две трети Северного полушария станут непригодными для проживания человека. В Южном полушарии еще останутся обитаемые островки, но постепенные ухудшения экологических условий приведут к полному вымиранию человеческого рода. При самом «благоприятном» сценарии будет введен контроль населения. Папа римский обратится к католикам с просьбой меньше размножаться и даст благословение на аборты. Голод продолжит распространяться, ситуация в разных странах будет нестабильной. К середине 1980-х основная волна смертей пройдет, и сельскохозяйственные участки снова начнут заполняться населением. «Благоприятный» сценарий предсказывал всего полмиллиарда смертей от голода. «Если можете, придумайте еще более оптимистичный вариант развития событий», – писал Эрлих, добавляя, что не станет учитывать те сценарии, при которых на Землю прилетают добрые инопланетяне с гуманитарной помощью.

Экономист Джулиан Саймон принял вызов Эрлиха и попытался нарисовать более оптимистичную картину. В конце 1960-х состоялась первая «зеленая революция». Все технологии из других секторов – контроль за расходом воды, гибридизация семян, стратегии управления – переведены в сельское хозяйство, за счет чего повышаются объемы урожая. Саймон заметил, что модернизация привела к выравниванию показателей. Рост населения – не обязательно проблема, он может стать и решением: ведь это значит, что появится больше хороших идей, которые, в свою очередь, обеспечат технологические прорывы. Итак, Саймон предложил пари. Эрлих мог выбрать пять металлов, которые, на его взгляд, станут самыми дорогими в условиях истощения ресурсов и воцарения хаоса в ближайшее десятилетие. Материальная ставка была равна тысяче долларов, то есть стоимости пяти выбранных металлов. Если по прошествии десяти лет цены на металлы снизятся, Эрлих выплатит Саймону разницу. Если же цены вырастут, разницу выплатит Саймон. Потолок обязательств Эрлиха составлял 1000 долларов, тогда как риск Саймона не имел предела. Пари было официально зарегистрировано в 1980 году.

В октябре 1990 года Саймон нашел в своем почтовом ящике чек на сумму 576.07 долларов.

Эрлих был посрамлен. Стоимость каждого из пяти металлов снизилась.

Развитие технологий не только служило опорой растущему населению, но и обеспечивало ежегодный рост запасов продовольствия на каждом континенте.

Процент голодающих людей всегда слишком велик – если только он не равен нулю, – но никогда еще он не был так низок, как сейчас. В 1960-х годах 50 человек из 100 000 населения Земли ежегодно умирали от голода; теперь же это число составляет 0,5. Даже без благословения папы римского темпы роста населения земного шара начали стремительно снижаться, и тенденция продолжается и по сей день. Снизился процент детской смертности, вырос уровень образования (в особенности для женщин) и общего развития, но вместе с тем снизились и темпы рождаемости. Человечество должно продолжить модернизацию по мере роста абсолютного показателя мирового населения, но темпы роста стремительно снижаются. По прогнозам ООН, к концу этого столетия численность населения Земли перестанет расти или вовсе снизится.

Прогнозы Эрлиха о вымирании населения от голода были просто фантастически плохими. Он сделал их как раз тогда, когда благодаря технологическому развитию удалось резко изменить тяжелую ситуацию, в которой пребывало население всех стран, а также – непосредственно перед тем, как темпы роста населения начали снижаться. И все же в тот самый год, как он принял пари, Эрлих вновь повторил свои заявления в очередной книге. Разумеется, заявление было несколько запоздалым, но «теперь демографическая бомба уже взорвалась». Несмотря на то что все его утверждения оказались ошибочны, Эрлих продолжал собирать огромную толпу почитателей и получать престижные награды. Саймон превратился в знаменосца ученых, которые чувствовали, что Эрлих игнорирует базовые принципы экономики, а также – всех прочих людей, которые испытывали гнев из-за того, что ни одно из высказанных Эрлихом дерзких заявлений не оправдалось. По мнению лагеря Саймона, те крайние меры, на которых настаивал Эрлих, помешали бы тем инновациям, которые и спасли человечество от катастрофы. Оба ученых были светилами – каждый в своей сфере. И оба ошибались.

Впоследствии, проанализировав цены на металлы за каждое десятилетие, с 1900 по 2008 год, – период, в течение которого численность мирового населения увеличилась в четыре раза, – экономисты сделали вывод, что Эрлих выиграл бы пари в 63 % случаев. Подсказка: цены на ресурсы – неподходящий ориентир в контексте демографических тенденций, в особенности когда речь идет всего об одном десятилетии. Та переменная, которая, по мнению обоих ученых, должна была стать подтверждением их позиций, на самом деле не имела к ним никакого отношения. Динамика цен на ресурсы зависит от макроэкономических циклов, а пари пришлось на период рецессии, которая и привела к снижению цен. С таким же успехом Эрлих и Саймон могли подбросить монетку – и потом каждый объявил бы себя победителем. Оба угодили в ловушку. Каждый заявил о своей вере в науку и неоспоримое превосходство фактов. И каждый отказывался признавать ценность взглядов оппонента. Эрлих ошибся насчет населения (и конца света), но был прав относительно ухудшения экологических условий. Саймон оказался прав относительно зависимости энергетических и продовольственных ресурсов от человеческой изобретательности, но ошибся в том, что улучшение качества воздуха и воды является подтверждением его прогнозов. По иронии судьбы, эти улучшения стали следствием ограничений, на которых настояли Эрлих и его сторонники.

В идеале партнеры по интеллектуальному спаррингу «помогают друг другу оттачивать аргументы, делая их острее и лучше, – утверждает профессор истории Йельского университета Пол Сабин. – Однако с Полом Эрлихом и Джулианом Саймоном случилось обратное». Каждый из них, накапливая сведения в поддержку собственной точки зрения, становился все более догматичным, и все острее ощущалась несовместимость их мировоззрений. Существует особый вид мыслителя – тот, что со временем все сильнее и сильнее укореняется в некой глобальной идее об устройстве мира, даже когда факты говорят об обратном; по мере накопления сведений, которые формируют его картину мира, прогнозы не улучшаются, а только ухудшаются. Подобные люди ежедневно выступают в телепередачах и выпусках новостей, все яростнее предрекая безрадостное будущее, одновременно празднуя собственную победу, а их работы входят в обязательную программу.

Все началось в 1984 году, на собрании комитета по американо-советским отношениям при Национальном научно-исследовательском совете. Тридцатилетний психолог и политолог Филип Тетлок только что подписал контракт и был самым молодым членом комитета. Он внимательно выслушал доклады присутствующих о намерениях СССР и политике США. Признанные эксперты уверенно высказывали свои предположения, и Тетлок был поражен тем, как часто эти предсказания противоречили друг другу и насколько члены комитета были глухи к возражениям.

Тетлок решил проверить прогнозы экспертов. Холодная война шла полным ходом, и он принялся изучать краткосрочные и долгосрочные предсказания 284 высококвалифицированных экспертов (большинство из них имели докторскую степень), их средний стаж в сфере составлял более двенадцати лет. Темы прогнозов включали международную политику и экономику, и для того чтобы обеспечить корректность этих прогнозов, экспертам нужно было указывать точную степень вероятности событий будущего. Тетлоку пришлось собрать достаточное количество прогнозов за достаточный период времени, чтобы иметь возможность отличить удачные и неудачные попадания от истинного аналитического навыка. Проект занял двадцать лет и включил в себя более восьмидесяти тысяч оценок вероятности предстоящих событий. В результате на свет явились очертания крайне «злого» мира.

В среднем предсказатели из экспертов были никудышные. И это не зависело ни от области специализации, ни от продолжительности опыта, ни от научной степени, ни даже (в некоторых случаях) от возможности доступа к засекреченным сведениям. Всем им одинаково плохо удавались краткосрочные прогнозы, долгосрочные прогнозы и вообще прогнозы в какой-либо сфере. Всякий раз, как эксперты предрекали невозможность или малую вероятность какого-либо события, оно тем не менее случалось в 15 % случаев. Когда же они заявляли о чем-либо как о факте, то в более четверти случаев их прогнозы не оправдывались. Правы были датчане, когда говорили: «Нелегко делать прогнозы – особенно о будущем». Дилетанты в сравнении с экспертами не были точнее в своих предсказаниях, но по крайней мере реже говорили о грядущем событии как о невозможном или, наоборот, как о свершившемся факте, тем самым давая меньше поводов в голос хохотать над своими ошибками, которые потом нужно было искупать, если, конечно, эксперты верили в силу искупления.

Многие отказывались признавать систематические огрехи в собственных суждениях – даже перед лицом результата. Когда их прогнозы оправдывались, они видели в этом исключительно собственную заслугу – именно благодаря собственному опыту они получили четкую картину мира. Если же эксперты совершали серьезную промашку, то представляли ее как почти попадание: разумеется, они четко видели ситуацию, и если бы не одно маленькое обстоятельство, случилось бы то, что они предсказывали. Или же, как в случае Эрлиха, видение было верным, просто слегка несвоевременным. Победа всегда была полной, а поражение – всегда результатом невезения. Эксперты считали себя несокрушимыми, несмотря на постоянные поражения. «Любопытный факт: между тем, насколько хорошо, по мнению прогнозистов, они справлялись с поставленной задачей и реальным положением вещей, существовала забавная обратная пропорция», – заключил Тетлок.

Еще были «извращенное обратное соотношение» между славой и точностью. Чем выше была вероятность того, что некий эксперт выскажет свои прогнозы на страницах с неофициальными материалами и по телевизору, тем с большей степенью вероятности они окажутся неверными. Или – не всегда верными. А точнее, как лаконично сказали Тетлок и его соавтор в своей книге «Суперпрогнозирование» (Superforecasting): «Так же точен, как шимпанзе, кидающая дротик в мишень».

Ранние прогнозы, которые Тетлок изучил в рамках своего исследования, относились к будущему Советского Союза. Ряд экспертов (чаще – либерального толка) видели в Михаиле Горбачеве честного реформатора, способного изменить Советский Союз и некоторое время поддерживать его в измененном состоянии; другие же (как правило, консерваторы) считали, что СССР невосприимчив к реформам. Обе стороны одновременно были правы и ошибались. Горбачев и в самом деле произвел реальные преобразования, когда открыл Советский Союз внешнему миру и обеспечил граждан дополнительными инструментами. Но эти преобразования позволили вырваться наружу силам, которые сдерживались за пределами России, где система утратила свою легитимность. Декларация независимости Эстонии ознаменовала конец Советского Союза. Оба лагеря экспертов были одинаково застигнуты врасплох тем, как быстро это произошло, и их прогнозы развития событий на ближайшее будущее были ужасны. Но была одна подгруппа, которой лучше всех удавалось предсказывать, что будет.

В отличие от Эрлиха и Саймона, они не замыкались на одном подходе, а брали сведения из разных областей и соединяли на первый взгляд противоречивые точки зрения.

Они единогласно считали, что Горбачев был истинным реформатором, а Советский Союз утратил легитимность за пределами России. Некоторые из этих интеграторов предвидели, что распад Советского Союза близок и именно эти реальные преобразования станут его катализатором.

Эта подгруппа экспертов превзошла своих коллег практически по всем показателям, в особенности по долгосрочным прогнозам. В конце концов Тетлок вывел названия категорий (позаимствованных у философа Исайи Берлина), которые станут известными среди психологов и разведывательных сообществ: «ёжики», обладающие узким обзором и «знающие одну важную вещь», и «лисы», интеграторы, «знающие множество мелких вещей».

Эксперты-«ёжики» обладали глубоким, но узким знанием. Некоторые из них на протяжении всей своей карьеры изучали один-единственный вопрос. Подобно Эрлиху и Саймону, они разрабатывали стерильные теории об устройстве мира через узкую призму своей специализации, а затем подгоняли под них факты. Согласно Тетлоку «ёжики» скручиваются в клубок традиций собственной специализации «и используют готовые решения неясно очерченных проблем». Им не важен результат; они одинаково считают себя правыми в случае побед и поражений и только крепче убеждаются в своих идеях. Они виртуозно предсказывают прошлое, но, когда речь идет о будущем, обладают низкой точностью. «Лисы» же, по словам Тетлока, «черпают знания из самых разных источников и с готовностью принимают неясность и противоречия». В отличие от «ёжиков» – олицетворения узости мышления, – диапазон «лис» простирается далеко за пределы конкретной дисциплины или теории, и они являются воплощением широты знаний.

Невероятно, но «ёжики» показали особенно слабые результаты в долгосрочных прогнозах по своей собственной сфере.

Более того, чем больше регалий и опыта было у конкретного специалиста, тем хуже были результаты.

Чем больше был объем сведений, с которым ему предстояло работать, тем с большей вероятностью он мог подогнать под свое мировоззрение любой факт. Это давало «ёжикам» одно очевидное преимущество. Рассматривая любое событие через свою излюбленную замочную скважину, они с легкостью сочиняли истории обо всем, что случалось вокруг них, и потом с непоколебимой уверенностью их рассказывали. Одним словом, у них получались отличные телевизионные выступления.

* * *

Разумеется, сам Тетлок – «лиса». Он профессор Пенсильванского университета, и, приехав к нему домой в Филадельфию, я невольно стал участником непринужденной беседы о политике, которую он вел со своими коллегами, в том числе с женой и соратницей Барбарой Меллерс, также психологом, которая занимается исследованием процесса принятия решений. Тетлок, как правило, начинал деятельность в одном направлении, затем устраивал сам себе допрос и менял курс на противоположный. Чтобы сделать одно коротенькое замечание о текущем споре на психологическую тему, он обратился к знаниям из области экономики, политологии и истории. После чего на секунду умолк и заметил: «Но если ваши представления о природе человека и о том, как необходимо построить хорошее общество, отличаются, значит, и эта проблема видится вам совершенно иначе». Когда в ходе беседы озвучивали новую мысль, он быстро прибавлял: «Чисто теоретически можно сказать…» – и таким образом получал возможность жонглировать нашими точками зрения через призму других дисциплин, политических или эмоциональных точек зрения. Он примерял эти идеи, словно фильтры в Инстаграме, до тех пор, пока становилось совершенно непонятно, какого мнения придерживается он сам.

В 2005 году он опубликовал результаты своего многолетнего исследования экспертной оценки, и ими заинтересовалось Агентство передовых исследований в сфере разведки (IARPA) – правительственная организация, которая поддерживает исследования сложных аспектов деятельности американского разведывательного сообщества. В 2011 году IARPA объявила о начале четырехлетнего турнира по прогнозированию, в котором приняли участие пять исследовательских команд. Каждая группа могла принимать новых участников, обучать их и проводить эксперименты. Каждый день в течение четырех лет к 9 часам утра по восточноевропейскому времени составлялись прогнозы. Темы были сложные. Какова вероятность того, что такая-то страна-участница выйдет из состава Евросоюза к указанной дате? Закроется ли Nikkei[63] с показателем выше 9.500? Какова вероятность крушения судна с гибелью более десяти человек в Восточно-Китайском море? Прогнозисты могли обновлять свои предсказания с произвольной частотой, но очки присуждались исходя из соотношения точности и времени, поэтому прогноз, данный в последнюю минуту отведенного срока, имел ограниченную ценность. Команда, возглавляемая Тетлоком и Меллерс называлась «Проект точных прогнозов». Вместо того чтобы набирать в свои ряды увешанных медалями экспертов, в первый год проведения турнира они устроили открытый конкурс для добровольцев. После обычного отбора в команду пригласили 3200 участников и попросили их высказывать свои предположения. Из этих добровольцев они выделили небольшую группу самых «лисистых» прогнозистов – то есть просто сообразительных ребят с широким кругом интересов и читательских предпочтений, но без какого-либо значительного опыта, – и возложили на них основную нагрузку по прогнозированию. И они порвали соперников.

Во второй год «Проект точных прогнозов» организовал онлайн-команды из двенадцати случайно набранных лучших «суперпрогнозистов», которые могли обмениваться сведениями и соображениями. Их результат настолько превзошел соперников из другого университета, что IARPA отстранило последних от участия в соревновании. Добровольцы, набранные из числа обычных людей, в пух и прах разбили опытных аналитиков разведывательной службы, которые обладали доступом к засекреченной информации, «притом разница до сих пор держится в секрете», по словам Тетлока. (Хотя он все же сослался на отчет, опубликованный в газете Washington Post, согласно которому «Проект точных прогнозов» опередил команду аналитиков разведки на 30 %.)

Лучшие прогнозисты были «лисами» не только по складу характера, но обладали качествами, которые делали их эффективными работниками и партнерами для обмена информацией и обсуждения прогнозов. Каждый член команды должен был составить индивидуальный прогноз, но команда получала очки только за результат коллективной деятельности.

В среднем, объединившись в маленькие суперкоманды, прогнозисты показали на 50 % более точный результат, чем когда работали в одиночку.

Суперкоманды оказываются точнее крупных команд, в которых групповые предсказания усредняются, и, кроме того, они эффективнее рынков предсказаний, где прогнозисты «торгуют» грядущими событиями как ценными бумагами, а рыночная цена представляет собой массовое предсказание.

Со стороны может показаться, что ввиду сложности прогнозирования геополитических и экономических событий необходима работа группы узких специалистов, каждый из которых привносит в команду глубокое знание конкретной области. Но на деле оказывается наоборот. Как и в случае с создателями комиксов и изобретателями новых технологий, перед лицом неизвестности широта знаний приобретает колоссальное значение. Самые «лисистые» прогнозисты по одиночке показывали впечатляющие результаты, но объединившись, они представляли собой образец идеальной команды. Не просто совокупность частностей, но гораздо больше. Некоторые качества, которые делают прогнозистов из «Проекта точных прогнозов» ценными членами команды, вполне очевидны. Эти ребята сообразительны, но такими были и эксперты-«ёжики», с которыми начинал работать Тетлок. Они легко выдают числа, оценивая уровень бедности такой-то страны или процент фермерских хозяйств в таком-то государстве. И они обладают широким спектром знаний.

Скотт Истман признался мне, что «никогда не чувствовал себя частью какого-то одного мира». Он вырос в штате Орегон и занимался параллельно математикой и естествознанием. О своей жизни Истман рассказывает, словно сказочник; каждому новому навыку сопутствует урок. «Думаю, опыт маляра мне очень помог», – говорит он. Благодаря этому опыту он получил возможность взаимодействовать с самыми разными коллегами и клиентами, от беженцев, ищущих убежище, до миллиардеров из Кремниевой долины, с которыми он тоже много разговаривал, если ему предстояло долго работать в их доме. Он говорит об этом периоде как о плодородной почве для новых перспектив. Но, пожалуй, опыт маляра – не единственный источник новых знаний, которые необходимы для геополитических прогнозов. Как и его товарищи по команде, Истман постоянно и отовсюду черпает новую информацию, расширяя свой интеллектуальный диапазон, а значит, любая почва для него плодородна.

Истман оказался чрезвычайно точен в своих предсказаниях развития ситуации в Сирии, и с удивлением обнаружил, что Россия – его слабое место. Он учил русский язык и даже дружил с бывшим послом США в России. «Я должен бы стоять на этой почве обеими ногами – но после ряда вопросов понял, что это одна из тех сфер, где я чувствую себя наименее уверенно», – признался он мне.

Он понял, что специализация в какой-то конкретной области не помогает давать более точные прогнозы.

«Поэтому, если я знаю кого-то [из команды], кто является экспертом в той или иной области, я с радостью обращаюсь к нему – и потом наблюдаю за результатом их поисков. При этом я не говорю: «Ага, вот биохимик сказал, что некое лекарство, скорее всего, попадет на рынок, значит, он прав». Очень часто, когда слишком много времени проводишь в изучении какой-либо области, то теряешь четкость обзора». О ключевой черте лучших прогнозистов Истман сказал так: «Искренне интересуются… да, пожалуй, всем подряд».

Эллен Кузинс расследует мошеннические сделки для адвокатов судов первой инстанции. Ее расследования естественным образом охватывают различные области, от медицины до предпринимательства. Кроме того, у нее обширный круг интересов – от сбора исторических фактов до вышивки, лазерной гравировки и техники отпирания замков. Она занимается некоммерческим расследованием для ветеранов, которым положен Орден почета (и иногда добивается их награждения). Ее точка зрения полностью совпадает с мнением Истмана. Специалисты узкого профиля – бесценный ресурс, утверждает она, «но необходимо понимать, что их зрение может ограничиваться шорами. Поэтому я просто стараюсь выудить из них информацию – но не мнения». Как и «изобретатели-полиматы», Истман и Кузинс жадно черпают сведения из специалистов и интегрируют их в собственные знания.

Онлайн-взаимодействия суперпрогнозистов представляют собой упражнения в чрезвычайно вежливом противостоянии; несогласие без демонстрации неприятия. «Даже в тех редких случаях, когда кто-то говорит: «Ты несешь чушь, я ничего не понимаю, объясни – это не всерьез», – говорит Кузинс, – они не ищут согласия, но лишь изучают разные мнения – а их множество». Тетлок проводит аналогию лучших прогнозистов с «лисами с глазами стрекозы». Дело в том, что глаза стрекозы состоят из десятков тысяч линз, каждая – с различным углом обзора. Полученные таким образом данные синтезируются в голове стрекозы.

Однажды я стал свидетелем дискуссии прогнозистов, которые пытались предсказать самый высокий обменный курс доллара к украинской гривне при закрытии биржи в чрезвычайно нестабильный период 2014 года. Будет ли он менее 10, от 10 до 13 или более 13? Обсуждение началось с того, что один из участников команды высказал степень вероятности каждого из трех вариантов и зачитал статью из журнала Economist. Другой член команды привел ссылку на агентство Bloomberg и историческую справку из сети, а также три варианта прогноза вероятности, отдавая предпочтение варианту «от 10 до 13». Третьего участника убедили доводы второго. Четвертый поделился информацией о плачевном состоянии украинской финансовой системы. Пятый высказался о том, как меняются – или не меняются – курсы валют в зависимости от мировых событий. Тот участник, который начал дискуссию, снова написал: его убедили предыдущие доводы, и он изменил свой прогноз, но продолжал считать, что вариант «более 13» маловероятен. Так они продолжили обмениваться информацией, задавать друг другу вопросы и менять прогнозы. Спустя два дня участник команды со значительным опытом в сфере финансов увидел, что гривна укрепляется в той ситуации, в которой, как он считал, она должна была ослабнуть. Он вмешался в беседу, чтобы сообщить товарищам по команде, что происходит нечто, в корне противоположное его ожиданиям, и что они должны рассматривать происходящее как знак, что в его понимание ситуации вкралась ошибка.

В отличие от политиков, самые точные прогнозисты меняют свое мнение крайне часто.

Наконец, команда сошлась на варианте «от 10 до 13» как наиболее вероятном – и оказалась права.

В отдельном исследовании, которое продолжалось с 2000 по 2010 год, немецкий психолог Герд Гигеренцер составил ежегодный сводный отчет по прогнозам колебаний курса доллара – евро, сделанным престижными международными банками – Barclays, Citigroup, JPMorganChase, Bank of America Merrill Lynch и другими. Ежегодно каждый из банков прогнозировал обменный курс на конец года. Гигеренцер, как один из крупнейших в мире специалистов, сделал простейший вывод об этих предсказаниях: «Прогнозы курса доллара – евро не имеют смысла». В течение шести из десяти лет истинный обменный курс оказался за пределами диапазона, предсказанного всеми двадцатью двумя банками. Там, где суперпрогнозист моментально выявил изменения в направлении обменного курса, которое поставило его в тупик, прогнозы основных банков упустили из виду все изменения в направлении курса за десять лет, в течение которых продолжался проект Гигеренцера.

Ключевым элементом во взаимодействии команд является то, что психолог Джонатан Барон назвал «активным открытым мышлением». Самые эффективные прогнозисты видят собственные идеи как гипотезы, которые необходимо подвергать проверке. Их цель – не убедить товарищей по команде в своих знаниях, но заставить сомневаться в предположениях. В общечеловеческом контексте это ненормально. Допустим, на сложный вопрос: «Приведет ли увеличение финансирования государственных школ к повышению качества преподавания и обучения?» – люди неизбежно начнут высказывать свою точку зрения. Даже имея доступ к интернету, они не станут искать подтверждение того, что заблуждаются. И дело не в том, что мы не умеем принимать противоположные мнения. Просто наш самый сильный инстинкт выступает против этого. В 2017 году канадские и американские ученые начали исследование, в рамках которого попросили группу хорошо образованных взрослых с различными политическими взглядами прочесть аргументы, которые подтверждали их убеждения в противоречивых вопросах. Когда участникам предложили плату за чтение противоположных доводов, две трети решили даже не смотреть – не говоря уж о том, чтобы всерьез задуматься над ними. Неприятие противоположной точки зрения не обязательно свидетельствует о глупости и невежестве. Профессор психологии и права Йельского университета Дэн Кахан доказал, что чем выше уровень научной грамотности у взрослых, тем больше вероятность того, что они станут тверже придерживаться своих убеждений относительно политически полярных тем в науке. По мнению Кахана, причина может заключаться в том, что им лучше удается находить подверждение своих чувств: чем больше времени они уделяют изучению какой-либо темы, тем «ежистее» становятся.

В одном из исследований, которые проводили в период подготовки к Брекзиту, лишь незначительное большинство сторонников и противников выхода из ЕС смогло правильно интерпретировать результаты сфабрикованной статистики мнений об эффективности крема для лечения кожной сыпи. Однако, когда участникам голосования дали те же данные, представив их как показатели роста или снижения преступности в зависимости от потоков иммиграции, количество голосующих резко увеличилось, и они отказывались принимать статистику, которая шла вразрез с их политическими убеждениями. Кахан стал свидетелем похожего явления и в США, только на этот раз темами опроса были использование крема и контроль за оборотом оружия. Кроме того, Кахан зафиксировал одну черту характера, которая позволяла бороться с этой склонностью: научное любопытство. Не научное знание, а научное любопытство.

Кахан и его коллеги воспользовались умными инструментами и измерили уровень научного любопытства, спрятав релевантные вопросы в подобие маркетинговых опросов потребителей. Они проследили за тем, как после просмотра видео определенного содержания (некоторые были связаны с наукой) люди искали дополнительную информацию. Самые любопытные и любознательные постоянно искали новые сведения, независимо от того, насколько они совпадали с привычным видением мира. Менее любопытные взрослые вели себя как «ёжики»: они с большим сопротивлением воспринимали то, что противоречило их убеждениям, и в политическом отношении занимали полярные позиции, приобретая более глубокое знание по какой-либо теме. Те, у кого показатель научного любопытства был высоким, нарушали эту тенденцию. Свойственная «лисам» охота за информацией весьма напоминала то, как настоящая лиса охотится на жертву: она спокойно гуляет по местности, прислушиваясь к окружающим звукам, и вдобавок ко всему она всеядна. Как сказал Тетлок о лучших прогнозистах: важно, не что они думают, а как они думают. Они имеют высокий показатель открытости мышления. Кроме того, такие прогнозисты чрезвычайно любознательны и притом не просто рассматривают противоположные идеи, но активно изучают одновременно несколько дисциплин в поисках подобных идей. «Без широты знаний их глубины может быть недостаточно», – писал Джонатан Бэрон, психолог, который разработал систему оценки активной открытости мышления.

Чарльз Дарвин был одним из самых любознательных и ментально открытых людей в истории человечества. Его первые четыре модели эволюции представляют собой формы теории креационизма[64] или разумного промысла. (Пятая модель рассматривала вопрос создания отдельно.) Он завел привычку записывать в свой блокнот любой факт или наблюдение, которое противоречит теории, над которой он в данный момент работал.

Он беспощадно атаковал свои собственные убеждения, уничтожая одну за другой разработанные им же модели, пока, наконец, не вывел теорию, которая не противоречила ни одному из реальных фактов.

Но чтобы приступить к труду всей своей жизни, он нуждался в толчке такого же, как он, ментально открытого единомышленника, наставника. Джон Стивенс Хенслоу был священником, геологом и профессором ботаники. Именно его стараниями Дарвина приняли на борт судна Ее Величества «Бигль». Но прежде чем корабль отправился в плавание, Хенслоу велел Дарвину прочесть недавно опубликованную и весьма противоречивую книгу Чарльза Лайелла «Принципы геологии». Лайелл утверждал, что Земля медленно меняется под воздействием процессов, которые продолжаются по сей день. Хенслоу не мог согласиться с видением геологии в отрыве от теологии, а потому предупредил Дарвина «ни в коем случае не принимать высказанные в книге взгляды». Но, как и свойственно «лисе», он решил отбросить собственное неприятие этой работы и призвал своего подопечного ее прочесть. Книга стала настоящим открытием. По мнению историка Дженет Браун, «в результате одного из самых значимых обменов идеями в истории науки книга Лайелла научила Дарвина думать о природе правильно».

Я вовсе не утверждаю, что эксперты-«ёжики» не нужны. Напротив, они являются производителями жизненно важного знания. Эйнштейн был «ёжиком». Он мог видеть простое в сложном и смог доказать это посредством изящных теорий. Но при этом последние тридцать лет своей жизни он неустанно работал над одной-единственной всеобъемлющей теорией, которая могла бы объяснить кажущуюся беспорядочность квантовой механики – области, которая своим развитием отчасти обязана именно его трудам. Как писал астрофизик Глен Макки: «Похоже, консенсус все-таки существует: в последние годы Эйнштейн работал в математических шорах, абсолютно невосприимчивый к важным открытиям и неспособный изменить метод научного исследования». Эйнштейн, образно выражаясь, утверждал, что «Бог вовсе не играет в кости со Вселенной». Его современник Нильс Бор, открывший структуру атома (по аналогии с Сатурновыми кольцами и Солнечной системой), ответил на это, что Эйнштейну следовало бы открыть свой разум и не указывать Господу, как управлять Вселенной. За внешней сложностью «ёжики» способны различить простые и однозначные правила, которым подчиняются причины и следствия, через призму собственной области знаний – как схемы шахматных задач, которые все время повторяются. «Лисы» же видят сложность в том, что другие ошибочно принимают за простую причину и следствие. Они понимают, что в большинстве случаев отношения причины и следствия вытекают из теории вероятности, а вовсе не однозначны. Они знают, что существуют неизвестные, случайности, и даже когда со стороны кажется, что история повторяется, совпадение никогда не бывает полным. Они признают, что работают в самой что ни на есть «злой» среде, где учиться бывает непросто – независимо от того, является ли урок следствием победы или поражения.

В «злой» среде обучения, где нет автоматической обратной связи, сам по себе опыт не ведет к улучшению результата. Гораздо важнее фактические привычки разума, а их можно развить. За четыре года проведения турниров по прогнозированию исследовательская группа Тетлока и Меллерс доказала, что всего за час базовой тренировки «лисьих» привычек можно повысить точность прогнозов. Одной из таких привычек было аналогическое мышление, которое помогло венчурным компаниям и кинолюбителям из пятой главы составить более точные прогнозы по окупаемости инвестиций и доходности кинофильмов. По сути, прогнозисты могут развить свои навыки с помощью перечня разрозненных мероприятий со структурным сходством, вместо того чтобы сосредотачиваться на деталях конкретного мероприятия. Почти ни одно из этих событий не является на 100 % уникальным – уникальность явления относительна, как говорит Тетлок, – а составляя списки, прогнозисты невольно начинают мыслить как специалисты по статистике.

Так, в 2015 году прогнозистам поручили предсказать, выйдет ли Греция в этом году из Еврозоны. К тому моменту ни одна страна еще не вышла из Содружества, и потому казалось, что речь шла об уникальном событии. Но ведь существовало множество примеров неудавшихся международных переговоров, расторжения международных соглашений, принудительной смены валюты.

Это послужило прогнозистам почвой, на которой они могли основывать свои предположения о возможном развитии событий, не концентрируясь на подробностях конкретной ситуации. Отталкиваться от деталей – то есть «внутреннего видения» – опасно. Эксперты-«ёжики» обладали более чем достаточным знанием вопроса, чтобы поступить так, как советует Дэн Кахан: выбрать именно те параметры, которые соответствуют их всеобъемлющим теориям. Однако глубокое знание сработало против них. Опытные прогнозисты абстрагируются от проблем, которые рассматривают, чтобы проанализировать совершенно не связанные с ними события, обладающие структурным сходством; они не полагаются на интуицию и собственный опыт в конкретной области знаний.

Еще один аспект подготовки прогнозиста включает в себя скрупулезный анализ результатов прогнозов в попытках извлечь из них уроки, в особенности когда прогнозы не оправдались. Генерируя строгую обратную связь при каждой возможности, они делали «злую» среду обучения – ту, в которой нет автоматической обратной связи, – чуть более «доброй». В рамках исследования, над которым он работал двадцать лет, Тетлок обнаружил, что и «лисы», и «ёжики» были склонны быстро менять собственные убеждения после успешного прогноза, еще сильнее укрепившись в них. Однако, когда результат оказывался для них неожиданностью, «лисы» с гораздо большей готовностью меняли свое мировоззрение. «Ёжики» же были почти непоколебимы. Некоторые из них делали авторитетные предсказания, которые совершенно не оправдывались, после чего корректировали свои теории в неверном направлении. Они еще больше утверждались в своих изначальных убеждениях и в результате окончательно сбивались с пути. «Точные прогнозисты способны менять собственные убеждения», – говорит Тетлок. Если они делают ставку и проигрывают, то в состоянии принять логику поражения так же, как приняли бы воодушевление от победы.

Одним словом, это и есть процесс обучения.

Иногда для того, чтобы продвинуться вперед, нужно полностью забыть о предыдущем опыте.

Глава 11

Как научиться отказываться от привычных инструментов

«Может, наконец договоримся?» – спрашивает Джейк, парень атлетического телосложения с волосами песочного цвета. Он голосует за гонку. «Я говорю: погнали!»

Время было послеполуденное, осень, и Джейк с шестью своими приятелями-второкурсниками из Гарвардской школы бизнеса устроились в теньке, чтобы пообедать и поболтать[65]. Преподаватель дал им задание решить одну из самых известных ситуативных задач для бизнес-школы – «Гонка Картеров». Суть задачи в том, чтобы решить, стоит ли вымышленной гоночной команде братьев Картеров участвовать в крупнейшей гонке сезона, которая начинается через час.

Аргументы в пользу этого решения: благодаря газотурбинному нагнетателю, установленному в машину по индивидуальному заказу, команда Картеров вложила деньги в двенадцать из двадцати четырех гонок (и вошла в пятерку лучших). Этот успех принес команде спонсорскую поддержку нефтяной компании, а также пробный спонсорский пакет от престижной (также вымышленной) компании Goodstone Tire. Команда Картеров выиграла последнюю гонку, и в текущем сезоне это ее четвертая победа. Сегодняшняя гонка будет транслироваться национальным телевидением, и если команда Картеров снова окажется в пятерке лучших, то получит от компании Goodstone спонсорскую премию в размере 2 миллионов долларов. Если же команда откажется от участия в гонке, то потеряет часть членского взноса и спонсорских денег. Команда рискует завершить звездный сезон с долгом на сумму восемьдесят тысяч долларов и никогда больше не получить столь крупной поддержки. Гонка кажется проще некуда.

Аргументы против гонки: в семи из двадцати четырех гонок вышел из строя мотор, всякий раз приводя к общей поломке машины. В последних двух гонках механик применял новую процедуру подготовки мотора, и проблем не было, но команда не знает точно, что вызвало поломку в прошлом. Если во время трансляции на национальном телевидении мотор вновь выйдет из строя, команда лишится спонсорской поддержки нефтяной компании, попрощается с Goodstone и вернется к истокам или вовсе выйдет из гонок. Итак: гнать или не гнать?

Группа начинает голосование. Трое студентов голосуют «за», четверо – «против». Начинаются дебаты.

Даже если мотор заглохнет, говорит Джейк, у команды все равно остается 50 % шансов на самый громкий триумф в ее истории. Преимущество спонсорства Goodstone в том, что размер премии превышает возможные потери команды в случае поломки двигателя и ухода действующих спонсоров. Если же команда Картеров откажется от участия, то рискует завершить звездный сезон в долгах, «а это, как мы знаем, не является устойчивой бизнес-моделью».

«По-моему, они просто не могут себе позволить отказаться», – говорит Джастин.

Александр соглашается и обращается к тем, кто проголосовал «против»: «Что должно произойти, чтобы вы согласились участвовать?»

Мей сидит напротив него и готова поделиться расчетами. «Для меня риск отказа от участия в гонке составляет около одной трети потерь в случае очередной поломки двигателя», – говорит она и прибавляет, что думает о том, как снизить убытки, и не хочет участвовать в гонке.

В тексте задачи говорится, что в последнюю минуту владелец команды, Би Джей Картер, позвонил своим механикам. Пэт, механик-моторист, бросил школу в старших классах и не проходил инженерной подготовки, но за его плечами десять лет опыта работы в гонках. Он высказывает предположение, что причиной поломки может быть температура. Когда газотурбинный нагнетатель нагревается в прохладный день, детали двигателя могут увеличиваться с разной скоростью, что выводит из строя прокладку головки блока, металлического затвора двигателя. Пэт согласен, что всякий раз поломка двигателя происходила по-разному, но во всех семи случаях была затронута головка блока. (В двух случаях на головке были зафиксированы многочисленные повреждения.) Он не мог понять, что происходит, но больше ничего ему в голову не приходило. При этом он был в предвкушении новой гонки и радовался новой форме от Goodstone. При температуре +4 ⁰С этот день обещал стать самым прохладным гоночным днем за сезон. Главный механик Робин поддержал предложение Пэта внимательно следить за температурой. Он начертил график, но не увидел никакой взаимосвязи между перепадами и поломками:

Дмитрий настроен против участия в гонке. Он согласен с тем, что между поломками головки блока и изменениями температуры не существует прямой взаимосвязи; в трех случаях поломка произошла в самый прохладный день гонки (+11 ⁰С), а в двух других – в самый жаркий (+24 ⁰С). Но что если существует некий оптимальный диапазон – не слишком жарко, но и не слишком холодно? «Если поломки случайны, то вероятность того, что вы выйдете из гонки, и того, что войдете в пятерку лучших, одинаково равна 50 %, – говорит Дмитрий. – Но если они происходят не случайно, то степень вероятности ниже. В этот день температура на небывало низком уровне. Мы не знаем, есть ли взаимосвязь между поломками двигателя и изменениями температуры, но если она есть, то двигатель точно сломается». Джулия считает, что слова механика Пэт о температуре – «полная ерунда», но, как и Дмитрий, считает проблему двигателя «черным ящиком», не дающим команде информации, которая позволяет расчитать вероятность победы или поражения в сегодняшней гонке. Она также признает собственное стремление избежать риска и не приняла бы участия в гонке.

Все участники команды, кроме Дмитрия, соглашаются с тем, что «нет никакой корреляции» между температурой и поломкой двигателя. «Я что, остался один?» – спрашивает Дмитрий, и несколько человек хихикают.

Джейк меньше всех проникся доводами механика Пэта. «Я думаю, Пэт очень хороший механик, – говорит он, – но, на мой взгляд, анализ коренных причин у него выходит неважно – это ведь совсем другая область». Джейк считает, что Пэт пал жертвой известного когнитивного стереотипа – переоценки важности впечатляющего воспоминания: о том, что три поломки головки блока произошли в прохладный день. «Мы не обладаем информацией, необходимой для понимания этого графика, – говорит Джейк. – Всего было двадцать четыре гонки, так? Сколько из них проходило при температуре +11 °C без поломки двигателя? Я вовсе не хочу нападать на тебя», – говорит он Дмитрию, улыбаясь и хлопая его по руке.

Все соглашаются с тем, что было бы не лишним иметь сведения о температуре, но работать приходится с тем, что есть. Джастин выражает мнение всех сторонников участия в гонке: «Я просто думаю, что надо принять участие – иначе зачем вообще было идти в этот бизнес?»

Похоже, группа вновь вернулась в исходное положение, снова идет голосование против гонки – до тех пор, пока Мей не пересматривает свои расчеты. «Я передумала, – говорит она. – Я голосую за гонку». Сравнив потенциальные финансовые риски и прибыли, Мей пришла к выводу, что команде Картера нужна всего лишь 26 %-ная вероятность попадания в пятерку лучших (то есть половина текущего рейтинга) для того, чтобы гонка завершилась в их пользу. И даже если прохладная погода повлияет на эту вероятность, «она не будет ниже 26 %, так что нам ничего не грозит». Она считает, что Дмитрий трактует полученные сведения предвзято; команда Картеров участвовала в гонке при температуре от +11 до +27 °C, при этом несколько случаев поломки имели место при температуре ниже +18 °C, а три – при более высокой температуре. По ее мнению, Дмитрий чересчур зацикливается на температуре +11 °C, потому что именно при ней произошли три поломки головки. Но ведь мотор сломался всего один раз.

Джейк вмешивается в разговор и говорит, что раз каждый участник группы трактует график по-своему, «может быть, имеет смысл вынести вопрос на всеобщее обсуждение». Ему нравится довод Мей об ожидаемой прибыли и убытках. «На мой взгляд, это единственное конкретное решение – всегда хорошо основываться на математике… Если бы мне сказали, что, подбросив монетку и проиграв, я потеряю 100 долларов, но если выиграю, то получу 200, я бы только и делал, что подбрасывал бы ее». Он напоминает группе, что в последних двух гонках команда Картера проводила процедуру подготовки двигателя, и никаких проблем не возникало. «Этих сведений недостаточно, – говорит он, – но, по крайней мере, они не противоречат моим доводам».

«При какой температуре тебе было бы комфортнее участвовать в гонке?» – спрашивает Мей Дмитрия. «У нас было две поломки двигателя при температуре +21 °C, одна при +17 °C и одна при +11 °C. Для нас не существует безопасной температуры». Дмитрий хочет установить температурный диапазон в рамках, с которыми они уже имели дело. Что-то работает не так, как должно, поэтому любые отклонения от температурного диапазона могут привести к неизвестным последствиям. Он знает, что его рекомендация – исключительно субъективна.

Группа подходит к финишной прямой. После перехода Мей соотношение сил – четыре к трем, а это значит, что гонке быть. Студенты продолжают дискуссию, запихивая в рюкзаки и папки бумаги по ситуативной задаче.

Мартина быстро зачитывает часть задачи, в которой хозяин команды Би Джей Картер спросил мнение своего главного механика Робина. «Участники гонок постоянно рискуют жизнью. Я лично всякий раз рискую карьерой, а вы – деньгами, которые вкладываете в этот бизнес», – сказал ему Робин. Никто еще не выиграл гонку, сидя на трибуне, напомнил он своему боссу.

Мартина задает последний вопрос: «Получается, все дело в деньгах, так? Никто ведь не умрет, если мы примем участие в гонке?»

Несколько участников группы переглядываются и смеются, а потом все расходятся. Придя в класс на следующий день, студенты узнают, что большинство тех, кто когда-либо получал задание о гонке Картеров, приняли решение участвовать в гонке. Преподаватель обходит класс, прося студентов привести логическое обоснование своих доводов в пользу или против участия.

Те команды, которые решили участвовать, обсуждают оценку вероятности и алгоритмы решений. Студенты разделяются во мнениях о том, представляет ли поломка двигателя в середине гонки угрозу для жизни водителя. Большинство считает, что сведения о температуре – это отвлекающий маневр. Одна женщина говорит: «Если мы хотим чего-то добиться в гоночном бизнесе, нужно уметь принимать подобные риски». Многие согласно кивают. Ее команда единодушно проголосовала за гонку (7–0).

Дмитрий возражает, и преподаватель устраивает ему безжалостный допрос. По мнению Дмитрия, ни один из алгоритмов решений, которые составили группы, не имеет значения, если отказаться от предположения, что поломка двигателя происходит случайно. Он прибавляет, что данные эти особенно неоднозначны, потому что по какой-то причине главный механик не включил в график те показатели температуры, при которых двигатель не ломался.

– Ладно, Дмитрий, тогда у меня количественный вопрос, – говорит профессор. – Сколько раз вчера я повторил: «Если вам нужна дополнительная информация, спрашивайте»?

По классу прокатываются приглушенные «ахи» и «охи».

– Четыре, – сам себе отвечает профессор. – Четыре раза я сказал: «Если вам нужна дополнительная информация, спрашивайте».

Ни один студент не обратился, чтобы получить недостающие данные. Профессор чертит новый график, отображая на нем все гонки. График получается такой:

В каждой гонке, которая проходила при температуре ниже +18 °C, была зафиксирована поломка мотора. Профессор отмечает, прошла ли та или иная гонка успешно, и на основании этого бинарного критерия проводит простейший статистический анализ, знакомый всем студентам как логистическая регрессия. Он сообщает студентам, что при температуре +4 °C существует 99,4 %-ная вероятность поломки двигателя. «Кто-нибудь еще хочет принять участие в гонке?» – спрашивает он. И с этими словами сообщает следующий неожиданный факт. Данные о температурных показателях и поломках двигателя – отсылка к трагическому решению НАСА о запуске космического корабля «Челленджер», только рассматриваются они в контексте гонок, а не освоения космоса. Джейк меняется в лице. Вместо вышедшей из строя головки блока двигателя у «Челленджера» пришли в негодность резиновые герметизирующие прокладки на стыках внешней стенки ракетоподобного ускорителя, который приводил в движение корабль. При низкой температуре прокладки затвердевали и их герметизирующие свойства ухудшались. Прототипами героев ситуативной задачи послужили менеджеры и инженеры НАСА, а также операционный блок ракетного ускорителя Morton Thiokol, ставший предметом экстренной телеконференции накануне запуска корабля «Челленджер». По прогнозу погоды на 27 января 1986 года во Флориде во время запуска ожидалась необычно прохладная погода. После телеконференции НАСА и Thiokol дали разрешение на дальнейшие операции. 28 января гермитизирующая прокладка не запечатала должным образом стыки на внешней стенке ускорителя. Горючий газ вырвался через стык наружу, и «Челленджер» взорвался через семьдесят три секунды после начала своей миссии. Все семь членов экипажа погибли.

Задача «Гонка Картеров» была решена изящно и точно. Удивительно, насколько легко студенты вжились в роль инженеров, участвовавших в срочной телеконференции, на которой было принято решение о запуске. «Как и вы, никто из сотрудников НАСА или Thiokol не просил предоставить информацию о тех случаях, когда проблем не было», – поясняет он. Разумеется, такая информация существовала, и у них была та же дискуссия, что мы наблюдали в начале главы. На вашем месте я, вероятнее всего, сказал бы: «Но в классной комнате учитель, как правило, дает нам тот материал, с которым мы должны работать». Тем не менее подобное часто происходит на общих собраниях, где человек, который подготовил презентацию, представляет вам сведения, а мы зачастую просто используем эти данные. Я бы даже сказал, что нам не следовало бы спрашивать: «Это те данные, которые нужны нам для принятия такого-то решения?»

Президентская комиссия, которая расследовала катастрофу «Челленджера», заключила, что если просто включить в анализ полеты, в которых не было поломок, то можно выявить связь между повреждением герметизирующей прокладки и изменениями температуры. Профессор психологии производства Чикагского университета писал, что упущенные данные были настолько базовой ошибкой, что «это стало профессиональной слабостью всех участников» телеконференции:

«Аргументы против запуска при низкой температуре можно было обосновать количественными показателями, но никто этого не сделал».

Из этого он заключил, что инженеры были недостаточно образованны.

Книга социолога Дайен Воган «Решение о запуске «Челленджера» в самом НАСА считается самым авторитетным отчетом о случившейся трагедии. «Еще больше поражает свидетельство о том, что у них были все необходимые данные, – говорится в этом отчете. – Были графики [которые ряд инженеров Thiokol, настаивавших на переносе запуска] не могли себе представить, как не могли подумать, что, если бы эти графики были построены, они представляли бы собой количественные корреляционные данные, необходимые для обоснования их заключения».

Профессора бизнеса со всего света тридцать лет задают своим студентам задачу о гонке Картеров – потому что она заключает в себе жесткий урок о том, как опасно строить выводы на неполных данных и как глупо основываться только на том, что у тебя перед глазами.

А теперь – последний сюрприз. Все они ошибались. Решение о запуске «Челленджера» не было результатом ошибочного количественного анализа. Истинная ошибка НАСА заключалась в том, что они слишком доверились количественному анализу.

До зажигания кольцевые герметизирующие прокладки корабля были зажаты между стыками элементов ускорителя. В момент зажигания горючий газ вырвался из дверцы ускорителя. Металлические стенки, прилегающие к ускорителю, разлетелись в долю секунды, и в этот момент резиновые прокладки немедленно раздулись, заполняя собой пространство и запечатывая стыки. Когда же прокладки остыли, резина затвердела, и они не могли растянуться обратно с той же скоростью. Чем холоднее прокладка, тем дольше стык остается незапечатанным и тем вероятнее, что горючий газ прорвется сквозь стенки ускорителя. Но даже в этом случае температура, как правило, не имеет значения; прокладки были защищены специальным изолирующим порошком, который должен был блокировать газ и не давать ему проникнуть к ним. Корабль совершил уже семнадцать успешных полетов – совсем как братья Картеры, семнадцать раз участвовавшие в гонках без поломок в двигателе, – порошок отлично работал. Таким образом, успешные полеты не были источником информации о том, как герметизирующие прокладки могут выйти из строя, независимо от температуры, потому что горючий газ не мог даже проникнуть в место расположения прокладок и вызвать проблемы. Однако иногда в момент сборки элементов в порошке образовывались небольшие отверстия. К седьмому полету, в котором наблюдались проблемы с прокладками, горючий газ проник в отверстия в защитном порошке и достиг прокладок. Таким образом, только данные об этих семи поломках являются релевантными в ответе на вопрос, как могут выйти из строя или повредиться резиновые прокладки.

И в этих семи полетах космического корабля – в отличие от «Гонки Картера», где всякий раз ломалась головка блока, – резиновые прокладки выходили из строя по-разному. В первом случае имела место эрозия. К пятому полету горючий газ, прорвавшийся через ускоритель к зажиганию, задел прокладки и разъел резиновую поверхность. Эта ситуация не была из категории «между жизнью и смертью». Для того чтобы резиновая прокладка справилась со своей задачей, было достаточно резины. К тому же эрозия никак не была связана с температурой.

Второй тип неисправности: утечка газа. Если резиновые кольца не расширялись мгновенно, полностью запечатывая стык в момент зажигания, то горючий газ просачивался через них и мог прорваться через стенки ускорителя. «Утечка» относилась к тем самым ситуациям «между жизнью и смертью», и, как позже узнали инженеры, с понижением температуры она только усугубилась из-за затвердевания резины. Утечка была зафиксирована и во время двух подготовительных полетов «Челленджера», но весь экипаж вернулся домой целым и невредимым.

Инженеры компании Thiokol, которые на переговорах выступили против запуска, на самом деле не владели подробной информацией обо всех двадцати четырех случаях выхода из строя прокладок, как говорится в задаче о гонке Картеров. У них не было даже семи, как у студентов Гарвардской школы. У них было всего два. Итак, о чем нам говорит график?

«Проанализировав только релевантные единицы данных, инженеры НАСА еще больше утвердились в сомнительности своего решения о запуске», – иронично замечает Аллан МакДональд, тогдашний директор проекта ракетного ускорителя компании Morton Thiokol. Инженеры вовсе не были плохо образованны. Была и другая важная информация, представленная инженерами Thiokol, которая могла бы помочь НАСА предотвратить катастрофу. Но не было цифр, которые подтвердили бы эти сведения, и потому менеджеры НАСА не приняли их.

Задача «Гонка Картеров» наглядно показывает нам: ответ лежал на поверхности – если бы только инженеры обратили внимание на нужные показатели. В действительности, правильные цифры вовсе не заключали в себе никакого ответа. Решение экспертов о запуске корабля «Челленджер» было очень неоднозначным. Это была задача из «злой» среды, полная неизвестных и без привязки к предыдущему опыту, а попытка выяснить подробности сама по себе стала проблемой. На экстренной конференции собрались тридцать четыре инженера – каждый из директоров был также инженером, – которые физически находились в трех разных местах. Инженер компании Thiokol Роджер Божоли лично осмотрел стыки после утечек и представил фотографии каждого. После полета при температуре +23 °C он обнаружил тонюсенькую полоску светло-серой сажи под резиновой прокладкой на стыке. Это был след небольшого количества газа, просочившегося до того, как прокладка запечатала щель на стыке.

Никакой катастрофы не случилось. После полета при температуре +11 °C он обнаружил угольно-черную сажу, которую выдуло сквозь большое отверстие на стыке. За это время произошла серьезная утечка горючего газа. По мнению Божоли, причина, по которой полет при +11 °C прошел настолько хуже, заключалась в том, что при прохладной температуре резина, из которой были сделаны кольцевые прокладки, затвердели, из-за чего они стали медленнее расширяться и запечатывать отверстия при зажигании. Он был прав, но ему не хватало данных, чтобы это доказать. «Меня попросили выразить свои опасения в цифрах – и я сказал, что не могу, – рассказывал позже Божоли. – У меня не было достаточных данных, чтобы оценить масштаб происшествия, но я сразу понял: хорошего мало».

Благодаря невероятно мощной теоретической базе НАСА разработала математически точное руководство «готовности к полету». Руководство это в хорошем смысле активировало состязательную функцию мышления, как дискуссии команд суперпрогнозистов. Менеджеры устраивали инженерам допрос с пристрастием, заставляя их приводить конкретные цифры в поддержку утверждений. Этот процесс оказался невероятно эффективным. Космический корабль был самой сложной машиной из когда-либо построенных человеком, и все двадцать четыре его полета прошли успешно. Но именно математика подвела экспертов на той экстренной телеконференции.

МакДональд и два вице-президента компании Thiokol, которые участвовали в конференции дистанционно, прислушались к рекомендации инженера и поддержали решение об отмене запуска. К тому моменту «Челленджер» уже получил разрешение на полеты, и вот теперь за одиннадцать часов все изменилось. Когда представители НАСА попросили инженеров Thiokol указать точный температурный диапазон, при котором было безопасно эксплуатировать корабль, те посоветовали установить лимит на +11 °C – нижний порог, исходя из предыдущего опыта.

Менеджер НАСА Ларри Маллой был поражен. Он полагал, что шаттл может спокойно летать при температуре от 0 до +37 °C. Установленный в последний момент предел в +11 °C был совершенно новым техническим критерием для запуска космических кораблей. Никаких обсуждений по этому поводу не было, и подобное решение не подкреплялось никакими количественными данными. Это означало, что даже зима сама по себе может стать препятствием к исследованию космоса. Маллой счел подобную ситуацию весьма досадной, а позже и вовсе назвал ее «глупостью».

Как инженеры пришли к этому числу? «Они сказали: это потому, что при +11 °C они уже летали, – рассказывает менеджер НАСА, – но для меня это недостаточная причина. В основе такого решения лежит скорее дань традициям, нежели знание технологий». И снова Божоли попросили подтвердить свои заявления данными. «А я ответил, что у меня больше ничего нет – кроме того, что уже было представлено».

Когда телеконференция зашла в тупик, вице-президент компании попросил о пятиминутном закрытом совещании, в ходе которого компания Thiokol заключила, что больше данных для предоставления у них нет. Спустя полчаса они вернулись к телеконференции и приняли новое решение: запускать. В официальном документе значилось: «Температурные данные не позволяют спрогнозировать вероятность выхода из строя кольцевой прокладки». Когда участники конференции из НАСА и Thiokol позже общались и давали интервью, они не раз поднимали вопрос о «слабой инженерной позиции», как сказал один из участников. В оценке была одна и та же формулировка: «Невозможно выразить в количественных данных»; «данные в поддержку были субъективными»; «не проделал необходимую техническую работу»; просто «не было достаточно данных для заключения». В конце концов именно в здании НАСА висел плакат со знаменитой цитатой: «Мы верим в Бога – все прочие должны отвечать за свои слова».

«Беспокойства инженеров по большей части были основаны на нескольких фотографиях стыков, в которых была сажа, – рассказал мне МакДональд. – Одна фотография была сделана при прохладной температуре, другая – при довольно высокой. Роджер Божоли решил, что разница между этим двумя показателями неслучайна, но все же это была качественная оценка». Маллой позже расказывал, что «чувствовал себя голым», когда передавал доводы Thiokol высшему руководству. «Без солидного количественного основания я не смог бы их защитить».

Тот самый инструмент, который помог НАСА достичь постоянства в успехе и который Дайен Воган назвала «первородным техническим знанием», присутствующим в самой ДНК агентства, привел к неожиданному результату в ситуации, для которой не существовало стандартного набора данных. Рассуждения без цифр не принимались.

Столкнувшись с незнакомой задачей, менеджеры НАСА не смогли применить привычные инструменты.

Психолог и эксперт по организационному поведению Карл Вейк заметил одно необычное обстоятельство в смертях пожарных-парашютистов и «отчаянных» борцов с лесными пожарами: и те, и другие изо всех сил цеплялись за свои инструменты, даже когда землеройное оборудование могло бы помочь им спастись от огня. По мнению Вейка, подобное поведение свидетельствовало о чем-то очень важном.

В 1949 году в ущелье Мэнн штата Монтана разразился пожар, который стал известным благодаря книге Нормана Маклина «Молодые люди и пожар» (Young Men and Fire). В ходе катастрофы пожарные, спускавшиеся вниз с парашютами, готовились встретиться с «десятичасовым пожаром» – это выражение означало, что к 10 утра следующего дня они намеревались его потушить. Однако огонь перекинулся через ущелье с одного поросшего деревьями холма на другой и погнал пожарных с того места, на котором они сгруппировались. Трава была сухая, а скорость распространения пожара составляла более 3 метров в секунду. Бригадир пожарных Вагнер Додж крикнул им бросать инструменты. Двое немедленно послушались его и бросились к безопасному участку. Однако другие побежали вместе с инструментами, и огонь настиг их. Один пожарный, выбившись из сил, сел на землю – он так и не снял с себя тяжелое обмундирование. При тушении пожара погибло тринадцать пожарных. За трагедией в ущелье Мэнн последовали серьезные реформы в инструктаже по технике безопасности, но это не изменило ситуации: пожарные все так же проигрывали гонку с огнем, не желая даже под страхом смерти расставаться со своими инструментами.

В 1994 году на горе Сторм Кинг Маунтин в штате Колорадо лесные пожарные снова оказались в ситуации, которая напоминала трагедию в ущелье Мэнн: огонь перекинулся через каньон и прорвался через стену дубов Гэмбела под ними. По словам одного из потерпевших, звук в каньоне был такой, какой бывает «в самолете во время взлета». Четырнадцать мужчин и женщин проиграли схватку с огнем. «На жертве был рюкзак с оборудованием», «у жертвы в руках была рукоять цепной пилы» – значилось в отчетах. Последний человек был менее чем в 80 метрах от безопасного участка. Потерпевший Квентин Роудс рассказывает, пробежав 280 метров: «когда вдруг понял, что все еще несу на плече пилу! Вопреки всякому здравому смыслу я стал искать место, куда можно было ее положить, чтобы она не сгорела… Помню, как думал про себя: неужели я вот так вот брошу свою пилу?» Два независимых друг от друга исследования, проведенных Лесной службой США и Бюро управления землями, показали, что бригада пожарных сумела бы выжить, если бы с самого начала бросила свое оборудование и убежала.

В двух случаях пожара, произошедших в 1990-е годы, двадцать три элитных лесных пожарных отказались выполнять приказ бросить инструменты – и погибли вместе с ними. Даже Роудз, когда решился бросить свою пилу, чувствовал, что совершает нечто противоестественное. Вейк обнаружил похожее явление и среди моряков, которые отказывались снимать ботинки со стальными набойками, покидая корабль, и тонули в них или рвали спасательные шлюпки. Летчики-истребители отказывались катапультироваться из подбитых самолетов. А Карл Валленда, известный на весь мир канатоходец, упал с 36-метровой высоты и разбился насмерть, потому что, покачнувшись, схватился первым делом за свой балансировочный шест, а не за канат, по которому шел. Падая, он вновь потерял шест, а затем снова поймал его в воздухе. «Готовность оставить свои инструменты – аллегория, означающая «забыть все, чему тебя учили», «адаптироваться», «проявить гибкость», – пишет Вейк. – Люди с большим трудом отказываются от привычного, и тогда драмы оборачиваются трагедиями». Для него пожарные стали одновременно примером и метафорой того, что он узнал, изучая поведение работников обычных организаций, которые не хотели отказываться от проверенных методов, даже когда они приводили к сомнительным решениям.

Вейк увидел, что, вместо того чтобы адаптироваться к незнакомым ситуациям – будь то авиакатастрофы или трагедии во время пожара, – опытные группы спасателей, оказавшись под давлением, «искали убежище в том, что они хорошо знали». Их коллективное сознание вело себя «по-ежиному», стараясь загнать незнакомую ситуацию в зону комфорта, как будто пытаясь превратить ее в то, с чем они уже сталкивались. Для лесных пожарных их собственные инструменты были в контексте катастрофы чем-то привычным и хорошо знакомым. «Инструменты для пожарного – это символ принадлежности его к определенной группе, для них обмундирование – то, ради чего его вообще отправляют на задание, – пишет Вейк. – Принимая во внимание то, какую важную роль играют инструменты в определении сущности пожарного, неудивительно, что отказ от них может привести к экзистенциальному кризису». Как лаконично заметил Маклин: «Велеть пожарному бросить свое оборудование – все равно что приказать ему забыть, что он пожарный». Вейк объясняет это тем, что у пожарных существует твердая установка «будет сделано», и отказ от инструментов противоречит ей – ведь это означает утратить контроль над ситуацией. Пила Квентина Роудза настолько стала частью его сущности как пожарного, что он даже не осознавал, что несет ее, как если бы не осознавал, что его руки все еще при нем. Когда продолжать нести пилу стало слишком абсурдно, Роудз все равно не мог поверить, что оставляет ее. Он чувствовал себя голым – совсем как Ларри Маллой, когда ему не хватало количественных данных, которые могли бы оправдать принятое в последнюю минуту решение об отказе от запуска космического корабля.

В НАСА принять качественные обоснования было все равно, как если бы тебе велели забыть, что ты инженер. Когда социолог Дайан Воган провела интервью с инженерами НАСА и Thiokol, работавшими с ракетными ускорителями, она увидела в их поведении воплощение той же установки «будет сделано» в виде уверенности, что все будет хорошо, ведь «мы выполнили все процедуры». Потому что «процесс проверки готовности к полету – агрессивный и приводит к конфронтации». Потому что «мы все делали по инструкции». Инструментами НАСА были привычные инженерам процедуры. Ведь раньше правила всегда срабатывали. Но в ситуации с запуском «Челленджера» они вышли за пределы знакомых рамок, и на смену установке «будет сделано» должна была прийти та, которую Вейк называет «культура подручных средств».

Им нужно было импровизировать, а не пытаться запихнуть привычную информацию в новые обстоятельства.

Аргумент Роджера Божоли о том, что в «прохладной погоде хорошего мало», был расценен НАСА как лишенный измеримого показателя и чрезмерно эмоциональный. Он был основан на интерпретации фотографии. Он не вписывался в привычные количественные стандарты, а значит, был недопустим и потому отбракован. Установка «будет сделано» в группе специалистов по запуску была, как заметила Воган, «основана на соответствии». После трагедии оказалось, что другие инженеры, которые участвовали в телеконференции, были согласны с Божоли, но знали, что им недостает количественных документов, а потому промолчали. Их молчание было воспринято как знак согласия. Как сказал позже один инженер, который участвовал в телеконференции по запуску «Челленджера»: «Если у меня нет данных, подтверждающих мои слова, мнение начальства ценнее моего». Отказ от привычных инструментов особенно тяжело дается опытным профессионалам, полагающимся на то, что Вейк назвал «зубрежкой». То есть когда раз за разом они делают одно и то же в контексте одних и тех же задач, и это поведение доводится до такого автоматизма, что они перестают даже распознавать его как «ситуативный инструмент». Так, в рамках исследования авиакатастроф было обнаружено, что «применение привычной схемы было результатом решения экипажа следовать изначальному плану», даже когда обстоятельства резко изменились.

Когда Вейк провел интервью с Полом Глисоном, одним из лучших лесных пожарных в мире, тот признался, что предпочел бы, чтобы руководство его бригады не просто принимало решения, а основывалось при этом на здравом смысле. «Если я принимаю решение, то несу за него ответственность и испытываю определенную гордость, стараюсь отстоять его и не слушать тех, кто подвергает его сомнению, – пояснил Глисон. – Если же я руководствуюсь здравым смыслом, то поведение мое более динамично, я прислушиваюсь к мнению других и могу изменить свое». Вейк назвал подобный подход «нести бремя с легкостью»: Глисон давал своей бригаде решительные указания, но объяснял, почему он поступает тем или иным образом, прибавляя, что намеченный им план может пересматриваться, чтобы совместными усилиями прийти к оптимальному решению, основанному на здравом смысле.

В тот вечер, когда состоялась телеконференция по запуску корабля «Челленджер», необходимость четко следовать процедуре в условиях неопределенности была столь высока, что Маллой потребовал от компании Thiokol изложить их финальные рекомендации и обоснование в письменном виде и скрепить подписью. В прошлом подобные решения, принимаемые в последнюю минуту, всегда были устными. Директор Thiokol Аллан МакДональд, присутствовавший в том же зале, отказался. Один из членов руководства компании подписал документ вместо него и отправил его по факсу. Даже Маллой, потребовавший данные, наверняка почувствовал себя неловко, принимая это решение, но в то же время знал, что находится под защитой главного инструмента НАСА – четкой процедуры. В конечном счете вышло так, что все усилия были направлены на защиту решения как такового, вместо того чтобы использовать информацию для того, чтобы поступить правильно. Подобно пожарным, руководство НАСА слилось со своими инструментами в единое целое. Как сказал МакДональд, количественные показатели сами по себе позволили НАСА укрепиться в своем мнении, что между изменениями температуры и поломками не существует взаимосвязи.

Количественный стандарт НАСА был ценным инструментом, но совершенно не подходящим к конкретной ситуации. В тот вечер от него нужно было отказаться. Но, как говорится, легко говорить, зная, как все случилось. У группы менеджеров, которые привыкли заранее иметь всю подготовленную информацию, такого знания не было. Инженеры боялись говорить, не владея количественными обоснованиями. Спустя десятки лет космонавт, побывавший в космосе на шаттле – до и после катастрофы «Челленджера», – а затем ставший ответственным за безопасность и страхование миссии, рассказал, что означала для него табличка «Мы верим в Бога – все прочие должны отвечать за свои слова». Между строк эта фраза означала: «Нам все равно, что вы думаете о том или ином событии. Если у вас есть данные в поддержку вашего мнения, мы выслушаем, но вашего мнения тут никто не спрашивал».

Физик и нобелевский лауреат Ричард Фейнман был одним из членов комиссии, которая произвела осмотр корабля «Челленджер», и однажды он предупредил менеджера НАСА и отчитал его за повторение мысли, которая не доказывает его точку зрения.

«Когда у вас нет данных, – говорит Фейнман, – нужно руководствоваться здравым смыслом».

Подобные ситуации по определению «злые». Лесным пожарным и авиакосмическим инженерам некогда оттачивать собственные навыки методом проб и ошибок при подготовке к непростым ситуациям. Команда или организация, которая отличается надежностью и гибкостью, по мнению Вейка, должна действовать как джаз-бэнд. Есть некие азы, которые каждый член команды должен знать наизусть, но они должны лишь помогать действовать разумно в динамичной обстановке. Не должно быть инструментов, которые нельзя было бы бросить, пересмотреть или адаптировать к непривычным обстоятельствам. Даже если инструменты – самое святое. Даже если это инструменты, к которым так привык, что перестаешь их замечать. Разумеется, легко сказать, да трудно сделать. В особенности если инструмент составляет собой основу культуры организации. По свидетельству капитана Тони Лесмеса, его команда, работавшая на авиабазе Баграм, что на северо-востоке Афганистана, приступала к действию только в крайнем случае. Лесмес командовал парашютно-десантной спасательной бригадой ВВС США – спецподразделением, осуществлявшим самые сложные спасательные операции, такие как высадка на вражескую территорию для спасения сбитых летчиков. Члены этого отряда должны обладать качествами солдата, парамедика, спасателя-водолаза, пожарного, специалиста по горным спасательным операциям и парашютиста. На их гербе – ангел, обнимающий весь мир, их девиз: «Чтобы могли жить другие».

У команды парашютистов-спасателей в Баграме не могло быть «обычных дней». В один день они могли спускаться по канату с горы, чтобы спасти летчика, который упал в неотмеченное ущелье, а на другой – спешить на помощь морякам, пострадавшим в боевом столкновении. Парашютисты-спасатели могли сопровождать другие подразделения в ходе проведения миссий, но главным в их работе была круглосуточная готовность. Готовность в любой момент получить «9-строчную» – форму из 9 строк с основными данными об очередной чрезвычайной ситуации. Одна такая поступила осенним днем 2009 года. Это было сообщение категории «альфа» – травматические ранения. Всего за несколько минут команда должна была быть на борту воздушно-десантного судна. Данные разведки были скудными. Колонна бронированных военных грузовиков наехала на фугасную мину. Место происшествия было приблизительно в получасе лёта на вертолете. Среди пострадавших были серьезно раненные, но точное их количество и степень ранения были неизвестны, как неизвестно было и то, была ли разорвавшаяся мина частью засады, устроенной врагом, и не подстерегали ли спасателей части вражеских войск. Парашютисты привыкли работать с неточными данными, но эта операция оказалась слишком туманной даже для них. Лесмес знал, что им придется взять с собой тяжелое оборудование – гидравлические инструменты для спасательных работ и пилу с алмазным лезвием, ведь «нельзя просто так вскрыть броневик, как обычную машину». Тяжесть этого оборудования играла против них – в особенности высоко в горах. Если вертолеты будут слишком тяжелыми, они не смогут набрать нужную высоту. Кроме того, у них были ограниченные запасы топлива и еще более ограниченное пространство. У каждого спасателя была амуниция, а салон вертолета был не больше крупного фургона. Они не знали, сколько солдат получили тяжелые ранения и нуждались в эвакуации и сколько места им потребуется.

Одно Лесмес знал точно: они должны освободить столько места для потенциальных пациентов, чтобы вывезти их с места взрыва за один раз. Для погрузки и лечения тяжелораненых солдат потребуется время. Чем дольше они пробудут в месте происшествия, тем вероятнее то, что операция привлечет внимание противника, и тогда спасать нужно будет самих спасателей.

Ему было двадцать семь лет, и год назад он возглавлял бригаду спасателей, работавшую во время ураганов в мирное время. Афганистан был его первым пунктом назначения на иностранной территории, и в подчинении его были люди старше его, с множеством заграничных операций за плечами. Как правило, Лесмес брал с собой в оперативный центр пару человек, чтобы вместе добыть нужные сведения и разобраться в ситуации. «Иногда другие ребята задавали правильные вопросы, до которых я сам не додумался бы, – пояснил он. – К тому же обмен информацией важен, а времени не так много». Дополнительных разведданных было очень мало. «В голливудских фильмах вертолеты преспокойно летают над местом происшествия и собирают все нужные сведения, – говорит Лесмест. – Но мы ведь не в Голливуде».

Он вышел из вертолета, где спасатели надевали свое боевое обмундирование. Ситуация не вписывалась в стандартные алгоритмы. Он обрисовал людям задачу и обратился к ним с вопросом: как ее решить?

«Просто сдвинуть в кучу все причиндалы – тогда будет больше места», – предложил один из членов команды.

Другой сказал, что, если понадобится дополнительное пространство для пациентов, можно оставить некоторых спасателей у броневиков. Третий посоветовал вывезти самых тяжелораненых пострадавших, а если потребуется еще одна ходка, временно увезти их от места взрыва туда, где враг их не заметит. Но ведь бомба взорвалась прямо посреди колонны, на холмистой местности. Лесмес не знал даже, возможно ли вывезти грузовики с места взрыва.

«Ни одно из предложенных решений не помогало эффективно разрешить сложившуюся ситуацию. Мне хотелось получить преимущество скорости, освободив как можно больше пространства для раненых солдат и максимально облегчив вертолеты, – рассказывает Лесмес. – Расстояние, время, ограничения по весу и пространству, а также незнание планов противника – все это играло против нас. Меня начало одолевать гнетущее чувство, что мы оказались в худшей из возможных ситуаций и у нас просто нет шансов на успех. Какое там распознавание знакомых схем – там вообще не было схемы». Иными словами, не было четкого плана действий, который устроил бы его. Лесмес предположил, что тяжелораненых наверняка будет больше трех, но меньше пятнадцати. Тогда у него в голове начала созревать мысль о том, как обеспечить пространство для потенциальных раненых. Можно было отказаться от инструмента, который он никогда прежде не бросал в подобных ситуациях: от себя самого.

Лесмес никогда раньше не оставлял свою команду в операциях категории «альфа» с множеством жертв. Он был главным знатоком местности. Его роль заключалась в том, чтобы обеспечивать спасателей общей картиной ситуации, пока они работали с людьми, спасая их или хотя бы их конечности. Он следил за безопасностью на месте, обеспечивал коммуникацию с остальными членами спасательной бригады, с базой и пилотами вертолетов, которые кружили над местностью в ожидании пострадавших; он вызывал по рации дополнительные вертолеты, если вдруг начиналась перестрелка; он обеспечивал координацию с офицерами на местах, часто относившимися к другим подразделениям. Эмоциональный хаос был постоянным элементом подобных операций. Солдаты, видевшие, как их соратники сосут леденцы с фентанилом под угрозой сильной кровопотери, отчаянно хотят помочь, но их нужно как можно скорее вывезти с места происшествия. Нужно взять местность под контроль. На этот раз, если раненых не окажется больше, чем предполагал Лесмес, старший член команды сможет взять руководство в свои руки, одновременно оказывая медицинскую помощь. А сам Лесмес тем временем поможет подготовить полевой госпиталь к возвращению пациентов и скоординировать вывоз раненых на вертолетах с места взрыва, общаясь с ребятами по рации. Это было компромиссное решение, но в этой ситуации таким был бы любой из предложенных вариантов.

Лесмес озвучил свои «гипотезы» команде – то самое «бремя, несомое с легкостью», о котором писал Вейк. «Мне хотелось, чтобы они высказали неодобрение», – признался он. Он сказал, что собирается остаться на базе и высвободить место для оборудования и пациентов. Лопасти вертолета уже вращались, они теряли драгоценное время и шансы на спасение тяжелораненых солдат. Лесмес попросил своих людей высказываться быстрее, а сам приготовился выслушать все их возражения. Лишь немногие смолчали. Несколько ребят запротестовали. Сплоченность была их базовым инструментом – тем самым, который они и не знали, что можно бросить, пока не поступило соответствующего приказа. Один из спасателей без обиняков сказал, что задача командира – сопровождать свой отряд, и он должен эту задачу выполнять. Другой разозлился. Третий задумчиво предположил, что Лесмес просто боится, и сказал: двум смертям не бывать, одной не миновать, а значит, они просто будут делать то же, что и всегда. Лесмес и в самом деле боялся, но не за свою жизнь. «Если случится непоправимое, а офицера не будет рядом, – сказал он мне, – попробуй потом объяснить это десяти семьям».

Мы сидели у Мемориала Второй мировой войны в Вашингтоне, когда он это сказал. Все это время он держался – и вдруг разрыдался. «Вся эта система держится на подготовке, на знании дела, на слаженности, – продолжал он. – И я отлично понимаю, почему некоторые ребята были недовольны. Ведь нарушилась наша стандартная процедура работы. Справедливость моего решения подвергли сомнению. Но если бы я полетел вместе с ними, нам пришлось бы дважды летать на место проишествия». Возражения носили скорее эмоциональный и философский, нежели тактический характер. Прежде им уже удавалось заставить его передумать и пересмотреть стратегию, но не теперь. Он твердо решил остаться, а им уже пора было лететь. Вертолеты поднялись в воздух, а он вернулся в оперативный центр. «Внутри меня шла мощнейшая борьба, – рассказывал он. – Я понимал, что происходит, и, если бы с ними что-то случилось, я буквально мог видеть, как падают подбитые вертолеты».

Но, к счастью, спасательная миссия имела беспрецедентный успех. Спасатели оказали оперативную помощь раненым на месте взрыва, погрузив семь тяжелораненых в вертолеты. Салоны вертолетов набили до отказа. Нескольким из прибывших в полевой госпиталь требовалась ампутация, но все выжили.

Когда все было позади, старший из членов бригады признал, что решение было верным. Еще один спасатель несколько месяцев не говорил о случившемся, и наконец сказал, что был поражен тем, насколько Лесмес в них верил. Тот, что разозлился, продолжил злиться еще какое-то время. Еще один спасатель, участвовавший в баграмской миссии, сказал мне: «На его месте я бы точно сказал: «Да, мы все летим». Должно быть, ему пришлось очень нелегко». «Не знаю, приятель, – признался Лесмес. – Я до сих пор иногда переживаю по поводу того решения. Ведь в любой момент ситуация могла выйти из-под контроля и решение обернулось бы катастрофой. Может быть, мне просто повезло. В тот момент идеального варианта попросту не существовало».

В конце нашего разговора я упомянул работу Вейка, посвященную лесным пожарным и их стремлению до последнего цепляться за свои инструменты. Оказавшись под давлением обстоятельств, писал Вейк, опытные профессионалы инстинктивно прибегают к тому, с чем лучше всего знакомы. Я предположил, что, возможно, парашютисты-спасатели реагировали несколько эмоционально, боясь отказываться от привычной схемы. Но ведь бывают такие ситуации, когда даже от такого священного инструмента, как общность и сплоченность, лучше отказаться. «Хм-м-м, ну да», – согласно кивнул он. Разумеется, мне было легко говорить. Лесмес немного помолчал. «Да, – наконец сказал он. – Но ведь на ней все держится».

Руководство программы запуска «Челленджера» сделало ошибку, стараясь чересчур соответствовать стандартам. Даже перед лицом необычной задачи они цеплялись за привычные инструменты. Капитан Лесмес отбросил священный инструмент – и сработало! Когда эмоции поутихли, несколько членов его бригады признали, что приказ был правильным. Другие так и не согласились с ним. Вспоминая о случившемся, Лесмес разрыдался. Учитывая то, что в целом решение было верным, сказочным такой конец не назовешь. Если бы НАСА отменило запуск, то, по мнению Аллана МакДональда, инженеров, которые настояли на этом решении, объявили бы паникерами. А паники в аэрокосмическом бизнесе не любят. Как однажды сказала инженер НАСА Мэри Шафер, «только те, у кого кишка тонка жить в реальном мире, стремятся обеспечить идеальную безопасность». Неудивительно, что организации изо всех сил стараются подготовить таких экспертов, которые, с одной стороны, виртуозно владели бы инструментами, а с другой, были бы готовы в любой момент от них отказаться. Но есть один подход, который может помочь. Он заключается в том, чтобы внушить людям «смешанную» мысль. В социологии существует термин «конгруэнтность», которым обозначают равенство различных организационных компонентов – ценностей, целей, мировоззрения, самооценок, а также стилей лидерства. С 1980-х годов конгруэнтность стояла в основе организационной теории. Эффективная корпоративная культура отличается последовательностью и силой. Когда все знаки указывают в одном направлении, последовательность обеспечивается сама собой, и люди видят это и ценят.

Именно конгруэнтность лежит в основе миссий многих частных предприятий. Но авторы первого исследования, в рамках которого был проведен анализ организаций одной отрасли, – а именно 334 высших учебных заведений, – установили, что она не влияет на успех предприятия. Члены администрации, главы департаментов и попечители в организациях с наиболее высокой конгруэнтностью действительно могли систематизировать корпоративную культуру, если это требовалось, но не было зафиксировано никакого влияния на производительность ни с академической или карьерной точки зрения, ни с точки зрения удовлетворенности факультета и общего финансового благополучия учебного заведения. Ученая, которая провела это исследование, изучила затем тысячи предприятий и обнаружила, что наиболее эффективные руководители и организации обладали широким диапазоном, имевшим поистине парадоксальный масштаб. Они могли одновременно быть требовательными и мотивирующими, действовать по инструкции или проявить изобретательность и предприимчивость, следовать четкой иерархии и быть индивидуалистами. Подобный уровень неоднозначности, казалось, совсем не вредил общему успеху компании.

В процессе принятия решений инструментарий становится невероятно широким.

Филип Тетлок и Барбара Меллерс доказали, что именно те эксперты, которые умеют справляться с неоднозначными ситуациями, делают самые точные прогнозы. Одна из выпускниц Тетлока, профессор Техасского университета Шефали Патил, запустила совместный проект, в котором продемонстрировала, что в различных культурах может формироваться особый тип неоднозначности, который побуждает руководителей, которые ответственны за принятие решений, использовать несколько инструментов, проявляя большую гибкость и обучаемость.

Участники одного эксперимента представили себя в роли менеджеров по кадрам, которые должны спрогнозировать качество работы соискателей. Руководству продемонстрировали стандартный процесс оценки, который показывал, как измеряются навыки кандидатов, после чего было сказано, что оценка (и оплата) будет производиться исходя из принятых решений. В ускоренной симуляции реальной жизни после каждого прогноза можно было наблюдать за качеством работы соискателей. В некоторых категориях предложений соискатели вели себя в соответствии со стандартным процессом оценки; в других даже не приблизились к нему. Тем не менее отдельные руководители старались раз за разом следовать стандартной процедуре, независимо от результатов соискателей, даже когда стандартная процедура оценки была явно неприменима и на поверхности лежала гораздо более эффективная система. Они совершенно не учились на собственном опыте. До тех пор пока к задаче не добавилась дополнительная деталь. Менеджерам, которые следовали системе, раздали поддельное исследование под названием «Гарвардский бизнес-обзор», согласно которому успешные специалисты на первое место ставят независимость и инакомыслие. И как по волшебству их разум раскрылся навстречу новому и они начали учиться. Они стали замечать случаи, когда стандартный процесс оценки явно нуждался в доработке или замене. Они учились на собственных ошибках и стали делать более точные прогнозы. Эти менеджеры стали извлекать пользу из инконгруэнтности. Формальные нормы корпоративных процессов были уравновешены неформальной культурой со свойственной ей автономией принятия решений и способностью мыслить и работать нестандартно.

Инконгруэнтность показала свою эффективность и в других аспектах. Менеджеры по персоналу, которым продемонстрировали стандартный процесс оценки, но сказали, что важна только точность прогнозов, начали со шлифовки и формулировки собственных правил. Они так и не выяснили, в каких случаях стандартный процесс работает. И снова на помощь пришел поддельный «Гарвардский бизнес-обзор», согласно которому успешные компании на первое место ставят сплоченность, верность и общность интересов. И снова кадровики стали самообучающимися машинами. Они внезапно обнаружили, что и традиционный процесс бывает эффективным, но при этом с готовностью отклонялись от него, когда того требовала ситуация. Именно так должно было поступить НАСА.

Студентов бизнес-школ повсеместно учат твердо верить в модель конгруэнтности; в то, что хороший управленец может привести все части работы в соответствии с культурой, где все компоненты укрепляют друг друга, в совокупности обеспечивая сплоченность или индивидуализм. Но и внутри культуры может присутстовать последовательность. «При инконгруэнтности вы полагаетесь на перекрестную проверку», – говорит Тетлок.

Эксперименты показали, что культура, в которой проблемы решаются эффективно, основывается на стандартной практике – она уравновешивается силами, которые действуют в противоположных направлениях. Если менеджеры привыкли к конформности процесса, то поощрение индивидуализма помогло им задействовать «амбидекстеровое мышление» и понять, какой метод работает в каждой из ситуаций. Если же они привыкли импровизировать, то формирование чувства преданности и сплоченности делало свое дело. Секрет состоял в том, чтобы расширить арсенал организации посредством выявления доминантной культуры и ее распределением в противоположных направлениях.

К моменту запуска корабля «Челленджер» установка НАСА на готовность исполнить задачу приняла форму крайней ответственности за процесс в сочетании с коллективистскими нормами. Все было направлено на соответствие стандартным процедурам. Этот процесс был настолько неподатливым, что безжалостно отмел доказательство, которое не вписывалось в нормы, и при этом был настолько неприкосновенным, что Ларри Маллой чувствовал себя защищенным, подписывая бумажку о том, что он следовал обычной процедуре. При оценке готовности к полетам умение нестандартно мыслить ценилось высоко, но в самый ответственный момент ключевая группа инженеров попросила изменить результаты там, где была возможность это сделать, в частном порядке, для обеспечения соответствия.

Как сказал один инженер, «за отсутствием данных мнение начальства важнее моего».

Чем дольше я разговаривал с капитаном Лесмесом, тем сильнее ощущал, что он чувствовал на себе чрезвычайную ответственность за результат – пытаясь найти решение, даже если оно шло вразрез со стандартной процедурой, – в рамках мощной коллективной культуры, которая препятствовала любому нестандартному мышлению. Как писали Патил, Тетлок и Меллерс, он задействовал «силу перекрестного давления для обеспечения гибкого, свободного мышления». Подзаголовок этой работы гласил: «Как научиться уравновешивать риски бездумного подчинения и безрассудного отклонения».

Ту же культуру «перекрестного давления» призвали на помощь команды суперпрогнозистов. Вся команда оценивалась по степени точности прогнозов отдельных ее членов. Однако на внутреннем уровне «Проект точных оценок» служил мотивацией коллективной культуры. Комментарии отражали ожидания; участников команд просили голосовать за полезные комментарии и признавали их достижения в преодолении очередного этапа – например, определенного количества комментариев, не терявших актуальность со временем.

До запуска «Челленджера» в основе культуры НАСА долгое время была инконгруэнтность. Джин Кранц, занимавший пост директора агентства в то самое время, когда «Аполлон-11» впервые совершил высадку на Луну, исповедовал ту же философию, тот же возведенный в культ слоган: «Мы верим в Бога – все прочие должны отвечать за свои слова», – но при этом имел привычку интересоваться мнениями технических специалистов и инженеров всех уровней иерархии. Если в процессе опроса какая-либо мысль повторялась, ему ничего не стоило прервать привычный процесс и начать расследование. Вернер фон Браун, который руководил разработками ракеты для полета на Луну при Космическом центре Маршалла, уравновесил процесс принятия решений НАСА неформальной культурой, основанной на индивидуальном подходе, в рамках которой поощрялись нестандартное мышление и трансграничные коммуникации. Так появились «Понедельничные записки» – каждую неделю инженеры оставляли на одной странице перечень задач, над которыми они в данный момент работали. Фон Браун писал на полях комментарии, а затем тиражировал всю подборку. Таким образом, работники разных подразделений видели, чем занимаются их коллеги и как легко поднять тот или иной вопрос. «Понедельничные записки» имели четкую структуру, но неформальный характер. На машинописной странице «записок», вышедшей спустя пару дней после высадки на Луне, в 1969 году, фон Браун привлек всеобщее внимание к небольшому разделу, в котором один из инженеров задавался вопросом, почему бак с жидким кислородом неожиданно потерял давление. Для миссии по высадке на Луне этот вопрос уже не имел значения, но ведь в будущих полетах подобная ситуация могла повториться. «Нужно как можно подробнее разобрать этот вопрос, – писал фон Браун. – Мы должны знать, нет ли у этой ситуации более серьезной подоплеки; нет ли подводных камней, требующих дополнительных проверок или немедленных мер». Подобно Кранцу, фон Браун специально искал проблемы, нелегкие задачи и плохие новости. Более того, он поощрял тех, кто в своих записках поднимал проблемы. Время Кранца и фон Брауна прошло, подход, согласно которому «все прочие должны приносить данные», остался, но со временем индивидуальному знанию и идеям стали придавать меньше значения.

В 1974 году бразды правления Космического центра Маршалла принял Уильям Лукас. Главный историк НАСА писал, что Лукас был блестящим инженером, но «часто выходил из себя, узнавая о проблемах». Аллан МакДональд говорит о нем как о человеке, «способном убить гонца за дурную весть». Лукас превратил фонбрауновские «Понедельничные записки» в систему коммуникации с руководством. Он не писал комментариев и примечаний и не отправлял «записки» для ознакомления сотрудникам центра. В какой-то момент «записки» превратились в стандартную форму, которую просто нужно было заполнить. «Как следствие, качество записок резко снизилось», – писал другой официальный историк НАСА.

Лукас подал в отставку вскоре после катастрофы «Челленджера», но установившаяся процедура осталась. Единственная – помимо запуска «Челленджера» – авария на счету НАСА, крушение шаттла «Колумбия» в 2003 году, с точки зрения организации и корпоративной философии была копией аварии «Челленджера». Как и тогда, НАСА не желало отказываться от привычных инструментов в необычной ситуации. Катастрофа «Колумбии» породила еще более мощную конгруэнтность между подотчетностью процесса и нормами, которые касались конкретных групп. Среди инженеров росла обеспокоенность проблемой, которую они не вполне понимали, но не могли выразить ее в количественных показателях. Когда они обратились в Министерство обороны, чтобы получить фотографии той части шаттла, которая, как они думали, пострадала, руководство НАСА не только блокировало внешнее содействие, но и извинилось перед министерством за то, что обращение произошло не по «надлежащим каналам». Они пообещали, что подобное нарушение протокола больше никогда не повторится. Комитет по расследованию аварии шаттла «Колумбия» пришел к выводу, что в рамках корпоративной культуры НАСА поощрялись «жесткая структура командования, следование правилам и исполнение написанных инструкций.

Но хотя правила и процедуры играют важную роль в координации, в данном случае они имели нежелательные негативные последствия».

И снова «четкое следование иерархии и процедуре» привело к катастофе. Снова инженеры младшего звена не смогли выразить свои беспокойства в количественных показателях и промолчали, потому что «было предъявлено строгое требование о предоставлении данных, выступившее в роли сдерживающего обстоятельства».

Ошибки в управленческих и организационных аспектах катастроф, произошедших при запуске «Челленджера» и полете «Колумбии», были так похожи, что комитет по расследованиям обоих происшествий сделал вывод, что агентство НАСА «не способно учиться на собственных ошибках». В отсутствие факторов, которые оказывают «перекрестное давление», НАСА было неспособно учиться – так же, как объекты исследования Патила, оказавшиеся в обстановке с высокой конгруэнтностью.

Однако и в НАСА были отдельные представители, способные усвоить уроки организационного характера и по мере необходимости применять их на практике. Весной 2003 года, всего через два месяца после потери космического корабля «Колумбия», агентству НАСА необходимо было решить: стоит ли отказаться от проекта высокого уровня, на реализацию которого ушло сорок лет и три четверти миллиарда долларов. Эксперимент Gravity Probe B был технологическим чудом и разработан для проверки общей теории относительности Эйнштейна. В рамках миссии планировался запуск в космос спутника, чтобы измерить, насколько Земля своей массой и энергией вращения меняет окружающую ее временно-пространственную ткань – подобно шару для боулинга, вращающемуся в чане с медом. Gravity Probe B отличало то, что это был самый долгоиграющий проект в истории НАСА. И в этом не было ничего хорошего.

Идея проекта возникла на следующий год после основания самого агентства. Запуск несколько раз переносили по техническим причинам, а трижды – и вовсе собирались отменить. Некоторые члены руководства НАСА и вовсе сомневались в его выполнимости, а финансирование его неоднократно спасал один из физиков Стэнфордского университета, сумевший заручиться поддержкой Конгресса.

Проект имел множество технологических проблем. Для проведения измерения требовались самые круглые из когда-либо создававшихся объектов – кварцевые гироскопические роторы размером с шарики для пинг-понга, настолько идеально сферические, чтобы при увеличении их до размера Земли вершина самой высокой горы достигала бы двух с половиной метров. Гироскопы необходимо было охладить жидким гелием до температуры –232 ⁰С, и для достижения максимальной точности показателей нужно было оснастить зонд хирургически-тонкими двигателями. На подготовку технологической части потребовалось двадцать лет, и лишь после этого проект был готов к пробному запуску.

Все внимание Конгресса было приковано к НАСА. Агентство не имело права на ошибку в столь масштабном и дорогостоящем проекте сразу после «Колумбии». Тем не менее запуск Gravity Probe B снова пришлось перенести – и этот раз мог стать последним. «Подготовка полета проходила в атмосфере высочайшего напряжения», – рассказал Рекс Геведен, руководитель проекта GP-B. К несчастью, инженеры, которые занимались подготовкой тестового полета, обнаружили проблему.

Электропитание блока с электронной аппаратурой мешало работе важнейших приборов. К счастью, работа блока необходима была только в начале миссии – для того чтобы гироскопы начали вращаться. Затем его можно было отключить, так что возникшую проблему нельзя было приравнять к катастрофе. Но к ней никто не был готов. При появлении других факторов, которые могли помешать блоку вращать гироскопы, а значит, воспрепятствовать началу самого эксперимента, миссия грозила обернуться масштабной потерей времени и денег. Гигантский контейнер с гироскопами, похожий на термос, уже наполнили жидким гелием, охладили до нужной температуры и запечатали для запуска. Если бы потребовалась дополнительная проверка блока, то те части, на установку которых ушло три месяца, нужно было бы отсоединить от зонда, и очередной перенос запуска обошелся бы агентству в 10–20 миллионов долларов. Некоторые инженеры полагали, что отсоединение элементов могло повлечь за собой гораздо большие риски, чем если бы спутник оставили как есть, поскольку при разборе детали могли повредить. В роли генподрядчика выступал Стэнфордский университет, и руководитель научной группы университета «был уверен, что эксперимент пройдет успешно, а потому настаивал на том, чтобы завершить подготовку и отправиться в полет». Главный инженер НАСА и научный руководитель эксперимента Gravity Probe В также настаивали на запуске. Кроме того, запуск перенесли на калифорнийскую военно-воздушную базу Ванденберг, и в случае переноса вся команда рисковала застрять там, пережидая очередное землетрясение. Итак: гнать или не гнать?

Все ждали решения Геведена. «Господи, словами не передать, какой стресс я тогда испытывал», – признался он мне. Еще до того, как начался переполох, характерный для последних приготовлений, ему было не по себе – тревожно от того, как обращаются с блоком электронной аппаратуры. Но после того как блок присоединили к зонду, новые данные о его состоянии перестали поступать.

Геведен пришел в НАСА в 1990 году и с любопытством наблюдал за царившей в агентстве атмосферой. «Придя в НАСА, я сразу почувствовал, что в основе его организационной культуры лежит конформизм». В самом начале карьеры он посетил занятие по тимбилдингу, организованное агентством. В первый же день инструктор попросил класс назвать самый главный принцип процесса принятия решений. Его ответом было: прийти к консенсусу. «А я подумал: «Вряд ли те, кто занимался запуском «Челленджера», согласятся с этим утверждением, – заметил Геведен. – Консенсус – это, конечно, хорошо, но нужно оптимизировать не общее настроение агентства, а качество принимаемых решений. Меня никак не отпускало чувство, что с их корпоративной культурой творится что-то неладное. В самой системе чувствовалось какое-то нездоровое напряжение». Стремление к соблюдению процедуры было все так же священно, и Геведен видел, как сильно в этой культуре желание запихнуть конфликт в дальний темный угол, с глаз долой. «Почти на каждом собрании кто-нибудь обязательно говорил: «Давайте обсудим это в автономном режиме» – как сделала компания Morton Thiokol, подтасовав факты расследования. Геведен же был скорее сторонником равновесия элементов стандартной, формальной процедуры и неформального индивидуализма, как до него были Кранц и фон Браун. «Цепь взаимодействия должна быть неформальной, – утверждает он, – в отличие от порядка субординации».

Он мечтал построить культуру, в которой каждый участник имел бы возможность под свою собственную ответственность опротестовать решение, которое счел неправильным. Геведен решил опросить заинтересованных лиц об аспектах эксперимента, которые вызывают у них сомнения. Он искренне уважал инженера по электронике Стэнфордского университета. Тот уже работал с подобным типом энергопитания и считал техническую часть слишком хрупкой. Проведя формальное совещание, в ходе которого и главный инженер НАСА, и научный руководитель проекта настаивали на том, чтобы оставить блок в покое, Геведен организовал неформальные индивидуальные собеседования. На одном из таких собеседований он узнал от члена команды НАСА, что менеджер компании Lockheed Martin, которая произвела блок, был обеспокоен ситуацией. Как и в случае с кольцевыми прокладками «Челленджера», общая проблема блока была решаема, но неожиданна. В ней было множество неизвестных. Вопреки рекомендации главного инженера и руководителя рабочей группы Стэнфордского университета Геведен решил отложить запуск и вынуть блок. Сразу после этого инженеры выявили еще три проблемы, связанные с конструктивными особенностями, которые не были видны на общей схеме. Это заставило специалистов Lockheed проверить один за другим все узлы блока. В результате обнаружилось двадцать не связанных друг с другом проблем.

Космические боги словно увидели в Gravity Probe B повод для того, чтобы обрушить на Землю все мыслимые и немыслимые испытания. Спустя месяц, после того как вынули блок оборудования, неподалеку от площадки запуска произошло землетрясение. В результате чего комплекс для выведения спутника на орбиту потерпел незначительные повреждения, но сам зонд, к счастью, не пострадал. Через четыре месяца, в апреле 2004 года, запуск Gravity Probe B наконец состоялся. Это был первый непосредственный эксперимент, чьей целью было доказать предположение Эйнштейна о том, что Земля в процессе вращения увлекает за собой пространственно-временную ткань. Проект оставил после себя важное технологическое наследие. Компоненты, разработанные для Gravity Probe B, послужили для улучшения цифровых камер и спутников; приборы навигации, обладавшие точностью до сантиметра, стали применяться в системах автоматической посадки самолетов и компьютеризированной обработки земли.

На следующий год президент назначил нового директора НАСА. Новое руководство настаивало на политике индивидуализма и активных обсуждений с высказыванием собственного мнения. Подобный подход должен был обеспечить перекрестное давление и повысить уровень отчетности в стандартных процессах НАСА. Геведен был назначен первым помощником руководителя, по сути, управляющим директором НАСА. Это была высшая должность в агентстве – после тех, что назначало правительство.

* * *

В 2017 году Геведен, вооружившись знаниями, занял пост генерального директора компании BWX Technologies, чья сфера деятельности включает разработку ядерных энергетических установок для обеспечения энергией пилотируемого полета на Марс. В числе руководства BWX Technologies – отставные военачальники, для которых самым священным инструментом является жесткая иерархия. Став генеральным директором, Геведен опубликовал короткий меморандум, в котором изложил свои ожидания от подчиненных. «Я сказал, чтобы они были готовы высказывать несогласие с моим мнением в тех случаях, когда нужно принимать важные решения, и что это признак жизнеспособности организации, – рассказывает он. – В процессе принятия решений мы ищем согласия и поддержки, но в то же время получаем разрешение на некую борьбу в профессиональном смысле». Он подчеркнул, что существует разница между иерархической цепочкой и системой коммуникаций и что эта разница представляет собой здоровое перекрестное давление. «Я предупредил их, что намерен обеспечить коммуникацию на всех уровнях организации, вплоть до профсоюзных масс, что подобная политика не должна вызывать подозрения и параноидальные мысли. Еще я сказал, что не стану препятствовать принятию решений внутри отдельных цепочек, но сам намерен давать и получать информацию во всех подразделениях организации. Для того чтобы понять компанию, недостаточно слушать голоса, долетающие снизу вверх».

Подобный подход напомнил мне «циркулярное управление» Фрэнсис Хессельбейн на посту генерального директора организации девочек-скаутов. Вместо иерархической лестницы структура управления представляла собой концентрические круги, в центре которых находилась сама Хессельбейн. Информация могла распространяться в различных направлениях, и каждый член любого круга имел множество точек коммуникации со следующим, вместо единственного руководителя, который исполнял функцию ворот. Эта стратегия была очень похожа на ту самую «инконгруэнтность», которой пытался добиться Геведен и к которой стремился капитан Лесмес: дифференциация иерархии и коммуникативной цепи, в результате которой происходит инконгруэнтность и формируется здоровое напряжение. Подобное сочетание порой может сбить с толку, но в конечном счете повышает эффективность работы за счет сочетания формальных и неформальных элементов. Группа из трех профессоров психологии и управления, которые проанализировали истории тех, кто в течение столетия поднимался на вершину Гималайской цепи (всего – 5104 экспедиции), установила, что группы из стран, где в основе культуры лежит строгая иерархия, чаще добирались до вершины, но при этом их члены чаще гибли по пути. Эта тенденция не распространялась на альпинистов-одиночек – только на группы, – из чего исследователи заключили, что жесткая иерархия заключала в себе как плюсы (в виде четкой командной цепи), так и минусы (в виде односторонней коммуникации, которая не давала своевременно обнаружить проблему). Для достижения успеха и повышения шансов на выживание командам альпинистов требовалось сочетать элементы иерархии и индивидуализма.

Добиться равновесия нелегко, ведь на первый взгляд кажется, что эти принципы противоречат друг другу. Не существует правил, которые определяют точное количество интуиции, необходимой авиакосмическим инженерам или парашютистам-спасателям в принятии решений. Как показал эксперимент, инконгруэнтность может помочь найти оптимальное решение, попутно отказавшись от традиционных инструментов, если того требует ситуация.

Слова Карла Вейка об инструментах напомнили мне одну историю, которая случилась в магистратуре, когда я работал на борту исследовательского судна «Морис Юинг». Команда судна измеряла интенсивность звуковых волн, которые отражались от океанского дна, чтобы по этим данным определить состояние подводных вулканов. За время работы я познакомился с несколькими вулканологами, которые в буквальном смысле видели весь мир через цветное вулканическое стекло. Несмотря на доказательства того, что падение астероида стало одной из важнейших причин вымирания динозавров, они настаивали на том, что истинным виновником явилось извержение вулкана. По словам одного из них, астероид всего лишь нанес решающий удар, когда вулканы уже сделали всю грязную работу. Казалось, он готов был списать все массовое вымирание на деятельность вулканов – причем если в некоторых случаях доводы его были убедительны, в других их не было вовсе. Я понял: когда имеешь дело с вулканологом, то любое происшествие можно объяснить извержением. Для мира в целом это не всегда плохо: кто-то ведь должен подвергать сомнению общепринятые убеждения, и подчас эксперты с узкой специализацией способны разглядеть след вулкана там, где другие не подумают искать.

Но когда деятельность целой сферы сводится к упрямому использованию одного и того же инструмента, результатом может стать близорукость катастрофических масштабов.

Так, интервенционные кардиологи лечат боль в груди посредством стента – металлической трубки, раскрывающей кровеносные сосуды. Логично: пациент приходит к врачу и жалуется на боль в груди, на снимках видна суженная артерия, в нее вводится стент, чтобы раскрыть ее и предотвратить сердечный приступ. Логика подобной операции настолько сокрушительная, что один видный кардиолог даже вывел термин – «окулостенотический рефлекс» (от латинского oculus – «глаз» и греческого στενός – «узкий») – означающий, что если вам кажется, что вы видите блокаду, то вы инстинктивно ищете средства для ее устранения. Вот только многочисленные клинические исследования, в которых стенты сравнивались с более консервативными методами лечения, показали, что у пациентов со стабильной болью в груди стент вовсе не предотвращает сердечный приступ и не продлевает жизнь.

Интервенционные кардиологи видят лишь малую часть сложнейшей системы и работают только с ней; но сердечно-сосудистая система – не кухонная раковина, и не всегда, прочистив одну забившуюся трубу, можно спасти весь механизм. Кроме того, в результате процедуры по введению стента каждый пятидесятый пациент получает серьезные осложнения или даже умирает при пересадке. Несмотря на подобное непредвзятое наблюдение, кардиологи, которые специализируются на работе с этим инструментом, отказываются верить в то, что он не работает, даже если использование стента никак не влияет на размер их вознаграждения. Для них отказаться от использования стента – все равно что забыть, что они интервенционные кардиологи. Инстинкт, часто базирующийся на добрых намерениях, побуждающий их прибегать к стентированию, которое кажется логичным, но на деле не работает, объясняет результаты исследования 2015 года. В ходе этого исследования выяснилось, что пациенты с сердечной недостаточностью или остановкой сердца гораздо реже умирали, если поступали в больницу во время национальной кардиологической конференции, куда съехались тысячи кардиологов. «Во время масштабных мероприятий в области кардиологии мы с коллегами часто шутили, что центр, где проводились конференции, пожалуй, самое надежное место, если с тобой случится сердечный приступ, – писала кардиолог Рита Ф. Редберг. – Однако это исследование показало, что все совсем наоборот».

Подобные шокирующие открытия публикуются теперь во всех областях медицины, где в основе лежит использование конкретного инструмента. Одна из самых распространенных ортопедических операций в мире – это восстановление изначальной формы разорванного мениска – части коленного хряща. Пациент жалуется на боль в колене; МРТ показывает разрыв мениска; разумеется, хирург хочет его восстановить. Когда пять ортопедических клиник Финляндии сравнили эту процедуру с «фиктивной операцией», в ходе которой хирурги отправляли пациентов с болью в колене и разорванным мениском в операционную, делали надрезы, притворялись, что проводят операцию, зашивали обратно и отправляли пациента на физиотерапию, выяснилось, что эти «фиктивные операции» не менее эффективны. Оказалось, что большинство людей с разрывом мениска не имеет никаких симптомов и все равно не почувствуют разницы. У тех же, кто и в самом деле от этого страдает, может статься, что боль никак не связана с разрывом мениска.

Анализа отдельных кусочков мозаики – независимо от высокого качества картинки – недостаточно для того, чтобы разобраться с важнейшими проблемами человечества. Все мы давно знаем законы термодинамики, но не можем предсказать скорость распространения лесного пожара. Мы знаем, как устроены клетки, но нам не дано предугадать, какое стихотворение напишет человек, сотканный из этих клеток. Узкого видения отдельных частиц глазами лягушки – мало. Для здоровой экосистемы необходимо биологическое разнообразие.

Даже теперь, когда встающие перед человечеством задачи обуславливают беспрецедентное в истории сужение специализации, остались еще маяки широкого диапазона. Еще есть люди, руководствующиеся в своей жизни принципом Арнольда Тойнби: «Не существует универсальных инструментов, как нет и уникального ключа, способного открыть любую дверь». Вместо того чтобы оттачивать один-единственный инструмент, они сумели собрать и отстоять целый арсенал и показать узкоспециализированному миру всю силу широкого спектра своих навыков и способностей.

Глава 12

Сознательные любители

25января 1954 года Оливер Смитис, как обычно, был в своей лаборатории и занимался так называемыми «экспериментами субботнего утра». Больше в помещении никого не было, а потому он ощущал свободу от ограничений повседневной работы. В субботу ему не нужно было тщательно взвешивать – можно было взять щепотку того, пригоршню сего и вдоволь поэкспериментировать. В будни подобную деятельность сочли бы пустой тратой времени и материалов. Можно было проверить то, что давно его занимало, но никак не было связано с его основным проектом.

Иногда полезно дать мозгу немного отдохнуть от повседневной рутины.

«В субботу можно ненадолго забыть о привычном рационализме», – говорил Смитис.

Смитис работал в лаборатории по исследованию инсулина, и работа его заключалась в поиске предшественника этого препарата. Исследование в буквальном смысле застряло. Для того чтобы разделить молекулы и рассмотреть их в отдельности, необходимо было пропустить электрический ток через особую влажную бумагу. Проходя через нее, молекулы разделялись. Но инсулин попросту прилипал к бумаге. Смитис узнал, что в местной детской больнице попробовали использовать вместо бумаги крахмальные зерна. Крахмал помогал решить проблему прилипания, но потом нужно было раздробить зернышки на пятьдесят кусочков и рассмотреть каждый в отдельности, чтобы понять структуру молекул. На это ушла бы целая вечность, а значит, не стоило и начинать. Внезапно ученый вспомнил свое детство. Смитис вырос в английском городе Галифакс и не раз видел, как мать крахмалит воротнички отцовских рубашек. Она окунала каждую рубашку в горячий, вязкий крахмал, а затем гладила. Чтобы помочь ей, Смитис сам готовил крахмал. Еще тогда он обратил внимание на то, что крахмал превращается в желе, когда остывает.

Так появился каркас здания: Смитис принялся осматривать шкафчики с ингредиентами в поисках крахмала. Затем он приготовил его, дал остыть и попытался использовать вместо бумаги. Пропустив электрический ток через зерна, он увидел, что молекулы инсулина отделились в гелевой массе по размеру. «Многообещающе!» – записал он в тот день в своем дневнике. В последующие годы метод «гелевого электрофореза» усовершенствовали, и в области биологии и химии произошла настоящая революция. Теперь можно было выделять и изучать отдельные фрагменты ДНКА и компоненты сыворотки человеческой крови.

Когда в 2016 году я познакомился со Смитисом, ему было уже девяносто лет, и он по-прежнему был в своей лаборатории. Теперь он думал над тем, как почки разделяют большие и малые молекулы. «Сейчас у меня полным ходом идет теоретический эксперимент «субботнего утра», – сказал он.

Больше всего в Смитисе меня поразила та радость, с которой он экспериментировал, и не только в лаборатории, но и в жизни. Он был живым воплощением многих постулатов, которые я исследовал в этой книге. С виду он казался законченным узким специалистом. В конце концов, он ведь был молекулярным биохимиком. Вот только в его бытность студентом такой науки, как молекулярная биохимия, еще не существовало. Сначала он изучал медицину – пока однажды не попал на семинар к профессору, который занимался одновременно химией и биологией. «Он рассказывал о новом предмете, который, по сути, еще не изобрели, – вспоминал Смитис. – Это было волшебно, и я подумал: «Я хочу этим заниматься! Пойду изучать химию». Так он развернулся на 180 градусов и ушел в химию. Ни разу ему не пришла мысль, что он отстает от программы. Напротив, «это был весьма ценный опыт – ведь благодаря ему я получил солидный багаж знаний по биологии, я не боялся ее, а теперь – и химии. В начале моего пути молекулярного биолога эти знания стали для меня источником силы». То, что в наши дни кажется гиперспециализацией, тогда было чистой воды гибридной профессией.

Когда мы познакомились, Смитис преподавал в Университете Северной Каролины. Он скончался спустя девять месяцев, в возрасте девяноста одного года. До конца своих дней он призывал студентов мыслить нестандартно, расширять кругозор, пробовать новое, прокладывать свой собственный путь в поисках «качества соответствия». «Я пытаюсь сказать людям: «Не будьте клонами своих научных руководителей», – говорил он. – «Используйте свои навыки для чего-то неизведанного, решения новых задач, или же, в попытке решить существующую, развивайте принципиально новые способности».

Смитис и сам следовал собственному совету. В пятьдесят лет он взял творческий отпуск только для того, чтобы спуститься двумя этажами ниже и научиться работать с ДНК. Предшественника инсулина он так и не нашел, но в 2007 году получил Нобелевскую премию в области генетики – за открытие способа модификации болезнетворных генов, чтобы затем изучать их на животных. В этом смысле он был из тех, кто поздно начал специализироваться. Я рассказал Смитису, что недавно общался с проректором крупного исследовательского университета, который использовал аналитику данных для оценки вкладов, а также найма сотрудников и продвижения их по службе. Этот проректор сказал мне, что через двадцать лет после получения докторской степени химики гарантированно теряют в качестве работы. Смитис рассмеялся: «Ну да, а моя главная научная работа вышла, когда мне было лет шестьдесят!»

В 2016 году по результатам исследования деятельности десяти тысяч ученых было установлено, что между опытом и вкладом в развитие науки не существует прямой взаимосвязи. Даже самая первая научная работа могла стать трудом всей жизни – равно как и вторая, десятая или же последняя. Хотя молодые ученые и в самом деле публиковались гораздо чаще. Когда я сказал Смитису, что его воспоминание о накрахмаливании рубашек было примером нестандартного мышления с использованием затертых технологий, он прибавил, что в 1990 году разделил премию Гайрднера (своего рода «пренобелевскую» награду) с Эдвином Саузерном. В своем изобретении он также опирался на детское воспоминание, которое на первый взгляд не имело отношения к изобретению. «Его воспоминание было связано с копированием при помощи циклостиля». Это старинный аппарат, в котором использовалась глянцевая бумага и шаблоны. Эта идея натолкнула Саузерна на изобретение «саузерн-блота» – метода для обнаружения особых молекул ДНК, который позднее получил широкое распространение. Гумпей Ёкои пришел бы в восторг.

И все же самый интересный пример использования «затертых технологий» нашла Ту Юю, ставшая в 2015 году первым (и пока – единственным) гражданином Китая, который получил Нобелевскую премию в области физиологии или медицины, и первой китайской женщиной в какой-либо категории. Ту называют «профессором трех «нет»: у нее нет членства в Китайской академии наук, нет исследовательского опыта за пределами Китая и нет магистерской степени. Предшественники Ту согласно отчетам провели испытания 240 000 составов в поисках лекарства от малярии. Ту интересовалась как современной медициной, так и историей, и на изобретение ее вдохновил рецепт лекарства из однолетней полыни, записанный китайским алхимиком четвертого века. Более «затертую» технологию трудно себе представить. Сначала она провела эксперимент (на себе) с применением экстракта полыни под названием артемизинин. Теперь артемизинин считается одним из фундаментальных открытий в области лекарственной медицины. Согласно исследованию, посвященному снижению уровня заболеваемости в Африке, с 2000 по 2015 год было предотвращено 146 миллионов случаев заболевания посредством лечения на основе артемизинина.

У Ту было множество препятствий, но в то же время на ее стороне было «преимущество постороннего», которое позволило ей увидеть решение там, куда остальные не осмелились бы даже взглянуть.

То самое преимущество, которое искал Смитис каждое субботнее утро.

За годы работы Смитис исписал 150 тетрадей. «И тогда тоже была суббота», – все повторял он, показывая мне особенно важные страницы. Когда я отметил это, он ответил: «Да, мне говорили: «Зачем ты вообще приходишь на работу в другие дни?» Разумеется, открытия случались не всегда. Одним таким «субботним утром» в ходе очередного эксперимента он случайно расплавил важный прибор. В другой раз Смитис облил собственные ботинки испорченным химикатом. Он был уверен, что хорошо проветрил их – пока какая-то старушка не спросила у другой, не пахнет ли от нее мертвечиной. Смитис ничего не мог с собой поделать и при любой возможности экспериментировал. Его коллеги заметили эту его привычку. Вместо того чтобы выбросить испорченное оборудование, они повесили на него табличку: «Не так чтобы очень, но для Оливера сойдет». Эта черта – неуемный энтузиазм, почти что детский задор – прослеживается у всех изобретателей. Физик Манчестерского университета Андре Гейм проводит «эксперименты пятничного вечера» (не имеющие никакой связи с экспериментами Смитиса). В один из таких «пятничных вечеров» он начал работать над проектом, который впоследствии – в 2000 году – принес ему Шнобелевскую премию. Эта премия вручается за работы, которые на первый взгляд кажутся смешными и банальными. Символ ее – роденовский «Мыслитель», свалившийся со своего пьедестала и лежащий на земле. Лауреатов прежде спрашивают, желают ли они получить премию, чтобы они могли оценить, как это событие может повлиять на их репутацию. Гейм получил ее за то, что заставил лягушку летать при помощи мощных магнитов (лягушки – а также содержащаяся в них вода – диамагнетики, то есть магнитные поля отталкивают их).

Не нужно говорить, что «пятничные эксперименты» никак не финансируются и в большинстве своем не окупаются. Однако после лягушки в один из таких вечеров была изобретена «геколента» – клейкая лента, созданная под впечатлением от устройства лапок геккона. А потом – он использовал скотч, чтобы отодрать тонкие слои графита, из которого состоит стержень простого карандаша. Это нехитрое приспособление закончилось в 2010 году присуждением Нобелевской премии по физике Гейму и его коллеге Константину Новосёлову за изобретение графена (этот материал в сто тысяч раз тоньше человеческого волоса и в двести раз крепче стали). Он гибкий, прозрачнее стекла и обладает отличной электропроводимостью. Пауки, которых кормили графеном, производили шелковую паутину, чья прочность во много раз превышала кевлар, из которого сделаны экраны пуленепробиваемых жилетов. Графен состоит из углеродистых штрипсов толщиной в один атом. Ранее считалось, что подобный состав может существовать только в теории. Когда Гейм и Новосёлов отправили свое изначальное изобретение в редакцию одного из самых престижных журналов, один из рецензентов заявил, что оно нереализуемо, а другой счел его «недостаточно прогрессивным».

Искусствовед Сара Льюис занимается исследованием творческих достижений. Людей, которые мыслят как Гейм, она назвала «сознательными любителями». Само слово «любитель», подчеркнула она, не должно расцениваться как оскорбление – оно всего лишь обозначает человека, который обожает то, чем занимается.

«Парадокс инновации и мастерства состоит в том, что технологические прорывы часто случаются, когда вы начинаете путь, но отклоняетесь от выбранной траектории и делаете вид, что только начали», – пишет Льюис. – Когда Гейма попросили (за два года до получения Нобелевской премии) описать свой стиль работы как исследователя, который работает с научной газетой, ответ звучал так: «Должен сказать, стиль этот весьма необычный. Я не погружаюсь глубоко, а скорее брожу по мелководью. С тех пор как я только-только получил докторскую степень, примерно раз в пять лет я меняю объект изучения… Мне не хочется всю жизнь посвятить одному предмету. Иногда я в шутку говорю, что предпочитаю заниматься поиском, а не исследованием». Отклонение от того, что Гейм называет «прямой колеей» жизни, небезопасно с психологической точки зрения, но имеет свои преимущества – они заключаются в мотивации и способности интересоваться тем, о чем уже не спрашивают люди, давно работающие в той или иной области». Его «пятничный вечер» выполнял ту же функцию, что и «субботнее утро» для Смитиса: они служили противовесом рутинной работе, которой они занимались в течение недели, были исследованием в более широкой области. Они заключали в себе три принципа «ограниченной небрежности», выведенные Максом Дельбрюком – нобелевским лауреатом, который работал на стыке физики и биологии. «Осторожно! Не стань слишком осторожным», – предупреждал Дельбрюк, или сам не заметишь, как ограничишь область своих исследований.

Новосёлов был студентом Гейма на магистратуре, которого тот взял к себе, когда один из коллег Гейма заметил, что Новосёлов, похоже, «зря тратит время» в другой лаборатории. Придя к Гейму, Константин обнаружил те же инструменты, что были в старой лаборатории, но «здесь была гибкость и возможность попробовать себя в различных областях – вот что интересно». В его профиле в журнале Science есть раздел под названием «Стремление расти вширь» и «Размазать тонким слоем». Из этих названий могло бы сложиться впечатление, что он и в самом деле отстает от своих коллег – если бы в тексте статьи не говорилось о том, как в тридцать шесть лет он стал самым молодым лауреатом Нобелевской премии по физике за сорок лет.

Подобно Ван Гогу и Фрэнсис Хессельбейн, а также множеству молодых спортсменов, Новосёлов, должно быть, на первый взгляд производил впечатление человека, безнадежно отстающего, до тех пор, пока делом не доказал обратное. Ему повезло. Он оказался в рабочей среде, где изворотливость ума расценивалась как конкурентное преимущество, а не как болезнь, которую нужно искоренить во имя эффективности. Подобная защита от культа раннего старта встречается все реже. На том или ином этапе все мы в определенной степени специализируемся – каждый на своем предмете, – и потому попытки достичь этого этапа как можно скорее представляются логичными. К счастью, всегда есть первопроходцы, чья задача – служить противовесом культу раннего старта. Они хотят получить все – и изворотливость ума, и мудрость опыта; и обширные концептуальные навыки, позволяющие задействовать научные очки Флинна, даже в рамках программ подготовки узких специалистов; и творческий заряд междисциплинарного удобрения. Они хотят обратить в пользу тенденцию Тайгера – не только ради себя, но ради всех, даже в тех областях, которые по определению гиперспециализированы. Именно от этих сфер, по их мнению, зависит будущее открытий.

Всего за несколько минут разговора становится ясно, что Артуро Касадевалл – из тех, у кого стакан всегда наполовину полон. Один из наиболее значимых дней в его жизни – когда открыли гравитационные волны, а ведь это не его сфера.

«Две черные дыры сталкиваются в космосе миллиард лет назад, и в течение этого времени гравитационные волны проходят сквозь время и пространство, – рассказывает он с широко распахнутыми глазами. – В момент первого сигнала жизнь на Земле была одноклеточной, и даже тогда человечеству удалось создать два интерферометра и уловить этот сигнал. Вы только представьте, какое достижение!» В своих сферах – микробиологии и иммунологии – он доктор наук и самая настоящая звезда. Он занимался исследованием СПИДа и сибирской язвы, а также внес большой вклад в изучение грибковых заболеваний. Его h-индекс – частота научных публикаций и упоминаний – недавно превысил индекс Альберта Эйнштейна[66]. Поэтому, когда в 2015 году он пришел в Блумбергскую школу общественного здравоохранения им. Джонса Хопкинса, чтобы возглавить кафедру молекулярной микробиологии и иммунологии, и объявил, что научно-исследовательская деятельность переживает кризис, коллеги отнеслись к этому серьезно.

В обращении к своим новым коллегам Касадевалл заявил, что темпы прогресса замедлились, тогда как отставание научной литературы усилилось и скорость прогресса пропорционально выше темпов публикации. «Если с этой ситуацией ничего не делать, – продолжал он, – то все новые работы будут отставать на несколько лет». Это был черный юмор ученого, но он имел под собой основания. По его мнению, проблема заключалась в том, что молодые ученые стараются как можно быстрее получить спецификацию, но не учатся толком думать; в конце концов они способны хорошо работать самостоятельно, но абсолютно не готовы к тому, чтобы выявлять плохую (или недобросовестную) работу коллег.

Причиной, по которой Касадевалл решил оставить уютное местечко в Нью-Йоркском медицинском колледже им. Альберта Эйнштейна и перейти работать в школу Хопкинса, состояла в том, что эта должность позволяла ему создать прототип послевузовского образования в области естественных наук, а в конечном счете – системы обучения в целом.

Вопреки главенствующей тенденции Касадевалл – вместе с Гундулой Бош, профессором биологии и общеобразовательной подготовки, – занимается деспециализированным обучением, рассчитанным даже на тех студентов, которые собираются избрать для себя самую узкую из возможных специальностей. Программа под названием R3 Initiative (Rigor, Responsibility, Reproducibility)[67], начинается с междисциплинарных занятий по философии, истории, логике, этике, статистике, коммуникации и лидерству. В рамках курса «Как узнать, где истина?» рассматриваются типы исторических и междисциплинарных материалов, а на «Анатомии научных ошибок» студенты могут почувствовать себя детективами в поиске случаев недобросовестного ведения реального исследования или применения неэффективных методов, попутно узнавая, как ошибки и интуиция помогли свершиться важным открытиям.

Когда в 2016 году на профессиональном семинаре Касадевалл описывал свое видение разностороннего образования, редактор журнала New England Journal of Medicine (чрезвычайно престижного и передового издания) заявил, что было бы абсурдно увеличивать объем и без того довольно плотной учебной программы будущих докторов и ученых. «На мой взгляд, нам нужно оставить этот курс как есть и уменьшить объем всех прочих дисциплин, – возразил Касадевалл. – Неужели нам действительно нужны узкоспециализированные курсы, которые зачастую дают информацию излишне подробно и запутанно, а через пару недель совершенно сотрутся из памяти студентов? В особенности сейчас, когда любую информацию можно найти с помощью одного лишь телефона. Нас окружают люди, в чьих телефонах заключено все знание, накопленное человечеством, но которые понятия не имеют, как его интегрировать. Мы не учим студентов думать и рассуждать».

Докторов и ученых зачастую не учат даже задействовать базовую логику их собственных инструментов. В 2013 году группа врачей и ученых попросила студентов медицинских факультетов Гарвардского и Бостонского университетов решить задачу, постоянно возникающую в медицине:

Если тест для выявления заболевания, распространенность которого составляет 1/1000, имеет ложный коэффициент позитивности, равный 5 %, какова вероятность того, что человек, чьи анализы показали положительный результат, на самом деле является носителем болезни, учитывая, что вы ничего не знаете об индивидуальных симптомах и признаках?

Правильный ответ: вероятность того, что пациент болен, составляет 2 % (если еще точнее – 1,96 %). Лишь одна четверть врачей и студентов-медиков справилась с этой задачей. Наиболее распространенный ответ – 95 %. А ведь решение не должно вызывать трудностей у профессионалов, которые всю жизнь имеют дело с диагностическими испытаниями. В выборке из 10 000 человек 10 окажутся больны с положительным результатом анализов; у 5 %, или 500 человек, результат будет ложным; из 510 человек с положительным результатом всего 10, то есть 1,96 %, действительно окажутся больными. Решение не интуитивно, но ничего сложного в нем нет. Каждый студент-медик и врач обладает достаточными математическими способностями для ее решения. Поэтому, как заметил Джеймс Флинн в рамках проверки способностей к элементарному рассуждению у отличников колледжа, скорее всего, они не готовы применить более широкий и открытый механизм рассуждения в рамках своей специальности, хотя и обладают для этого необходимыми навыками.

«Я бы сказал, по крайней мере, в области медицины и фундаментальных наук, где студентов бомбардируют фактами, которые касаются их профессии, не помешало бы дать им чуть больше общих знаний, а также научить думать», – говорит Касадевалл. В настоящий момент «все настроено совсем не так, как нужно».

Он сравнил современную систему со средневековыми гильдиями. «Гильдии появились в средневековой Европе, когда ремесленники и купцы старались обеспечить передачу и защиту особых навыков и умений, – писал он своему коллеге. – И хотя из гильдий нередко выходили искусные умельцы, которые продолжали совершенствоваться в качестве подмастерий, эта система способствовала укреплению консерватизма и душила новаторство». Системы поощрения в области обучения и профессиональной деятельности приводят к сужению специализации и образованию интеллектуальных архипелагов.

В настоящее время организовывается множество конференций для ученых, которые изучают какой-либо отдельный микроорганизм. Между тем до сих пор не достигнуто понимание реакции организма на порезы от бумаги, поскольку узкие специалисты в области гематологии и иммунологии сосредотачивают все внимание на отдельных частях мозаики, хотя реакция иммунитета представляет собой интегрированную систему.

«Можно построить карьеру, изучая всю жизнь один тип клеток, при этом умудриться сохранить рабочее место и еще получать гранты, – говорит Касадевалл. – Не нужно даже особенно напрягаться. В самом деле, если подать заявку на грант, чтобы изучать процесс интеграции клетки В с макрофагом [базовый тип взаимодействия иммунной системы][68], может быть, на него никто не напишет рецензии. Специалисты по макрофагу скажут: «Я ничего об этом не знаю. Почему вдруг клетки В?»

Система не дает вам выйти из узкой траншеи. По сути, все люди работают в параллельных траншеях, и очень редко кто-то высовывает голову, чтобы посмотреть, как идут дела у соседа, а он, быть может, работает над чем-то очень близким вашему объекту исследования[69].

Стоит только заменить пару специальных терминов – и эта система параллельных траншей окажется знакомой представителям множества отраслей. Пока я работал над этой книгой, один чиновник из Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку США узнал, что я пишу о роли специализации, и позвонил. Ему очень хотелось сообщить мне, какую важную роль сыграла узкая специализация в глобальном финансовом кризисе 2008 года. «Агентства по регулированию страховой деятельности регулировали страховую деятельность, органы, которые осуществляли надзор за банками, следили за ними, органы надзора рынка ценных бумаг следили за ценными бумагами, а органы, регулирующие нормы в отношении потребителей, следили за потребителями, – говорил он. – Но процесс предоставления кредита охватывает все эти рынки. Итак, мы специализировали продукты, специализировали процесс регулирования, и сам собой напрашивается вопрос: «Кто следит за всеми этими рынками?» При узкоспециализированном подходе к регулированию системные проблемы ускользают от внимания».

В 2015 году Касадевалл продемонстрировал, что за последние тридцать пять лет финансирование исследований в области биомедицины существенно возросло, тогда как темпы научно-исследовательской деятельности замедлились. Продолжительность жизнь в странах с высокоразвитой биомедициной – таких, как Великобритания и США, – в последнее время снизилась после нескольких десятилетий роста.

Ежегодно от гриппа умирают сотни тысяч людей по всему миру, а человечество пытается бороться с ним при помощи вакцины, полученной нелегким путем в 1940-х годах. Матери самого Касадевалла девяносто три года, и в настоящее время ее жизнь зависит от пяти препаратов, которые существовали еще в 1980-х, когда он был врачом-резидентом. «Два этих лекарства старше меня», – говорит он, – а еще два – лишь немногим младше. Не верю, чтобы мы не могли разработать ничего лучше». Он немного помолчал, наклонив голову, потом чуть подался вперед. «Когда направляешь заявку на грант в некой междисциплинарной сфере, она попадает к людям, которые по-настоящему разбираются в предмете А или Б, и, может быть, если повезет, смогут разглядеть связь между этими двумя предметами, – продолжил он. – Все признают, что важные открытия происходят на стыке дисциплин, но кто станет отстаивать его право на существование?»

А между тем пространство, где встречаются несколько дисциплин и где происходит взаимодействие изобретателей с различным опытом, уже было изучено и достойно того, чтобы его защищать.

* * *

Когда исследователи Северо-Западного и Стэнфордского университетов проанализировали особенности среды, которая способствовала творческому триумфу, они обнаружили так называемую «универсальную» конфигурацию. Независимо от того, работали ли исследуемые группы ученых в области экономики или экологии или же вовсе писали и ставили бродвейские мюзиклы, у всех процветающих экосистем были зыбкие границы.

В профессиональной среде, которая была плодородной почвой для успешных групп, специалисты легко переходили из одной команды в другую, преодолевая организационные и дисциплинарные барьеры и образуя новые творческие союзы. В то же время те профессиональные среды, где объединения ученых редко добивались успеха, представляли собой мелкие разрозненные кластеры, в которых одни и те же люди из года в год работали вместе. Быть может, подобная обстановка позволяла добиться определенных результатов и обеспечивала комфортное существование, но точно не способствовала творческому развитию.

«Если сравнить между собой успешные и менее успешные команды, то вся сеть представляется в ином свете», – утверждает Луис А. Нуньес Амарал, физик Северо-Западного университета, который изучает работу подобных сетей. Замечание Амарала относится не к отдельным командам, а скорее к глобальным экосистемам, которые формируют успешные команды. Судьба Бродвея с коммерческой точки зрения, в любой период его истории – будь то период процветания или череды провалов, – в меньшей степени зависела от конкретных известных личностей и в гораздо большей – от удачного сочетания энергетических волн. В 1920-х годах публика увидела десятки успешных постановок с Коулом Портером, Ирвингом Берлином, Джорджем Гершвином, Роджерсом и Хаммерстайном (которые, впрочем, в то время выступали по отдельности), но также – необычайно высокий показатель провальных спектаклей (90 % всех новых мюзиклов). Это была эпоха постоянных творческих союзов с редким пересечением границ. Новые совместные проекты позволяют творческим людям «черпать идеи из одной области, где они кажутся вполне обычными и тривиальными, и переносить в другую, где они внезапно превращаются в находку и глоток свежего воздуха», – считает социолог Брайан Уцци, коллега и партнер Амарала.

По его словам, творческий процесс представляет собой не что иное, как «импорт и экспорт идей».

Уцци зарегистрировал тенденцию к импорту и экспорту, которая наметилась в 1970-х годах, доинтернетную эпоху, как в физике, так и в социологии. Согласно его наблюдениям в более успешных командах чаще всего были заняты универсалы. Те группы, чьи участники принадлежали к разным организациями, чаще добивались успеха, чем другие; кроме того, объединения участников из разных стран также имели определенное преимущество. Не противоречит модели импорта/экспорта и тот факт, что ученые, имеющие опыт работы за границей, – независимо от того, вернулись они или нет, – чаще вносят важный вклад в общее дело, чем те, у кого такого опыта нет. Экономисты, отметившие эту тенденцию, предположили, что причиной может быть так называемая «арбитражная» возможность мигрантов – то есть возможность «купить» идею на одном рынке и «перепродать» ее там, где она окажется более редкой и ценной[70]. Эта мысль созвучна совету Оливера Смитиса решать старые проблемы с применением новых навыков или новые с помощью старых. Атипичное сочетание типичных форм – скажем, хип-хоп, бродвейский мюзикл и американская историческая биография – сочетание в шоу-бизнесе отнюдь не случайное.

Уцци и его команда проанализировали восемнадцать миллионов работ из самых различных сфер науки, пытаясь установить степень важности нетипичных сочетаний знаний. Если в работе упоминались другие области науки, которые редко упоминаются вместе – если вообще упоминаются, – подобные случаи классифицировались как атипичное сочетание знаний. Авторы большинства работ основывались на привычных сочетаниях ранее существовавших знаний. То есть они цитировали материалы из других журналов, которые часто шли друг за другом в списках источников других работ. В наиболее «хитовых» работах – тех, что в течение следующего десятилетия упоминались огромным количеством других ученых, – использовалось множество традиционных сочетаний, но к ним примешивалась определенная доля необычных комбинаций.

Независимая международная группа изучила более полумиллиона исследовательских статей, классифицировав работы как «новшества», если в ней упоминались два журнала, которые никогда прежде не упоминались вместе. Всего в одной на десять работ было зарегистрировано новое сочетание, и всего лишь в одной на двадцать таких сочетаний было несколько. Группа проследила за уровнем влияния исследовательских работ с течением времени и обнаружила, что работы, в которых цитировалось необычное сочетание источников, чаще публиковались в менее престижных журналах и игнорировались после публикации. Они входили в мир постепенно. Но по прошествии трех лет работы с необычным сочетанием источников становились более популярными, чем традиционные, и другие ученые цитировали их чаще. Спустя пятнадцать лет после публикации исследования, где необычных комбинаций было несколько, чаще оказывались среди 1 % самых цитируемых работ.

Резюмируя: работы, в которых автор пытается соединить разрозненные элементы человеческого знания, гораздо реже финансируются, реже публикуются в знаменитых журналах и чаще игнорируются после публикации, но в долгосрочной перспективе чаще становятся абсолютными хитами и неотъемлемой частью библиотеки человеческого знания.

Касадевалл служит тому наглядным примером. В одной беседе он с легкостью может затронуть «Анну Каренину», «Записки федералиста»[71], вспомнить о том, что Исаак Ньютон и Готтфрид Лейбниц были не только учеными, но и философами, порассуждать о том, почему Римская империя перестала развиваться, а также – о наставничестве на примере Ментора из гомеровской «Одиссеи». «Я работаю над этим, – ухмыляется он.

Я всегда советую своим ребятам читать книги за пределами собственной сферы деятельности – каждый день понемногу.

И многие отвечают мне: «Да мне некогда читать что-то, кроме литературы по моей специальности». А я говорю: «Нет, время есть всегда – это гораздо важнее. Таким образом расширяется кругозор, и в какой-то момент вы начинаете находить связи между различными областями».

Один из проектов Касадевалла родился из новостного очерка о роботе, отправленном на место аварии Чернобыльской АЭС, где спустя тридцать лет по-прежнему высокий уровень радиации. В статье упоминалось, что по возвращении у робота была обнаружена странная черная плесень, похожая на грязную пленку, которая заполнила весь заброшенный реактор. «Но почему черная плесень? – риторически вопрошал Касадевалл. – А потом мы сложили одно с другим». Он и его коллеги сделали удивительное открытие: плесень питается радиацией! Не радиоактивными веществами, а самой радиацией.

Касадевалл не устает рассказывать о своем опыте за пределами лаборатории и о том, как эти знания помогли ему стать таким, какой он теперь. Его семья бежала с Кубы и обосновалась в Квинсе, когда ему было одиннадцать. В шестнадцать он устроился на свою первую работу, в «Макдоналдс», где проработал до двадцати лет. Этот пункт по-прежнему указан в его резюме, и он не забыл упомянуть его и на собеседовании в колледж им. Джонса Хопкинса. «Это был отличный опыт, – вспоминает он. – Я многому там научился». Например, выдерживать давление. Его младший брат тоже там работал, и однажды ресторан подвергся разбойному нападению, а его самого ненадолго взяли в заложники. «Два дня он провел за кафедрой для дачи свидетельских показаний, а юристы подтрунивали над его акцентом, – рассказывает Касадевалл. – Сразу после этого он решил поступать в юридический колледж. Теперь он успешный судебный адвокат». После «Макдоналдса» Касадевалл работал кассиром в банке. («И там тоже случилось нападение!») Отец хотел, чтобы у него за плечами был опыт практической работы, поэтому на стене его офиса, рядом с сертификатом об определении в престижную Национальную академию медицины, висит диплом по пест-контролю[72].

Касадевалл имеет солидную репутацию в своей области. Он без труда получает гранты на проведение исследований и часто входит в состав комиссии, которая определяет, кто еще получит грант. Если ситуация с сужением специализации не изменится, он станет победителем. И при всем при этом он считает делом всей жизни изменить текущее положение дел. Касадевалл считает, что чем дальше фундаментальная наука отходит от сложных исследований к практической деятельности, тем меньше у нее шансов найти решение важнейших проблем человечества.

Ласло Полгар в самый разгар шахматного эксперимента с участием своих дочерей объявил, что вероятность решения «проблем рака и СПИДа» повысится, если его систему узкой специализации и эффективного образования станут использовать за пределами сферы шахмат, для обучения тысяч детей. Касадевалл занимался исследованием инноваций. Он стал врачом и ученым в тот период, когда разразилась эпидемия ВИЧ, и вряд ли он смог бы более эмоционально выразить свое несогласие с Полгаром. «Когда я учился в медицинском колледже, нам говорили, что не существует человеческих болезней, вызываемых ретровирусами; что ретровирусы – это некое любопытное явление, происходящее в некоторых случаях опухолей у животных. В 1981 году появилась новая болезнь, о которой никто ничего не знал. В 1984 году оказалось, что это ретровирус – ВИЧ. В 1987 году появилась первая методика лечения. В 1996 году лечение стало настолько эффективным, что значительно снизилась вероятность смертельного исхода. Как так получилось? Может быть, компании внезапно бросились производить лекарства? Нет. Если оглянуться назад и проанализировать события, то прежде, чем это произошло, человечество потратило некоторое количество денег, заработанных нелегким трудом, на исследование любопытного явления под названием «ретровирусы». Просто любопытного явления, которое встречается у животных. Поэтому к тому времени, как выяснилось, что ВИЧ – это ретровирус, все уже знали, что если задействовать протеазу (тип энзима), то его можно деактивировать. Поэтому к приходу ВИЧ общество уже обладало объемом знаний о любопытном явлении, которое в тот момент было ему совершенно не нужно. Может статься, что если взять все средства, выделяемые на финансирование исследований в стране, и перенаправить их на лечение болезни Альцгеймера, то можно так и не дойти до решения проблемы. А между тем причиной болезни Альцгеймера может стать неправильно сворачивающийся белок в огурце. Но разве можно запросить грант на изучение огурца? И кому вы направите запрос? Если кого-то заинтересует процесс сворачивания белка в огурце и он сочтет этот вопрос достойным, не мешайте ему: пусть издевается над огурцом».

Основная мысль Касадевалла в том, что инновационная экосистема должна намеренно содействовать широкой специализации и медленным разработкам.

Пока он ведет неравный бой.

В 2006 году, когда я начинал заниматься журналистикой, мне довелось присутствовать на слушаниях по поводу политики финансирования Сенатской подкомиссии по науке и космосу, которую возглавлял сенатор от Техаса Кей Бэйли Хатчисон. Хатчисон пролистывала стопку исследовательских предложений и зачитывала вслух заголовки. Если в названии не упоминалась разработка новой коммерческой технологии, она вытаскивала предложение из стопки и спрашивала присутствующих, как подоное изобретение может помочь опередить Индию и Китай. Среди дисциплин, которые, по мнению Хатчисон, мешали модернизации технологий, были биология, геология, экономика и археология. Можно только догадываться, как она оценила бы опыты Луи Пастера (который начинал как художник) на цыплятах с холерой, в результате которых он изобрел лабораторные вакцины. Или симпатичная идея Эйнштейна проверить, идет ли время одинаково при высокой и при низкой гравитации; часть этой теории весьма важна для полезных технологий – таких, как мобильные телефоны, которые используют глобальную спутниковую систему навигации с гравитационно настроенными часами, а они, в свою очередь, синхронизируются с земными.

В 1945 году бывший декан Массачусетского технологического института Ванневар Буш, изучив тему военной подготовки США во время Второй мировой войны – включая массовое производство пенициллина и реализацию Манхэттэнского проекта, – составил отчет по указу президента Франклина Рузвельта, в котором объяснил суть успешной культуры инновации. Отчет был озаглавлен «Наука, бесконечный рубеж» и предшествовал учреждению Национального научного фонда, который обеспечивал финансирование трех поколений успешных научных открытий, от допплеровского радара[73] до оптоволокна, веб-браузеров и МРТ. «Научный прогресс обусловлен свободной игрой свободного интеллекта, работающего над свободно выбранной темой, – писал Буш, – так, как ему диктует любознательность и тяга к исследованию неизвестного».

Любопытное явление было зафиксировано недавно: почти каждый год во время вручения Нобелевской премии некоторые лауреаты утверждают, что их открытие не могло бы совершиться сегодня. В 2016 году японский биолог Ёсинори Осуми завершил свою лекцию о Нобеле зловещими словами: «По-настоящему оригинальные открытия в науке зачастую следуют за непредсказуемыми и непредвиденными мелкими находками… Ученым все чаще приходится доказывать практическую пользу своих изобретений через их немедленное применение». Таким образом, лихорадка раннего старта прошла полный цикл. Исследователям приходится преследовать настолько узкоспециальные цели с таким показателем гиперэффективности, что зачастую они могут предвидеть результат своих изысканий еще до начала поисков.

Подобно Касадеваллу, Осуми знает, что применение – и есть конечная цель, но вопрос в том, как лучше всего к ней прийти. Есть множество учреждений, где занимаются применением технологий. Некоторые из них упомянуты в этой книге. Зачем подобным образом сужать специализацию всего исследовательского мира? Выражение «свободная игра интеллектов» наводит на мысль об ужасающей неэффективности – как, например, свободная игра на тренировке команды по американскому футболу, которая могла вместо этого оттачивать навыки. Когда кто-то находит в своем графике время, чтобы изучить процесс открытия или рассмотреть в подробностях историю становления игроков сборной Германии, которая в 2014 году выиграла кубок Чемпионата мира, оказывается, «у этих игроков были гораздо менее систематические тренировки… но гораздо больше реальных матчей». По сути, гиперспециализация – самый эффективный способ развить спортивные навыки, собрать какой-либо продукт, научиться играть на инструменте или работать с новой технологией. Но и неэффективность нужно развивать.

Мудрость узконаправленной эффективной тренировки по методу Полгара ограничивается рамками «доброй» среды обучения.

«Когда раздвигаешь границы, то по большей части просто зондируешь почву. Эта деятельность должна быть неспешной, – утверждает Касадевалл. – Мы совершенно разучились общаться и синтезировать. Люди хватают обед и несут его к себе в кабинет. Им кажется, что обеденный перерыв мешает им эффективно работать, но на самом деле в это время чаще всего происходит обмен идеями и поиск связей». Инженер Билл Гор заметил, что компании выпускают свой главный продукт в период кризиса – потому что в этот момент границы дисциплин рушатся. Сделав это открытие, он ушел из компании DuPont, чтобы учредить фирму, которая изобрела Gore-Tex[74]. «По-настоящему общение происходит в салоне автомобиля», – сказал он однажды. Гор сделал все, чтобы «время игр» стало основой корпоративной философии.

Заключение

Как расширить свой диапазон

Когда я начал писать и говорить о том, что спортсмены, которые становятся элитными, как правило, начинают поздно, реакции (в особенности – их родителей) регулярно делились на две категории: 1) Недоверие – «этого быть не может!» и 2) «Итак, в двух словах, что вы предлагаете?».

Но разве можно в двух словах охватить всю широту диапазона и долгий путь экспериментов, необходимых, чтобы достичь того уровня, который оптимален лично для вас, как это сделали Ван Гог и Андре Гейм или Фрэнсис Хессельбейн? Как и их профессиональные пути, мое сравнительное исследование специалистов широкого и узкого профиля не имело конкретных рамок и, начавшись с попытки ответить односложно, разрослось до размеров книги.

Истории инноваций и самопознания, рассказанные языком популярных СМИ, кажутся порой совершенно обычным путем из пункта А в пункт Б. Как вдохновляющие отчеты о становлении элитных спортсменов, которые на первый взгляд просты, но, если изучать их в подробностях или по прошествии времени, приобретают некий ореол загадочности и недосказанности. В наиболее известной версии пути Тайгера значение неожиданных поворотов, широкого диапазона навыков и важность экспериментов сведены к минимуму. Эта версия нравится всем именно потому, что является четкой инструкцией, которая лишена неясностей и гарантирует максимальную эффективность. В конце концов, кому не хотелось бы с самого начала выбрать верный путь? Экспериментирование лишено четких правил, но этот сценарий довольно распространен, имеет свои преимущества, и для его реализации нужно нечто большее, чем пустая риторика о праве на ошибку.

Открытия совершают те, кто не боится нарушать правила.

Исследователь творческого потенциала Дин Кейт Саймонтон продемонстрировал, что чем выше производительность творческого человека, тем больше процент брака, и в то же время тем выше шансы на успех. Томас Эдисон зарегистрировал более тысячи патентов – большая часть которых были совершенно бесполезными – и получил отказ по еще большему количеству. Он совершал множество ошибок, но его успешные открытия – лампочка, выпущенная на массовый рынок, фонограф, прародитель кинопроектора, – потрясли мир. В промежутке между «Королем Лиром» и «Макбет» Шекспир создал «Тимона Афинского». Скульптор Рейчел Уайтрид удалось повторить подвиг Гейма, получившего одновременно Нобелевскую и Шнобелевскую премии. Она стала первой женщиной, удостоенной «Премии Тёрнера» – британской награды за лучшее художественное произведение года – и «Антитёрнеровской премии», как худший художник Британии. Причем получила она их в один и тот же год. Когда я читал материалы по истории игровой индустрии, чтобы написать о Nintendo, то узнал, что Говард Скотт Уоршоу, который теперь стал психотерапевтом, когда-то был гейм-дизайнером в компании Atari. Именно он, используя ограниченные технологии и собственную смекалку, разработал научно-фантастическую игру «Месть Яра» (Yar’s Revenge). Эта игра стала самой продаваемой из всех выпущенных Atari для консоли 2600 в начале 1980-х, когда у студии был самый высокий темп развития в истории США. В тот же год Уоршоу разработал для Atari адаптацию фильма «Инопланетянин» – также экспериментируя с ограниченными технологиями. На этот раз игру ждал столь масштабный провал, что она была объявлена самым неудачным коммерческим проектом в истории игровой индустрии и за одну ночь едва не привела к закрытию самой студии Atari[75].

Таков непредсказуемый путь экспериментов. Изобретатели действуют смело и решительно, но часто получают от судьбы увесистые оплеухи, и даже аналогия с бейсболом не может в полной мере передать масштаб. Как сказал деловой обозреватель Майкл Симмонс, «в бейсболе ограниченное распределение результатов. При свинге[76], как бы хорошо вы ни чувствовали мяч, вам не набрать больше четырех очков». В большом мире, «если проявить инициативу, иногда можно набрать 1000». Это не означает, что секрет творческих открытий в везении – хотя и оно бывает не лишним; главное – помнить, что процесс совершения открытий труден и лишен постоянства. Попытка сделать то, чего никто прежде не делал, – задача из области «злой» среды. Здесь нет четких формул или идеальной системы обратной связи. Как на рынке ценных бумаг: если хочешь взлететь высоко, приготовься к череде падений. Как сказал основатель агентства InnoCentive Альф Бингем, «триумф и провал на первый взгляд очень похожи».

Моей целью было понять, как поймать момент и развить потенциал к широкому диапазону. Как получить разнообразный опыт и исследовать смежные области в условиях постоянного сужения специализации и растущего требования решить, кем ты хочешь стать, раньше, чем успеешь понять, кто ты.

В этой книге я рассмотрел примеры спортсменов и музыкантов, потому что эти пути развития – практически синонимы ранней специализации. Однако среди тех спортсменов, которые в конце концов становятся элитными, нередки случаи экспериментов на ранних стадиях и позднего сужения диапазона. Музыканты достигают величия множеством самых разных путей, но ранняя специализация зачастую совершенно не нужна для достаточного развития навыков, а в жанрах, которым присуща импровизация, подобный сценарий встречается крайне редко. Хотя в области спорта многие намеренно внушают необходимость ранней специализации, имея в этом корыстный интерес. Святослав Рихтер был одним из величайших пианистов двадцатого столетия; его формальное обучение началось в двадцать два года. Стив Нэш – человек с обычными параметрами, который начал заниматься баскетболом в тринадцать. С тех пор он дважды был удостоен награды MVP[77] от NBA. Эти строки я пишу под музыку профессиональной скрипачки, которая начала играть в восемнадцать лет. Разумеется, ей немедленно велели прекратить, потому что она уже слишком стара. Теперь она сама дает уроки для начинающих взрослых. Четкий сценарий специализации не всегда работает даже в относительно «добрых» средах обучения, благодаря которым он стал популярен.

Итак, вернемся к совету «в двух словах»: не считайте себя отстающим. По свидетельству двух римских историков, однажды молодой Юлий Цезарь увидел статую Александра Македонского в Испании и разрыдался. «Александр в моем возрасте покорил столько земель, а я до сих пор не совершил ничего, что было бы достойно памяти потомков», – предположительно сказал он. Вскоре его опасения растворились в небытии, а сам Цезарь возглавил Римскую республику, которую превратил в диктатуру, после чего был убит собственными приспешниками. Справедливо заметим, что, как большинство молодых спортсменов с яркими способностями, он рано взлетел на вершину успеха. Сравнивайте себя сегодняшнего с собой вчерашним, а не с другими людьми младше вас.

У каждого из нас – свои темпы, не позволяйте никому умалять значимость ваших достижений.

Быть может, вы и сами не знаете точно, куда вы идете, а потому вряд ли продвинетесь далеко, если будете постоянно думать о том, что отстаете. Вместо этого, как советует Эрминия Ибарра, для достижения качественного соответствия начните планировать эксперименты. Например, заняться чем-нибудь новым в пятницу вечером или в субботу утром.

Относитесь к собственному пути и проектам, как Микеланджело к мрамору: всегда будьте готовы учиться новому, адаптироваться на ходу и даже отказываться от намеченной цели и менять направление, если возникнет такая необходимость. Исследования, объектами которых стали изобретатели из различных областей – от технологических инноваций до комиксов, – показали, что группа из нескольких узких специалистов не может стать полноценной заменой ученых-одиночек широкого профиля. Даже если вы решите оставить тот или иной род занятий или вовсе сменить отрасль, опыт никогда не бывает лишним.

Наконец, помните, что в узкой специализации как таковой нет ничего плохого. Все мы в той или иной степени концентрируемся на каком-либо предмете. Сам я заинтересовался этой темой после прочтения популярных статей и докладов конференций, в которых гиперспециализация представлялась как некий универсальный ключ к успеху, панацея, которая поможет вам сэкономить кучу времени и убережет от ненужных опытов и экспериментов. Надеюсь, что я и сам внес вклад в развитие этой темы, потому что многочисленные исследования в самых различных сферах показывают, что активный интеллектуальный поиск и эксперименты – источник силы, а важность раннего старта сильно преувеличена. Еще столетие назад судья Верховного суда Оливер Вендел Холмс так сказал о свободном обмене идеями: «Это эксперимент; ведь эксперимент и вся наша жизнь».

Благодарность

Для меня написать книгу – как пробежать 800-метровку: на середине пути кажется, что уже выбился из сил, но если чуть поднажать, то, оглянувшись назад, невольно подумаешь: «А ведь получилось не так уж плохо!» Как бы то ни было, стоит повторить.

Пока я работал над этой книгой, в жизни произошло много хорошего. Например, получил новые знания. А еще, когда мозг мой был уже на грани взрыва, на подоконник слетелись красный кардинал, голубая сойка и иволга – символы команд Главной лиги бейсбола. Такого еще не бывало!

Во-первых, спасибо всей команде издательства «Риверхед» – в особенности, моему редактору Кортни Янг. Кортни напугала меня в самом начале, когда мы только приступили к обсуждению этого проекта. Она сказала что-то вроде: «Не знай я тебя, то всерьез бы обеспокоилась» (в этом месте я нервно сглотнул). Но потом она проявила себя как самый настоящий спортивный тренер. Она предоставила мне полную свободу действий и изысканий, и когда два года спустя я вернулся к ней с рукописью, которая была слишком длинной, она переключила скорость и адекватно отреагировала на мою потребность в оперативных и регулярных комментариях; я же, в свою очередь, скорректировал форму и размер. Когда пришло время, одного ее замечания хватило, чтобы «злая» среда обучения стала чуть более «доброй» («Да, мне нравится; теперь, по крайней мере, не кажется, что слушаешь гнома, который рассказывает сказку», – сказала Кортни об одном из исправленных описаний). Вполне закономерно, что и она универсал: в свое время едва не стала инженером.

Спасибо моему агенту, Крису Пэррис-Ламбу, который принял участие в нью-йоркском городском марафоне и пришел 235-м. Это важно – но не так важно, как его главная миссия: воодушевить писателей и помочь им обрести внутреннюю свободу. Если проводить аналогию со спортом, моя стратегия работы с агентом заключалась в том, чтобы сделать набросок лучшего из возможных спортсменов и уйти с дороги.

Спасибо всем, кто принял участие в моем запутанном процессе проверки фактов, но в особенности – Эмили Кригер и Дрю Бэйли, а также другим моим респондентам, пожертвовавшим своим временем (снова… и снова…), чтобы я смог во всех подробностях расспросить их о том, о чем они уже мне рассказывали. Спасибо Масахару Кавамате и Тайлеру Уолкеру за помощь в переводе с японского.

Спасибо Малкольму Глэдвеллу. Мы познакомились на дебатах во время Конференции по спортивной аналитике в Школе менеджмента Слоуна при Массачусетском технологическом институте. Конференция называлась «10 000 часов или спортивный ген» (запись ее есть на YouTube). Мы отлично побеседовали, и, думаю, оба вернулись домой с новыми мыслями и знаниями. На следующий день он позвал меня на интервальную тренировку, а потом – снова, и на этих тренировках (вернее, во время разминки) мы много обсуждали противопоставление Тайгера и Роджера. Потом эта дискуссия спряталась в дальних уголках моей памяти и вновь возникла, когда я начал общаться с фондом Пэта Тиллмана. Не думаю, что без нее мне удалось бы в полной мере разобраться в этой теме. Как сказал психолог Говард Грубер, «идеи не теряются – они вновь всплывают у нас в памяти в нужный момент».

Эта книга стала для меня важнейшей проверкой навыков самоорганизации – ведь мне приходилось думать над тем, как собирать информацию, какие из собранных сведений включать в книгу и в каком порядке; от всего этого порой голова шла кругом. Я то и дело вспоминал слова: «Это все равно, что бороться с гориллой: схватка прекратится не когда устанешь ты, а когда устанет она». Как бы меня ни принимали, я горжусь тем, что вновь и вновь возвращаюсь. И хочу сказать «спасибо» друзьям и родным, которые поддерживали меня и раз за разом принимали ответ «надеюсь, на будущий год». Поверьте, дело не в том, что мне не нужны были билеты на какую-нибудь классную штуку. Просто любому фанату «Игры престолов» знаком мой девиз: «Когда я допишу свою книгу». Среди тех, кто поддерживал меня, – мой брат Дэниел (чей энтузиазм в ответ на мои пространные и запутанные рассуждения на темы, затронутые в четвертой главе, побудил меня написать о них); мои родители, Марк и Ив, которые всегда ждали, пока я совершу очередную глупость, чтобы обдумать ее, вместо того чтобы запрещать заранее. Именно таким должен быть идеальный и волнующий период проб и ошибок. Спасибо «Князю Андрею» (ты поймешь, что я о тебе, когда прочтешь эти слова); и моей племяннице Сигалит Куфакс (да, той самой Куфакс) Эпштейн-Павар и ее папе Амейе; а также Андреа и Джону за моральную и калорийную поддержку, и всему семейству Вайсс и Грин. Отдельное спасибо Лиз О´Херрин и Майку Кристману за то, что привели меня в фонд Тиллмана; Стиву Меслеру – за то, что свел меня с «Чемпионами класса»; моему покойному другу Кевину Ричардсу, без которого я бы, наверное, не стал писать научно-популярную литературу; а также – моему другу Гарри Мбангу, который никогда не отказывается от пробежки среди ночи до книжного магазина. Спасибо всей семье Чокбит – продолжайте плавать.

Особенная благодарность Тору Окада, Элис, Наташе Ростовой, Катуряну К. Катуряну, Петтеру и Моне Куммел, Нейту Риверу, Гбессе, Бенно фон Арчимбольди, Тони Уэбстеру, брату Сонни, Тони Лоунману, трио Томми, Доку и Морису, Брейдену Чани, Стивену Флориде, и многим другим персонажам, которые настойчиво пытаются научить меня писать. Надеюсь, те, о ком я забыл, простят меня.

Я чувствую себя почти как Иниго Монтоя, когда он наконец добился желанного возмездия: «Как – уже?!» Только теперь этот вопрос пугает меня гораздо меньше, чем до того, как я начал работу над этой книгой. Напротив: теперь я скорее испытываю приятное волнение. Раздел благодарностей в моей прошлой книге заканчивается посвящением Элизабет: «Если я когда-нибудь еще что-нибудь напишу, уверен, что и эта моя работа будет посвящена ей» (хотя она, когда писала посвящение к своей книге, металась между мной и Джоном Дьюи). В завершение своей второй книги, думаю, что могу с уверенностью сказать: если я когда-нибудь напишу еще одну книгу, то и ее посвящу Элизабет.

Примечания

1

Легкий удар в гольфе, выполняется, чтобы закатить мяч в лунку.

2

Комик, ведущий телешоу.

3

Немецкий теннисист, бывшая первая ракетка мира в одиночном разряде.

4

Малкольм Гладуэлл. Гении и аутсайдеры. Почему одним все, а другим ничего? 2009 г., с. 38–42.

5

Атул Гаванде. Чек-лист. Как избежать глупых ошибок, ведущих к фатальным последствиям, с. 4.

6

Медицинская дисциплина, которая занимается оперативными процедурами на полостях и сосудах сердца без обращения к хирургии.

7

Весьма распространенное решение задачи состояло в том, чтобы несколько членов команды несли шест под углом, пока другие по очереди забираются на него и пытаются перепрыгнуть черед стену. Таким образом, можно было передать шест через стену, держа под углом, а оставшиеся члены команды могли перепрыгнуть, ухватиться за него и цепляться до тех пор, пока не перепрыгнешь через стену. (Здесь и далее, если не указано иное, – примеч. автора.)

8

Около половины савантов имеют диагноз аутизма, а многие – и инвалидность, но не все.

9

Викторина, аналог «Своей игры» (прим. пер.).

10

В полупрозрачную доску было встроено двадцать пять лампочек. В начале головоломки загоралась верхняя левая лампочка, а на табло высвечивалось 0 очков. Участники должны были путем набора очков зарабатывать деньги, но как именно набирать очки, им не говорили. Экспериментальным путем они пришли к выводу, что нажимая кнопки в такой последовательности, чтобы загорелась правая нижняя лампочка, они наберут очки и заработают деньги. По сути, они должны были двигаться слева направо и сверху вниз.

11

Между психологами до сих пор ведутся жаркие споры о роли и последствиях эффекта Флинна. Так, по мнению психолога из Гарвардского университета Стивена Пинкера, повышение уровня IQ связано не просто со смещением фокуса мышления: «Ни один историк, рассматривающий человеческую историю в разрезе веков, не упустил бы из внимания то, что мы живем в период невероятной силы интеллекта».

12

Кроме того, Флинн рассказал, что провел тестирование среди учеников британской средней школы, многие из которых поступают в Лондонскую школу экономики, а также среди учащихся первого и второго курсов ЛШЭ. По результатам теста Флинн заключил: «При выпуске из университета уровень критического мышления у них был не лучше, чем при поступлении».

13

Как сказал об экономистах психолог Робин Хогарт: «В их речи меня больше всего поражает… то, что практически в любой теме они применяют экономическую терминологию и аргументацию. Будь то спорт, экономические явления, политика или даже учебная программа».

14

Ферми присутствовал при испытаниях первой атомной бомбы. Он решил вычислить силу взрыва. Для этого Ферми разорвал лист бумаги на кусочки и стал бросать их до, во время и после прохождения взрывной волны. По тому, какое расстояние преодолел тот или иной кусочек, он сделал вывод о мощности взрыва и внес записи в засекреченные документы.

15

«Знаменитые подкидыши» (прим. пер.).

16

Музыкальное сопровождение.

17

Австрийский и американский композитор.

18

Народный французский инструмент, напоминающий волынку.

19

«Цыганский табор» (англ., прим. пер.).

20

James Lincoln Collier, 1978.

21

Paul F. Berliner. Thinking in Jazz: The Infinite Art of Improvisation, (1994), p. 140.

22

Вот и еще один пример, когда экстраполяция спортивных реалий под остальной мир может ввести в заблуждение. Что касается навыков моторики, от некоторых привычек бывает очень непросто избавиться. Элитные тренеры тратят немало сил на искоренение привычек, приобретенных спортсменами в результате чрезмерного количества тренировок в детстве. В неспортивном мире повторение неверных ответов только тогда способствует обучению, когда в конце концов все же дается правильный ответ.

23

Из них – пять лет обязательной активной службы.

24

Два наиболее знаменитых исследования, посвященных нашумевшим интенсивным программам раннего развития, показали процесс «выцветания» нескольких когнитивных аспектов, улучшение которых они запланировали, но в то же время некоторые важные долгосрочные социальные преимущества, такие как снижение сроков тюремного заключения. Даже когда академический результат, являющийся целью программы, исчезает, кажется, будто бы расширенная программа положительных взаимодействий между взрослыми и детьми надолго оставляет свой след. На мой взгляд, молодежные спортивные программы должны учитывать одно: последствия взаимодействия между тренером и спортсменом могут длиться дольше, чем мимолетное преимущество раннего старта закрытых навыков.

25

Мышление, которое основано на опыте из различных сфер жизни и помогает решать задачи в других.

26

Опыт, который опирается на количественные, а не на качественные показатели.

27

Датский астроном, который первым начал проводить систематические и высокоточные астрономические наблюдения.

28

Молодой исследователь, который получил докторскую степень и позицию в вузе на временной основе.

29

Кишечная палочка.

30

Персональный наставник школьника.

31

Газовая горелка с металлическим продолговатым основанием, из которого вырывается вверх столб пламени.

32

Человек, который проводит беседы об основах веры перед крещением.

33

В письме своему брату он писал по-французски: «ce qui ne passe pas dans ce qui passe» – вечное в преходящем.

34

Кельтский народ, который живет в Уэльсе.

35

Таким образом, смена работы стала самым популярным вопросом.

36

В своем подробном анализе Левитт показал, что результат подбрасывания монетки на самом деле влияет на принимаемые решения. Человек, подумывающий о смене работы, которому выпал «орел», с гораздо большей вероятностью сменит ее, чем тот, кому выпала «решка». Хотя, разумеется, каждый волен делать со своей жизнью все, что угодно, независимо от того, какой стороной упадет монетка. Среди тех, кто решил последовать «совету монетки», многие связывали свое последующее счастье с тем, что в тот момент у них выпал «орел» (и они сменили род занятий).

37

Через несколько лет ученый, проводивший анализ баскетболистов, обнаружил бы обратное соотношение между игроком и счетом, если бы при своем анализе рассматривал только игроков НБА. Если бы он не признал, что при проведении исследования было отброшено все прочее население, кроме игроков НБА, то на основе результатов этого исследования мог бы порекомендовать родителям рожать низкорослых детей, чтобы те с большей вероятностью могли попасть в НБА.

38

Кроме того, в армии начался процесс «создания подразделений на основе способностей», в рамках которого армия помогала курсантам и молодым офицерам осознать границы собственных способностей и интересов по мере прохождения обучения. Цель состояла в том, чтобы повысить качество соответствия. Как заметил полковник Джоанн Мур в своем выступлении 2017 года, те профессии, о которых курсанты мечтают в начале военной службы, на деле не всегда им подходят. Однако понимают они это только после того, как попробуют, а потому способность переключаться критически важна для оптимизации качества соответствия.

39

Нравственное очищение в результате душевного потрясения или перенесенного страдания.

40

Те кто напрямую не участвуют в управлении.

41

По данным Бюро трудовой статистики США, наиболее распространенной ситуацией в профессиональной карьере людей нового тысячелетия и в самом деле является естественное продолжение тенденции экономики знаний. Пятьдесят процентов поколения позднего беби-бума (т. е. людей, рожденных в период с 1957 по 1964 г.) с восемнадцати до пятидесяти лет успели сменить по крайней мере одиннадцать различных видов деятельности, и это касалось женщин и мужчин всех уровней образования.

42

Для тех, кто любит статистику: корреляция индивидуальных черт характера у подростка и человека более старшего возраста, как правило, составляет 0,2–0,3 по самой скромной оценке (если исключить случайную погрешность, то корреляция, равная 1,0 будет означать, что черта характера с возрастом не изменилась вовсе по сравнению со сверстниками). «Разумеется, в шестьдесят пять мы уже не те, что в пятнадцать, – говорит Робертс, – но некие черты все же должны быть узнаваемы».

43

Создатель сериалов «Анатомия Грея» и «Скандал» Шонда Раймс флиртовала на пределе в течение своего так называемого «Года, когда она всему говорила “да”». Раймс, интроверт по натуре, инстинктивно отвергавшая все неожиданные приглашения, решила кардинально изменить линию поведения и в течение года на все соглашаться. В конце года у нее было четкое осознание того, на чем она хочет сконцентрировать свое внимание.

44

William. Wallace. Michelangelo: The Artist, the Man, and his Times (July, 2011).

45

PEN/Bellwether Prize for Socially Engaged Fiction – двухгодичная премия за ранее неопубликованную художественную литературу, в которой рассматриваются вопросы социальной несправедливости.

46

Проводник, который помогает при восхождении в горы.

47

Участники соревнований «Iron Man».

48

Американская фармацевтическая компания.

49

Речь идет о массовой рассылке порошка, якобы зараженного спорами сибирской язвы, тогда как Бингэму присылали образцы лекарств.

50

Телекоммуникационная компания.

51

Густой коктейль из колотого льда с ароматом фруктов.

52

Институт биохимической и эволюционной генетики (ит., прим. пер.).

53

Японский вариант бильярда (прим. пер.).

54

Мысли и цитаты Ёкои взяты из его дневников и интервью, в том числе, из книги («Игровой дом Гумпея Ёкои»). На английском этих работ нет, а потому отрывки из них были специально переведены для этой книги.

55

Радиоэлектронный компонент из полупроводникового материала, способный от небольшого входного сигнала управлять значительным током в выходной цепи.

56

Прибор для измерения силы малых постоянных электрических токов.

57

В 1960-е годы игра Twister в Японии потерпела крах из-за несогласия с основными социальными нормами. Ее прозвали «эротическая коробочка».

58

Буквально: «Брось кирпич» (прим. пер.).

59

Международная компания по консалтингу и аудиту.

60

При этом термин «производительность» включал в себя и такие параметры, как рост продаж, прибыль от инноваций, доходность для акционеров и рыночная стоимость капитала.

61

Удар в гольфе. Его особенность в том, что шар должен катиться по земле.

62

Раздел зоологии, который изучает раковины, преимущественно моллюсков.

63

Nikkei 225 – один из важнейших фондовых индексов Японии. Вычисляется как среднее арифметическое цен акций 225 наиболее активно торгуемых компаний первой секции Токийской фондовой биржи.

64

Теория, согласно которой мир в целом, человечество и планета Земля созданы Творцом или Богом.

65

Имена студентов изменены – кроме тех, кто дал свое согласие на использование настоящего имени.

66

В наши дни ученые публикуются чаще, чем в прошлом, поэтому это сравнение не вполне справедливо, и все же Касадевалл оказался в довольно странной компании.

67

Устойчивость, ответственность, воспроизводимость результатов (прим. пер.).

68

Когда бактерия проникает в порез, клетка Б выделяет антитела, которые окружают бактерию и выводят в макрофаг, где она погибает.

69

В самом деле, к междисциплинарным исследованиям порой относятся излишне высокомерно именно потому, что они – явное следствие широкого профиля. Ученые Диана Ротен и Стефани Пфирман писали в журнале Inside Higher Ed, что женщины чаще проводят междисциплинарные исследования, но им запрещают призывать других женщин к участию в подобных инициативах, «иначе их никогда не будут воспринимать всерьез».

70

Когда ученый Дин Кейт Симонтон, занимавшийся анализом творческого потенциала, изучил историю инновации в Японии, в которой были периоды абсолютной закрытости и столь же абсолютной открытости остальному миру, он заметил, что пик творчества в различных сферах, от художественной литературы и поэзии до производства керамических изделий, обычно следовал за всплеском иммиграционных потоков.

71

Сборник из 85 статей в поддержку утверждения международной властью Конституции США.

72

Технология воздействия на вредителей для ограничения их численности и/или предотвращения наносимого ими вреда.

73

Прибор, который позволяет измерять скорость не только твердых тел, но и газообразных, жидких и сыпучих сред.

74

Мембранная ткань, которая применяется для изготовления специальной одежды и обуви.

75

Игра «Инопланетянин» потерпела столь сокрушительный провал, что породила легенду о «величайшем захоронении игровой индустрии 1983 года», согласно которой студия Atari зарыла миллионы дисков с игрой на пустыре в Нью-Мехико. В 2014 году во время съемок документального фильма этот участок разрыли и действительно обнаружили закопанные диски с игрой – но, конечно, их было не миллионы.

76

Неудачный удар по мячу, когда он летит прямо и вверх либо за пределы поля.

77

Награда для самого ценного игрока регулярного чемпионата.

Content

Дэвид Эпштейн
Универсалы: как талантливые дилетанты становятся победителями по жизни

Вступление Роджер против Тайгера

Глава 1 Культ раннего старта

Глава 2 Как появился «злой» мир

Глава 3 Лучше меньше, да лучше

Глава 4 Обучение – быстрое и медленное

Глава 5 Когда мысль опережает опыт

Глава 6 Риск излишней воли к победе

Глава 7 Поиграйте со своими потенциальными «Я»

Глава 8 Преимущество постороннего

Глава 9 Нестандартное мышление и «затертые» технологии

Глава 10 Обманутые опытом

Глава 11 Как научиться отказываться от привычных инструментов

Глава 12 Сознательные любители

Заключение Как расширить свой диапазон

Благодарность

Примечания