Чарльз Мартин

Хранитель вод

Charles Martin

THE WATER KEEPER

Copyright © 2020 Charles Martin

Published by arrangement with Thomas Nelson,

a division of HarperCollins Christian Publishing, Inc.

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моему брату Джонни Сарберу

Милях в трех от меня высоко поднимался столб дыма. Густой и черный, он вырывался из машинного отделения яхты, где размещались два форсированных дизеля. На фоне постепенно темнеющего неба были хорошо видны багрово-оранжевые сполохи пламени, указывавшие на то, что пожар усиливается. Скоро огонь доберется до топливных баков, и тогда красавица яхта стоимостью в несколько миллионов долларов превратится в несколько миллионов обломков, которые рано или поздно окажутся на океанском дне.

Я тронул штурвал своего двадцатичетырехфутового катера и прибавил газ. Ветер усиливался, волны подросли до двух-трех футов, и мне пришлось отрегулировать транцевые плиты[1], чтобы немного приподнять корму. Помогло. «Бостонский китобой»[2] понесся по волнам в направлении терпящей бедствие яхты. Три мили я преодолел чуть больше чем за три минуты.

Сильно кренясь на подветренный борт, двухсотдвадцатичетырехфутовая яхта «Ушел в отпуск» медленно дрейфовала по течению. В ее корме зияло больше сотни пулевых пробоин – именно по этой причине яхта потеряла ход и управление. Должно быть, одна из пуль вызвала и пожар в двигательном отсеке.

При виде многочисленных следов от пуль я понял, что Дэвид яхту догнал.

Волны с грохотом разбивались о форштевень, и морская вода потоками вливалась в двери камбуза и гостевых кают на главной палубе. По мере того как внутри корпуса скапливалась вода, корма яхты задиралась все выше, а нос, напротив, опускался. Еще немного, и она пойдет ко дну либо в результате взрыва, либо набрав в трюм слишком много океанской воды.

Я направил катер к корме яхты и пришвартовался к купальной платформе. Забросив швартовый конец на ограждение, я перепрыгнул на палубу. Там обнаружил три изорванных пулями тела. Поднявшись по винтовой лестнице на уровень выше, я обнаружил еще два трупа.

И никаких следов Дэвида.

Отворив пинком дверь кубрика, я споткнулся о еще один труп. На капитанском мостике меня едва не сбил с ног поток воды, хлещущей в разбитое лобовое стекло. По-видимому, всех, кто здесь был, давно унесло за борт, и я поднялся еще на один уровень, где размещались апартаменты владельца яхты. Здесь, на богатом ковре, лежала в неловкой позе жена Виктора. В нее выстрелили три раза: похоже, Дэвид добрался до нее раньше, чем она до него. Впрочем, пистолет в ее руке оказался полностью разряжен, следовательно, сколько-то выстрелов она сделать успела, и это было плохо.

Сняв со щита в коридоре пожарный топор, я взломал двери из гондурасского красного дерева, ведущие в личную каюту владельца. Виктор лежал, скорчившись на полу. В него тоже выстрелили три раза, а потом сломали шею. Перед смертью он как следует помучился, и это было хорошо.

Палуба у меня под ногами качнулась и накренилась сильнее. Нос продолжал погружаться – теперь яхта могла опрокинуться каждую секунду, а это означало, что у меня совсем не осталось времени, чтобы отыскать Дэвида и девушек и убраться восвояси, пока яхта не утащила нас всех на дно или пока мы не взлетели на воздух вместе с топливными баками.

Скатившись по трапу вниз, я бросился к двигательному отсеку на корме, но он оказался затоплен. Развернувшись в противоположную сторону, я двинулся мимо кают экипажа и личной молельни Виктора к шпилевому отделению.

Там я нашел Дэвида.

Сначала я его услышал и только потом увидел. Воздух вырывался из его горла с таким громким хрипом, что это привлекло мое внимание. Когда я показался из-за угла коридора, он приподнял голову и улыбнулся, но засмеяться не смог. В руке Дэвид сжимал свой верный «зиг-зауэр», но затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Магазин был пуст, Дэвид расстрелял все патроны до последнего.

Подхватив Дэвида под мышки, я уже хотел тащить его наверх, но он отрицательно покачал головой и взглядом показал на дверь трюма.

– Там… – прохрипел Дэвид.

Из-под двери сочилась вода – трюм был затоплен. Сдвинув щеколду, я попытался отворить дверь, но она не поддавалась: слишком велико было давление скопившейся внутри воды. Топор я бросил наверху, но в коридоре, который я только что миновал, был еще один пожарный щит. Вернувшись к нему, я снял с креплений небольшой ломик. Вернувшись к двери трюма, я просунул плоский конец лома в щель напротив замка и потянул изо всех сил, используя ноги как рычаг.

– И это все… на что ты способен? – Дэвид за моей спиной рассмеялся, потом поперхнулся и закашлялся, обдав меня брызгами крови. – Жми сильнее!

И я нажал, нажал изо всех сил. В конце концов дерево треснуло, замок сломался, и дверь распахнулась. Хлынувший из нее поток воды отшвырнул нас с Дэвидом к дальней стене и прижал, не давая пошевелиться, пока уровень воды в трюме и шпилевом отделении не сравнялся. Только тогда я услышал приглушенные толстым слоем воды женские крики.

Дэвид знаком показал мне на кислородный баллон с маской, висевший на стене за дверью. Рядом я увидел пояс со свинцовыми грузилами и мощный подводный фонарь. Быстро проверив регулятор, я продел руки в ремни, закинул баллон за спину, включил фонарь и, погрузившись в мутноватую воду, поплыл вдоль трапа, ведущего в темный трюм.

Внизу я обнаружил семь до смерти напуганных девушек, которые кое-как держались на воде в воздушном пузыре, образовавшемся под палубой погрузившегося носа яхты. С помощью уговоров и нескольких шуток насчет «Титаника» (боюсь, не слишком остроумных) мне удалось с грехом пополам их успокоить и заставить взяться за руки, образовав что-то вроде живой цепи. Когда все было готово, я снова нырнул, таща их за собой вверх по трапу, словно гирлянду сосисок. Завидев дневной свет, девушки немного приободрились и, выбравшись на поверхность, стали карабкаться выше – к верхней палубе, где был привязан «Бостонский китобой».

Все они были напуганы и тряслись от страха, к тому же на них не было почти никакой одежды. Но ее среди них не оказалось, и я снова нырнул в темный трюм. Я тщательно обыскал все его закоулки, но ее нигде не было, и я вернулся к Дэвиду, который, судя по его бескровному лицу, готов был отключиться каждую секунду.

– Дэвид! – Я схватил его за плечо и потряс. – Где она?!

Он что-то сказал, но так тихо, что я ничего не услышал.

– Где она?!

Дэвид покачал головой. Было видно, что слова даются ему тяжело.

– Ее… нет.

– Что значит – нет?

Дэвид разжал пальцы левой руки, и пустой флакончик из-под лекарств, выкатившись из его ладони, с плеском упал в воду. В глазах заблестели слезы.

– Она… – Он немного помолчал, словно ему не хотелось рассказывать, что случилось. – Привязала к ногам груз и…

В одно мгновение страшная картина встала передо мной во всех подробностях, хотя о них Дэвид не сказал ни слова. Но еще хуже была окончательность его слов. Окончательность и бесповоротность, после которых не оставалось никакой надежды.

Кое-как совладав с собой, я закинул руку Дэвида себе на плечо. Именно тогда я нащупал под его рубашкой входное отверстие от пули. Проведя ладонью по его груди, я обнаружил и выходное отверстие, которое Дэвид зажимал рукой. Перехватив мой вопросительный взгляд, он покачал головой. Впрочем, и без слов было ясно: пуля вошла в спину рядом с позвоночником и, пробив тело насквозь, вышла из груди.

Кое-как заткнув выходное отверстие его промокшей рубашкой, я сунул за ремень его разряженный «зиг» и, поминутно кашляя от дыма, который с каждой минутой все плотнее заволакивал коридор, потащил Дэвида наружу – на главную палубу. Пока я его тащил, он бросил взгляд на рукоятку своего побывавшего во многих переделках пистолета и через силу улыбнулся.

– Потом вернешь его мне, – проговорил Дэвид и сразу же закашлялся. – Если бы этот пистолет мог говорить…

Разгулявшиеся волны швыряли «Китобоя» словно поплавок. Убедившись, что все семь спасенных девушек находятся на его борту, я забросил тело Дэвида на плечи и, выбрав момент, перепрыгнул на носовую площадку катера. Не устояв на ногах, я покатился по ее обшивке и свалился на дно вместе со своим грузом. Одна из девушек отвязала швартов, и я, встав к рулю, запустил двигатель и рывком перевел регулятор на полный газ. Не успели мы пройти и полмили, как позади грохнул взрыв. Мы с Дэвидом одновременно обернулись. На том месте, где только что была яхта, вспух оранжевый огненный шар, а еще через несколько мгновений бесчисленные обломки, которые только недавно были морским судном класса люкс, словно дождь, посыпались в волнующуюся воду Атлантического океана, омывающего северо-восточное побережье Флориды.

Дэвид, лежавший возле носовой переборки в луже кровавой пены, издал удовлетворенный смешок, но тут же снова закашлялся, да так сильно, что я машинально повернул круче к берегу. Спустя всего несколько секунд я вовсе заглушил двигатель, и «Китобой», преодолев по инерции последние двадцать ярдов, ткнулся носом в песчаный берег тропического рая, который Дэвиду уже не суждено было увидеть.

Дышал он с огромным трудом. Ноги совершенно не слушались, так что мне оставалось только удивляться, как он до сих пор жив. Впрочем, чуть не со дня нашей первой встречи я знал, что мой друг Дэвид, или Царь Давид, крепок, как железо, и нежен, как вздох младенца. Что он немногословен и выдержан, что мужества ему не занимать и что он не боится ничего, в том числе и самой смерти. Даже сейчас он был совершенно спокоен.

А вот у меня тряслись губы, мысли путались, а язык заплетался. И все же я пытался говорить, потому что Дэвид готов был каждую минуту потерять сознание. Мне казалось, что, слушая меня, он сумеет сосредоточиться и мобилизовать последние силы.

– Эй, Дэвид! Не спи!.. Ты не должен спать, не должен отключаться. Держись, Дэвид! – Когда это не помогло, я использовал слово, которое – я был уверен – заставит его очнуться.

– Святой отец!.. – позвал я.

Когда-то, еще до того как начать работать на правительство, Дэвид действительно был священником. И даже сейчас, если уж очень его допечь, он порой говорил, что и по сей день остается священником.

Я не ошибся. Устремленный на меня взгляд Дэвида прояснился, а на лице появилось подобие улыбки.

– А я-то все гадал, когда ты наконец появишься, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Пора уже и тебе что-нибудь сделать… Где, черт побери, тебя носило столько времени?

От крови его подбородок был красным и блестел. И грудь тоже. И живот.

Нет, не так все это должно было закончиться.

С трудом приподняв руку, Дэвид показал на поцарапанный, ярко-оранжевый контейнер типа «Пеликан», который был привязан к консоли управления катера. Дэвид почти никогда с ним не расставался. Он брал его с собой во все свои путешествия, поэтому оранжевый ящик проделал путь уже в несколько сотен тысяч миль. Каждый раз, когда я вспоминал своего друга, мое воображение немедленно рисовало и этот глупый «Рыжий Ап». Ни он, ни я никогда не разговаривали о нашей работе с посторонними, однако Дэвид, если у него было подходящее настроение, мог обронить несколько слов о двух вещах, которые он почитал самыми важными на свете: о хлебе и вине. И то, и другое он готов был защищать с поистине религиозным рвением, поэтому-то в его багаже и появился этот невероятно прочный водонепроницаемый ящик, который Дэвид любовно называл своим «контейнером для завтрака». Никто – ни я и никто другой – никогда не становился между ним и легким перекусом с бокалом вина, которое он предпочитал употреблять на закате. Некоторые любят отметить памятные моменты своей жизни, выкуривая сигару или сигарету. Дэвид отмечал их стаканом вина. Много лет назад он превратил подвал своего дома в самый настоящий винный погреб, куда в обязательном порядке приглашались все гости – полюбоваться на стеллажи с бутылками и продегустировать тот или иной редкий купаж. Со временем Дэвид превратился в самого настоящего винного сноба, который, поднося бокал к свету, слегка раскручивал его содержимое и глубокомысленно замечал: «Вино – это жидкие солнце и земля, заключенные в бутылке».

По моему знаку одна из девушек развязала канат и протянула оранжевый ящик мне. Когда я открыл крышку, Дэвид схватил в руку бутылку и посмотрел на меня.

Он смотрел не просто так – он молча задавал вопрос, на который мне не хотелось отвечать. В конце концов я все же покачал головой.

– Это же ты священник, а не я…

– Перестань. Сейчас не время… Да и времени почти не осталось.

– Но…

Его взгляд, казалось, прожег меня насквозь.

– Но мне… – Я все еще пытался сопротивляться.

– Сначала – хлеб. Потом вино, – с усилием произнес Дэвид.

Я отломил крошечный кусочек хлеба и пробормотал слова, которые слышал из его уст не меньше сотни раз:

– …Сие есть Тело Мое, за вы ломимое… – Я вложил кусочек хлеба ему в рот. Дэвид попытался его проглотить, но сразу закашлялся. Когда приступ прошел, я откупорил бутылку, наклонил ее и поднес к его губам.

– …Сия есть Кровь Моя… за многих изливаемая… – Он моргнул, и мой голос снова сорвался. – Сие творите в Мое воспоминание… – Я не договорил.

Еще не сделав ни глотка, Дэвид попытался что-то сказать. Теперь улыбались не только его губы, но и глаза, и я подумал – как же мне будет не хватать этой улыбки. Быть может, больше всего остального. Эта улыбка была обращена к моему сердцу, проникала в самые глубины моей души.

Вино заполнило его рот и потекло из уголков рта.

Кровь с кровью.

Последовал еще один приступ кашля. Я обнял Дэвида за плечи, не обращая внимания на раскачивающие лодку волны. Он сделал вдох. Потом еще один. Собрав остатки сил, Дэвид показал на воду за бортом.

Я все еще колебался.

Глаза Дэвида закатились, но он справился с собой и снова устремил свой взгляд на меня. Губы его дрогнули, и он назвал меня по имени, что делал только в исключительных случаях. Например, когда ему требовалось все мое внимание.

– Хорошо. Я все сделаю. – Перевалив Дэвида через планширь, я опустил его в неглубокую теплую воду. Дышал он совсем редко и неглубоко, зато хрипы его стали громче. Глаза открывались и закрывались, словно на Дэвида навалилась непреодолимая сонливость. Внезапно он схватил меня за рубашку и заставил наклониться.

– Помни… ты тот, кто ты есть… Кем был всегда.

Я по пояс зашел в прозрачную, как джин, воду. Тело Дэвида плыло по поверхности, и я лишь слегка поддерживал его руками. Девушки, собравшись группой на корме, ничего не говорили и только негромко плакали, глядя на красный след, который медленно расплывался в воде вместе с течением. Постучав меня по груди, Дэвид поднял из воды руку и показал мне сначала все пять пальцев, потом – очень быстро – убрал три. Пять и два означало семь. Затем он повторил те же движения. Снова семь. После небольшой паузы Дэвид снова показал семь, а потом – сжатый кулак, что означало ноль. Все эти таинственные на первый взгляд жесты означали цифры 77 и 70.

Я, впрочем, знал секретный ключ к этой сигнализации. Дэвид часто цитировал мне псалмы, которые знал наизусть. В псалме 77, стих 70[3], говорилось о том, как Господь «избрал Давида… и взял его от дворов овчих».

Сейчас мой друг имел в виду себя и меня. Первые годы моего ученичества. Двадцать пять лет назад, когда я был на втором курсе Академии, он вызвал меня из класса и произнес странные слова: «Расскажи мне, что тебе известно об овцах?» С тех пор мы оба проделали большой путь. За годы Дэвид стал для меня начальником, наставником, другом, учителем, авторитетом и даже в какой-то мере отцом.

С ним моя жизнь стала другой.

За свою карьеру Дэвид не раз бывал в таких местах, где малейший шум мог стоить ему жизни. Именно поэтому он и создал собственную систему сигнализации, основанную на псалмах, что, в свою очередь, снискало ему прозвище Царь Давид или Давид-псалмопевец. Главная трудность состояла в том, что каждый, кому он подавал сигнал, должен был либо ориентироваться в псалмах Давида не хуже него, либо иметь под рукой Библию.

Сейчас жизнь его понемногу покидала тело, уходя в океан. Дэвиду оставались считаные секунды, поэтому он снова привлек меня к себе и выдавил:

– Скажи, что ты знаешь… об овцах?

Так началась наша дружба. Так она должна была закончиться. Я попытался улыбнуться.

– Они все время разбредаются.

Дэвид ждал. Ждал, пока я дам ответ на его вопрос. Ответ, которому я учился много, много лет.

– Они могут потеряться.

– Почему?

– Так уж они устроены.

– Почему?

– Потому что на соседнем холме трава всегда зеленее…

– И это называется?..

– Закон Мерфи.

– Молодец.

– Овцы – легкая добыча. А лев всегда где-нибудь рядом.

Кивок.

– Они редко находят дорогу домой.

– И поэтому овцам нужен… кто?.. – подсказал он.

– Им нужен пастырь.

– Какой?

– Настоящий. Не наемник. Добрый пастырь, который не побоится оставить тепло очага и безопасность крепких стен, который не испугается дождя и бессонных ночей, чтобы… чтобы…

– Чтобы – что?

– Чтобы отыскать одну заблудившуюся овцу.

– Почему?

Слезы покатились по моим щекам.

– Потому что спасение одной овцы значит порой больше безопасности всего стада.

Это было все, что я смог сказать. Слова вдруг покинули меня.

Дэвид прижал ладонь к моей груди. Даже сейчас он учил – показывал мне, ради чего он умирает. Он пошел за одной овцой и превратил ее в семерых.

Собрав остатки сил, Дэвид снова заговорил:

– Я должен отдать тебе… – Из-под окровавленной рубашки он достал пропитавшееся кровью письмо. Этот почерк я узнал бы где угодно.

Дэвид прижал бумагу к моей груди.

– Прости ее.

– Простить? – переспросил я. Я и вправду был удивлен.

– Она любила тебя. – Кровь снова заструилась из уголка его губ. Она была темно-красной. – Любила до самого конца…

Я сжал письмо в руке. Кажется, на несколько секунд я даже перестал дышать.

– Мы все – просто слабые дети… – прохрипел он. – Слабые, несчастные и больные.

Я уставился на письмо. Безнадежность… Мои глаза снова наполнились слезами, но Дэвид поднял руку и смахнул их с моего лица. Сам он, впрочем, тоже плакал. Мы так долго искали, подошли так близко, и потерпеть неудачу в самом конце было…

Дэвид попытался улыбнуться. Он хотел сказать что-то, но говорить уже не мог. Тогда он зацепился пальцами за цепочку, висевшую у меня на шее. Под тяжестью его руки цепочка оборвалась, и крест, который Дэвид привез мне из Рима, оказался у него. Он крепко сжимал цепочку, и крест слегка покачивался над самой водой.

– Она вернулась домой. Не жалей. Не скорби. Не оплакивай…

Прошло несколько мгновений. Дэвид закрыл глаза. Он по-прежнему лежал в воде, но погрузился немного глубже. Наконец я расслышал его шепот:

– Еще одно…

Ладони, которыми я его поддерживал, были теплыми и скользкими от растворенной в воде крови. Никакого пульса я уже не чувствовал, но знал, что Дэвид жив. Я знал, чего он хочет, как знал и то, что исполнить его просьбу мне будет больно и тяжело. Не в силах выпустить из рук безвольное тело, я крепко прижал его к себе и держал так, пока жизнь по каплям покидала моего друга, и на ее место приходила тьма.

– Развей мой прах… – прошептал Дэвид мне в самое ухо. – Там, где все началось… На краю мира.

От слез у меня перед глазами все расплывалось, но я сдержал стеснившее грудь рыдание. Приподняв голову, я попытался хотя бы мысленно перенестись на шестьсот миль на юг, в то место, о котором он говорил.

– Я не могу…

По-прежнему не выпуская из пальцев цепочки, он сложил руки на груди. Его губы по-прежнему улыбались, но едва заметно, и я сделал еще одну попытку заглянуть за горизонт, но слезы мешали мне видеть ясно. В конце концов я кивнул, и в тот же момент Дэвид ослабил хватку, с какой цеплялся за эти последние, столь важные для нас обоих секунды. Теперь ему оставалось совсем чуть-чуть. Он сказал все, что хотел сказать. Его тело окончательно обмякло, и только грудь все еще вздымалась.

Наклонившись, я с трудом выдавил:

– Мне будет тебя не хватать.

Он моргнул. Видно, только на это его и хватило. Да и сам я держался из последних сил.

– Ты готов?

Движением глаз он показал, что готов, и, собрав последние крохи энергии, сосредоточил на мне свой взгляд. Но если Дэвид был готов, то я – нет. Последние слова, повествующие о его жизни, исчезали с бумаги легким чернильным облачком, и страница снова становилась белой. И все же у него достало сил, чтобы сказать:

– Не старайся взвалить на себя еще и этот груз, потому что он тебя убьет…

И я наконец решился. Поддерживая его одной рукой под шею, а другой продолжая зажимать рану на его груди, я отчетливо и громко произнес слова, которым он меня научил:

– Во имя Отца… и Сына… и…

Он еще раз моргнул, одинокая слезинка скатилась по его щеке – и я погрузил его в воду с головой.

Я продержал его под поверхностью не дольше секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы его члены полностью обмякли. Изо рта Дэвида вырвалось несколько серебристых пузырьков, и сразу за этим вода вокруг нас снова сделалась красной.

Дэвид всегда был крупным мужчиной – намного крупнее меня, но, когда я поднял его на руки, тело казалось совсем легким. Можно было подумать, что покинувшая его тело душа имела собственный – и немалый – вес. Его глаза остались открытыми, но он больше не смотрел на меня. Во всяком случае, не в этом мире. И его голос, который я слышал десятки тысяч раз, больше не звучал у меня в ушах.

Я вынес его на берег, уложил на песок и только тогда обратил внимание на руки. Они были аккуратно сложены на груди, но выпрямленные пальцы говорили ясно и громко: 2 и 1. Должно быть, последние слова Дэвида были слышны и на Небесах:

«…Преклонятся пред Ним все нисходящие в персть и не могущие сохранить жизни своей»[4].

Кончено.

Я прижал его к себе и зарыдал как ребенок.

Медики, прибывшие на корабле береговой охраны, раздали девушкам одеяла, а троим даже воткнули капельницы. Капитан, хорошо знавший Дэвида, спустился на берег, чтобы помочь мне перенести тело на борт. Его помощник предложил мне отправиться вместе с телом Дэвида на их судне, пока кто-нибудь из экипажа отгонит «Китобоя» в порт, но я отказался. Мне еще нужно было отыскать тело – оно должно было быть где-то поблизости.

Я потерпел неудачу. Тело – вот все, что у меня теперь осталось.

Двигаясь по течению, я вскоре пристал к песчаной отмели. Море либо навсегда скрывает труп в пучине, либо выбрасывает на берег. Прошло несколько часов. Солнце давно опустилось за горизонт, а я, сплошь покрытый коркой из засохшей крови и морской соли, все стоял на мелководье близ берега, держа в руках письмо. Оно казалось невероятно тяжелым, и в конце концов я не выдержал и опустился на колени, так что мелкие теплые волны плескались у моих бедер. Слова на бумаге расплывались.

Мой любимый! Я знаю, что это письмо причинит тебе боль…

То и дело вытирая слезы, я до самого рассвета ходил вдоль побережья, снова и снова перечитывая письмо. И с каждым разом мне делалось все больнее. С каждым разом ее голос звучал все дальше, все слабее.

Мой любимый! Я знаю…

Прилив вынес ее на берег, когда из-за горизонта показалось солнце. Я опустился на колени, прижал обмякшее бледное тело к груди и зарыдал. Громко. Зло. Безнадежно. Я прижимал к себе мертвое тело, ощущая неестественный холод тонкой, почти прозрачной кожи. Я никак не мог понять, какой мне смысл жить. Зачем? Какой будет моя жизнь теперь, когда я потерял самое главное, самое дорогое? Тщетно я целовал безмятежное лицо и холодные губы своей любимой – оживить ее я был не в силах.

Кусок веревки, привязанный к ее лодыжке, был перерезан ножом. Это значило, что где-то там, в темной и мрачной глубине, на полпути к небытию, она передумала. И пусть ее все равно не стало, мне казалось, что она продолжает говорить со мной. Продолжает искать обратный путь… Мы лежали рядом на песке, и волны накатывали на наши неподвижные тела. Щекой я прижался к ее щеке, но она оставалась холодной.

– Помнишь ночь, когда я тебя нашел? Тебя искали многие, но никто даже не подумал, что ты можешь оказаться так далеко в море. Но именно там ты была. Тебя отнесло от берега на шесть или даже на семь миль. Ты очень замерзла и дрожала от холода и страха. Но я тебя нашел. Потом у нас кончился бензин, и последнюю оставшуюся до берега милю мне пришлось пройти на веслах. Ты боялась, что я не выгребу, но я справился. Скажу больше, я готов был обогнуть на веслах всю Флориду при условии, что ты будешь со мной в лодке. На берегу я развел огонь, и ты прижалась ко мне. Я помню, как ветер холодил мое лицо, как костер грел мне ноги и как меня окутывало со всех сторон твоим запахом. В те минуты я хотел только одного: сидеть на берегу и вдыхать тебя. Я хотел бы остановить солнце. Заставить его подождать, не всходить еще несколько часов. Заставить или уговорить – мне было все равно. «Ну пожалуйста, – мысленно твердил я, – неужели ты не можешь еще немного подождать?» А потом… потом ты положила руку мне на плечо, поцеловала в щеку и прошептала: «Спасибо!»

И я ощутил на коже твое теплое дыхание.

– Я был никем. Шестнадцатилетним призраком, ходившим по школьным коридорам. Мальчишкой, чьим единственным сокровищем была глупая маленькая моторка. Ты сделала меня кем-то. Та ночь стала нашей общей тайной. С тех пор не проходило ни одного дня, чтобы мы не виделись. Каким-то образом тебе всегда удавалось отыскать меня, где бы я ни был. В наш последний учебный год ты была единственной, кто не сомневался, что я сумею побить школьный рекорд в беге на четыреста сорок ярдов. Тогда он равнялся сорока восьми секундам. Когда я пересек финишную черту, секундомер показывал сорок семь и сколько-то десятых секунды. От напряжения я еле держался на ногах, кажется, я даже упал там же, на стадионе. Этих сорока семи с небольшим секунд я совершенно не помнил. Я не помнил, как я бежал. В памяти остался только выстрел стартового пистолета и последовавшее за ним ощущение полета. Стремительного и плавного полета! Несколько сот человек на трибунах кричали и вопили во все горло, но я слышал только твой голос. «Ты сделал это!» С тех пор я слышал твой голос всегда. Постоянно. Наяву и во сне. И ничего другого мне не было нужно.

Я не знаю, как я теперь смогу покинуть этот берег. Я не знаю, как смогу уйти, уплыть, улететь отсюда. Я не знаю, кем я стал без тебя. Дэвид сказал, что я должен тебя простить, но я не могу этого сделать. Ты спросишь – почему? Потому что мне не за что тебя прощать. Абсолютно не за что. Даже за… за это. Напротив, я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я не нашел тебя раньше. Мне действительно очень жаль. Я старался, старался изо всех сил, но зло, к сожалению, вполне реальная вещь, и иногда оно… нет, не побеждает, а просто оказывается быстрее. Я знаю, что иногда бывает трудно или невозможно услышать, что́ тебе говорят близкие люди. К сожалению, ты не сумела услышать меня, так что, прежде чем ты окончательно уйдешь, исчезнешь из этого мира, я хочу, чтобы ты узнала: я любил тебя с самого начала, с нашей самой первой встречи, и за все это время ты не сделала ничего – ровным счетом ничего, – что могло бы заставить меня любить тебя меньше.

Мое сердце ноет и болит. Очень болит. Мне кажется, что оно готово разорваться пополам, но я знаю, что оно заболит еще сильнее, когда мне придется встать и унести тебя отсюда. Но знай: куда бы я ни направился, ты всюду будешь со мной – внутри меня. Я унесу тебя с собой. И каждый раз, когда я буду купаться, плавать, пить, бродить по мелководью, управлять катером или просто стоять под дождем, ты будешь со мной. Ты будешь со мной и внутри меня, покуда существует вода.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, я вызвал береговую охрану. Вертолет приземлился на пляже, но, когда летчики предложили забрать ее у меня, я отказался. Я сам перенес ее в железную стрекозу, сам сложил ей руки и закрыл глаза. Потом я прижал ее голову к своей груди, разжал окоченевшие пальцы и просунул руку в ее холодную ладонь.

Даже за шумом вертолетного двигателя экипаж мог слышать, как я плачу над телом любимой женщины.

Глава 1

Прошла неделя. Я почти ничего не ел. Спал еще меньше. Чуть не каждый вечер я оказывался на берегу, где бессмысленно смотрел вдаль. Дни шли за днями, но я никак не мог заставить себя действовать. Согласно последней воле Дэвида и Мари, оба должны были быть кремированы. Эту часть я исполнил.

Дэвид просил, чтобы я развеял его прах у края мира. Мари выбрала место поближе. В своем последнем письме она просила, чтобы я рассыпал ее пепел на мелководье рядом с островом, где мы играли детьми. Почти неделю я, сжимая в руках урну с прахом, смотрел, как приходит прилив и как наступает отлив. Высокая вода, низкая вода, снова высокая. И так без конца. Я не мог заставить себя пересечь линию прибоя. В конце концов, вопреки последней воле Мари, я вернулся в дом и поставил ее урну на кухонный стол рядом с урной Дэвида, которую я поместил в его любимый оранжевый контейнер. Выглядело это, конечно, странно. Рубиново-красная урна и поцарапанный оранжевый ящик… Я смотрел на них, а они… смотрели на меня.

Еще неделю я ходил вокруг них, как Луна вокруг Земли. День. Ночь. Свет. Тьма.

Всему, что я знал, меня научил Дэвид. Он нашел меня, когда я погибал… уже почти погиб. Он исцелил меня, когда этого не смогли сделать вся королевская конница и вся королевская рать. Я был Беном Ганном, он – Джимом Хокинсом. Я был Робинзоном Крузо, он – Пятницей. Он подбирал меня на берегу в самые мрачные моменты, когда я лежал на песке среди клочьев пены и манящие крабы щекотали мне ноздри клешнями. Я был не в силах спасти себя и не говорил на принятом на острове языке, и Дэвид поднимал меня, отряхивал от песка и водорослей, кормил и заново учил ходить. Он спас меня, когда меня уже нельзя было спасти. Его влияние на меня было огромным. Невозможность слышать его голос – оглушительной.

Жить без Мари было все равно что проснуться в мире, в котором на небо не всходили ни солнце, ни луна, ни звезды. Я не расставался с ее письмом. Я читал и перечитывал его снова и снова, десятки, сотни раз. Я клал его рядом с собой на подушку каждый раз, когда ложился спать, чтобы чувствовать запах чернил, которыми она писала, но это служило лишь очень слабым утешением. Я не мог повернуть время вспять. Не мог, как ни старался, смириться с окончательностью того, что произошло. Это казалось мне невероятным, невозможным. Это и было невозможно. Как она ушла? Я не мог даже представить себе, как она, сжигаемая стыдом и сожалением, покидает этот мир с грузом, привязанным к ноге, как она погружается в холодную пустоту и мрак, откуда уже не найти выхода. Но самым страшным было, наверное, то одиночество, которое она испытывала за считаные минуты до того, как принять решение. А ведь я искал ее. Я приложил все силы, сделал все, что мог, и даже больше. Я потратил все, что у меня было, и подошел к ней совсем близко, но… не успел. Когда Мари нуждалась во мне больше всего, я не смог быть с ней рядом.

Сознавать это было, наверное, тяжелее всего. Всю жизнь я занимался тем, что спасал потерявшихся, раненых, одиноких, но не сумел спасти того единственного человека, который был мне дороже всего на свете.

Остров Форт-Джордж близ берегов Флориды расположен к северу от Джексонвилла. От Атлантического океана его отгораживает и защищает остров Малый Тальбот. Тот, кто хорошо знаком с местным капризным и переменчивым фарватером, пожалуй, сумел бы пройти через пролив, не напоровшись на песчаные отмели и не завязнув на мелководье, но дело это не каждому по плечу. Море вокруг Форт-Джорджа, как правило, спокойнее, но, хотя этот остров и защищен от свирепых восточных ветров, его нельзя назвать затерянным. Все дело в сочетании местных географических особенностей. Протяженный Береговой канал[5] тянется на север от устья реки Сент-Джонс и залива Мейпорт до острова Амелия и бухты Нассау. Пролив Форт-Джордж, таким образом, соединяет Канал с Атлантикой.

Все это означает, что добраться до пролива проще всего либо со стороны Берегового канала, либо со стороны океана. Благодаря такому положению он стал со временем играть важную роль в формировании водно-моторной культуры Северной Флориды, где проживает немало весьма состоятельных людей, любящих проводить свой досуг на островах Амелия, Сент-Симмонз и Си. Во время прилива пролив Форт-Джордж выглядит как самая обычная полноводная река. Куда ни поглядишь – со всех сторон тебя окружает одна вода, которая выглядит достаточно глубокой. На деле же в считаных дюймах под поверхностью залегают многочисленные песчаные отмели. С отливом они обнажаются, подобно всплывающей из глубин океана Атлантиде, превращаясь в огромную игровую площадку размером с двадцать или даже тридцать футбольных полей. В погожие выходные – а во Флориде погода стоит хорошая почти круглый год, – на отмелях можно видеть сотни моторных лодок, катеров и яхт, которые вытащены на песок или стоят на якорях, образуя длинные гирлянды. Здесь и крошечные двенадцатифутовые плоскодонки-«гино», и шестнадцатифутовые «Монтауки», и двадцатичетырехфутовые «Бостонские китобои» с центральной консолью, и тридцати-сорокафутовые скоростные катера со строенными или даже счетверенными подвесными моторами на корме. На более глубоких местах покачиваются шестидесяти- и семидесятипятифутовые океанские яхты, пассажиры которых добираются до отмелей на специальных посыльных суденышках.

В выходные на отмелях царит настоящий калейдоскоп красок и оглушительная какофония звуков. Капитаны судов привлекают внимание к своей собственности тремя разными путями. Во-первых, это цвет и конструкция самих лодок. Во-вторых, это количество тел в бикини на борту и в-третьих – музыка, несущаяся из громкоговорителей и колонок. В воде между отмелями торчат бесчисленные охладители со сверкающими на солнце бутылками и банками, стоят пляжные кресла, плавают на матрасах и кругах дети, распугивают мальков собаки. Кто-то забрасывает сети-закидушки, кто-то гоняет на гидроциклах, поднимая волну, которая размывает выстроенные из влажного песка замки и уносит в океан пляжные шляпы всех цветов и фасонов. Старики запускают воздушных змеев, чадят грили для барбекю и электрические генераторы. С раннего утра и до позднего вечера песчаные отмели пролива Форт-Джордж представляют собой оживленный, густонаселенный город, который поднимается из воды с отливом и снова исчезает, когда вода начинает прибывать.

Мой остров относится к группе небольших островков, которые окружают Форт-Джордж. К западу от него пролегает глубоководный Береговой канал, с востока и с юга его омывают воды неглубокого залива. Таким образом, мой остров тоже со всех сторон окружен водой, однако, в отличие от Форт-Джорджа, который соединяют с континентом несколько мостов, попасть ко мне можно только на лодке. Кроме того, на большом острове стоят дома, церкви, клубы, гостиницы и одна старая усадьба, там толпами бродят местные жители и бесчисленные туристы. Я же живу на своем острове совершенно один.

И меня это совершенно устраивает.

В один из дней я сидел на кухне и потягивал горячий кофе, изо всех сил стараясь не смотреть на две урны на столе. Чтобы чем-то занять руки, я разобрал и вычистил старый «зиг» Дэвида. Потом снова разобрал и снова вычистил. И еще раз. Мне нравилось, как лежит в руке его потертая рукоятка, нравился матовый блеск только что смазанной стали. Пистолет напоминал мне о моем друге, о всех тех случаях, когда он выхватывал его из кобуры или убирал обратно. Я пытался припомнить, как звучали голоса Дэвида и Мари, воображал себе их лица, но голоса звучали глухо, а лица рисовались смазанными и зыбкими; как я ни старался, мне не удавалось представить их во всех деталях. И это было особенно печально, ибо с каждым прошедшим днем моя тоска по ним становилась глубже, и я то и дело ловил себя на том, что бормочу те бесчисленные слова, которые я так и не успел им сказать.

Да, Дэвид ушел неожиданно, и, хотя я всегда знал, что, учитывая его и мой образ жизни, это может случиться в любой день и в любой час, я оказался совершенно не готов попрощаться с ним навсегда. Вероятно, дело было в том, что он всегда был рядом; большой, как сама жизнь, Дэвид заполнял мое сердце и ум целиком, без остатка, и теперь, когда его не стало, я снова и снова вспоминал подробности того последнего дня, гадая, что можно было изменить. «Мы сумеем осмотреть бо́льшую площадь, если ты возьмешь на себя побережье, а я приму мористее», – сказал он мне. Я знал, что нам не следует разделяться. Я знал, что когда (и если) Дэвид обнаружит яхту Виктора, дожидаться меня он не станет. Да, он был уже не молод и не так быстр, как когда-то, но это не помешает ему без промедления броситься на штурм. С изрыгающим огонь и свинец «зигом» в руках он взберется на палубу и учинит на яхте настоящий разгром. Словно бык в посудной лавке, он будет стрелять и крушить, пока не добьется своего. В этом отношении Дэвид всегда был упрям. Не сомневаюсь, что еще в тот момент, когда он только взялся за штормтрап, чтобы подняться на яхту, он уже знал, что не вернется назад, но это его не остановило. Никогда не останавливало.

Именно поэтому те, кого он спасал, верили в него. Именно поэтому многие и многие его любили.

Дэвид очень любил рассказывать. Должно быть, это был его способ справляться с воспоминаниями. Истории так и сыпались из него одна за другой, и каждая содержала некий намек на следующую. Была ее началом. Завязкой. Правда, для того чтобы Дэвид начал рассказывать, нужно было сначала изобрести что-то, что заставило бы его хоть немного посидеть на одном месте, но я знал секрет. Стоило налить ему бокал хорошего старого вина, и ворота его красноречия тотчас распахивались во всю ширь, а мне оставалось только сидеть, слушать, плакать и смеяться. И мне, и всем остальным, кто оказывался в этот момент поблизости.

Но сейчас я мог только склоняться над оранжевым контейнером и оплакивать своего друга. В молчании. В тишине. Я понимал, что мне необходимо взять себя в руки и двигаться дальше, но я не мог. Я застрял. Моя потеря была тяжела, ведь я потерял не только Дэвида, но и Мари… Какие бы усилия я ни прилагал, как бы долго ни сидел, тупо глядя в стол, мне никак не удавалось постичь тот факт, что все, что я о них знал, все, что пережил вместе с ними, находится теперь в этих двух контейнерах, стоящих на расстоянии вытянутой руки от меня. Стоило мне выйти из кухни и вернуться, и я уже удивлялся, что они никуда не делись, не исчезли, даже не двинулись с места. Пурпурное и оранжевое по-прежнему глядели на меня со стола.

Иногда мне казалось, что я сплю и вижу дурной сон, но и проснуться мне никак не удавалось.

Наступила вторая половина воскресенья. Толпа на отмелях уже начинала редеть, когда я вдруг с удивлением увидел двадцативосьмифутовый посыльный катер с двумя моторами, который приближался со стороны Канала, где, должно быть, встала на якорь большая океанская яхта. С катера неслась оглушительная музыка. На борту я насчитал с десяток девушек и двух парней. Когда катер уткнулся носом в мягкий песок, девушки и один из парней сошли на отмель, а капитан дал задний ход и отошел на глубину, чтобы поставить судно на двойной якорь по багамскому методу. Без этой предосторожности его могло развернуть ветром или течением и выбросить на мель, что означало бы как минимум восемь часов ожидания, пока вода снова поднимется достаточно высоко. Похоже, капитан неплохо знал свое дело, но по большому счету удивляться этому особенно не приходилось. Как ни странно, большинство владельцев дорогих яхт умеют неплохо с ними обращаться – или попросту нанимают тех, кто умеет.

Пока я наблюдал за прибывшей компанией, гости разбрелись по отмели и стали натягивать волейбольную сетку. Капитан и второй парень не показались мне сколько-нибудь интересными. Накачанные. Загорелые. Татуировки от пяток до макушки. Пирсинг в ушах и в носу, золотые цепи на шеях. Типичные поклонники того или иного эстрадного кумира. Девушки в более чем нескромных купальниках были гораздо интереснее, ибо они были по-настоящему красивы, причем каждая по-своему. Впрочем, вели они себя как принято в подобных компаниях. Пока солнце понемногу опускалось к горизонту, пиво и коктейли лились рекой, и волейбольный матч, так и не начавшись, плавно перешел в показательные танцы с обнаженной грудью.

Все это я видел уже не раз.

Пока вечеринка гремела где-то за моей спиной, я зашел по пояс в воду и, преодолев несколько сот ярдов мелководья, поднял со дна крабовую ловушку, где сидел злющий голубой краб. Насадив его на средних размеров круглый крючок, я забросил леску с грузом на глубину. Минут через двадцать леска натянулась и зазвенела. На крючок попался крупный красный горбыль, или, как его называют в тех краях, «барабан». Как у большинства рыб, обитающих в богатой танинами воде рек Сент-Джонс и Сент-Мэри, его чешуя отливала темной бронзой.

Красный горбыль очень вкусен. Ужином я себя обеспечил.

За ужином я наконец-то принял решение развеять прах друга у края мира.

Отвезти его туда я собирался, не вынимая урны из оранжевого контейнера.

Я уже говорил, что водонепроницаемый, ярко-оранжевый, исцарапанный «Пеликан» Дэвида совершил со своим хозяином, наверное, несколько кругосветных путешествий, так что еще одна поездка вряд ли могла ему повредить. Мне даже казалось, Дэвид был бы этим очень доволен. Кроме того, если бы случилось непредвиденное и мой «Китобой» набрал бы воды и затонул, контейнер мог бы послужить резервным плавсредством и спасти мне жизнь, что сам Дэвид умел делать очень хорошо. Конечно, я надеялся, что обойдется без этого, однако путешествие на юг, которое мне предстояло совершить, подразумевало, что мне придется преодолеть несколько сотен миль в довольно бурных водах, которые не прощают ошибок. Именно поэтому мне и нужно было тщательно продумать все мелочи, предусмотреть любые опасности, как делают это в авиакомпаниях: «В случае разгерметизации салона пассажирам необходимо немедленно надеть кислородные маски» и т. п. Никакая маловероятная, но возможная случайность не должна мне помешать.

Почти сразу я решил принайтовить оранжевый контейнер на носу моей лодки. Дэвид любил, когда ветер бьет в лицо, да и я буду постоянно его видеть.

После ужина я собирался приготовить «Китобой» к дальнему переходу вдоль побережья, однако вместо этого почти час сидел, глядя на оранжевый контейнер и размышляя о том, сколько раз я видел, как Дэвид делает то, что он умел лучше всего. А лучше всего он умел менять вещи или ситуацию к лучшему. Несколько лет назад я назвал свою лодку «Улетевшие Фантазии». Почему – это касалось только меня. Дэвид сказал, что это глупое название. На это я ответил, пусть, мол, заведет свой катер и называет как хочет, а я название менять не собираюсь. Кажется, он понял, в чем дело, потому что настаивать не стал, но с тех пор я очень редко называл свою лодку этим выдуманным именем, пользуясь вместо него наименованием фирмы-производителя: на мой взгляд, «Бостонский китобой» тоже звучало очень неплохо, хотя ни к Бостону, ни к китобойному промыслу я не имел никакого отношения.

В конце концов я все же сменил масло в двигателе и поставил гребной винт с несколько бо́льшим углом наклона лопастей, что снижало количество оборотов в минуту при движении с высокой скоростью. Таким образом я надеялся сберечь топливо и увеличить максимальную скорость моей лодки до пятидесяти пяти миль в час.

Закончив с этим, я вернулся в дом, чтобы убрать с рабочего стола все бумаги и наконец сделал одно дело, которое откладывал изо дня в день, – я наконец-то составил электронное письмо, писать которое мне очень не хотелось. И еще одно – точно такое же. Как, какими словами сообщить человеку, что тот, кого он любил, умер? Не думайте, будто у меня есть ответ на этот вопрос, но, как бы там ни было, письма были готовы. Некоторое время (почти час, если быть честным) я сидел неподвижно, глядя на экран ноутбука. Телефонный звонок в данной ситуации был бы лучше, да и те, кому я должен был сообщить страшные новости, заслуживали именно звонка, но на это у меня не хватало мужества. Я не был уверен, что сумею совладать со своими эмоциями. В конце концов я нажал кнопку «Отправить», быстро выключил ноут и телефон и уже собирался отключить все электричество, когда в двери часовни кто-то постучал. Звук отразился от массивных дверей, пересек намокшую после дождя лужайку (только сейчас я заметил, что над островом прошелестел легкий дождь) и ворвался в распахнутое окно моего рабочего кабинета на втором этаже амбара. Я уже говорил, что на мой остров можно попасть только по воде, поэтому гости появлялись на нем достаточно редко. На всякий случай я немного подождал. Спустя несколько секунд стук повторился, но на сей раз я услышал еще и приглушенный женский голос.

Нет, не женский. Судя по его тембру, это была совсем молодая девушка, почти подросток.

Я натянул рубашку, спустился вниз, выскользнул из амбара, прокрался босиком по краю лужайки и остановился у нее за спиной. Она была очень красива, я понял это, даже глядя на нее сзади.

– Здравствуйте. Вы ко мне? – проговорил я.

Она подпрыгнула на целый фут и приземлилась на корточки, негромко вскрикнув от испуга. Испуг, впрочем, сразу прошел, и она негромко, с облегчением рассмеялась, как только я сделал шаг в сторону и оказался в свете горевшей над крыльцом лампы. Выпрямившись во весь рост, девушка промолвила, показывая на меня пальцем:

– Нельзя так подкрадываться к людям! Вы меня до смерти напугали – теперь мне действительно хочется в туалет. У вас открыто?

Я обратил внимание, что ее палец устремлен не прямо на меня, а куда-то в область моего левого уха, да и язык у нее заметно заплетался, отчего речь девушки звучала несколько невнятно.

Я отпер замок и распахнул тяжелые дубовые двери. Сработали датчики движения, часовня осветилась, и я получил возможность рассмотреть гостью внимательнее. Я не ошибся, передо мной была очень красивая молодая женщина. Лицо как с обложки модного журнала. Ноги бегуньи. Прокачанная пилатесом фигура. К узким босым ступням прилипли песок и глина. Над головой она держала пластиковый дождевик, защищавший голову и плечи от дождя.

Неуверенно рассмеявшись, девушка сказала:

– Вы действительно напугали меня ну просто до черти… – Сообразив, куда она попала, девушка осеклась и даже зажала рот ладонью. – Простите, я хотела сказать… Я не ожидала, что вы подойдете так тихо, вот и все. Извините.

Я узнал в ней одну из девушек с катера, танцевавших на песчаной отмели пару часов назад.

Глава 2

Стряхнув воду с дождевика, она сделала шаг вперед, оставляя на полу грязные следы. Одета она была довольно вызывающе: коротко обрезанные шорты, купальный лифчик плюс пирсинг в носу, в ушах и в пупке. Глаза подведены черным, длинные ресницы производили впечатление искусственных. Пахло от нее дымом, но не сигаретным. Возможно, это была сигара, но я в этом сомневался. Тонкие пальцы нервно крутили пройму бикини на шее сзади. Еще шаг – и девушка вдруг совершила стремительный танцевальный оборот. Возможно, ей хотелось оглядеться, но мне показалось, что это движение было для нее естественным, привычным. Не исключено, что в детстве она серьезно обучалась танцам. Длинные черные волосы с синеватым вороновым отливом явно были крашеными, причем сравнительно недавно. Недавней была и татуировка на пояснице чуть выше пояса шортов: кожа вокруг рисунка едва заметно покраснела.

Дождевик, несомненно, принадлежал мужчине и был велик ей на несколько размеров.

– Вы позволите? – спросил я, показывая на него, но девушка перекинула сложенный дождевик через руку.

– Ничего, я справлюсь, – ответила она, и я невольно подумал, уж не вызвана ли эта внезапная вспышка недоверия мужчиной, который дал ей этот плащ.

На вид моей гостье было лет пятнадцать. Возможно, шестнадцать, но я в этом сомневался. У нее был взгляд человека, который пережил несколько непростых лет и теперь с вожделением взирает на лежащий перед ним бескрайний мир, полный удовольствий и соблазнов. Блестящие, слегка остекленевшие глаза свидетельствовали о том, что она испытывает одновременно и возбуждение, и страх, причем оба чувства были довольно сильными, вероятно, в результате действия принятых стимуляторов. Что это были за стимуляторы и какой была доза, я сказать затруднялся, но у меня не было никаких сомнений: сейчас в ее жилах циркулирует не только кровь.

Между тем пауза затягивалась. Сложив руки за спиной, я проговорил:

– Так чем я могу вам помочь?

– У вас здесь есть, э-э… да-амская комната? – проговорила она, еще сильнее растягивая слова.

Я показал на неприметную дверь в боковой стене, и девушка направилась туда. Двигалась она тоже вызывающе, провокационно. Через пару минут зазвонил ее телефон, и я услышал, как она с кем-то разговаривает… нет, не с кем-то. Она, скорее, обращалась к кому-то, причем тон ее голоса постепенно повышался, свидетельствуя о нарастающем раздражении.

Когда девушка вышла, дождевик снова был наброшен на ее плечи.

– Большое спасибо… – сказала она, но уходить не торопилась. Я заметил, что гостья с любопытством разглядывает внутреннее убранство маленькой часовни.

Я снова был вынужден первым нарушить молчание.

– Сколько вам лет?

Она рассмеялась и, не глядя на меня, быстро ответила:

– Двадцать один.

На этот раз я не спешил со следующей фразой и молчал довольно долго, пока не вынудил ее все же взглянуть на меня.

– С вами все в порядке?

Она снова отвернулась. Беспокойно переступила с ноги на ногу.

– Почему вы спрашиваете?

Я махнул рукой в направлении отмелей, где она провела сегодняшний вечер.

– Иногда сойти с яхты бывает гораздо труднее, чем подняться на борт.

– Вы разбираетесь в яхтах?

– Немного.

Девушка продолжала разглядывать резные деревянные скамьи. Тонкая работа, причем исключительно ручная. Спинки скамей с годами потемнели и лоснились от пота и касаний бесчисленных ладоней. Наконец взгляд девушки остановился на алтаре и ведущих к нему ступенях.

– Какая красота!

– Двести лет назад эту часовню построили рабы.

Пробивающийся в окно лунный свет упал на нее, и на вытертый каменный пол легла колеблющаяся синеватая тень. Девушка медленно провела ладонью по спинке ближайшей скамьи, словно пытаясь прочитать истории, которые та могла поведать, потом подняла глаза к окну. Толстое стекло в свинцовом переплете почти не заглушало грохота волн, хотя отсюда до побережья было несколько сот ярдов.

– Удивительно, как за столько времени ее не разрушили ураганы и циклоны.

– Пару раз они пытались, но мы отстроили часовню заново.

– Вы говорите, ее построили рабы?

Я показал на каменную стену, сплошь покрытую вырезанными вручную именами.

– Да. Здесь они все: отцы, матери, их дети…

Шагнув к стене, девушка провела кончиками пальцев по глубоким бороздам в камне – по именам, по датам. Некоторые борозды были глубокими и широкими, другие больше напоминали царапины, но все были хорошо различимы. На лбу девушки появилась легкая вертикальная морщина.

– Рабы?.. – снова спросила она.

– Освобожденные рабы.

На стенах часовни было высечено несколько сот имен. Пытаясь рассмотреть их все, девушка на цыпочках двинулась вправо. Губы ее тронула легкая полуулыбка. Голова вопросительно качнулась.

– Если вы заметили, многие даты еще до начала Гражданской войны. В те времена это место было одной из множества остановок на Подземной железной дороге[6].

Девушка снова посмотрела на стену.

– Но я вижу, некоторые надписи датированы прошлым десятилетием и даже прошлым годом!

Я кивнул.

– А как это может быть? Ведь рабства давно не существует!

Я пожал плечами.

– И в наши дни некоторые люди по-прежнему стремятся владеть другими людьми.

Девушка еще некоторое время читала имена, потом спросила:

– И все эти люди обрели свободу здесь?

– Я бы так не сказал, но… Они останавливались здесь на пути к свободе – так будет вернее.

Она снова провела пальцами по стене, словно читая имена шрифтом Брайля. Голос девушки звучал громко, отрывисто и не совсем соответствовал общему спокойному тону нашей беседы.

– Значит, можно сказать, что это летопись свободы?

– Можно сказать и так.

– А почему возле некоторых имен только одна дата?

– Тот, кто освободился однажды, свободен навсегда.

Она снова двинулась вдоль стены, перейдя к новой колонке имен.

– А вот здесь две даты. Почему?

– Эти люди умерли до того, как успели попробовать свободу на вкус.

Снаружи раздался громкий рев туманной сирены – один долгий сигнал, затем два коротких. Этот звук заставил гостью отвернуться от стены. Девушка машинально шагнула к двери, но на пороге остановилась и снова повернулась к стене с именами.

– А что, кроме меня, здесь больше никого нет?

Я не совсем понял вопрос, но все равно ответил:

– Кроме нас – никого.

– Вы имеете в виду нас с вами или… себя, меня и… Его? – Она бросила быстрый взгляд наверх.

– Я имею в виду только нас.

Она немного подумала, улыбнулась и исполнила еще один летучий пируэт. Я больше не сомневался, что она танцует, хотя партнер был виден ей одной.

– Вы мне нравитесь, святой отец. – Она ткнула пальцем куда-то себе под ноги. – Вы здесь живете? Я хочу сказать – на этом острове?

– Да, я живу здесь, но я не священник.

– Кто же вы?

– Сторож. Смотритель. Слежу за тем, чтобы те, кто пробирается на остров ночью, не оставили граффити на стенах.

Схватив меня за руку, девушка развернула ее ладонью вверх и провела пальцами по мозолям и складкам, в которые забились грязь и машинное масло.

– Где же священник?

Короткий вопрос, но отвечать на него пришлось бы слишком долго. Интересно, подумал я, не было ли это главной причиной, которая привела девушку на мой порог?

– Скажем так: в настоящее время у нас нет священника.

Похоже, мои слова ее взволновали и даже встревожили.

– Что же это за чертова… простите, я хотела сказать – что это за церковь такая?!

– Просто недействующая.

Она покачала головой.

– Но ведь это же глупо! Неужели церковь может быть недействующей? Я хочу сказать, разве это не противоречит самому главному – тому, ради чего их вообще строят?

– Я здесь просто работаю.

– Один?

Я снова кивнул.

– И вам не бывает одиноко?

– Очень редко.

Девушка снова тряхнула головой.

– Я бы на вашем месте просто с ума спятила. Просто гребану… – Она закрыла рот ладонью. – Простите. Я хотела сказать – я бы действительно сошла с ума.

Я улыбнулся.

– Откуда вы знаете, что я не сошел?

Девушка шагнула ко мне так, что ее лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Ее веки заметно отяжелели, словно она боролась со сном, дыхание отдавало спиртным.

– Я видела сумасшедших… вы на них не похожи. – Она смерила меня взглядом. – Нет, не похожи… Вы выглядите… о-о-очень симпатично. – Кончиком пальца она коснулась шрама у меня над глазом. – Болит?

– Уже нет.

– Откуда он у вас?

– Драка в баре.

– А что случилось с другим парнем?

– С парнями. Их было несколько.

Она похлопала меня по плечу. Вышло довольно фамильярно – похоже, коктейль из стимуляторов в крови девушки окончательно стер все когда-либо имевшиеся у нее понятия о границах личного пространства.

– Я сразу поняла, что вы мне нравитесь, падре. – Она снова окинула меня оценивающим взглядом, потом провела пальцами по руке, следуя по набухшей на предплечье вене. Еще через секунду девушка вдруг сжала мой бицепс – совсем как человек, который проверяет давление в велосипедной шине. – Тренируетесь?

– У меня хватает физической работы.

Она сжала мою вторую руку, потом, еще больше нарушив мое личное пространство, похлопала меня по груди, по животу, по ягодицам.

– Я вижу… – Девушка показала куда-то себе за спину, как я понял – в сторону моря и катера, на котором она приплыла. – Он-то все время тренируется. Одни мускулы и никаких мозгов.

Я не ответил.

– Ну, а что именно вы здесь делаете? Как работаете?

– Кошу траву, выпалываю сорняки. За это мне позволяют бесплатно жить здесь.

Она ненадолго задумалась.

– Никогда не видела такой странной церкви!

На этот раз ее взгляд был направлен к дальней стене, где висели луки и стрелы со всего мира. Настоящие, сделанные вручную луки из такого множества стран, что я бы затруднился перечислить их все. Нетвердой походкой девушка двинулась туда, чтобы рассмотреть эти сувениры вблизи.

– Это ваши?

– Когда-то я много путешествовал, – пояснил я.

– Я вижу, вы побывали в самых разных местах. А вот я… я почти нигде не бывала. – Она выдавила улыбку. – Но это скоро изменится. – Она погладила самый большой лук. – Вы, наверное, Робин Гуд?

– Нет. – Я не стал объяснять, что всегда был неравнодушен к лукам. Больше всего мне было интересно, как разные народы использовали энергию согнутой палки и веревки, поэтому почти из каждого путешествия я обязательно привозил один-два лука и набор стрел. Попадались среди них и по-настоящему редкие, экзотические образцы.

Девушка сделала движение руками, словно натягивала тетиву.

– Вы, должно быть, хорошо стреляете?

– Совсем нет.

– Тогда зачем они вам?

– Они… кое о чем напоминают.

– О чем же?

– О том, кто я такой.

– И кто вы такой?

Я ответил не сразу. Когда же я наконец заговорил, мой голос звучал совсем тихо.

– Грешник.

Мой ответ поставил ее в тупик.

– Ну… я тоже, но… Какое это имеет отношение к… – Она взмахнула руками, показывая на увешанную оружием стену: – Ко всему этому?

– Слово «грешник» происходит от староанглийского стрелкового термина XIII века.

– И что же оно тогда означало?

– Оно означало человека, который бьет мимо цели.

Девушка рассмеялась.

– Черт побери, в таком случае мы все… – Она снова зажала рот ладонью, потом вытерла губы ее тыльной стороной. – Я хотела сказать… в общем, древние англичане правильно ухватили суть. – Девушка снова закружилась, как в танце, потом медленно двинулась по проходу между скамьями, продолжая разглядывать мой маленький мир.

– Значит, вы грешник?

Я посмотрел на нее, но не ответил.

– Кто же тогда я?.. – Она описала вокруг меня дугу, словно оценивая со всех сторон. – Нет, вы не можете быть настолько плохим, – заключила она уверенно, обводя внутренность часовни плавным движением руки. – Иначе Бог ни за что бы вас здесь не оставил!

Внимание ее привлекла старая, ветхая исповедальня с облупившейся решеткой.

– Когда же у вас здесь появится новый священник?

– Этого я не знаю.

– То есть вы хотите сказать, что сегодня вечером… скажем, в течение ближайших минут двадцати, он здесь не появится?

Я кивнул.

– Увы.

– Он точно не приедет?

– Совершенно точно. Уж во всяком случае, не сегодня вечером.

Она глубоко вздохнула.

– Значит, мне придется довольствоваться… – она с неодобрением помахала рукой у меня перед носом, – вами.

Что бы она ни принимала, эти вещества наконец-то добрались до ее головы. До мозга. Взгляд вдруг поплыл. Лицо сделалось бледным, как у призрака. На лбу проступили бисеринки пота. Закрыв глаза, она покачнулась, промурлыкала обрывок какой-то мелодии и подняла руки над головой (последнее движение она, по-моему, проделала совершенно бессознательно). Почти целую минуту она так и стояла – воздев руки над головой, слегка покачиваясь и мурлыча под нос какую-то песенку, погребенную глубоко в ее памяти.

Что до меня, то я вдруг почувствовал себя… странно. У меня есть своего рода дар или, наоборот, проклятье: каждый раз, когда я вижу девочку-подростка, которая оказалась далеко от дома и уходит все дальше, мне кажется, будто мне в грудь вонзили большой нож. Так произошло и сейчас. Я смотрел на гостью и чувствовал между ребер острое, холодное лезвие.

Наконец девушка открыла глаза и опустила руки. По ее виску стекала струйка пота, но она ее не замечала.

– А все-таки здесь круто!.. Законное местечко!.. – Гостья сделала шаг и тут же налетела на скамью. Схватившись обеими руками за спинку, девушка долго смотрела на меня, потом ее голова склонилась набок, как у щенка, лицо сморщилось. Теперь она держалась одной рукой за живот и часто-часто моргала.

– Ой-ой-ой!.. – Щеки девушки надулись, и она вздрогнула. Чувствуя подступающую тошноту, она лихорадочно озиралась, ища «несвященный» уголок, но, не найдя, выбежала в центральный проход между скамьями. На полпути к двери она, однако, остановилась и снова ухватилась за спинку одной из скамей.

– Кажется, меня сейчас стош-ш-ш… – Девушка сделала еще один неверный шаг к двери, но ноги ее почти не держали, а каменный пол был неровным. Спазматически скрючившись, девушка упала на колени – и ее вырвало. А потом еще раз. Звук и плеск эхом отразились от стен.

Наконец она вытерла губы краешком дождевика и села на полу, опираясь спиной о боковину скамьи. По лицу ее струился пот, глаза были закрыты. Несколько раз глубоко вздохнув, девушка заговорила, по-прежнему не открывая глаз:

– Не могу поверить, что меня только что вырвало в церкви!.. Клянусь, со мной это в первый раз! – Встав на четвереньки, она поползла по проходу и остановилась в двух рядах от меня. Здесь девушка снова закрыла глаза и села, опираясь на скамью. – Я сейчас все уберу, только дайте мне щетку или полотенце…

– Не беспокойтесь. Я сам.

Она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня.

– Вы правда собираетесь убрать мою… убирать за мной?

– Почему бы нет? Поверьте, это далеко не самое страшное, что я видел.

Девушка крепко зажмурила глаза и, откинувшись назад, уперлась в пол обеими ладонями, словно пытаясь остановить бешено вращающийся мир.

– Если бы вы не были священником, я бы вас расцеловала.

– Я не священник.

– И вы не хотите меня поцеловать?

Вместо ответа я показал на ее подбородок, с которого свисала нитка густой слюны. Девушка вытерла ее рукой.

– Ладно… Пожалуй, сейчас я и сама не стала бы себя целовать, но… – Девушка покачала головой. – Вообще-то я ужасно хорошо целуюсь. Вы когда-нибудь целовали женщину, падре?

– Да.

Она открыла глаза и огляделась по сторонам, словно боялась, что нас может кто-нибудь услышать.

– А разве… разве вам можно? То есть вам это позволяется?..

Я рассмеялся.

– Конечно. Почему нет?

– Кто вы такой?

– Просто человек.

– И вы женаты?

– Был.

– Был?.. – Прозвучало это не как вопрос, а как утверждение.

– И не очень долго.

– Значит… – она слабо улыбнулась. – Значит, вас уже давно никто не целовал, так?

– Так.

– Но в таком случае вам, быть может, хочется, чтобы вас кто-то поцеловал? Кто-то, кто хорошо умеет это делать?

Я не стал возражать, и девушка зажмурила глаза и выпятила губы. Когда спустя несколько секунд ничего не произошло, она удивленно взглянула на меня.

– Вы точно не хотите меня поцеловать? Я умею это делать очень хорошо.

– Я верю.

Она перевела дух и снова надула губы, став похожей на рыбу. Если бы она не была настолько пьяна, она и сама бы поняла, насколько смешно это выглядит.

– Вы упускаете отличную возможность, мистер!

– Я вижу.

Она снова посмотрела на меня, но теперь ее глаза были заметно скошены к переносице.

– Сколько вам лет?

– Сорок девять. А вам?

– Шестнадцать, – машинально ответила она, совершенно забыв, что еще совсем недавно уверяла меня, будто ей двадцать один. Протяжно вздохнув, девушка привалилась затылком к скамье и проговорила устало:

– Если бы вы не торчали тут, где сам Бог за вами присматривает, я бы, пожалуй, познакомила вас с моей мамочкой. Правда, как раз сейчас у нас не слишком хорошие отношения, так что, быть может, лучше сделать это как-нибудь попозже… – Она подняла вверх палец, словно пытаясь придать своим словам больший вес. – Вы любите танцевать, падре?

Пожалуй, не стоило тратить силы и в десятый раз повторять, что никакой я не священник, поэтому я просто покачал головой.

– Не особенно.

Девушка попыталась показать пальцем на меня, но промахнулась на добрую пару футов.

– Моя мамочка… она вам понравится. Она чертовски… – Зажав рот обеими руками, девушка на коленях поползла к двери. – Нет, лучше мне поскорее отсюда выбраться, чтобы можно было говорить по-челове… в общем, чтобы не следить за каждым словом. – Тут ее, по-видимому, посетила какая-то новая мысль, потому что девушка остановилась и, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами, начала громко считать вслух.

– Тридцать два, тридцать три… Знаете что?! – Оборвав счет, она уставилась на меня. – Если вам сорок девять, вы вполне могли бы быть моим отцом. Нет, вам обязательно нужно познакомиться с моей мамой!

– Теоретически я мог бы быть даже вашим дедушкой.

Моя гостья слегка поджала губы.

– Для дедушки вы слишком хорошо выглядите. – Она попыталась подняться, перебирая спинку скамьи руками. Наконец ей удалось встать во весь рост, и, хотя колени ее по-прежнему подгибались, она одним движением сдвинула вверх лифчик бикини. Закрыв глаза, надув губы и выпятив загорелую грудь, она ждала, как я отреагирую на приглашение: типичная девочка-подросток, которая изо всех сил старается выглядеть как женщина. Между ее безупречной формы грудями висел на цепочке небольшой иерусалимский крест, который при каждом движении слегка раскачивался и поворачивался, демонстрируя покрывавшую его гравировку в форме небольших шестиугольников, напоминающих пчелиные соты.

– Вам нравится мой крестик? – спросила она, увидев, что я его разглядываю.

– Да.

– Снимите его, и он – ваш.

Я снял с крюка за дверью белый подрясник и накинул ей на плечи. Лицо девушки разочарованно вытянулось.

– Что, недостаточно красива для вас?

– Напротив, очень красива.

Это ее успокоило. Играя с лифчиком от бикини, который так и висел у нее на шее, она спросила лукаво:

– Тогда слишком грязная?

– Нет.

Ее брови вдруг поползли вверх, глаза широко раскрылись, губы дрогнули в улыбке.

– Тогда… – Тонкий девичий палец снова устремился в мою сторону. – Знаю! Это одна из тех, особенных церквей! Вы гей, да? В таком случае, прошу прощения… – Она попыталась надеть лифчик, но не преуспела. – Я тут из кожи вон лезу, а вы, оказывается…

– Нет, я не гей.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Ее глаза съехались к переносице. В задумчивости она ухватила себя за подбородок.

– Тогда что же?.. Может быть, я слишком молода?

– Что-то в этом роде.

Она почувствовала исходящий от лужи на полу запах и брезгливо сморщилась.

– Вы точно не хотите, чтобы я помогла вам тут убраться?

– А вы точно хотите вернуться на вашу яхту?

Она закрыла глаза, выпятила губы и немного помолчала.

– Я хорошо умею целоваться, падре. Очень хорошо. Я бы на вашем месте воспользовалась возможностью, пока я сама предлагаю. Или вы боитесь, что я кому-нибудь расскажу?

– Не особенно.

– Вот клянусь, я никому не скажу ни словечка. Ни единой живой душе!

– Значит, вы умеете хранить тайны?

Она высокомерно улыбнулась.

– Можете не сомневаться. Я – гребаный Форт-Нокс! – Девушка снова покосилась на темную исповедальню. – Разве вы не можете вызвать хотя бы временного священника? – Она показала на скамеечку для коленопреклонения. – Да, в общем-то, мне кто угодно сгодится. Я только хотела…

– Нет.

– Вы серьезно?

– Очень серьезно.

– Чертовски странная у вас церковь!

Я громко рассмеялся.

Прошло довольно много времени, прежде чем она поняла, что́ сказала. А может, и не поняла, просто в ее затуманенном мозгу появилось смутное ощущение, что сказано было что-то не совсем подходящее. Как бы там ни было, девушка снова попыталась прикрыть рот ладонью.

– Ох, извините! Надо бы мне заткнуться…

– Вы позволите дать вам мой телефонный номер?

– Зачем? Чтобы священник, когда вы его найдете, мне позвонил?

– Нет, я не собираюсь записывать ваш номер. Наоборот, я дам вам свой.

Она отмахнулась.

– Нет, нет, падре, я не такая! Я никому не даю свой телефонный номер на первом свидании.

– А разве у нас с вами свидание?

Девушка обиженно надулась.

– Не думаю. Ведь вы так меня и не поцеловали!

Я протянул руку.

Девушка вытащила из заднего кармана шортов свой телефон и, держа его перед собой, одним пальцем расстегнула пуговицу на поясе. Под шортами обнаружились трусики того же цвета, что и лифчик.

– Я дам вам телефон, если вы меня поцелуете!

– Хорошо. Только закрой глаза.

Она послушалась и, вытянув вперед губы, слегка подалась мне навстречу. Будь я лет на тридцать моложе, я, возможно, и поддался бы ее чарам. Даже скорее всего поддался бы. Но сейчас я только осторожно вынул телефон из ее рук. Правда, он оказался заблокирован, но я разблокировал его, приложив ее большой палец к кнопке начала работы. Не открывая глаз, она улыбнулась:

– Падре, я жду!

Я ввел свой номер и сохранил под именем «НСН – Падре», затем снова вложил телефон ей в руку.

Открыв глаза, девушка некоторое время разглядывала мой номер в списке контактов.

– Что такое НСН? – спросила она с недоумением.

– На случай…

Улыбнувшись, она подняла руку ладонью вперед, не дав мне договорить.

– Я поняла! На случай необходимости! – С грехом пополам сосредоточившись, девушка прочла мой номер вслух и вдруг нахмурилась. – Что-то ваш номер не похож на нормальные телефонные номера!

– Это спутниковый телефон.

– А то, что вы дали мне ваш спутниковый номер, делает меня особенной?

– Это делает вас одной из немногих, у кого есть или когда-то был этот номер.

– Ах, вот как!.. – она неожиданно подмигнула. – Отличный ход, падре! Я вижу, вы ловкий парень! Похоже, на этот трюк с телефоном попалась не одна девушка. – Она театральным жестом прижала телефон к сердцу и кивнула. Я вовсе не был уверен, что назавтра моя гостья вспомнит наш разговор или вспомнит, кто такой этот «падре», но мне хотелось верить, что в случае крайней нужды у нее в голове хоть что-нибудь да всплывет, и тогда она сможет позвать на помощь.

Вскинув руки над головой, она вдруг закружилась, как в танце, потом сбросила подрясник на пол и двинулась к выходу. У дверей она задержалась – они были не заперты, но достаточно тяжелы, чтобы шестнадцатилетней пьяной девушке было нелегко их открыть.

– Можно вас кое о чем спросить? – окликнул я.

Она обернулась и в очередной раз зажмурилась.

– Вы все-таки решили меня поцеловать?

– Как вас зовут?

Подняв вверх указательный палец, она покачала им из стороны в сторону.

– Ничего не выйдет, падре!

Я шагнул к ней.

– Предположим, в нашей церкви все-таки появится новый священник. Что я должен ему сказать, если он будет о вас спрашивать?

– Зачем это?

– Чтобы он мог помолиться за вас Богу. Попросить его позаботиться о вас.

Она прижала палец к губам.

– Еще один хороший ход, падре!.. – Мне показалось, что впервые за все время она сделала попытку прикрыть грудь, но потом я решил, что это по-прежнему была игра. Попытка пофлиртовать. Никакого стыда она не испытывала – в этом я готов был поклясться. – Я вижу, вы в этом деле сечете. Интересно, вы всем девушкам это говорите?

– Нет, только вам.

После нескольких попыток ей все же удалось надеть лифчик и завязать тесемки на спине. Покончив с этим нелегким делом, моя гостья снова окинула взглядом стены часовни, и я снова увидел перед собой девочку-подростка. Не говоря ни слова, она шагнула к стене с именами, достала из заднего кармана тюбик губной помады и написала в самом низу списка свое имя: Энжел.

– Это ваше настоящее имя? – спросил я.

– Да. – Она не обернулась. – Так меня зовет мама, хотя на самом деле я Анжела. Точнее, звала…

Ее лицо словно осветилось мягким внутренним светом, в котором тонули боль, обида, стремление к самостоятельности. Я поднял свой телефон и сфотографировал Энжел. То, что я наконец «заметил» ее, явно понравилось гостье. Во всяком случае, она улыбнулась.

– Фото на память?

– Что-то вроде того.

Она накрутила на палец веревочку от бикини.

– Надо было вам сфотографировать меня чуть раньше. Тогда вам было бы куда интереснее смотреть на фото.

– Я получил то, что мне нужно.

– То, что вам было нужно или то, что вы хотели?

Она была не глупа, и я подумал, что, быть может, это увеличит ее шансы. НСН.

Энжел хотела что-то сказать, но передумала и только улыбнулась.

– Вы любите писать письма, падре?

– Иногда.

Она окинула взглядом ряды скамей и отчего-то помрачнела. Казалось, будто внутри нее погасла какая-то лампочка. Во всяком случае, из ее голоса исчезли всякие намеки на игривость.

– Я написала одно письмо…

– И мне можно его прочитать?

– Оно адресовано не вам. – Энжел посмотрела на меня в упор и сглотнула. – Я написала его своей мамочке, но, боюсь, оно ей не понравится.

– Почему?

Она не ответила. Снаружи снова раздался тройной сигнал туманной сирены. В первый раз Энжел его просто услышала. Сейчас он заставил ее задуматься. Когда работа мысли была закончена, она повернулась и поглядела на меня так пристально, словно зачем-то хотела запомнить мое лицо. Наконец она отвернулась и, бросив еще один взгляд на исповедальню, сделала движение к выходу. Я думал, на этот раз она уйдет, но девушка снова остановилась.

– Как вы думаете, – проговорила она, не глядя на меня, – Бог учтет, что я все-таки пришла, пусть даже священника не оказалось на месте?

– Вот что я тебе скажу… – я перешел на «ты», хотя это было и не совсем в моих правилах. Просто мне показалось, что впервые за все время нашей беседы я обращаюсь к самой Энжел, а не к тому нелепому человеку, которым она хотела казаться. – Если бы наша жизнь зависела от того, что Бог занесет в «дебет» или в «кредит», нам всем было бы не на что надеяться.

– А как вы думаете, от чего зависит наша жизнь? – Кажется, и сама Энжел немного протрезвела и начала мыслить яснее.

Я переступил с ноги на ногу, с особенной остротой ощутив за спиной стену с сотнями имен.

– Она зависит от того, сумеем ли мы сделать хотя бы несколько шагов по тому длинному и трудному пути, в конце которого человек одерживает верх над своими слабостями.

Энжел кивнула, завернулась в дождевик и молча выскользнула наружу.

Стоя в темноте у самого берега, я смотрел, как Энжел прошла по моему причалу и поднялась на борт ожидавшего ее судна. Я не ошибся, это была большая яхта. Восьмидесятифутовая, если не больше. Крепкий, широкоплечий капитан, заметив меня на берегу, слегка приподнял бейсболку в знак приветствия и запустил моторы. С помощью одних лишь поворотных двигателей он отошел от причала почти под прямым углом, хотя ему мешали и ветер, и встречное течение, и я еще раз убедился в его опытности и мастерстве. Палуба была освещена, и я видел, как Энжел, пошатываясь и налетая то на стену надстройки, то на фальшборт, пробирается от носа к корме, где собрались остальные участники круиза. На кормовой площадке я рассмотрел вмонтированные в палубу джакузи, стойку бара и рабочее место диджея. Похоже, организаторы вечеринки денег не жалели.

На корме Энжел поджидал мужчина лет тридцати. Даже в полутьме было видно, какие темные у него глаза. Крепкий, подтянутый, он был одет в облегающую рубашку и шорты-бермуды; на мускулистой, оплетенной толстыми венами шее, поблескивали золотые цепи. Энжел протянула ему дождевик, а он обнял ее за талию и вручил бокал, который она осушила одним глотком. Одобрительно кивнув, мужчина что-то сказал и поднес к ее губам тлеющую сигарету. Энжел затянулась, и огонек на кончике сигареты разгорелся ярче; выпустив в воздух струйку дыма, она сбросила шорты и соскользнула в горячую воду джакузи, где уже плескалось несколько человек, так что я потерял ее из вида. Вскоре пропали и ходовые огни яхты, двигавшейся на юг к Береговому каналу – и к очередной вечеринке.

Яхты такого размера были не просто судами для длительного плавания в открытом океане. Они были своего рода официальным заявлением, вывешенным для всеобщего сведения информационным бюллетенем о состоянии банковского счета владельца. По опыту я знал, что состоятельные люди вкладывают деньги в дома, в земельные участки, а яхты покупают, чтобы привлечь внимание, чтобы показать всем свое могущество. В этом отношении огромная яхта была чем-то сродни картине знаменитого художника на стене гостиной. И даже лучше, потому что в море ее могли видеть буквально все. Смущало меня только одно: обычно владельцы таких яхт стремятся к тому, чтобы каждый встречный знал, кто они такие, и восхищался изобретательностью, с какой они выбрали название для «своей прелес-с-сти», но название этой яхты было тщательно занавешено.

Это могло означать только одно: далеко не все, кто попадает на борт, возвращаются потом на твердую землю.

И это было плохо.

Хуже некуда.

Глава 3

Рабы, некогда жившие на острове, работали на противоположном берегу пролива, на плантации, которая находилась на Форт-Джордже. Во время отлива они могли дойти от своих хижин до поля всего лишь по колено в воде, к тому же бо́льшая часть их пути пролегала по песчаным отмелям. Для удобства или ради безопасности рабы расположили свои хижины в виде кольца, в центре которого стояла часовня.

Стены часовни были сложены из булыжников, которые когда-то служили балластом на английских торговых кораблях. Эти корабли пересекали Атлантику и, зайдя в один из ближайших портов, выбрасывали балласт, чтобы освободить место в трюмах для полезного груза. За десятилетия торговли на морском дне выросли целые острова из камней. Рабы собрали булыжники, обтесали и построили часовню, которая выглядела так, словно какая-то сила перенесла ее сюда прямо с лондонских улиц. Стены часовни, выложенные в четыре камня, были почти в два фута толщиной, благодаря чему летом внутри всегда было прохладно. В осенний сезон прочная часовня служила надежным убежищем от штормов и ураганов, налетавших со стороны Атлантики. Впрочем, и сами хижины, в которых жили рабы, тоже были построены или, точнее, отлиты из прочного грунтобетона, сделанного из дешевых подручных материалов: извести, песка, золы и осколков морских раковин.

Лежа на кровати, я прислушивался к шуму дождевых капель, барабанивших по жестяной крыше. Сначала шум был совсем негромким, потом хлынул настоящий тропический ливень.

По ночам мне часто снится один и тот же сон. В отличие от других снов, я всегда знаю, что сплю, но проснуться мне не удается. А может, я просто не хочу просыпаться. Снится день моей свадьбы. Светит яркое солнце. Дует легкий бриз. Невеста прекрасна. Ее белое платье слепит глаза, как горный снег, лицо сияет. Вот она подходит к алтарю и берет меня за руку. «Я клянусь…» «Я обещаю…» Наклонившись, я пытаюсь поцеловать ее. Дорогое лицо все ближе; я уже чувствую на своей коже ее легкое дыхание, но в моем сне даже один миллиметр равняется миллиону миль. Я целую пустоту.

Потом нас ведут к лимузину, где рядом с водителем уже сидит мой шафер. Он надевает какую-то дурацкую шляпу и принимается сыпать шутками и цитатами из старых комедий. «Да, мэм, мисс Дейзи. Нет, мэм, мисс Дейзи» и так далее. Мы садимся на заднее сиденье. Мы пьяны от счастья. От радости у нас кружатся головы. (Это только сон, поэтому я могу говорить подобные вещи.) Моя жена выглядывает в окно, потом кладет руку мне на колено. «Не хочу больше ждать… – произносит она вполголоса. – Слушай, разве нельзя как-то пропустить этот дурацкий прием?»

Мы прибываем в ресторан. У входа нам подносят шампанское. Улучив момент, жена отводит меня в сторону, ее нижняя губа дрожит, в глазах блестят слезы. «Ты по-прежнему меня хочешь?»

Я снова наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. И снова мне не хватает какого-то миллиметра.

Потом мы идем внутрь. Или, если учесть обстоятельства, шествуем. Впереди идут те, кто был в церкви. Затем – мы. Звучат аплодисменты. Приветственные крики. Кто-то свистит. Оркестр на эстраде старается вовсю. Вспыхивают огни, разбрасывая пятна света, крутится зеркальный шар. Под гром оваций и пожеланий счастья мы пробираемся к дальнему концу длинного стола. Вокруг – море цветов, смокинги, бриллианты, туфли на каблуках, смех. Еще один тост за новобрачных, еще одна попытка поцеловаться, но на этот раз нас разделяют уже два миллиона миль. Наконец мы встаем, чтобы идти на танцпол. Наш первый танец. Мистер и миссис.

Весь мир кажется прекрасным и добрым.

Мой шафер тоже встает. Покачнувшись (он начал еще с утра), он хватается за спинку стула. В руке у него бокал. Он очень счастлив за нас и хочет выпить, чтобы у нас все было так, как нам хочется. А еще у него есть для нас подарок. Ему стоило большого труда его приготовить, но еще труднее было дождаться подходящего момента, чтобы вручить…

Разговоры в зале стихают. Под взглядами всех гостей я вскрываю пухлый конверт. Жена берет меня под руку и с интересом глядит поверх моего плеча.

Даже во сне я знаю, что вот-вот проснусь. Я не хочу! Я изо всех сил стараюсь не просыпаться, но все тщетно. Я так ни разу и не потанцевал с ней – ни во сне, ни наяву. Никогда.

Я просыпаюсь в поту. Зубы стучат. Сердце бьется в груди как сумасшедшее. Широко открытый рот жадно втягивает воздух.

Господи, как же я ненавижу этот сон!

В то утро я наскоро ополоснул лицо и как раз кипятил воду для кофе, когда зазвонил мой мобильный телефон. Мне не нужно было смотреть на экран, чтобы догадаться, кто звонит. Она получила мое электронное письмо. Когда я ответил, она заплакала, но все же сумела выдавить:

– Привет… Как дела?

– Нормально. Стараюсь смотреть на вещи с оптимизмом, хотя с каждым днем это дается мне все труднее.

Она нервно рассмеялась, давая выход напряжению. Я поспешил перехватить инициативу.

– А ты как? Как Нью-Йорк?

Она громко шмыгнула носом, зашуршала газета.

– Я не представляла, что может быть так больно, хотя ты знаешь – я всякого навидалась. – Она высморкалась. – Ты действительно собираешься сделать то, о чем написал?

– Я обещал ему.

– А Мари?

Я прислонился к стене. Мой взгляд сам собой упал на темно-красную урну на кухонном столе.

– Не все сразу.

– Хочешь, я прилечу к тебе? Ты же знаешь, я сделаю для тебя все, что ты захочешь.

– Тебе здесь будет трудно, ты же городская девочка… – Я старался говорить как можно мягче. – Как ты сможешь обойтись без электричества, без Интернета, без «Старбакса»?.. Да здесь ты за три дня с ума сойдешь!

Она снова засмеялась. Выдохнула. Как мне показалось, с облегчением.

– Не волнуйся, я как-нибудь и один справлюсь.

– Сколько времени тебя не будет?

На этот вопрос ответа у меня не было.

– Трудно сказать. Неделю. Месяц. – Я потер глаза. – Не знаю.

– В прошлый раз ты уезжал почти на год. – Она попыталась засмеяться. – Не вынуждай меня приезжать и разыскивать тебя.

– У тебя это неплохо получается. – Я невольно вспомнил нашу встречу в баре. – Но, боюсь, на этот раз задачка будет потруднее.

– Однажды я тебя все-таки нашла, – не отступала она.

– Верно. – Я рассмеялся. – Но, откровенно сказать, я думаю, что тогда тебе просто повезло.

Я почувствовал, что она улыбается, потом услышал, как она закуривает. Похоже, она подумала о чем-то, о чем не удосужилась мне сказать.

– Мне кажется, в тот раз дело было не в везении, а в любви.

– Сильно сказано. – Я улыбнулся. – Особенно для женщины, которая решила навсегда завязать с мужчинами.

Она засмеялась.

– Мерф…

– Что?

– Некролог… – Она немного помолчала. – Это прекрасно! Я никогда… Она была бы очень… – Она не договорила. Я терпеливо ждал.

– …В общем, мне хотелось бы… – Она снова всхлипнула, но справилась с собой. – Спасибо тебе огромное. Если бы не ты, я бы никогда не узнала ни его, ни ее. Дэвид стал для меня отцом, которого у меня никогда не было. Он научил меня, каким должен быть настоящий мужчина. Благодаря ему я узнала, каково это – быть любимой таким человеком. – Она помолчала. – Возможно, именно по этой причине мне так трудно найти кого-то, кто мог бы сравниться с Дэвидом. Он установил планку слишком высоко, до нее не каждый способен дотянуться.

– Бог разбил форму, по которой Он его отливал. Других таких не было и не будет.

Некоторое время она боролась с рыданиями, потом снова заговорила:

– Что касается Мари… Я хотела бы быть такой, как она.

Мне нечего было сказать. Темно-красная урна молча смотрела на меня со стола.

– Ты вернешься?

Чайник на плите засвистел. Вода была готова.

– Извини, мне, кажется, пора.

– Мерф…

Я знал, что за этим последует. Еще одна попытка. Она просто обязана была сделать все, что могла.

– Что?

– Ты уверен, что непременно должен… В конце концов, вовсе не обязательно…

Я посмотрел в окно на свою лодку, потом перевел взгляд на океан – на все те десятки и сотни миль, которые лежали передо мной. Снова посмотрел на «Китобоя».

– Я обещал. – Я немного помолчал. – И потом, я перед ним в неоплатном долгу. – Слезы выступили у меня на глазах, но я смахнул их рукой.

Она вздохнула.

– Да, ты всегда держишь слово.

– Стараюсь.

– Это он научил тебя этому. Тебя и всех нас.

– Да, конечно. Ну ладно, до встречи. Береги себя.

Разговор взволновал меня сильнее, чем я ожидал. Он окончательно убедил меня в том, что я знал и раньше: я должен перерезать все нити, связывающие меня с прошлым. Если я этого не сделаю, мне не добраться и до Дайтоны, не говоря уже о южной оконечности Флориды. Мне никогда не исполнить свой долг, если я буду постоянно оглядываться назад. Когда же я его исполню, я должен буду вернуться, потому что здесь меня будет ждать Мари.

Пейзаж за лобовым стеклом может причинить страдания и когда он удаляется, и когда приближается. Боль подстерегала меня там, куда я направлялся. Боль оставалась ждать меня здесь, но выбирать не приходилось.

На экране мобильника появилась надпись: «Вызов завершен». Я посмотрел на нее, потом вышел из дома, сделал несколько шагов к побережью и швырнул телефон, словно камешек, параллельно поверхности воды. Телефон коснулся ее четыре раза – не самый лучший результат, – потом зарылся в волну и пропал навсегда.

Кончено.

Все утро я обходил свой остров. Здесь мне приходится заботиться о двух сотнях апельсиновых деревьев. Я подкормил каждое и заодно проверил, исправна ли система автополива. За несколько лет я проложил через остров много миль резиновых и пластиковых шлангов, чтобы подвести пресную воду к корням (этому меня тоже научил Дэвид). Сколько мне придется отсутствовать, я не знал, поэтому мне хотелось оставить систему в полном порядке. Амбар, в котором жил, я запер, но двери часовни закрывать не стал. Я вообще никогда их не запирал. Мы с Дэвидом потратили немало часов и пролили немало пота, восстанавливая часовню после ураганов, но я никогда не считал ее своей. Кто может владеть церковью? Если человеку необходимо укрытие, убежище, он должен иметь возможность войти – и кто я такой, чтобы ему мешать? Единственное, что я сделал, это прикрепил к дверям записку следующего содержания:

«Если вам нужен священник, то он недавно умер. Если бы он был здесь, он сказал бы вам, что вернулся домой. Подробности можно прочесть в некрологе. Если вам нужен Бог – поговорите с ним сами. Думаю, священнику это пришлось бы по душе. Больше того, именно этого он хотел бы от вас больше всего. Ради этого он прожил свою жизнь. Дверь не заперта – просто поверните ручку и войдите!»

Наконец все было готово. Я вышел на берег, поднялся на причал и шагнул в лодку.

Впрочем, запускать двигатель я не торопился. Довольно долго я стоял и смотрел на лениво накатывающие на песок волны. Здесь мы с Мари полюбили друг друга. В этих самых водах, которые сейчас едва доходили мне до колена. Тогда мы были детьми. Мы дружили и обменивались секретами. Мы росли друг у друга на глазах, превращаясь из детей в мужчину и женщину. Потом была та вечеринка, темнота, коварное течение, которое унесло ее во мрак. Ее искали, но не там, где следовало, и только я догадался, что Мари унесло в открытое море. Мне посчастливилось найти ее и привезти обратно на берег. Именно здесь, трепещущие и полные надежды, мы рука об руку вошли в воду, где нас захлестнула любовь. Мне, во всяком случае, хочется верить, что Мари чувствовала то же, что и я. Прилив чувства, могучую волну, которая способна погубить или подарить блаженство. Мы нырнули на самое дно, где вода была чистой, как слеза, а потом вернулись на берег, где луна и тепло костра согрели наши озябшие тела. В последующие недели мы подолгу бродили вдоль берега, собирая ракушки и ища друг друга, – два сердца, которые, позабыв обо всем остальном мире, тянулись одно к другому и мечтали, чтобы прилив больше никогда не повторялся.

Но приливы всегда повторяются. Вечно. Ничто не может им помешать. А когда они возвращаются, то смывают память о том, что было.

За неделю до свадьбы она с неожиданной серьезностью произнесла:

– Мне нужно сказать тебе одну вещь…

Глаза ее подозрительно блестели, и я кивнул.

– Я слушаю.

– Не здесь…

Я снова кивнул, и мы сели в шестнадцатифутовый катер, который я одолжил у приятеля. Она показывала, куда плыть, и вскоре мы оказались здесь. Причалив к берегу почти в том же месте, где я находился сейчас, мы выбрались на песок и зашли в лес, где стояла часовня и где я сделал ей предложение. Каждое дерево, каждый камень под ногами казались нам знакомыми – для нас обоих это место было связано со множеством приятных воспоминаний.

Толкнув входные двери, она провела меня по центральному проходу к алтарю. Часовня была заброшена несколько десятилетий назад, и повсюду виднелись следы разрухи. То и дело нам приходилось перешагивать через обломки стропил и крыши.

Взяв меня за руки, Мари сказала, с трудом сдерживая слезы:

– Я только хотела, чтобы ты знал…

Я ждал. Я видел, что ей больно, и мне хотелось дать ей возможность выговориться, излить свою боль.

– Я хотела, чтобы ты услышал это от меня… – Мари похлопала себя по груди. – Я хочу и готова стать твоей женой… Хочу всей душой и всем сердцем, но…

Я отвел с ее лица упавшую на него прядь волос.

– Тебя что-то смущает?

Это были не самые умные слова, но тогда я не смог придумать ничего лучшего.

– Я не могу дать тебе то, что обещала.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Мари отвела глаза. – Когда я была моложе, я лишилась одной вещи. Точнее, у меня ее отняли, и теперь ее нельзя вернуть никакими силами. Я… – Она покачала головой. – В общем, если все и дальше будет так, как ты… как мы хотели, ты можешь обнаружить, что я не…

– О чем ты?!

– Мой отец… – Слезы, которые Мари сдерживала изо всех сил, вдруг хлынули из ее глаз. Руки взлетели и обвили мою шею. – Пожалуйста, пожалуйста, прошу тебя… не считай меня испорченной. Грязной. Это было давно. Очень давно.

Ее речь была отрывистой и бессвязной, но только полный кретин не сумел бы сложить два и два. Между тем Мари продолжала шептать, прижимаясь к моему уху горячими губами.

– Мама узнала… Она развелась с ним. После того как он вышел из тюрьмы, я больше никогда его не видела.

Я прижал ее к себе, но то, что она так долго скрывала, удерживала в себе, уже вырвалось на свободу. Оно причиняло боль, обжигало стыдом, внушало неуверенность и страх. К счастью, мне хватило ума это понять. Заключив лицо Мари в ладони, я крепко ее поцеловал. Ее губы казались горько-солеными на вкус.

– Все это не имеет никакого значения. Я люблю тебя. Я полюбил тебя еще до того, как мы встретились. Я любил тебя всегда, и ничто не в силах это изменить. Поверь мне, пожалуйста!

– И я тебе все еще нужна?

Я обнял ее за плечи и улыбнулся.

– Конечно.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Я не стану тебя винить, если ты…

– Никогда! – Я прижал палец к ее губам. – Перестань. Я люблю тебя. Люблю такой, какая ты есть. Нет, я не хочу сказать, что это ерунда, но любовь…

Отчаяние отразилось на ее лице.

– Что?..

Я на мгновение замешкался, подыскивая слова.

– Она… переписывает воспоминания на свой лад. Превращает боль в красоту. Рисует нам то, что может быть.

– Ты правда так считаешь?

– Правда.

Она прижалась ко мне.

– Тогда нарисуй меня!

Нелегко хоронить двух людей, которых любил больше всего на свете. Путь на юг, где я должен был развеять прах Дэвида, мог занять несколько дней или даже несколько недель. А потом предстояло возвращение. Я, однако, надеялся, что путешествие туда и обратно даст мне время, необходимое для того, чтобы свыкнуться с тем, что мне придется развеять над водой прах Мари. Свыкнуться?.. Кого я пытаюсь обмануть?! Свыкнуться с подобным нельзя, но время мне все-таки понадобится. Хотя бы для того, чтобы убедить себя в неизбежности этого шага.

Или попытаться убедить.

Уже не раз я смотрел на красную урну и оранжевый ящик. Я долго не мог решить, с чего начать, однако было очевидно: просто взять, выйти на берег и высыпать в воду содержимое урны выше моих сил. Мое сердце и моя душа не были к этому готовы. Подобный поступок представлялся мне и слишком поспешным, и слишком… окончательным. Именно поэтому я решил начать с Дэвида. Красную урну я оставил дома – только передвинул ее в центр стола, а перед уходом поцеловал крышку.

И вот теперь волны плескались о борт, толкая лодку, толкая меня. На юг…

Мой «Китобой» принадлежал к рыбацким лодкам, предназначенным для плавания, главным образом, в прибрежных водах. Его штурвал размещался на центральной консоли управления, вокруг которой можно было свободно передвигаться. Кроме штурвала в консоли были смонтированы электронные устройства управления и навигации, рукоятки газа и сцепления, гидравлический рычаг управления транцевыми плитами, а также сухой багажник и крошечный туалет, предназначавшийся, главным образом, для детей и женщин, которым неудобно справлять нужду за борт. Сам я никогда им не пользовался.

Когда Дэвид познакомился со мной, я был еще подростком лет тринадцати. У меня был талант к рыбной ловле: я мог поймать рыбу даже тогда, когда другие оставались без добычи. Он узнал об этом и нанял меня, чтобы я возил его на рыбалку. Именно в его старой лодке я близко узнал своего будущего друга – священника, который носил самое настоящее облачение, а он узнал меня – мальчишку, у которого в голове было много мыслей, но мало слов, чтобы выразить их более или менее внятно. Мы, однако, проводили вместе довольно много времени, и в конце концов ему удалось не только разобраться в том, что́ творилось у меня в голове, но и помочь мне высказать все, что меня тревожило, мучило, ввергало в недоумение. Он дал мне слова, и это был его первый и, наверное, самый драгоценный дар.

Шли годы. Какое-то время спустя Дэвид заметил, что я не только удачливый рыбак, но и неплохой садовник, которого природа наделила непримиримой ненавистью к сорнякам. Вскоре он предложил мне работу в своем приходе. «А-а, теперь я понял, – рассмеялся я в ответ. – Хотите убить одним выстрелом двух зайцев – заполучить работника, который будет и косить траву вокруг вашей церкви, и возить вас на рыбалку!»

Дэвид улыбнулся. Он любил удить на муху во время прилива, чтобы можно было видеть, где кормится косяк.

Я не понимал тогда, что Дэвид меня учит и воспитывает. Лишь много позднее мне стало понятно, что каждое его слово и каждое действие было обдуманным. Целенаправленным. Хорошо рассчитанным. Он учил меня не только видеть – он учил, на что нужно смотреть в первую очередь, что искать. Я часто заходил за ним рано утром, еще до рассвета, но нередко бывало и так, что он, отмахнувшись от моего неуклюжего поклона, принимался рассказывать что-то из Библии или из Евангелия, а какое-то время спустя я с удивлением осознавал, что понимаю, почему пастух, оставив в горах девяносто девять овец, отправляется искать одну заблудившуюся и почему спасение этой одной овцы важнее безопасности остальных. Правда, именно эту притчу про овец я постиг до конца лишь несколько лет спустя, но сейчас это не главное. Я просто привел один из примеров того, как действовал Дэвид, когда хотел подтолкнуть меня к пониманию чего-то очень важного.

Сначала я хотел поставить оранжевый контейнер в носовой отсек, где ему не грозили брызги и непогода, но потом передумал. Дэвиду это не понравилось бы. Я был уверен – он захотел бы быть в таком месте, откуда можно смотреть вперед, ощущать бьющий в лицо ветер. Именно поэтому я поместил оранжевый контейнер на носовой площадке, надежно закрепив несколькими концами. Теперь даже ураган не смог бы оторвать его и сбросить в воду.

Покончив с этим, я посмотрел на часы – старые часы «Подводник», которые раньше принадлежали Дэвиду. Хромировка с них давно стерлась, стекло покрылось многочисленными царапинами, к тому же они отставали на несколько секунд в сутки, но все это меня не волновало. Главное, это были часы Дэвида. Он купил их тридцать лет назад, когда служил на авианосце в Средиземном море. По его словам, еще никогда он не тратил 600 долларов с таким толком.

Однажды я спросил, зачем ему «Ролекс».

Он улыбнулся и почесал подбородок. «Чтобы знать, который час».

Прежде чем отправляться в путь, я отрегулировал кронштейн подвесного мотора, подняв его максимально высоко, чтобы в воде оставался только винт. Только после этого я запустил двигатель, воткнул передачу и на малом ходу вышел из залива.

Как я уже говорил, мой катер был двадцатичетырехфутовым «Бостонским китобоем» модели «Неустрашимый». Он предназначен для рыбной ловли в прибрежной зоне или в открытом океане, хотя для прибрежных плаваний этот катер подходит лучше. «Китобой» этой модели способен плыть под мотором на глубине всего пятнадцати-двадцати дюймов, но, чтобы выйти на глиссирование, ему нужно от двадцати пяти до тридцати дюймов воды. Волна высотой от одного до трех футов «Китобою» не страшна: в этом случае достаточно всего лишь отрегулировать подвижные транцевые плиты – тогда нос опускается и катер скользит по пенным гребням, словно брошенный умелой рукой камень. Но равномерным и плавным ходом, которым славятся эти модели, в полной мере можно насладиться, только когда ветер стихает. В этих случаях я открываю газ, чтобы мотор выдавал шесть тысяч оборотов, и меняю угол его наклона, чтобы число оборотов увеличилось примерно до шести тысяч двухсот – шести тысяч двухсот пятидесяти. Тогда «Китобой» скользит по воде, словно несущийся по шоссе «кадиллак» – не качается, не дергается, не ныряет, а его скорость в отдельные моменты может достигать пятидесяти пяти миль в час.

Чем еще хорош мой катер? Во-первых, он совершенно непотопляем, благодаря чему я не боюсь быть застигнутым самым сильным штормом. Во-вторых, у него довольно большой запас хода. В случае необходимости, если, конечно, позволяет погода, я могу хоть целый день идти на том количестве бензина, которое вмещается в бак (девяносто галлонов), покрывая расстояние в двести пятьдесят миль. Крыша-хардтоп в форме буквы Т над консолью управления сделана из нержавеющей стали, покрашенной порошковым способом, и отличается завидной прочностью. За нее удобно держаться во время волнения, на нее можно встать, чтобы осмотреться, и, конечно, она превосходно защищает как от сильного дождя, так и от безжалостных солнечных лучей, что весьма приятно, если плавание оказывается слишком долгим.

В общем, мне нравится моя лодка. Выглядит она, быть может, не особенно шикарно, но она очень удобна.

В детстве я перечитывал «Остров сокровищ» не меньше десятка раз, а может, и больше. Этот великий роман мне очень нравился. Я просиживал над ним ночами, но так и не научился говорить о море, кораблях и мореходах, как Роберт Льюис Стивенсон. Он владел морским языком так, как может владеть им только человек, который живет морем. И, хотя я вырос рядом с лодками, левый борт оставался для меня левым бортом, а не бакбортом, правый борт был правым, а не штирбортом (это слово неизменно сбивало меня с толку). Корма, полубак, ют – все это было для меня китайской грамотой. Правда, с годами я с грехом пополам освоил основную терминологию, но до автора моей любимой книги мне было далеко. Стивенсон был настоящим капитаном, а я – жалким дилетантом, который только делал вид, будто умеет управлять морским судном.

Глава 4

Я плыл по Клапборд-крик к Береговому каналу. Местные называют его просто Каналом. Высоко надо мной искривленные, узловатые ветви виргинских дубов смыкались так плотно, что сквозь них почти не проникал солнечный свет, и я двигался словно в прохладном зеленоватом тоннеле. Свисавшие чуть не до самой воды гирлянды испанского мха тихо покачивались, будто махали мне на прощание.

Примерно на половине пути я остановился, разжег газовую горелку, приготовил кружку растворимого кофе и некоторое время сидел, положив ноги на штурвал и считая дельфинов, которые резвились и прыгали неподалеку от «Китобоя». Спешить мне не хотелось, и в течение следующего часа я прошел не больше пяти или шести миль. Мне вообще не хотелось отправляться в это путешествие. Одно дело – дать обещание, и совсем другое – выполнить его. Кроме того, когда я вернусь, меня будет поджидать вторая урна…

Наконец я вышел в просторный Мейпортский залив, где пересекаются Береговой канал и река Сейнт-Джонс. В двух милях к востоку лежал Атлантический океан. В тихую погоду я мог бы выйти за дамбу, повернуть на юг и быть в Майами уже завтра или даже сегодня вечером. Еще через день я мог бы быть на краю мира. Обратный путь занял бы у меня те же двое суток, так что спустя всего четыре дня я смог бы освободиться, по крайней мере, от одного из своих обязательств. И все же я продолжал считать, что Дэвиду это не понравилось бы. Открытому морю он всегда предпочитал внутренние водные пути. Даже возвращаясь домой, мой друг всегда выбирал самый медленный путь, и сейчас мне ничего не оставалось, кроме как поступить так же.

Мой метеорадар, настроенный на канал погоды, а также цифровой приемник, постоянно принимавший метеосводки, сообщали, что череда штормов в Атлантике может в ближайшие три-четыре недели послужить причиной сильных ветров и волнения вблизи Восточного побережья. На сегодня был обещан северо-восточный ветер, дующий со скоростью до тринадцати узлов[7]. Назавтра ожидалось усиление до двадцати узлов. Обещали, что такая погода продержится с неделю, в течение которой ветер достигнет тридцати узлов, после чего последует короткая передышка. Затем ветер снова обрушится на побережье с прежней силой, что означало, в частности, что в целях безопасности большинство мелких суденышек будут вынуждены двигаться по Каналу. Я не сомневался, что и большие суда тоже последуют их примеру. Правда, сильный ветер был им не так страшен, но вот их пассажиры, сраженные морской болезнью, наверняка предпочтут оказаться в местечке поспокойнее. Иными словами, все, кто в ближайшее время движется на север или на юг, пойдут по Береговому каналу, так что в течение нескольких недель движение там будет весьма оживленным.

Справа от меня виднелись на горизонте очертания небоскребов Джексонвилла. Путь через город был достаточно длинным – на него можно было потратить дня полтора, но я не сомневался, что Дэвид захотел бы в последний раз взглянуть на Джексонвилл, в последний раз попробовать воды из Черного ручья. Он утверждал, что вода там самая чистая и вкусная во всей северо-восточной Флориде. Несколько раз во время наших совместных поездок он буквально заставлял меня сворачивать к устью ручья. Как только мы проходили под мостом, Дэвид переходил на нос и, привязавшись канатом, нависал над водой, словно герои фильма «Титаник». Это повторялось каждый раз – я не помню ни одного случая, чтобы Дэвид воздержался от подобного представления.

После моста мы проходили вверх по течению еще немного, потом привязывали швартов к корням какого-нибудь могучего кипариса, и Дэвид откупоривал бутылку старого вина. Солнце и земля в одном флаконе…

В общем, я свернул направо. Или, как выразился бы какой-нибудь морской волк, «совершил поворот на штирборт». Джексонвилл, или, как он назывался раньше, Коуфорд, возник на берегах реки там, где она была у́же всего и где был брод, которым пользовались местные пастухи. С годами Джексонвилл разросся и превратился в город мостов. Большинство рек в этом районе течет на юг, и только Сент-Джонс представляет собой своего рода географическую аномалию, так как ее течение, подобно Красной реке, Нилу и нескольким крупным рекам России, направлено на север. Сейчас я двигался против течения, то и дело проходя под мостами разной конструкции, и какое-то время спустя добрался до самой широкой части реки, где ее ширина достигает без малого трех миль.

За свою историю Флорида стала родиной множества известных писателей, включая обладателей Пулитцеровской и Нобелевской премий – в том числе Джуди Блюм, Бреда Мельцера, Стюарта Вудса, Элмора Леонарда, Джеймса Паттерсона, Мэри Кей Эндрюс, Карла Хайасена, Джекки Керуака и Стивена Кинга. Были среди них и настоящие гиганты: Хемингуэй, Мадлен Л’Энгл, Патрик Смит, Марджори Киннан Роулинг и, конечно, Гарриет Бичер-Стоу – первая писательница-аболиционистка, опубликовавшая свой направленный против рабовладения роман «Хижина дяди Тома». И я вполне допускаю, что столь высокая численность литературных талантов во Флориде хотя бы отчасти объясняется свойствами местной воды.

К югу от Бакменского моста река особенно широка – почти три с лишним мили. На левом от меня берегу расположилась небольшая деревня Мандарин, где Гарриет Бичер-Стоу семнадцать лет жила в небольшом домике посреди тридцатиакровой апельсиновой рощи. Местные жители относились к ней как к некоронованной королеве. Перед Гражданской войной туристы поднимались на колесных кораблях по реке Оклаваха до Сильвер-ривер, откуда было легко попасть в одноименный национальный парк, красоту которого прославил знаменитый фотограф Брюс Мозерт. В те далекие времена вода в Сильвер-ривер была такой чистой, что специально для туристов построили несколько лодок со стеклянным днищем, сквозь которое, как утверждали рекламные проспекты, можно было увидеть живых русалок. Сам парк часто называли «Флоридским Большим каньоном»; когда-то он пользовался поистине бешеной популярностью, пока некий Дисней не создал свою знаменитую мышь по имени Микки и не возвел близ Орландо Всемирный центр отдыха.

Дэвид любил историю. Он не изучал ее, а впитывал всей душой. Он читал и перечитывал книги знаменитых флоридских писателей и не раз возил меня на этой самой лодке в Сильвер-Спрингс, чтобы показать мне побережье: «Вон там жила миссис Стоу». Однако его излюбленным местом в этих краях был небольшой ручей, о котором знали немногие.

К югу от Джексонвилла я сбросил скорость, прошел под очередным мостом и свернул в устье Черного ручья. Как и в реках Суонни, Сент-Мери и Сатилла, вода в нем имеет очень необычный темный цвет, но это вовсе не означает, что вода плохая. Напротив, это очень хорошая вода. Ее цвет объясняется высоким содержанием таниновых кислот, которые образуются в результате гниения органических веществ, в частности – больших масс листвы, скопившихся на дне за столетия. Выглядит эта вода как крепкий ледяной чай; некоторых это смущает, но, как говорится, «чтобы судить о пудинге, надо его отведать».

Близ устья глубина Черного ручья резко возрастает с шести-восьми футов до почти сорока. Когда-то давно капитаны морских судов предпочитали запасаться водой именно из него, так как здешняя вода была исключительно чистой и, благодаря содержанию танинов, долго не портилась. Огромные парусники поднимались по реке Сент-Джонс, заходили в Черный ручей и, достигнув сорокафутовой глубины, использовали балластные камни, чтобы наполнить свои бочки близ дна, где вода была особенно хороша.

Некоторые даже утверждали, что она кажется сладкой на вкус.

Сегодня я поднялся вверх по ручью так быстро, как только позволяло течение, чтобы дать Дэвиду возможность насладиться чистой водой и свежим воздухом. Когда ручей стал сужаться, с вершин деревьев над нашими головами взлетела пара белоголовых орланов и, поймав восходящий поток воздуха, стала подниматься в небо, то ли прощаясь, то ли салютуя. Проводив их взглядом, я пристал к берегу в том месте, где к дереву была привязана «тарзанка» и где Дэвид всегда любил купаться. Здесь я позавтракал, а на десерт откупорил бутылку его любимого вина, наполнил два бокала и выпил сначала один, затем другой, чтобы доля Дэвида не пропала зря.

Покончив с завтраком, я отплыл на середину ручья. Когда мой глубиномер показал сорок два фута, я встал на якорь, взял в руку пустую молочную бутылку с плотно завинченной крышкой, а потом взобрался на нос и прыгнул в воду. Таща за собой бутылку, я перебирал руками якорный трос, погружаясь все глубже. Прежде чем я достиг дна, мне пришлось дважды выравнивать давление в ушах. Когда, по моим расчетам, я оказался на глубине более тридцати футов, я открыл бутылку, дал ей наполниться, снова завинтил крышку и поднялся на поверхность. Отдышавшись, я сделал из бутылки большой глоток, а остальное спрятал в носовом отсеке. Именно так поступал Дэвид: он нырял, потом делал глоток, а потом клялся и божился, что такой сладкой воды не пил от роду.

Когда я снова оказался в границах Джексонвилла, солнце садилось за моим правым плечом и над рекой начинали сгущаться вечерние сумерки. Пора было позаботиться о пристанище на ночь, но, повернув к причалу, показавшемуся мне симпатичнее остальных, я вдруг заметил в воде какое-то существо. Это определенно была не рыба. Когда я приблизился, то понял, что передо мной – лабрадор-ретривер, который крайне целеустремленно плыл вдоль реки.

Да-да, именно вдоль. То есть он не старался выбраться ни на один, ни на другой берег, а плыл себе и плыл, словно теплоход или грузовая баржа. Можно было подумать, что пес твердо решил догнать какую-то давно исчезнувшую из виду лодку или катер.

Заглушив двигатель, я подрулил к нему, но пес не попытался взобраться ко мне на борт. Казалось, он вообще меня не заметил и продолжал плыть к одному ему известной цели.

– Эй, приятель, откуда ты здесь взялся?

И снова он не удостоил меня внимания. Пришлось перегнуться через борт и поднять его в лодку за загривок. Оказавшись на палубе, пес даже не дал себе труда отряхнуться; вместо этого он с разбега запрыгнул на нос и встал там, словно часовой, напряженно глядя вперед. Никакого ошейника на нем не было. Это был просто очень красивый, почти белый лабрадор, который, судя по виду, находился в расцвете сил. Он был еще молод – я не дал бы ему больше двух-трех лет, хотя я не большой специалист по собакам. В общем, передо мной было великолепное молодое животное, и я снова огляделся по сторонам в поисках лодки или человека на берегу, который выкрикивал бы какое-нибудь собачье имя, но мы были совершенно одни.

Я, разумеется, мог швырнуть его обратно в реку, но мне показалось, что, если пса кто-нибудь ищет, заметить его на носу моей лодки будет проще, чем в воде. Кроме того, нам было по пути – мы с Дэвидом все равно направлялись туда, куда плыл пес; в противном случае я, наверное, не стал бы подбирать пассажира. И наконец, его великолепный окрас, превосходный экстерьер, твердое намерение и дальше нести свою вахту на носу рядом с оранжевым ящиком делали нас довольно заметными. Я был уверен, что его уже ищут (обстоятельства, конечно, бывают разными, но такими собаками обычно не разбрасываются), поэтому я не сомневался, что рано или поздно хозяин пса даст о себе знать.

Но, когда я вывел его на сушу, на тянущуюся вдоль берега Риверуок, пес просто побежал параллельно реке и остановился, только когда дорогу ему преградила сетчатая загородка. Тогда он снова бросился в воду и поплыл. Это повторялось три раза, после чего я снова отвел его в лодку и приказал:

– Сидеть.

Как ни странно, пес послушался.

– Слушай, не могу же я оставить тебя в воде! Ты утонешь.

Никакого ответа.

Я показал на берег.

– Ты не хочешь идти по твердой земле, как все нормальные люди, а я не могу плыть за тобой в лодке, потому что в конце концов ты попадешь в океан и погибнешь.

Снова никакой реакции.

– У тебя есть какие-нибудь предложения?

Он посмотрел на нос лодки, на меня, но не двинулся с места – только приподнял уши и наклонил голову набок.

– Ладно. – Я махнул в сторону носа. – Сиди там, если тебе так нравится, но я хочу, чтобы ты соблюдал правила. Их всего два…

Первую часть пес явно понял – запрыгнув на нос, он уселся рядом с контейнером, спиной ко мне, но тотчас оглянулся через плечо, вывалив согнутый вопросительным знаком язык.

– Во-первых, на борту не разрешается ничего грызть. В особенности – вот эту оранжевую штуку. Во-вторых, запрещается пачкать на палубе. Если нарушишь то или другое – вышвырну за борт.

Если пес меня и понял, то никак этого не показал.

– Ты слышал, что́ я сказал?

Он поглядел на реку и дважды вильнул хвостом.

В течение следующего часа я окликал капитанов каждой встречной моторки или яхты и спрашивал, не знают ли они, чья это собака. Так я опросил человек двадцать, но никто из них так и не заявил прав на моего пассажира. Понемногу до меня начало доходить, что у меня, похоже, появился новый товарищ.

– Слушай, я не могу звать тебя просто Пес, поэтому ты должен помочь мне выбрать тебе подходящее имя. Ну, скажи, как мне тебя звать, пока мы не найдем того, кого ты ищешь? Или пока он не найдет нас?

Нет ответа.

– Не очень-то ты хочешь мне помочь!

Пес продолжал сидеть на носу, неотрывно глядя вперед.

– Как насчет Скуби Ду? – спросил я. – Правда, этот песик из мультика выглядит довольно нескладным, но кличка весьма популярная. Тебе не кажется? – Я несколько раз повторил кличку про себя и пришел к выводу, что она звучит глупо.

– Ну ладно, а если я назову тебя Снежок?.. – Но и это имя не слишком мне нравилось. Взгляд мой упал на его широкие, сильные лапы, и я поскреб в затылке.

– Слушай, давай ты будешь Катамаран? Все-таки, когда выбираешь собаке кличку, надо отталкиваться от того, что она умеет, а я своими глазами видел, как ты плаваешь. Конечно, логичнее было бы назвать тебя Водолазом, но это не годится. Такая порода уже есть…

Но и Катамаран не произвел на него впечатления. Пес только оглянулся на меня, а потом снова стал смотреть на воду.

– Ну, а Канал?.. Ведь я нашел тебя в Канале, к тому же «канис» по-латыни «собака»… Что, не хочешь?..

Пес шевельнул ухом в знак того, что он меня слышал, но мне не показалось, что он рад новой кличке.

Я снова почесал в затылке. Придумать кличку для нового приятеля оказалось совсем не так легко, как мне казалось еще полчаса назад.

– Вот что, друг, – сказал я решительно, – тебе, быть может, невдомек, что этот город называется Джексонвилл, вот и будешь Джекки, пока не найдется твой прежний хозяин. Договорились?

На этот раз он обернулся и несколько раз вильнул хвостом.

– Да, я знаю, что Джекки звучит банально, но тебе это почему-то подходит. Когда-то у меня был приятель с таким именем, так вот, он тоже был крепким, надежным парнем – совсем как ты. Решено, будешь Джекки.

За этим увлекательным разговором мы проплыли через центр города. Солнце за кормой окончательно исчезло из виду, прямо по носу взошла луна. Немного поработав штурвалом, чтобы выйти на фарватер, я взял курс на юг и уже собирался поднять катер на глиссер, но прежде все же решил задать Джекки еще один вопрос:

– В последний раз спрашиваю: ты точно не хочешь сойти?

Пес обернулся, давая понять, что слышал мой вопрос. Оранжевый ящик находился точно между его передними лапами, и я подумал, что Дэвид был бы доволен.

– Нет? Ну, как хочешь. Только имей в виду, что это не прогулочная лодка, поэтому тебе придется отрабатывать проезд.

Джекки лег. Он по-прежнему смотрел вперед, но его хвост ходил из стороны в сторону. Я воспринял это как знак согласия.

После этого я увеличил скорость, и мы помчались вперед, с легкостью пожирая милю за милей. Мой молчаливый спутник лежал на носу, положив голову на оранжевый ящик, и только его длинные уши полоскались по ветру. Впрочем, каждые десять или пятнадцать минут он соскакивал с носовой площадки, подходил ко мне, обнюхивал мою ногу, обнюхивал гальюн и ведущую в него дверцу и снова возвращался на нос. После третьего раза у меня появилось ощущение, что он хочет что-то мне сообщить, поэтому я сбросил скорость и причалил к западному берегу. Спрыгнув на песок, Джекки сделал свои дела, обнюхал с полдюжины крабовых нор, попытался раскопать одну, но быстро бросил и снова вскочил в лодку.

Вот это я называю – умная собака!

Впрочем, была одна проблема, о которой я не подумал.

– Слушай, приятель, – обратился я к Джекки. – Нельзя сначала копаться в грязи, а потом расхаживать по палубе, как будто так и надо. – Я показал на воду. – Иди-ка, вымой лапы.

Джекки сдвинул уши вперед и слегка наклонил голову, словно хотел спросить – я серьезно или просто так шучу?

– Абсолютно серьезно. – Я снова показал на мелководье.

Джекки выскочил из лодки, проплыл от носа до кормы и взобрался на купальную платформу. Как следует встряхнувшись, он вопросительно взглянул на меня, словно ожидая одобрения своим действиям.

– Так-то лучше.

Становилось все темнее, но мы продолжали плыть по Каналу. За бортом промелькнули Джексонвилл-бич, Понте-Верда, Марш Лендинг и ранчо Ди-Дот, которым владели те же самые люди, которые основали «Уинн-Дикси»[8]. Если кто не в курсе, Ди-Дот представляет собой огромный частный парк, где паслись настоящие бизоны, пока их не выжили многочисленные змеи и москиты. Потом над нами промелькнул мост Палм-Вэли, и мы поплыли мимо национального парка Гуано-ривер.

Полночь застала нас в заливе Сент-Огастин. По правде сказать, это не самое лучшее место для ночного плавания при ветре в двадцать узлов, поэтому, как и многие пираты до меня, я повернул на запад – подальше от разбушевавшейся Атлантики, и взял курс на старый форт Сент-Огастин – он же Кастильо де Сан-Марко, который был построен испанцами примерно в 1565 году. Джеймстаун может сколько угодно считать себя первой европейской колонией в Америке, однако к тому моменту, когда англичане высадились на Американском континенте, в Сент-Огастине уже жили дети и внуки испанцев, европейцев и выходцев из Африки. В общем, если и есть такое место, откуда пошла современная Америка, то оно находится именно здесь, среди бесчисленных ручьев и болотистых, кишащих москитами берегов.

Наконец мы миновали Львиный мост и пришвартовались к северному причалу муниципальной яхтенной стоянки. Я так устал, что поленился искать отель. Вместо этого я устроился на кормовом диванчике и проспал пять или шесть часов. На рассвете меня разбудил Джек, который старательно вылизывал мне лицо своим толстым, горячим, слюнявым языком.

Глава 5

Собаку я отпихнул.

– Эй, полегче, приятель!.. Я знаю, тебе кажется, будто твой мир перевернулся, но существуют же определенные границы! – Я поднял палец. – Во-первых, ты не должен вылизывать мне лицо, пока я сплю. Это важно. Я часто сплю с открытым ртом, а я видел, что́ ты вылизывал вчера, и… В общем, теперь мне даже подумать страшно, какие твари копошатся у меня во рту. – Я поднял второй палец. – А во-вторых, нужно бы купить тебе собачью зубную пасту. – Я вытер лицо рукавом. – От тебя так воняет, что стошнило бы и навозную муху.

Джекки сел на палубу, приветливо виляя хвостом. «Как насчет завтрака?» – было написано на его морде.

Из обрезка бу́линя я сделал для Джекки поводок, и мы отправились в город. Мне необходимо было выпить кофе. Уже выходя со стоянки, я заметил и узнал большую яхту, видимо, с умыслом пришвартованную у дальнего причала, где она почти не бросалась в глаза. На этот раз название не было закрыто – яхта называлась «Море Нежности». Она слегка покачивалась на волнах, натягивая швартовы. На борту не было ни души. Вся компания либо еще спала, либо отправилась веселиться куда-то в другое место.

В небольшом кафе я обнаружил вполне приличный кофе. Для Джекки я взял бекон, пару яиц и сэндвич с сыром. Все это он проглотил в один присест и умильно уставился на меня, ожидая добавки. По его усам стекал яичный желток. Джекки сожрал еще четыре яйца, прежде чем я решил положить этому конец и отправился на поиски бакалейной лавки, где купил большой пакет собачьего корма с герметичной застежкой, миску и ошейник.

Ошейник Джекки не понравился, но я опустился перед ним на корточки и попытался объяснить, зачем он нужен.

– Ты же приличная собака, дружище. Поверь, мне вовсе не хочется надевать на тебя эту штуку, но таков порядок.

Он негромко заскулил.

– Я знаю, знаю, но… ты должен. Таков закон.

Джекки величественно сел и замотал головой, не давая мне застегнуть ошейник.

– Я капитан или не капитан?

Джекки вильнул хвостом.

– По правилам судоходства, все собаки на борту должны быть в ошейниках. Это касается и тебя.

Джекки снова заскулил.

– Не бойся, я не буду слишком его затягивать.

Он встал, дважды обошел меня по кругу, лизнул в лицо и наконец наклонил голову. Похоже, прежний хозяин не просто учил, но и любил эту собаку, и мне стало его искренне жаль. Джекки был настоящим сокровищем на четырех лапах, расстаться с которым было бы нелегко любому.

Потом я попытался рассуждать как человек, который потерял собаку. Что бы он предпринял?.. Первым делом я проверил объявления в местных газетах и социальных сетях от Дайтоны до Сент-Симмонза, но ничего не обнаружил. Пришлось отправиться в ветеринарную клинику, но там мне сообщили, что, хотя собака действительно породистая и красивая, я могу оставить ее в центре передержки всего на три дня, после чего моему приятелю придется заснуть очень надолго.

Я ответил, что он пока не хочет спать. Разумеется, мне было ровным счетом ничего не известно о прививках Джекки, поэтому я попросил сделать ему хотя бы самый необходимый минимум, чтобы не посадить желудок и почки. Что ж, все необходимые процедуры были сделаны, но Джекки они в восторг не привели – в особенности анализ кала. Когда пса снова привели ко мне, вид у него был крайне униженный.

В качестве компенсации пришлось купить ему мое любимое лакомство. Еще ни разу я не уезжал из Сент-Огастина, не отведав мороженое-джелато, которое продавалось на Сент-Джонс-стрит в кафе «Идальго». Когда мы туда добрались, я заказал самую большую порцию, после чего мы с Джекки уселись на бордюр прямо на улице и съели мороженое напополам. Когда с лакомством было покончено, я вычистил Джекки зубы, что он кое-как вытерпел.

Наше двадцатиминутное представление для всех желающих, которых абсолютно очаровали как кремово-белая масть Джекки, так и его готовность облизать любое симпатичное лицо (особенно вымазанное мороженым), навело меня на мысль. Джекки только что оказался в центре внимания довольно многолюдной толпы, хотя на улице и без нас хватало артистов-любителей, всячески развлекавших гуляющую публику. Каждому, кто проходил мимо, хотелось его хотя бы погладить, а Джекки был этому только рад. В конце концов мы устроились на оживленном перекрестке улиц Сент-Джонс и Иполито, то есть примерно на равном расстоянии от кафе «Идальго» и от ресторана «Колумбия», которые подходили для рекламы чего угодно гораздо лучше, чем самые популярные телеканалы. В течение следующих двух с небольшим часов с Джекки сфотографировались почти все дети Сент-Огастина, а я отклонил почти два десятка предложений его продать. Каждый раз, когда кто-то из родителей фотографировал с ним своего ребенка, я просил их только об одном: поместить снимок в своих социальных сетях с хэштегом #найдитемоегохозяина или #белыйлабрадор.

Но никакого результата это не дало. В этом я убедился, когда приобрел в ближайшем салоне новый мобильник и новую сим-карту.

После обеда толпа начала редеть, и мы с Джекки – усталые и голодные – решили вернуться на причал. Я как раз поднимался с бордюра, когда позади меня раздался женский голос. Вообще-то, в последние несколько часов за моей спиной постоянно раздавались какие-то голоса – мужские, женские, детские, но этот был абсолютно другим. В нем звучали тревога, отчаяние, боль. Закрыв глаза, я сосредоточился на звуке этого голоса, стараясь угадать то, что стояло даже не за словами, а за интонациями. И мне это удалось: женщина позади меня сказала очень много, но не словами.

Какое-то время спустя я рискнул обернуться. Внешность женщины вполне соответствовала мрачному отчаянию, звучавшему в ее голосе. На вид ей было чуть за сорок; голова опущена, темные волосы поседели у корней, походка, несмотря на легкую хромоту, казалась целеустремленной и решительной. Обута она была в один шлепанец, да и то рваный. Ноги были красивыми, стройными, но грязными, а кожу на лодыжках покрывали свежие царапины, словно женщина продиралась сквозь заросли колючек. Кроме шлепанца, на ней были остатки униформы официантки из второразрядного кафе: короткая и узкая черная юбка с разрезом и белая блузка, которая, впрочем, давно утратила свою первоначальную белизну. Кроме того, на ней был кружевной фартук, но женщина вряд ли это сознавала: либо она носила его слишком долго и успела к нему привыкнуть, либо ей было все равно, что о ней подумают. Из кармана фартука торчала пачка квитанций, а из кармашка блузки выглядывали шариковая ручка и несколько коктейльных соломинок.

В руках женщина сжимала телефон. Руки дрожали, как и голос.

– Но, детка, ты не должна… Ты не можешь… – Сама того не замечая, женщина описывала круги вокруг нас с Джекки. – Им нужно от тебя только одно, и, чтобы добиться этого, они пообещают тебе все что угодно! – Женщина тяжело и часто дышала, стараясь вставить хоть слово в поток возражений, которые, по-видимому, обрушивал на нее невидимый собеседник или собеседница. – …Я все понимаю, детка. Да, возможно, я была не права, но и ты…

Она обогнула меня во второй или в третий раз, потом неожиданно развернулась и быстро зашагала к пристани. Ее голос звучал теперь отчетливее, но и отчаяния в нем прибавилось.

– Прошу тебя, не делай этого! Подожди, мне нужно с тобой… – Она добавила еще одно слово, которое я слышал совершенно отчетливо. Ошибиться я не мог, хотя, произнося его, женщина плакала. Она сказала – Энжел.

«Так меня зовет мама, хотя на самом деле я Анжела…»

Я покачал головой, потом негромко выругался, и Джекки удивленно покосился на меня. Я потрепал его по голове.

– Ну, идем…

Мы шли довольно быстро, но женщина опередила нас почти на полквартала. Когда мы вошли в гавань, она уже бежала вдоль причала, окликая владельцев всех катеров и яхт, которые были в этот момент на борту. Ее голос далеко разносился над водой.

– Пожалуйста… Мне нужно только… На соседнюю стоянку… Нет, у меня нет ни цента…

Когда очередная дверь каюты захлопнулась у нее перед носом, женщина, по-видимому, потеряла надежду и решительным шагом двинулась к причалу, где стояли служебные суденышки – четырнадцати- и шестнадцатифутовые моторки, предназначенные для перевозки грузов и пассажиров на большие суда и обратно. Спрыгнув в одну из них, привязанную в тени большого дерева, женщина осмотрела подвесной мотор, щелкнула кнопкой и дернула пусковой шнур. Сорокасильная «Ямаха», как и положено двигателям этой марки, завелась с пол-оборота. Женщина тотчас повернула рукоять газа, выругалась, нащупала рычаг передач и со скрежетом врубила задний ход. Лодка дернулась, с силой натянув причальный канат, и по воде залива побежали поднятые ею волны.

Осознав свою ошибку, женщина выпустила румпель, который сжимала изо всех сил, переключила передачу на нейтраль, отвязала швартов и, даже не проверив, сколько топлива осталось в бензобаке, снова попыталась отойти от причала задним ходом. Двигаясь таким образом, она зацепила две яхты, причальную сваю и подпорную стенку. Словно хромая утка, ее лодка описала на воде кривой полукруг и в конце концов ткнулась мотором прямо в борт шестидесятифутовой спортивной яхты. Удар был так силен, что женщина слетела со скамьи и упала на дно, но почти сразу вскочила и вернулась на корму. С новой силой вцепившись в румпель, она переключилась на передний ход и начала зигзагами выбираться со стоянки. Еще не выбравшись из зоны «тихого хода», женщина увеличила обороты, и моторка, поднявшись на глиссер, тут же завязла в илистой отмели. Громко ругаясь, женщина шагнула за борт и столкнула лодку с мели, потеряв при этом последний шлепанец. Вскочив на борт, она включила задний ход и выбралась наконец на глубину. Здесь женщина снова дала полный газ и помчалась по Каналу на юг.

По тому, как неуклюже привлекшая мое внимание женщина выходила из бухты, было видно, что она никогда не управляла судном с подвесным мотором, но она быстро училась, практически сразу сообразив, что румпель следует поворачивать в сторону противоположную той, куда хочешь направить лодку. Ее здравый смысл и отвага привели меня в восхищение, но я не мог не спрашивать себя, сколько пройдет времени, прежде чем администрация стоянки вызовет полицию и отправит за ней погоню. Или прежде чем женщина потопит лодку, которую только что угнала у меня на глазах.

Все еще раздумывая об этом, я загнал Джекки на «Китобой» и отчалил. К тому времени, когда мы вышли в Канал, женщины и след простыл. Исчезла и поднятая ею волна. Между тем было уже довольно поздно, а я знал, что в это время в Канал заходят крупные океанские яхты, капитаны которых не прочь укрыться от берегового бриза, чтобы сэкономить топливо. При этом правила судоходства разрешают им разгоняться до двадцати пяти или даже до тридцати узлов, так как ночью движение маломерных судов по Каналу почти прекращается. Океанские яхты движутся по середине фарватера, а поднятые ими волны, достигающие высоты пяти-шести футов, с силой бьют в берега.

Я подумал о женщине. Ни у нее, ни у ее лодки не было ни одного шанса противостоять кильватерной струе больших судов.

Отходя от причала, мы с Джекки планировали быть в Дайтоне около полуночи. Проблема заключалась в том, что уже стемнело, и, хотя моя электроника была весьма точной, я знал, что ураганы и циклоны способны довольно быстро нагонять волну и изменять глубины. Ночная навигация – вещь очень непростая, однако полагаться на электронику с моей стороны было бы глупостью. Строго говоря, приборам я никогда особенно не доверял. Они и нужны-то мне были только для того, чтобы подтверждать информацию, которую я черпал из видимых невооруженным глазом признаков и примет, благо я неплохо знал эти места. Нет, нельзя сказать, будто современные приборы недостаточно точны. Они точны. В общем и целом. И все равно я привык больше доверять своим глазам, чем экранам.

Глава 6

Небо, как и вчера, оставалось ясным, луна поднялась уже высоко, и наша лодка отбрасывала на поверхность воды четкую темную тень. Участок Берегового канала, по которому мы двигались, проходил по преимуществу между частными владениями, поэтому он был освещен не так хорошо, как в Дайтоне, Сент-Огастине или Джексонвилле. Да, острова Флорида-Кис[9] заслуженно считаются самыми живописными в водах Флориды, однако мало кто знает, что небольшие островки на реке Матанзас между Сент-Огастином и водным заказником Томока Марш ничем им не уступают. Не менее красивы прибрежные острова, расположенные близ Ормонд-бич и Дайтона-бич. Именно в тех местах находится первый в мире океанарий «Маринленд», знаменитый тем, что именно там снимались в пятидесятых годах прошлого века ставшие классикой голливудские фильмы «Тварь из Черной лагуны» и «Месть твари».

Примерно в получасе от Сент-Огастина я миновал Креснт-бич, оставил по левую руку форт Матанзас и оказался на участке, где шоссе А1А пролегает непосредственно по берегу Канала. Ходовые огни у меня на корме, на носу и на крыше были включены, но подсветку электронных экранов я убрал, чтобы она не мешала мне видеть середину Канала и буи. Когда слева от меня показался «Маринленд», я взял курс на зюйд-зюйд-вест и вскоре заметил небольшие, исчезающие на глазах волны, которые показались мне похожими на кильватерный след небольшого моторного судна. Даже в темноте разглядеть белые клочья пены на черной, как обсидиан, воде было совсем не сложно.

Я не сомневался, что это след той женщины.

Но она была на воде не одна. Навстречу ей – и мне – шло по Каналу какое-то очень большое судно.

Главный недостаток Берегового канала заключается в том, что на этом участке он сужается до какой-нибудь сотни ярдов. Дело осложняется тем, что у обоих берегов образовались илистые наносы, которые сделали главный фарватер совсем узким и мелким – не больше сорока ярдов шириной и семи футов глубиной. В солнечный и ясный день пройти по нему не проблема. Другое дело – ночью, когда в темноте трудно разглядеть водовороты на мелководье, а тебе навстречу к тому же движется с большой скоростью что-то вроде океанской яхты.

Довольно скоро я различил в темноте белые усы пены по обеим сторонам форштевня встречного судна. Судя по ним, длина судна составляла не меньше сотни футов. Женщине в моторке хватило здравого смысла податься к правому берегу, однако она отошла от фарватера все же недостаточно далеко. Несомненно, ей было невдомек, как может подействовать на ее крошечную лодчонку кильватерная струя океанского монстра. От носа яхты она увернулась, но волны настигли бы ее в любом случае.

Не спуская глаз с идущего навстречу судна, я прибавил газ.

То, что произошло дальше, было и поразительно, и ужасно. Наивная женщина, чья лодка продолжала идти со скоростью двадцати – двадцати четырех узлов, удачно разминулась с носом яхты, но ее тут же подхватила могучая волна, которая двигалась со скоростью тридцати узлов. И, в отличие от пены перед форштевнем, она была такой же темной, как и вся остальная вода в Канале.

Маленькая моторка подлетела на волне. Сильный удар подбросил женщину высоко в воздух. Вылетев из лодки со скоростью пушечного ядра, она описала в воздухе дугу высотой футов в пятнадцать. На несколько мгновений гребной винт лодки оказался в воздухе, отчего обороты двигателя стремительно возросли. Через пару секунд моторка уже зарылась носом во вторую волну, которая разломила ее пополам. Женщина еще летела, вопя и размахивая руками, а обломки ее лодки уже исчезли среди водоворотов.

В свою очередь увернувшись от носа встречной яхты, я убавил газ и, развернувшись носом к берегу, закачался на шестифутовых волнах. Вот прошла первая волна, вторая, а за ней и третья. Оказавшись в более или менее спокойной воде, я снова увеличил обороты двигателя и в считаные секунды оказался возле того места, куда, по моим предположениям, отбросило женщину. Мой глубиномер показал пять футов, потом – четыре. Потом – два. Как будто не глубоко, но, учитывая высоту ее полета, при падении женщина могла потерять сознание, и тогда… В лучшем случае удар мог сбить ей дыхание. Не исключен и перелом одного-двух ребер. Как бы там ни было, моя задача – подойти к ней достаточно близко, чтобы увидеть ее на поверхности или под ней и в то же время не задеть женщину винтом. На минимальном газу я продвигался вперед, одним глазом наблюдая за Джекки. Внезапно он сел и навострил уши, глядя куда-то вправо, потом поднялся на все четыре лапы и залаял, и я щелкнул кнопкой фонаря.

Сначала я ничего не увидел и, заглушив двигатель, повернул штурвал вправо. Продолжая двигаться по инерции, я водил лучом фонаря по поверхности. Когда Джекки бросился на корму и залаял еще громче, я повернулся в ту сторону и почти сразу заметил в воде колышущиеся руки и волосы. Не теряя ни секунды, я скинул рубашку и прыгнул за борт. Течение относило женщину от меня, мне пришлось сделать несколько сильных гребков, чтобы приблизиться к ней.

В несколько взмахов я преодолел разделявшее нас расстояние – и едва не получил крепким кулачком по носу. Женщина отчаянно брыкалась, бешено размахивала руками и отплевывалась. Здесь было достаточно глубоко, и она с головой ушла под воду как раз, когда я подоспел, но я просунул руку ей под мышку и потянул на себя. Как только ее лицо оказалось над водой, женщина глубоко, судорожно вздохнула, но сразу поперхнулась и закашлялась. Силясь сделать еще один глоток воздуха, она инстинктивно опиралась на меня, так что я, в свою очередь, оказался под водой. Пока женщина боролась со мной, втащить ее в лодку не представлялось возможным, и я нырнул, извернувшись таким образом, чтобы оказаться у нее за спиной. Обхватив ее одной рукой за пояс так, что ее затылок опирался на мое плечо, я вынырнул на поверхность и поплыл на боку к лодке. Женщина продолжала яростно сопротивляться, и, если бы расстояние оказалось чуть большим, она утопила бы нас обоих.

Увидев нас, Джекки тотчас прыгнул в воду, описал вокруг нас круг и поплыл обратно к лодке, словно показывая дорогу. Оказавшись у борта, я прижал женщину к лестнице купальной платформы, в которую она тут же вцепилась мертвой хваткой. Женщина хрипела, кашляла и так сильно дрожала, что я испугался, как бы она не потеряла сознание. Подталкивая снизу, я помог ей подняться в лодку и усадил на кормовой диванчик. Там она обхватила себя руками за живот и разрыдалась, раскачиваясь вперед и назад. Джекки тем временем тоже пытался выбраться на купальную платформу, но его задним лапам не хватало опоры, поэтому я без церемоний схватил его за шкуру на загривке и на спине и поднял на борт. Отряхнувшись, пес первым делом принялся обнюхивать ноги женщины, которая продолжала горько рыдать, наклонившись вперед и уткнувшись лицом в колени. Даже в темноте я заметил, что вся спина у нее в крови. Джекки попытался вылизать ей лицо и уши, но я отпихнул его подальше, а сам достал из носового отсека большое махровое полотенце и накинул женщине на плечи.

Потом я включил подсветку консоли и освещение хард-топа.

Несмотря на то что женщина была с ног до головы покрыта кровью и грязью, она была красива – это было заметно даже в синеватом свете светодиодных светильников. Мокрые волосы залепили ей глаза, тонкие пальцы покрылись многочисленными порезами. Некоторые из них сильно кровоточили, и я решил, что во время аварии ее швырнуло на одну из старых устричных отмелей, где хватало пустых раковин с острыми обломанными краями. Лицо женщины тоже пострадало – длинная царапина начиналась над глазом и спускалась на щеку. Плечи были сплошь изрезаны. Сильнее всего досталось спине, на которую она, по всей видимости, и приземлилась: полотенце, которым я ее укутал, уже покрылось пятнами крови, которые на глазах становились все больше.

Разговаривать с ней сейчас было, скорее всего, бесполезно. Единственное, что я мог для нее сделать, это как можно скорее оказать медицинскую помощь, поэтому я запустил двигатель и развернул лодку в обратную сторону. Только когда «Китобой» поднялся на глиссер, я обернулся, чтобы взглянуть на женщину. Она приподняла голову и смотрела на меня, а Джекки самозабвенно вылизывал ей щеки.

Свернув к первой же муниципальной пристани, я накинул носовой швартов на свободную причальную утку и круто повернул штурвал, давая возможность нагнавшей нас волне развернуть «Китобоя» параллельно причалу. Закрепив кормовой швартов, я выскочил на настил, где меня уже ждал молодой служитель. Как только свет фонарей упал на кормовой диванчик, он сразу же заметил раненую женщину.

– Черт! Ей нужна помощь?

Я помог женщине подняться и только сейчас заметил, что ее юбка исчезла. Белье на ней, к счастью, было, но оно больше открывало, чем скрывало. Схватив второе полотенце, я обернул им ее бедра, и мы вместе помогли женщине вскарабкаться на причал. Судя по всему, она была в шоке – она хотела что-то сказать, но язык не повиновался.

Я посмотрел на служителя.

– У вас здесь есть медицинский пункт? Здесь или где-нибудь поблизости, но только круглосуточный?

Парень покачал головой.

– Ближайшее место, где сейчас можно получить помощь, это клиника «Баптист-Саут». Сорок пять минут вот по этой дороге.

– А машина у тебя есть?

Парень нахмурился.

– Разве я похож на человека, который раскатывает на машине?

Я ненадолго задумался. Откровенно говоря, выбор у меня был невелик. Никакой таксист никогда бы не посадил меня в салон вместе с окровавленной женщиной. «Скорая», скорее всего, продезинфицировала бы и перевязала порезы, но главную – и самую глубокую – рану санитары излечить бы не смогли. Что касалось меня, то я, по крайней мере, мог попытаться уменьшить и ее физическую боль, и хотя бы отчасти избавить от владевшего ею отчаяния и чувства безысходности.

Но начинать все равно следовало с порезов, пока они не воспалились.

– А ближайший мотель далеко?

Парень показал на несколько огней, мерцавших на берегу через дорогу. Все двери в этом мотеле выходили на гавань.

Я протянул парню стодолларовую купюру.

– Достань для меня номер, принеси ключ. Сдачу оставь себе.

Брови парня подскочили до самой прически, но задавать вопросы он не стал. Повернувшись, он помчался вдоль причала к лестнице, ведущей наверх, а я повернулся к женщине. Ее мокрые волосы все еще липли к лицу, а тело по-прежнему сотрясали конвульсивные истерические рыдания, которые мешали ей нормально дышать. Полотенце, которое я накинул ей на плечи, сделалось из белого красным.

– Вы можете идти?

Она попыталась шагнуть вперед, но колени подогнулись и она едва не упала. Я успел подхватить ее под локоть, чтобы помочь встать прямо, но стоять она не могла и буквально повисла на мне. Тогда я подхватил ее на руки, поднялся по лестнице и двинулся через улицу. Я был уже у самого мотеля, когда из офиса появился служитель. Он сделал мне знак следовать за ним. Вместе мы повернули налево и двинулись вдоль дверей. У последней из них служитель остановился, отпер замок и, отступив в сторону, протянул мне ключ.

– Еще одна просьба, приятель…

Он вопросительно поглядел на меня.

– Присмотри за моей лодкой. Проверь, хорошо ли она привязана. Завтра я вернусь, и мне хотелось бы найти ее на прежнем месте.

Парень кивнул и, не говоря ни слова, ушел, а я внес женщину в комнату и уложил на кровать. Джекки, который все это время следовал за нами, тоже скользнул внутрь. Усевшись на пол, он внимательно смотрел на меня, словно хотел спросить, что будет дальше.

Наклонившись над скорчившейся на кровати женщиной, я потянул за уголок полотенца, но кровь уже начала подсыхать, и оно прилипло. Тянуть сильнее мне не хотелось, чтобы кровоточащие раны не открылись вновь, к тому же подобная операция была бы весьма болезненной.

Выпрямившись, я вошел в крошечную ванную, включил в душевой кабинке теплую воду и снова вернулся в комнату. Опустившись возле кровати на колени, я негромко сказал:

– Вы сильно поранились, мэм… Может, вызвать вам «скорую помощь»?

По-прежнему глядя в стену, за которой пролегал Береговой канал, она отрицательно качнула головой.

– Послушайте, – не сдавался я, – вам необходима помощь! Я мог бы сам взглянуть на ваши раны, но, если я попытаюсь снять это полотенце, я могу сделать вам больно. Его необходимо намочить. Попробуйте встать, я отведу вас в душ.

Она спустила ноги на пол, и я помог ей подняться. Я не знал, почему она мне доверилась: то ли потому, что рядом никого другого все равно не было, то ли потому, что в таком состоянии ей было не под силу принять по-настоящему взвешенное решение. Как бы там ни было, она тяжело оперлась на меня, и я скорее потащил, чем повел ее в душ. Там женщина уже почти осознанно шагнула в кабинку и стояла там, окутанная теплым паром, пока вода смывала с ее тела кровь, ил и обломки устричных раковин.

Когда полотенце как следует намокло, я без труда снял его и бросил на пол. На плечах женщины я увидел не меньше полусотни довольно глубоких царапин и бессчетное количество крошечных известковых осколков, засевших в бледной коже. По-видимому, я был прав, когда предположил, что она приземлилась на устричную отмель. Примерно в таком же состоянии была и ее спина. Блузка женщины превратилась в окровавленные лохмотья; я помог ей вынуть руки из рукавов, после чего женщина повернулась и облокотилась о стену, подставив спину под упругие теплые струи. Полотенце, которым я обернул ее бедра, тоже намокло и свалилось в поддон, и я отбросил его в сторону, чтобы не мешать воде свободно уходить в сток. В течение следующих трех или четырех минут женщина просто стояла под душем, потом села на пол, подтянув ноги и упираясь подбородком в колени. Дрожать она почти перестала – пар и теплая вода понемногу возвращали ее к жизни.

Мне нужно было извлечь из ран осколки раковин, поэтому я переключил кран с душа на струю и опустился на широкий край поддона.

– Вы потерпите?

Не глядя на меня, женщина кивнула, и я, заткнув слив пробкой, принялся за работу. По мере того как я очищал ее спину, вода в поддоне становилась все краснее. Женщина не стонала, не дергалась, но минут через десять после начала операции встала на колени и крепко ухватилась за край поддона. Этим сразу же воспользовался проникший в ванную следом за нами Джекки, который принялся с энтузиазмом вылизывать ей лицо и руки. Еще какое-то время спустя женщина обхватила его за шею одной рукой и держала так, пока я заканчивал работу, занявшую почти три четверти часа. Наконец я убедился, что в спине женщины не осталось ни одного осколка.

– Можете подняться? – спросил я.

Она поднялась на ноги, и я продолжил обрабатывать ее ягодицы и ляжки. Там осколков было намного меньше. Когда и с ними было покончено, я сказал:

– Мне нужно забрать из лодки кое-какую одежду. Вы не против, если я ненадолго вас оставлю?

По-прежнему не глядя на меня, женщина покачала головой.

Служитель следил за моей лодкой, словно орел. Достав из правой бортовой кладовки пакет с одеждой, я спросил у него:

– Где здесь можно купить что-нибудь из еды?

Он немного подумал, потом покачал головой.

– Поблизости только бары.

– А магазины? Бакалейные?

– Есть одна небольшая лавчонка, которая торгует допоздна. До нее с полмили вон в ту сторону. – Он показал на улицу.

– Спасибо.

На двери лавочки было написано: «Добро пожаловать! Покупатели без рубашек и босиком тоже обслуживаются». Магазин, правда, уже закрывался, но гастрономический отдел еще работал. Я купил жареного цыпленка, салат с курицей, несколько яблок, две банки консервированного супа, две порции макарон с сыром, пачку соленых крекеров и два пакета яблочного сока. Подумав, добавил к покупкам бутылку вина, бутылку травяного чая и несколько банок энергетика для спортсменов. Вышел я через аптечный отдел, где приобрел мазь с антибиотиком, пластырь, бинты, болеутоляющее и противоотечное, а также большой флакон перекиси водорода.

Я надеялся, что женщина не возненавидела меня за то, что я делал с ее спиной, но все может измениться, когда я последовательно испробую на ней перекись, мази и пластыри.

Постучавшись, я вошел в номер. Женщина лежала на кровати на боку, положив голову на подушку, повернувшись ко мне голой спиной. Скрещенными руками она прикрывала грудь, и я постарался смотреть в сторону. Впрочем, одеяло прикрывало ее ноги и бо́льшую часть груди, и мне довольно быстро удалось справиться с неловкостью. Сама женщина ничего, похоже, не замечала: ее взгляд по-прежнему был устремлен куда-то на юг. Компаса у меня при себе не было, поэтому я не мог за это ручаться, но общее направление было именно таким, к тому же именно на юг она спешила, когда потерпела неожиданное кораблекрушение в Канале.

Поставив возле кровати стул, я продемонстрировал женщине тюбик с мазью и флакон перекиси. Она кивнула, и я, как следует смочив перекисью марлевый тампон, принялся очищать ее порезы. Это потребовало довольно много времени, поскольку порезов было достаточно, но, к счастью, они не были слишком глубокими. Когда перекись перестала пениться, я смазал царапины лечебной мазью. Их было, по моему счету, больше ста, причем не только на спине, но и на плечах, на ключицах, на лице и даже на груди. Забинтовать или залепить их пластырем было невозможно – в этом случае моя пациентка рисковала превратиться в самую настоящую мумию, поэтому я не стал слишком усердствовать, сосредоточившись лишь на самых серьезных повреждениях. В последнюю очередь я обработал раны на ее ногах и ягодицах, для чего мне пришлось попросить ее встать.

Занимаясь этой работой, я окончательно убедился, что смерть ей не грозит, однако в ближайшие пару-тройку дней ее ожидали довольно серьезные испытания. Впрочем, женщина оказалась на редкость терпеливой и выносливой. За все время она ни разу не поморщилась и не издала ни единого звука, из чего я заключил, что в жизни ей приходилось терпеть еще более сильную боль.

И не обязательно физическую.

Покончив с медобслуживанием, я выложил на прикроватный столик купленные продукты, но они ее почти не заинтересовали. Разогрев банку супа, я протянул ей ложку, но она отрицательно покачала головой и, схватив банку рукой, поднесла к губам. Все это время она смотрела на меня, но что это означает, я понять не мог. Открыв пачку соленых галет, я положил ее на кровать.

– Вы что, готовитесь поступать в цирк? – спросил я, пытаясь вызвать женщину на разговор.

– А вы сами не видели? – отозвалась она хриплым шепотом.

Я пожал плечами.

– Какого черта вы вышли на Канал в скорлупке размером с ванну, да еще ночью? Да еще и при такой погоде?

На этот раз пожала плечами она, и я – хоть убей! – не знал, что́ это означает.

– Ребят, которые работают на той яхтенной стоянке, ждут серьезные неприятности, когда выяснится, что одна из лодок, за которые они отвечают, оказалась на дне.

На это она ничего не ответила.

Увидев, что женщина доела суп, я предложил ей чашку травяного чая, который разогрел в микроволновке. Приняв ее обеими руками, женщина наклонилась над чашкой и осторожно отхлебнула. Рыдания, которые еще недавно сотрясали все ее тело, утихли, но плечи все еще вздрагивали, а дыхание оставалось неглубоким и частым.

– Вы выбрали неплохую ночь, чтобы поплавать, – заметил я, пытаясь вызвать улыбку.

Откинув голову, она рассмеялась, но не над моими словами, а над собой.

– Я не умею плавать.

Пожалуй, это кое-что объясняло, но далеко не все.

– Правда?

– Никогда этому не училась, – ответила она, не поднимая головы.

– То есть вы хотите сказать, что угнали лодку и проплыли на ней несколько миль, хотя никогда не управляли моторкой, и что вдобавок вы отважились выйти на воду, не умея плавать?

Она прижала ладонь к ушибленным ребрам, поморщилась и кивнула.

– Вы это серьезно?

Она чуть заметно пожала плечами. Мол, а что тут такого?..

– И что вы собирались делать, если бы случайно упали за борт?

Женщина снова пожала плечами.

– Я не собиралась падать за борт.

– Ну, а если бы я не оказался поблизости и не подобрал вас?

– На этот случай у меня никакого плана не было. – Собравшись с силами, она села и откинула одеяло, хотя была голышом. Глядя на меня в упор, женщина проговорила с какой-то странной покорностью:

– Я знаю, что не смогу вырваться из этой комнаты силой, так что… Давайте, делайте, что задумали. – Она снова легла. – Делайте скорее, и покончим с этим.

Иногда боль, которую испытывает другой человек, может оказаться сильнее и глубже, чем кажется на первый взгляд. Сейчас я не без сожаления подумал, как много я не сумел разглядеть несколько часов назад, как много не услышал и не понял.

Я перенес свой рюкзак с пола на кровать и расстегнул «молнию».

– Я принес вам кое-какую одежду. Правда, она мужская, но другой у меня нет. Думаю, завтра мы подыщем для вас что-нибудь более подходящее, а пока… Кроме того, сегодня вам, в любом случае, лучше спать без рубашки, чтобы раны на спине поскорее зажили. Рубашка может присохнуть к порезам, и тогда утром мне снова придется отмачивать вас под душем. – Я поставил флакончик с болеутоляющим на столик в изголовье кровати. – Завтра вы будете чувствовать себя так, словно по вас проехал бульдозер. Две или три таблетки снимут боль и отек. – Я положил рядом с таблетками ключ от номера и шагнул к двери. Остановившись на пороге, я обернулся. – Постарайтесь выспаться. Утром я зайду вас проведать.

Джекки вскочил с пола и хотел броситься за мной, но я поднял перед собой согнутую в локте руку, и пес послушно сел. Из его приоткрытой пасти капала слюна. Я показал на кровать, и Джекки, легко запрыгнув на изножье, улегся поверх одеяла.

– Ты остаешься. Охраняй, – скомандовал я, и Джекки завилял хвостом.

– А вы правда вернетесь? – неожиданно спросила женщина, когда я уже закрывал за собой дверь.

– Если я не вернусь, можете взять Джекки себе.

Обняв пса, женщина слабо улыбнулась – впервые за все время улыбнулась по-настоящему, а я закрыл дверь и перешел через улицу. Глядя на пристань, где стояла моя лодка с привязанным к носу оранжевым ящиком, я подумал, что Дэвиду моя новая знакомая, скорее всего, понравилась бы.

– Я знаю, знаю, – пробормотал я, обращаясь к оранжевому ящику. – Можешь не говорить…

Глава 7

Я проснулся от солнечных лучей, которые били мне прямо в глаза. Сев на палубе, я потянулся. Бросив взгляд на свой «ролекс» – не Дэвидов, а мой собственный, – я убедился, что проспал почти пять часов. Пора было вставать, и я выбрался на причал. По пути к выходу со стоянки я встретил служителя, который нес мне пластиковый стакан с горячим кофе. Протягивая его, парень спросил:

– Все в порядке, мистер?

Я кивнул и сунул ему двадцатку.

Парень усмехнулся.

– Если вам нужен сторож для вашей лодки, можете нанять меня.

Я отпил кофе и бросил взгляд в сторону мотеля.

– Из тебя получился бы отличный сторож, дружище.

Он слегка покраснел.

– А как дела у раненой леди?

– Как раз собираюсь это узнать.

Постучав в дверь мотеля, я услышал внутри шорох, и через несколько секунд дверь отворилась. Моя новая знакомая была в моих шортах и моей рыболовной рубашке с длинными рукавами. И то, и другое было ей велико. Почти одновременно с ней на порог выскочил Джекки, я наклонился, чтобы потрепать его по голове, а он радостно завилял хвостом и облизал мои пальцы. Под рубашкой я разглядел футболку с короткими рукавами, которую женщина надела, вероятно, для того, чтобы та впитывала сукровицу. Волосы она убрала назад, и я еще раз убедился, что черты у нее правильные, а лицо красивое, хотя и оно тоже было покрыто мелкими царапинами и ссадинами. Ее не портили даже седые корни волос, но как раз это волновало меня меньше всего. Один визит в парикмахерскую, и седины как не бывало, а вот порезы будут заживать дольше. К сожалению, отдохнувшей женщина не выглядела, хотя поспать ей, похоже, удалось.

– Доброе утро.

Распахнув дверь пошире, она отступила в сторону, и я вошел. В номере было прибрано, постель заправлена, остатки продуктов сложены в рюкзак. Только бутылка с вином и флакон с болеутоляющим по-прежнему стояли на тумбочке, но я заметил, что ни то, ни другое не было вскрыто. На столике у окна стояла стеклянная кружка с горячей водой, а в ней плавал чайный пакетик.

Женщина опустилась на стул, так что ее кисти свободно свисали между расставленными коленями. Только сейчас я заметил, что с одной стороны ее лицо слегка распухло. Еще несколько часов, и под глазом появится приличных размеров синяк.

– У меня совсем нет денег, – проговорила она, обводя рукой комнату. – Я не смогу вам заплатить, но…

– Думаю, вы проголодались, – перебил я, останавливаясь перед ней. – Не хотите позавтракать?

Она молча кивнула, и я положил перед ней пару пластиковых босоножек.

– Не уверен, что правильно подобрал размер, но…

– Мне кажется, – проговорила она, – вы умеете пропускать мимо ушей кое-какие важные вещи, которые я говорю… – В ее голосе не было упрека, только констатация факта.

Я показал на босоножки:

– Примерьте.

– Вот, снова вы это делаете!

– Возможно, но меня действительно беспокоят ваши ноги.

Она надела босоножки и пошевелила пальцами. Ноги у нее были красивыми и сильными, с высоким подъемом и толстыми мозолями на пальцах. Изящные лодыжки были оплетены хорошо развитыми мускулами. Поднявшись со стула, женщина сунула руки в карманы шортов.

– Не люблю разговаривать о серьезных вещах на пустой желудок, – добавил я.

Она улыбнулась, и мы, выйдя на улицу, зашагали к ближайшему кафе. Там мы заняли место у окна, и я спросил:

– Вы любите кофе?

Она потерла глаза.

– Кто не любит кофе, тот… не человек.

Официантка подала нам две чашки кофе, и я заказал завтрак. Некоторое время мы молча потягивали горячий напиток. Я первым нарушил молчание.

– Мерфи. – Я протянул руку через стол. – Но обычно меня зовут просто Мерф.

Она пожала протянутую руку.

– Элизабет. Но друзья зовут меня… Летта.

– А можно узнать – почему? Ведь Элизабет, как правило, сокращают либо до Бет, либо до Лиз.

– Когда-то на Бродвее я дебютировала в роли Анны в мюзикле «Король и я». На следующий день в «Нью-Йорк Таймс» появился заголовок: «Элизабет – новая звезда этого летта!» Это была опечатка, понимаете?.. С тех пор в труппе меня так и прозвали – Летта. Я привыкла и теперь почти всегда так себя называю.

– Вы танцевали на Бродвее?!

Она кивнула, но без капли высокомерия или самодовольства. Летта как будто вспоминала о чем-то приятном, но давно потерянном.

– И пела.

– Давно?..

Она покачала головой, поглядела на потолок.

– Уже больше пятнадцати лет назад.

– Вы выступали только в одном шоу?

– Нет. – Летта продолжала рассматривать потолок, и я вдруг сообразил, что впервые вижу ее глаза при дневном свете. Они были изумрудно-зелеными и невероятно красивыми. Хвалиться своими успехами она явно не спешила, и я спросил:

– А в скольких?

– Примерно в десяти или даже больше.

– Вы выступали на Бродвее в десяти разных шоу?

– Да. И некоторые из них выдержали по несколько сезонов, так что я выходила на сцену достаточно часто.

– А потом? Что случилось потом?

Она посмотрела за окно и обхватила себя руками за плечи, как человек, оказавшийся на сквозняке. Я, однако, никакого сквозняка не чувствовал.

– Я совершила несколько ошибок. Приняла неверное решение.

– Как же вышло, что вы не научились плавать?

Она пожала плечами и покачала головой.

– Я выросла в городе. С самого детства мне очень хотелось танцевать. Ни на что другое у меня просто не было времени.

– И что же вы делали в лодке на Канале?

– Я кое-кого искала.

– Искали или преследовали?

Ее брови чуть приподнялись, и я понял, что мой вопрос имел самое непосредственное отношение к тому, чего я пока не знал.

– И то, и другое.

– Вы искали кого-то, кто не хотел, чтобы его нашли?

Она посмотрела на меня, но не ответила.

Я потер подбородок.

– Позвольте высказать одно предположение… Ей шестнадцать, хотя она всем говорит, что ей уже двадцать один, а еще у нее такие же красивые ноги, как у вас, свежая татуировка на пояснице и привычка поворачиваться вокруг своей оси каждый раз, когда она входит в какое-нибудь помещение. Недавно она связалась с плохими парнями, которых считает хорошими, и… – Я достал телефон и показал Летте фотографию. – И ее зовут Энжел?..

Подняв руку, она прикоснулась кончиками пальцев к экрану и не отнимала их довольно долго. Как раз в это время официантка принесла нам завтрак, и, пока Летта гоняла по тарелке кусочки яичницы с беконом, я коротко рассказал ей историю своего знакомства с Энжел. Мой рассказ, по-видимому, отнюдь ее не успокоил, потому что, когда я закончил, глаза Летты блестели от слез.

Вытерев щеки, она кивнула.

– Я был на причале, когда вы укра… когда вы пытались покинуть ту стоянку. – Большим пальцем я показал куда-то себе за спину. – По тому, как вы разворачивались, я понял, что вы новичок…

Она снова кивнула, на этот раз чуть спокойнее.

– …Короче говоря, у меня появилось стойкое предчувствие, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно – вы окажетесь в воде. Тогда я, естественно, не знал, что вы не умеете не только управлять моторкой, но и плавать, однако на всякий случай все же решил последовать за вами. Правда, мне было по пути, но все же…

Она вскинула на меня взгляд.

– Вы всегда так поступаете? Спасаете разных… разных дур, которых видите впервые в жизни?

Просто удивительно, как один короткий вопрос может высветить разом всю суть проблемы.

Я отправил в рот кусок яичницы и улыбнулся.

– Иногда.

К нашему столику подошла официантка. Пока она заново наполняла наши чашки, мы молчали.

– Не хотите ли еще чего-нибудь, моя дорогая? – неожиданно обратилась официантка к Летте. – У нас готовят отличный яблочный пирог. Есть молочная болтушка «Орео»…

Летта покачала головой.

– Нет, спасибо.

Официантка бросила на меня подозрительный взгляд и, потирая глаз, прошептала Летте на ухо:

– Послушайте, моя дорогая, я… Если хотите, я могу вызвать полицию.

Летта мягко коснулась руки официантки.

– Спасибо, не нужно. Все в порядке.

Официантка, продолжая с подозрением коситься на меня, вернулась за стойку, а Летта повернулась ко мне.

– По-моему, вы ей не понравились.

– Не спорю. И все равно мне очень нравится, как она говорит: «Моя дорогая…»

Она рассмеялась.

– Расскажите мне об Энжел.

Летта вздохнула и начала свой невеселый рассказ. Вот что я узнал. Энжел с раннего детства была наделена незаурядным артистическим талантом, который не уступал ее ангельской внешности. Начиная лет с семи она регулярно получала заглавные роли во всех школьных спектаклях. По мере того как Энжел росла и расцветала, подобного рода предложений, в том числе и от профессиональных продюсеров, становилось все больше, но Летта, помня о собственных ошибках, прилагала все усилия, чтобы уберечь дочь от неприятностей. Однако в последние полтора года ей уже не удавалось удерживать Энжел дома. Девочка получила возможность принимать собственные неверные решения и воспользовалась этой возможностью сполна. Скользкая дорожка, на которую она ступила, привела к тому, что Энжел приняла приглашение неизвестного мужчины принять участие в четырехнедельном морском путешествии на борту роскошной яхты вместе с другими столь же юными девушками. К сожалению, Летта узнала обо всем лишь задним числом. Узнала и пришла в ужас. Она неплохо представляла себе, что́ могло означать это путешествие. Алкоголь, наркотики и бог знает что еще!.. Но уговорить дочь отказаться от поездки ей не удалось. Как и большинство подростков, Энжел была уверена, что разбирается в жизни гораздо лучше матери.

– У вас есть родственники? Кто-нибудь, кто мог бы вам помочь?

Летта покачала головой.

– Нет. Энжел и я – вот и вся наша семья.

– А ее отец?

Она бросила на меня короткий взгляд и отрицательно качнула головой.

– Вы хотя бы знаете, куда они могут направляться?

– На юг. Как обычно… – Летта пожала плечами. – Майами, острова Флорида-Кис. Багамы. Любое место, где плещутся волны, где светит солнце и ром льется рекой.

– У вас есть план?

Она рассмеялась.

– Да. – Летта потерла лицо рукой. – Точнее, был, но сейчас он лежит где-то на дне Берегового канала. – Она замолчала. Когда я оплатил счет, Летта и вовсе отвернулась – ей не хотелось быть нахлебницей.

– Когда я увидел вас около той яхтенной стоянки, вы были одеты как…

Она кивнула.

– Да. Энжел получила стипендию на обучение в хорошей частной школе. Частичную стипендию. Семьдесят пять процентов. Оставшиеся двадцать пять должна была оплачивать я. – Летта грустно улыбнулась. – Я работала на трех работах. В том числе в круглосуточной забегаловке – шесть смен в неделю.

– А остальные две работы?

– По воскресеньям я работала сортировщицей в местном автомагазине, – ответила она, не глядя на меня. – Раскладывала по полкам запчасти, пока магазин не работал.

– А еще?

– У меня была крошечная танцевальная студия, но работать приходилось только по записи.

– Почему?

Ее голос прозвучал неожиданно мягко, словно воспоминания были слишком болезненными.

– У меня не хватало клиентов, чтобы работать по расписанию.

– И чему же вы обучали ваших клиентов?

– В основном мне приходилось обучать людей не оттаптывать друг другу ноги.

Я засмеялся.

– А еще я учила женщин, как следовать за мужчиной, который не умеет вести.

– Как так?

– Следовать за партнером не так просто, как кажется.

– Почему же?.. Мне всегда казалось…

– Вспомните-ка Джинджер Роджерс и Фреда Астера. Она проделывала то же самое, что и он, но ей приходилось двигаться спиной вперед и к тому же на каблуках.

– Кажется, вы правы…

– Большинство мужчин думают, что они ничем не хуже Патрика Суэйзи[10], но только до тех пор, пока не покажешь им, что нужно делать. Тогда они превращаются в младенцев, которые только-только учатся ходить.

– Должно быть, это нелегкая работа!

– Совершенно верно. К счастью, большинство моих клиентов не собирались становиться профессиональными танцорами. В основном на мои уроки записывались парочки, которые планировали пожениться, – я ставила им свадебный танец.

Мне показалось, что Летта понемногу раскрепощается, поэтому я не стал ее перебивать.

– С первого же занятия, даже с первых пяти минут я могу сказать, будет этот человек танцевать или нет.

– Но как это возможно?

– Сама не знаю. Наверное, интуиция работает. Тут важнее всего, как партнер относится к партнерше, как она на него реагирует. Как они общаются. То, как мужчина обнимает женщину во время танца, может много сказать о его истинных чувствах…

– А у вас есть любимый тип учеников?

– Конечно. Вы удивитесь, но это – пожилые люди, которые провели вместе много лет. Когда они танцуют, я сразу вижу, как они прожили свою жизнь.

– Никогда бы не подумал…

– Вы о танцах или о старости?

Я рассмеялся.

– И о том, и о другом… Я в этом не очень хорошо разбираюсь.

Ее улыбка показалась мне еще дружелюбнее.

– Не хотелось бы вас обидеть, но об этом я уже догадалась.

Я кивнул. Если часто общаешься с разными людьми, со временем начинаешь замечать некоторые признаки, которые могут рассказать о человеке очень многое. Летта наблюдала, как ведут себя ее ученики. Моя специализация была иной. За годы я узнал, что боль, которую испытывает человек, всегда накладывает отпечаток на его поведение, как бы он ни старался ее скрывать. А чем больше люди стараются что-то скрыть, тем чаще они сами себя выдают. В большинстве случаев человек, пытающийся перебороть боль, предпочитает о ней молчать, но иногда – нет. Больше того, даже побежденная боль оставляет след. Дрожащие пальцы. Зудящую кожу. Мигрени. Хроническую усталость. Таких признаков можно насчитать очень много. Сотни.

– Давно вы в завязке, Летта?

Она прикусила губу и, наклонив голову, уставилась в пол.

– Что вы имеете в виду?..

– Вашу зависимость.

Летта вздохнула.

– С тех пор как начались неприятности с Энжел. Месяца два, плюс-минус несколько дней.

– И на чем вы сидели?

– В этот раз или… раньше?

– В этот.

– На опиатах.

– Теперь я понимаю, почему вы не приняли ни одной болеутоляющей таблетки и не выпили ни глотка вина.

– С вином и таблетками я познакомилась ближе, чем собиралась. – Она тряхнула головой, словно отгоняя неприятные воспоминания. – Я начала принимать болеутоляющее, чтобы справиться с болью, но… Когда я опомнилась, выяснилось, что я глотаю сильнодействующие таблетки буквально горстями, словно карамельки, и запиваю вином, словно это ледяной чай. – Летта умела посмеяться над собой, и это мне понравилось, к тому же ее искренность обезоруживала. – В общем, я дошла до такого состояния, что…

Мне показалось, что теперь она рассказывает свою историю нехотя, словно по принуждению, и я поспешил ее перебить.

– Послушайте, вы вовсе не обязаны…

Она грустно улыбнулась.

– На самом деле, мне приятно сознавать, что я способна высказать все это вслух.

Я молча кивнул.

– К сожалению, вино и таблетки не могли решить мои проблемы, которых было слишком много. Мне нужно было платить за квартиру, оплачивать аренду танцзала, платить за образование Энжел, возвращать кое-какие долги… А вдобавок я, как назло, повредила связки на ноге, споткнувшись на стоянке возле универсама о магазинную тележку. В общем, деньги мне были очень нужны, и я, как последняя дура, стала с больной ногой обучать танцам одного идиота… Сами понимаете, что я себе только навредила. Настал день, когда я на ногу не могла ступить, и тогда один из моих клиентов…

Я кивнул. Что было дальше, я представлял себе очень хорошо.

– …И тогда один из моих клиентов меня выручил. Он принес мне то, что было мне совершенно необходимо, и сказал, что расплатиться с ним я смогу потом.

– Таблетки с черного рынка обычно недешевы.

Она снова покачала головой и поглядела на пол.

– Но ваш клиент, – добавил я, – сказал, что это не должно вас беспокоить, и продолжал снабжать вас нелегальными лекарствами.

Летта кивнула.

– Да. У меня появился неограниченный кредит в частной аптеке.

Это тоже было мне знакомо.

– Так прошло несколько месяцев, – продолжала Летта, чуть заметно пожимая плечами. – Нога почти прошла, и я, хоть и со скрипом, но все же слезла со своих карамелек.

Такого поворота я, честно сказать, не ожидал.

– Как же вам это удалось?

Она рассмеялась, явно почувствовав мое недоверие.

– Вы не поверите, если я вам скажу!

– Ну, а все-таки?..

– Я читала.

– Вы правы, это совершенно новый способ избавиться от наркозависимости. Я о таком и не слышал.

– Я же говорила, что вы не поверите.

– Что же вы читали?

– Я начала с триллеров и любовных романов. С тех дешевеньких, подержанных книжек, которые продаются в универсамах буквально за гроши. Мне годилось все, что могло увести меня отсюда… – Плавным взмахом руки она показала на мир вокруг.

Я все еще не мог поверить.

– Вы отучили себя от опиатов с помощью любовных романов?

Летта улыбнулась.

– Не совсем. Сначала я действительно читала все подряд, но потом мне в руки попал роман… точнее, серия из тринадцати романов, написанных одним автором. Каждый из них я перечитывала больше двадцати раз.

– Вы читали одну книгу больше двадцати раз?

Она слегка выпрямилась.

– Я могу сказать точно… Всю серию я перечитала ровно двадцать семь раз.

От изумления у меня вытянулось лицо.

– Но… как?!

– Все очень просто. Таблетки помогали мне справиться с физической болью. Книги меняли окружающую реальность. Эффект от них длился дольше, он не давал вредных последствий и помогал справиться с тягой к лекарствам. Так я заменила один наркотик другим.

– Должно быть, это были очень хорошие книги, – проговорил я, все еще не до конца поверив в услышанное.

– А вы? Вы любите читать? – с интересом спросила Летта.

Я рассмеялся.

– Нет. Не особенно.

Глава 8

Как вскоре выяснилось, заговорив о победе Летты над наркозависимостью, я ненароком открыл ящик Пандоры. О своих любимых книгах она говорила и говорила, не обращая внимания на то, что наша еда давно остыла. Короткие перерывы Летта делала только для того, чтобы перевести дыхание, после чего снова принималась тарахтеть.

– …Вы наверняка слышали об этом авторе. Он написал совершенно потрясающий любовный роман, в котором главный герой – священник, давший обет безбрачия и бедности, – регулярно принимает исповедь у самых разных людей, те раскрывают ему свои самые главные секреты. Так он узнает о разных проблемах, о плохих парнях и о том, кому необходима его помощь. Он такой хороший священник и так хорошо делает свою работу, что правительство пытается нанять его на государственную службу. В конце концов он нехотя соглашается. С этого и начинаются его приключения. Священник спасает людей по всему свету, работая на церковь и на это секретное правительственное агентство.

Но это, так сказать, канва. Самое занимательное – как пресловутая вишенка на торте – заключается в том, что для маскировки правительство вынуждает его путешествовать по миру в обществе молодой красивой женщины, которая – вы только представьте! – на самом деле является монахиней. То есть она когда-то была очень красивой, но сейчас ее немного портит шрам на лице. Кроме того, у нее есть секрет, который она тщательно скрывает от своего спутника и напарника, потому что боится: если он узнает, то не захочет иметь с ней никаких дел. Секрет же заключается в том, что монахиня тайно влюблена в этого священника. Ей невдомек, что и он тоже давно ее любит, и все же оба боятся признаться в своих чувствах. Как ни посмотри, положение совершенно безвыходное! – Лицо Летты раскраснелось, глаза заблестели. – Буквально в каждом романе герой – его зовут Дэвид Пасстор – и монахиня оказываются в ситуации, когда они почти готовы признаться в своей любви, но этого так и не происходит. Мне даже хочется крикнуть ему: «Эй, ты, довольно мучить ее и меня! Поцелуй уже наконец свою помощницу, ведь она так тебя любит! Я уверена, Бог не будет возражать!»

Но и это еще не все, Мерф!.. – (Машинально я отметил, что Летта назвала меня по имени.) – По сюжету, главный герой не только всех спасает, но и сам пишет романы, причем от первого лица. Из-за этого они выглядят как подлинная автобиография реального человека, хотя на самом деле это не так. На самом деле все гораздо запутаннее. Главного героя зовут Дэвид Пасстор, но и автора этих книг тоже зовут Дэвид Пасстор, представляете? Только это не настоящее имя, а псевдоним. Никто не знает, как зовут этого писателя на самом деле и как он выглядит – даже его портрет и биография на суперобложке не имеют никакого отношения к реальной личности. Вы представляете, этот таинственный человек – мужчина или женщина – написал тринадцать романов, которые были изданы во всем мире тиражом в десятки миллионов экземпляров, но его никто никогда не видел и не говорил с ним! Газеты готовы были выплатить ему огромный гонорар за интервью, но он не захотел с ними общаться. То же самое и телевизионщики. Ему обещали колоссальную сумму за появление на экране, но он или она отказался. – Она подняла вверх палец. – Вот почему я согласна с «тюремной версией»!

– С «тюремной версией»?

– Да. Она гласит, что на самом деле автор либо действительно находится в тюрьме, которую не может покинуть, либо он – а я все-таки думаю, что это мужчина – находится в «телесной тюрьме», то есть у него какая-то страшная болезнь или увечье. Например, автор мог попасть в аварию или пострадать при пожаре, что обезобразило его лицо или сделало горбуном… Я думаю, этот так называемый Дэвид Пасстор прекрасно понимает, что, если он покажет свое лицо, всякая загадочность пропадет… А это, в свою очередь, навсегда подорвет продажи его книг.

Я едва удержался от того, чтобы не присвистнуть. Путаная логическая цепочка, которую она выстраивала, казалась мне полным бредом. Ничуть не меньшее удивление вызывало у меня воодушевление, с каким Летта говорила об авторе понравившихся ей книг. Трудно было поверить, что она так увлеклась кем-то, кто существовал только в ее воображении.

– Откуда вы все это знаете?

– Откуда?.. Ну, во-первых, в Интернете есть специальные форумы и группы, где читатели делятся своими теориями, обсуждают различные варианты, даже рассказывают о встречах с людьми, которые могли бы быть этим самым Дэвидом Пасстором. Только подумайте: автор, которого, заметьте, никто никогда не видел и который может оказаться кем угодно – мужчиной, женщиной, ребенком, неандертальцем, восьмидесятилетней старушкой, шестисотфунтовым извращенцем или маньяком-убийцей, отбывающим двадцать пожизненных сроков, имеет в социальных сетях посвященные ему странички и целые сайты, которые созданы его почитателями. Десятки людей заявляют, что они-то и есть настоящий Дэвид Пасстор, и у них сразу же появляются сотни подписчиков, а это означает что?.. То, что вымышленный автор, который пишет о выдуманных людях, породил целую волну выдумок! На мой взгляд, это даже круче, чем поиски снежного человека или Элвиса!..

Она немного помолчала, потом заговорила снова:

– Кем бы ни был этот человек, он, несомненно, очень талантлив, потому что его романы просто восхитительны! Каждая его книга – это захватывающий триллер с быстро развивающимся сюжетом и прекрасно прописанной любовной линией, который каждый читатель, я в том числе, читает буквально взахлеб. Нам всем очень хочется узнать, когда же, наконец, герой отважится поцеловать женщину, которую давно любит и которая любит его. И у меня уже давно появилось чувство, что история их любви приближается к кульминации! – Летта хлопнула себя по коленке и снова подняла вверх палец. – Хватит тянуть! Автор слишком долго водил нас за нос! Дети – и те рождаются быстрее. – Она ткнула в мою сторону вилкой, испачканной в желтке. – В последнее время в Интернете появились слухи, что автор заканчивает четырнадцатую книгу, в которой наконец-то наступит развязка. Или, по крайней мере, произойдет что-то весьма значительное!

Я ее больше не перебивал. Пусть говорит, если ей хочется, думал я. Кроме того, мне нравилось смотреть на Летту, которая оживилась и даже разгорячилась. Не то чтобы я думал, будто она не способна на столь сильные чувства, просто мне было приятно, что она, пусть и на время, забыла о своих проблемах. Я даже почти перестал сомневаться в том, что она сумела избавиться от наркотической зависимости благодаря книгам.

– Большинство считает, что в новом романе произойдет одно из двух. Либо героиня снимет с себя монашеские обеты, они поженятся и тогда-то выплывет на свет божий ее прежняя неразборчивость в связях, из-за которой она не сможет забеременеть, либо наоборот – этот самый Дэвид предложит ей выйти за него замуж, но накануне свадьбы какой-то человек, с которым он сталкивался в прошлом, сумеет его похитить, чтобы под пыткой вырвать некую важную информацию. Когда он не сможет появиться в церкви, невеста решит, что он ее не любит, вернется в монастырь и примет обет молчания. Со временем Дэвид, конечно, освободится, но не сможет ее разыскать, потому что она никому не говорит ни слова. К сожалению, любой из этих вариантов положит конец серии романов, которые одновременно и гениальны, и совершенно безумны. – Она виновато улыбнулась, очевидно, смущенная своей нелояльностью по отношению к любимому автору.

– Я вижу, вы обо всем как следует подумали, – улыбнулся я.

– Читатели… я имею в виду фанатов серии – мы все как одна семья.

– Ну, разумеется, – согласился я, но все же не удержался, чтобы не пошутить:

– Есть, однако, и третья возможность…

– Какая? – тут же насторожилась Летта.

– Автор может просто убить обоих.

Она покачала головой.

– Это невозможно.

Я рассмеялся.

– Почему вы так думаете?

Летта продолжала качать головой. Судя по выражению ее лица, ей даже думать не хотелось о варианте, на который я намекнул.

– Свадьба наверняка состоится! – воскликнула она. – Потом последует медовый месяц, на протяжении которого герой и героиня не будут вылезать из постели. А еще через девять месяцев на свет появится очередная реинкарнация Джейсона Борна[11]. Детские годы пропускаем, и вот – серия продолжается! – Летта подняла вилку вверх, как раньше поднимала указательный палец. – Сын героя и героини получает соответствующую подготовку, обучаясь убивать с помощью любых подручных средств вплоть до промокашки. Потом на сцене снова появляется Церковь, которая говорит герою, что его сын ей нужен. В итоге юноша, которого зовут Стрела, Кинжал или еще как-нибудь в этом роде, быстренько получает священный сан и оказывается в Ватикане, где становится специальным помощником… кого бы вы думали?! – Она прищелкнула пальцами. – …Самого папы! На самом деле он выполняет обязанности папского телохранителя, но в этом-то и соль! Папу все время кто-то хочет убить, а сын героя мешает злоумышленникам, предотвращая покушение за покушением. Таким образом, история может продолжаться до бесконечности. Кроме того, неограниченные средства, которыми располагает папа…

Я не выдержал и рассмеялся:

– Вы много об этом думали, как я погляжу!

Она кивнула, но заставить ее замолчать было невозможно.

– Издатели, несомненно, понимают, что им в руки попала курица, несущая золотые яйца. Они не дадут ее зарезать! Ни за что! Романы, о которых я вам говорила, издаются колоссальными тиражами, больше чем в восьмидесяти странах и на множестве языков. Вы и вправду думаете, что кто-то позволит автору прикончить героев? Как бы не так! Я уверена, он и сам не захочет, чтобы…

– Вы по-прежнему считаете, что автор – мужчина? – перебил я.

– Да, – Летта кивнула. – И не я одна. Многие уверены, что ни одна женщина не смогла бы так убедительно описать мужскую тоску по любви, мужское желание близости с любимой женщиной. Я уже не говорю о том, что лингвистические отделения пяти разных университетов провели полный анализ текстов всех его книг, включая словарный запас автора, выбор им различных слов и их комбинаций для описания различных ситуаций. Когда все эти данные пропустили через специальный компьютер, особая аналитическая программа показала, что автор, с вероятностью восемьдесят пять с десятыми процентов, именно мужчина! И хотя некоторые еще сомневаются, все же…

– Откуда вы все это знаете? – Ее осведомленность показалась мне поразительной.

– Автор помог мне избавиться от наркозависимости, не говоря уже об удовольствии, которое я получаю от его книг. Стоит ли удивляться, что я его преданная поклонница?

Я рассмеялся:

– Да, пожалуй, не стоит!

– Так вот, – продолжала Летта, – Дэвид Пасстор стал первым за всю историю книгоиздания автором, кому рекламные агентства предлагали огромные суммы – речь шла о шестизначных цифрах, можете себе представить? – только за то, чтобы он упомянул в своих книгах продукцию тех или иных компаний: определенные марки автомобилей, часов, компьютеров, телефонов, мотоциклов, солнечных очков… Одна крупная винодельческая фирма из долины Напа выплатила ему просто сногсшибательную сумму только за то, чтобы герой использовал для причастия вино исключительно ее производства. А еще они предлагали автору дополнительное вознаграждение, если в очередной книге главный герой угостит этим вином свою подругу.

– Смахивает на святотатство, – заметил я.

Летта кивнула:

– Некоторые строгие читатели тоже так думают, но… Автор, кто бы он ни был, отнюдь не глуп, и его романы нисколько не похожи на огромный рекламный ролик протяженностью в сотни страниц. Если он что-то рекламирует, то очень тонко и умно. Лично я просто глотаю главу за главой, и только потом до меня доходит, что несколько страниц назад автор упомянул ту или иную марку или продукт.

– Полагаю, Голливуд давно обратил внимание на этого парня?

– Так и есть, но он отказал голливудским продюсерам просто наотрез. Разумеется, после этого им еще больше захотелось экранизировать его книги. Две известные студии судились с издателем за права, но проиграли. Нет, Дэвид Пасстор – настоящий гений! Он уже заработал целую кучу денег и заработает еще больше, когда выйдет его новая книга, а все потому, что он дает читателям именно то, чего им больше всего хочется, но не сразу, а частями. – Летта покачала головой. – Угробить такую замечательную серию? Да никогда!

– А почему вы так уверены, что автор, кто бы он ни был, интересуется только возможностью заработать как можно больше?

– О, это тоже весьма любопытно! Несколько новостных агентств проследили, куда поступают выплаченные автору гонорары. Угадайте куда?!.

– Я думаю, они поступают на счет лысого, толстого, увешанного золотыми цепями придурка в безвкусных солнечных очках, который целыми днями торчит на пляже где-нибудь в Монако, попивает коктейли, подсчитывает барыши да еще и смеется над такими, как мы.

Летта улыбнулась.

– У вас получилось довольно «горячо»! Гонорары действительно поступают на счет некоего фонда, который, естественно, находится в офшорной зоне, но… – Она подняла вверх палец. – У одного репортера был двоюродный брат, который работал в «Гугле». С его помощью удалось выяснить, что фонд этот – подставной и что деньги там не задерживаются. Большинство переводов проходят через него и еще через несколько таких же пустышек и в конце концов попадают… куда бы вы думали? На счет анонимной благотворительной организации!

Летта с торжеством улыбнулась и кивнула.

– Вот так-то, мистер! Автор, кто бы он ни был, не оставляет себе почти ничего! – Последние слова она произнесла почти шепотом, чтобы подчеркнуть их значение. – Но от этого продажи его книг только растут! – Она отправила в рот последний кусок яичницы и продолжила с набитым ртом:

– Нет, я не знаю, действительно ли его совсем не интересуют деньги, но… Только представьте, что получается: автор, который одновременно является и главным героем, монахиня со шрамом, у которой есть своя тайна, их невероятная любовь, головокружительные приключения, их растущая близость, которая никак не перейдет в близость физическую, миллионные гонорары, израсходованные на благотворительность… Это и есть то самое, о чем нравится мечтать людям вроде меня.

– А именно? – уточнил я. – О чем вам нравится мечтать, Летта?

Она пожала плечами и ответила почти спокойно:

– О сказке. О волшебстве. На свете есть немало женщин, которым кажется, будто они навсегда застряли на острове потерянных игрушек[12], но этот писатель заставляет поверить, что когда-нибудь кто-то полюбит и нас – полюбит, несмотря на наши шрамы и наше непростое прошлое. Кто-то, кто читает наши мысли и угадывает наши слова еще до того, как мы начинаем их произносить. Кто-то, кто сумеет приготовить нам утренний кофе, даже если мы окажемся на необитаемом острове. Кто-то, кто… – Летта взмахнула рукой. – Кто сумеет защитить нас от всего мира, который, кажется, только о том и думает, как бы причинить нам боль посильнее.

Я рассмеялся:

– Немного похоже на рождественскую сказочку. Или даже хуже – на бульварный роман!

Летта немного помолчала, а когда заговорила вновь, ее голос прозвучал иначе.

– Я думаю, этот писатель тоже ранен в самую душу, и ранен глубоко. Иногда мне кажется, он пишет, чтобы что-то забыть, а иногда – чтобы что-то вспомнить. Но в любом случае я буду продолжать читать его книги, чтобы верить…

– Верить во что?

– Верить в любовь, о которой я могу только мечтать.

– Вы говорите так, словно хорошо его знаете.

– Я его знаю. И я, и все мы, читатели и читательницы. В его книгах есть и тайна, и волшебство, и величие… Вот он какой, Дэвид Пасстор.

Я усмехнулся.

– Пора бы кому-нибудь и в самом деле отыскать этого парня.

– В последней книге герой и его спутница оказались в Будапеште с очередным секретным заданием. Там они поселились в отеле – «в отдельных, но сообщающихся комнатах». – (Сгибая поднятые вверх пальцы она обозначила цитату.) – А теперь вообразите себе такую сцену: пока раненый Дэвид стоит в душе, смывая с плеча кровь, его напарница прижимается ухом к стене и прислушивается, как вода стекает по его телу. Она чувствует себя виноватой, но не в силах оторваться от стены и не слушать. Только подумать: их разделяет всего одна тонкая стена, но для нее это все равно что пропасть шириной в тысячу миль!

– Да, – заметил я самым саркастическим тоном. – Весьма соблазнительная сцена!

Но Летта только отмахнулась.

– И еще одна деталь, которая вам точно понравится! Вот он стоит под душем, словно высеченный из мрамора Адонис в фонтане, и читает название геля для душа, который очень приятно пахнет и способен перебить запах крови из раны. А знаете, что было дальше?

– Нет, конечно, но, думаю, вы мне скажете…

– Конечно, скажу! Такой гель существует на самом деле! Больше того, через неделю после выхода книги он стал на «Амазоне» товаром номер один! – Она вздернула брови. – Я сама купила целую упаковку.

– Невероятно!

Летта покрутила в пальцах вилку.

– Я знаю, как это выглядит. Как помешательство. Но разве это так уж удивительно, Мерф?.. Ведь если этот писатель умеет писать настолько интересно, что благодаря его книгам я сумела отказаться от наркотиков, разве трудно ему заставить меня купить упаковку геля? Сами подумайте: его книги сильнее таблеток! А если вы еще сомневаетесь, я вам скажу, что психотерапевты в реабилитационных клиниках прописывают эти романы своим пациентам – прописывают и говорят: «Вот, почитайте сначала это, а потом мы поговорим». Сейчас при книжных интернет-клубах созданы десятки групп поддержки для алкоголиков и наркоманов, и почти все успешно освобождаются от своей зависимости. Если бы я могла, я бы обняла и расцеловала всех этих людей – мужчин или женщин, детей или зомби. Мне все равно, ведь они сумели сделать что-то, что не каждому по плечу. И все это только потому, что один человек написал на бумаге какие-то слова!

Я слегка откашлялся.

– Мы ведь о книгах говорим, верно?

– Если бы я их не читала, я бы тоже не поверила, но… Нет, вы даже не представляете, какое чудо эти истории! А как искусно автор описывает своих героев и их характеры, рассказывает, как они разговаривают друг с другом, как относятся друг к другу, что́ герой думает о своей напарнице, как подмечает мелочи, о которых она и сама едва ли знает, – например, тонкий шрам на лодыжке (она порезалась, когда брилась), или легкий пушок на ее верхней губе, который в жару покрывается крошечными бисеринками пота, или особенности ее походки… Все это только лишний раз показывает, насколько она ему нравится и насколько он ею дорожит. Когда я читала последнюю книгу, я сама чуть не умерла – такая драматическая ситуация была там в конце! Эта монахиня – она сперва прислушивалась, как он моется, а потом вдруг исчезла, ну просто ни с того ни с сего. Только оставила записку на столе. Дэвид узнал об этом лишь утром и начал искать, но обнаружил ее письмо: «Мой дорогой, мой любимый! Я должна сказать тебе одну вещь…»

То, что она так долго не могла ему открыться, ее буквально убивало, поэтому ее записка очень похожа на прощальную записку самоубийцы. И Дэвид, понятно, буквально из кожи вон лезет, чтобы отыскать ее, пока не стало слишком поздно, но все тщетно. И на этом роман заканчивается, представляете?!. Правда, мы всё равно думаем, что в следующей книге Дэвид и его куратор из правительственного агентства найдут монахиню, потому что каждому ясно: автор просто не может ее убить.

– Почему вы так думаете?

– Как именно?

– Вот вы говорите, что автор не захочет расправиться с героиней. А вдруг она ему до смерти надоела?

– Что вы, это просто невозможно! Немыслимо! – Летта снова схватила в руку вилку, хотя ее тарелка давно была пуста, и стала смотреть в окно. Я заметил, что рубашка у нее на плече в одном месте промокла от крови, а ведь за все время она даже ни разу не поморщилась, не говоря уже о том, чтобы пожаловаться на свои раны, которые наверняка все еще болели. Это означало как минимум, что у нее довольно высокий болевой порог. Еще важнее было то, что она даже не пыталась использовать свои ранения, чтобы чего-то от меня добиться. Скорее всего, у нее и в мыслях не было ничего подобного, и это пришлось мне по нраву. Вместо того чтобы стонать и жаловаться, Летта предпочла говорить о каких-то глупых книгах, и я невольно восхитился благородством ее души.

– …Эти выдуманные герои подарили мне надежду, когда надеяться было уже не на что.

Задумавшись, я пропустил начало фразы.

– Простите, надежду на что?

Уставившись в тарелку, Летта покачала головой. Я тоже молчал, и в конце концов она подняла голову и встретилась со мной взглядом.

– Надежду на что? – мягко повторил я.

Она отвернулась и глухо проговорила:

– Надежду, что я не останусь на острове потерянных игрушек до конца моих дней и не умру в одиночестве, всеми забытая и никем не любимая. Надежду, что, как бы плохи ни были мои дела, настанет день, когда какой-то человек вдруг опустит руку мне на плечо и… – Летта не договорила.

– И?..

Летта опустила голову еще ниже и произнесла так тихо, что я едва ее расслышал:

– …И пригласит на танец.

Когда мы выходили из кафе, я вдруг подумал: иногда, чтобы научиться плавать, людям нужно еще что-то, кроме воды.

Глава 9

На обратном пути к пристани мы прошли мимо небольшого салона связи.

– Вы не будете против, если я куплю вам новый телефон?

– Только если вы позволите мне вернуть вам деньги, как только… в общем, когда они у меня будут.

– Договорились. Телефон вам понадобится – вдруг Энжел захочет вам позвонить…

– Да, это, пожалуй, верно.

И я купил ей новый аппарат. Летта сразу же восстановила свои настройки и данные из облака, проверила голосовую почту и сообщения, но ничего нового не нашла. Под конец она набрала номер Энжел, но та не ответила.

Когда мы вернулись на причал, мой новый приятель только что закончил драить «Китобоя». Парень перемазался по самые брови, зато лодка сверкала так, что глазам было больно. Нигде не было ни пятнышка, и я сунул ему еще сто долларов. Это не укрылось от внимания Летты.

Служитель ухмыльнулся.

– Дайте мне знать, как только вам снова захочется привести лодку в порядок!

Я пожал ему руку, поднялся на «Китобой», запустил и прогрел двигатель. Когда все было готово, я посмотрел на Летту. Вытянувшись в струнку, она стояла на самом краю причала, и взгляд ее был устремлен на юг – на Канал. Заметив, что я за ней наблюдаю, она махнула мне рукой:

– Дайте мне ваш адрес. Как только у меня появятся деньги, я вам сразу верну…

– Пусть это вас не волнует… – Я притворился, будто настраиваю электронные приборы. На самом деле я нарочно мешкал, чтобы дать ей время собраться с духом и принять решение. Некоторое время Летта вертела в руках новенький телефон, потом задала наконец тот вопрос, который вертелся у нее на языке с тех самых пор, когда утром я постучал в дверь мотеля:

– Простите… а куда вы сейчас, если не секрет?

Говорить правду мне не хотелось – это было бы слишком больно, к тому же пришлось бы слишком многое объяснять, поэтому я просто похлопал ладонью по штурвалу.

– Туда, куда поведут меня «Улетевшие Фантазии». – Я не часто употреблял официальное название своей лодки, но в данном случае оно пришлось очень уж к слову.

Летте потребовалось меньше секунды, чтобы сложить два и два.

– А куда они вас ведут?

– Туда… – Я махнул рукой на юг. – Туда, где за краем мира начинается бесконечный океан.

– А вам не нужен попутчик?.. Попутчица?.. – Она засунула руки глубоко в карманы.

– Путешествие может быть опасным, а вы даже плавать не умеете.

– А жизнь может быть паршивой, если не умеешь танцевать.

Нет, мне определенно нравилась эта женщина. Она была крепкой, как сталь, и в то же время – мягкой и нежной. Кроме того, я догадывался, что для своей дочери она была отличной матерью, но ей выпала не та карта. В жизни бывает и так.

Пока я размышлял, на нее как будто снова повеяло холодным ветром, которого я не ощущал, и она зябко обхватила себя за плечи. Лицо Летты было бледным, осунувшимся, как у человека, который примерно месяц недосыпал. Внезапно она снова выпрямилась и смахнула с глаз набежавшие слезы. Махнув рукой в южном направлении, Летта быстро сказала:

– Кроме нее, у меня никого нет.

– А вы понимаете, что найти ее будет не легче, чем иголку в стоге сена? – сказал я, хотя это и так было очевидно.

Она кивнула и снова вытерла глаза.

– Ладно, поедем вместе, но у меня будет два условия.

Летта вопросительно уставилась на меня.

– То, что вы уже два месяца обходитесь без наркотиков, означает, что вы – сильнее многих. Вы в одиночку выполнили самую трудную часть работы. Сдюжили. Не знаю, какие книги вы читали, но эта дрянь не отпускает человека так просто, она продолжает звать его, манить… Желание принять дозу как будто врастает в ваши гены и может не ослабевать неделями, месяцами… Так что, прежде чем вы ступите на палубу моей лодки и мы отправимся искать вашу дочь, которая, кстати, вовсе не желает быть найденной, вы должны пообещать мне одну вещь…

Летта смотрела на меня. Слезы по-прежнему текли по ее лицу, но она их больше не вытирала.

– Никогда, слышите, никогда мне не лгите. Просто скажите, что вы чувствуете и чего вам хочется – или не хочется. Не пытайтесь что-то от меня скрыть. Я смогу помочь вам только в том случае, если буду знать о вас все. Всю правду.

Она кивнула.

Я снова посмотрел на нее.

– Обещаете?

– Да. – Я видел, что ей нелегко было дать это обещание, но она справилась с собой.

– И еще одно… – Я показал на нос, где Джекки снова возобновил свое дежурство над оранжевым ящиком. – Это его законное место. Попытаетесь его прогнать, пеняйте на себя.

Летта уже готова была подняться на катер, но вдруг остановилась и даже немного попятилась. Похлопав себя по груди, она слегка откашлялась и сглотнула.

– Я кое-что вам не сказала…

Я об этом догадывался, но… сначала нужно научиться ходить и только потом – бегать. На мгновение перед моим мысленным взором возникло лицо Дэвида. Как же сильно я его все-таки любил!

– Знаете, Летта… – начал я, обращаясь не столько к ней, сколько к оранжевому контейнеру на носу. – Когда-то давно я чуть было не ступил на кривую дорожку… Я был… в шаге от края пропасти, но нашелся человек, который сумел объяснить мне, что никто из нас на самом деле не является тем, кем ему хотелось бы казаться. Что, несмотря на маску, которую каждый из нас носит, мы каким-то образом ухитряемся просыпаться по утрам с мыслью, что не все потеряно и у нас по-прежнему есть шанс… Что каким-то образом мы все же сумеем свести к нулю тот реестр долговых обязательств, который каждый из нас носит в своем сердце… Что как раз на этой неделе Бог объявил скидки и теперь одно доброе дело уравновешивает два скверных поступка. А еще этот человек сказал, что память не перестает нашептывать нам слова, которые на самом деле – обман.

Слезы снова потекли по щекам Летты.

– И что же это за слова?

– Она твердит, что мы остались совершенно одни и нам никто не поможет. Что наши ошибки и грехи превратили нас в пустое место и что мы не стоим даже тех усилий, которые нужны для того, чтобы достучаться до наших душ.

– А мы… действительно стали такими?

– Я все еще надеюсь найти того, кто не стал.

– И даже когда мы…

– Даже тогда.

– А где он сейчас, этот ваш друг?

Я посмотрел на оранжевый ящик.

– Умер.

– Мне очень жаль, Мерф.

Я кивнул.

– Мне тоже.

Летта молчала, застыв в нерешительности. Я снова заговорил, стараясь не смотреть на нее:

– Я мог бы помочь вам с поисками Энжел, но вы должны быть готовы к тому, что́ может открыться в процессе…

Она кивнула.

Я показал на катер. Летта сделала шаг вперед и вдруг – совершенно неожиданно – закружилась вокруг своей оси. Совсем как Энжел. Ничего более красивого я никогда не видел. Больше того, это полуосознанное движение в одно мгновение перенесло меня на двадцать пять лет назад – на пляж, где веял легкий ветерок, несший с собой опьяняющий запах девичьей кожи.

Как только Летта поднялась на катер, она была тотчас атакована Джекки, который кружил вокруг нее, буквально извиваясь от счастья и норовя лизнуть в лицо. Я включил задний ход и вошел в течение. Мой друг-служитель бросил мне швартовы и шутливо отсалютовал.

Медленно двигаясь на юг, я вдруг почувствовал, что Летта стоит у меня за спиной. Я обернулся. На ее лице был написан вопрос.

– Слушаю, мэм?..

Она протянула мне свой новенький телефон, потом показала на мой спутниковый.

– Вы не могли бы перебросить мне ту фотографию?

– Конечно. – Я проделал все необходимые манипуляции, Летта вернулась на кормовой диванчик и села, прижимая телефон к груди обеими ладонями. Когда я покинул зону тихого хода и поднял «Китобоя» на глиссирование, Летта откинула голову назад, так что встречный ветер раздувал ей волосы. Джекки с упоением вылизывал ей лицо. Через десять минут Летта уже спала, вытянувшись на диванчике и обняв одной рукой пса, который устроился рядом. Телефон она подложила под щеку. Его экран был темен, и на нем дрожали капли.

Убедившись, что Летта спит крепко, я вновь достал свой спутниковый телефон и набрал номер, который знал наизусть. Мой абонент ответил после четвертого гудка. На заднем плане я услышал женские голоса и смех – счастливый, беззаботный смех. Потом они смолкли, должно быть, мой собеседник вышел из комнаты или свернул за угол.

– Мерф?

– Минут двадцать назад я отослал тебе фотографию и некоторые личные данные, включая особые приметы. Я должен знать о ней все. Плюс последние новости по трафику и торговым маршрутам. Участники, имена, названия судов, пункты назначения… словом, все как обычно.

– По-моему, ты говорил… – По голосу я понял, что он улыбается.

– Я передумал.

Некоторое время он молчал, и я отчетливо представил себе, как он привычно теребит бороду, как бы отодвигая ее от уголков губ кончиками большого и указательного пальцев. Наконец он сказал:

– Хочешь прибавить к своему списку еще одно имя?

Я бросил взгляд на Канал впереди и слегка сбавил газ. Откровенно говоря, мне было нелегко ответить на заданный вопрос.

– Так хочешь или нет?..

Я молчал.

– Эй, Мерф, ты в порядке?

– Даже не знаю. Пожалуй, да. Я как раз отправился на юг, но по дороге я кое-кого встретил. Боюсь, что времени очень мало.

– Меньше, чем обычно?

На этот вопрос я тоже не мог ответить.

– Не могу сказать наверняка.

– Хорошо. Я позвоню, как только удастся что-нибудь выяснить.

Я дал отбой, сел в кресло и стал смотреть вперед сквозь лобовое стекло, положив на штурвал ноги. Ящик Дэвида по-прежнему был крепко привязан к носу, но я уже начал к нему привыкать, и оранжевое цветовое пятно уже не так резало мне глаза. Спокойная вода сверкала на солнце, и, когда в глазах запрыгали солнечные зайчики, я снял с консоли темные очки и надел на нос.

Пока Летта спала, мы прошли Флаглер-бич и вышли в бухту Томока. Джекки блаженствовал, лежа на животе, и изредка повиливал хвостом. Уши его развевались, язык свешивался. Завидев Ормонд-бич, я понял, что до Дайтоны осталось всего ничего. Это было кстати – я проголодался, и Джекки, кажется, тоже.

Как и Джексонвилл, Дайтона – город мостов. Едва успев пересечь границы города, я прошел под пятью из них и, немного сбавив скорость, свернул в узкий пролив, который вел к пристани Галифакс-Харбор, где у меня был знакомый заправщик. Бензин мне был пока не нужен, но я рассчитывал получить у приятеля кое-какую свежую информацию. Кроме того, Брюс – так звали моего знакомого – подсказал мне адрес кафе в Дайтоне, куда пускали с собаками. Сначала я хотел разбудить Летту, но потом передумал и просто попросил Брюса сказать ей, что я скоро вернусь.

В кафе мы с Джекки заказали отличный ланч. После трапезы я отвел пса на полянку под деревьями, где он немного побегал и сделал свои дела. Когда мы вернулись в гавань, Летта еще спала, и я воспользовался этим, чтобы как следует расспросить Брюса.

– Да, – сказал мой приятель, – к нам заходят почти все большие яхты. Подснежники снова потянулись на юг. – Он потер руки и показал на Канал. – И все они проходят здесь. Это не водная артерия, а просто какой-то конвейер. Парад кошельков.

– А ты не видел здесь круизной яхты с молодыми девчонками на борту? Футов на семьдесят-восемьдесят или больше. Их обычно используют для затяжных вечеринок.

Брюс задумался.

– В последнее время таких не было. Хотя… – Он немного помолчал, потом показал на судно, стоявшее у дальнего причала. Я не заметил его раньше, потому что оно было частично скрыто десятками других яхт самого разного размера.

– Эти ребята пришвартовались вчера вечером. Я вчера был выходной, так что, кто был на борту, не знаю. Сегодня утром, когда я пришел, эта штука уже стояла здесь. Отличная модель, кстати. И дорогая.

Что ж, все, что мне нужно было видеть, я увидел.

– А какие яхты ушли отсюда после ее прихода?

Брюс почесал подбородок.

– Да была у нас тут одна модерновая посудина – черная, с узким корпусом. Она стояла на приколе недели три, если не больше. Сто двадцать футов. Дорогая, наверное, как сатана!

– Название помнишь?

На этот раз Брюс почесал затылок.

– Что-то запоминающееся, но вот что? То ли «Поймай ветер», то ли «Обгоняй ветер», то ли «Ищи ветра»…

– Спасибо, – сказал я, и Брюс бросил мне швартов. Отойдя задним ходом от заправки, я развернулся и двинулся по широкому кругу, держась ближе к причалам.

Именно в это время Летта зашевелилась и села, потягиваясь. Через минуту она поднялась, подошла ко мне – и увидела «Море Нежности».

Глава 10

Пришвартовавшись к яхте, я поднялся на борт. Яхта была пуста, но это я уже знал. На борту царил кромешный хаос. Обстановка роскошной яхты превратилась в груду обломков. В воздухе пахло горелой пенькой, благовониями, сигарами, алкоголем, рвотой и мочой. Джакузи был необычного зеленого цвета, напомнившего мне о празднике Святого Патрика. Музыкальный центр еще подмигивал лампочками, а вертушка на стойке диджея еще вращалась.

Летта, которая взобралась на борт вместе со мной, осматривала гостиную на корме и кухню, где весь пол был усыпан окурками с характерным запахом. Окурков было десятка три. На столах громоздились пустые обертки и бутылки из-под пива и более крепких напитков. В разгромленном баре я обнаружил несколько початых бутылок дорогой текилы и водки. Похоже, тот, кто поставил себе цель ублажать и спаивать несовершеннолетних девчонок, денег не жалел.

На палубе валялись сброшенные второпях предметы одежды.

Оглядываясь по сторонам, Летта изумленно качала головой. Казалось, она не верит собственным глазам.

Четыре отдельных каюты, куда мы заглянули, были не в лучшем состоянии. Бригаде уборщиков понадобилось бы не меньше недели, чтобы снова привести все в порядок, да и то я не уверен, что им удалось бы справиться с запахом.

Сложив руки на груди, Летта сказала:

– Мне кажется, они очень спешили покинуть этот… эту яхту.

– Так обычно и бывает.

– Обычно?..

– Да. Каждый раз, когда им нужно сменить судно, они делают это очень быстро. Чаще всего – ночью.

– Но зачем?!

– Во-первых, чтобы дети не теряли интерес. А во-вторых, чтобы запутать следы.

– Вы, похоже, уже сталкивались с чем-то подобным.

Я кивнул.

– Но ведь это же… это очень дорого! Я просто не представляю, как кто-то может позволить себе…

Я попытался ответить так, чтобы ничего не объяснять:

– Эти люди располагают средствами. Огромными средствами.

– Какие люди?

Я повернулся к ней.

– Чаще всего это русские, но могут быть и другие варианты. Китайцы. Корейцы. Арабы.

Она с подозрением прищурилась:

– Кто вы такой?

– Обычный человек, который проводит много времени в здешних водах.

Летта покачала головой.

– Вы не похожи ни на кого из моих знакомых. – Она жестом показала вокруг себя. – Что же они покупают?

– Мясо.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что́ имеется в виду.

– У них есть специально обученные бригады «ловцов», которые плавают вдоль побережья, выискивают красивых девушек и предлагают им приятно провести время – бесплатно. Потом они предлагают им наркотики. Когда девушки как следует на них подсядут, яхта с участниками вечеринки начинает двигаться на юг. И в конце концов наступает день, когда девушки, проснувшись, оказываются на Кубе, в Бразилии или… в Сибири.

– Почему же девушки соглашаются?

– Я же сказал, что «ловцы» хорошо обучены и прекрасно подготовлены. Они выглядят как настоящие джентльмены. А кроме того… – Я посмотрел на Летту в упор. – Чтобы добраться до девушек, они иногда обрабатывают матерей. Скажем, оказывают им какую-то услугу.

Летта с размаху опустилась на диванчик и сжала голову ладонями.

Некоторое время она не могла вымолвить ни слова, и я воспользовался этим, чтобы обыскать ящики и шкафы. Бесполезно. Я имел дело с профессионалами.

– Но что, если… – проговорила она наконец.

– Вставайте. Нам нужно уходить.

– А если позвонить в… в полицию? – не отступала она. – Ведь это же…

– Никуда не звоните, если хотите найти дочь.

– Почему?!

– Потому что, как только вы обратитесь к властям, об этом станет известно им, и яхта, на которой ее увезли, в течение тридцати минут ляжет на новый курс. К Кубе, к Южной Америке или еще дальше… В этом случае вы больше никогда не увидите Энжел.

– Но как…

– Эти парни не дураки и не любят шутить. В то же время они бизнесмены, которые понимают, что чем больше девушек они соберут, тем больше денег получат. Вот почему они будут прочесывать побережье до тех пор, пока не почувствуют, что угроза более чем реальна.

– Но что они предпримут, когда… – Летта не договорила.

– Они опубликуют фотографии в Даркнете[13], чтобы сбыть товар тому, кто больше заплатит. Думаю, это уже сделано. Для продажи самых красивых девушек устраиваются настоящие интернет-аукционы.

Летта судорожно сглотнула.

– Я не знаю, понимали ли вы, во что собираетесь вмешаться, представляли ли, с чем столкнетесь… – продолжал я. – Я знаю только одно: Энжел попала в серьезную беду. Эти люди, которые выглядят как джентльмены, на самом деле совсем не джентльмены. Кроме того, у меня есть подозрение, что ваша дочь подсела на какую-то серьезную дрянь, поэтому, когда – и если – вы ее найдете, ей придется долго лечиться от зависимости.

Летта покачала головой:

– Я должна кому-нибудь позвонить. Кому-то, кто сможет хоть что-то сделать, помочь…

Я положил руку ей на плечо. За время нашего знакомства я впервые прикасался к ней вот так, по-дружески, а не с целью вытащить из ее кожи осколки раковин.

– Поступайте как считаете лучше. – Рубашка Летты оказалась влажной, и я понял, что не все ее раны еще достаточно зажили. – Но… если бы вы позволили заняться этим мне…

Она отвела глаза.

– А вы… вам уже приходилось этим заниматься?

– Чем?

Летта неопределенным жестом показала на лодку, на Канал, на то, что, возможно, ожидало нас впереди.

– Этим.

– Да.

– И часто?

Я покачал головой.

– Не могу вам сказать.

– Но вы уже… искали людей? Девушек?

– Да.

– И находили?

– Иногда.

– Сколько их было?

– Вас интересует точное число?

– Да.

– Не знаю. Несколько.

– Ну а все-таки?

– Сто тринадцать.

– А скольких вы не сумели найти?

– Девяносто девять.

Ее лицо отразило недоумение. Замешательство.

– Вы что же, работаете на правительство или…

– Или.

– И те, которых вы нашли, – они попали в такую же беду, как Энжел?

– Не все, но многие.

Летта неожиданно всхлипнула и пробормотала что-то насчет того, что это, мол, ее вина. Не говоря ни слова, я осторожно обнял ее за плечи, а она уткнулась лицом мне в грудь. Она была бледной как полотно. В одно мгновение ее слезы промочили мою рубашку насквозь.

Что ж, это тоже случалось со мной не в первый раз.

Мне хотелось как-то утешить Летту, но я мало что мог сказать.

– Обычно такие яхты до последнего держатся побережья, чтобы собрать как можно больше девушек. Но не все девушки им подходят. Они выбирают тщательно, и выбирают тех, кто порвал с родными и убежал из дома, мечтая добраться до островов Флорида-Кис.

– …Впечатлительных, юных девушек, – перебила она, – которые вдрызг рассорились со своими сумасшедшими мамашами-наседками.

Я выждал, пока она снова повернется ко мне.

– Не стоит упрекать себя в том, что вы любили собственную дочь.

По ее глазам я видел, что Летта начинает осознавать, какая сложная задача перед нами стоит. Ее плечи несколько поникли, но я сказал еще не все. Мне нужно, чтобы Летта как можно лучше поняла, почему нам необходимо действовать так, а не иначе.

– Эти люди ищут девушек, которых не хватятся… или, по крайней мере, хватятся не сразу, поэтому лучшее, что вы можете сделать, это постоянно звонить ей. Если она не отвечает – оставляйте голосовые сообщения, убеждайте ее в своей любви, скажите, наконец, что сожалеете о вашей размолвке. Я на сто десять процентов убежден, что они проверяют ее телефон, когда Энжел отключается, возможно, даже слушают ваши с ней разговоры. Вот почему вы должны дать ей понять, что скучаете по ней, но это необходимо сказать такими словами, будто вы хотите, чтобы она сама об этом догадалась. И еще одно: те, кто вас слушает, не должны заподозрить, что вы близко, что вы следуете за ними по пятам. Потому что в противном случае…

– Что – в противном случае?

– Они вколют ей в вену антифриз и сбросят труп в океан. Сейчас она для них – ценное имущество, но как только эти люди поймут, что ее ищут, Энжел превратится в улику, от которой необходимо избавиться.

Летта обхватила себя за плечи.

– Те, кто похитил вашу дочь, настоящие профессионалы, изрядно поднаторевшие в разного рода психологических трюках. Они будут снова и снова твердить ей, что она может сойти с яхты в любой момент, и в то же время сделают все, чтобы Энжел не захотелось этого делать, чтобы она осталась на борту добровольно. Они будут ее баловать, исполнять любые ее желания, стараться, чтобы она чувствовала себя защищенной, ценимой, нужной. Возможно, ее даже будут отпускать на маленькие экскурсии, скажем, чтобы покататься на водных лыжах или на гидроцикле или посетить модную дискотеку на берегу. За ней, конечно, станут следить, но она будет считать себя свободной. А еще ей будут дарить разные вещи – в основном блестящие безделушки, которые так нравятся девчонкам в этом возрасте. На самом деле это будут не новые вещи, а просто вещи, которые остались от ее предшественниц, но Энжел не будет этого знать. Ей это просто не придет в голову. А самое страшное заключается в том, что большинство из этих девушек либо выросли без отца, либо подверглись насилию с его стороны – со стороны мужчины, которому когда-то безоговорочно доверяли, поэтому каждой из них на самом деле отчаянно не хватает той самой пресловутой «отцовской фигуры»… И можете быть уверены, что эти негодяи сделают все, чтобы такая фигура в их жизни появилась. Конечно, это будет всего-навсего подделка, но те, кто занимается подобного рода бизнесом, отлично умеют обманывать и подсовывать фальшивки. На этом основывается их благополучие, их огромные доходы и их безопасность. Вот почему я повторяю еще раз: в настоящий момент Энжел уже стала их собственностью. Уйти от них она просто не сможет – ей не дадут этого сделать хотя бы потому, что в нее уже вложено немало денег, которые им не хочется потерять.

Летта покачала головой:

– Я не могу ей позвонить.

– Почему?

– Несколько дней назад Энжел отказалась от своего старого номера. Теперь, когда я его набираю, включается автомат, который сообщает, что номер не существует.

– Как же вы говорили с ней на причале в Сент-Огастине?

– Она звонила мне с чужого аппарата.

– И теперь информация об этом звонке находится на дне Канала вместе с вашим старым телефоном?

Летта кивнула, и я невольно задумался, в каком из телефонов Энжел записан мой спутниковый номер: в старом или в новом, номер которого ее мать не знала. Впрочем, говорить Летте, что у ее дочери, возможно, есть мой номер, я не стал – мне не хотелось пробуждать в ней ложные надежды.

– Как же мне ее вернуть? – спросила наконец Летта, подавляя дрожь.

Я попытался уйти от прямого ответа.

– Сначала ее надо найти.

Летта сделала шаг и остановилась прямо передо мной. Лицо ее сделалось решительным.

– А после того, как мы ее найдем?

И снова я задумался о том, что сказать, а о чем умолчать.

– Помогите мне ее найти, а там будет видно.

Глава 11

Когда мы вернулись на «Китобой», Джекки встретил нас радостными прыжками, а его хвост вращался, как пропеллер. Я уже завел двигатель, чтобы выбраться из гавани, когда мой взгляд в очередной раз упал на Летту. В моей рубашке и мешковатых шортах она была слишком похожа на меня. Нужно было подобрать ей что-нибудь более подходящее.

Пристань Галифакс-Харбор считается на побережье одной из самых больших, и здесь привыкли принимать огромное количество путешественников со всей страны, путешественников с разным достатком и с разными вкусами. Не следовало поэтому удивляться, что со всех сторон гавань окружали самые разные магазины, среди которых, несомненно, были и магазины одежды.

Кроме того, перед дальней дорогой нам всем было бы не вредно слегка размять ноги.

После непродолжительного маневрирования я подрулил к дневному причалу, привязал лодку, и вскоре мы уже шагали по променаду к Саут-бич-стрит. Наши поиски оказались недолгими – мы прошли кафе-мороженое, закусочную, салон связи, пару косметических студий и наткнулись на сравнительно небольшой магазин женской одежды.

Летта выбирала одежду торопливо и не особенно вдумчиво, руководствуясь только одним критерием – ценой. Даже не попытавшись что-нибудь примерить, она вывалила покупки на прилавок перед продавщицей – совсем юной девушкой, которая, по-моему, подрабатывала здесь во время школьных каникул. Но даже она, увидев, что́ выбрала Летта, удивленно вскинула брови, и я понял, что мне придется вмешаться. Обойдя Летту, я протолкался к прилавку и сдвинул груду тряпок в сторону.

– Не могли бы вы помочь моей спутнице подыскать что-нибудь… в общем, что-то другое?

Девушка рассмеялась.

– С удовольствием.

Я понимал, что сейчас у Летты было не самое подходящее настроение для шопинга, но я считал, что она должна выглядеть более прилично. Хотя бы потому, что неряшливо одетая женщина привлекает к себе слишком много внимания, а мне хотелось этого избежать. Вот почему я только с облегчением вздохнул, когда продавщица отвела ее в примерочную, а потом отнесла туда же несколько вешалок с одеждой. Минут через двадцать Летта вернулась в зал совершенно преображенная, но ее щеки пылали от стыда.

– Что-нибудь не так? – Я сделал вид, будто ничего не понимаю.

Вместо ответа она продемонстрировала мне бирки с ценниками.

Не говоря ни слова, я оплатил покупки, прибавил несколько долларов чаевых для девушки, которая обслуживала Летту, и мы вышли на улицу. Именно там, на ярком солнце, я окончательно осознал, насколько Летта хороша собой. Это было что-то потрясающее. Никогда – даже в кино – я не видел таких изумрудно-зеленых глаз, да и держалась она с таким достоинством, что не смотреть на нее было довольно затруднительно. Не знаю, быть может, она научилась этому на Бродвее, но у меня сложилось впечатление, что умение произвести эффект было у нее врожденным.

– Идемте, – мягко сказал я, заметив, что она остановилась, пристально разглядывая что-то у себя под ногами. В руках у нее были большие пакеты с одеждой.

Она покачала головой и подняла на меня взгляд.

– Я не могу…

Я прекрасно понимал, что с ней происходит, но мало что мог с этим поделать.

– Хорошо бы немного перекусить, но сначала нужно сделать еще одно важное дело, – сказал я, делая шаг к замеченной мной раньше собачьей площадке. Зайдя за ограждение, я спустил Джекки с поводка, и он принялся носиться кругами, изредка останавливаясь, чтобы пометить кусты, столбики и пожарный гидрант. Все это время мы сидели в тени на скамье, но любые мои попытки завязать легкий разговор заканчивались неудачей. Летта не отвечала и даже не смотрела на меня. Наконец она произнесла:

– Вы снова уходите от разговора, Мерф. Почему вы не хотите поговорить со мной о том, что меня беспокоит?

– А что вас беспокоит?

– То, что я не смогу…

Я повернулся к ней и сдвинул очки на лоб.

– …Что я не смогу поблагодарить вас…

– Почему? Благодарите сколько хотите. Кто вам мешает?

– Я могу поблагодарить вас на словах, но я чувствую, что этого мало… – Она тряхнула головой. – Я не…

Справа от нас распахнулись широкие ворота пожарного депо департамента пожарной охраны Дайтона-бич, и из них, сверкая огнями и завывая сиреной, вылетел могучий красный автомобиль с гидравлическим подъемником на крыше. Летта, замолчав на полуслове, проводила его взглядом, потом снова повернулась ко мне и целую минуту смотрела на меня практически в упор. Она так и не успела сказать мне то, что собиралась, но сейчас, по-видимому, решила не продолжать. Отвернувшись, она стала пристально разглядывать тротуар, где на асфальте белели многочисленные лепешки растоптанной жевательной резинки. Вокруг нас, держась на безопасном расстоянии от Джекки, бродили упитанные голуби.

– Я просто пытаюсь сказать вам что-то, что могло бы изменить ваше мнение обо мне, – пробормотала она наконец.

– А почему вам кажется, что это необходимо?

– Потому что… – Она показала на пакеты с новой одеждой. – Потому что я не заслуживаю, чтобы вы…

– Порой нам всем бывает просто необходимо, чтобы другие сделали за нас то, чего мы не можем сделать сами, – сказал я. – От этого никуда не деться, поэтому самое разумное в такой ситуации – не мешать тем, кто нам помогает.

– Как вы зарабатываете на жизнь?

Я рассмеялся.

– Я не безработный, если вас это интересует.

– Да. – Летта кивнула. – Когда-то у меня тоже была работа, но я никогда не могла позволить себе швырять сотни направо и налево, как… как вы, Мерф.

Слушать ее было забавно, но самой Летте было явно не до смеха.

– Мне много не надо. Я не женат, живу один, – пояснил я. – Мне даже не нужно платить за жилье, покуда я продолжаю исполнять свои служебные обязанности. Я не испытываю пристрастия к азартным играм и терпеть не могу кредитные карточки, так что наличными я расплачиваюсь, скорее, по необходимости.

Мои слова заставили ее задуматься, но не убедили. Наморщив лоб, она как будто пыталась что-то мысленно подсчитать, потом покачала головой.

– Я не очень хорошо разбираюсь в мужчинах, Мерф. Из-за этого я не раз совершала в жизни ошибки, но сейчас мне кажется…

– Добро пожаловать в реальный мир, Летта.

– Я хочу убедиться, что не совершаю новой ошибки, полагаясь на вас.

– Насколько я могу судить, никакой ошибки вы не совершаете.

– Я серьезно, Мерф!

– Послушайте, Летта, я…

Как и ее дочь, Летта не испытывала никакого почтения к чужому личному пространству. Повернувшись ко мне, она подалась вперед, и через мгновение ее изумрудные глаза оказались в считаных дюймах от моих.

– Вы говорите правду?

– Все, что я говорил вам до сих пор, – чистая правда. До последнего слова.

Она придвинулась еще ближе.

– А как насчет того, о чем вы мне не говорили?

– И это тоже правда.

– Но…

– Послушайте, Летта, мне абсолютно ничего от вас не нужно. По первому вашему слову я готов высадить вас на берег там, где вы скажете. Если хотите, я доставлю вас к представителям власти и сообщу им все, что мне известно. Я готов предоставить им фотографию с моего телефона и… содействовать в поисках, насколько это в моих силах. Но вы должны хорошо понимать, что официальные власти смогут найти в лучшем случае труп… Я же постараюсь найти вашу дочь живой. Согласитесь, это большая разница.

На несколько секунд Летта крепко зажмурилась. Отодвинувшись от меня, она попыталась начать все сначала.

– Я… я просто не так сказала. Я вовсе не имела в виду, что вы… Извините. Мне просто хотелось, чтобы вы знали… – Она похлопала себя по груди. – Чтобы вы знали!

– Давайте не будем сейчас говорить об этом, – перебил я. – Впереди нас обоих ждет немало трудных миль. Трудных и опасных. Так что вам лучше поберечь силы, хорошо?

Она кивнула и, поднявшись, перебросила один пакет через плечо. Должно быть, раны еще болели, потому что она поморщилась. Я взял у нее второй пакет, прицепил Джекки на поводок, и мы отправились на поиски кафе, где можно было закусить. Вскоре мы набрели на пиццерию, рядом с которой я увидел книжную лавку.

Летта потянула меня за рукав.

– Вы не будете возражать, если мы заглянем еще в один магазин?

В книжной лавке она сразу же направилась к прилавку.

– У вас есть тринадцатый роман Дэвида Пасстора?

Продавщица шагнула к полке, сняла с нее толстый том в твердом переплете и протянула Летте. Прижав книгу к груди, та машинально закружилась на месте, как делала всегда, когда была счастлива или довольна. Ноги ее двигались так стремительно, словно Летта танцевала джиттербаг.

– Наконец-то! Я так давно ее искала! До сих пор у меня был только мягкий переплет, но он совсем развалился на листочки!

– На днях, – доверительным тоном сообщила продавщица, – мы должны получить экземпляр четырнадцатого романа. Сигнальный экземпляр! По предварительным онлайн-заказам он находится на третьем месте в списке «Таймс», а в нашем независимом списке он уже седьмую неделю занимает первую позицию. Не знаю, слышали ли вы, но на прошлой неделе полиция арестовала в Нью-Йорке двух женщин, которые забрались в кабинет редактора в надежде отыскать рукопись. – Продавщица зажмурилась и тряхнула пышными курчавыми волосами. – Я и сама жду не дождусь, когда же четырнадцатый роман Пасстора наконец выйдет!

Пока две поклонницы Пасстора обменивались соображениями о предполагаемых достоинствах будущего романа, я расплатился. Выходя на улицу, Летта сияла так, словно я подарил ей золотой билет на день рождения Вилли Вонки[14].

В придорожной пиццерии пахло как в настоящей Италии. С нашего столика возле окна открывался очень красивый вид на воду и стадион Джеки Робинсона, принадлежащий бейсбольному клубу «Дайтона тортугас». Легкий восточный ветер остужал наши разгоряченные лица.

Мы заказали пиццу с салями, два салата «Цезарь» и по порции спагетти с фрикадельками. Пока мы ожидали свой заказ, Летта рассказывала мне о книге, которую ни на минуту не выпускала из рук.

– Вы действительно ее не читали?

– Я вообще мало читаю.

– Где же вы до сих пор жили? В пещере? В пустыне?

– На острове.

– Ну, это все равно что в пустыне. – Она подняла вверх книгу, держа ее обеими руками. – На данный момент это лучший роман Пасстора, но я уверена, что четырнадцатая книга будет еще интереснее!

Я не перебивал. Чем больше она говорила, тем дальше отступало от нее отчаяние.

– В этом романе, – она снова прижала том к груди, – герой становится членом итальянской мафии. Сначала он просто один из исполнителей, но благодаря своим талантам постепенно поднимается все выше в иерархии преступной группы, так как ему необходимо добраться до одного из «крестных отцов», который похитил одну девушку. А его задание как раз в том и состоит, чтобы ее разыскать. Все мафиози, конечно, полные отморозки и маньяки, но, несмотря на это, они прилежно ходят в церковь. Больше того, главарь мафии заставляет своих подручных регулярно исповедоваться! На исповеди они, естественно, рассказывают о своих преступлениях. Что же делает Пасстор? Он снова использует исповедальню, чтобы все как следует разузнать. Проблема, однако, заключается в том, что «крестный отец» далеко не глуп. Он начинает подозревать Пасстора!..

– А где же монахиня со шрамом?

– Она живет в монастыре при церкви. При встречах они проходят мимо друг друга, делая вид, что не знакомы. В конце концов ей начинает казаться, будто он намеренно ее игнорирует, и она начинает нервничать, но на самом деле все не так просто. Пасстор знает, что люди мафии следят за ним круглыми сутками, и, если он хоть как-то покажет, что знаком с монахиней, ее тут же похитят или убьют. Чтобы спасти возлюбленную – добиться, чтобы ее куда-то перевели или даже изгнали из монастыря, – Пасстор обвиняет ее в том, будто она потихоньку ворует деньги из церковных фондов. – Летта помахала книгой у меня перед носом. – Не могу поверить, что вы этого не читали! Тем более что действие этого романа происходит в основном здесь, на Восточном побережье. В других книгах – да, там местом действия может быть и Европа, и Мексика, и Южная Америка, а в одном романе героя занесло даже в Африку, но в этом-то… – Она скорбно качнула головой. – Я говорю серьезно, Мерф! Вам надо почаще выбираться с вашего острова. Вы даже не представляете, что теряете!

– Откровенно говоря, мне хватает реальных проблем, и я не хочу присоединять к ним выдумки какого-то писателя, будь он трижды гениальным!

Летта крепче прижала книгу к себе, словно боялась, что я ее отниму.

– Простите, но, на мой взгляд, вы относитесь к жизни чересчур серьезно. Вы не пробовали хоть немного расслабиться? Поверьте, жизнь может приносить и удовольствие.

– Согласен. – Я рассмеялся и показал на книгу. – Скажите, если бы вы вдруг встретились с этим парнем лицом к лицу и у вас было бы десять секунд – что бы вы ему сказали?

Летта раскрыла книгу и задумчиво погладила страницы ладонью.

– Таких, как я, довольно много… Женщин с прошлым, женщин с целлюлитом, с шишкой на большом пальце, со взрослыми детьми, с долгами и прочим… Женщин среднего возраста, которым уже глупо надеяться, что когда-нибудь прекрасный принц спасет их, взломав двери темницы, в которую они сами себя загнали. И только этот Пасстор – этот автор, которого никто не знает, – он один помогает нам поверить, что, какими бы никчемными мы ни выглядели в глазах всего мира, у нас все-таки есть шанс… Малюсенький, но шанс! – она покачала головой. – А для таких, как я, это дорогого стоит. Простите, Мерф, но лучше я объяснить не могу.

Тут принесли наш заказ, и мы принялись за еду. Джекки лежал у меня в ногах, привязанный поводком к ножке моего стула, что псу не особенно нравилось. Впрочем, я обратил внимание, что сегодня мой мохнатый приятель выглядел как-то… задумчиво. Во всяком случае, к порции спагетти, которую положили ему в специальную собачью миску, он почти не притронулся, что было довольно странно.

– Эй, ты не заболел? – Я встал на колени и наклонился я к нему.

Приподняв уши, Джекки принюхивался к сквозняку из открытого окна. Когда я поднес миску к его пасти, он неожиданно вскочил и бросился к двери, волоча за собой стул, то и дело цеплявшийся за стулья других посетителей. Стул я успел поймать, но ременная петля уже соскользнула с ножки. Когда же я потянулся за поводком, Джекки, почувствовав свободу, совершил рывок и выбежал из кафе на улицу. Я бросился за ним, но успел только увидеть, как он стремительно пересек Орандж-авеню, повернул на восток и быстрыми прыжками понесся к мосту через реку Галифакс. Уворачиваясь от гудящих машин, Джекки бежал по двойной сплошной, бежал очень целеустремленно и быстро. Прежде чем потерять его из виду, я успел заметить, как он свернул на север – в переулок между стадионом и зданием суда.

Вернувшись в зал, я быстро расплатился, и мы бросились в погоню.

Глава 12

Намного опередив Летту, я промчался вдоль улицы, свернул и оказался на территории теннисного центра, где на шести кортах играли несколько смешанных пар.

– Эй, никто не видел здесь большую белую собаку? – крикнул я, обращаясь ко всем сразу, и один из игроков, только что неудачно отбивший мяч, показал мне ракеткой на пролом в воротах, ведущих на самые дешевые трибуны бейсбольного стадиона.

Я перелез через ворота. На трибунах никого не было, поэтому Джекки я заметил сразу: его хвост, точно флаг, мотался из стороны в сторону на первом ряду, неподалеку от «домашней площадки» – там, где обычно устраиваются зрители с «радарными пушками»[15]. Я двинулся в ту сторону и вскоре разглядел, что Джекки не один. Он буквально оседлал какого-то пожилого темнокожего мужчину – скорее бразильца или кубинца, чем афроамериканца. Его длинные и совершенно седые волосы были зачесаны назад, брови, усы и борода тоже были седыми. Мужчина лежал на бетонном полу между креслами переднего ряда и сетчатой загородкой, скрестив вытянутые ноги и подложив под голову что-то вроде скатки, так что Джекки было крайне удобно вылизывать его лицо. Глаза мужчины были закрыты, руки лежали на животе.

Я спустился и сел на одно из кресел неподалеку от его ног.

– Эй, мистер!..

Никакого ответа.

– Алло?! – Я потряс его за ногу, но мужчина никак не отреагировал, и я, встревожившись, взял его за руку, чтобы проверить пульс. Пульс был очень слабым, нитевидным, и я тряхнул незнакомца сильнее. Мужчина пошевелился, но в себя не пришел и глаз не открыл. С ним что-то было неладно, и я спихнул с него Джекки. Похоже, мужчине нужна была медицинская помощь, но, учитывая, где он устроился на ночлег, я не был уверен, хотел ли он, чтобы ему помогали.

За трибунами хлопал и трещал на ветру флаг пожарного депо, и я, приказав Джекки оставаться на месте, что, по-видимому, полностью совпадало с его намерениями, бросился обратно к воротам трибуны. На переходе через улицу я столкнулся в Леттой. Попросив ее покараулить Джекки, я помчался к депо, где какой-то пожарный наводил блеск на красную автоцистерну под номером 29. Выслушав мои торопливые объяснения, он и еще двое его коллег бросились к стадиону, таща большие сумки и на бегу переговариваясь с кем-то по наплечным рациям.

Темнокожий старик был там, где я его оставил. Насколько я мог судить, его состояние не изменилось ни к худшему, ни к лучшему. Джекки лежал рядом, положив голову ему на грудь. Пожарные сразу ввели старику в вену капельницу, потом один из них сбегал в депо за колесными носилками. Уложив на них старика, который оказался довольно крупным и тяжелым, мы покатили его к депо. Джекки трусил следом, поглядывая то на носилки, то на меня.

В пожарном депо было попрохладнее. Пока пожарные обсуждали, как доставить пострадавшего в больницу, Джекки запрыгнул на носилки и снова принялся вылизывать мужчине лицо. Не знаю, что оказалось действеннее – этот энергичный массаж или лекарства из капельницы (сам я склонен был считать, что скорее первое, чем второе), однако несколько секунд спустя старик открыл глаза и тут же потрепал Джекки за ушами, и пес в полном восторге перевернулся на спину, подставляя брюхо. Старик тут же начал его чесать и чесал до тех пор, пока правая задняя Джекки не начала экстатически подергиваться от наслаждения.

– У вас что-нибудь болит, сэр? – спросил старика один из пожарных. – Как вы себя чувствуете? Вы помните, как вас зовут?

Старик медленно сел на носилках, и я заметил у него на запястье больничный идентификационный браслет. Левый локоть был забинтован, словно у него недавно брали на анализ кровь или, наоборот, вливали какие-то лекарства. Пробормотав что-то неразборчивое в ответ на обращенные к нему вопросы, старик продолжил как ни в чем не бывало ласкать Джекки.

Некоторое время пожарные задумчиво чесали в затылках, потом один из них повернулся ко мне:

– Он говорит, что у него ничего не болит. Кроме того, он утверждает, что прилег вздремнуть после обеда, а мы ему помешали. На мой взгляд, у него легкое обезвоживание, так что разумнее всего будет дождаться, пока закончится раствор в капельнице, после чего мы сможем вернуть вам вашего приятеля.

– Моего приятеля? – удивился я.

– Но ведь это вы позвали нас к нему, не так ли?

– Я его даже не знаю!

– Не знаете?

– Я впервые увидел его минут двадцать назад, когда он лежал на стадионе… Мне показалось, что ему нужна помощь, а вы были ближе всего.

– Понятно. Ну ладно, не болейте. – И пожарные отправились по своим делам, а старик повернулся ко мне и заговорил:

– Добрый день, сэр.

Я протянул руку, и мы обменялись рукопожатием. Ладонь у него была огромной, как медвежья лапа, и моя рука – тоже не маленькая – практически утонула в ней. Когда-то его руки были, наверное, сильными, жесткими, мозолистыми; даже сейчас его пожатие оставалось достаточно крепким, но кисть, которую он мне протянул, производила впечатление скорее жилистой, а кожа на ладони была мягкой и гладкой.

– Простите за глупый вопрос, – сказал я, – но мне показалось, что эта собака хорошо вас знает. Я не ошибся?

– Не ошиблись. – Старик усмехнулся и повернулся к Джекки, который, воспользовавшись возможностью, снова лизнул его в губы. – Я тоже хорошо его знаю.

– В самом деле? – вырвалось у меня.

– Угу. Можно даже сказать, я сам его воспитал.

Я почесал в затылке.

– А как… при каких обстоятельствах вы его потеряли? И где? Я обнаружил его к северу отсюда пару дней назад.

Старик кивнул.

– Я работал на одной яхте – подавал в баре напитки, мыл посуду. Когда яхта проходила через Джексонвилл, я почувствовал себя плохо и обратился в местную больницу. Через неделю меня выписали. Яхта к тому времени уже ушла, но Солдат поселился в больнице и ждал меня все это время. Кто-то из персонала даже принес ему миску и подкармливал… Мне не хотелось, чтобы Солдат привязался к умирающему человеку, поэтому я оставил рядом с миской записку, чтобы кто-нибудь взял его себе, а сам потихоньку выбрался через черный ход, отправился на причал и нашел буксир, капитан которого согласился меня подвезти.

– Вы говорите, его зовут Солдат?

Джекки покосился на меня.

– Да. Именно так я и сказал.

– Значит, Солдат?..

Джекки спрыгнул с носилок, подошел ко мне и ткнулся носом в колено. Некоторое время я смотрел на пса, потом повторил почти по слогам:

– Солдат?..

Он завилял хвостом.

Я наклонился и обнял его обеими руками.

– Значит, тебя зовут Солдат?

Джекки, он же Солдат, тихонько взвизгнул и лизнул меня в подбородок. Старик тем временем спустил ноги с носилок. Капельница явно придала ему сил.

– Как вы с ним встретились?

– Он плыл по реке, точнее, по Каналу. Выглядело это так, словно он пытался кого-то догнать. Вероятно, он плыл за вами.

Старик покачал головой.

– В больнице я встретил нескольких очень хороших людей. Я был уверен, что кто-нибудь из них непременно возьмет Солдата к себе. Я так и написал в своей записке…

– Боюсь, Солдат тоже прочитал вашу записку и она ему не понравилась.

– Я не удивлюсь, если так и было. – Старик тяжело закашлялся. В груди у него сипело и хлюпало, словно легкие были забиты слизью. После приступа он приходил в себя почти целую минуту. Я разглядывал его больничный браслет, ожидая, что старик что-нибудь скажет, но он либо не испытывал такой потребности, либо просто экономил силы. Не зная, как быть, я наконец сказал:

– Что ж… однажды вы его уже оставили. Вы уверены, что хотите получить его назад? Правда, чтобы встретиться сегодня с вами, Солдат проплыл по Каналу почти девяносто миль, а это чего-нибудь да стоит…

– На самом деле мне очень не хотелось его бросать. Более умной собаки я в жизни не видел, но… – старик покачал головой. – Оставить Солдата у себя было бы несправедливо по отношению к нему. – Он поднял на меня взгляд. – Вам нужна собака, сэр?

Я сделал отрицательный жест.

– Нет, но я его не брошу.

Летта вошла в депо и встала рядом со мной. Старик коротко взглянул на нее, потом снова повернулся ко мне.

– Скажите… – Старик (теперь я ясно видел, что передо мной не просто пожилой, а уже старый человек) снова раскашлялся. На этот раз приступ был даже более сильным, да и приходил в себя старик дольше, чем в первый раз. – Вы, кажется, сказали, что приплыли сюда на яхте?

Я кивнул.

– И куда вы направляетесь, если не секрет?

Я показал на юг.

– Далеко?

– Еще пару сотен миль.

Старик поднялся на ноги. Дышал он все еще тяжело.

– А еще для одного место на вашей яхте найдется?

Я посмотрел на его больничный браслет, на забинтованный локоть, на опустевшую «наволочку» капельницы, болтавшуюся на штативе над его головой, на изможденное, худое лицо.

– Скажите, вас ведь не выписали из той больницы в Джексонвилле?

В ответ старик только медленно повел головой из стороны в сторону, предпочитая не тратить силы на слова.

– Хотите ускорить конец?

Он рассмеялся, а я неожиданно подумал – старик производит впечатление человека, который привык подолгу сидеть неподвижно.

– Думаю, все закончится достаточно быстро и без моей помощи. Но до того, как это случится, я хотел бы побывать дома и… и, быть может, кое с кем повидаться.

Я показал на стадион, видневшийся за воротами пожарного депо.

– Что вы там делали?

Старик снова рассмеялся, причем смех у него оказался на редкость заразительным.

– Ничего. Просто дремал, пока вы меня не разбудили.

– А что, лучшего места не нашлось?

Прежде чем ответить, старик долго смотрел через улицу на стадион, словно его вид разбудил в нем какие-то давние воспоминания.

– Лет шестьдесят назад я играл за второй состав «Янки».

– На какой позиции?

– На второй. А еще… – Он качнулся на ногах из стороны в сторону и сделал характерный жест руками. – Я умел бить с обеих сторон.

– И что вы делали в промежутке между тогда и сейчас?

– Носил одежку с полосками другого цвета.

Значит, подумал я, моя догадка была правильной.

Тем временем старик повернулся к Летте и, приподняв воображаемую шляпу, представился:

– Клейборн Петтибоун. Но все зовут меня просто Клей, – добавил он, обращаясь ко мне.

– Мерфи. Но вы можете называть меня Мерф… – Я ткнул в него пальцем. – Клей – это ваше настоящее имя?

– В последние шестьдесят лет я был известен как номер 11034969, но теперь настало время снова вернуться к буквам. И если расположить их в правильном порядке, как раз и получится: Клейборн Петтибоун.

– Вы действительно провели в тюрьме шестьдесят лет?

– Пятьдесят девять лет, одиннадцать месяцев, двадцать девять дней и четырнадцать часов. Впрочем, кто как считает…

– Но как вам удалось оттуда выбраться?

Клей сжал руки и продемонстрировал мне два огромных кулака.

– Сломал решетку и сбежал. – Он снова засмеялся, а я подумал, что Клей проделывает это с явным удовольствием. Как видно, в тюрьме ему было не до смеха.

– Шучу, – продолжал наш новый знакомый. – На самом деле меня выпустили по состоянию здоровья. Вообще-то я был осужден на пожизненное, но они там решили, что я уже никому не смогу причинить вреда, а им очень нужны были места для новых заключенных… – Он задумчиво наклонил голову. – В общем, они открыли ворота и вытолкали меня на улицу.

– Что же было потом?

Клей показал на Солдата (я на удивление быстро привык к этой кличке).

– Мы с ним сели на автобус и доехали до Брансуика. Наверное, разумнее было бы сразу отправиться автостопом на юг, но мне очень хотелось увидеть океан. Только после этого я задумался о том, чтобы вернуться домой, в родные края. Мне повезло – я нашел место на частной круизной яхте, которая сдавалась для молодежных вечеринок и двигалась именно туда, куда мне было нужно. Мне платили наличными, предоставляли бесплатно каюту и питание, рекомендаций не спрашивали и против собак не возражали. Так и получилось, что я стал разливать напитки, мыть посуду, драить полы и кормить Солдата остатками со стола. – Он поморщился. – Вот только дышать приходилось через раз, потому что на палубе что ни вечер в буквальном смысле дым коромыслом стоял… Так мы и добрались до Джексонвилла, где мне поплохело.

– Вы сказали, что хотели бы побывать дома. Где именно он находится?

– Я родом из Ки-Уэста[16].

– Когда вы были там в последний раз?

Клей кивнул, но смотрел не на меня, а куда-то сквозь меня. Наконец он вздохнул.

– Давно.

– Вам известно, что за шестьдесят лет над островом прошло несколько мощных ураганов?

– А кому это неизвестно? – Клей внимательно посмотрел на меня.

– Но вы уверены, что ваш дом… еще существует?

– Нет, но мне нравится так думать.

Солдат сел возле его ног, а Летта положила руку мне на плечо и шепнула:

– Его нельзя тут оставлять!

Я повернулся к ней.

– Вы держите дома кошек?

Она улыбнулась и кивнула.

– И сколько их у вас?

Летта подняла обе руки и показала мне шесть пальцев.

– Подбирали бездомных котят в окрестностях?

Она снова улыбнулась, и я повернулся к старику.

– Скажите, мистер Петтибоун…

– Клей. Зовите меня Клей…

– Скажите, Клей, что у вас за болезнь?

– Рак легких и пневмония. И то и другое – довольно запущенное.

– Сколько вам осталось?

Он бросил взгляд на левое запястье, где не было никаких часов, а был только больничный браслет.

– Пять минут. Или пять дней. А может быть, пять недель. Никто не знает точно, разве только Господь Бог, но Он не скажет… Впрочем, шайка в белых халатах была уверена, что мне осталось недолго. Мне семьдесят девять лет, и на моем спидометре набралось уже немало миль… Тюрьма, знаете, не курорт.

– За что вас осудили?

– Вы хотите сказать, что я натворил?

– Да, сэр.

– Как я уже говорил, я играл в бейсбол. Я подавал надежды и был молод, самоуверен… – он запнулся, – а также глуп. Однажды я пришел домой и застал там какого-то типа, который пытался завалить мою жену на кровать. Она кричала и сопротивлялась. Она не хотела, чтобы он совершил то, что задумал, и я его остановил. – Клей говорил медленно, стараясь выговаривать слова как можно четче. – Шестьдесят лет назад Нью-Йорк был не самым лучшим местом для черных, к тому же парень, которого я убил, был белым. – Он задумчиво сплюнул. – Потом, уже в тюрьме, ребята сказали: мне повезло, что я остался в живых. – Клей ненадолго замолчал, посмотрел на небо и закончил: – А может быть, и не очень повезло.

– Мерф, мы не можем бросить его здесь, – снова шепнула мне Летта.

Клей опустил взгляд и посмотрел на Солдата.

– Вам вовсе не обязательно брать меня с собой, мистер Мерфи. Долго я не протяну, так что… Но я был бы вам очень обязан, если бы вы позаботились о Солдате. Он чувствует хорошего человека, и, если он оставался с вами так долго, значит, вы ему подходите. Этот парень хорошо понимает, кто чего стоит.

– Не «мистер Мерфи», а просто Мерф, – поправил я. – Когда вы в последний раз ели?

– Я не голоден.

– А все-таки?..

– Часа два назад я съел большую порцию оладий с джемом. Именно поэтому я так крепко спал. Углеводы в большом количестве вырубают меня почище виски. – Он улыбнулся, продемонстрировав прекрасные белые зубы. – Но я стараюсь есть поменьше.

– У вас есть родные?

– Нет. Никого не осталось, насколько я знаю. А если и остались, то они не хотят со мной знаться.

– В состоянии ли вы вынести путешествие на моторном катере?

– А насколько он велик, ваш катер?

– Двадцать четыре фута.

Он кивнул.

– Как-нибудь выдержу, мистер Мерфи.

– Мерф, – напомнил я.

Он цыкнул зубом.

– Я понимаю, что вам так больше нравится, но когда тебя в течение шести десятков лет бьют просто за косой взгляд, тогда любой белый становится «мистером». Я привык. Не обессудьте, но перед тем как произнести ваше имя, я по привычке вставляю «мистер».

Старик пришелся мне по душе. Его искренность обезоруживала.

– Можете называть меня как вам удобнее, мистер Петтибоун.

Глава 13

Возможно, следовало бы отправить Клея обратно в больницу, но для этого нужно было иметь основания. Основания же были таковы, что с ними не справился бы ни один врач, поэтому пожарные поступили совершенно разумно, отпустив нас на все четыре стороны. На причал мы вернулись с книгой, двумя пакетами одежды, счастливой собакой и умирающим стариком. На носу моей лодки по-прежнему горел на солнце оранжевым огнем ящик Дэвида, и я подумал, что он был бы доволен тем, как я провел последние несколько часов. Да и при виде Клея он бы, наверное, рассмеялся. Наш новый спутник был довольно рослым, с широкой костью, но в тюрьме он отощал, и одежда болталась на нем как на вешалке. Пока он поднимался на катер, я невольно подумал, что Клей, похоже, чувствует себя не настолько хорошо, как ему хотелось нам показать.

– Устраивайтесь пока, – сказал я ему и Летте, – а я сейчас вернусь.

Пока они о чем-то переговаривались, я вернулся в один из прибрежных магазинов и купил там непромокаемое сиденье типа «бобовый мешок», специально предназначенное для лодок, а также широкополую шляпу из нейлоновой соломки, размер которой можно было регулировать с помощью продернутого через тулью шнурка.

Вернувшись к лодке, я бросил «бобовый мешок» на палубу между консолью управления и носовой площадкой.

– Садитесь, Клей. Думаю, здесь вам будет удобнее всего. – Я подождал, пока он устроится, и протянул ему шляпу. – А это вам от солнца.

– Спасибо, мистер Мерфи. Вы обо всем подумали.

Заводя мотор, я заметил, что Летта глядит на меня и улыбается.

Я уже хотел отойти от причала, когда мне в голову пришла еще одна мысль. Оставив двигатель на холостых оборотах, я пробрался к тому месту, где сидел Клей, на ходу доставая из кармана телефон. Опустившись на корточки, я продемонстрировал старику фотографию Энжел.

– Вы никогда не видели эту девушку?

При этих моих словах Летта, остававшаяся на корме, шагнула в нашу сторону, напряженно прислушиваясь. Клей взял у меня из рук телефон, всмотрелся в экран и кивнул.

– Она была на той яхте, где я работал барменом-поломойщиком, – ответил он, показывая рукой в сторону Берегового канала. – Звать Энжел.

Летта присела на планширь рядом с нами, старик покосился на нее и сразу заметил сходство. Почти минуту он изучал лицо Летты, потом проговорил с болью в голосе:

– Ваша дочка?..

Летта только кивнула.

Клей только втянул воздух сквозь сжатые зубы, боясь сказать слишком много.

– По-онятно…

– Что вы недоговариваете? – мягко спросила Летта, опустив руку Клею на плечо.

– Только то, что Энжел… она пришлась ко двору.

– Что это означает?

– Это означает… – Клей с трудом подбирал слова. – Она получает все, что только захочет, и не прочь остаться на борту подольше. – Он покачал головой. – А они – они стараются сделать все, чтобы ей там нравилось.

Я попросил его рассказать все, что ему было известно о яхте, о ее капитане и команде, о том, по какому маршруту они двигались, куда звонили, кто еще был на борту, в какие порты собирались заходить, а главное – знает ли он, на каком судне вся компания находится сейчас.

Клей ненадолго задумался, а потом – очень подробно – рассказал мне все, что знал. Он описал людей, яхты, вспомнил некоторые имена и места стоянок, какие напитки и какие наркотики были в ходу на борту. Капитанов на яхте было двое (для меня это было особенно важно), но как раз о них Клей мог рассказать совсем немного. По его словам, они были европейцами или, может быть, русскими, у обоих имелись татуировки, которые он описал и которые вполне годились для опознания. С ними он, однако, сталкивался не слишком часто – у него было слишком много работы в баре или в трюме, к тому же эти двое не отличались общительностью, хотя и не были чрезмерно суровыми или деспотичными. Когда в Джексонвилле ему пришлось сойти на берег, на яхте было семь девушек-пассажирок, но Клей был уверен, что к настоящему моменту их число увеличилось. Где набрать еще подходящих девушек – только об этом капитаны и говорили, когда думали, что их никто не слышит.

– А что вы можете сказать насчет Энжел?

Клей украдкой бросил быстрый взгляд на Летту.

– Я бы сказал – положение серьезное.

– Вы часто с ней разговаривали?

– Скорее, это она со мной разговаривала. И все время просила меня с ней потанцевать – как видно, она очень любит танцы. Ну, и умеет тоже, это сразу видать…

Летта улыбнулась и всхлипнула одновременно.

– Будь я на шестьдесят лет моложе, – неожиданно добавил Клей, – я бы дрался за эту девчонку до последнего, но… Да и в тюрьму-то я попал именно из-за женщины.

– Можете ли вы сказать, на яхте какого типа они могут плыть сейчас?

Старик показал на «Море Нежности» у дальнего причала.

– Когда я с ними расстался, они были вон на той яхте. А вот на какую они перебрались… – он пожал плечами, – не могу сказать.

– Как вы думаете, есть ли сейчас на ее борту что-нибудь такое, что могло бы подсказать нам, на чем именно они продолжили свое путешествие?

Клей снова немного подумал.

– Пожалуй, нет… Но я могу сказать вам, как называлась яхта, на которую они пересели.

– Можете?!.

– Да. «Дождь и Огонь».

– Это точно?

– Да. Я запомнил, потому что так называется песня Джеймса Тейлора.

– Подождите-ка меня здесь еще немножко. – Я снова поднялся на причал и отправился к директору пристани. Войдя в офис, я увидел совсем молодого парня, который сидел за столом с компьютером. На экране была какая-то игрушка – кажется, автомобильные гонки, но, увидев меня, парень быстро переключился на какой-то документ.

– Некоторое время назад к вам заходила яхта «Дождь и Огонь». Не подскажете, когда они ушли и куда? – спросил я.

Выпрямившись, парень попытался напустить на себя деловой вид.

– У вас есть какое-то сообщение для капитана?

Парню было на вид не больше двадцати двух, и я сомневался, что он бреется чаще двух раз в неделю. Шагнув вперед, я наклонился над ним, опираясь руками на стол.

– Послушай, Спиди-гонщик, я уверен, что ты назубок знаешь свои служебные обязанности, но… я сегодня не в настроении. Мне нужно знать, что тебе известно об этой яхте, и мне нужно знать это сейчас.

Парнишка как раз дошел до середины списка причин, по которым он не может предоставить мне эти сведения, когда в дальней стене отворилась дверь и из нее появился мужчина намного старше. Это и был настоящий директор пристани.

– Чем могу служить?

Я повторил свою просьбу, но он решительно покачал головой.

– Я не могу ничего сообщить вам об этой яхте, сэр. Точно так же, как не стану никому ничего сообщать о вашей лодке и вашем маршруте.

– У вас есть записи с камер видеонаблюдения?

Директор кивнул.

– Разумеется, но…

– Могу я на них взглянуть?

Директору было за пятьдесят, и он явно был человеком испытанным, закаленным в битвах с чересчур нервными или требовательными клиентами. Судя по татуировкам на руках, когда-то он служил в морской пехоте. В его присутствии даже мальчишка-секретарь осмелел, а может, ему просто хотелось показать боссу, что он не зря тут сидит.

– Вы совершенно не слушаете, что вам говорят!.. – воскликнул он, обращаясь ко мне. – Вам ведь, кажется, только что было сказано…

Я посмотрел на него так, что парнишка сразу стушевался.

– Капитан этой яхты похитил шестнадцатилетнюю девушку, которая сейчас находится на борту. Он намерен продать ее тому, кто больше заплатит, как только яхта окажется у южного побережья Флориды или на Кубе. После того как кто-то вдоволь попользуется ее телом, девчонку бросят в океан или высадят на каком-нибудь безлюдном заснеженном берегу в Сибири. Времени остается все меньше… – Для наглядности я постучал согнутым пальцем по «ролексу». – И ваши видеозаписи могут мне очень помочь.

Глаза у любителя компьютерных гонок сделались размером с печенье «Орео». Он поперхнулся, но все же сумел проговорить:

– Вы хотите сказать, что это… что это…

– Торговцы живым товаром, – подсказал я, не сводя взгляда с директора пристани.

Тот слегка сощурился, но размышлял, к счастью, недолго.

– Покажи-ка нам вчерашнюю ночь, Тим, – велел он Спиди-гонщику. – Время – около полуночи. Я помню, «Дождь и Огонь» снялась с якоря, как раз когда начали сгущаться облака и на воде почти никого не осталось.

Тим защелкал клавишами, и вскоре на экране появилось на удивление качественное видеоизображение большой, элегантной черной яхты с тонированными окнами кают и рубки, которая медленно двигалась к выходу из бухты. От носа до кормы в ней было не меньше сотни футов, однако она скользила по воде так плавно, что за ней почти не оставалось волнения. На палубе не было ни единой живой души. Ничего подозрительного. Все огни, кроме ходовых, погашены. Единственную полезную информацию я получил, когда яхта повернула на юг и я рассмотрел подвешенный на талях посыльный катер – такой же черный, тридцатишестифутовый четырехмоторный «Контендер» с голубыми светодиодными фонарями и гидравлическими устройствами регулировки ходового дифферента. Назывался он «Отвязная Девчонка».

Я с признательностью пожал директору руку.

– Большое спасибо.

Он кивнул.

– Если мы можем еще чем-нибудь помочь…

К «Китобою» я возвращался не торопясь – мне нужно было кое-что обдумать, причем без помех. Ситуация, в которой оказалась Энжел, стала еще серьезнее, а теперь у меня на борту оказался умирающий старик…

Когда я набрал знакомый номер, мне ответили после первого же гудка.

– Ты что, уже на островах?

Я машинально посмотрел на подступающие к гавани многоэтажные кварталы Дайтоны.

– Если бы!..

Мой собеседник быстро пересказал мне все, что ему удалось узнать о «работорговцах», курсирующих по Каналу. Информации было немного, из чего я заключил, что мы имеем дело с опытными профессионалами, которые занимаются этим прибыльным бизнесом не первый год. Впрочем, об этом я догадался еще раньше. Потом я, в свою очередь, пересказал, что мне удалось узнать от Клея, упомянул о двух капитанах, об их татуировках, о «Дожде и Огне» и «Отвязной Девчонке». Пока я говорил, мой собеседник невразумительно мычал, держа во рту колпачок шариковой ручки, – он всегда поступал так, когда записывал. Наконец он спросил:

– Ну, а твои-то дела как?

– Если я расскажу, ты не поверишь!

– Все-таки попробуй.

– Боюсь, на это понадобится слишком много времени, а мне сейчас… Знаешь, проверь-ка лучше некоего Клейборна Петтибоуна семидесяти девяти лет. Отсидел шестьдесят лет за убийство где-то на Юге, освободился примерно месяц назад, пролежал неделю в одной из больниц Джексонвилла, но потом сбежал. Кажется, он обречен.

– Где ты его видел?

– В данный момент он путешествует на юг вместе со мной.

– Я всегда думал, что ты предпочитаешь работать один.

Последнее замечание было чисто риторическим. Мой собеседник знал меня, пожалуй, даже слишком хорошо.

– Времени мало, – сказал я в заключение. – Если потребуется кого-то разбудить – буди, но добудь мне информацию. Я сам свяжусь с тобой через день или около того. Мне нужно добраться до Уэст-Палм самое позднее к завтрашнему дню. Похоже, часы идут даже быстрее, чем я думаю.

– Будь осторожен, держись фарватера.

– Сделаю, что могу.

Вернувшись на «Китобой», я снова запустил мотор, и мы вышли из бухты. Клей сидел на «бобовом мешке», вытянув ноги перед собой и надвинув новенькую шляпу на самые глаза. Вскоре я узнал, что у него была привычка все время что-то напевать или насвистывать, но меня это почти не раздражало, потому что у него были прекрасный слух и неплохой голос. Должно быть, когда-то он действительно был очень интересным и щедро одаренным молодым человеком.

Летта бо́льшую часть времени стояла или сидела рядом со мной. Прижимая к груди свою книгу, она то и дело поглядывала на Клея поверх консоли управления. Солдат выкопал себе в «мешке» что-то вроде норы и не отходил от своего хозяина ни на минуту.

– Спасибо вам. – Летта положила ладонь на мою руку.

Я не ответил. Я был слишком поглощен изучением лежавшей передо мной карты, пытаясь рассчитать время в пути и прикидывая, где лучше заправиться и запастись едой для нас четверых. В конце концов Летта потеряла терпение и потянула меня за рукав.

– Вы давно плаваете?

Центр Дайтоны – одна большая зона тихого хода, поэтому я пока не мог выйти на глиссирование. Это не означало, что мне не нужно наблюдать за движением, но Летта, вероятно, решила, что, поскольку мы движемся очень медленно, она может меня отвлечь.

– Всю жизнь.

– И, похоже, вам это нравится.

Прежде чем ответить, я посмотрел на воду. Точнее, сквозь нее. Мне потребовалось время, чтобы вернуться к самому началу.

– Да.

– А почему?

Я широким жестом показал на чуть рябившую воду Канала впереди нас.

– Видите эту воду? На протяжении десятилетий ее разрезали острые кили, весла и гребные винты. Они превращали ее в миллионы, миллиарды капель, но сейчас перед нами снова вода. Нечто целое, не поврежденное, живое. Это чудо. Тысячи судов прошли по Каналу, но их следы исчезли. Можно сбросить сюда бомбу, но через несколько десятков минут успокоятся даже волны, и вода снова будет выглядеть так, будто ничего не произошло. Любые раны затянутся. Исцелятся. Так происходит постоянно, и мне это нравится. И, если быть откровенным до конца, мне бы хотелось, чтобы то же самое происходило и со мной.

Летта просунула ладонь чуть дальше. Теперь она не тянула меня за рукав – ее рука обвивала мою подобно виноградной лозе. Наш винт продолжал в миллионный раз взбивать воду, но, несмотря на урон, который наносили «жидкой части земной поверхности» киль и тримаранные обводы «Китобоя», позади я видел только смыкающиеся волны. Раны закрывались у меня на глазах. А если посмотреть еще дальше, на воде уже не было заметно никаких следов нашего присутствия.

Заметив, что я оглядываюсь назад, Летта нерешительно проговорила:

– Можно задать вам один вопрос?

Она снова приблизилась вплотную к стенам, которые я воздвиг вокруг себя. К стенам, за которыми я жил и которые защищали меня от тех, кто пытался найти путь к моему сердцу.

Сдвинув на нос темные очки, я кивнул.

– Да?

– Мерфи – это ваше настоящее имя?

Зона тихого хода закончилась. На западном берегу появилась заброшенная плантаторская усадьба: крыша провалилась, четыре дымохода упираются в небо, словно почерневшие пальцы, двери заколочены, некогда белые стены пестрят граффити, голуби свободно влетают и вылетают из окон верхнего этажа. Призрак былой красоты. У самого уреза воды виднелись развалины пристани: из воды торчало несколько обросших тиной свай, короткий, обмелевший канал тянулся от берега к лодочному сараю, от которого остался лишь лист ржавого железа, привалившийся к единственному уцелевшему столбу. В канале покачивался на волне полусгнивший рыбацкий ялик. К югу от остатков причала лежали на дне чуть не два десятка затопленных парусных яхт: прохудившиеся корпуса вросли в донный ил, снасти перепутались, сломанные мачты торчали над водой под самыми разными углами, мальки вплывали в разбитые иллюминаторы. Проржавевший насквозь краболов, выброшенный на низкий берег каким-то давним ураганом, был почти полностью погребен под спутанными, гнилыми сетями и напоминал холм, сплошь заросший странной черно-серой травой.

Мы медленно шли мимо этого кладбища кораблей, чьи остовы наводили на мысли о давно отзвучавшем смехе, который больше никогда не раздастся вновь, об ушедших днях, о воспоминаниях, которыми кто-то до сих пор очень дорожил. Что стало теперь с теми, кто много лет назад поднимал на этих яхтах паруса и натягивал такелаж? Что вообще бывает с парусными лодками и с теми, кто когда-то ходил на них в море?

Я прибавил газ и поднял «Китобоя» на глиссер. Вскоре число оборотов поднялось до четырех тысяч, что соответствовало примерно тридцати двум милям в час. Клей, овеваемый встречным потоком воздуха, дремал на носу. Что касалось нас с Леттой, то мы предпочитали оставаться за ветровым стеклом, где было спокойно, как в «глазе урагана», и где можно было спрятаться не только от шума и ветра, но и от некоторых других вещей, которые рвут сердце на части.

Когда я наконец повернулся к Летте, по моей щеке скатилась одинокая слезинка.

– А вы как думаете? – наконец-то ответил я на ее вопрос.

Глава 14

Дайтона осталась далеко за кормой. Мы вошли в S-образный участок напротив Нью-Смирна-бич, свернули на запад, огибая Чикен-айленд, а потом снова легли на прежний курс, двигаясь через северный участок Тернер-Флэтс и залив Москито. Именно в этих мелких водах в изобилии произрастают мангровые леса. Мангры встречаются и севернее, возле Палм-кост и Сент-Огастин, но здесь, где вода намного теплее, они действительно процветают и покрывают собой не только побережья, но и острова. Кстати, именно благодаря разрастанию мангров многочисленные коралловые рифы близ юго-западной оконечности Флориды получили название Десять Тысяч островов.

Рыбалка в заливе Москито была отменной, но каждому, кто отваживался зайти в эти воды, необходимо было хорошо знать коварный местный фарватер. В считаных дюймах под поверхностью здесь в изобилии плавал разнообразный мусор, способный пробить даже очень крепкий корпус, поэтому на дне по сторонам главного фарватера лежали десятки судов, которые пренебрегли безопасностью. Я отлично об этом знал, и рисковать без нужды мне не хотелось. Между тем до наступления темноты оставалось не так уж много, к тому же с северо-востока дул довольно сильный ветер, раскачивавший мангровые леса на западном берегу, и я понял, что должен принять какое-то решение. Добраться сегодня до Уэст-Палм мы все равно не успевали, даже если бы я рискнул увеличить скорость, к тому же залив был достаточно широк, а это значило, что нам придется бороться с волнами высотой от двух до четырех футов. Для «Китобоя» это не было непреодолимой задачей, но особого комфорта такая поездка не обещала. Мне-то было все равно, Летта, я думаю, тоже не стала бы жаловаться, а вот Клею постоянные толчки и удары волн могли и навредить.

Но даже если бы мы все-таки пересекли залив, относительно спокойный Хауловер-канал вывел бы нас в открытую всем ветрам акваторию Индейской реки, которая как раз в этом месте омывала восточный периметр закрытой зоны мыса Канаверал. Здесь нам в течение часа – а может и трех, в зависимости от везения или, скорее, невезения – пришлось бы бороться с еще более сильным волнением. И все же я все больше склонялся к этому варианту. Мешкать и искать обходной путь, который доставит нам как можно меньше неудобств, было нельзя. Времени оставалось все меньше, и каждая лишняя минута, потраченная нами на поиски более удобного маршрута, могла стоить жизни и Энжел, и другим девушкам.

Но вскоре мне стало ясно, что даже несмотря на «бобовый мешок», смягчавший удары волн о днище «Китобоя», Клей вряд ли выдержит переход через залив. Ему нужна была передышка, и я, заглянув предварительно в карту, причалил к берегу возле Сэнд-Хилл. Здесь мы с Леттой зашли в магазин, пополнили запас продуктов и снова отчалили. Минут через тридцать мы уже входили в зону тихого хода Хауловер-канала.

Хауловер-канал представляет собой прямой как стрела рукотворный водный путь длиной в три четверти мили, который отделяет мыс Канаверал от континента. Вдоль обоих берегов высажены гигантские можжевельники, образующие защитную лесополосу, благодаря которой вода в канале даже при сильном ветре оставалась спокойной и гладкой, как стекло, и мы смогли перевести дух. Постоянные удары волн в днище нас изрядно вымотали.

Миновав канал, я пристал к небольшому островку, расположенному почти точно напротив его северо-западного устья. Пока Солдат изучал окрестности, метил территорию и гонялся за кроликами, мы помогли Клею выбраться из лодки. Потом я собрал пла́вник и развел костер.

– Вам полчаса хватит? – спросил я у своего спутника.

Он сразу понял, о чем я говорю, и, кивнув, показал мне поднятые большие пальцы.

Я натянул между двумя деревьями брезент для защиты от солнца и повесил гамак. Клей попробовал на прочность веревки, сел и широко улыбнулся; при этом его губы образовали точно такую же дугу, что и гамак. Летта наскоро приготовила ему бутерброд с ветчиной и подала пачку ароматизированных галет. Клей вскрыл упаковку и начал есть, по одной отправляя галеты в рот.

Я рассказываю обо всем этом так подробно, потому что мне очень нравилось за ним наблюдать. Клей выглядел очень собранным и не делал ни одного лишнего движения. Казалось, что он от души наслаждается текущим моментом, не стараясь заглянуть в будущее и не терзаясь воспоминаниями о прошлом. Каждую галету он съедал так, словно она была последней в его жизни. Кашель его тоже не беспокоил – пока, во всяком случае.

Остановка была совершенно ни к чему, однако нам всем была необходима, так сказать, санитарно-гигиеническая пауза: как я уже говорил, на катере размером с «Китобой» нет почти никаких удобств для женщин. Конечно, в случае крайней необходимости можно было воспользоваться крошечным гальюном, но это было не слишком удобно. Кроме того, были и другие дела, которые лучше делать на твердой земле, поэтому, пока Клей покачивался в гамаке и хрустел галетами, а Летта скармливала Солдату кусочки ветчины, я разжег горелку и поставил на нее котелок с водой для кофе.

Пока мои руки совершали привычные движения, мозг продолжал работать.

Вода мерно плескалась о берег, дул ласковый теплый бриз, негромко напевал что-то Клей. Все вместе это напоминало затишье перед бурей, и я невольно спросил себя, сумеет ли Летта выдержать эту бурю.

Пока закипала вода в котелке, я вдруг заметил, что Клей внимательно наблюдает за мной. Он, как кошка за мышью, следил за каждым моим движением. Притворившись, будто ничего не вижу, я налил кипяток в стальную термокружку, всыпал туда же растворимого кофе и понес кружку ему. Клей попытался встать, но я махнул ему рукой, чтобы он не беспокоился.

– Мистер Мерфи…

Я улыбнулся.

– Что?

– Мои старые кости очень вам признательны.

Если путешествовать по Флориде с севера на юг, речная вода постепенно освобождается от танинов. Из темно-коричневой она становится прозрачной, как джин. Канал Хауловер находится примерно на середине полуострова, но я уже заметил, что здешняя вода была заметно светлее, чем в окрестностях Джексонвилла.

– Летта?..

Летта повернулась ко мне.

– Хотите, я научу вас плавать?

Она встала с песка и с сомнением посмотрела на воду. И покачала головой.

– Вообще-то, это может вам очень пригодиться…

Она кивнула в знак согласия, но никакого энтузиазма по-прежнему не выказывала.

Сунув руки в карманы, я сбросил с ног шлепанцы и зашел в воду по бедра. Вода была теплой, и я подумал, что она как нельзя лучше подходит для моих целей.

– Идите сюда, Летта.

Она снова кивнула, но не двинулась с места.

Я провел по воде ладонью, словно погладил большое, смирное животное.

– Может быть, у вас в жизни был какой-то неприятный опыт, связанный с водой?

– Нет, если не считать того, что случилось пару дней назад.

– Следовательно, все дело в давно укоренившихся привычках?

Летта засунула руки в задние карманы шортов и покачала головой.

– Вероятно.

– Я вас понимаю. – Я немного помолчал. – А теперь представьте, что ваша дочь потеряла сознание после… после слишком большой дозы наркотика и ее сбросили с яхты в море. Сколько у вас будет времени? Секунд десять она будет оставаться на поверхности, но потом… Разве тогда вы не пожалеете, что никогда не учились плавать?

Ее лицо сделалось жестким. Сжав зубы, Летта зашла в воду по середину бедра и остановилась, озираясь по сторонам и скрестив на груди руки.

– Пожалею.

Я зашел в воду чуть глубже и остановился, только когда вода дошла мне до подбородка. Дно было твердое, песчаное, и я протянул Летте руки. Она шагнула вперед, но снова остановилась. Теперь вода доходила до середины ее живота.

Оттолкнувшись от дна, я поплыл от островка обратно к выходу из канала. Расстояние было небольшим – ярдов пятьдесят-шестьдесят, а глубина (по моему глубиномеру) – от десяти до двенадцати футов, так что Летте, чтобы добраться до меня, в любом случае пришлось бы загребать руками. Именно этого я и добивался. Я вовсе не собирался учить ее кролю и баттерфляю – для моих целей было вполне достаточно, если она научится плавать «по-собачьи».

Остановившись примерно на полпути, я перевернулся на спину и снова протянул ей руку, но Летта отрицательно покачала головой.

– Смелее!

Она шагнула вперед. Вода дошла ей до ключиц.

– Сложите ладони «чашечкой» и гребите. Вам пока не нужно никуда плыть, стойте где стоите. Главное, вы должны почувствовать, что можете отталкиваться от воды.

Она послушалась, но ничего не сказала.

– Сильнее! Так, чтобы ваши ноги оторвались от дна!

Летта сделала неуклюжий гребок, который поднял ее из воды всего на полдюйма.

– Еще сильнее!

Она попробовала еще раз. На этот раз Летта запрыгала в воде, как поплавок, всякий раз возвращаясь на безопасное дно. Я знал, что она – бесстрашная, мужественная женщина, которой ничто не помешает найти дочь, но воды она боялась. Должно быть, в детстве или в ранней юности с ней все же случилась какая-то неприятность, связанная с водой, но какая? Я этого не знал. Возможно, сама Летта тоже не знала, но это ничего не меняло: она продолжала бояться, а на страх у нас не было времени.

Я переплыл проливчик в обратном направлении и, встав рядом с Леттой, развернул ее лицом от себя.

– Вы мне доверяете? – спросил я, опустив руки на ее бедра.

Она покачала головой и положила свои ладони поверх моих.

– Ни капельки.

– А вы хотели бы мне доверять?

Немного поколебавшись, она кивнула.

– Да.

– Сейчас я приподниму вас в воде и зайду на более глубокое место. Не беспокойтесь, я не дам вам утонуть. Я буду поддерживать вас, а вы в это время гребите руками и ногами. Договорились?

На этот раз она кивнула гораздо скорее, словно боясь слишком задумываться о том, что ей предстояло.

Я крепче сжал ее бедра, приподнял и сделал несколько шагов вперед, где было поглубже. Прямая как стрела, она стояла в воде, мертвой хваткой вцепившись в мои руки. Похоже, для начала следовало выбрать упражнение попроще, и я сказал:

– Попробуйте отталкиваться от воды ногами, как вы только что делали руками.

Она попробовала, но без особого успеха.

– Уж не хотите ли вы сказать, что, имея сильное тело и ноги профессиональной танцовщицы, вы не в состоянии оттолкнуться от воды как следует?

Летта дрожала от страха, но мои слова все же дошли до ее сознания. Не выпуская моих рук, она совершила ногами несколько сильных движений, которые подняли ее из воды не меньше чем на фут. Если бы я не держал ее, она, вероятно, смогла бы станцевать на поверхности.

Наша возня привлекла внимание Клея, который подался в гамаке чуть вперед, чтобы лучше видеть. Что касалось Солдата, то он никогда не упускал возможности выкупаться. Бросившись в воду, он плавал вокруг нас широкими кругами и чувствовал себя превосходно. Время от времени пес подплывал к нам, чтобы лизнуть меня или Летту. Если не считать этого, Солдат мог принести нам большую пользу.

– Посмотрите внимательнее, как он плывет. Ну, видите?..

Летта перестала двигать ногами и снова вытянулась в струнку, крепко держась за мои руки. Некоторое время она внимательно всматривалась в движения Солдата, потом нерешительно кивнула.

– Кажется, вижу, но…

– Постарайтесь делать то же самое. Сначала ноги… Отлично! Теперь подключаем руки. Отпустите меня и гребите. Ну, делайте, как он!..

Летта нерешительно ослабила одну руку, но тотчас вцепилась в меня снова. Чтобы не пугать ее лишний раз, я подтянул Летту к себе, и она обхватила меня ногами.

– Вы мне верите, Летта?

Она пристально уставилась на меня и не отводила взгляда почти целую минуту.

Страх утонуть – один из самых сильных человеческих страхов. С ним мы рождаемся, и убедить себя, что в воде нам ничто не грозит, очень трудно. Почти невозможно. Для этого необходима очень сильная воля.

– Вы мне верите? – повторил я.

Летта опустила ноги, и я развернул ее спиной к себе. По-прежнему держась за меня, Летта начала отталкиваться от воды ногами, потом медленно, по одной, отпустила мои руки. Она почти плыла, но, чтобы не испугать ее, я продолжал поддерживать ее за пояс. В этом не было особой необходимости, просто Летта должна была знать, чувствовать, что я рядом. Она, однако, оказалась настолько сильной, что мне стоило большого труда удерживать ее на одном месте. Как только она почувствовала ритм, а ее движения стали более скоординированными, я перестал ее поддерживать, но рук не убрал. Летта, таким образом, по-прежнему чувствовала, что мои пальцы касаются ее кожи, но еще не понимала, что я больше ей не помогаю.

Так прошла примерно минута, потом страх вернулся, и Летта снова схватила меня за руки, хотя ее ноги продолжали ритмично сгибаться и распрямляться, отталкиваясь от воды. Что ж, это был хотя и маленький, но все-таки успех. Насколько я понял, проблема заключалась вовсе не в том, что Летта не умела плавать. Она почти умела, и мешало ей только одно – страх. Я, однако, не сомневался, что ей не понадобится слишком много времени, чтобы это осознать.

Я сделал несколько шагов назад, к берегу. Как только ноги Летты почувствовали дно, она выпустила меня и вышла на песок самостоятельно. Клей в гамаке встретил ее громкими аплодисментами. Выглядела она, как мокрый котенок, но на лице ее сияла улыбка – Летта была очень горда собой. Она пока не подозревала, что следующий урок будет не таким веселым, но предупреждать ее я не собирался.

Загасив костер, к тому времени уже почти прогоревший, мы снова погрузились на лодку и взяли курс на Стюарт. Зона тихого хода продолжалась еще с полмили, поэтому Летта сидела рядом со мной. Что касалось Клея, то он снова устроился на своем «бобовом мешке».

Судя по тому, как улыбалась Летта, урок плавания ей понравился. Она была горда и рада, что сумела чего-то достичь. Показав большим пальцем себе за плечо, Летта сказала:

– Это напомнило мне танцы… Те времена, когда я еще танцевала по-настоящему, танцевала на сцене… В зависимости от того, какой мюзикл мы играли, партнер брал меня за талию – ну совсем как вы! – и вдруг подбрасывал высоко в воздух. – Она засмеялась. – И иногда, когда весь мир представлялся прекрасным и светлым, – а так бывало далеко не всегда, – я успевала совершить полный оборот и охватить взглядом всю публику в зале – ну, как будто в замедленной съемке. Эти картины до сих пор стоят у меня перед глазами. Конечно, теперь я вижу их совсем не так отчетливо, как раньше, но все-таки я их вижу!

Не отвечая, я вытянул перед собой руку, посмотрел на нее, выпрямил пальцы, потом сжал их в кулак.

– Что-нибудь не так, Мерф? – спросила Летта с легкой тревогой. – С вами все в порядке?

За годы мои руки хорошо мне послужили, но уже давно я не прикасался ими к женским бедрам. Во всяком случае – с нежностью. Сегодня это произошло впервые за много, много лет, и теперь я время от времени с удивлением посматривал на них, гадая, как это могло получиться. Быть может, я наконец начал стареть?..

– Все в порядке. Не волнуйтесь.

Она положила руку мне на плечо.

– Вы хороший учитель, Мерф…

Глава 15

Мне нужно было добраться до Стюарта, а теперь, когда мы прошли через Хауловер-канал, ветер дул нам почти в корму. Чтобы воспользоваться этим обстоятельством, я опустил транцевые плиты, благодаря чему «Китобой» несся по самым гребням волн со скоростью тридцати пяти миль в час или даже больше. Одним из преимуществ моей лодки был довольно большой для ее размеров вес, благодаря чему «Китобой» мог двигаться плавно, как кадиллак, даже при сильном волнении. Правда, на неглубокой воде подобное преимущество могло обернуться недостатком, но я подумал, что эту проблему я буду решать, когда столкнусь с ней непосредственно. Сейчас «Китобой» находился в своей стихии и спокойно пожирал милю за милей.

Двигаясь по Индейской реке, мы вскоре оказались вблизи редко посещаемых илистых отмелей к северу от мыса Канаверал. Пейзаж здесь был совершенно марсианский. На протяжении нескольких миль вдоль берегов Канала из воды торчали под самыми фантастическими углами искривленные, почерневшие древесные стволы. Один такой ствол, вывернутый вместе с комлем, лежал в воде ярдах в ста от нас на краю протяженной – не менее двух миль в длину – отмели, где глубина воды составляла не больше двух футов. Ветер между тем понемногу набирал силу, и расходившиеся волны все чаще обдавали нас мелкими, холодными брызгами. Разговаривать на скорости около сорока миль в час довольно трудно, поэтому я знаком показал Летте, чтобы она встала с другой стороны от меня – там, где за ветровым стеклом образовался безопасный и тихий «глаз бури». Чтобы перейти слева направо, требовалось сделать всего два коротких шага, но Летта все равно успела повернуться вокруг своей оси. Должно быть, она действительно проделывала это танцевальное па совершенно бессознательно.

Что касалось Клея, то, похоже, непогода его ничуть не беспокоила. Одной рукой он обнимал за шею Солдата, другую положил себе на грудь. Время от времени Клей покашливал, но приступы больше не повторялись. Солнце все быстрее клонилось к закату, и я стал думать об Энжел и о своем спутниковом телефоне. Обычно я держал его выключенным, так как пользовался им исключительно для того, чтобы совершать звонки, а не получать их. Теперь же мне пришло в голову, что на островах Флорида-Кис, куда, как я думал, направлялась яхта «Дождь и Огонь», сотовая связь работает не слишком уверенно, и, если я хотел, чтобы Энжел, случись ей оказаться в зоне с нормальным покрытием, дозвонилась мне с первого раза, мне следовало достать телефон из рундучка и держать его под рукой.

Обогнув «марсианские отмели», мы повернули на юг и прошли под разводным железнодорожным мостом Флорида-Ист-Кост. Он не особенно высок, поэтому бо́льшую часть времени его подвижные фермы находятся в поднятом состоянии, а зеленые огни на крайних опорах сигнализируют лодкам и яхтам, что проход разрешен. Когда же к мосту приближается поезд, зажигается мигающий красный огонь, сирена моста дает четыре длинных гудка, потом еще четыре, после чего – ровно через восемь минут – фермы моста опускаются.

Мост я увидел, когда до него было еще мили две. Пока я его разглядывал, зеленый сигнал сменился красным. По правому борту я заметил и поезд. Товарный состав был таким длинным, что я не видел, где он кончается. Он мог задержать нас на полчаса, а то и больше, причем все это время, пока оператор моста ковырял в зубах и потягивал колу, мы болтались бы близ моста под боковым ветром, дувшим со скоростью не меньше тридцати узлов.

В общем, я решил, что успею проскочить.

Зная, что у меня в запасе еще восемь минут, я дал газ, доведя обороты двигателя до шести тысяч в минуту. «Китобой» послушно ускорился, и мы помчались по волнам со скоростью больше пятидесяти миль в час. Когда громада моста понеслась нам навстречу, Клей на носу поднял вверх обе руки и запел. Из-за рева мотора я не мог разобрать ни слова, но был уверен, что это – песня свободы. Я бы и сам запел что-нибудь героическое, но сейчас у меня были заботы поважнее.

Когда мы приблизились к мосту, сирена завыла снова. Должно быть, включавший ее оператор моста заметил меня и понял мое намерение. Если мы не успеем, стальная конструкция моста опустится достаточно низко, чтобы снести крышу центральной консоли как раз на уровне моей головы. Я не сомневался, что мы проскочим, но оператор, несомненно, считал иначе, поскольку дал третью серию гудков. Сирена взревела, заглушая Клея, и Летта крепко вцепилась мне в плечо. Мы мчались со скоростью кометы, но я все равно вдавил газ до отказа, направив лодку в самую середину открытого пролета моста. Однако этого мне показалось мало, и я изменил наклон двигателя так, что в воде оставался только гребной винт со втулкой.

И мы успели. Фермы моста начали опускаться; до них оставалось меньше двадцати футов, когда мы пронеслись под ними. Оператор, наверное, еще продолжал выражать (вслух, скорее всего) свое недовольство моим недисциплинированным поведением, когда мы выскочили с другой стороны моста. Здесь Летта отпустила мое плечо, которое сжимала мертвой хваткой. Она тяжело дышала, ее щеки разрумянились от возбуждения. Клей на носу продолжал петь, подняв руки над головой. Ящик Дэвида как ни в чем не бывало светился оранжевым.

В Стюарте можно было без проблем заправиться, поэтому я плюнул на экономию топлива и продолжил двигаться со скоростью сорока с лишним миль в час. Космический центр имени Кеннеди остался позади, и слева от нас возник остров Меррит. Когда справа появился город Коко, я показал Летте налево, на почти незаметный грузовой канал для барж.

– Он ведет через весь остров к порту Канаверал, где базируются подводные лодки «Трайдент».

После Коко Индейская река начинает сужаться, причем остров Меррит защищает ее от ветра. Заметив, что волны стали совсем мелкими, я снова прибавил скорость, так что теперь мы мчались со скоростью сорока семи миль в час. За считаные минуты мы оставили позади Коко-бич, базу ВВС Патрик, Сателлит-бич и оказались вблизи Мелборна и Палм-бей, где я наконец снизил скорость до тридцати. Клей к этому времени перестал петь и раскашлялся, и я подумал, что, быть может, причиной этому был сильный поток встречного воздуха. Как бы там ни было, как только мы замедлились еще немного, его кашель почти прошел.

Прошло еще сколько-то времени, и мы оставили за кормой и Палм-бей, и Малабар, и Винтер-бич. У Веро-бич Канал сузился, а плотность движения увеличилась: то и дело мы либо встречали яхты, идущие на север, либо обгоняли рыбаков, возвращавшихся домой после многочасовой рыбалки в манграх. Вечер уже вступил в свои права, и я, стараясь выиграть еще хоть немного времени, делал все, чтобы преодолевать кильватерные волны встречных судов с минимальными потерями. Несмотря на все мои старания, толчки все же получались довольно сильными, и вскоре я заметил, что Клей переносит их не особенно хорошо. Если бы не «бобовый мешок», который их смягчал, он, быть может, и вовсе их не выдержал бы, однако даже с «мешком» ему приходилось туго, хотя за Веро-бич началась зона тихого хода Сент-Луси и Форт-Пирса. После автомобильного моста, по которому проходила магистраль А1А, зона тихого хода закончилась, но, обернувшись через плечо, я убедился, что проигрываю гонку с заходящим солнцем. С тяжелым сердцем я вновь прибавил газ и не сбавлял хода, пока мы не прошли через мост у Сьюэл-Пойнт, который находился уже почти на окраине Стюарта.

Вскоре наступили сумерки, и водное пространство украсилось красными и зелеными ходовыми огнями многочисленных лодок и яхт. Только тогда я выключил передачу, позволив «Китобою» скользить по инерции по гладкой, как стекло, воде. Судя по выражению лица Летты, она была в восторге от наших сегодняшних достижений и предвкушала завтрашние перспективы. Действительно, за прошедший день мы преодолели довольно большое расстояние, однако ей было невдомек, что, будь я в лодке один, сейчас я находился бы на сотню миль южнее.

Но я не стал ей ничего говорить. Снова включив малый ход, я направил лодку дальше. Слева от нас тянулся остров Хатчинсон; несколько огней обозначали вход в пролив, ведущий в океан, но двигаться к нему по прямой я не мог из-за наносного песчаного вала, который протянулся почти на полмили. Во время отлива он появлялся над водой и служил излюбленным местом отдыха для любителей походить на веслах или покататься на гидроциклах. Насколько я знал, большинство местных жителей приобретали лодки исключительно для того, чтобы иметь возможность добраться до этого вала.

Здесь я заглушил мотор и, пустив «Китобой» по течению, отвел Летту на корму, сделав вид, будто хочу ей что-то показать. Она, разумеется, не подозревала никакого подвоха, поэтому, когда я столкнул ее в воду, для нее это стало полной неожиданностью. Как, впрочем, и для Клея, который от удивления даже поднялся, держась за стойку крыши. Солдат с лаем бросился на корму и хотел прыгнуть следом, но я удержал его за ошейник.

В первую секунду Летта ушла под воду, но вскоре ее голова появилась над поверхностью. Летта отплевывалась и размахивала в воздухе руками.

– Плывите, – сказал я спокойно, но твердо. – Плывите, Летта.

Отчаянно барахтаясь в воде, она издала громкий вопль, поперхнулась и снова закричала. Летта была вне себя от страха. Течение уносило «Китобой» все дальше от нее, и я повернул руль так, чтобы лодка ткнулась носом в песчаную мель. Но Летта об этой отмели не подозревала. Вернувшись на корму, я увидел, что она тонет по-настоящему, и тоже прыгнул в воду.

Подплыв к ней в два гребка, я обхватил ее за бедра и приподнял, так что ее голова сразу оказалась над водой.

– Летта… – На одно мгновение ее испуганные глаза встретились с моими, и я добавил: – Просто плывите…

И, отпустив ее снова, я отплыл на пару футов назад.

То, что произошло дальше, я объяснить не возьмусь. Помогла ли Летте ее танцевальная подготовка, или то был страх, а может, она просто разозлилась, что я снова ее отпустил, и захотела меня как следует проучить… Как бы там ни было, она начала отчаянно работать ногами и руками. Как только она сделала первое более или менее согласованное плавательное движение, ее голова тут же показалась над водой и больше не исчезала. Я видел, как она вдохнула – раз, другой, третий… Продышавшись, Летта понемногу сообразила, что не только не тонет, но даже не погружается, и начала разворачиваться в воде, двигаясь против часовой стрелки. Но, повернувшись на сто восемьдесят градусов, она увидела меня, и ее восторг, вызванный осознанием того, что она действительно плывет, исчез, уступив место ярости.

– Мерзавец! Негодяй! Ненавижу тебя!

– Я знаю.

Она продолжала уверенно держаться на воде, и я отплыл от нее еще на пару шагов.

– Попробуй подплыть ближе.

Летта яростно тряхнула головой.

– Я тебя ненавижу, Мерф! Чтоб ты провалился!

Я отодвинулся еще немного, увеличив разделявшее нас расстояние, что не могло не вызвать у нее беспокойства.

– Ближе…

Хоть и без особой охоты, Летта подплыла ко мне. Не настолько близко, чтобы коснуться, но все же достаточно близко. Когда она заговорила, голос ее звучал довольно прохладно.

– Я была о тебе лучшего мнения!

– А теперь попробуй опустить ноги. – Я и сам не заметил, как вслед за ней перешел на «ты», и осознал это только сейчас. Ну что ж, раз ей так удобнее…

– Что?.. – Летта явно растерялась.

– Опусти ноги.

Она перестала дрыгать ногами и, встав в воде вертикально, почти сразу нащупала дно. Почувствовав, что стои`т, Летта перестала загребать воду руками и замерла. В этом месте вода едва доходила ей до ключиц. Мокрые волосы залепили ей лицо, под левым глазом пульсировал набухший сосудик. Потянувшись вперед, я попытался убрать волосы с ее лица, но Летта шлепнула меня по руке и сама отвела волосы в сторону.

– Все в порядке?

Она тряхнула головой.

– Нет.

Я продолжал вопросительно смотреть на нее.

– Из-за тебя я обмочилась!

Я рассмеялся.

– Ну, об этом не узнает никто, кроме тебя и акул!

– Акул?!. – Летта мигом оттолкнулась от дна и с завидной скоростью поплыла к лодке. – Где?!

– Да везде. Их тут полно.

– Ты это серьезно?

– Еще как серьезно!

Летта еще быстрее заработала руками и ногами.

– Вытащи меня отсюда! Помоги забраться в лодку!

– Летта…

Она обернулась и посмотрела на меня. На этот раз она почти улыбалась, и я шагнул к ней.

– Не знаю, заметила ли ты, но эти несколько ярдов ты проплыла. Сама…

Летта опустила сначала одну ногу, потом другую и снова встала на дно. На этот раз она не стала возражать, когда я убрал волосы ей за ухо.

– Признайся, тебе ведь это понравилось?

Она улыбнулась, но под водой ее нога коснулась моей и крепкие, гибкие пальцы с силой ущипнули меня над коленкой. Приподняв брови, Летта с угрозой произнесла:

– Сделаешь такое еще раз, и я тебе… я тебя…

Я улыбнулся.

– Ну, говори… Что ты со мной сделаешь?

– Не знаю. Еще не решила. – Она перевела дух. – Ты меня очень напугал.

– Я знаю. Мне очень жаль, но…

– Ничего тебе не жаль, – перебила она. – Если бы тебе действительно было жаль, ты бы этого не сделал.

Вода была теплой и спокойной, и настроение у меня было отличным. Я чувствовал себя так, словно это я, а не она только что научился плавать. Сделав вид, будто что-то вижу в воде, я опустил голову.

– Что там? Акула?! – всполошилась Летта.

– Может быть. Совсем недавно кто-то до крови ущипнул меня за ногу, так что…

– Не смешно! – Не прибавив больше ни слова, Летта оттолкнулась от песка и отплыла на несколько футов в сторону, где было довольно глубоко. Держа голову над водой, она бросила взгляд на Клея, который, стоя на купальной платформе со спасжилетом в руках, смотрел на нас.

– Вы плывете, мисс Летта, – сказал Клей.

– Да, сэр, мистер Петтибоун. Плыву.

Тем временем стало совсем темно, и я выбрался на песчаный вал, который с отливом поднялся из воды. Летта подплыла ко мне. Когда она выходила из воды, ее ноги ушли в песок почти по колено, и я протянул ей руку. Поколебавшись, она ухватилась за нее и встала рядом со мной. Пока теплый бриз подсушивал ей лицо и волосы, Летта неотрывно смотрела на реку. Издалека – с берега океана – доносился приглушенный рокот прибоя.

– Это всего лишь вода… – прошептала она.

Я кивнул. Летта взглянула на меня, и я негромко сказал:

– Простишь меня?

Некоторое время она разглядывала в темноте мое лицо.

– А у меня есть выбор?

– Есть.

– В таком случае я подумаю…

И снова я не мог не восхититься силой ее характера. Из всех матерей, которые потеряли дочь в столь непростых обстоятельствах, шанс вернуть ребенка был, пожалуй, только у нее одной. Не каждому хватило бы сил пройти через все трудности, которые ожидали ее на этом пути, но Летта умела бороться и не опускать рук. А в том, что трудности ее уже подстерегают, я не сомневался.

Клей помог Летте подняться на борт, и мы малым ходом поднялись по реке Уиллоби-крик, где на берегу стоял отель, обслуживавший, главным образом, клиентов курортной пристани Пайратс-Коув. Там мы пристали к подпорной стене, и, пока Клей и Летта приводили лодку в порядок, я поднялся на причал и, зайдя в отель, снял нам три комнаты. Вернувшись, я раздал своим спутникам ключи и предупредил:

– Жду вас на этом же месте через полчаса. Я намерен угостить вас креветками во фритюре.

Глава 16

Летта уже исчезла, а Клей все никак не мог добраться до своей комнаты, которая находилась совсем рядом. Он шел медленно, опираясь то на спинку пляжного кресла, то на ограждение дорожки, то на колонну крытой галереи, тянувшейся вдоль номеров. Наконец мы остановились перед дверью его комнаты. Старик отпер замок и вошел. Прежде чем закрыть дверь за собой, он обернулся и посмотрел на лодку, не на меня.

Как бы там ни было, через полчаса мы уже плыли по Уиллоби-крик туда, где в воде отражались перемигивающиеся огни двух прибрежных ресторанов. Я предоставил своим спутникам самим выбирать, что они предпочитают: живую музыку в «Пьяном тунце» или уютную тишину «Креветочного рая». И Летта, и Клей предпочли музыку, что меня, в общем, не удивило.

В ресторане мы взяли столик на открытой веранде у самой воды. Луна серебрила гладкую поверхность реки, которая негромко всхлипывала совсем рядом. Солдату я велел оставаться в лодке, и он подчинился, однако доносившееся до нас чуть слышное поскуливание говорило о том, что он остался очень недоволен моим решением. Впрочем, продолжалось это недолго. Издаваемые им звуки привлекли внимание нескольких мальчишек, которые ловили с причала рыбу, и через несколько минут трое из них уже чесали ему брюхо.

Умница, Солдат.

За едой (как и собирался, я заказал всем по большой порции креветок) мы почти не разговаривали. Летта, вероятно, все еще решала, сердится она на меня или нет, а Клей, по обыкновению, экономил силы и одновременно старался не раскашляться. Жевал он медленно, как и ходил; казалось, все его внимание сосредоточено на еде, но я заметил, что старик каждые несколько минут поглядывает туда, где мы оставили лодку.

Отправив в рот последнюю креветку, Летта вытерла губы салфеткой, отодвинулась от стола и протянула Клею руку.

– Окажите мне любезность, мистер Петтибоун, пригласите меня на танец.

Клей залпом допил свой ледяной чай и поднялся.

– С удовольствием, мэм.

Роста в нем было примерно шесть футов и три дюйма, а в Летте – пять и девять, так что Клею пришлось слегка наклоняться, а ей – тянуться вверх. Как только они вышли на импровизированный танцпол перед эстрадой, Клей вытянул одну руку в сторону, а другой обнял Летту за талию. Она повторила его жест, и через секунду они уже кружили по площадке.

Я сразу понял, что Клей – превосходный танцор. Музыканты как раз затихли, поэтому он сам напевал что-то вполголоса, а Летта негромко смеялась. Через каждые несколько шагов Клей замирал на месте и поднимал руку, давая ей возможность совершить быстрый оборот вокруг себя, после чего оба плавно двигались дальше. Это было одно из самых красивых зрелищ, какие я видел в жизни. Мужчина на пороге смерти, отсидевший в тюрьме больше полувека, которому было о чем жалеть и о чем тосковать, и женщина средних лет, которая несла на плечах груз собственных печалей, но сейчас оба были счастливы или почти счастливы. И доказательством тому были ее смех и мелодия, которую напевал он.

Клей, впрочем, скоро утомился и, остановившись, с большим изяществом поклонился Летте. Несколько посетителей, которые наблюдали за ними, одобрительно захлопали, приветствуя обоих. И эти аплодисменты были ими вполне заслужены.

Летта тем временем отвела Клея обратно к нашему столу, и он опустился на стул, сияя так, словно только что выиграл в лотерею.

Потом, как я и боялся, Летта переключила свое внимание на меня.

Обогнув стол, она наклонилась ко мне, и я сразу увидел, как разрумянились ее щеки и какой счастливый у нее взгляд.

– А вы, сэр?.. Не хотите немного потанцевать?

– Я не умею танцевать.

Она протянула мне руку.

– А я не умею плавать. Давайте, оторвите свою задницу от стула и доставьте даме удовольствие.

Возразить мне было нечего. Я поднялся, и она отвела меня на танцпол.

– Я танцевал только раз в жизни, – предпринял я последнюю попытку. – Да и то…

– А я час назад вовсе не умела плавать, так что мы квиты.

Под взглядами чуть ли не всех посетителей ресторана, которых, к счастью, в этот час было на веранде не слишком много, Летта принялась обучать меня простейшим танцевальным движениям. Начала она с того, что заставила меня положить руки туда, куда ей было нужно. Я подчинился, чувствуя себя соломенным чучелом из «Волшебника страны Оз».

– Ты смотрел «Грязные танцы»? – спросила она.

– Нет.

– Ты не смотрел «Грязные танцы»?! – повторила Летта практически одними губами. На ее виске блестели бисеринки пота.

– Никогда.

Она поправила мои ладони, плечи, осанку и добавила, не глядя на меня:

– Это просто потрясающе! Прожить столько лет и ни разу не посмотреть «Грязные танцы»! Куда катится Америка?!.

– Ну и как у меня получается? – спросил я, хотя мы еще не двинулись с места.

– Ты, конечно, не Патрик Суэйзи, но на безрыбье… – Летта заставила меня вытянуть руку в сторону, вложила в нее свою правую руку, а левую опустила мне на плечо. Потом она стала учить меня, как и куда ставить ноги.

– Туда… Сюда… Руку выше!.. Шаг назад, поворот… Теперь подними левую руку к лицу, как будто хочешь посмотреть на часы… Хорошо, еще раз!..

Так, шаг за шагом, Летта обучала меня своему искусству. Я старательно следовал инструкциям, но получалось, по-моему, не очень. Оркестр начал новую мелодию, и Летта сказала:

– А теперь давай повторим все еще разок.

Я постарался сосредоточиться на ее инструкциях. От усилий я даже вспотел. В отличие от меня Летта двигалась легко и непринужденно; она так свободно порхала и кружилась вокруг меня, что сторонним наблюдателям – если только они не были профессионалами – могло бы даже показаться, будто я что-то смыслю в танцах. Будто это я веду партнершу, хотя на самом деле она вела меня.

– Ты, кажется, говорил, что танцевал всего один раз в жизни?

– Если считать сегодняшний день, то уже два раза.

– И что с тобой было не так?

– Ну, чтобы ответить на этот вопрос, нам придется протанцевать до утра.

– А если вкратце?

– Вкратце?.. Если вкратце, то когда-то я был женат.

– Неужели ты ни разу не ходил с женой на танцы?

– Нет.

– Почему?

– Она ушла от меня.

– Но ведь не сразу же! Все-таки вы должны были прожить вместе хотя бы год или два…

– Мы не прожили вместе и одного часа.

Летта резко оборвала вращение и, повернувшись ко мне, непроизвольно шагнула вперед.

– Ты был женат меньше одного часа?

– Что-то вроде того.

На ее лице отразилось смущение.

– Извини, я не знала… Наверное, случилось что-нибудь ужасное? Трагическое?

– Да.

– Извини, Мерф. Я правда не знала…

– Это было очень давно. А если говорить откровенно, то… Мне кажется – сегодняшний танец был намного приятнее.

– Почему тебе так кажется?

– Потому что сегодня, по крайней мере, один из партнеров знал, что и как нужно делать.

Музыка, под которую мы танцевали, умолкла, и большинство посетителей поднялись со своих мест, аплодируя Летте, которая, в свою очередь, показала на меня, несколько раз хлопнула в ладоши и поклонилась. Несмотря на легкость, с которой она двигалась, тащить за собой на буксире такого неквалифицированного танцора, как я, было, вероятно, нелегко, поскольку она слегка запыхалась, а ее лоб заблестел от испарины. Возможно, впрочем, виновата в этом была большая порция жареных креветок, которую Летта только что съела.

Хотел бы я знать, почему эта красивая и талантливая женщина так и не вышла замуж.

На обратном пути в отель Клей выглядел каким-то притихшим, и я решил, что ему снова нездоровится. Когда мы пристали к подпорной стенке, я помог ему подняться на причал и спросил:

– Как вы себя чувствуете, мистер Петтибоун?

Он несколько раз кашлянул, потом вытер губы носовым платком – не бумажным, а из тонкой хлопчатобумажной ткани.

– Все в порядке, сэр. А теперь, если не возражаете… – Клей посмотрел на дверь своего номера, и я, взяв старика под руку, помог ему сделать несколько оставшихся шагов. Вставив ключ в замок, Клей неожиданно сказал:

– Знаете, мистер Мерфи, не хочу вас учить, но, по-моему, на вашей лодке кто-то прячется.

Я машинально обернулся на «Китобоя». Летта на причале привязывала к утке кормовой трос.

– Что вы имеете в виду?

Клей запрокинул голову назад и немного набок, словно вспоминая какой-то давнишний эпизод из своей жизни. А может, и не очень давнишний.

– У меня превосходный слух, мистер Мерфи, сэр. В жизни мне часто приходилось прислушиваться, и я научился делать это очень хорошо. На лодке есть кто-то еще, кроме нас.

На этот раз я посмотрел на оранжевую коробку с прахом Дэвида на носу. Не его ли имел в виду старик? Нет, вряд ли.

Я покачал головой. Клей был мне симпатичен, но я пока не собирался рассказывать ему о Дэвиде и обо всем остальном.

– И все-таки я вас не понимаю, мистер Петтибоун.

Вместо ответа старик показал на крошечную дверцу с правой стороны центральной консоли, которая вела в узкий и тесный туалет.

Глава 17

Предупреждение Клея заставило меня серьезно задуматься. Настолько серьезно, что я стал припоминать, когда же заглядывал в гальюн в последний раз. Похоже, что в последний раз я открывал маленькую дверцу с простой пружинной защелкой в тот день, когда еще у себя на острове заканчивал укладывать в лодку необходимые для дальнего похода вещи. Отплыл я утром следующего дня. Помнится, даже подумывал, не убрать ли в гальюн оранжевый ящик, но так и не решился. В пути ни я, ни Летта туалетом не пользовались (Клей и вовсе бы в нем не поместился), следовательно, с того вечера накануне отплытия туда никто не заглядывал.

Летта довольно быстро заметила, что я неподвижно стою на причале, тупо глядя перед собой.

– Все в порядке? – спросила она, выпрямляясь.

Ее вопрос вывел меня из задумчивости.

– Да, – кивнул я. – Мне только нужно сделать одно дело… Совсем забыл…

Я и раньше подумывал о том, чтобы не оставлять оранжевый ящик в лодке, теперь же у меня появился отличный предлог снова подняться на катер. Спрыгнув на палубу, я отвязал ящик и, приложив палец к губам, подмигнул Летте.

– Хотел убрать вот эту штуку на ночь… – И я сделал шаг к двери туалета. Разумеется, я понятия не имел, кто или что может там прятаться, поэтому было не исключено, что мне придется воспользоваться оранжевым ящиком в качестве оружия.

Подкравшись к дверце, я повернул ручку и плавным движением распахнул дверь. Когда она уткнулась в магнитный держатель на стенке, я заглянул в туалет и невольно отпрянул: из темноты на меня уставились чьи-то большие блестящие глаза. Глаза испуганно метались из стороны в сторону, обращаясь то на меня, то на Летту, то снова на меня. Вскоре я начал различать и очертания тела – небольшого и вдобавок скрючившегося в весьма неудобной позе. Судя по всему, это была девочка-подросток, которая кое-как устроилась на полотенцах и рулонах туалетной бумаги из моих запасов.

Отступив на полшага назад, я почесал в затылке, невольно подумав о том, сколько миль мы прошли при сильном волнении. Было просто уму непостижимо, как человек мог столько времени оставаться взаперти в таком маленьком помещении – и это при том, что лодку швыряло и бросало на волнах. Наверное, жуку в спичечном коробке, которым решила сыграть в футбол орава школьников, и то было бы легче.

Тут между нами протиснулся Солдат. Увидев еще одно лицо, которое можно облизать, он тут же приступил к делу. Вскоре из туалета донеслось сдавленное хихиканье. Нет, не хихиканье, а смех. Очень мелодичный. Только тут я вспомнил, как Солдат то и дело обнюхивал дверцу, но, будучи совершенно уверен, что на борту нет и не может быть никого постороннего, я не придал этому значения.

Солдат тем временем уже почти скрылся в гальюне – наружу торчал только его хвост, который с огромной скоростью ходил из стороны в сторону. Пришлось оттаскивать его за задние лапы. Покончив с этим нелегким делом, я просунул в темноту голову, а затем и руку. В мою ладонь тут же вцепились тонкие, прохладные пальчики, и я вытащил безбилетную пассажирку наружу.

Да, это была девушка-подросток. Или, точнее, девочка-подросток. Джинсы. Кроссовки. Грязноватая футболка. Школьного вида рюкзачок за плечами. Короткие, подстриженные, как у Одри Хепберн, волосы. Стоя на палубе, она пристально разглядывала меня и не говорила ни слова. Я тоже молчал.

Летта удивленно посмотрела на нее и осторожно приблизилась.

– Ты в порядке, милая?

Девочка неопределенно повела плечами.

– Ты… потерялась?

Наша пассажирка покачала головой. Все это время она не отрывала от меня глаз. Она разглядывала меня так, как разглядывают что-то, о чем много слышали, но никогда не видели. Как редкий музейный экспонат или что-то в этом роде.

– Значит, ты не потерялась? – не отступала Летта.

Голова снова качнулась. Спокойно, без видимых эмоций.

– Нет.

– В таком случае, детка… – Летта неуверенно рассмеялась, тщетно стараясь сгладить возникшую неловкость. – В таком случае, что ты здесь делаешь?

Девочка снова посмотрела на меня.

– Я хотела узнать… Я думала, вы скажете мне, кто я такая.

– Я?.. – Она по-прежнему смотрела на меня, и я ткнул себя в грудь пальцем. – Почему – я?..

Девочка выхватила из кармана рюкзачка пожелтевший лист плотной бумаги.

– Что это?

Она сунула бумагу мне почти под самый нос, и я разглядел, что это – старая и очень подробная навигационная карта, на которой был изображен мой остров. Остров, который я считал своим домом. Часовня была обведена красным карандашом или маркером. Никакой пояснительной надписи на бумаге не было.

– И что это такое, по-твоему?

Голос девочки неожиданно зазвенел.

– Девчонки в школе постоянно болтали о своих домах, о родителях, о том, что они будут делать на осенних каникулах – куда поедут, что им подарят и все такое прочее… И только я ничего не знала о своих родителях. Я даже о себе ничего не знала! Я знала только одно – мне снова придется провести эти сраные каникулы одной, снова придется отвечать на одни и те же вопросы, видеть их ухмылки и слышать, как они перешептываются и сплетничают за моей спиной. Все это мне до смерти надоело, поэтому однажды я пробралась в комнату, где держат всякие личные дела, и как следует в них порылась. Некоторые папки были ого-го какие толстые – в дюйм или больше. Словно родословная каких-то благородных графинь или княгинь. Та-то и та-то приходится троюродной внучатой племянницей тому-то и тому-то, который отличился тем-то и тогда-то… Почти как в книге «Денег больше, чем у Бога»![17] Ну а в моем личном деле лежало всего-то две бумажки!..

– Это, как я понимаю, одна из них. А что было на другой?

Она протянула мне картонный прямоугольник размером с библиотечную карточку.

Это была фотография.

На ней был изображен я.

На снимке я выглядел лет на пятнадцать моложе. Кто его сделал и когда, я понятия не имел, и только насчет места сомневаться не приходилось. На фотографии я стоял по колено в воде на южном берегу моего островка – без рубашки и с сетью-закидушкой в руках. Иными словами, я был полностью поглощен любимым занятием, и лицо у меня было самое безмятежное и исполненное тихого довольства. Тот, кто сделал этот снимок, несомненно, знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда лучше спустить затвор. Я даже представлял, где мог находиться этот фотограф – за группой пальм чуть правее меня. Снимок был сделан как раз тогда, когда я размахнулся, чтобы закинуть сеть подальше. К нижней части снимка был прикреплен ржавой скрепкой вырезанный из «Нью-Йорк таймс» заголовок шестнадцатилетней давности: «Неизвестный спас похищенную дочь сенатора и вернул семье. Трижды раненный, он прошел на веслах семь миль, определяя направление по звездам».

Статья, которую предварял этот заголовок, отсутствовала, но я хорошо помнил, что в ней было написано.

– Ладно… – Я кивнул. – Что-нибудь еще?

Девочка сняла с шеи длинный кожаный шнурок, на котором висел небольшой желтый ключ.

– Знаете, что это такое? – спросила она, протягивая ключ мне.

Я повертел его в руках. На одной стороне ключа была выгравирована цифра «27», на другой – название и адрес банка.

– Понятия не имею. – Я с некоторым раздражением пожал плечами. – Это все, что у тебя есть?

– Да, это все, что у меня есть, – ответила она, по-прежнему глядя на меня в упор.

– Где находится твоя школа, детка? – вмешалась Летта.

– Я не детка, – огрызнулась девочка.

Летта подбоченилась.

– Надо же мне как-то к тебе обращаться. Может, скажешь, как тебя зовут?

– Можете звать меня Элли, но это не настоящее имя.

– А как тебя зовут по-настоящему?

Элли пожала плечами.

– Откуда мне знать? Я сменила четыре пансионата и семь приемных семей.

– И все-таки? – Летта придвинулась поближе.

– Вы имеете в виду, что записано у меня в свидетельстве о рождении?

– Ну хотя бы.

– Крошка Доу[18].

– Тебя кто-нибудь ищет? – спросила Летта значительно мягче.

– Понятия не имею. – Элли равнодушно пожала плечами.

Наклонившись вперед, Летта всмотрелась в ее лицо.

– И где сейчас твоя мама?

– Если бы я знала, – проговорила девочка с едва сдерживаемым сарказмом, – разве я залезла бы в этот гроб?

– А где твоя школа? – снова спросила Летта.

– В Нью-Йорке. – Элли продолжала внимательно разглядывать меня. – Послушайте, мистер, все это нравится мне не больше, чем вам, так что давайте лучше пропустим вступительную часть, ладно? Просто скажите, не было ли у вас дочери, которую вы не хотели и поэтому оставили ее где-нибудь на обочине дороги или на ступеньках подъезда? Если была, просто скажите… это ведь обычное дело, так?

– Моя жена умерла до того, как мы успели обзавестись детьми, – перебил я.

– А как ты попала из Нью-Йорка во Флориду? – вмешалась Летта.

– На поезде.

– А на остров?

– На такси.

– Откуда у тебя деньги на такси?

Элли нахмурилась.

– Девчонки в моей школе очень богаты. Родители дают им на карманные расходы столько, что из ушей сыплется. Если взять немного, они и не хватятся.

– Сколько тебе лет, детка? – Летта приблизилась к Элли еще немного.

– Я вам не детка.

– Хорошо, не детка. Так сколько тебе все-таки лет?

– А вам-то что?

– Просто ты выглядишь очень молодо.

– Сколько надо. Во всяком случае, я умею сама держать чашку-поильничек и менять себе памперсы.

Летта взглянула на меня в знак того, чтобы я продолжал разговор, но я не спешил. На лицо Элли падал свет береговых огней, и я мог как следует рассмотреть ее глаза, подбородок, высокие скулы. Она уже сейчас была красива, а с возрастом обещала стать настоящей красавицей. Единственное, что ее немного портило, это жесткое, почти циничное выражение лица, а ее бессознательная жестикуляция и мимика – то, что сейчас называют «языком телодвижений», – свидетельствовали о том, что Элли не боится никого и ничего.

– И давно ты меня разыскиваешь? – промолвил я наконец.

– Уже недели две или три.

– Ты три недели была совершенно одна? – удивилась Летта.

– Я была одна всю жизнь – с тех пор, как родилась.

– Скажи, – не отступала Летта, – может, ты хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонила и сказала, что с тобой все в порядке, что ты жива и здорова?

Элли приподняла бровь.

– Ну и кому вы будете звонить?

Похоже, Элли нам не врала: в целом свете у нее не было ни одного близкого человека.

Потом я услышал, как у нее бурчит в животе.

– Есть хочешь?

Снова небрежное пожатие плечами.

– Не особенно.

– Может, примешь душ? – Летта снова перехватила у меня инициативу.

– Нет, я не хочу есть и не хочу принимать душ. Мне от вас вообще ничего не нужно. – Она посмотрела на меня. – Я хочу только одного: скажите, есть ли у вас хоть какие-то идеи насчет того, кто я такая и кто мои родители. Если нет… – Элли похлопала ладонью по ключу, который снова повесила на шею, – тогда я поеду туда.

Я знал, что у меня очень мало времени и что мне некогда возиться с этой девчонкой, но таинственная фотография меня всерьез заинтриговала.

– Не думаю, что тебя пустят в депозитарий. У банков на этот счет довольно строгие правила.

– А вот посмотрим.

Я придвинулся ближе. За все время я впервые намеренно вторгся в ее личное пространство.

– Как ты докажешь, что тебе уже исполнилось восемнадцать? У тебя есть удостоверение личности?

Элли кивнула.

– Покажи.

– Зачем вам?

– Хочу посмотреть.

Она взмахнула документом перед моим лицом, но в руки не дала.

– Видали?

Похоже, Элли прекрасно знала, как работает система.

Я посмотрел на Клея, который так и стоял на причале. Он пожал плечами и кашлянул.

Удостоверение личности принадлежало не Элли. На фотографии была какая-то другая девушка – похожая, но другая, и в банке это, конечно, сразу обнаружили бы.

Неожиданно я почувствовал себя очень усталым. Огромное количество вопросов теснилось у меня в голове – вопросов, на которые я не мог ответить. А кроме того, чем дольше я стоял здесь, на причале, разговаривая с Элли, тем дальше уплывала от меня Энжел и тем меньше у меня оставалось шансов ее найти и освободить. Но… фотография. Опять эта чертова фотография!..

– Мне очень жаль, Элли, но я не знаю, кто ты такая и кто твои родители, – сказал я как можно тверже. – И никаких соображений или догадок по этому поводу у меня нет, но… Если ты согласишься остаться с нами еще на один день, мы сможем пойти в банк вместе.

Она выпрямилась. Замерла. Подняла вверх палец.

– С одним условием…

Она была совсем не в том положении, чтобы ставить условия или чего-то требовать, но я не стал ей на это указывать.

– Говори…

– То, что находится в сейфе, принадлежит мне.

Я кивнул.

– Договорились.

– Даже если там миллион долларов?!

Я снова кивнул.

– Даже если там будет миллион.

Кажется, это ее удивило. Слегка наклонив голову набок, Элли спросила:

– Это правда? Вы действительно не попытаетесь его у меня отнять?

– Нет.

– Почему?

– Тебе честно сказать?

– Да.

– Потому что ничего твоего мне не нужно, это во-первых, а во-вторых, сейчас я слишком устал, чтобы пытаться у кого-то что-то отнять.

Элли сложила руки на груди.

– А можно спросить у вас еще кое-что?

Я потер лицо ладонью.

– Спрашивай.

У нее в руках снова появилась фотография.

– Это вы на снимке?

– Да, я, хотя понятия не имею, кто и когда его сделал.

– А это – это тоже про вас? – она ткнула пальцем в вырезанный из газеты заголовок.

Я кивнул, но, похоже, убедить ее было непросто.

– Чем докажете?

– Я ничего никому не собираюсь доказывать.

– Но почему? – Элли взмахнула руками.

Время летело к полуночи, а мне еще нужно было кое о чем подумать, поэтому, отвернувшись от нее, я сказал, обращаясь к Летте и Клею:

– Завтра встаем рано, так что предлагаю всем отдохнуть как следует. Возьмешь ее к себе? – я посмотрел на Летту.

– Конечно. Места хватит. – Летта положила руку на плечо девочки.

– Тогда идите, а я найду какую-нибудь забегаловку, которая торгует навынос. Ты какую кухню предпочитаешь – китайскую или все равно какую?

– Вы мне не ответили… – Последовала коротенькая пауза. – Почему вы не хотите доказать, что…

– Потому что я давным-давно зарекся что-то доказывать. Если хочешь, можешь остаться с нами, если нет – мы тебя не держим, так что решай. – Тут у нее в животе снова заурчало, и я добавил: – Но в любом случае лучше сначала поужинать.

Элли немного поколебалась, но потом все-таки сдалась.

– Ладно, – проговорила она негромко.

Клей тем временем отправился к себе в номер. Он шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух или откашляться. Я с тревогой подумал, что его кашель, похоже, усиливается, но что с этим делать, я не знал. Солдат отправился с Клеем. Через пару минут они исчезли в номере и дверь тихо закрылась.

Похоже, с каждым днем ситуация усложнялась все больше.

Летта тем временем переключилась на амплуа «сумасшедшей мамочки», как она его называла. Взяв Элли за руку, она повела ее к себе.

– Давай сначала приведем тебя в порядок, а потом перекусим, ладно?..

Они тоже ушли, а я отвязал оранжевый ящик от носовой площадки и понес в гальюн. Только теперь я увидел, в каких условиях Элли провела эти несколько дней. К счастью, она догадалась устроить себе сиденье из рулонов туалетной бумаги, которые застелила несколькими пляжными полотенцами. Если бы не это, ее задняя часть наверняка превратилась бы в один сплошной синяк.

Прежде чем покинуть лодку, я достал из рундучка спутниковый телефон и включил. На экране высветилась надпись: «У вас нет новых сообщений».

Пока я вертел спутниковый телефон в руках, зазвонил мой мобильник. Входящий номер определился сразу, и я увидел код Колорадо.

Я нажал кнопку «Ответить» еще до того, как телефон зазвонил во второй раз.

– Поздновато для тебя, верно? – сказал мой абонент вместо приветствия.

– Есть немного.

– Какие новости?

Я посмотрел на освещенное окно в комнате Летты.

– Ну, если коротко, то… – Я перевел взгляд на реку за бортом. Уиллоби-крик несла свои воды на юг и днем, и ночью. – Со мной в лодке женщина… Она ищет дочь, которая очень не хочет, чтобы ее нашли. Эта женщина… боюсь, она на грани срыва. Во всяком случае, ей сейчас очень нелегко; я даже не представляю, как она до сих пор держится. Она бежит от того, что осталось в прошлом, и боится того, что может ждать ее в будущем. Кроме женщины у меня есть еще один попутчик – умирающий старик, который не видел родного дома шесть десятков лет и очень хочет взглянуть на него в последний раз. У него такое лицо… По нему очень хорошо видно, что он смертельно устал и что жизнь, которую он прожил, была далеко не легкой: ему есть о чем жалеть и есть в чем раскаиваться. Я не знаю, к чему или к кому он так хочет вернуться, но мне кажется, что в тех краях он когда-то давно и очень сильно кого-то любил. Компанию ему составляет собака, умнее которой я еще никогда не видел. Ну а с сегодняшнего вечера у меня появилась еще одна попутчица – девочка-подросток, которая пряталась у меня на лодке в туалете с того самого дня, когда я отплыл от своего острова. Мы обнаружили ее меньше часа назад. У нее нет ни друзей, ни родных, и ей очень хочется узнать, кто она такая… Поиски, которые она предприняла, привели ее ко мне, но почему – я понятия не имею. Ну и, наконец, к носу лодки привязан оранжевый контейнер, в котором хранится прах моего лучшего друга. Что нас ждет в ближайшем будущем? Не знаю. Много воды и еще больше страданий. Кроме того, дома меня ожидает одно электронное письмо и темно-красная урна, которую я оставил на кухонном столе. Вот и все. Вкратце. Неплохо для начала, верно?..

– Что за девчонка?

– Спасибо за сочувствие, дружище.

– Ох, извини… И все-таки… Ты уже что-то выяснил?

Я быстро пересказал ему все, что узнал от Элли. Некоторое время мой собеседник молчал, когда же он заговорил, я сразу догадался, что его настроение сильно поменялось. Сейчас он был серьезен, как никогда.

– Я могу быть у тебя во Флориде через…

– Когда – и если – мы найдем Энжел, ты можешь понадобиться там, где ты есть.

Я был прав, и он это знал, поэтому не стал возражать.

– Ты хотел мне что-то сказать? – спросил я, возвращая разговор в деловое русло. Усталость навалилась на меня с новой силой, голова соображала со скрипом, поэтому я торопился поскорее получить информацию, которую собеседник собирался мне сообщить.

– Две вещи. Во-первых, Клейборн Т. Петтибоун действительно отсидел шестьдесят лет за убийство в одной из тюрем Алабамы. Для человека с темным цветом кожи это было серьезным испытанием. И он действительно умирает от рака, но… – Мой собеседник откашлялся. – Но это вовсе не значит, что он от него умрет.

– Что ты имеешь в виду?

– Хирургическая операция и соответствующее лечение позволят ему прожить еще несколько лет. Быть может, немного, но он, по крайней мере, не будет страдать. Правда, операция довольно дорогостоящая – такие операции пока проводят по одной из экспериментальных методик, но вероятность благополучного исхода достаточно высока. Кроме того, после операции ему было бы полезно отправиться в длительное морское путешествие.

– Сколько ему еще осталось?

– Трудно сказать. Тут все зависит от того, с какой скоростью будет развиваться сопутствующая пневмония. А еще от того, насколько сильно ему самому хочется жить.

Я посмотрел на дверь номера Клея. В его окнах было уже темно.

– Он очень слаб, но… У меня такое ощущение, что он не согласится ни на какую операцию, пока не побывает на Ки-Уэсте и не найдет то, что ищет.

– Он может и не добраться до Ки-Уэста. Попробуй его уговорить.

– Ты же сам меня учил: можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее напиться.

Я представил, как мой собеседник согласно кивает.

– Да, возможно, пару раз я и говорил что-то в этом роде.

– Ты говорил о двух вещах, – напомнил я, и он слегка покашлял. Когда он заговорил, его тон снова изменился.

– В Джупитере, в морге медицинского центра находится тело, которое подходит под описание этой девушки, Энжел. Модельная внешность, свежая татуировка «Ангел» на пояснице… Предварительная причина смерти – передозировка опийсодержащих препаратов. Тело было обнаружено вчера вечером. Об исчезновении никто не заявлял, никакие родственники. За телом также никто не приезжал.

Я потер лицо и вполголоса выругался.

– …А поскольку ты не являешься родственником, – продолжал он, – тебе даже взглянуть на нее не дадут, если только ты не воспользуешься удостоверением, которое прячешь в бумажнике под водительскими правами.

Секунды шли, потом я сказал:

– Сделай мне одно одолжение…

– С удовольствием.

– Предупреди врачей в этом медцентре: пусть они будут готовы осмотреть Клея, когда мы туда доберемся. Может, они ему хотя бы лекарство какое дадут…

– Я все сделаю, не волнуйся. – Он немного помолчал и добавил чуть мягче: – Что-то голос у тебя усталый. Не выспался?

– Нет.

– Ну, попробуй отдохнуть хоть сегодня…

Я посмотрел на свою лодку, на освещенную улицу за отелем, на огни китайской забегаловки, где бойко торговали готовыми блюдами навынос.

– Хотелось бы, но вряд ли получится.

Я уже собирался дать отбой, когда услышал:

– Мерф?..

Его голос снова зазвучал иначе. В последний раз он говорил со мной таким тоном, когда обнаружил меня валяющимся на безлюдном пляже с бутылкой в руке. Тогда я почти год не просыхал.

– Что?

– С тобой точно все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я чувствую, как у меня на загривке вся шерсть встает дыбом.

Я снова потер лицо.

– У меня тоже.

Глава 18

Шаркая ногами, Клей шел к лодке. За весь путь от двери своего номера до причала он трижды останавливался, чтобы откашляться. Трижды кашель сгибал его чуть не пополам, но Клей снова выпрямлялся и шел дальше. Утро выдалось довольно ветреным, поэтому я предложил ему свою куртку-ветровку, а потом принес кружку горячего кофе и одеяло. Отказываться Клей не стал. Казалось, за ночь он еще больше постарел: во всяком случае, на свой «бобовый мешок» на носу он не сел, а скорее упал.

Летта, как и всегда в последнее время, сидела рядом со мной в «глазе бури» за ветровым стеклом, а Элли устроилась на корме. Сидя на диванчике, она подтянула колени к груди и не сводила с меня глаз. Солдат носился по всей лодке и вылизывал каждое лицо, до которого мог дотянуться, словно желая нам доброго утра.

Когда мы отходили от пристани, небо на востоке окрасилось малиново-алым – это взошло солнце.

– Если небо красно к вечеру, моряку бояться нечего… – пробормотал я себе под нос.

– Что это? – Летта наклонилась ближе ко мне. – Стихи?

– Морская примета. Если небо красно к вечеру, моряку бояться нечего. Небо красно поутру – моряку не по нутру.

– И что это значит?

– Это значит, какая погода будет сегодня.

– И откуда она взялась, эта примета?

– Это очень старая примета, ей почти две тысячи лет. Правда, когда она прозвучала впервые, это было предупреждение, которое относилось не к погоде, а к дням грядущим. Потом ею стали пользоваться пастухи: изначально она была длиннее, но с годами подсократилась. Если небо красно к вечеру, пастуху бояться нечего. Небо красно поутру – пастуху не по нутру.

– А когда она прозвучала в первый раз?

– Когда Иисус обличал фарисеев и саддукеев[19].

Она опустила руку мне на предплечье.

– Чем дальше мы плывем по этой реке, тем больше я убеждаюсь, что ты очень интересный человек.

На самом деле, чем дальше мы плыли, тем чаще она стремилась прикоснуться ко мне, тем сильнее сжимала мои руки или плечи. Это многое говорило о том, что творилось у нее на душе – о том, с какими страхами она сражается.

Я посмотрел на ее пальцы, которые стискивали мое предплечье.

– Тебе никто никогда не говорил, что ты очень эмоциональный человек?

– Танцор и должен быть эмоциональным и чувствительным. – Летта улыбнулась, словно догадавшись, что я на самом деле имею в виду. – Прикосновение в танце – это все равно что… – она немного помолчала, подыскивая подходящее слово: – Все равно что азбука Брайля. Хорошие танцоры могут следовать за партнером даже с закрытыми глазами. Они обнимают друг друга, и руки подсказывают им, куда нужно ставить ноги.

– Разве следование[20] не устарело?

– Нет. Двое не могут вести одновременно. Что бы ни думала по этому поводу современная молодежь, танцевать отдельно от партнера невозможно. Ведущий может вести, только если кто-то за ним следует. Нет следующего, нет и ведущего. И если ты ведешь, тебя оценивают по тому, как следует за тобой твой партнер. Ведущий и ведомый нужны друг другу.

– Разве то же самое не справедливо и для отношений между людьми?

Ее рука, лежащая на моей, чуть дрогнула, словно Летта хотела ее убрать. Впрочем, она сразу же передумала и только сильнее сжала мое предплечье.

– Иногда руки подсказывают мне, что́ я должна чувствовать, и… – Она обернулась назад, на Элли, которая разглядывала берег. – Кроме того, я по собственному опыту знаю, что это – совсем особый танец, вести в котором способны лишь немногие мужчины.

Когда мы покидали границы Стюарта, Летта перешла на кормовой диванчик к Элли. Одна зона тихого хода сменяла другую, а это означало, что дорога до Джупитера потребует немало времени. Потом на носу закашлялся Клей. Приступы были долгими и мучительными, и я снова подумал о том, что ему стало хуже. Один такой приступ продолжался почти двадцать минут. Когда он наконец закончился, Клей еще долго не мог отдышаться, а его лицо было бледным и блестело от пота.

Какое-то время спустя с левого борта появился остров Джупитер, где сосредоточились участки самых богатых обитателей Флориды. Очень небольшой по размерам, этот остров представляет собой вытянутую песчаную банку, которая отделяет Индейскую реку от океана. Фасады домов, которые стоят на этом острове, обращены к Атлантике, а задние двери – к Каналу. Из газет я знал, что здесь живут многие известные актеры, телевизионные магнаты, звезды эстрады и профессиональные спортсмены. Вскоре мы уже плыли в тени высоких баньянов, росших вдоль береговой линии. Деревья были сплошь увешаны камерами наблюдения, словно новогодние елки – игрушками.

В конце концов река привела нас в город, где в местном яхт-клубе я забронировал причал. С помощью Элли мы выгрузили Клея на причал и на такси отправились в городской медицинский центр.

Когда я сказал Клею, куда и зачем мы едем, он не стал спорить. Ему было совсем худо – дышал он с трудом, кожа стала серой, как бетон. По всему было видно, что без медицинской помощи он долго не протянет.

Таксист был не в восторге, когда мы попытались посадить в салон Солдата, но положение спасла Элли. Она сказала, что это собака-поводырь, и таксисту пришлось уступить.

В приемном отделении Клея настиг очередной приступ. Пока он кашлял, чуть не выхаркивая свои легкие, я обратился к регистраторше.

– Это мистер Клейборн Т. Петтибоун, – проговорил я с вопросительной интонацией.

Регистраторша набрала что-то на своей клавиатуре и уставилась в монитор. Потом она переговорила с кем-то по рации и, выйдя из-за столика, выкатила из угла кресло на колесах. Не дожидаясь приглашения, Клей рухнул на сиденье, а регистраторша показала на Солдата:

– Это его собака?

– Да, собака-проводник, – сказал я, пока кто-нибудь не вмешался и ничего не испортил.

Она слегка поджала губы.

– Я так и подумала.

Клей тем временем немного отдышался.

– Это вы подстроили? – спросил он, судорожным жестом обводя приемный покой.

– Не совсем.

– Тогда кто?

Вместо ответа я показал ему свой мобильник.

Клей кивнул.

– Мне здесь нравится, но… – он коснулся меня своей огромной ладонью. – Можете вы пообещать мне одну вещь?

– Какую?

– Что вы меня здесь не бросите. – Клей слегка потянул меня за руку, чтобы вернее привлечь мое внимание. – Ни живого, ни мертвого…

Видя, что я колеблюсь, он сжал мои пальцы сильнее. Пожатие было не грубым, но твердым.

– Мистер Мерфи?.. – его рука чуть разжалась. – Прошу вас, сэр!..

– С одним условием.

Он поднял брови, мучительно стараясь не раскашляться снова.

– Вы перестанете называть меня мистером Мерфи.

Вошедшая в приемный покой сестра покатила кресло Клея по коридору. Солдат чинно вышагивал рядом. Они преодолели всего несколько ярдов, когда Клей, взявшись рукой за колесо, остановил кресло и, привстав, обернулся ко мне.

– Вытащить человека из тюрьмы, сэр, это одно… – он кашлянул. – И совсем другое – вытащить тюрьму из человека.

Когда Клей исчез за поворотом коридора, Летта спросила:

– Ну, и что мы будем делать? Вернемся за ним позже?

Я повернулся к ней и взял за руку. Краем глаза я заметил, что Элли внимательно прислушивается к нашему разговору.

– У нас здесь есть еще одно дело…

Ее глаза чуть расширились. Она смотрела на меня выжидающе. С надеждой. Ее пальцы чуть дрожали, и я мельком подумал, какой удар ее ожидает. Может ожидать, если… Голос мне не повиновался, но я все-таки сказал:

– Здесь, в морге, есть один труп…

Смысл моих слов не сразу дошел до ее сознания. Несколько мгновений Летта пыталась вникнуть в них, потом ее нижняя губа вдруг задрожала и стала выпячиваться вперед.

– Мне нужно на него взглянуть, – тихо продолжал я. – По описанию, эта девушка очень похожа на… на Энжел.

Летта схватила меня за руку.

– Я с тобой!

– Это может оказаться… не очень приятное зрелище, – почти прошептал я.

– Но, если это моя… – Летта не договорила.

Я знал, что, если это действительно Энжел, Летте понадобится очень много времени, чтобы хотя бы прийти в себя. И для нее это время будет самым настоящим адом.

– Если ты пойдешь со мной, это… может очень сильно на тебя подействовать.

Она отрицательно качнула головой, прикусила губу и буквально упала на стул у стены. Стараясь совладать с собой, Летта сделала несколько глубоких вдохов, потом вытерла лицо платком, потом снова поднялась на ноги и кивнула.

– Все равно… я готова.

Я взял ее под руку, и мы вместе прошли через улицу в соседний корпус и спустились на лифте в подвал. Элли молча шагала следом. Держалась она без прежней бравады, а выражение ее лица свидетельствовало: она понимает, что происходит и что может произойти.

В подвале было холодно, как в Антарктиде. Летта обхватила себя руками за плечи, а я обратился к сидевшему за столом служителю:

– У вас здесь лежит одна девушка… ее только недавно привезли. Я приехал на опознание.

– Вы – родственники? – перебил он меня.

Мне не хотелось открывать всю правду.

– Я узнаю это, только когда увижу ее.

– Вам звонили из полиции?

Я отрицательно покачал головой.

– Тогда, боюсь, я не могу…

Спорить и пытаться что-то доказать означало бы потерять слишком много времени, поэтому я достал бумажник, открыл и положил на столик свое удостоверение.

Глаза у служителя полезли на лоб, но он справился с собой и надел мне на запястье браслет посетителя. Я показал на Летту.

– Она со мной.

Служитель надел такой же браслет ей, а я повернулся к Элли.

– Подождешь нас здесь или на улице?

Не сказав ни слова, она опустилась на одно из кресел в зоне ожидания.

Служитель отворил тяжелые двери и провел нас по коридору в комнату, где было еще холоднее, а в воздухе пахло как в университетском анатомическом театре. В комнате стояли столы, на которых лежало шесть трупов, накрытых голубыми простынями. При виде их Летта судорожно втянула в себя воздух и прижала ладонь к груди. Судя по очертаниям тел под простынями, здесь было трое мужчин и три женщины.

Служитель показал на дальний стол слева, и Летта медленно двинулась туда. Ее шатало, руки тряслись, лицо исказила мучительная гримаса. Когда мы все собрались вокруг стола, из ее груди вырвался протяжный, почти неслышный стон. Служитель откинул простыню.

Летта пошатнулась. Она попыталась вдохнуть, но не сумела и, попятившись, с размаха села на пол. Она не дышала почти целую минуту, и ни один звук не вырывался из ее широко раскрытого рта. На висках набухли вены, из глаз текли слезы, крупная капля повисла на носу. Летта плакала долго, ее рыдания эхом отражались от стен, от стальных столов, от каменного пола и фаянсовых рукомойников, но в конце концов ей удалось справиться с болью, которая словно когтями рвала на части ее сердце.

Я посмотрел на служителя и отрицательно покачал головой.

Труп на столе не принадлежал Энжел.

Служитель снова накрыл лицо девушки простыней, а я помог Летте подняться с пола и отвел к лифту. Через минуту мы снова были на улице.

Человеческий организм плохо переносит страдания – как телесные, так и душевные. Чтобы защититься от них, наше тело пускает в ход разные защитные механизмы, которые мы не в состоянии контролировать. Когда боль слишком сильна, эти механизмы включаются сами собой. Летта потеряла сознание где-то на полпути к лифтам, и дальше мне пришлось нести ее на руках.

На улице я усадил Летту на скамью возле фонтана. Элли, которая все это время молча следовала за мной, сбегала в ближайший корпус и выпросила там пакет со льдом, который мы положили Летте сзади на шею. Минуты через три она открыла глаза.

Довольно долгое время Летта сидела молча и только качала головой. Потом она повалилась на бок и, свернувшись калачиком, заговорила, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Господи, как же я жалею!.. Я жалею обо всем, что я сделала неправильно в своей жизни. Я жалею о каждом моем…

Но я знал, что слова не помогут, поэтому я просто сел рядом, крепко обнял ее и держал так все время, пока Летта пыталась разобраться в том, в чем разобраться было нельзя. В конце концов эмоции взяли верх и она просто расплакалась.

Глава 19

Почти час мы с Элли сидели на скамейке рядом с Леттой, ожидая, пока она выплачется. Ей было очень больно, но я знал, что поможет ей только время. Ближе к обеду зазвонил мой мобильник – номер на экране был все тот же. Не успел я нажать кнопку «Ответить», как мой абонент заявил с места в карьер:

– «Дождь и Огонь» находится сейчас в Уэст-Палм. Заправляется и набирает команду.

– Где именно?

– Точный адрес пристани я тебе сбросил.

Земля вращалась слишком быстро, и я сделал над собой усилие, пытаясь сосредоточиться. Пытаясь заглянуть в будущее.

– У тебя там есть еще место?

Он усмехнулся.

– Ты имеешь в виду свободные комнаты?

Он понял, о чем я спрашиваю.

– Если мы найдем Энжел…

– А как насчет ее матери?

Я покосился на Летту.

– Да, скорее всего, и для нее тоже.

– Места достаточно. Да ты и сам знаешь…

– Не мог бы ты договориться насчет…

– Все уже готово, – перебил он. – Складская зона городского вокзала, ангар номер два.

– Спасибо. – Я оглядел уютный больничный парк. – Я просто не знаю, как долго это еще будет продолжаться.

– Мы никогда этого не знаем.

Дав отбой, я повернулся к Летте.

– Похоже, мы нашли яхту.

Она встала, покачнулась, но сумела сохранить равновесие.

– Я поеду с тобой.

– Но…

Летта прервала меня решительным жестом. В один миг ее лицо заострилось и стало таким, словно его высекли из самого твердого камня.

– Я поеду с тобой, – повторила она сквозь сжатые зубы.

Я еще пытался возражать, но Летта от меня просто отмахнулась.

– Слушай, Мерф или как там тебя на самом деле… – она крепко сжала мое плечо. – Я поеду с тобой, и точка!

Мой взгляд упал на ее руку. Ногти на ее пальцах были обкусаны до мяса, а кое-где на них даже запеклась кровь.

Я повернулся к Элли.

– А ты?

– Я останусь. – Она показала себе за спину – на корпус, в котором остался Клей.

– У тебя есть деньги?

– Может быть, и есть.

Я достал из бумажника несколько двадцаток.

– Возьми, пригодятся. Заодно купи Клею чего-нибудь вкусненького. Его не мешало бы подкормить.

Элли сунула деньги в карман, и я вздохнул с облегчением. Ее желание остаться с Клеем и Солдатом снимало часть проблем.

Мы с Леттой уже выходили на улицу, когда я услышал позади шаги. Обернувшись, я увидел Элли, которая смотрела на меня. В ее глазах застыл вопрос. За все время это было первым проявлением слабости или, лучше сказать, неуверенности, которое я заметил.

Одна из особенностей моей работы заключалась в том, что мне достаточно часто приходилось иметь дело с подростками, на которых их самые близкие люди не обращали внимания. О существовании которых забыли. Я и сам когда-то довольно долго жил на острове потерянных игрушек, но за это время я кое-чему научился, кое-что узнал. Для человека хуже всего – ощущение отверженности, ненужности. С этим не сравнится ничто. Человеческой душе оно наносит очень глубокую рану, исцелить которую способна только одна вещь.

Едва открыв рот, Элли показала, что такая рана есть и в ее душе. Ее голос был тихим, неуверенным, несчастным…

– А вы… вернетесь?

Я сделал шаг к ней навстречу.

– Да.

Она повернулась, чтобы уйти, но не выдержала и снова посмотрела на меня.

– Не врете?

– Нет.

– Докажите!

Я снял с запястья свои часы для подводного плавания, которыми от греха подальше заменил Дэвидов «ролекс», и поднял их за ремешок.

– Знаешь, что это такое?

Она посмотрела на часы, кивнула, и я застегнул ремешок у нее на запястье.

– Так вот, я не прочь получить их обратно.

Тут мне пришла в голову еще одна идея. Я поднял вверх палец и жестом показал, чтобы Элли сделала то же самое.

– Что это вы задумали? – удивилась она.

– Я хочу, чтобы ты коснулась моего пальца кончиком своего.

– Терпеть не могу все эти обнимашки!

В этом я не сомневался, поэтому просто продолжал терпеливо ждать. В конце концов Элли не выдержала и прикоснулась к подушечке моего указательного пальца. Тогда я выпрямил остальные пальцы, так что теперь вся моя ладонь была обращена к ней. Взглядом я показал ей, чтобы она сделала то же самое, и после непродолжительного колебания Элли прижала свою ладошку к моей, так что теперь наши руки соприкасались полностью. Когда я начал медленно загибать пальцы, Элли последовала моему примеру, и через несколько секунд наши руки крепко сплелись.

Нахмурившись, она некоторое время рассматривала их, как обычно смотрят на автомобиль после побега с места происшествия. Наконец Элли спросила:

– Это должно что-то означать?

– Много лет назад я разыскивал одну девочку, чуть помладше тебя. Когда я ее наконец нашел, она пряталась в одном очень темном месте и была до смерти напугана. По нашим следам шли плохие парни, поэтому мне пришлось ненадолго оставить ее, чтобы попытаться найти их, пока они не нашли нас. Существовала большая вероятность, что я не смогу вернуться… – Движением головы я показал на наши сплетенные пальцы. – Но перед тем, как уйти, я протянул этой девочке руку – так, как сейчас тебе… Я говорил с ней без слов, не раскрывая рта. С тех пор прошло много времени, и понемногу этот жест превратился для меня в клятву.

– Поня-ятно… – Элли почти вырвала руку из моих пальцев и отерла ее о джинсы. – Ну, а теперь, когда вечер воспоминаний закончен, я пойду. Имейте в виду, если вы не вернетесь, часы останутся у меня. – И, разглядывая мои часы стоимостью в несколько тысяч долларов, она двинулась к больничному корпусу и исчезла за автоматическими дверями.

Теперь мне нужно было заняться яхтой. Сначала я хотел добраться до места ее стоянки на машине, так как это было бы быстрее, но, если бы я решил так поступить, я мог столкнуться с проблемой. Даже с двумя. Во-первых, у меня не было машины, а во-вторых, если «Дождь и Огонь» успеет сняться с якоря, преследовать ее я мог только на «Китобое».

В конце концов мы с Леттой вернулись к причалу, где покачивалась в ожидании моя лодка. Чувствуя себя немного виноватым перед Дэвидом, я достал его оранжевый ящик из гальюна и привязал снизу к крыше над консолью, чтобы ему было удобнее смотреть по сторонам. Сам же оранжевый ящик был на новом месте совершенно незаметен, если только не искать его специально, поэтому я подумал, что, возможно, оставлю его здесь до конца нашего путешествия, где бы и как бы оно ни закончилось. А еще мне было приятно, что Дэвид снова рядом – над самой моей головой.

Три минуты спустя мы покинули стоянку яхт-клуба и поплыли на юг – медленно, потому что мы находились в городской зоне тихого хода, но это вовсе не означало, что мы не торопились.

Летта стояла рядом со мной. Ногтей у нее уже не осталось, поэтому она грызла пальцы, и мне захотелось дать ей по рукам, как маленькой. В какой-то момент она открыла рот, собираясь что-то сказать, но промолчала. Это повторялось несколько раз, пока я наконец не посмотрел на нее вопросительно.

– Ты… священник? – прошептала она.

Ее лицо отражало и любопытство, и разочарование. Отвечать Летте на ее вопрос я не хотел, не зная, куда это может нас завести, поэтому попытался уклониться.

– Я тебя не понимаю…

– Там, в морге… Твой бумажник… Тот парень только взглянул на документы и…

– Ах, это… – Я по-прежнему не мог сказать точно, какие именно чувства она сейчас испытывает – раздражение? изумление? – поэтому решил как-то сгладить ситуацию.

– На твой вопрос нелегко ответить. Нелегко, а главное – долго придется рассказывать.

Летта молчала, продолжая выжидательно смотреть на меня.

– Во-первых, это было очень давно…

Она показала большим пальцем себе за спину – туда, где остался медицинский центр Джупитера с его подвальным моргом.

– А мне кажется, что не очень… – С этими словами Летта обняла меня за пояс. Она вынуждала меня ответить, и я постарался сделать так, чтобы мои слова объясняли как можно меньше.

– Да, я в том числе и священник. Точнее… был им.

– Я думала, священник – это насовсем.

Я пожал плечами.

– С этической точки зрения я находился как бы в… в «серой зоне».

– Как это?

– Обычно священники не занимаются тем, чем занимался я.

– Ты не хочешь об этом говорить?

– Не особенно.

– Почему?

Наш разговор разворачивался как-то слишком быстро. Пора было притормозить.

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– А все-таки?..

– Боюсь, что ответ тебе не понравится. Или не понравлюсь я…

– Но почему?

– Потому что воспоминания часто причиняют боль.

Она поглядела на воду за бортом.

– Разве ты не заметил, что за последние несколько дней боль захлестнула нас с головой?

Она была права. В особенности в отношении себя самой.

– Может, лучше в другой раз?..

Летта улыбнулась.

– Ну вот, опять!

– Что?

– Опять ты уходишь от трудных вопросов, которые я тебе задаю. – Она прижалась ко мне так плотно, что я чувствовал, как стучит ее сердце. Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к тому, как разрезают воду обводы катера. Наконец Летта повернулась ко мне и подняла руку с одним выставленным пальцем – точь-в-точь как я, когда разговаривал с Элли. Распрямив по одному оставшиеся пальцы, Летта прижала их к моей груди, потом отступила на полшага и снова загнула четыре пальца. Один только указательный продолжал торчать вверх, словно стрелка часов, показывающая полночь.

– Ты ведь не все ей рассказал, верно?

Я кивнул.

– Что это означает?

На реке впереди никого не было, и я, повернувшись к Летте, тоже поднял руку с одним пальцем. Когда они соприкоснулись, я сказал:

– Это означает, что спасение одного… – я распрямил оставшиеся пальцы и прижал свою ладонь к ее руке, – …иногда важнее благополучия многих.

Она первая согнула пальцы, и наши руки крепко сплелись.

Довольно долгое время Летта молчала, надеясь вытянуть из меня еще что-нибудь. Она все не отнимала руку, наклонившись так близко, что я чувствовал на своем лице тепло ее дыхания. Мне показалось, ей нравится быть рядом со мной. Здесь, в моем личном пространстве, ей было уютнее и спокойнее. Но, может быть…

– А ты…

– Что?

– Ты спасешь этого одного?

– Постараюсь.

Она покачала головой, но не спешила увеличивать разделявшее нас расстояние, так что я по-прежнему ощущал тепло ее дыхания. От Летты пахло чуть сладковатым потом, и еще от нее пахло Женщиной.

– Но почему? Почему именно ты? Почему не кто-то другой? Кто-нибудь из… из этих?!. – она взмахнула свободной рукой, словно хотела охватить всю землю.

Зона тихого хода закончилась, и я прибавил газ, но перед моим мысленным взором продолжали разворачиваться бесконечные списки имен и дат.

– Я не знаю, – проговорил я наконец. – Быть может, я просто устал ждать.

Вероятно, она поняла или почувствовала, что в эти глубины лучше не заплывать, поскольку ничего не ответила. Она просто ждала, но я молчал, и в конце концов Летта заговорила.

– Жизнь научила меня, что мужчины, которые говорят такие вещи, очень редко, а чаще всего – никогда, не подкрепляют свои слова делом. Они идут на попятный, как только запахнет жареным.

От этих слов у меня заболела спина – заболела так, словно в кожу вонзились сотни пчелиных жал. Взявшись за шипы штурвала, я слегка выправил курс.

– Для человека подобное поведение естественно, но оно может дорого обойтись.

Теперь Летта явно играла со мной. И она по-прежнему не спешила покинуть мое личное пространство.

– И во что это обошлось тебе?

Я задрал рукав рубашки и показал ей длинный шрам, который тянулся от запястья почти до локтя.

– Это от ножа… – Я приподнял штанину и продемонстрировал уродливый шрам на голени. – Открытый перелом после того, как я выпрыгнул из окна третьего этажа. – Я отогнул вперед левое ухо, где под волосами белел еще один шрам. – А это от удара электрическим кабелем… – Этого было, пожалуй, достаточно, поэтому я замолчал.

Летта поглядела на меня. Ее глаза тревожно расширились.

– Электрическим кабелем? – переспросила она, глядя на мое ухо.

– Да. Толстым таким. В свинцовой оболочке.

– Ты серьезно?

– Более чем.

– Но кто?! Как?!!

Я усмехнулся.

– Кто-то пытался «дать мне прикурить».

– Ты, наверное, шутишь?

– Нет, я просто пытаюсь рассказать тебе о том, о чем мне совершенно не хочется рассказывать.

Она кивнула.

– Ну, в общем, что-то подобное я себе и представляла.

Все еще стоя в «глазе бури», Летта обхватила меня за пояс уже обеими руками и поцеловала сначала в щеку, потом – в уголок глаза. Ее губы были мягкими и теплыми, и мое сердце невольно забилось чаще. Но одновременно меня вдруг обдало холодом. Мне уже приходилось ходить этим маршрутом, и я знал, что может ждать нас в конце. Энжел. Мертвая или умирающая после того, как ее насиловали и мучили десятки мужчин. Для Летты она была дочерью, плотью от плоти и кровью от крови. Для мужчин, которые ее использовали, Энжел была просто вещью. Вещью, которая стоила не дороже конфетной обертки. Летта еще надеялась, но я слишком хорошо знал, что чудеса случаются очень редко. И было вполне возможно, что там, куда мы сейчас направлялись, нас ожидало зрелище, которое никому не пожелаешь увидеть.

Особенно матери.

Глава 20

Зоны «тихого хода» следовали одна за другой, поэтому наше путешествие на юг заняло больше часа. Мы миновали Джуно-бич, прошли под мостом федерального шоссе US-1 и уже собирались свернуть к северному берегу озера Уорт, когда я заметил «Дождь и Огонь», стоящую у пристани Олд-Порт-Коув. Она находилась у причала в конце пирса, предназначенного специально для яхт длиной более ста футов. Мы обогнули ее по широкой дуге, но то, что я увидел, мне не понравилось.

Пристань находилась на берегу закрытой со всех сторон, прекрасно защищенной от ветра бухты, поэтому вода в ней была спокойной. В то же время закрытость бухты означала, что в нее можно было войти или выйти только одним путем, поэтому я вернулся в Канал и, проплыв еще немного на юг, вошел в узкий тупиковый канал, по берегам которого стояло десятка полтора частных домов. Здесь я причалил к подпорной стене, хотя прекрасно понимал, что долго наша стоянка не продлится. Первый же домовладелец, который нас заметит, вызовет полицию, и нас отбуксируют на штрафную стоянку. Тем не менее пришлось рискнуть. Я, правда, надеялся, что мы успеем сделать все необходимое и вернуться, прежде чем нас обнаружат, но, с другой стороны, мы все-таки находились не в аризонской пустыне, а в Уэст-Палме, где хватало глаз, ушей и камер безопасности.

Привязав лодку понадежнее, мы выбрались на причал, обогнули бассейн, перелезли через забор из крупной сетки, пересекли автомобильную стоянку, перешли Лейкшор-драйв и оказались на парковке пристани. К счастью, на причалах почти никого не было, если не считать нескольких матросов, которые приводили свои яхты в порядок. Здесь мы прошли мимо офиса начальника пристани, спустились на набережную и, пройдя вдоль стенки футов двести, свернули на пирс, который, как на всех пристанях высшего класса, имел ширину, достаточную для того, чтобы по нему мог свободно проехать гольф-кар. Вскоре мы уже шагали между двумя рядами яхт длиной от пятидесяти до ста двадцати футов.

«Дождь и Огонь» стояла у причала носом на юг. Зловещий признак. Акватория Берегового канала к югу от острова Джупитер известна как место, где богатые любят играть со своими игрушками. Вкладывать деньги они предпочитают в дома, но хвастаются именно своими яхтами, и «Дождь и Огонь» не была исключением. Она стояла у причала, словно в витрине, а это означало, что она, скорее всего, пуста.

Мы с Леттой медленно шли по дощатому настилу. Для конспирации я даже взял ее за руку, чтобы мы были больше похожи на влюбленных, прогуливающихся по причалу. Летта поняла и, в свою очередь, прижалась ко мне плечом, хотя, вполне возможно, у нее просто подгибались ноги и ей нужна была поддержка. Возле небольшого кафе мы задержались, чтобы купить по стакану кофе. Потягивая горячий и довольно качественный напиток, мы некоторое время делали вид, будто любуемся красавицей яхтой.

С яхты не доносилось ни звука, на палубах никого не было, но тонированные стекла не позволяли заглянуть ни в каюты, ни в рубку, поэтому нельзя было исключать, что кто-то там все же есть.

Моя мысль лихорадочно работала. Я хорошо понимал, что вломиться в одиночку на яхту, на борту которой могут находиться преступники, это одно. И совсем другое – проделать то же самое в компании с женщиной, которая, несмотря на всю свою отвагу и решительность, совершенно не представляет, с чем она может столкнуться. В конце концов я решил дать Летте еще один шанс.

– Может, все-таки останешься здесь? – предложил я.

Она стиснула зубы.

– Ни за что!

По мосткам мы перешли на корму, поднялись по трапу и проникли в салон. Обстановка была самая роскошная – красное дерево, гранит, мрамор, хрусталь, фарфор. Денег владельцы явно не жалели. В отличие от первой яхты, здесь все же сохранялся относительный порядок. Относительный, потому что следы недавней вечеринки присутствовали и здесь, но их было не так много: по каким-то причинам гости вели себя более сдержанно. Возможно, на борту находился очень состоятельный клиент или клиенты.

Я не стал задерживаться в салоне и принялся методично обыскивать яхту: кают-компанию, гостевые каюты и каюты экипажа, туалеты и душевые, нижнюю палубу, верхнюю, рулевую рубку. Летта молча следовала за мной.

Яхта была пуста, и я решил, что можно, не особенно рискуя, пошарить в ящиках шкафов и столов. В капитанской каюте я обнаружил копию договора, из которого следовало, что «Дождь и Огонь» принадлежит австралийской фирме и была взята в аренду за сорок две с половиной тысячи долларов в неделю. В спальнях я включал любую электронику, какая только попадалась. Я предполагал, что плохие парни отбивали высокую арендную плату, принимая клиентов на борт в одном порту и высаживая в другом, давая им и время, и возможность купить то, что им больше нравилось. Этакий плавучий мясной буфет, где за все расплачиваются одним взмахом «черной карты» Америкэн Экспресс»[21]. По опыту я знал, что любители подобного времяпрепровождения частенько оставляют себе что-нибудь на память. Чаще всего это была соответствующая видеозапись. Правда, большинство клиентов, сходя на берег, предпочитали забирать эти своеобразные «сувениры» с собой, однако кто-то из организаторов прибыльного бизнеса или даже из членов команды всегда мог сделать копию записи – и даже не одну.

А на электронику я обратил внимание потому, что заметил в каютах и холлах многочисленные камеры наблюдения, объединенные в замкнутую бортовую сеть. И вся информация, которую они фиксировали во время работы, должна была куда-то собираться, записываться. Конечно, нельзя было исключить, что камеры транслировали все происходящее на борту куда-то на сушу, однако мне было известно, что в большинстве случаев каждая камера дополнительно подключалась к резервному хранилищу информации. Его-то мне и нужно было найти.

И я вернулся в главный салон. Включив настенный телевизор, я «пролистал» перечень входящих каналов. Довольно скоро я обнаружил ярлык, помеченный как «Хранилище», а также список видеозаписей, просмотренных за последнюю неделю.

Обернувшись к Летте, которая молча стояла позади меня, я сказал:

– Думаю, тебе не захочется на это смотреть…

Мне и самому не хотелось, но что поделать!

Вместо ответа Летта только упрямо скрестила руки на груди.

В хранилище обнаружилось шестьдесят с лишним записей. Скажу сразу: мне никогда не нравился этот аспект моей работы. И сколько бы я ни натыкался на архивы с видеозаписями, привыкнуть к этому я так и не смог. Увиденное вреза́лось в память слишком глубоко, и вытравить его из себя было непросто. Эти записи… Они меня даже не возбуждали, не пробуждали во мне никакого интереса – одно только отвращение. От них хотелось блевать. Я вообще не хотел бы их видеть – никогда! Мужчины на записях были мне отвратительны. Они были животными – хуже животных. Торговля рабами была запрещена в Англии еще в XIX веке, но сейчас, в веке XXI, торговля живым товаром снова шла полным ходом.

Единственное, что несколько облегчало мое состояние – и мою задачу, – это ускоренная перемотка вперед, она же функция быстрого просмотра. Выставив скорость, вчетверо превышающую нормальную, я стал просматривать записи, которые оказались настоящим кладезем бесценной информации. Торговцы – те самые плохие парни, которые арендовали яхту для торговли человеческими телами – организовали дело так, что клиенты у каждой девушки сменялись каждый час, иногда – каждые два или три часа. Все зависело от того, какое время готов был оплатить клиент. Девушки стоили от полутора до трех тысяч долларов в час, иногда – дороже. А «работали» они постоянно, порой – по двенадцать-пятнадцать часов в день каждая. Если умножить это время на число девушек, которых обычно бывало по десять-пятнадцать, нетрудно подсчитать ежедневную выручку, которая составляла сотни тысяч долларов, и это не считая отдельной платы за возможность просто попасть на борт, которая тоже могла достигать нескольких тысяч. Каждая такая яхта была для своих владельцев курицей, несущей золотые яйца… Дойной коровой, источником огромных сумм наличными. Неудивительно поэтому, что камеры на борту имели очень высокое разрешение.

С каждым просмотренным видео, пусть и пущенным с увеличенной скоростью, на лице Летты отражалось все более сильное отвращение. Хорошо еще, что на этих записях не было Энжел. Мы увидели ее только в роликах, снятых в джакузи, в бассейне на корме, на гидроцикле, в салоне, в столовой и в баре. Когда она впервые появилась на экране, Летта ахнула и сразу же прикрыла рот ладонью. И было отчего… Перемены, произошедшие с ее дочерью, были очевидны даже мне: Энжел сильно похудела, круги под глазами стали больше и темнее, движения потеряли четкость и казались какими-то раскоординированными. Несомненно, Энжел продолжала жить «роскошной жизнью», о которой мечтала, и все же она ни разу не появилась на записях из кают. Учитывая ее внешние данные, я был уверен: причина вовсе не в том, что ее еще не продали. Скорее всего, Энжел предназначалась для кого-то, кто выиграл аукцион в Даркнете, и теперь ее просто везли покупателю, который ожидал яхту в каком-нибудь безопасном порту. Скорее всего, на Кубе или на Багамах, но, быть может, покупатель находился на другой частной яхте, которая курсировала в океане за пределами территориальных вод США.

Я очень внимательно обыскивал каждую комнату, но не нашел ни одной забытой флешки, ни одного жесткого диска или ноутбука. С точки зрения электронных улик яхта была стерильно пуста. Я даже спустился в машинное отделение, но не обнаружил там ничего интересного, если не считать толстого пучка проводов и кабелей, свисающих откуда-то сверху и уходящих в отверстие в стене, за которой располагалось еще одно помещение. Выйдя в коридор, я сразу нашел входную дверь, но она была заперта.

В машинном отделении я заметил пожарный щит. Сняв с него топор, я вернулся к запертой двери, но замешкался. Я знал: стоит мне ее взломать, как тотчас сработает тревожная сигнализация и те, кто ее здесь установил, сразу увидят нас на экране устройства, на которое продолжали транслировать «живую» картинку камеры. Конечно, можно было взять из кают пару подушек и закрыть лица наволочками, что сделало бы нас похожими то ли на ку-клукс-клановцев, то ли на Каспера Маленькое Привидение, однако это вряд ли имело смысл. Я не сомневался, что наши лица попали на камеры, как только мы ступили на борт яхты. Возможно, за мной и Леттой уже наблюдали, так что прятать лица было, скорее всего, поздно. Правда, таинственные наблюдатели не знали, кто я такой, и узнать это просто так у них бы не получилось – для этого требовался допуск к информации высшей степени секретности. Пожалуй, единственное, что им удалось бы выяснить, так это то, что я и раньше принимал участие в подобных операциях и что действовал я отнюдь не по собственной инициативе. Обладая этим знанием, они бы поостереглись впредь оставлять свои яхты – пусть и пустующие – без охраны, что обещало существенно осложнить мне жизнь, но до тех времен еще нужно было дожить. И не только мне, но и этим мерзавцам.

И я взмахнул топором, целясь в дверной замок. На втором ударе замок поддался и дверь распахнулась. В небольшой комнате не было окон, но из работающего кондиционера поступал прохладный, свежий воздух. Негромко гудели вентиляторы электронных блоков. Оборудование было профессиональным и дорогим: два соединенных между собой процессора и четыре жестких диска были смонтированы на напоминающем стеллаж металлическом шасси. Совсем небольшие, они были надежно закреплены, так что их не мог повредить даже самый сильный шторм. Украсть их тоже было нелегко, но профессионал все равно справился бы с этой задачей достаточно быстро. У меня был при себе мультитул, но в том же машинном отделении я видел набор инструментов, более подходящий для моих целей. Я отправил за ними Летту, и через пять минут жесткие диски были уже у меня в руках.

Не успел я отвернуть последний винт, как на палубе над нашими головами раздались шаги. И голоса.

Я повернулся к Летте.

– Держись позади меня. Делай то же, что и я. Ничего не бойся и не мешкай.

Она кивнула, но я видел, что ей страшно.

Поднявшись по трапу, я оказался в коридоре, где нос к носу столкнулся с каким-то коротышкой, который размахивал руками и громко ругался. Потом за его спиной появились еще двое. Эти не были коротышками и не орали. По своим габаритам они напоминали медведей-гризли, зачем-то напяливших костюмы, и я подумал, что если коротышка был мозгом, то его спутники – абордажной командой.

Широко улыбнувшись, я постарался как можно убедительнее разыграть из себя идиота.

– Теперь все в порядке, ребята, но, боюсь, что на следующий год оборудование придется поменять. Соленая вода плохо сочетается со спутниковыми средствами связи… – Говоря все это, я продолжал двигаться по направлению к корме, Летта – за мной. Коротышка заступил мне дорогу, и я протянул ей сумку с инструментами.

– Отнеси это в грузовик, а я тут закончу с бумажками.

Летта кивнула и двинулась к ведущим на корму стеклянным раздвижным дверям, где стоял еще один мужчина. Она попыталась обойти его, но он крепко взял ее за плечо.

С этого момента счет пошел на секунды. Вероятность того, что все четверо были вооружены, стремилась к ста процентам. А в том, что они умеют своим оружием пользоваться, можно было вообще не сомневаться.

У меня не было ни малейшего желания геройствовать, но я все же поднял руку, направив вытянутый палец на четвертого мужчину, который смотрел на меня сквозь стекло.

Торговля живым товаром – серьезный бизнес, в чем Летте предстояло убедиться. Схватки и перестрелки здесь – обычное дело, к тому же в них редко кто побеждает. Даже если побеждаешь ты… На моей стороне был элемент внезапности, на их – численное преимущество.

Двигаясь как можно проворнее, я обогнул Коротышку (ему это не особенно понравилось) и обоих «гризли». Мужчина за дверью тут же сунул руку в карман пиджака, но я, широко улыбаясь, поспешил распахнуть дверь.

– Эй, п-приятель, – проговорил я, делая вид, что заикаюсь. – В-вы не п-подпишете мне этот н-наряд?

«Глок-17» – оружие серьезное. Этот пистолет, быть может, не производит слишком яркого впечатления, зато он весьма эффективен. Особенно в умелых руках. Его использует, наверное, больше шестидесяти процентов правоохранительных агентств всего мира. Девятимиллиметровые пули «глока» обладают хорошим останавливающим действием, однако нисколько не меньший эффект производит направленный на тебя ствол. Впрочем, это относится к любому огнестрельному оружию – особенно если ты когда-то был из него ранен.

Четвертый мужчина взял меня на мушку, но одной рукой он по-прежнему удерживал за плечо Летту, поэтому я без труда сломал ему сначала локоть, а потом запястье. От боли он непроизвольно нажал на спусковой крючок. Пуля пробила палубу и попала в машинное отделение. Теоретически она могла там срикошетировать и пробить корпус, но я в этом сомневался.

Головорез со сломанной рукой больше не представлял опасности, поэтому я вырвал у него пистолет и стукнул рукояткой по голове.

Звук выстрела и скорость, с которой я двигался, настолько ошеломили Коротышку, что он непроизвольно застыл на месте, должно быть, гадая, кем это я себя вообразил. Тем самым он дал мне лишнюю секунду, которой я воспользовался, чтобы подсесть под него и швырнуть через бедро за борт.

Тем временем опомнились оба «гризли». Они бросились ко мне, на бегу доставая пистолеты.

Когда первый из громил собирался броситься на меня, я рывком закрыл створку сдвижной двери перед самым его носом. Учитывая его скорость и массу, остановиться он просто не мог, поэтому пробил стеклянную дверь головой. Для меня это было хорошо, для него – не очень. Кровь так и брызнула во все стороны, но, прежде чем отключиться, громила успел основательно пройтись по всей моей родословной, начиная с матери. Тем временем его напарник (этот вообще выглядел, как гранитная скала) заметил, что звук выстрела привлек внимание служителей пристани и матросов, которые теперь двигались в нашу сторону. Решив, что в этих условиях открывать пальбу будет не слишком разумно, он взялся за нож.

Ненавижу ножи.

Почти так же сильно, как огнестрельное оружие.

Шестьдесят секунд спустя мы оба все еще оставались на ногах. У меня текла кровь из раны на плече, у него – из носа. Громила снова бросился на меня, и после нескольких финтов мне удалось разбить ему коленную чашечку. Громила выронил нож и упал, а я спрыгнул с кормы на причал, где ждала Летта. Вдали уже завывали полицейские сирены, и я обнял ее за плечи.

Как выяснилось почти сразу, Коротышка, которого я выбросил за борт, упал вовсе не в воду. По случайному стечению обстоятельств парень свалился на пришвартованный рядом с яхтой моторный катер, точнехонько в узкую щель между Т-образной крышей и креслом для фидерной рыбалки. Он не двигался, и я разглядел почему. Судя по всему, у него были сломаны обе ноги, причем острый конец кости прорвал брюки на левом бедре, так что можно было не сомневаться – ходить он сможет не скоро, а если и сможет, то без всякого удовольствия.

Хуже было другое – мы засветились. О стрельбе на пристани непременно станет известно, и если раньше хозяева яхты могли только подозревать, что их преследуют, то теперь это станет им совершенно ясно.

Крепко взяв Летту за руку, я двинулся с нею по направлению к пирсу. Почти сразу мы наткнулись на гольф-кар, на котором приехала сюда вся четверка. Я спешил как можно скорее убраться с пристани, чтобы возможные сообщники наших новых знакомых не увидели, как мы садимся в «Китобой», поэтому не воспользоваться гольф-каром было бы просто грешно. Промчавшись по набережной мимо офиса начальника пристани, я лихо вырулил на стоянку и на полном ходу пересек Лейкшор-драйв – прямо под носом у какого-то резко затормозившего грузовичка, отчего Летта, по-прежнему прижимавшая к груди сумку с инструментами, едва не слетела с сиденья. Проехав через вторую парковку, мы бросили гольф-кар возле сетчатой ограды, через которую Летта перепрыгнула, а я – перевалился. Путаясь ногами в траве, мы побежали к каналу и спрыгнули в лодку за секунду до того, как у меня закончилось действие адреналина.

До этого момента мне просто некогда было думать о своей ране. Но, отойдя от причала и запустив двигатель, я наскоро оглядел повреждения, и стало ясно, что рана на плече была не единственной. Парень с ножом в прошлой жизни, наверное, был хирургом: дырок во мне оказалось больше, чем в швейцарском сыре. Глубоких ран я, впрочем, не обнаружил, а заниматься мелочью мне было недосуг. Мы были уже в Канале и снова приближались к автомобильному мосту. Там я оглянулся. Нас пока никто не преследовал, но можно было не сомневаться: кто-то наверняка видел, как мы отплывали и куда направились.

К счастью, мост находился в конце зоны тихого хода, поэтому сразу за ним я прибавил газ и поднял лодку на глиссер. Только после этого я решил заняться собой. Я обнаружил у себя шесть порезов – не считая тех, что были на спине. По палубе «Китобоя» стекали кровавые ручейки, и Летта смотрела на них с ужасом. Каждую минуту она могла потерять сознание, и я поспешил ее отвлечь, попросив зажать мне две самые глубокие раны и держать, пока мы не отойдем подальше на север.

Не знаю почему, но в самые напряженные, даже критические моменты я начинаю обращать внимание на комическую сторону ситуации. Объяснить это я не берусь; возможно, так мой организм борется со стрессом. Летта попеременно зажимала мои раны – то одну, то другую, а я никак не мог отделаться от ощущения, что она играет на моей коже в популярную игру «Прихлопни крота». Стоило ей остановить кровотечение в одном месте, как оно тут же начиналось в другом, и Летта спешила зажать пальцами очередной порез, но лишь до тех пор, пока из меня не начинало капать где-то еще.

Не снижая скорости, мы пронеслись под мостом бульвара Профессиональной ассоциации гольфистов, пересекли гавань Семинол и поднялись еще на несколько миль севернее – к яхт-клубу Джупитера и отелю Бест-Уэстерн-Инн. Пристав к берегу, я натянул дождевик, чтобы не пугать людей своим видом, и мы отправились в офис. Здесь Летта заплатила, получила два ключа и, держа под мышкой аптечку первой помощи, которую захватила с «Китобоя», отвела меня в номер, окна которого выходили на Канал.

Я бы, конечно, восхитился великолепным видом, если бы из меня не текло, как из решета. В общем, пришлось подумать о проблемах более насущных.

Глава 21

Зайдя в душ прямо в одежде, я сбросил плащ и стащил испорченную рубашку, чтобы теплая вода смыла кровь и Летта могла увидеть, в каких местах находятся самые серьезные раны. Как только моя кожа немного очистилась, Летта принялась поливать мои руки, плечи и грудь перекисью водорода. Очевидно, порезов было больше, чем я насчитал, поскольку спереди я мигом покрылся шипящей розоватой пеной. Потом я повернулся спиной. Летта негромка ахнула от ужаса и удивления и, зажимая рот ладонью, попятилась.

Мы были знакомы уже несколько дней, но до сих пор она ни разу не видела меня без рубашки. Ее реакция была вполне предсказуемой, и я почувствовал, что должен что-то объяснить.

Повернувшись, я взял ее за руки, не обращая внимания на кровь, продолжавшую стекать в отверстие стока.

– Летта…

Она заплакала. Ее глаза метались из стороны в сторону, слезы ручейками текли по щекам, запястья дрожали. Она была на грани истерики, и я, отобрав у нее окровавленную губку, снова взял ее ладони в свои.

– Эй!.. – позвал я негромко. – Ты со мной?

Летта подняла на меня взгляд, но я сомневаюсь, что она действительно меня видела.

– Я был бы весьма тебе признателен, – сказал я, – если бы ты как можно скорее занялась моими ранами, пока я не истек кровью.

Но в ее глазах не отразилось ни одной связной мысли.

– Как ты думаешь, удастся тебе не грохнуться в обморок, если я снова повернусь к тебе спиной?

На этот раз она крепко прикусила нижнюю губу и кивнула. Когда я повернулся, Летта резко втянула воздух, но сумела справиться с собой. Спустя несколько секунд я почувствовал, как она осторожно прикасается к моей спине. Ее пальцы перемещались от одной раны к другой, и боль понемногу отступала.

– Откуда… откуда у тебя это?

Я покачал головой и улыбнулся.

– Если помнишь, там, на борту, один парень очень неосторожно размахивал своим перочинным ножиком. – Я как следует выжал губку и протянул ей через плечо. – Вот, возьми, этим будет удобнее.

– А шрамы?.. – шепотом спросила Летта.

Я через силу усмехнулся.

– Они появились не сегодня, как ты сама отлично понимаешь. Они были у меня раньше.

Она осторожно провела губкой по моей спине.

– А они откуда взялись?

Прежде чем ответить, я немного подумал. Я никак не мог решить, что́ ей сказать. Наконец я проговорил:

– Видишь ли, все на свете – абсолютно все! – имеет свою цену. И кто-то должен ее заплатить.

Она кивнула, осторожно касаясь каждого шрама.

– Но…

– Шрамы – выходные отверстия от пуль.

Я почувствовал, как ее пальцы движутся по моей коже из стороны в сторону.

– А… татуировки?

За последние двадцать лет на моей спине появился целый список имен: несколько столбцов, которые занимали все пространство между лопатками. Каждый столбец был высотой в восемь дюймов и состоял примерно из трех десятков строк.

Шевеля губами, Летта читала про себя имена… одно за другим.

– Здесь их, наверное, больше ста!..

– Двести двенадцать, – сказал я, не оборачиваясь. Каждое имя я помнил наизусть, в том порядке, в каком они были вытатуированы на моей спине.

– Кто они?

– Дочери. Друзья. Матери. Дети…

Я ответил, и последние кирпичи в стене, которую она воздвигла, чтобы отгородиться от меня, зашатались и посыпались к нашим ногам. Если раньше мы как будто смотрели сквозь стекло на накрытый стол, то теперь мы сидели за этим столом. Белая скатерть. Сверкают тарелки и бокалы. Аккуратно расставлены блюда для первой перемены. И лица… Лица, каждому из которых соответствовало одно из имен. Разные, непохожие, распределенные во времени в порядке, который я помнил слишком хорошо. Я мог бы не задумываясь назвать год, месяц и день. И по мере того, как я вспоминал эти даты, старые шрамы снова начинали саднить. Я вспомнил и смех, и крики, и тишину, и тяжесть этих воспоминаний прижала меня к земле с такой силой, что трудно было даже вздохнуть.

Летта стояла, прижимая ладонь к губам. Слезы продолжали струиться по ее лицу.

– Энжел?..

Я покачал головой.

– Это будет зависеть от нас. От тебя и от меня.

Она опустила руки, обняла меня за пояс и прижалась к моей спине. Она обнимала меня и одновременно желала, чтобы кто-то обнял ее. Успокоил. Пообещал хороший конец.

– Ты… расскажешь мне о них?

– Что ты хочешь узнать?

Она прочитала шестое имя на третьей строке среднего столбца.

– Френ Макферсон.

– Номер тридцать шесть. Ее похитили в Бостоне на остановке школьного автобуса. Продали уже в Техасе. Мы нашли ее в Мехико. Сейчас она замужем за архитектором, у нее двое сыновей.

– Блайз Симпсон.

– Она была пятьдесят восьмой. Тогда ей было семнадцать. Слишком любила развлекаться, и это довело ее до ручки. В последний раз видели ее в Чикаго, нашли – в Новом Орлеане. Два года она провела в центре реабилитации. У нее был выдающийся актерский талант. Одиннадцать лет назад ее не стало – передозировка наркотиков.

Палец Летты пропутешествовал по моей спине вверх.

– Мелоди Бейкер.

– Номер семь. Двенадцатилетняя девочка из Нью-Йорка. Ее похитили из окна туалета в кинотеатре, пока родители в зале жевали попкорн. В Манагуа – это Никарагуа – мы потеряли ее след. Тело Мелоди было найдено рыбаками на океанском берегу в сотне миль оттуда.

Летта громко сглотнула.

– Ким Блекман.

– Сто восемьдесят третья… Ей было всего восемь. Пропала в Далласе из детского сада, где детей можно оставить на несколько часов. Оттуда ее на самолете доставили в Сиэтл. Потом – в Бразилию. Год спустя я отыскал ее в больнице в Южной Африке. Шесть часов спустя она скончалась.

Ее палец скользнул по моей спине вниз.

– Аманда Чайлдс?..

– Двести пятый номер. Тогда, то есть три года назад, ей было тринадцать. Все еще числится пропавшей без вести.

Летта громко всхлипнула и наконец ткнула пальцем в слово, вытатуированное над всем списком широкими, угловатыми буквами (сам список был нанесен на кожу тонким курсивом).

– Что такое APOLLUMI?[22]

– Это греческое слово. В переводе означает «те, кто погиб». «Кто потерялся».

– Но зачем…

– Это напоминание.

– О чем?

– О последствиях.

– О последствиях чего?

– О том, что может случиться, если промедлить с поисками.

Летта снова обхватила меня руками.

– А… Энжел? Ее имя ты тоже напишешь у себя на спине?

Я повернулся к ней.

– Мы ее найдем.

Она прищурилась и прижала к моим губам палец.

– Откуда ты знаешь?

Я взял ее за запястья, но Летта покачала головой.

– Я знаю, что ее больше нет. Знаю… А я продолжаю тешить себя пустыми надеждами.

– Она жива.

Летта снова мотнула головой.

– Нет! Я знаю.

– Летта! – Я слегка встряхнул ее, но она на меня даже не взглянула.

– Летта!!

Она посмотрела на меня мутным взглядом. Казалось, она вот-вот утратит мужество. Надежду.

– Я буду делать свое дело до конца, – проговорил я как можно тверже. – Твоя дочь жива. Пока жива. Если бы она погибла, я бы тебе сказал… потому что промолчать было бы еще хуже. Запомни это. – Я огляделся по сторонам. – А теперь… теперь у нас есть две проблемы, и я должен заняться ими как можно скорее, но мне понадобится твоя помощь. Прежде всего, надо остановить кровотечение. Пока ты тут рыдаешь в три ручья, я истекаю кровью, а это никуда не годится. Ты только вымотаешься, да и я могу слишком ослабеть. Давай-ка, займись делом!..

Она снова уставилась на мою спину.

– Как ты можешь с этим жить? Почему просто не… забыть? Забыть и жить дальше? Нормальной жизнью?..

Я покачал головой.

– Для тех, кто попал в этот мир, не может быть никакого забвения. И никакой «нормальной жизни» для них тоже нет. – Я похлопал себя по спине. – Вне зависимости от того, как все они попали в этот список, вне зависимости от того, что́ они сделали или, возможно, не сделали, они – люди. Они могут смеяться. Плакать. Испытывать боль. Мечтать. Любить. Я вытатуировал их имена у себя на спине, чтобы никогда не забывать. Куда бы я ни отправился, они будут со мной.

В поддон душа снова закапала кровь – темная, густая, скользкая. Одинокая слезинка упала с моего носа и смешалась с ней.

– И теперь это мое бремя…

Глава 22

Когда Летта еще выступала на Бродвее, ей часто приходилось подгонять или даже шить себе платья и костюмы для выступлений. Сейчас ее сноровка в обращении с иглой и нитками пришлась весьма кстати. Основательно меня «заштопав» (это словечко ее даже рассмешило), Летта принесла мне из лодки чистую одежду, и мы вместе вернулись на причал, чтобы как можно скорее решить еще одну, куда более серьезную проблему.

Я не был уверен, что никто не видел, как «Китобой» выходил из гавани и в какую сторону направился. Если нас видел начальник пристани, он наверняка сумел определить модель судна. Такие катера, как у меня, трудно не заметить: все «Неустрашимые» обладают характерными обводами носовой части, благодаря которым их можно отличить от других «Китобоев». Любой, кто хоть немного разбирается в лодках, узна́ет эту модель с первого взгляда. По-хорошему, следовало, конечно, бросить «Китобой» у причала и найти другую лодку, желательно – где-нибудь подальше, но я был ограничен во времени. Кроме того, за годы я слишком привык к своим «Улетевшим Фантазиям» и мне не хотелось с ними расставаться. Вместе мы пережили столько, что мне было бы проще расстаться с частью собственного сердца.

Вот почему я не стал подниматься на катер. Вместо этого я направился к навесу с вывеской «Ламинирование». Там, под навесом, возился с небольшой водометной «Ямахой» какой-то парень.

– Это вы – мастер? – спросил я.

Ламинирование лодок представляет собой процесс, сходный с ламинированием документов, когда их запаивают в прозрачный пластик. Не многие знают, что то же самое можно проделать и с лодкой, на которую наклеивается прочная пластиковая пленка любого понравившегося вам цвета. Встречается пленка и с рисунком. Большинство владельцев делают ламинирование исключительно в эстетических целях, однако на самом деле такая пленка прекрасно защищает корпус от многих опасностей. Кроме того, она повышает ходовые качества лодки – разумеется, до тех пор, пока пленка остается в целости.

– Угу, – отозвался парень, не отрывая взгляда от лодки, над которой трудился.

Я показал на «Китобой».

– Сколько времени вам понадобится, чтобы заламинировать мой катер?

– Смотря что вы хотите.

– Никаких украшений, сплошной цвет, но ламинирование потребуется полное – не только днище, но и все остальное.

– Вы имеете в виду крышу, борта, мотор и прочее?

Я кивнул.

– Слишком много заказов. Боюсь, я не смогу взяться за ваш «Китобой» раньше следующей недели. Будете ждать или…

Я достал из кармана пачку стодолларовых купюр, и парень оторвался от «Ямахи». Пока я не спеша отсчитывал купюры, он глядел на деньги точно завороженный.

– К сегодняшнему вечеру справитесь?

Он сглотнул и вытер руки грязной тряпкой.

– Сколько вы зарабатываете в неделю?

– В сезон – около тысячи.

Это было похоже на правду, и я протянул ему тысячу долларов.

– Вторую тысячу получите, если закончите сегодня вечером, чтобы утром я мог отплыть.

Парень взял деньги и окинул «Китобой» критическим взглядом.

– Договорились.

Я отсчитал еще три сотни.

– Нет ли у вас машины, которую я мог бы взять на время?

Он показал на стоявшую за навесом «такому».

– Ключи в замке.

Я протянул ему купюры.

– Возможно, я буду отсутствовать несколько часов.

– Можете не спешить. – Парень снял бейсболку, отер лоб и покосился на кофе-машину в углу. – Сегодня я все равно рано не лягу.

Пока Летта ходила, чтобы купить нам еды, я запустил свой ноутбук и стал просматривать найденные на яхте жесткие диски. На них были сотни видеороликов, что подразумевало наличие на борту весьма совершенной системы видеонаблюдения и записи. Всего я насчитал пятнадцать девушек и значительно большее количество клиентов. Бизнес был поставлен на широкую ногу и действовал как хорошо смазанная машина. С каждым новым лицом на экране мой гнев разгорался все сильнее, так что мне приходилось сдерживать себя, чтобы не потерять самообладание. В руках у меня были, прежде всего, улики – важные улики, и мне нужно было сделать все возможное, чтобы с ними ничего не случилось. Как это сделать, я хорошо знал: все ролики с трофейных «винтов» я переписал к себе, а копии сохранил в облаке. Теперь с ними ничего не случится, даже если меня будут пытать, даже если меня убьют и завладеют моим ноутбуком.

А в том, что за эти записи меня могут живьем разрезать на куски, я не сомневался. Они были не просто уликой: каждое видео было гвоздем в крышку гроба тех, кто очень скоро предстанет перед судом, и тогда уже не будет иметь никакого значения, какой властью или каким огромным состоянием обладает тот или другой мерзавец.

Все мужчины, которых я видел на видео, – все эти эгоистичные до мозга костей ублюдки и психопаты – пребывали в полной уверенности, что их прошлые делишки спрятаны очень надежно. Что они похоронены навсегда и никто и никогда ничего не докажет. Даже сейчас они уверенно шагают по земле, улыбаясь самодовольной улыбкой людей, которым все сходит с рук. Они живут своей привычной жизнью, словно то, что они сделали, не важнее похода в магазин за хлебом, и им невдомек, что через несколько часов я отошлю эти записи парням, чья работа как раз и заключается в том, чтобы отправлять таких, как они, в тюремные камеры, где им предстоит оставаться до конца их поганой жизни. А конец этот может наступить гораздо скорее, чем истечет назначенный судом пожизненный срок: тюрьма – не лучшее место для тех, кому нравится развлекаться, насилуя несовершеннолетних девушек.

Да, именно так: в тюрьме свое правосудие.

На записях я часто замечал Энжел, но камеры зафиксировали ее только в холлах, в бассейне, на площадке верхней палубы. С клиентом я ее не видел ни разу. Видел я и двух парней, которых заметил на «Море Нежности», когда яхта подошла к моему острову. На записях они появлялись регулярно, но с девушками не связывались. Будучи профессионалами, эти двое не пытались воспользоваться своим положением, чтобы проверить качество «товара».

Ну а под конец камеры слежения записали, как мы с Леттой поднимаемся на борт и обыскиваем каюту за каютой. Теперь я окончательно убедился, что часть камер продолжала вести трансляцию в «прямом эфире» и что Коротышка или один из его спутников поднял тревогу, как только мы ступили на борт.

Тут мне пришла в голову одна мысль, которая немало меня ободрила. Жесткие диски, попавшие мне в руки, были, конечно, не единственным местом хранения резервных копий, однако, учитывая значительный объем видеофайлов, нельзя было исключить вероятность того, что записи, на которых запечатлелись наши с Леттой лица, не успели попасть в облако и что торговцы живым товаром не смогут нас опознать. Правда, та четверка, которую мы встретили на борту, нас видела, но мне казалось, что они мало что сумеют вспомнить.

Как я и предполагал, каждый видеоролик снабжался GPS-идентификатором. Открыв карты Гугл, я ввел данные геолокации, которые, впрочем, только подтвердили то, что я и так знал. «Дождь и Огонь» двигалась с севера на юг по Береговому каналу почти без швартовок, следовательно, клиенты попадали на борт с помощью служебных или разъездных катеров, обслуживавших продолжавшую двигаться – пусть и на малом ходу – яхту. Это, в свою очередь, еще раз подтвердило мою первоначальную догадку, что этим бизнесом руководили профессионалы, которым не составляло труда все как следует продумать, предусмотреть и организовать – все, включая высокоэффективную рекламную кампанию, основанную на принципе «из уст в уста». Вне всякого сомнения, это был не первый их опыт, и «Дождь и Огонь» или какая-то другая яхта уже не впервые спускалась по Каналу к Флорида-Кис. Клиенты оповещались о начале круиза заранее и только и ждали момента, когда с ними свяжутся и сделают предложение – предложение, от которого они даже не думали отказываться.

Теперь мне нужно было только одно – список этих самых клиентов.

Последовательность GPS-координат, отпечатавшихся на видеороликах, образовывала на карте своего рода дорожку из хлебных крошек, более или менее совпадавшую с Береговым каналом, однако в одном месте этих крошек насыпалось особенно много. Это свидетельствовало о том, что там яхта задерживалась, простояв на якоре около двух часов. На спутниковых снимках вблизи этого места я увидел довольно большой особняк, причем располагался он очень удобно – почти у самой воды.

Координаты особняка я сохранил в своем телефоне.

Когда вернулась Летта, я делал скриншоты и нарезал видеофайлы на более короткие, трех-пятисекундные ролики, на которых были лучше всего видны лица клиентов. Для идентификации этого было достаточно. Залив результаты своих трудов на «Дропбокс»[23], я отправил своему телефонному абоненту соответствующую ссылку и по памяти набрал номер. Он ответил почти сразу, и я включил громкую связь, чтобы Летта могла слышать наш разговор.

В Колорадо все было как всегда. На заднем плане кто-то резался в пинг-понг, и раздавался женский смех.

Не дожидаясь, пока я поздороваюсь, мой абонент сказал:

– Судя по показаниям барометра, у тебя неприятности.

– Пока все то же самое, просто день выдался неудачный.

– Крепко тебе досталось?

– Летта меня заштопала.

При этих словах Летта снова рассмеялась. У нее был очень приятный смех. Почти целебный.

– Летта? – переспросил абонент.

– Долго объяснять.

– Насколько я знаю, ты умеешь подбирать помощниц.

– Ты на громкой связи. Поздоровайся хотя бы…

Повернувшись к телефону, Летта помахала рукой.

– Привет!

– Рад познакомиться, мэм. – Я догадался, что он улыбается. Ему всегда нравилось, когда я выбирался из своей раковины и общался с другими людьми. Это означало, что еще не все во мне омертвело – осталось и что-то живое, человеческое.

– Друзья зовут меня Боунз, Летта, – представился мой собеседник. – Друзья Мерфа – мои друзья. Если вам понадобится помощь, просто позвоните мне, и я сделаю все, что могу. Ну, а поскольку мне представилась возможность поговорить с вами, позвольте предупредить насчет этого типа… – При этих словах Летта выпрямилась. – Первое, – продолжал Боунз, – никогда, ни при каких условиях не ездите с ним на мотоцикле. Он не умеет им управлять. И второе: никогда и ни за что не давайте ему готовить еду. Любое блюдо его приготовления представляет собой в лучшем случае мощное слабительное, а в худшем – чистый яд. Вы меня поняли?..

Летта рассмеялась.

– Кажется, да.

Я сказал:

– Мы сейчас находимся в ситуации, когда в любой момент все может пойти не так. Возможно, нам повезет, но шансов на благополучный исход, как всегда, значительно меньше.

– А конкретнее? – спросил он. Я не сомневался, что Боунз меня понял, просто он хотел быть вежливым с Леттой.

– А если конкретней, то я отправил тебе ссылку. На этих файлах ты найдешь полтора десятка новых лиц, и я уверен, что их число уже увеличилось. Наверняка кто-то где-то их уже ищет.

– Будем работать.

– Еще одно. Этим ребятам наверняка не понравилось, что я проник на их яхту и забрал диски с записями. Они не дураки и не станут мешкать, да и возможностей, в том числе финансовых, у них хватает. Они могут двигаться дальше, но я не исключаю, что теперь они разделятся, так что я, возможно, больше навредил, чем приблизился к цели.

– Торговцы постоянно сталкиваются с одной и той же проблемой.

– Что за проблема? – спросила Летта. Она и в самом деле не понимала.

– Дело в том, – сказал я достаточно громко, чтобы Боунз тоже слышал, – что при первых признаках опасности парням, которые занимаются этим видом бизнеса, приходится решать, как поступить. Они могут загнать товар оптом и исчезнуть, чтобы начать все снова, когда пыль осядет. Но могут рискнуть и продолжить свое дело в надежде выручить еще бо́льшие деньги.

Боунз подхватил мою мысль на лету.

– Последний вариант означает, что они могут удвоить, утроить или даже учетверить выручку. А в нашем случае речь идет, скорее всего, не о тысячах или о десятках тысяч – о миллионах!

– В общем, поработай как следует с записями и перезвони мне. Я только что загрузил их в облако. Сами жесткие диски я пришлю тебе по почте, как только перекушу. На яхте я не нашел ничего, что помогло бы мне сообразить, куда они держат курс. У меня вообще нет никаких зацепок, если не считать GPS-координат места, где яхта простояла пару часов. Попроси парней внимательно прослушать аудиодорожки роликов – может быть, им удастся узнать что-то еще. И привлеките Надю – она знает русский.

– Твою ссылку я уже переслал. Отправь жесткие диски экспресс-почтой, они нужны мне как можно скорее.

– Принято.

Прежде чем дать отбой, Боунз неожиданно обратился к Летте:

– Мисс Летта?..

– Что? – она наклонилась ближе к телефону.

– Как зовут вашу дочь? – В его голосе звучали ласка и мягкость, за которую Боунза так любили все, кто с ним сталкивался.

В глазах Летты заблестели слезы.

– Энжел, – прошептала она.

– Вот как?.. Прекрасное имя. – Я услышал, как Боунз почесал бороду. – Скажите, Энжел тоже была на той яхте?

– Да.

Должно быть, Боунз перешел в помещение, потому что звуки на заднем плане отдалились и стали тише.

– Вы хорошо знаете Мерфа?

Летта бросила на меня быстрый взгляд.

– Мы с ним знакомы всего четыре дня, но…

– Он уже давал вам читать свою книгу?

При этих словах я невольно напрягся.

– Ту, что написана у него на спине? – Летта снова посмотрела на меня, а я с облегчением выдохнул. – Я ее не читала, но видела.

– Я понимаю, мисс Летта, сейчас я вряд ли могу сказать что-то такое, что могло бы вас по-настоящему подбодрить, но… Попросите Мерфа рассказать вам истории под номером 87 и 204.

– Хорошо. – Она встретилась со мной взглядом.

– Главное, не давайте ему опускать подробности…

– Какие еще подробности? – спросила Летта, продолжая смотреть на меня.

Боунз усмехнулся.

– Узнаете, когда услышите. – Он немного помолчал, потом снова обратился ко мне: – Ты, как я понимаю, намерен проверить эти GPS-координаты?

Я машинально кивнул.

– В самое ближайшее время.

– Прислать тебе подкрепление?

– Будет лучше, если кто-то из твоих людей наведается туда, когда меня там уже не будет. Я хочу сам все осмотреть, порыскать в окрестностях. Быть может, нам повезет…

– Береги хохолок.

– Ты тоже.

Он дал отбой, а я поспешил развернуть принесенную Леттой «субмарину»[24] из «Публикса»[25]. Этот сэндвич – одно из тех простых удовольствий, из которых состоит жизнь любого человека. Кроме того, я буквально умирал с голода.

– Хохолок?.. – озадаченно спросила Летта. – Почему он велел тебе беречь хохолок?

– Это из фильма… – ответил я с полным ртом. – С Робертом Редфордом. Называется «Иеремия Джонсон». Боунз и я смотрели его раз десять, не меньше.

– А что это значит?

Я с усилием проглотил огромный кусище сэндвича.

– Это значит – не позволяй никому снять с тебя скальп. Особенно если ты еще жив.

– Бр-р!.. – Летта поежилась и показала на телефон: – А этот твой Боунз… Кто он такой?

Я покачал головой.

– Это человек, который научил меня делать мою работу.

– А где он сейчас?

– В Колорадо.

– Ну, а чем он все-таки занимается?

– Вообще-то он занимается многими вещами, но в данный момент Боунз, я полагаю, сидит с детьми. Нянчится, так сказать…

– Ты не хочешь говорить?

– Не сейчас. Когда-нибудь… Сейчас нам нужно вернуться в больницу.

Летта села, скрестив ноги, и принялась освобождать от обертки свою «субмарину».

– Тогда расскажи мне про случай номер восемьдесят семь.

– Это было не простое дело. Может быть, даже самое сложное. Речь шла о несовершеннолетней дочери сенатора. Очень известного сенатора. Мы искали ее чуть не во всех штатах. Потом – во многих странах. Парень, который ее купил, был просто сказочно богат и далеко не глуп. Он постоянно опережал нас на один шаг. К счастью для нас, он, как это случается со многими умными людьми, был слишком самонадеян. На протяжении нескольких недель о нем не было ни слуху ни духу. Мы уже почти отчаялись, когда один из наших ребят засек операцию с его кредитной карточкой, которой оплатили покупки. Дело было в Швейцарии, на одном отдаленном горнолыжном курорте. Среди покупок был лимонад. Мы знали, что этот парень помешан на здоровом образе жизни и не употребляет сахар. Через два дня мы сняли номер рядом с его апартаментами и вытащили девчонку, когда парень заказал сеанс массажа.

– Как?

– Очень просто. Массажистом был я.

– И?..

– И все. Через десять минут мы с девчонкой вышли через парадную дверь. Сейчас она в Гарварде, отлично учится и входит в университетскую команду по гребле. Собирается быть юристом. Время от времени она присылает мне коротенькие видео по «Снэпчату»[26].

– А тот… тот парень?

– Теперь он ездит в инвалидном кресле и питается через соломинку. Насколько мне известно, в тюрьме ему не очень уютно.

Некоторое время Летта задумчиво жевала.

– А номер двести четвертый?

– Двести четвертый?.. – Собираясь с мыслями, я ненадолго прикрыл глаза. – Это мать Салли Мейфер из истории под номером 203. Бедная женщина чувствовала себя виноватой в исчезновении дочери. На самом деле она была не виновата – просто так сложились обстоятельства, но очень трудно прислушаться к доводам разума, особенно если материнское сердце твердит совсем другое.

– А почему Боунз посоветовал мне расспросить тебя именно об этих случаях?

– Чтобы немного тебя подбодрить. Он не мог сказать тебе, что все кончится хорошо, потому что мы этого не знаем. Быть может, все будет плохо. Или даже очень плохо. Но он хотел, чтобы ты узнала: далеко не все истории заканчиваются печально. Даже самые трудные случаи могут закончиться благополучно.

Она слегка приподняла брови.

– И что же произошло с той женщиной из двести четвертой истории?

– Большинство родителей очень остро ощущают свою ответственность. Переживают. Винят себя во всем… Ты наверняка знаешь, как это бывает. «Если бы я сделала то… если бы я не сделала этого… Я могла бы…» Боунз хотел, чтобы эти голоса у тебя в голове замолчали.

Летта слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

– Ты когда-нибудь скажешь мне, как тебя зовут на самом деле?

– Пожалуй, будет лучше, если я этого не сделаю.

– Лучше для кого?

– Для тебя. И для меня тоже.

– Ну, а потом, когда все это кончится… я когда-нибудь увижу тебя снова?

– Это будет зависеть не столько от меня, сколько от тебя.

Глава 23

Отправив жесткие диски в Колорадо (служба «Федерал Экспресс» могла доставить их Боунзу уже завтра утром), мы погрузились в «Такому» лодочного мастера и поехали в медицинский центр Джупитера. Еще в коридоре мы услышали смех, а когда заглянули в палату, то увидели, что Клей сидит на койке и в левой руке у него торчит капельница. Молодая миловидная медсестра измеряла ему давление. Скрещенные ноги Клей вытянул перед собой, и на коленях у него стояла тарелка с горячей едой. Судя по всему, он отлично себя чувствовал и наслаждался жизнью, заодно развлекая свою новую подружку и Элли байками из тюремной жизни. Он действительно выглядел значительно лучше, и его смех больше не прерывался приступами жестокого кашля: очевидно, новейшие стероиды уже начали действовать, уменьшив опухоль. Оставалось надеяться, что антибиотики, которые он тоже должен было получить, окажутся не менее эффективными.

Солдат, лежавший на полу возле койки Клея, первым заметил меня и, вскочив, бросился навстречу, радостно виляя хвостом. Клей повернулся в мою сторону и, конечно, сразу заметил и синяк у меня на лице, и свежие швы на руках и на шее. Выпрямившись, он сделал такое движение, словно собирался встать, и даже спустил с кровати одну ногу. Лицо у него стало как у человека, который готов броситься в бой.

– Похоже, мистер Мерфи, вы повстречались с кем-то из моих бывших приятелей.

– Кое-кто из них наверняка провел какое-то время за решеткой. – Я положил ладонь ему на плечо, и Клей немного расслабился. – Как самочувствие, мистер Петтибоун?

– Неплохо. – Как раз в этот момент медсестра, которая при нашем появлении ненадолго вышла, вернулась в палату со свежей капельницей. На вид ей было не больше двадцати пяти, и она годилась Клею в правнучки.

– Вот, собираюсь пригласить свою сиделку на танцы, – добавил Клей и подмигнул.

Не знаю, почему так происходит, но большинство людей, которые отсидели долгий срок в тюрьме, обладают развитым чувством юмора. И чем продолжительнее был этот срок, чем тяжелее обстоятельства, с тем большей легкостью они способны воспринимать даже самые трагические новости и события. Это редкий дар, и Клей обладал им в полной мере, что, в свою очередь, многое говорило о том, через какой ад ему пришлось пройти.

– А после танцев я бы посоветовал вам поспать, – сказал я ему. – Вам надо набраться сил. Сейчас мне нужно проверить один адресок, но когда я вернусь, то снова поплыву дальше на юг. Вы со мной?

Он кивнул, потом откинулся на подушку и похлопал ладонью по одеялу рядом с собой. Солдат тут же заскочил на кровать и улегся.

– Я буду готов.

Я посмотрел на Летту и Элли.

– Ну, а как быть с вами? Смогу я уговорить вас обеих подождать меня здесь, или…

Летта выпрямилась.

– Даже не пытайся.

– Ну, и что у нас получится, если ты никогда не делаешь то, что я прошу?

Она подбоченилась.

– Перестань меня просить, и я перестану говорить «нет».

Элли шагнула к ней.

– Я тоже с вами.

Когда мы втроем вернулись в «Бест-Уэстерн», я почувствовал, что мне отчаянно хочется спать. Последние два дня я почти не отдыхал и к тому же побывал в серьезной переделке, поэтому теперь мое тело буквально ломило от усталости. Я знал, что должен проверить подозрительный дом как можно скорее, и в то же время мне было совершенно очевидно, что в таком состоянии толку от моей разведки будет мало. Мне необходимо хотя бы немного передохнуть.

– У меня глаза просто сами закрываются, – сказал я Летте и Элли. – Мне нужно поспать хотя бы пару часов. Потом решим, как быть дальше.

Они согласно кивнули, но у меня сложилось впечатление, что эти кивки относятся скорее ко мне, чем к ним. Впрочем, я не стал ломать над этим голову, а просто снял еще один номер рядом с первым и, пожелав обеим спокойной ночи, отправился туда. Отрегулировав кондиционер на «холод», я вытянулся на кровати. Мышцы болели, швы болели, в глаза словно песку насыпали, к тому же в схватке на яхте я пропустил слишком много ударов. Иными словами, чтобы полностью восстановиться, двух часов сна было категорически недостаточно, но я надеялся, что за это время хотя бы мой мозг успеет вернуться в норму.

Не знаю, сколько я спал. Было уже темно, когда я проснулся от того, что кто-то скользнул рядом со мной под одеяло и положил мне руку на грудь, а ногу – на ногу. Глаза я открыл, но не пошевелился. Все происходящее живо напомнило мне эпизод из книги «Король былого и грядущего»[27], когда сразу после свадьбы король Артур ложится в постель с молодой женой, а утром обнаруживает рядом с собой совершенно другую женщину.

Мой испуг окончательно прошел, когда она негромко проговорила:

– Помнишь, я говорила тебе, что в нашей с Энжел истории не все так просто?

Я ожидал чего-то подобного, но, пожалуй, не сейчас.

– Помню.

– Помнишь, я говорила про человека, который стал моим персональным аптекарем? Ну, о том, который снабжал меня лекарствами?

– Да.

– В конце концов он разрешил мне покупать их в кредит. Каждые три недели я ездила к нему в аптеку для автомобилистов, махала из окна рукой, и он выносил мне все, что нужно, а деньги просто прибавлял к моему счету. Я говорила себе, что буду пользоваться его услугами только до тех пор, пока не пройдет нога, но травма была серьезной, связки сильно болели, и мне нужно было больше болеутоляющих, чем мой врач имел право выписать. Гораздо больше. Однажды я пожаловалась своему знакомому на боль, и он сказал, что может достать столько лекарств, сколько я захочу, но цена будет намного выше, и что он ничего не может поделать, потому что он только посредник. Деваться мне было некуда, и я согласилась. Теперь вместо шести долларов за таблетку я платила шестьдесят, а ведь к тому моменту я принимала их уже постоянно.

В общем, не успела я оглянуться, как мой долг вырос до двадцати с лишним тысяч. А еще проценты!.. Они одни составляли больше, чем я могла себе позволить – мне ведь надо было платить за квартиру. Однажды мой поставщик сказал, что дилер требует с меня деньги. Месяцами я покупала наркотики, принимала их и лгала себе, что это только до тех пор, пока не пройдет нога. Тогда, говорила я себе, я снова смогу работать и все верну, но… – она покачала головой. – Но из этого ничего не вышло. Мой поезд уже ушел.

Прошло еще сколько-то времени, и мое положение осложнилось еще больше. Моего благодетеля перевели в другое место, к тому же в аптеке обратили внимание на мой долг. Теперь я была должна не только дилеру, которого в глаза не видела, но и аптеке, но заплатить мне было нечем. Кончилось тем, что аптека сообщила обо мне коллекторскому агентству. Они звонили мне по десять раз на дню и грозились наложить арест на все мое имущество. Я могла потерять свою танцевальную студию!

И тут снова объявился мой аптекарь. Он позвонил мне и сказал, что, если нужно, он готов и дальше снабжать меня таблетками. Удивительно, но он ничего от меня не требовал – например, переспать с ним. Он вел себя как настоящий джентльмен, тогда как все остальные… Этот парень снова начал ходить на мои уроки, аккуратно платил за каждое занятие – и оставлял мне флакончик с лекарством. Платил он, кстати, только наличными. Как-то раз он даже пригласил меня на вечеринку, которую устраивали какие-то его друзья, хотя и был лет на десять моложе меня. Помню, он еще спросил, не захочет ли Энжел – ее фотографию он много раз видел на моем рабочем столе – присоединиться ко мне. Почему бы и нет, подумала я. Этот парень производил на меня впечатление человека интеллигентного, хорошо воспитанного и доброго, к тому же он был очень хорошим танцором, а это не могло меня к нему не расположить. Во всяком случае, во время уроков он никогда меня не лапал. Может быть, и друзья у него такие же приятные, подумала я тогда. Вреда от этого, во всяком случае, никакого не будет.

Летта немного помолчала, словно всматриваясь в собственное прошлое.

– Прошло немного времени, и мы начали встречаться регулярно – я имею в виду, мы втроем. Мы вместе ужинали, ходили в боулинг, в кино… Энжел это нравилось. Они вообще очень хорошо ладили, несмотря на разницу в возрасте. Именно ладили – я отлично видела, что он не пытается ухаживать за моей дочерью. Для нее этот парень стал… кем-то вроде доброго дядюшки или двоюродного брата – так, во всяком случае, я себе говорила. Правда, Энжел всегда нравились мужчины намного старше нее, но насчет своего «аптекаря» я не беспокоилась. Он казался искренним и открытым и никогда не пытался воспользоваться положением человека, которому я задолжала огромную, по моим меркам, сумму. Ни в отношении меня, ни в отношении Энжел… И мне казалось только естественным, что со временем он стал приглашать мою дочь на вечеринки. Я чувствовала, что «аптекарь» нравится Энжел все больше и больше, но… но он только приглядывал за ней, следил, чтобы с ней не случилось ничего плохого. Друзей у него было много, и Энжел познакомилась почти со всеми. И чуть не дважды в неделю у кого-то где-то была запланирована вечеринка. Я, конечно, беспокоилась, что на этих вечеринках Энжел начнет… употреблять всякую дрянь, но как я могла запретить ей это, если я сама…

Потом настал день, когда он рассказал Энжел о путешествии на яхте, которое, по его словам, он собирался совершить уже несколько лет. У одного из его богатых приятелей была своя яхта, и они приглашали в поездку всех, кто захочет. Как в документальном фильме о серфинге – «Бескрайнее лето», или как он там назывался… Предполагалось, что они проведут примерно три месяца на островах: будут загорать, нырять с аквалангом, ходить под парусом, кататься на гидроциклах, посетят Багамы или Кубу… в общем, будут делать все, что захочется. Для Энжел это были бы прекрасные каникулы, к тому же у меня все равно не было денег, чтобы отправить ее на отдых в хорошее место.

До отплытия оставалось еще время, и Энжел с «аптекарем» продолжали регулярно ходить на разные вечеринки, но потом я стала замечать, что с моей дочерью происходит что-то странное. Ее как будто подменили, и мне никак не удавалось вызвать Энжел на откровенность, поговорить с ней по душам. Ощущение было такое, что в моем доме живет совершенно посторонний человек, который только выглядит как моя дочь… Энжел постоянно срывалась из-за пустяков, орала на меня, хотя я не делала ей ничего плохого. Казалось, произошло что-то, что настроило ее против меня, но я никак не могла понять, в чем дело. Когда перед очередным походом на вечеринку я просила ее быть осторожнее, она кричала, что я достала ее своей опекой, что она уже взрослая и у нее своя голова на плечах. Чаще всего мы ссорились из-за этой поездки на яхте, потому что я все-таки за нее волновалась – сейчас-то я думаю, что это было предчувствие, – но Энжел твердо решила ехать. Она говорила, что у нее там будет много друзей, что с ними ей лучше и что она не собирается киснуть здесь, когда ее ждут там.

А еще через неделю «аптекарь» вдруг без всяких объяснений обнулил мой долг. Весь, целиком. И с дилером, и с аптекой. Проблема исчезла как по волшебству. Мне он сказал, что несколько его друзей отправляются в тот же круиз и этот его богатый приятель якобы сказал – ему, мол, не хочется, чтобы родители волновались за детей, которые поплывут с ним на его яхте. Когда-то «аптекарь» этого своего приятеля очень выручил, и теперь он решил отплатить ему тем же. Мой поставщик назвал это «списанием долгов».

– Сколько ты была ему должна?

– Без малого сорок тысяч…

Ее рука на моей груди дрожала. Я решил дать ей выговориться до конца.

– Если говорить откровенно… – начала Летта после небольшой паузы, – то… Когда он пришел ко мне и сказал, что я больше ничего ему не должна, я догадалась, что это и есть расплата. За Энжел, за «бескрайнее лето», за путешествие на яхте… Я ее продала… – прошептала Летта. Помолчав, она повторила это еще раз, словно стараясь сделать себе как можно больнее: – Я продала собственную дочь!

Несколько минут мы лежали молча, потом Летта заговорила вновь:

– Если бы мне кто-то сказал, что мать может продать свою дочь, я бы ни за что не поверила… Я бы плюнула этому человеку в глаза! И вот я сама именно так и поступила. Я продала дочь в сексуальное рабство, чтобы расплатиться с поставщиком наркотиков!

Я повернулся на бок и обнял Летту, которая негромко всхлипывала у меня на груди. Прошло еще несколько минут, прежде чем она пошевелилась и села. Вытерев глаза, Летта посмотрела на меня.

– Наверное, – проговорила она печально, – в аду для таких, как я, есть специальное место…

Я включил свет.

– Лучше расскажи мне, как ты повредила лодыжку.

Она удивленно вскинула брови.

– Зачем тебе?.. А впрочем… Да по-дурацки все получилось… Я ездила в универмаг за продуктами и как раз садилась в свою машину. Пока я укладывала покупки на пассажирское сиденье, одна нога у меня торчала наружу, и тут… Одна из покупательниц упустила свою тележку, которая была доверху заполнена какими-то пакетами. Тележка покатилась, ударилась о дверь моей машины, та захлопнулась и прищемила мне ногу, да так, что лодыжка у меня мигом раздулась и стала как дыня.

– А когда этот твой «аптекарь» впервые пришел к тебе в танцкласс?

Летта нахмурилась, припоминая.

– Кажется, в тот же самый день… нет, на следующий! Точно, на следующий!

– И он сразу сказал тебе, что работает в аптеке и специализируется на обезболивающих?

Она кивнула.

– Да. Еще он сказал, что до того, как пойти учиться на фармацевта, он работал в кабинете физиотерапии. Он даже осмотрел мою ногу, причем действовал довольно профессионально, насколько я могу судить. Он был такой заботливый, внимательный… и сразу дал мне какие-то таблетки. Совершенно бесплатно.

– А тебе не кажется, что все это довольно странно?

Летта задумалась.

– Нет. Ни тогда, ни впоследствии я об этом не задумывалась. Впрочем, потом у меня появились другие проблемы и мне стало не до этого.

– Именно поэтому типам вроде твоего «аптекаря» удается обманывать таких, как ты. Нормальные люди устроены не так, как они. Нормальные люди считают окружающих хорошими и порядочными и не подозревают их в дурных намерениях. Ну, сама подумай: если бы ты была преступником, который похищает детей и подростков, разве тебе не захотелось бы сделать так, чтобы их разыскивало как можно меньше родственников? Разве ты не проделала бы нечто подобное тому, что сделал «аптекарь»? Это же очевидно: чтобы снять с себя подозрения, достаточно оказать человеку услугу – такую, после которой тот начинает чувствовать себя в долгу… или чувствовать себя виноватым.

– Ты думаешь…

– Тебя подставили, Летта. Устроили тебе ловушку. Такие вещи происходят постоянно. Это – психологическая обработка, которая предшествует похищению.

Кажется, впервые за все время в ее глазах промелькнул гнев.

– Ты хочешь сказать…

– Их мишенью была не ты. С самого начала они нацелились на Энжел. Тебя они превратили в орудие. Думаю, они следили за тобой, изучали тебя, пока не удостоверились, что тебя можно обработать. Как только представилась подходящая возможность, они прищемили тебе ногу дверью и тут же подослали своего агента, который проявил сочувствие и оказал помощь.

Летта слегка откинулась назад. На ее лице отразилось сомнение… Нет, она была не глупа, просто ей было очень трудно поверить в то, что́ я только что сказал.

– Каким же надо быть извращенным ублюдком, чтобы… – выдавила она наконец.

– Нормальные люди детьми не торгуют.

– Но… как они могут?..

– На это не существует исчерпывающего ответа. Считай, что они просто так устроены.

Она немного помолчала.

– Я хотела бы знать… теперь ты будешь думать обо мне хуже? Решишь, что я испорченная? Безвольная? Эгоистичная?

Ее реакция меня не удивила. Этот вопрос я слышал и раньше. Много раз слышал.

– Почему я должен думать о тебе хуже?

– Потому что я… Но на самом деле я не такая! Я хорошая мать. Не идеальная, конечно, но я люблю свою дочь и…

– Что бы я сейчас ни сказал, мои слова подействуют только на твой разум. В глубине души ты будешь продолжать сомневаться… Не надо спешить, Летта. Дай себе время, и ты в конце концов поймешь, какая ты на самом деле.

– Что будет, когда мы найдем Энжел?

– Тут есть два варианта. Мы могли бы попытаться ее выкрасть, но теперь, когда они знают, что их преследуют, сделать это будет труднее. Или нам придется заплатить большую цену.

– Как это заплатить? Ты имеешь в виду – деньгами?

– Не только.

– И… сколько нам придется им отдать?

Я посмотрел на нее. Потом в окно.

– Много. Возможно – все, что у нас есть.

Глава 24

Когда зазвонил мой мобильник, часы на экранчике показывали без десяти два ночи. Я попытался ответить, но в трубке не слышно было ни звука. Только тогда я сообразил, что звонит другой мой телефон – спутниковый.

– Как п-живаете, падре?..

Ее голос звучал резко и неприятно, к тому же слова она произносила невнятно, словно у нее заплетался язык.

Летта сразу узнала голос Энжел и, резко сев, уставилась на меня расширившимися от тревоги глазами.

– Я рад, что ты позвонила, – произнес я как можно дружелюбнее. Мне хотелось ее разговорить. – Как дела? Хорошо проводишь время?

– Жаль, что вы не видите это меш-што! Это што-то… прот… про-тря-яса-а-ющее!

Похоже, «аптекарь» предпочитал держать девчонку под кайфом.

– Действительно, жаль.

– Приезжайте к нам. У нас вес-ло. И еще – я хршо ум-мею целовать… Вы не забыли?..

Пока она пыталась облечь свою мысль в слова, я включил мобильный телефон и связался с Колорадо. Как только Боунз ответил, Летта продиктовала ему номер, с которого звонила Энжел. Я тем временем пытался удерживать девочку у аппарата, чтобы Боунз успел засечь его местонахождение.

– Расскажи мне, что это за место? Какое оно?

– Это такая… хижина. Или ранчо. Бу-бунгало, вот!..

– Ты уже не на яхте?

– Нет. Мы в-вышадилишь на б-берег.

– На берег? Когда?

– Не помню. У нас что? Вечер вопросов и отвтов?

– Нет, просто сначала я подумал, что ты говоришь про яхту. Яхта действительно – супер.

– Не-не-не… Б-б-бунгало в Неверглейзде – вот это дейштвительно супер! Мы здесь ктались на лодке с таким охре… Упс! Прстите, совсем забыла, что вы свщеник! В общем, у него сзди такой большой винт, как у самолета! Забыла, как нзывается… Такая штука была в фильмах про Индиану Джонса. Мы видели там до фигища сран… прстите, много просто крокодилов с во-о-т такенными зубами! А еще мы катались на бигфутах – это такие машины с огрмными колесами. Каждое клесо больше меня, честное слово! Вот ткая у нас вечеринка, правда, клево?

– Действительно, звучит очень клево, – согласился я.

В трубке послышалось какое-то причмокивание.

– Жаль, вы не знакомы с моей мамой. Она… – Энжел сглотнула. – Она отлично танцует, но вам, наверное, придется подождать, пока у нее заживет нога. Она у нее долго болела, но мама мне не говорила – не хотела, чтобы я знала, а я… Я злилась на нее и говорила всякие вещи, которые мне не следовало говорить… Скажите, падре, вы когда-нибудь говорили вещи, о которых потом жалели?

Теперь ее язык заплетался уже не так сильно, хотя голос продолжал звучать неровно и срывался.

– Конечно.

Летта рядом со мной зажала рот руками, чтобы не разрыдаться в голос. Мобильный в ее руках пискнул – пришла эсэмэска с координатами и приложением в виде карты, на которой красной точкой было отмечено место. В эсэмэске говорилось: «Добраться трудно, но возможно. Дорога займет часа два с небольшим».

– То, что ты рассказываешь, звучит очень интересно, – сказал я Энжел. – Но ведь это еще не конец путешествия, правда? Куда вы поедете дальше?

– Не знаю. На Флорида-Кис. На другие острова. А вам-то что?

– Это же ты мне позвонила, а не я тебе.

Снова это странное причмокивание.

– Я умею хорошо целоваться, падре. Хотите…

Она замолчала, но телефон еще некоторое время работал, и я услышал, как Энжел негромко посапывает во сне. На заднем плане раздавались еще какие-то голоса, звучали музыка и взрывы смеха. Ранчо… Бунгало… Энжел попала в беду, и, хотя она отказывалась это признать, я был уверен, что в глубине души она понимает – самой ей не выбраться.

Когда я вышел на причал, мой друг-ремонтник спал на раскладушке у себя под навесом. Едва я вошел, он проснулся, сел и принялся тереть глаза кулаками. Кулаки у него были огромными, как у профессионального боксера.

– А-а, это вы… – протянул он. – Идемте.

Мы вместе вошли в крытый док. Преображенный «Китобой» слегка покачивался на воде – за время моего отсутствия из белого он сделался зеленовато-синим. Не обклеенными оставались только мотор и крыша над консолью управления. Но мастер обещал, что к утру все будет готово.

Я махнул рукой в сторону его «Такомы».

– В таком случае… Мне нужно сгонять еще в одно место, не возражаете?

– Валяйте. – Он перебросил мне ключи.

– Я не знаю, когда вернусь, а мне не хотелось бы вас задерживать. Вот если бы вы сами меня отвезли… Я заплачу.

Парень отложил канцелярский нож, с помощью которого собирался обрезать пленку вокруг кожуха мотора, снова потер глаза и улыбнулся.

– Отвезу, что ж не отвезти?.. А насчет платы… вы заплатили мне достаточно.

Ехать было недалеко – всего пять миль, так что через десять минут мы с Леттой уже стояли у ворот складского здания на охраняемой территории близ городского вокзала. Чтобы попасть внутрь, нужно было ввести код на входной двери, еще один код – на второй двери, и третий, чтобы привести в действие лифт. Лифт нам, впрочем, был ни к чему – мое личное хранилище находилось на первом этаже. Чтобы попасть в него, тоже нужно было ввести цифровой код – самый длинный. Наконец замок щелкнул, я открыл дверь, пропустил Летту вперед, включил свет (никаких окон здесь, конечно, не было, но воздух был свежим благодаря автоматическим кондиционерам) и снова закрыл дверь.

Открыв от изумления рот, Летта оглядывалась по сторонам.

На стеллажах были аккуратно разложены акваланги, одежда, полевые комплекты, оружие, боеприпасы, приспособления для рыбной ловли, аптечки и комплекты первой помощи. Между стеллажами стояли пикап «Тойота», два мотоцикла, компактный катер «Хеллз бей», пара гребных досок[28] и несколько больших ящиков с инструментами. На всякий случай я держал здесь и раскладушку со спальным мешком – иногда бывает просто необходимо иметь безопасное место, чтобы как следует отоспаться.

Взгляд Летты задержался на оружейной пирамиде.

– Зачем тебе все это?

– С недавних пор юг Флориды превратился в центр торговли живым товаром. «Виноваты» в этом и многочисленные морские порты, и воздушные гавани, и высокая плотность населения, и близость Кубы и Багамских островов, и склонность сверхбогатых людей приобретать здесь летние резиденции… В последнее время мне довольно часто приходилось работать именно в этих краях, поэтому разумно было оборудовать в удобных местах склады или базы, где можно пополнить запасы или просто пересидеть… У меня есть пять таких точек, разбросанных вдоль всего юго-восточного побережья, и еще две – на территории страны.

Летта исполнила свой фирменный пируэт, но ничего не сказала.

Мотоцикл БМВ 1250-ГС, или «Большой гусь», относится к классу «эндуро» двойного назначения. Эти мотоциклы пересекали континенты, горы, реки и пустыни и заслуженно считаются одними из лучших в своем классе. «Большой гусь» хорош и на шоссе, и на бездорожье (а я был уверен, что это его качество может мне пригодиться). Откровенно говоря, я не фанат мотоциклов, но в определенных обстоятельствах они действительно могут оказаться удобнее и быстрее автомобиля, мотосаней или даже лошади. Правда, если мы найдем Энжел, возвращаться будет удобнее на пикапе, но… но сначала нам нужно было добраться до места, где она находится, а у меня было такое чувство, что для этих целей мотоцикл подходит гораздо лучше.

Я выкатил мотоцикл из хранилища на улицу, потом сходил за шлемами и протянул один Летте. Она с сомнением покачала головой и показала на мой телефон.

– Боунз говорил, чтобы я не…

– Вот и послушайся его. Мне будет гораздо спокойнее.

– Не дождешься. – Она застегнула шлем и решительным движением перекинула ногу через седло.

Через пять минут мы уже мчались по Девяносто восьмому шоссе на запад, к южной оконечности озера Окичоби. Там мы повернули на юг, доехали до казино «Миккоске» и поехали на запад по Сорок первому шоссе, к которому с обеих сторон подступают воды бесчисленных каналов и проток: этот заболоченный район площадью более восьмисот квадратных миль носит название Эверглейдс.

Если бы сейчас не было так темно, Летта, вероятно, увидела бы в протоках десятки и сотни аллигаторов, которые плавали на поверхности, словно полузатопленные бревна, а также питонов и боа-констрикторов, которые во множестве населяют Эверглейдс. Аллигаторы здесь, так сказать, аборигены. Со змеями дело обстоит несколько иначе. За последние несколько десятилетий ураганы несколько раз сравнивали с землей целые кварталы Майами и близлежащих городков. Было разрушено множество домов – и множество зоомагазинов. Когда нагонная волна затопила улицы, змеи нисколько не растерялись, а, выскользнув из террариумов, расползлись по окрестностям и вскоре нашли себе новый дом на болотистых просторах Эверглейдс. Где и принялись размножаться. Сейчас в этих местах иногда встречаются очень крупные экземпляры, способные изловить и съесть целого оленя.

Именно целого – змеи, как известно, не рвут добычу на части.

Мы пронеслись мимо сафари-парка, мимо Мемориала рейсу № 592[29], мимо индейской деревни Миккоски и свернули на выложенную плитами известняка дорогу, которая идет на север параллельно каналу Л-28 Эден. Через полчаса отчаянно пылящая дорога и канал неожиданно закончились и я увидел узкую грунтовку, которая тянулась в северо-восточном направлении. В свете фары я разглядел на ней свежие следы нескольких внедорожников.

Зимой, кстати, Эверглейдс выглядит совсем не так, как весной или летом. Бо́льшая часть воды уходит или пересыхает, а жидкая грязь превращается в отличное твердое покрытие, из которого, впрочем, кое-где торчат острые осколки известняка. Эти осколки могут без труда пропороть и мотоциклетную шину, и даже подошву ботинка, если вы не будете аккуратны. Зато зимой пропадают москиты – правда, ненадолго. Они даже не засыпают, просто становятся не такими злыми и многочисленными, как летом, когда находиться вне помещения после захода солнца бывает совершенно невозможно.

Мы поехали по этой тропе – именно туда вели нас карта и GPS-координаты телефона, с которого звонила Энжел, – и какое-то время спустя выбрались на безымянный проселок, который, впрочем, выглядел достаточно наезженным. Сейчас мы находились в той части Южной Флориды, где пролегает северная граница Эверглейдс, отмеченная сетью рукотворных каналов, отводящих лишнюю воду. На карте они выглядят как бумага-миллиметровка, где каждая линия – дренажный канал. Воду они отводят достаточно эффективно, но проехать через этот район не просто – для этого нужно знать, какие дороги пересекают каналы по мостам, а какие заканчиваются тупиком. Заблудиться здесь так же легко, как в кукурузном лабиринте[30].

Я этих мест не знал.

На карту тоже надежды было мало.

Я заглушил двигатель, погасил фары и решил довериться глазам и ушам. Как только мое зрение адаптировалось к темноте, примерно в миле от нас я разглядел какие-то мигающие огоньки. Я показал на них Летте, после чего мы медленно поехали по еще одной вымощенной известняком тропе. По обеим сторонам от нее тянулись каналы, буквально кишащие рептилиями всех пород и размеров, и я отрегулировал фару так, чтобы ее свет был направлен в основном вниз, на дорогу. Если бы фара ненароком осветила один из каналов и Летта увидела бы сотни сверкающих глаз, устремленных в нашу сторону, дальше мне пришлось бы нести ее на руках. В общем, я решил, что моей спутнице лучше не знать, какие хищники притаились в считаных ярдах от нас.

Когда расстояние до замеченных мною огней сократилось до полумили, я услышал музыку и снова заглушил мотор. Дальше мы двигались пешком, стараясь держаться середины дороги, чтобы быть подальше от тянувшихся параллельно каналов, в которых время от времени раздавался какой-то подозрительный плеск.

Вскоре я разглядел и сам дом. Бунгало, как выразилась Энжел. До него оставалось ярдов двести, и я удвоил осторожность. Учитывая, какими финансами располагали эти парни, каких клиентов сюда возили и как осторожно они себя обычно вели, я почти не сомневался, что даже в таком уединенном месте они не станут пренебрегать безопасностью и выставят на подступах к бунгало вооруженную охрану.

Спустя всего тридцать секунд я в этом убедился.

Услышав шаги, я поспешно опустился на одно колено. Летта присела рядом со мной.

Глава 25

Взошедшая над Эверглейдс луна светила пока не очень ярко, но и кромешного мрака вокруг больше не было, и я довольно ясно видел, что происходит впереди. Справа от нас в канале плеснул и зашипел аллигатор, ему ответил другой, слева, и Летта крепко вцепилась в мою рубашку. Ее рука дрожала. Казалось, еще немного, и Летта взберется мне на плечи.

Шаги приближались: я слышал, как похрустывает известняк и шуршит трава. Больше никаких звуков охранник не издавал. Он двигался профессионально, осторожно. Вероятно, он все-таки заметил мотоцикл или, по крайней мере, свет фары. Сейчас охранник надеялся засечь нас так же, как я обнаружил его – по звуку. Не дойдя до нас футов десять, он остановился, и я услышал, как кто-то обращается к нему по вставленному в ухо наушнику. Слов я не разобрал. Охранник ответил тихим шепотом, односложно, что так же выдавало в нем профессионала.

Единственным нашим укрытием была трава, но ее было много и она была достаточно высокой – примерно мне по грудь. Присев, мы сразу скрылись из виду, и обнаружить нас можно было только с помощью прибора ночного видения или инфракрасного детектора. Я очень надеялся, что ни того, ни другого у парня не было.

Охранник тем временем приблизился к нам на пять футов, и я почувствовал, как напряглась рука Летты. Парень сделал еще шаг, и тогда я выскочил из своего укрытия, как чертик из табакерки. Когда секунд через десять я вернулся к Летте, она лежала в траве ничком и крупно дрожала. Я подсветил себе лицо потайным фонариком, потом протянул руку и помог ей подняться.

Где-то за домом раздался характерный звук запускаемого двигателя, а следом – легко узнаваемый свист, с которым раскручиваются вертолетные лопасти.

Дальше мы двигались несколько быстрее. Вскоре, ярдах в ста пятидесяти впереди, мы увидели большой костер, вокруг которого танцевало человек десять. Летта тут же схватила меня за плечо и показала на одинокую фигурку, которая, подняв руки над головой, кружилась чуть в стороне. В этот момент пламя вспыхнуло ярче, и я увидел, что фигурка пошатывается и спотыкается чуть не на каждом шагу.

Высунув голову из травы, я прикинул расстояние до костра, но между нами и группой танцующих стоял громила, который выглядел, как еще одна гранитная скала. Он что-то говорил в микрофон крошечной рации. Я знал, что, если охранник вооружен (а в этом можно было не сомневаться), из моей попытки ничего не выйдет.

Тем временем громила снова заговорил в рацию, на этот раз – громче. С такого расстояния слов было не разобрать, но в ухе у меня был трофейный наушник, поэтому я хорошо слышал, что именно он сказал. Не дождавшись ответа, громила погнал танцующих к вертолету.

Минут через пять – ровно в три пополуночи – вертолет оторвался от земли, ненадолго завис над бунгало, потом резко набрал высоту и понесся куда-то на восток. Следом за ним в ночное небо взмыл второй вертолет, который я не видел и не слышал из-за рева турбин первого. Мы проводили их взглядами: не было никаких сомнений, что Энжел находится на борту одной из этих птичек.

Мы снова опоздали.

Опоздали и упустили наш шанс.

Стрекот вертолетов затих вдали, снова наступила тишина. Некоторое время мы молча стояли в темноте и прислушивались, но со стороны бунгало не доносилось никаких звуков. Мой наушник тоже молчал: скорее всего, охрана тоже улетела, и я вернулся за мотоциклом. На нем мы и добрались до бунгало, где все еще горел костер. Электричества в этих глухих местах сроду не было, поэтому я объехал бунгало на мотоцикле, освещая окрестности фарой.

В Эверглейдс нередко встречаются небольшие островки или сложенные из известняка холмики, которые возвышаются над морем травы примерно на фут – на два. При нормальном уровне воды этого обычно хватает, чтобы их не заливало. Когда-то на этих островках селились индейцы, которые высаживали на них небольшие цитрусовые рощи.

Бунгало было построено именно на таком холме площадью около двухсот квадратных ярдов, возможно, чуть больше. Со стороны холм выглядел как настоящий остров в океане травы, а мне такие места всегда нравились.

У задней стены мы нашли еще теплый бензиновый генератор. Это означало, что вся компания провела здесь достаточно много времени. Футах в пятнадцати блестело в лучах луны то ли небольшое озерцо, то ли заливчик. Летта уже собиралась шагнуть к нему, но я поймал ее за руку и, включив фонарик, направил луч света на десятифутового аллигатора, который плавал в считаных дюймах от берега. Увидев хищника, Летта всплеснула руками и попятилась.

Бунгало оказалось не заперто, несмотря на то что обставлено и оборудовано оно было по высшему разряду. Я решил его осмотреть – быть может, мне повезет и я найду что-то важное, что поможет нам в дальнейших поисках. Судя по открывшейся нам картине, здесь тоже была вечеринка – почти такая же, как на яхте. Пустые бутылки. Поломанная мебель. Разбросанные одежда и белье. Утыканная дротиками стена вокруг мишени для дартс. И все же здесь развлекались несколько скромнее, без особого размаха, но это было и понятно: вместо колонны дорогих машин мы видели только два улетающих вертолета, а значит, участников вечеринки было немного. Только девочки и избранные клиенты, прибывшие строго по приглашению.

Я негромко выругался. Мы опоздали на считаные минуты.

Так ничего и не найдя в доме, я вышел наружу и перекинул ногу через седло мотоцикла. Летта устроилась сзади. Я завел двигатель и, в последний раз обернувшись через плечо, включил первую передачу. Именно в тот момент я и заметил это. Крошечный красный огонек на стволе старого лайма.

Я ничего не сказал Летте, никак не показал, что я что-то заметил. Вместо этого я включил сцепление и, обогнув ранчо, остановился у задней стены. Оставив двигатель включенным, я прижал палец к губам, потом движением руки приказал Летте следовать за мной. Выйдя из-за дома, мы приблизились к дереву. Не доходя до него несколько шагов, я еще раз жестом призвал Летту к молчанию, а потом показал на предмет, прикрученный скотчем к стволу. Она всмотрелась, нахмурилась и хотела что-то сказать, но спохватилась. Я снова прижал палец к губам и покачал головой. Стараясь двигаться как можно тише, мы вернулись за дом, сели на мотоцикл и выехали на дорогу, ведущую назад к цивилизации.

Отъехав от бунгало примерно на милю, я остановился и обернулся к Летте. Даже сквозь тонированный визор мотошлема мне было видно, что ее лицо искажено страхом.

– Что это было? Айфон? – спросила она глухим, надорванным голосом и только потом подняла визор.

– Да.

– А почему на дереве?

– Через него за нами кто-то следил. Айфон работал как видеокамера-транслятор.

– Думаешь, они нас видели?

– Сто процентов.

– Но как им пришло в голову…

– Они хотели знать, продолжаем ли мы поиски Энжел или им удалось сбить нас со следа. А еще – кто именно ее ищет… Только поэтому они позволили ей сделать тот звонок. Это была приманка, и мы на нее клюнули. Моя вина – я должен был подумать о таком варианте, но…

Летта крепче обхватила меня руками за пояс и сказала – шепотом, потому что слова, произнесенные громко, могли слишком больно ранить:

– Это ведь очень плохо, да?..

Делать хорошую мину при плохой игре я не стал.

– Хорошего мало.

Тут я задумался, правильно ли я поступил, оставив айфон на дереве. После того как мы уехали, не попытавшись им завладеть, те, кто за нами наблюдал, скорее всего, просто разорвали связь и списали аппарат по графе «накладные расходы». Айфон, однако, мог дать нам хоть какую-то информацию, к тому же сейчас я мог забрать его, почти не рискуя.

– Подожди меня здесь, – сказал я.

Летта послушно слезла с мотоцикла, но тут же схватила меня за руку.

– Ты за мной вернешься?

Я кивнул.

– Честное слово?

Я рассмеялся.

– Вот еще, Элли номер два! Вернусь, если только один из этих парней не слишком проголодается. – С такими словами я немного повернул руль, направив свет фары на канал, откуда за нами наблюдало не меньше тридцати пар глаз.

Летта снова вскарабкалась на мотоцикл и в испуге подобрала ноги, а я побежал назад.

Старый лайм я обогнул по широкой дуге, чтобы не попасть в поле зрения камеры айфона. Красный огонек погас – соединение было разорвано, но владелец айфона все же оставил мне сообщение. Когда я перерезал скотч, телефон «проснулся». На зажегшемся экране я увидел уведомление об одном поступившем сообщении. Зная, что оно адресовано мне, я его открыл. Это была фотография Энжел, сделанная сверху, но с близкого расстояния. На снимке она полулежала на диванчике – с бокалом в руке, в бикини и в солнечных очках. Тот, кто сделал это фото, держал в руке лямку лифчика. Точнее, не держал, а просунул под нее кончик пальца, слегка касаясь шеи Энжел в районе сонной артерии. Энжел смеялась, как человек, которого щекочут. Она была пьяна и ничего не понимала, но я все понял сразу. Подпись к фотографии гласила: «Принимаем ставки».

Я выключил айфон, извлек из него сим-карту, чтобы никто не смог меня выследить, потом сунул и то и другое в карман. Одну ошибку я уже допустил, и мне не хотелось совершить еще одну.

В отель мы возвращались в молчании. За весь этот час с небольшим Летта не сказала ни слова. Одной рукой она обнимала меня за пояс, вторая скользнула в ворот рубашки и легла мне на сердце. Часы у меня в голове продолжали тикать с тех самых пор, как Энжел зашла в часовню, но теперь движение стрелок ускорилось.

Вернувшись в свой номер, я самым внимательным образом изучил айфон, но, как и следовало ожидать, в памяти ничего не было. Ни видеороликов. Ни фотографий. Ни приложений. Ни истории звонков. Информация не была стерта – им просто никогда не пользовались. Это был, если можно так выразиться, «жертвенный айфон». Возможно, один из многих. Единственное, что мне удалось обнаружить, это запись в журнале звонков, из которой следовало, что в течение недели с телефона и на телефон несколько раз звонили, но исключительно на два номера. Похоже, он и куплен-то был не позже чем неделю назад.

– Ну, что? Есть что-нибудь? – спросила Летта, заглядывая через плечо.

Я ответил не сразу. Фотографию с подписью я ей показывать не хотел – она бы ее только напугала. И еще как напугала! С другой стороны, Энжел была ее дочерью, и Летта имела право знать, с чем нам придется иметь дело. Немного помешкав, я все-таки показал ей сообщение. Летта прочитала подпись и прикусила губу. Ей очень хотелось задать вопрос, но она не решилась. Пришлось объяснить.

– Где-то в Даркнете у Энжел есть собственная страница, на которой размещены ее фотографии и видеоролики. Подпись означает, что аукцион открыт.

Летта молча смотрела на фотографию дочери.

– Я предполагаю, что аукцион продлится дня два, после чего начнется подготовка к передаче товара покупателю. И речь идет не только об Энжел, но и о других девушках.

Летта сидела на кровати, прижав колени к груди, и кусала ноготь. Она ничего не сказала, и я позвонил в Колорадо, чтобы сообщить Боунзу обнаруженные мной в айфоне номера. Через пять минут он перезвонил и сказал, что оба номера больше не используются. Это еще раз подтвердило то, что я знал и так: парни на вертолетах не были ни любителями, ни новичками. Что касалось номера сим-карты, то привязанный к ней номер совпадал с тем, с которого мне звонила Энжел.

И это тоже было своего рода сообщением.

Сообщением, которое Энжел так и не отправила.

Глава 26

Я был почти уверен – наши враги найдут новую яхту и двинутся по Каналу на юг, чтобы доставить девушек на Ки-Уэст или какие-то другие южные острова. Был и другой вариант – от Майами они могли повернуть на восток, чтобы, пройдя сорок четыре мили через океан, попасть на Бимини – своеобразное преддверие Багамских островов. Я, впрочем, сомневался, что они изберут этот путь, поскольку в этом случае им пришлось бы иметь дело с довольно сильным встречным ветром. Не то чтобы они экономили топливо, однако плавание при сильном волнении вряд ли могло кому-то понравиться, да и времени они бы потеряли изрядно. Нет, я по-прежнему ставил на Ки-Уэст.

С другой стороны, капитан яхты был человеком во всех смыслах опытным и сообразительным. Я бы не удивился, если бы он стал размышлять примерно так, как я, или даже лучше. Он мог бы выйти в открытый океан просто потому, что считал – я буду следовать наиболее логичному сценарию и продолжу свой путь на юг по Каналу. Здесь мы вступали в область психологических игр – мы как будто играли с ним в «камень-ножницы-бумага», и капитан это отлично понимал.

Как и я.

Попробуй, угадай, какой будет следующий ход!..

И все же я решил положиться на интуицию. А интуиция подсказывала мне, что яхта будет двигаться к Ки-Уэст. Хотя бы просто потому, что там у капитана яхты будет из чего выбирать.

Летте я ничего говорить не стал. После нашей поездки в «страну аллигаторов» наступило своего рода затишье, и ей вовсе не обязательно было знать, что это – затишье перед бурей. Когда будет нужно, я ей все расскажу, а пока…

И я продолжал размышлять. После вечеринки в бунгало вся компания должна была перебраться на новую яхту. Скорее всего, на очень большую яхту, где можно было бы по-прежнему обслуживать состоятельных клиентов, чьи деньги не только покроют все издержки, но и принесут прибыль. Кроме того, боссам необходимо было привлечь новых клиентов, что в этом бизнесе осуществлялось исключительно посредством «сарафанного радио». И это «радио» работало с такой эффективностью, какая и не снилась самым успешным рекламным агентствам. Для сверхбогатых людей окружающий мир был чем-то вроде компьютерной игры, где можно получить вполне реальное удовольствие. Этим ублюдкам было наплевать, что девушки, с которыми они проводили время, были живыми людьми со своим характером, эмоциями и чувствами – людьми, которые мечтали когда-нибудь оказаться в белом платье перед алтарем и прижать к груди своего первенца.

Для них они были просто мясом. Плотью, не более того.

Капитан яхты, как я думал, будет продавать свой груз на всем пути на юг, где острова Флорида-Кис укроют его от северо-восточных ветров. И я готов был поклясться, что он продолжит публиковать в Даркнете сексуальные ролики, проводить интернет-аукционы и брать на борт новых и новых девушек в надежде получить еще бо́льшую прибыль. Наверное, только в Ки-Уэст он распродаст оставшихся девушек по максимальным ценам, предложенным покупателями, вернет владельцам взятую внаем яхту, избавится от прочего инвентаря и сядет на частный самолет, чтобы, потягивая шампанское, улететь на другое побережье, к другому океану, а какое-то время спустя вновь заняться тем же самым.

Я надеялся, что полученная с укрепленного на дереве айфона информация убедила его в том, что по его следам идет одиночка. Ну, или двое одиночек, если считать Летту… Сколько бы нас ни было, это не имело большого значения. Главное, капитан или его наниматели убедились, что они имеют дело не с федеральным агентством. Это обстоятельство должно было их как минимум ободрить. Я знал, как это бывает. Стоило только вступить в дело парням с жетонами, автоматами, рациями и приборами ночного видения, как любые операции тут же сворачивались, товар распродавался покупателям по минимальным ценам или отправлялся на корм акулам, которыми буквально кишат нейтральные воды. Но Летта и я вряд ли могли испугать торговца. Во всяком случае – испугать настолько… Айфон передал ему изображение мужчины и женщины, которые интересовались участниками вечеринки. Мужчины и женщины, которые выглядели достаточно безвредными, даже наивными. Меньше всего мы походили на натасканных профессиональных ищеек. В худшем случае нас можно было принять за обеспокоенных родителей, которым крупно повезло в поисках, или за частных сыщиков, пытавшихся сделать несколько фотографий для отчета клиенту. Ничего серьезного. Ничего опасного. Ничего критичного. Я был почти уверен, что наше появление возле бунгало вряд ли напугает торговца всерьез, и это было хорошо. Меньше всего мне хотелось, чтобы он встревожился и начал принимать дополнительные меры безопасности. Пусть торговец будет спокоен, уверен в себе и своей безопасности, пусть он ведет свой бизнес, как привык, и думает только о том, как бы еще больше увеличить свою прибыль. Пусть думает о чем угодно, но только не о том, как эффективнее всего замести следы.

Но, прежде чем действовать дальше, нам нужна была хотя бы небольшая передышка. К счастью для меня (для нас обоих на самом деле), в Божьем арсенале чудес имелось именно то, что было нам очень кстати, а именно старик, которому пришло в голову притвориться глуховатым, хотя на самом деле слышал он почти так же хорошо, как я.

Было раннее утро, но Элли не спала. Мне даже показалось, этой ночью она вообще не ложилась. Когда мы вошли в палату Клея, она сидела за столом и играла с ключом от банковской ячейки, раскручивая его на ровной поверхности, словно волчок. Я знаком попросил ее выйти в коридор. Минут через пятнадцать, оставив мотоцикл на попечении моего знакомого мастера, мы уже мчались по Каналу на юг. Элли стояла рядом со мной и, включив на смартфоне карту, показывала, куда править.

– Вон туда, – сказала она наконец, для надежности показывая направление пальцем. – Банк находится почти на берегу. Они открываются в девять. Думаю, много времени это не займет, так что уже очень скоро вы сможете от меня избавиться.

Именно так я и собирался поступить – тащить ее с собой дальше на юг было попросту опасно. Свои часы, впрочем, я у Элли забирать не стал, хотя и выполнил свое обещание. Мне казалось, что, пока они остаются у нее, она будет чувствовать себя спокойнее. Увереннее. Часы у нее на запястье означали, что я почти наверняка вернусь, – если не за ней, то за своей собственностью.

– Сколько времени? – спросил я, глядя на свои часы у нее на запястье.

Она посмотрела на циферблат, но не сделала ни малейшего движения, которое могло бы указывать на ее желание – или хотя бы намерение – вернуть часы мне.

– Без четверти девять.

– Понятно. – Я посмотрел на солнце, которое взбиралось все выше. Что значат для Элли эти пятнадцать минут? Она ждала всю жизнь. Несмотря на вид крутой девчонки, Элли – как и все остальное человечество – постоянно задавала себе всего два вопроса: кто я и кто мои родители.

И второй вопрос был намного важнее первого.

По опыту своей жизни и работы я знал, что большинство людей не могут ответить на первый вопрос, пока кто-нибудь не даст им ответа на второй. Так уж мы, люди, устроены. Принадлежность к семье, роду, нации всегда опережает вопросы самоидентификации. И, добавлю, определяет нашу цель в жизни. Из этой принадлежности вырастает ответ на первый вопрос: кто мы и к чему мы должны стремиться. Почему все устроено именно так? Этого я не знаю. Могу только повторить: так уж устроены люди.

Когда-то давно, прохладными благоухающими вечерами, мы прогуливались в Эдемском саду вместе с Богом Отцом, способным ответить на любые наши вопросы и – что еще важнее – на все порывы и чаяния наших душ. Тогда получить ответ было легко – он являлся логическим следствием наших отношений с Творцом. Но после того, как мы оказались одни на холодной, враждебной земле то ли к востоку, то к западу от Эдема, получать ответы стало сложнее. Зачастую мы просто не слышим, что́ говорит нам Отец, а если и слышим, то не понимаем или не верим. Чтобы добраться до истины, нам приходится искать, бороться, страдать, но… Но где бы мы ни искали, что бы мы ни глотали, ни вдыхали и ни кололи, стремясь притупить в себе желание добраться до истины, сказать нам, кто мы есть на самом деле, может только Отец. Именно поэтому, кстати, мальчишки, растущие в неполных семьях, чаще других вступают в банды: они ищут ответ на этот извечный вопрос, а для этого им нужна отцовская фигура. Разумеется, это не единственная причина, но одна из главных.

Впрочем… если отец отсутствует, разве не может ответить на этот вопрос мать? Может, конечно. И это случается сплошь и рядом. Я был знаком с матерями, у которых хватало и мужества и ума, чтобы заменить собой студенистых амеб, которые числились у них в мужьях. Со статистикой не поспоришь: в девяносто девяти случаях из ста из семьи уходит именно отец. Не мать. И именно матерям приходится разгребать обломки.

Разумеется, бывают и исключения. И эти исключения по своему характеру являются даже еще более трагичными и болезненными для всех участников… И всё равно мы все, словно брошенные дети, снова и снова спрашиваем: кто я? где мои корни?

На самом деле этот вопрос задает даже не сам человек. Этот вопрос задает его сердце.

Сейчас оба этих вопроса ясно читались в глазах Элли.

Но ответов у меня не было.

Элли нервно переступила с ноги на ногу. Можно было подумать, она находится на пороге какого-то очень важного открытия. Ее лицо, как обычно, не выдавало никаких чувств, но я нутром чувствовал: мысленно она улыбается.

По узкому Береговому каналу мы снова двинулись на юг, проплыв пристани Норт-Палм-бич и Олд-Порт-Коув, где мы с Леттой так лихо взяли на абордаж «Дождь и Огонь». Как я и ожидал, яхта ушла, причал, где она стояла, был пуст.

Еще несколько миль – и мы подошли к подпорной стенке общественного причала, предварительно вывесив вдоль борта «Китобоя» резиновые кранцы. Охранник в банке открыл нам дверь и приветливо поздоровался, пропуская внутрь. В операционном зале мы обратились к администраторше.

– Мы хотели бы открыть вот эту сейфовую ячейку, – сказал я, показывая ей ключ.

Администраторша внимательно его осмотрела и кивнула.

– За мной, пожалуйста.

Мы прошли через дверь в глубине зала и спустились по лестнице в подвал – старое, сырое нутро банка. Еще один охранник отпер дверь в помещение, где стояли похожие на картотечные шкафы сейфы, в каждом из которых было по несколько десятков номерных бронированных ячеек. Администраторша повела нас по проходам, разыскивая нужный номер, и, в конце концов, остановилась перед ячейкой номер 27. Вставив свой ключ в одну замочную скважину, она попросила меня вставить мой ключ в другую. Я подчинился. Администраторша повернула оба ключа одновременно, потом отворила дверцу и жестом предложила забрать из ячейки небольшой железный ящичек с тонкими стенками. Отведя нас в соседнюю комнату, администраторша показала нам стоящий в центре стол и ушла, заперев за собой дверь.

– Можете не торопиться, – сказала она, прежде чем нас оставить.

Элли сидела напротив меня, пристально разглядывая потускневший металл. Она не торопилась, словно боясь того, что может оказаться внутри. Желая ее как-то подбодрить, я придвинул ящик поближе к ней.

– Действуй, – сказал я.

Мы с Леттой смотрели, откинувшись на спинки наших стульев, но Элли продолжала мешкать, и я ее понимал. От того, что лежало в ящичке, зависело очень многое. Вся ее жизнь могла перемениться в одно мгновение.

Наконец девочка потянулась дрожащими пальцами к защелке. В уголке ее левого глаза блеснула слеза, и Элли, смутившись, отерла ее порывистым движением. На мгновение она даже отвернулась к стене, но справилась с собой. Прищурившись, Элли потерла пальцы и посмотрела на меня.

– Может, лучше вы?..

Я поднялся и, встав рядом с ней, открыл жестяную крышку. Внутри лежал запечатанный конверт из плотной коричневой бумаги.

– Хочешь, я его открою? – предложил я как можно мягче.

Элли вынула конверт из ящичка, немного подумала, потом отрицательно покачала головой. На конверте не было никаких надписей – только дата, нанесенная черным маркером. Тринадцать лет назад.

Прижав конверт к груди, Элли слегка поежилась. Вид у нее был нерешительный, почти испуганный. За все время нашего знакомства в ее броне впервые появилась небольшая трещинка.

– Время у нас есть, – проговорил я, снова садясь на прежнее место.

Элли положила конверт на колени. Осторожно коснулась рукой. Погладила кончиками пальцев черные цифры. Наконец подняла голову и посмотрела на меня.

– Потом.

– Ты уверена?

Элли кивнула.

Сдав ключ администраторше, мы вышли из банка и отправились на причал. «Китобой» слегка покачивался на волнах, словно звал меня. Судя по выражению лица Элли, она понятия не имела, как быть дальше. Наконец, сделав над собой усилие, она сняла с запястья мои часы и, не давая себе опомниться, протянула их мне. Мол, я честно выполнил свою часть сделки и теперь мы можем расстаться.

– Спасибо, – проговорила Элли, не глядя на меня.

Скажу сразу: отпускать ее я не собирался, но не мог же я сказать ей об этом прямо! Нужно было устроить все так, чтобы эта идея сама пришла ей в голову.

– Погоди. Давай я отвезу тебя в аэропорт, а там – куплю билет на самолет и… Хочешь, полетишь обратно в школу, хочешь – еще куда-нибудь. – Я кивком показал на конверт у нее в руках.

Летта кивнула в знак того, что поддерживает мое предложение, а Элли… Элли задумалась. Я подозревал, что у нее осталось не слишком много денег, поэтому мой вариант ей понравился. Прижимая конверт скрещенными руками к груди, она посмотрела куда-то на запад, потом – на мою лодку и, наконец, на меня. Затем Элли кивнула и, поднявшись на «Китобой», заняла привычное место на кормовом диванчике.

Я отвязал швартовы и, продолжая следовать своему плану, взял курс на юг, стараясь не обращать внимания на пробегавший по моей спине холодок.

В течение следующего часа я держал обороты двигателя на тысяче-полутора. На юге Флориды живет немало богатых и влиятельных людей, которые, в конце концов, вынудили местные власти объявить бо́льшую часть проходящего мимо их особняков Берегового канала зоной тихого хода. В этой зоне запрещается движение катеров с большой скоростью, поэтому те, кому хочется погонять с ветерком, предпочитают делать это в Атлантике, где нет таких строгих ограничений. Вообще-то, в этом запрете был определенный смысл, и не только из-за шума. Если бы по Каналу во всех направлениях носились огромные катера, способные двигаться со скоростью больше ста миль в час, дети, которые вышли на воду покататься на гидроциклах, гибли бы здесь десятками. Нет, все было правильно: хочешь гонять – делай это в океане.

Сейчас, однако, мы тащились по Каналу со скоростью улитки. Так мы прошли Лейкуорт, оставив по левому борту одноименный пролив и остров Пинат, нырнули под мост бульвара Блу Херон и оказались в той части озера Уорт-лагун, где с левой стороны от нас тянулся мелководный «Отливный бар». Глубины здесь было буквально по щиколотку, что представляло опасность для катеров вроде моего. В выходные этот песчаный нанос площадью всего-то в пол квадратной мили буквально кишит отдыхающими и купающимися, но сейчас он был почти пуст. «Отливным баром» местные жители прозвали его потому, что во время отлива они нередко отправлялись туда пить и хвастаться друг перед другом своими дорогими игрушками – живыми, смоделированными с помощью фитнеса или силикона, покупными или моторизованными.

Мы прошли порт Палм-бич и вскоре увидели впереди длинную вереницу сверкающих на солнце автомобилей, медленно двигавшихся по Мемориальному мосту Флаглера и магистрали А1А. С левой стороны от нас расстилался, наверное, самый дорогой на планете район частных вилл и резиденций. Именно здесь находятся курорты «Брейкерс», «Мар-а-Лаго»[31] и другие. Жили там люди серьезные, которые, понятно, и настроены были серьезно. На этом вытянутом вдоль побережья участке имеется своя полиция, действуют свои особые ограничения скорости и так далее. Неухоженных садов и лужаек вы здесь не увидите, если только не заедете слишком далеко на север. Ландшафтные компании буквально сражаются за уникальный шанс выдергивать лишние травинки вручную.

Проскочив под мостом Ройал-Парк и оставив по правому борту Атлантический университет Палм-бич, мы увидели слева остров Эверглейдс-айленд – небольшой насыпной остров, соединенный с Палм-бич мостом. Единственная дорога идет вдоль острова с севера на юг, разрезая его на две примерно равные половинки. По обеим сторонам от этой дороги стоят огромные особняки – на всем острове их не больше пяти десятков. Подобная ситуация уникальна даже для этих мест: эксклюзивные частные дома объединены в закрытый для посторонних коттеджный поселок, находящийся на острове, который соединяет с другим островом единственный мост.

Гугл-карта привела меня к массивному особняку на южной оконечности острова Эверглейдс-айленд. Здесь я развернулся на сто восемьдесят градусов и пристал к пустынному, неосвещенному и неприветливому капитальному причалу с эллингом, рассчитанным на яхту длиной от восьмидесяти до ста футов. От причала отходило несколько небольших пирсов для посыльных и служебных судов, но они тоже пустовали.

Как только я выбрался на причал, тут же включились сенсорные светильники, хотя до вечера было еще далеко. Утопленные в землю, они подсвечивали вымощенную мрамором дорожку, ведущую к особняку площадью, наверное, в пятнадцать тысяч квадратных футов, который казался еще больше из-за широко раскинувшихся левого и правого крыла – каждый площадью по две или три тысячи футов. Дом был окружен десятифутовой стеной, увитой какими-то цветущими лианами и увенчанной как минимум полусотней камер видеонаблюдения.

Глава 27

Лужайка перед особняком была сплошь усеяна пустыми бутылками из-под виски, вина и пива, которые сверкали на солнце подобно рубинам, изумрудам и алмазам. Когда-то безупречно подстриженная и ухоженная трава была безжалостно вытоптана, словно здесь металось в испуге целое стадо овец, зачем-то обутых в туфли на каблуках. Кусты экзотических пород и живые изгороди были обломаны, а местами даже вырваны с корнем. Около десятка розовых кустов кто-то методично сломал у самой земли, действуя, по всей видимости, клюшкой для гольфа. Откуда я это знал?.. Все очень просто: кто-то высыпал на краю лужайки целую корзину таких клюшек, и теперь они, поломанные и погнутые, валялись среди мертвых, обезглавленных роз, словно рассыпанные зубочистки.

В центре лужайки чернело огромное кострище, по краям которого валялись полусгоревшие, обугленные деревяшки и всякий мусор. На дне бассейна я увидел несколько сброшенных с пьедесталов мраморных статуй, изображавших обнаженных женщин: когда-то они, вероятно, выглядели очень эротично, но в зеленоватой воде статуи смотрелись странно – особенно в окружении куч разнокалиберного затонувшего мусора. На поверхности, словно детские автомобильчики из аттракциона «Сталкивающиеся машинки», кружились четыре пустых пивных бочонка. Во всяком случае, я решил, что они должны быть пустыми, поскольку в воде они сидели неглубоко. В самой глубокой части бассейна (судя по разметке на одной из стенок, там было ровно двенадцать футов), я увидел что-то похожее на мотоцикл БМВ.

На настиле вокруг бассейна были в беспорядке раскиданы рубашки, блузки, джинсы, платья, туфли, трусики, лифчики, носки и прочие предметы туалета, сброшенные явно второпях. Гриль под навесом летней столовой еще дымился, и от него на все побережье несло сгоревшим мясом. Что там жарилось – стейки или что-то другое, – сказать было уже невозможно.

Мы заглянули в просторный зал столовой. У всех восьми потолочных вентиляторов недоставало лопасти или двух. Большинство из них все еще крутились, пьяновато вихляя из стороны в сторону. Пять телевизионных экранов на стенах ничего не показывали. Один из них был разбит брошенной бутылкой, осколки которой блестели под ним на полу. Еще один гриль – не для барбекю, а для копчения – вынесли к бассейну и уложили на бок, так что получилась импровизированная рампа: именно ее какой-то доморощенный Ивел Книвел[32] использовал, чтобы утопить мотоцикл.

Мое внимание привлекло какое-то движение слева от тропинки, по которой мы с Леттой и Элли поднимались к дому. Там находился полностью разгромленный сад в японском стиле. На фоне остатков его сочной зелени я заметил крупную зеленую ящерицу, привязанную веревкой к стволу пальмы. В ящерице было не меньше шести футов от кончика носа до кончика хвоста – и она была на привязи!

На подходе к особняку стояла беседка, внутри которой я снова заметил движение. На этот раз это была обезьянка – тоже привязанная. Стараясь освободиться, обезьяна намотала поводок на один из опорных столбов и в конце концов оказалась плотно к нему прижата. Заметив нас, она задергалась еще яростнее и издала пронзительный визг. Боясь, как бы она не задохнулась, я перерезал привязь у самого ошейника. Почувствовав свободу, обезьяна издала еще один оглушительный вопль, обогнула бассейн, потом подбежала к ящерице, запрыгнула ей на спину, несколько раз треснула рептилию по морде кулачком, а затем взлетела на десятифутовую стену и была такова.

Сдвижная входная дверь особняка была выломана и унесена в неизвестном направлении. Не разбита, не сорвана с направляющих, а именно выломана и именно унесена – вместо прозрачного стекла зияло широкое прямоугольное отверстие, ведущее в вестибюль. Из вестибюля на нас дохнуло ледяным воздухом, поступавшим из множества вентиляционных отверстий и решеток. Впрочем, внутри он не задерживался, сразу же выходя на улицу сквозь отсутствующую дверь и выбитые окна.

В вестибюле мы остановились и огляделись.

Если окрестности особняка были превращены в помойку, то обстановка внутри бросала вызов основным принципам строительства и архитектуры. Когда-то потолок вестибюля поддерживала колоннада из восьми массивных деревянных колонн. Теперь три из них отсутствовали, в потолке остались от них только проломы размером с «Фольксваген». Четвертая колонна валялась на боку, и в ней торчал топор. Две лестницы – такие же, как в фильме «Унесенные ветром», – вели на второй и третий этажи; впрочем, одной лестницы уже не было. Очертания второй подсказали мне, куда она девалась: ее обугленные остатки мы видели возле костра.

Оба крана в кухне были полностью открыты. При обычных условиях это означало бы всего лишь лишний расход воды, но оба стока раковины – основной и аварийный – были тщательно заткнуты какими-то тряпками, поэтому воды на полу набралось дюймов на шесть. Летта уже хотела шагнуть к раковине и закрутить краны, но я поймал ее за плечо и показал на спутанные электронные кабели и провода, полностью покрытые водой. Заглянув в подсобку позади кухни, я нашел электрический щиток и вырубил все предохранительные устройства. Летте больше не грозил удар электротоком, и я знаком показал ей, что теперь она может перекрыть краны. Как только прекратился шум льющейся воды, в кухне сразу стало тише и мы услышали, что вода льется еще где-то наверху.

Пройдя через подсобку, мы попали в просторный гараж на восемь машин. Два бокса пустовали, в остальных стояли два «Порше», «Рейндж Ровер», «Макларен», «Бентли» и дизельный пикап «додж»-2500. В отдельном небольшом боксе стоял целехонький мотоцикл БМВ – абсолютный близнец того, который утопил в бассейне неведомый трюкач. Все шины у всех автомобилей были спущены, как и у нескольких спортивных мотоциклов, стоявших на специальных козлах-подставках у стены. Неповрежденными выглядели только «додж» и БМВ.

Когда мы вернулись в некогда очень красивый и со вкусом обставленный особняк, Летта и Элли не удержались и вздохнули. Царившие повсюду хаос и разрушения привели их в подобие недоуменного ступора. Хаос, расточительность и тупость людей, которые устраивают подобные вечеринки. Пока они ахали и вздыхали, я поднялся на несколько шагов по уцелевшей лестнице в вестибюле, чтобы, так сказать, обозреть окрестности с высоты. Да, изумляться тут было чему. По самым приблизительным подсчетам ущерб, нанесенный дому, можно было оценить в несколько сот тысяч долларов.

На втором этаже мы насчитали десять спален. По-видимому, тут состоялась масштабная битва подушками, поскольку весь пол был усыпан грудами белых перьев, обрывками постельного белья, обломками мебели и вырванными из потолков вентиляционными решетками. Здесь же кто-то играл в пейнтбол – вывороченные из кроватных рам матрасы были установлены в коридоре в качестве защитных стенок и баррикад, покрытых бесчисленными пятнами ярко-голубой, неоново-желтой, ядовито-зеленой и пронзительно-розовой краски. Несколько снятых с петель дверей дополняли собой пейнтбольные баррикады. И конечно, как и на настиле возле бассейна, весь пол был усыпан пустыми бутылками и сброшенной одеждой.

Мраморный пол в коридоре третьего этажа, где размещались домашний кинотеатр и тренажерный зал, был зачем-то вымазан кулинарным жиром или топленым маслом. У дальнего конца коридора, словно кегли, выстроились пустые бутылки. Даже не знаю, что участники вечеринки использовали вместо мячей – возможно, собственные тела (это объясняло масло на полу). Стены были сплошь исписаны помадой и маркерами. И так далее, и так далее… Лично я не мог объяснить этот разгром иначе чем употреблением мощных галлюциногенов пролонгированного действия группой людей, которые и без того не умели или не хотели сдерживать свои желания и страстишки. В противном случае следовало бы, пожалуй, предположить, что в особняке разыгралось небольшое цунами.

На четвертом этаже особняка мы с удивлением обнаружили библиотеку и что-то вроде рабочего кабинета. Еще большее удивление у нас вызвало то, что они почти не пострадали – вероятно, пьяным и обдолбанным участникам вечеринки было лень взбираться по лестницам. Я уже собирался спуститься вниз, когда Летта указала мне на лестницу, ведущую из библиотеки куда-то еще выше – в некое подобие мансарды под самой крышей. Поднявшись по ней, мы обнаружили спальню, ванную комнату и небольшую кухоньку. Обычно такие помещения называются «тещина комната», но предназначаются, главным образом, для прислуги; во всяком случае, трудно себе представить, чтобы женщина среднего или старшего возраста согласилась постоянно подниматься по всем этим лестницам фактически уже на пятый этаж. Мне, однако, впору было пересмотреть свое мнение, когда Элли, отворив еще одну дверь, обнаружила лифтовую шахту – именно шахту, а не лифт, потому что трос отсутствовал, а обломки кабины виднелись далеко внизу.

Пытаясь лучше разобраться в обстановке, я выглянул из окна и увидел рядом с причалом вертолетную площадку. Сразу я ее не заметил только потому, что раньше ее загораживал от нас эллинг. Никакого вертолета на ней, понятно, не было. Судя по степени хаоса внизу и отсутствию вертолета, вечеринка в особняке состоялась раньше вечеринки в бунгало. Вероятнее всего, участники бесконечного праздника сначала разнесли все здесь, потом загрузились в вертолет и полетели за запад. Или на юг…

Мы трое еще стояли в спальне и озадаченно чесали в затылках, когда за стеной послышался какой-то звук. Можно было подумать – на пол упало что-то тяжелое.

Повернувшись в ту сторону, я снова услышал шум текущей из крана воды. Из-за двери ванной пробивались облачка водяного пара, и я на цыпочках двинулся туда.

Внутри стояла большая – куда больше обычных размеров – ванна. Стены комнаты были сложены из стеклоблоков, сквозь которые открывался великолепный – хотя и несколько искаженный – вид и на Береговой канал, и на Атлантический океан. Вокруг ванны валялось тридцать или сорок пластиковых мешков, в каждом из которых, судя по маркировке, когда-то находилось по двадцать фунтов льда. Сам лед, вероятно, поместили в ванну, но сейчас она была пуста. Обходя ее с дальней стороны, я обнаружил роскошную душевую кабину-моноблок, которая могла работать и как паровая баня. Сейчас этот режим был включен, и заполнявший кабинку пар был таким густым, что я ничего не мог разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Бесчисленные стальные лейки на потолке, извергавшие каскады воды, чем-то напоминали автомойку.

И тут я снова услышал удар или стук, только на этот раз он показался мне более звонким, словно бы металлическим.

Протянув Летте свой телефон, я шагнул в кабину и стал ощупью пробираться сквозь облака пара и тугие струи воды, которая оказалась очень холодной. Это сочетание поставило меня в тупик, но потом я вспомнил, что тем, кто резвился в особняке пару дней назад, могли прийти в голову фантазии куда более странные.

Опустившись на колени, я пополз по полу кабины на четвереньках, то и дело натыкаясь на клапаны сливных отверстий. Добравшись до четвертого, я поднял руку, чтобы ощупать стену (из-за пара я по-прежнему ничего не видел), но моя рука коснулась не стены, а чего-то совершенно другого.

Я чуть сдвинул ладонь, «считывая» обнаруженный объект кончиками пальцев. Сначала он был гладким, потом – шершавым, потом каким-то волокнистым, потом – мягким.

А потом непонятный объект шевельнулся.

Я подполз ближе, наклонился и… почти уткнулся носом в голую женскую ногу.

Я все еще не очень хорошо понимал, что происходит, к тому же мне мешали пар и ледяная вода, поэтому я ощупью нашел запястье женщины. Пульса не было, и я поднялся к ее шее. Прижав пальцами сонную артерию, я уловил слабую пульсацию. Жива! Поднявшись с четверенек, я подхватил женщину на руки и вернулся в ванную комнату.

Увидев меня выходящим из клубов пара с обнаженным женским телом на руках, Летта и Элли дружно ахнули. Женщине или, точнее, девушке, было на вид лет восемнадцать; у нее были темные волосы, темные круги под глазами и длинные темные ресницы. Плечи, бедра и живот покрывали затейливые татуировки, на сгибе локтя виднелись следы от уколов, кожа казалась неестественно бледной, ребра торчали, в уголке губ виднелись следы рвоты.

Я бросил еще один быстрый взгляд на ее лицо. Нет, это была не Энжел, но я знал эту девушку. Видел ее на одном из трофейных роликов.

Судя по ее нынешнему состоянию, мы едва не опоздали. Времени терять было нельзя, и я со своей ношей быстро двинулся к выходу. На лестнице я сказал Летте:

– Набери 911 и включи громкую связь.

«Служба спасения» ответила, когда мы были уже на третьем этаже.

– «Служба спасения» слушает. Что у вас случилось?

Я был уверен: эта девушка выживет, только если «Служба спасения» пришлет за ней «Лайф Флайт»[33] – вертолет, который сможет доставить ее в больницу достаточно быстро. В противном случае она была обречена.

Увы, девушка-диспетчер, получавшая десятки, если не сотни вызовов за смену, не разделяла моей уверенности. И ее можно было понять – чуть не каждый, кто обращался в «Службу спасения», заявлял о наступившем конце света или о ситуации столь же критической. Чтобы снять с ее плеч бремя ответственности за подобные решения, правом вызывать вертолет были наделены, главным образом, специалисты оперативного реагирования[34], которые оценивали обстановку на месте. Но бывали ситуации, когда диспетчер, основываясь на своем опыте, знаниях и интуиции, мог направить «Лайф Флайт» к пострадавшему немедленно. Я об этом, конечно, знал, поэтому постарался сообщить диспетчеру все, что мне было известно и что могло подвигнуть эту леди проигнорировать стандартный протокол и сберечь драгоценное время.

И спасти жизнь неизвестной девушки.

– Мое имя Мерфи Пасстер, – сказал я. – Я работаю на американское правительство. Только что я обнаружил белую девушку лет восемнадцати-двадцати, которая потеряла сознание. Пульс слабый, налицо признаки гипоксии и измененного состояния сознания. Не исключена передозировка наркотических веществ, вызвавшая нарушение кровообращения и неврологическую нестабильность, которая проявляется в спастических сокращениях дыхательных путей и может вызвать остановку дыхания. Пострадавшей срочно необходим вертолет службы «Лайф Флайт» с аппаратурой искусственной вентиляции легких на борту, иначе она не выживет.

Я слышал, как диспетчер быстро набирает что-то на клавиатуре компьютера.

– Можете сообщить мне точные координаты места, где находится пострадавшая?

Я продиктовал ей широту и долготу по GPS-координатам с трофейных видеороликов.

Секунды две диспетчер молчала, и я понял, что она все еще колеблется. «Скорую помощь» она наверняка уже отправила, а вот вертолет…

– Послушайте, мэм, – сказал я самым проникновенным тоном, – я отлично знаю, какой у вас порядок. Я понимаю – вы не знаете, кто я такой на самом деле, но поверьте: если вы не вышлете вертолет немедленно, девочка наверняка умрет. Если хотите спасти ей жизнь, отправьте «Лайф Флайт» как можно скорее!

На этот раз ее пальцы защелкали по клавиатуре с просто невероятной скоростью.

– Вы можете вынести пострадавшую на открытое место – на дорогу, во двор или еще куда-то, где нет электрических проводов и линий связи?

– Рядом с домом, на берегу, есть вертолетная площадка.

– «Лайф Флайт» вылетел. Расчетное время прибытия – четыре минуты.

Но у этой девочки не было четырех минут. К этому времени мы уже вышли на лужайку, и я, повернувшись к Элли, показал на причал, где покачивался «Китобой».

– В туалете, где ты пряталась, есть большая красная сумка. Ты использовала ее вместо подушки. Принеси ее сюда.

Элли бросилась к лодке. Через несколько секунд она вернулась с моей медицинской сумкой, и я, запустив руку внутрь, сразу нашел то, что мне было нужно: назальный спрей и шприц-тюбик. Оба средства содержали налоксон – эффективный ингибитор опиоидов. Я по разу прыснул девушке в каждую ноздрю, потом сделал укол. К этому времени пульс уже не прощупывался, и я открыл футляр автоматического дефибриллятора. Велев Летте и Элли отойти подальше, я прижал электроды к груди девушки и дал импульс. Тело девушки изогнулось, подскочив чуть не на фут вверх, и я перешел к искусственному дыханию, чередуя его с непрямым массажем сердца. Никакого результата, и я снова взялся за дефибриллятор, потом повторил массаж и искусственное дыхание, но только после третьего импульса ресницы девушки дрогнули, а в артерии появился слабый пульс.

Некоторое время спустя ее снова стало тошнить. Девушка все еще была без сознания, поэтому я уложил ее на траве на бок и попытался очистить пальцем дыхательные пути, чтобы она не захлебнулась содержимым собственного желудка. Издалека донесся вой сирены и почти одновременно – характерный рокот вертолетного винта. Помощь была близка, но я все еще не был уверен, что все закончится хорошо. Пожалуй, еще никогда в жизни я не видел такого сильного отравления алкоголем и наркотиками. Не исключено, что мозг девушки необратимо поврежден, а это означало, что она пролежит в коме до конца своей жизни, но сейчас мне было некогда гадать. Свободного места для посадки вертолета было не очень много, а я хотел, чтобы пилот не слишком долго выбирал место, куда лучше посадить свою «стрекозу».

– Идите пока в дом, – велел я Элли и Летте.

К счастью, вертолет был не слишком большим и садился он на вертолетную площадку за эллингом. Снова подняв девушку на руки, я сделал несколько шагов в ту сторону. Винт вертолета поднял целый вихрь мусора и пыли, но он быстро осел, и, прежде чем санитары выскочили из вертолета, чтобы осмотреть девушку, я был уже возле задней дверцы и даже успел положить девушку на носилки, которые санитары вытащили лишь наполовину.

Слушая мой рассказ, один из санитаров пристально наблюдал за состоянием девушки, а его напарница, поднявшись в салон, начала проводить необходимые процедуры. Я говорил не дольше пятнадцати секунд, но за это время она успела поставить девушке капельницу, сделать укол в сердце и ввести в трахею трубку кислородного аппарата. Спустя тридцать секунд вертолет уже взмыл вверх и исчез за крышами домов, а ко мне подошла Летта – подошла, повисла у меня на руке и прижалась к плечу. Она ничего не сказала, но в ее глазах застыл невысказанный вопрос.

– Я не знаю… – я покачал головой. – Быть может, мы снова опоздали.

Между тем со стороны Айленд-драйв к особняку подъехали «скорая» и машина шерифской службы – это я определил по завыванию сирен, но ворота, ведущие на территорию, оказались заперты. Это были очень хорошие и крепкие ворота. Пока помощники шерифа пытались их открыть, я задумался над тем, как поступить. Я знал, что шерифская служба потребует, чтобы мы сделали заявление, но никакого заявления я делать не хотел. Для этого у нас просто не было времени, поэтому я повернулся к Летте и Элли.

– В лодку! Быстро!

Они поняли меня с полуслова. Промчавшись по мраморной дорожке к причалу, мы прыгнули в «Китобой» и отчалили. Я отошел от причала задним ходом, потом переключил передачу и дал газ. К тому времени, когда сотрудники шерифа пробились через ворота на задний двор, мы уже неслись обратно к Каналу. Один из заместителей шерифа – крепкий парень в бронежилете и защитных очках – подбежал к самому берегу и крикнул, чтобы я немедленно остановился, но я лишь прибавил скорость. Еще через несколько секунд мы пропали из виду.

Глава 28

Как только мы оказались на открытой воде, подальше от Эверглейдс-айленд, я сразу позвонил в Колорадо. Боунз ответил на втором звонке. Я рассказал ему о последних событиях и попросил позвонить в местный офис шерифа и объяснить, кто я такой и что власти смогут застать меня в больнице, если им нужны мои показания. Кроме того, мне нужен был адрес больницы, куда забрали найденную нами девушку, а также вся информация о ней самой. Я собирался задать ей несколько вопросов – если, конечно, она выживет.

Наконец я дал отбой и повернулся к Летте и Элли, которые, обнявшись, сидели на кормовом диванчике. Они молчали, и лица у них были потрясенные. Сначала я не придал этому значения – на их месте любой бы растерялся, хотя в особняке они вели себя достаточно храбро. Должно быть, на них подействовал финал нашей операции, когда мы вытащили из особняка полумертвую от наркотиков и алкоголя девушку. Впрочем, приглядевшись, я заметил, что Летта неотрывно глядит на тонкую серебряную цепочку, обмотанную вокруг ее пальцев. С цепочки свешивался какой-то брелок или медальон, который так ярко блестел на солнце, что я никак не мог разглядеть, что это такое. Пальцы у Летты тряслись, да и сама она дрожала, как в лихорадке. Судя по тому, как побледнели ее губы, она каждую минуту могла потерять сознание. Я машинально шагнул к ней и только тут разглядел медальон у нее в руках. Это был тот самый иерусалимский крест, который я видел на груди Энжел, когда разговаривал с ней в часовне у себя на острове.

– Где ты его нашла?

Из последних сил сдерживая слезы, Летта обернулась, чтобы посмотреть вслед давно исчезнувшему из виду вертолету.

– Он был у этой девушки в руке.

Я решил больше ничего не говорить и вернулся к штурвалу. Какое-то время спустя я почувствовал, что сзади ко мне подошла Элли. Одной рукой она держалась за крышу консоли, в другой сжимала конверт.

– Эта девушка… она будет жить?

Я покачал головой:

– Не знаю.

Элли почесала нос.

– А что вы ей вкололи?

– Это средство называется наркан или налоксон. Если человек употребляет героин, гидрокодон или другие опиаты, наркотик воздействует на рецепторы его мозга, притупляя боль, замедляя дыхание, успокаивая… В случае передозировки человек может успокоиться навсегда, потому что просто перестанет дышать. То есть сначала он потеряет сознание от нехватки кислорода, а потом… Налоксон является антидотом, он не дает наркотику воздействовать на соответствующие рецепторы, в результате чего они возобновляют свою нормальную работу.

– А это? – Элли показала на дефибриллятор.

– У нее остановилось сердце. С помощью мощного электрического разряда мне удалось его снова запустить… ну… примерно как с помощью постороннего источника тока запускают автомобиль, у которого сел аккумулятор.

Лицо Элли стало очень серьезным.

– И вы всегда возите с собой… такие лекарства и приборы?

Я пожал плечами:

– Да. Наверное, уже лет семь или даже больше. Хотя фармакология и медицинские технологии, конечно, не стоят на месте.

– И сколько раз вам приходилось к ним прибегать?

Я слегка улыбнулся.

– Приходилось.

– И они всегда срабатывали?

Отвернувшись, я посмотрел на нос катера.

– Нет.

Элли не отводила от меня взгляда.

– И что дальше?..

– Ты имеешь в виду ее… – я махнул рукой в ту сторону, где исчез вертолет «Лайф Флайт», – или нас с тобой?

– И то, и другое.

– Если эта девочка окажется достаточно крепкой и придет в себя достаточно быстро, я не прочь задать ей несколько вопросов. Что касается тебя и меня… это уж как ты захочешь.

Элли машинально прижала конверт к груди. Последние события потрясли и ее, хотя она очень старалась этого не показывать. Отвернувшись, Элли сказала:

– А мы не можем остановиться на минутку?

Палм-бич находился сейчас к востоку от нас, Западный Палм-бич – соответственно, к западу. Мы только прошли в залив Лейк-Уорт. Сбавив газ, я обогнул остров Пинат, и через несколько минут «Китобой» уже ткнулся носом в мягкий песок небольшой отливной банки к северу от него. Отлив уже начался, поэтому глубины здесь было не больше четырех дюймов. Кроме нас на отмели уже стояло лодок сорок или даже пятьдесят – выходные начались рано, и в воздухе пахло маслом для загара и спиртным. Над водой разносились песни Боба Марли и Кенни Чесни. Слева от нас с полдюжины студентов перекидывали друг другу ярко-желтую тарелку фрисби, а между ними с азартным лаем метался чей-то пес.

Я заглушил двигатель, и Элли положила конверт на консоль передо мной. Ее пальцы снова начали дрожать, и она скрестила руки на груди, спрятав ладони под мышки.

– Откройте… – Элли посмотрела на конверт. На меня. Ее губы запрыгали. – Пожалуйста.

Я, разумеется, видел ее лицо уже много раз, но как-то… не вглядывался. Не рассматривал. Только сейчас я подумал, что Элли на редкость красива, хотя она и прилагала все усилия, чтобы выглядеть как можно скромнее. Проще. Она была настолько красива, что буквально дух захватывало. Что ж, быть может, то, чему Элли стала свидетельницей всего час назад, наконец-то разрушило стены, которыми она себя окружила. А если не разрушило, то ворота, по крайней мере, приоткрылись.

Летта тоже подошла ко мне, и теперь мы стояли полукругом и смотрели на конверт, который никто не открывал целых тринадцать лет. Для Элли это была целая жизнь, для меня – изрядный кусок жизни.

Наконец я отклеил и разогнул клапан и вытряхнул содержимое конверта на водительское сиденье.

Внутри было письмо. Лист пожелтевшей от времени бумаги. Я развернул его и увидел, что оно напечатано на официальном бланке монастыря Сестер милосердия в Ки-Уэсте. Дата на письме была та же, что и на конверте – тринадцать лет назад.

Дорогая Флоренс!

Извещаем Вас, что Вы приняты в число новоначальных послушниц монастыря с испытательным сроком. С нетерпением ждем Вашего прибытия.

Искренне Ваша,

Сестра Маргарет.

Тем временем я нащупал в углу конверта что-то твердое и тряхнул его еще раз, перевернув вверх ногами. Из конверта выпало кольцо – оно немного покрутилось на боку и легло на сиденье плашмя.

Я посмотрел на него и почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

Это кольцо…

Я узнал бы его из тысячи.

Глава 29

Взяв в руку кольцо, я поднес его к глазам. Оно состояло из трех переплетенных друг с другом платиновых полосок с центральным бриллиантом и двумя небольшими изумрудами в серебряных оправах по обеим сторонам от него. Само кольцо чуть потускнело, но бриллиант и изумруды играли на солнце ослепительно и ярко.

Элли посмотрела на меня и слегка наклонила голову. Я положил кольцо ей на ладонь, и она взглянула вопросительно, но я ничего не мог ей сказать. Я лишь почувствовал, что, когда наши руки соприкоснулись, от меня к ней перешло не только кольцо, но и что-то неуловимое – такое, что я не смог бы даже назвать, и тем не менее это «что-то» мне не почудилось. Оно было вполне реальным, ощутимым, и сейчас оно окутало Элли, обернулось вокруг нее, словно теплое облако.

Девочка посмотрела на кольцо и покачала головой – недоверчиво и недоуменно. Что бы я там ни чувствовал, сейчас она испытывала только гнев и разочарование. Еще немного, и Элли швырнула бы кольцо за борт, но я успел перехватить ее руку.

– Постой…

Свободной рукой она смяла письмо, и я увидел, как у нее на виске вспухла синеватая жилка. Обращаясь к скомканному листку бумаги у себя в кулаке, Элли процедила:

– Ну, скажите же это наконец! Скажите, что вы меня не хотели. Что я была вам не нужна и вы просто отделались от меня, выбросили, как выбрасывают мусор. Зачем все эти загадки? Зачем вообще все это?!. Скажите мне долбаную правду – и разбежимся!

– Так могло быть, но…

Элли тряхнула головой.

– Что – но?.. Вы признаётесь или…

Я аккуратно вытащил письмо у нее из пальцев и расправил.

– Я ничего не знаю наверняка, – сказал я, – но мне кажется, дело могло обстоять следующим образом. Твоя мама действительно не хотела заводить ребенка, но, когда она поняла, что беременна… В общем, она передала тебя на удочерение, а сама ушла в этот монастырь. Быть может, она до сих пор там и… – Я постучал по письму согнутым пальцем. – В общем, я думаю, тебе… нам следовало бы побывать в этом монастыре и навести справки. Вреда от этого, во всяком случае, не будет.

Плечи Элли слегка опустились.

– Всю жизнь я ждала, что когда-нибудь кто-нибудь все-таки скажет мне, откуда я взялась, кто мои родители и почему я оказалась никому не нужна. Я ждала, что такой человек рано или поздно появится, и что я получила? Это глупое письмо и дурацкое кольцо, которое ни гроша не стоит!

Я посмотрел на кольцо.

– Но ей оно было очень дорого. Дороже всего на свете.

– Откуда вы знаете? Она сунула его в банковскую ячейку тринадцать лет назад и даже ни разу о нем не вспомнила.

Я пожал плечами.

– Ты этого не знаешь.

Она снова взмахнула рукой, делая вид, что собирается швырнуть кольцо за борт.

– Не спеши.

Она послушно опустила руку.

– Ты можешь поступить с этим кольцом как захочешь, потому что оно теперь твое, но… Сейчас ты слышишь только то, что твердит твоя боль, а если ты прислушаешься, то услышишь, что говорит тебе любовь. Тринадцать лет назад боль сняла с пальца это кольцо, а любовь положила его в конверт. Теперь это не просто кольцо, а послание от твоей матери – так, во всяком случае, мне кажется. Может, все-таки стоит разобраться, что́ она хотела тебе сказать, прежде чем окончательно похоронить кольцо на дне моря?

Элли отвернулась и упрямо тряхнула головой. Упрямо и зло. Ее гнев еще не остыл.

Я показал рукой на юг, на далекие острова Флорида-Кис.

– Можно я расскажу тебе одну историю?

Никакого особого желания слушать меня она не проявила.

– Я знаю, я кажусь тебя стариком, у которого начинается артрит и садится зрение, но когда-то давно я тоже был влюблен…

Выражение лица Элли чуть заметно изменилось.

– Какое мне дело до того, кого вы любили? – огрызнулась Элли, но без прежнего запала. Похоже, она понемногу успокаивалась, и я постарался еще сильнее завладеть ее вниманием.

– Как-то раз, когда мне было шестнадцать, мы отправились на вечеринку к одному из одноклассников, – начал я и, машинально обернувшись, заметил, с каким напряженным интересом слушает меня Летта. – У его родителей был огромный особняк на берегу. Мы катались на водных лыжах. На гидроциклах. На парасейлах. У его отца даже был собственный вертолет, мы и на нем катались. Это была очень большая вечеринка, там собралась чуть не вся старшая школа – почти две сотни парней и девчонок. Мне тогда очень нравилась девочка, которую звали Мари. Я ей тоже нравился, но я был тихим парнем; в классе меня считали ботаником, и никакой особой популярностью я не пользовался. Да и то сказать, я не гонял в свободное время на дорогих тачках и не ходил по ночным клубам, а рыбачил или искал на берегу разные интересные штуки: акульи зубы, каменные или костяные наконечники стрел или томагавки индейцев, которые жили в тех краях еще до Колумба.

Надо сказать, что мы с Мари были знакомы очень давно – еще с детства. Мы вместе росли. Она была моим лучшим другом еще тогда, когда большинство мальчишек стесняется дружить с девочками. У нас были общие секреты. Мы делились друг с другом своими мечтами, фантазиями, надеждами. Она первой узнала, что я собираюсь подать документы в военную академию в Вест-Пойнте, и была почти единственной, кто считал, что у меня есть шанс туда поступить. Мари верила в меня, и в конце концов я тоже в себя поверил. Когда на дистанции 400 ярдов я выбежал из сорока восьми секунд, поставив рекорд штата, Мари́ за меня болела. Если бы не она, не думаю, что я пробежал бы быстрее чем за минуту.

Если у нее и были какие-то недостатки, так это некоторый снобизм. На меня он не распространялся, да мне в любом случае было плевать, но факт оставался фактом: Мари была плоть от плоти того общественного слоя, к которому принадлежала. Нет, не так… Лучше сказать – она принимала сложившиеся в этом обществе традиции. Как и большинству девушек, ей нравились популярные парни в куртках «с буквой»[35], которые уже получили приглашение из того или иного престижного университета. Как и большинству девушек, ей нравились спортивные автомобили и скоростные катера. У меня же не было ни того, ни другого. После школы мне светил не университет, а муниципальный колледж[36], к тому же по вечерам я не развлекался, а подрабатывал в магазине автошин. Меня мало кто замечал, обо мне никто не говорил, и поэтому мало кто хотел со мной дружить.

Как-то в субботу, часов в девять (я как раз вернулся после вечерней смены в магазине), я пришел домой и узнал об этой вечеринке. Формально меня на нее пригласили, но я понимал, что на самом деле я никому там не нужен. Да и меня на этой вечеринке могло заинтересовать только одно – возможность побыть с Мари, но я понимал, что в компании, которая там собиралась, я буду лишним и ей будет не до меня. Что ж, как-нибудь в другой раз, сказал я себе и, взяв фонарь и удочки, отвязал «гино» и отправился на рыбную ловлю. В ту ночь было полнолуние, как раз начинался прилив. Большой красный горбыль очень любит полнолуние, и клев был в самом разгаре: крупные рыбы кормились, громко шлепая по воде хвостами. Для любого рыбака это – самый приятный звук.

Полночь застала меня почти в устье реки – там, где Сент-Джонс пересекает Прибрежный канал. Во время прилива это место не слишком подходит для маленьких лодок вроде «гино», но там было особенно много горбылей, поэтому… Было уже полпервого ночи, когда я услышал вдалеке вертолет, а потом заметил катер, который медленно двигался по реке, обшаривая поверхность лучами двух больших прожекторов. Такое всегда не к добру. Спустя несколько секунд вертолет пролетел прямо надо мной, осветив меня и «гино» еще более мощным прожектором, а спустя еще какое-то время катер вышел в Канал и принялся двигаться кругами, так что его кильватерная струя едва не перевернула мою плоскодонку. С катера доносились громкие голоса, и я подал сигнал фонарем. Катер подошел ближе, и я увидел на борту нескольких парней из школы – тех самых, в командных куртках и с приглашениями в престижные университеты. Они сказали, что, когда катались в темноте на «ватрушке», одну девушку сбросило в воду и найти ее пока не удалось.

«Как ее зовут?» – спросил я.

Один из парней небрежно взмахнул в воздухе бутылкой пива, потом покачал головой.

«На «мэ» начинается… Мэри? Мара?.. Марсия?.. Что-то в этом роде».

Тут я увидел три корабля береговой охраны, которые, сверкая прожекторами и завывая сиренами, приближались со стороны Канала. Их сопровождали два вертолета. Они развели такую волну, что мне стало не до рыбалки, к тому же стоял сентябрь и прилив был очень высоким. А это означало, в частности, что с отливом вся эта вода с удвоенной скоростью хлынет обратно в океан.

«Когда это случилось?» – спросил я у парня с бутылкой.

Он ответил не сразу. Допив пиво, он швырнул пустую бутылку в воду и сказал:

«Часов в девять… Я точно не помню».

То есть почти четыре часа назад, подумал я и посмотрел на всю компанию как на полных идиотов. Эти кретины искали девушку там, где ее просто не могло быть!

Элли слушала меня внимательно – так, во всяком случае, мне казалось. Правда, выражение лица у нее было по-прежнему таким, словно она делает мне огромное одолжение, но по глазам было видно, что мой рассказ затронул что-то в ее душе. Или как минимум заинтересовал. Что касалось Летты, то она придвинулась еще ближе и почти касалась меня плечом.

– Когда катер двинулся дальше, я завел свой маленький подвесной моторчик и, выжимая из него последние лошадиные силы, прошел в темноте почти три мили, держа курс на залив, где Сент-Джонс впадает в Атлантический океан. Этот последний участок реки местные жители называют Трубой. Он представляет собой узкий и глубокий судоходный канал, который используют и гражданские, и военные суда, включая подводные лодки. На дне канала во множестве лежат огромные камни размером с «фольксваген», поэтому вода в Трубе постоянно бурлит: даже в штиль высота волн может достигать шести-восьми футов. Ни один человек, будучи в здравом уме, и не подумал бы сунуться туда на такой скорлупке, как «гино».

Через двадцать минут я был уже у Трубы. Волны вздымались выше моей головы, так что, даже если бы мне удалось пройти через канал к океану, на обратном пути они потопили бы мою лодку с гарантией в тысячу процентов. И все же я заглушил двигатель и отдался на волю течения, которое понесло меня со скоростью шести-семи узлов. В глубине души я был уверен, что Мари здесь нет, что отлив уже унес ее в открытое море, в Атлантику.

В конце концов меня начало разворачивать, и я снова запустил мотор, чтобы держать «гино» носом к волне. Меня спасло, наверное, только то, что я был в лодке единственным пассажиром и моего веса (вместе с подвесным мотором) как раз хватало, чтобы поднять нос достаточно высоко, чтобы смягчать удары стихии. Несмотря на это «гино» постоянно захлестывало волнами, но мне удавалось вычерпать достаточно воды, чтобы не только удержаться на плаву, но и продолжать двигаться к океану.

Как только Труба осталась позади, волнение улеглось, и при свете луны я сумел осмотреть довольно большой участок водной поверхности. Двигатель я снова заглушил и, встав в полный рост, напряженно прислушивался, пока течение уносило меня все дальше от берега. Время от времени я ненадолго включал мотор, потом снова глушил и вслушивался в ночную тишину. Береговые огни мерцали все дальше, и вскоре я понял, что отошел от земли миль на шесть или на семь. Передо мной расстилался океан. Здесь я снова выключил мотор и, пока течение несло меня на восток, просто прислушивался. Не знаю, сколько времени прошло, как вдруг мне почудился доносящийся издалека голос. Вокруг был только пустой, темный океан, но я ясно слышал, как кто-то зовет меня по имени. Сначала голос был совсем тихим, но постепенно он становился громче. Я до боли в глазах всматривался во мрак, но так ничего и не увидел. Поэтому я…

Я пожал плечами и замолчал, старательно делая вид, будто моя история на этом заканчивается. Элли посмотрела на меня так, словно я тронулся умом.

– Поэтому вы – что?..

– Поэтому я решил вернуться. Плыть дальше было небезопасно, к тому же я по-прежнему не знал, где ее искать. Недостаточно информации, понятно?..

Элли посмотрела на кольцо у себя на ладони, перевела взгляд на меня и картинно закатила глаза. Мол, вечно эти взрослые что-то из себя изображают.

Я наклонился к ней.

– Ну как, рассказывать дальше, или ты просто бросишь кольцо в воду и забудешь обо всем раз и навсегда?

Она сделала каменное лицо и скрестила руки на груди.

– Ну? Я слушаю.

– Внезапно, ярдах в двухстах, я заметил на воде какой-то темный предмет. Это могло быть все, что угодно, но я помчался туда на всех парах и сбавил скорость, только когда приблизился к тому месту, где мне почудилось темное пятно. Здесь я заглушил двигатель, и, пока «гино» скользил по инерции, снова стал слушать. Почти сразу я опять услышал голос. Мари окликала меня откуда-то справа. Не включая мотор, я круто повернул румпель и вскоре увидел ее. Она держалась за кусок пла́вника и к тому же была в спасательном жилете, который, скорее всего, спас ей жизнь. Переохлаждение, страх, шок сделали свое дело – Мари лишь с огромным трудом удавалось держать голову над водой. Я знал, что мне ни за что не пройти через Трубу в обратном направлении. Я даже не был уверен, что мне хватит бензина, чтобы добраться до берега. Мне оставалось только надеяться, поэтому я развернул лодку и запустил мотор, держа курс на береговые огни чуть левее того места, где, как мне казалось, находилось устье канала. Бензин закончился, когда до берега оставалось ярдов двести. Остаток пути я прошел на веслах. Наконец мы вытащили «гино» на песок, я разжег костер, и мы, крепко обняв друг друга, сидели возле него до самого рассвета. О том, что́ случилось, мы никому не рассказывали. На все вопросы Мари отвечала, что после падения с «ватрушки» ее отнесло к берегу, где она сильно ударилась головой о причальную сваю. С трудом выбравшись на берег, она потеряла сознание, а утром, придя в себя, пошла домой.

Я снова замолчал, но Элли было трудно провести.

– Но ведь это еще не конец? – уверенно сказала она.

– Конец.

Она покачала головой.

– Если я еще молодая, это не значит, что я полная дура.

Летта смотрела на меня так пристально, словно пыталась взглядом прожечь во мне дыру. Ей тоже хотелось узнать, чем все закончилось.

Я поднялся, отошел к носу и, отвернувшись от обеих, заговорил, словно обращаясь к прошлому. К своей памяти.

– Той ночью, на берегу, когда Мари перестала, наконец, дрожать от холода и пережитого потрясения, она вытянула вверх палец и, коснувшись им кончика моего пальца, сказала:

«Ты ведь тоже мог погибнуть».

Она была права, и я кивнул.

«Почему ты так поступил? Ведь у тебя есть родственники, есть друзья… Почему ты не подумал о них?»

Быть может, мне хотелось произвести на нее впечатление, а может, я сказал то, что действительно думал. Не знаю. Я сказал: «Иногда спасение одного важнее благополучия многих».

Элли нахмурилась.

– Что-то слишком кучеряво для школьника.

– Возможно, ты права. Теперь, когда я вспоминаю ту ночь, я и сам так думаю.

– И где вы этому выучились? В популярной брошюрке из серии «Помоги себе сам»?

– Я выучился этому у одного знакомого священника. Но до случая с Мари я понятия не имел, что означают эти слова, которые он любил повторять.

И я продолжил свой рассказ:

– Когда я сказал это, Мари растопырила пальцы, потом снова сжала, так что они сплелись с моими. – Я поднял ладонь с выставленными пальцами. – Этот детский жест появился именно тогда. Он вошел в нашу с Мари жизнь. Стал нашей общей тайной. Нашим способом еще раз пережить ту ночь. В толпе, среди других людей, посреди разговора ей достаточно было только коснуться кончика моего пальца своим, и мы тотчас возвращались в прошлое. Мы снова оказывались на берегу у костра, и наши пальцы крепко сплетались. Я и Мари. Двое против всего мира. А потом этот жест перестал быть детским и глупым…

В тот день, когда взошло солнце, мы взялись за руки и пошли вдоль берега. Это был, наверное, самый красивый из всех восходов, который когда-либо видели на земле. Вода пенилась у наших лодыжек, лучи солнца согревали песок, а у самой линии прибоя что-то ярко сверкало. Какой-то небольшой предмет. Я наклонился и поднял его. Это оказался старинный серебряный крест, выброшенный на берег тем же самым приливом, который унес Мари на семь миль в океан. К кресту был привязан оборванный кожаный шнурок. Я связал его концы рифовым узлом и надел Мари на шею. Шнурок был достаточно длинным, так что крест оказался у самого ее сердца. Она прижала его ладонью, потом наклонилась ко мне.

«Если я снова потеряюсь, ты будешь меня искать?»

«Конечно».

Тогда она обняла меня за шею и поцеловала так, что мое сердце едва не разорвалось от счастья.

«Обещаешь?»

«Обещаю».

Когда я обернулся, Элли пристально смотрела на меня. Летта сидела в кресле перед консолью и вытирала слезы.

– И зачем вы мне все это рассказываете? – Девочка очень старалась, чтобы ее голос звучал насмешливо, но в нем не было твердости. Вызова.

– Потому что с тех пор я занимаюсь тем, что разыскиваю людей. Тех, кто потерялся.

– А что было с Мари?

Я немного помолчал, потом отрицательно качнул головой.

– Что?!. – не отступала Элли.

– Она умерла.

Элли сглотнула. Летта всхлипнула. Пора было менять тему, и я сделал попытку вернуть обеих к настоящему.

– Возможно, я хочу от тебя слишком многого, – сказал я Элли. – Тебе и так нелегко, но… Я бывал в Ки-Уэсте и знаю этот монастырь… Нет, лучше сказать, я несколько раз оказывался совсем рядом, так что… В общем, если ты останешься с нами еще на несколько дней, я тебя туда отвезу. Если хочешь, сходим туда вместе.

Элли недоверчиво выпятила губы.

– И зачем вам это нужно?

– Это не просто кольцо, Элли. Это послание. Тот, кто положил его в конверт, хотел тебе что-то сказать, и… – Договорить я не успел – зазвонил мой телефон. Колорадо.

– Алло?

– Твоя девчонка очнулась и хочет поговорить с тобой.

– Куда ее отвезли?

– В ту же больницу. В отделение реанимации.

– Хорошо… – Я собирался дать отбой, но мой взгляд упал на задумчивое лицо Элли. – Послушай-ка… – Отвернувшись от Летты и девочки, я заговорил совсем тихо: – Тебе известно что-то такое, чего я не знаю? Я имею в виду – обо мне?..

Таким тоном я разговаривал с ним очень редко, и Боунз, несомненно, понял, на что я могу намекать. Понял он и то, что мой вопрос не праздный, что он продиктован серьезными обстоятельствами. Тем не менее ответил, по обыкновению, сдержанно:

– Я знаю много такого, чего не знаешь ты.

– Я не требую от тебя никаких подробностей… Но, если ты знаешь, ты должен был…

– Тайна исповеди есть тайна исповеди.

– Кому ты это говоришь? В конце концов, мы оба…

– Врачи говорят, что процесс восстановления может занять несколько месяцев, но в конце концов она оправится. Ты очень вовремя вколол ей наркан. Иначе она бы почти наверняка не выжила.

Вода негромко плескалась о борт «Китобоя». Почему-то в эти минуты я мог думать только об Энжел, о том, что времени остается все меньше.

– Хорошо. Я позвоню. – Я дал отбой и повернулся к Элли. Она разглядывала кольцо и качала головой.

– Что оно может означать, это кольцо? Какое послание?

Я знал, что ее мир рушится, и не мог ничего сказать. Наконец я проговорил:

– Останься с нами. Хотя бы на несколько дней. На неделю… Быть может, мы сумеем что-то узнать. А потом, если захочешь, я посажу тебя на самолет. Ну, договорились?

Элли довольно долго раздумывала над моим предложением, но в конце концов кивнула. Так и не сказав мне ни слова, она аккуратно сложила письмо и вернулась на корму. Там она села на диванчик и, надев кольцо, уставилась на него. Потом стала крутить кольцо на пальце.

Похоже, в ее жизни это было первое настоящее украшение.

Глава 30

Солдат почуял нас еще издалека. Вырвавшись из палаты, он понесся по коридору нам навстречу, скрежеща когтями по начищенному линолеуму. Едва увидев, пес бросился ко мне на грудь, сильно толкнув передними лапами, и принялся с удвоенным энтузиазмом вылизывать мои щеки. Судя по скорости, с какой он работал хвостом, Солдату не терпелось поскорее выбраться из больницы, хотя я был уверен, что и сестры, и сиделки всячески его баловали и кормили разными вкусностями.

Когда мы вошли в палату, Клей сидел на койке и листал спортивный журнал. Какое бы лекарство ему ни дали, оно определенно работало, потому что выглядел он лет на десять моложе. Увидев нас, Клей отложил журнал и поднялся.

– Если вы за мной, то я готов.

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Гораздо лучше. А как ваши дела?

– Потом расскажу. Сейчас у меня есть еще одно дело, но много времени оно не займет. Можете собираться, мистер Петтибоун, через час мы отплываем.

– Буду готов. – Он слегка откашлялся. – Мне нужно перекинуться с вами парой слов… когда вы будете свободны.

– Если у вас что-то важное…

– Нет, ничего. Это подождет.

Мы с Леттой поднялись на лифте в отделение интенсивной терапии, где мне пришлось предъявить медсестре удостоверение священнослужителя. Внимательно рассмотрев документ, сестра отвела нас к палате, которую охранял сотрудник шерифской службы. Когда мы были уже у двери, из палаты вышел врач. Я сказал ему, кто я такой, и он охарактеризовал состояние девушки как стабильно тяжелое. По его мнению, жертве сначала вкололи или подсунули какой-то опиоидный наркотик, а затем ввели смертельную дозу галлюциногенов.

– Как было на самом деле, я не знаю, – сказал в заключение врач, – но даже законченный наркоман не станет принимать столь большую дозу… или комбинировать опиаты и галлюциногены, если только он не хочет свести счеты с жизнью. – Он поглядел на охранника и сложил ладони перед собой. – Следовательно, существует весьма высокая вероятность того, что эти наркотики ей подсунули.

В палате, освещенной только экранами и разноцветными индикаторами медицинских приборов, было полутемно. В каждую руку лежавшей на койке девушке было вставлено по капельнице, из носа торчали прозрачные пластиковые трубки. Судя по показаниям ближайшего монитора, пульс был слабым, но ритмичным, давление – низким, но стабильным. Глаза девушки были полуприкрыты веками, но, когда мы вошли, она повернула голову на звук и согнула пальцы на руке, приглашая нас подойти ближе.

Я сел на край койки и взял ее за руку.

– Меня зовут Мерфи. Или Мерф, кому как нравится.

Ее ресницы дрогнули, веки медленно поползли вверх.

– Приятно познакомиться, – произнесла она слабым, прерывистым голосом, потом сглотнула. Моргнула. – Кейси…

– Как вы себя чувствуете, Кейси?

– Жива… слава богу.

– Вы что-нибудь помните?

Она отрицательно качнула головой, потом заметила Летту и иерусалимский крест, который висел у нее на груди. В глазах девушки промелькнула какая-то мысль. Она словно старалась пробиться куда-то сквозь застилающий голову туман. – Я… У меня была температура… Очень высокая. Кто-то положил меня в ванну со льдом. – Кейси снова моргнула. – Нет, не так… Меня посадили в ванну и обложили кусками льда… и под мышками, и… везде. Какая-то девушка… Когда я пришла в себя, ее уже не было. Каким-то образом я выбралась из ванны и заползла в душ. Больше я ничего не помню.

– Как звали эту девушку?

– Не знаю. Я не была с ней знакома.

Я показал ей фото на своем телефоне.

– Это она?

Кейси кивнула, потом снова перевела взгляд на Летту.

– Ваша дочь?..

Летта кивнула.

Девушка потянулась к ней.

– Когда вы ее найдете… – По ее щекам побежали слезы. – Обнимите ее за меня.

Наклонившись, Летта поцеловала девушку в лоб.

Не глядя на меня, Кейси снова заговорила:

– Мужчины… – Ее лицо перекосилось от стыда, и она отвернулась от нас обоих. – Сколько?.. Один за другим, один за другим… Я сбилась со счета. Это продолжалось много дней… недель… – Она сглотнула. – Потом мне сделали укол. – Кейси вскинула на меня глаза. – Как мне жить дальше?!

Я ответил не сразу. Охвативший меня гнев мешал говорить. Когда-то Кейси была обычной девчонкой, но сейчас от нее прежней мало что осталось. Передо мной были… остатки человека. Объедки. Отработанный материал. То, чем побрезговали пресытившиеся мужчины. Сколько раз я стоял на коленях у таких вот больничных коек, где лежали такие же Кейси… Каждый раз они задавали мне одни и те же вопросы, но я до сих пор не мог на них ответить.

Я покачал головой:

– Как жить? Просто начать сначала. У вас есть для этого отличная возможность.

– Мне кажется, моя жизнь кончена.

– У вас есть родители? Близкие?

– Нет. У меня никого нет.

– Как вы посмотрите, если я предложу вам совершить небольшое путешествие?

Кейси кивнула.

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

– Я договорюсь с врачами, чтобы они передали вас на мое попечение, когда вы достаточно окрепнете. На мое или кого-то из тех, кто со мной работает. Они приедут за вами и отвезут на частном самолете в Колорадо. Там вас окончательно вылечат, дадут жилье и возможность закончить школу. Кстати, в школе вы встретите таких же девушек, как вы…

– Таких же неудачниц…

Я рассмеялся.

– Ерунда! Каждый человек может сбиться с пути, и тогда ему бывает очень нужен кто-то, кто найдет его в чаще и выведет обратно к людям. И это напоминает нам о том…

– О чем? – Кейси слабо улыбнулась.

Я наклонился к ней и заговорил очень медленно, стараясь, чтобы каждое мое слово лучше отпечаталось в ее памяти:

– О том, что люди были созданы, чтобы любить и дарить любовь. О том, что какой бы непроглядной ни была ночь, рассвет обязательно наступит. Никакая тьма не в силах остановить стрелки часов. Можно окружить душу высокой стеной, можно вырвать себе глаза – ничто не поможет. Нравится вам это или нет, хотите вы этого или не хотите, рано или поздно солнце все равно поднимется над горизонтом, и тьма вокруг и внутри вас растает, исчезнет без следа.

Из глаз Кейси снова потекли слезы.

– Это место… в Колорадо… Оно действительно существует?

– Да.

– А вы там будете, Мерф?

– Я обязательно приеду вас навестить.

– Обещаете?

– Обещаю. Но сначала мне нужно найти еще кое-кого…

Кейси бросила взгляд на крест на груди Летты, потом снова посмотрела на меня и медленно покачала головой:

– Они ее не отпустят.

– Я знаю.

– Ее берегут… Ее и еще двоих… Они выставили их на онлайн-аукцион. Когда она отключается, ее фотографируют, а потом выставляют снимки в Сети. Ставки все время растут, и… Они очень плохие люди. И у них есть оружие…

Я кивнул.

– Вы не знаете, куда они направляются?

– Они старались об этом не болтать. Я слышала, они упоминали Кубу, но… Мне кажется, торопиться они не станут. За девушку, которую вы мне показали, дают очень большие деньги, и им хочется, чтобы аукцион продолжался как можно дольше. – Сжав мою руку, Кейси всхлипнула. – Мне очень жаль…

– Ш-ш-ш!.. – Я встал. – Ну-ка, вдохните поглубже! А теперь – выдохните. И еще разок… Так лучше? Вот и отлично. Вам понравится в Колорадо – в это время года там бывает очень хорошо.

Кейси поглядела на зашторенное окно.

– Я никогда не летала на самолете.

– Вот и узнаете, каково это. Думаю, впредь вам уже не захочется путешествовать обычным способом.

Она снова заплакала. Капельницы и трубки не давали ей повернуться, и какое-то время Кейси изо всех сил пыталась сдерживаться, но это было выше ее сил. Летта опустилась на койку с другой стороны и нежно обняла ее за плечи. Этого оказалось достаточно, чтобы Кейси зарыдала – зарыдала горько и громко. Я уже не раз слышал эти звуки и знал, что сейчас Кейси очень больно, но я знал и другое – после слез придет облегчение. И надежда.

В палату заглянул встревоженный охранник, но, увидев, что все в порядке, вернулся на свой пост в коридоре.

Не выпуская руки Кейси, я опустился на колени рядом с койкой, так что мое лицо оказалось вровень с ее головой. Спустя несколько секунд глаза девушки открылись, но взгляд ее был устремлен куда-то в пространство. Она видела перед собой не меня, а свое прошлое, видела унижения и грязь, которые запечатлела ее отравленная наркотиками память. Кейси пыталась что-то сказать, но не могла найти слов. Наконец я услышал, как она шепнула:

– После всего, что было… Кто полюбит меня такую?..

Я слегка сжал ее кисть. Когда ее взгляд с трудом сфокусировался на мне, я сказал:

– Чтобы вы ни думали, на земле есть человек, который готов отдать все, что угодно, ради встречи с вами. Он ждал этой встречи всю свою жизнь и до сих пор ждет.

Кейси усмехнулась сквозь слезы:

– Я-то думала, это я свихнувшаяся с ума наркоманка!..

– Когда он вас увидит, его сердце забьется чаще, ладони взмокнут, а язык прилипнет к гортани. Он не будет даже знать, что́ вам сказать, но ему будет очень, очень хотеться сказать хоть что-нибудь.

– Откуда вы знаете?

– Просто люди так устроены.

– И вы сами их видели, этих людей?

– Не только видел, но и венчал.

– Венчали? Значит, вы священник?

Я покачал головой. Потом ненадолго замер и коротко кивнул:

– В том числе и священник.

– Но…

– Любовь – удивительная штука! Она побеждает отчаяние, заживляет раны, успокаивает боль, изгоняет тьму и… делает весь мир новым и светлым.

– И вы сами это видели?

– Я это знаю. Я сам пережил это когда-то и… переживаю до сих пор. Время от времени.

– И все это было в Колорадо?

– В основном в Колорадо, но и в других местах тоже. – Мне пришлось как следует подумать, прежде чем задать следующий вопрос: – Вы любите читать?

Она кивнула.

– Отлично. Я пришлю вам несколько хороших книг. Они помогут вам скоротать время. Правда, большинство из них – обычное «развлекалово», которое не требует напряженной работы мысли, но они помогут вам обрести надежду. Когда мы встретимся с вами в следующий раз, мы сможем о них поговорить.

Она кивнула. Ей хотелось мне верить, но она боялась. И когда я поднялся, чтобы уйти, Кейси не сразу отпустила мою руку.

Выйдя в коридор, я нажал на телефоне кнопку повторного набора. Боунз ответил сразу.

– Она согласна.

– Хорошо, я все организую.

– Но она никогда не летала на самолете.

– Мы застелем трап красной ковровой дорожкой.

– И еще: она любит читать.

– Ты ее сам об этом спросил?

– Да.

– Жалеть не будешь?

– Просто пришли ей несколько книг, ладно?

– Каких?

– Ты сам знаешь.

– Я-то знаю… – он немного помолчал. – Мы потеряли след Энжел. Я ничего не сумел откопать.

Я отвернулся, чтобы Летта меня не слышала.

– Я тоже, но… Мне кажется, где-то в районе Майами они сделают остановку, чтобы заправиться. Быть может, они даже примут на борт еще несколько девушек, а потом двинутся к Ки-Уэст и… и постараются исчезнуть.

– Им известно, что кто-то идет по их следам, – согласился Боунз. – Этот телефон на дереве… Его установил человек, который знает, что делает. Это уже не первый случай.

Я собирался дать отбой, когда у меня появилась еще одна идея.

– Погоди-ка…

– Что?

– Попробуй разузнать все, что возможно, об обители Сестер Милосердия. Она находится где-то в Южной Флориде, возможно даже на Ки-Уэсте.

– Думаешь что-то там найти?

– Не знаю. Не уверен. Пока мне нужно все, что ты сможешь нарыть.

Я дал отбой и нажал кнопку вызова лифта. На Летту я смотреть избегал, боясь, что она сможет что-то прочесть по моему лицу. Летта сама шагнула ко мне, просунула ладонь в мою руку, а потом слегка прижалась к моему плечу. Она ничего не произнесла, что само по себе говорило о многом.

Когда лифт поехал вниз, я понял, что должен что-то сказать. Глядя на цифровое табло над дверью, я проговорил:

– Нам нужно плыть на юг, и как можно быстрее. Ситуация осложняется, и я не могу…

Летта прижала к моим губам палец.

– Я не боюсь.

На табло вспыхнула цифра 1, и двери открылись. Только тогда я сказал, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе:

– А вот я боюсь.

Глава 31

Четыре тысячи оборотов в минуту были оптимальным вариантом. «Китобой» скользил по поверхности со скоростью свыше тридцати миль в час. Конечно, он мог бы двигаться и быстрее, но в этом случае небольшая волна начала бы бить в днище, а мне хотелось этого избежать – главным образом потому, что я стремился доставить своим спутникам максимум удобств. Особенно Клею, который, как и раньше, расположился на носу на своем «бобовом мешке». Да, после больницы он выглядел лучше, но рисковать мне не хотелось. Что касалось Солдата, то он, по обыкновению, сидел на носу, изображая героев фильма «Титаник», и его уши реяли на ветру, словно корабельные вымпелы. Время от времени он принимался вилять хвостом или высовывал язык.

Летта сидела рядом со мной на втором сиденье перед консолью. В последнее время она не отходила от меня далеко, с каждым днем все больше сокращая разделявшую нас физическую дистанцию. Отчасти это можно было объяснить тем, что Летта хорошо понимала: существует весьма высокая вероятность того, что она больше никогда не увидит свою дочь. С каждым днем эта вероятность только возрастала, поэтому ее стремление постоянно чувствовать меня рядом было защитной реакцией: Летте был просто необходим кто-то или что-то, что помогло бы ей удержаться, так сказать, на плаву.

Элли бо́льшую часть времени проводила на кормовом диванчике, где она сидела, глубоко задумавшись и подтянув колени к груди. Время от времени девочка подолгу смотрела на восток, бессознательно крутя на пальце кольцо. Она почти ничего не ела, и Летте лишь изредка удавалось уговорить ее выпить кофе.

И наконец, с нами был Дэвид, который по-прежнему смотрел на нас из своего оранжевого ящика под крышей. Я был уверен, что мой старый друг потихоньку посмеивается надо мной и над всеми нами. Как бы там ни было, необходимость развеять его прах там, где мы впервые встретились, угнетала меня уже не так сильно – главным образом, потому, что до этого момента было еще довольно далеко.

Откровенно сказать, тогда дела у нас обстояли неважно. Неприятности следовали одна за другой, и конца им было не видно.

Когда я и Боунз обнаружили этот городок, нам уже давно было понятно – для наших целей необходимо укромное, труднодоступное место, своего рода крепость, отстоящая как можно дальше от цивилизации и ее сомнительных благ. Только в таком месте молодые наркоманки, подвергшиеся физическому, психологическому и сексуальному насилию, могли со временем сбросить невидимые веревки и канаты, которыми опутало их зло. Стать свободным очень трудно – особенно если приходится постоянно оглядываться через плечо.

Наш форт мы основали в покинутом городке, стоявшем в укромной горной долине в Колорадо. В 1800-х годах это был процветающий город с церковью, школами и магазинами. На его улицах играли дети, и прогуливались их матери, но серебряная жила иссякла и за считаные годы городок превратился в город-призрак.

Более живописного места, чем эта горная долина, я в жизни не видел.

Благодаря тому что за прошедшие без малого двести лет дороги стали лучше, а на смену запряженным лошадьми фургонам пришли автомобили, самолеты и вертолеты, добраться до городка стало намного проще, однако он по-прежнему укрыт от любопытных глаз. Долина расположена на высоте двух миль выше уровня моря, поэтому человек непривычный поначалу чувствует себя здесь не в своей тарелке, однако акклиматизация занимает не слишком много времени. Ближайшие населенные пункты находятся достаточно далеко, и большинство их жителей даже не подозревает о нашем существовании. И нас это вполне устраивает.

Для охраны нашего форта Боунз нанял нескольких крепких парней – бывших «зеленых беретов», «морских котиков» и бойцов полицейского спецназа из Лос-Анджелеса. В нашем городке они живут совершенно бесплатно, получают бесплатное медицинское обслуживание, а также весьма высокую зарплату. Все это необходимо для того, чтобы они относились к своим обязанностям как можно серьезнее. Что они и делают. А поскольку их работа у нас подразумевает постоянную боевую готовность, парням приходится держать себя в форме. Горы вокруг нашего городка – одни из самых труднопреодолимых, поэтому наши охранники время от времени приглашают к себе друзей, все еще остающихся на военной и полицейской службе, и проводят самые настоящие учения, тренировки на выживание в холодном климате или занимаются альпинистской подготовкой. Иногда они даже разрешают мне принять участие в их военных играх.

Несмотря на то что все обитатели нашего городка относятся к Боунзу как к беззаботному и веселому «всеобщему папаше», которого очень легко и приятно любить, он тоже бродит по этим горам буквально часами. Он знает их как свои пять пальцев, и от его острого взгляда не укроется ни сломанный сучок, ни сброшенный с тропы камешек. Боунз бережет свое стадо, как настоящий пастух.

Поначалу – за неимением ничего лучшего – мы звали наш форт просто Город, однако на исходе четвертого года его существования одна девушка сказала несколько слов, которые все изменили. Ее судьба, кстати, была тяжелее, чем у многих. Ее похитили из собственного дома и продали в сексуальное рабство. В течение двух лет она переходила из рук в руки, вынесла такое, что и описать невозможно. Чтобы не сойти с ума, она начала принимать наркотики – любые, какие только попадались под руку. Все годилось, чтобы притупить боль, которую причиняли ей настоящее, прошлое и будущее.

Нам потребовалось довольно много времени, чтобы ее разыскать. Когда же нам это удалось, мы переправили ее в Город на самолете. Два месяца она провела в палате интенсивной терапии нашего госпиталя, после чего Боунз взял ее под свое особое покровительство. Зная, что́ довелось пережить бедняжке, я поначалу думал, что из этого ничего не выйдет. Мне вообще казалось удивительным, как ей удается выдерживать присутствие мужчины – любого мужчины, – который приближался к ней на расстояние вытянутой руки. Но Боунз… это Боунз. Всеобщий отец, «дедушка Боунз» и так далее. Благодаря его усилиям девушка не только полностью излечилась, но и закончила колледж, выучилась на медсестру, поступила на работу в наш госпиталь и стала выхаживать других девушек – таких же, какой она сама когда-то была.

И не просто выхаживать, но и возвращать к жизни, в высшем смысле этого слова.

Потом она познакомилась с парнем из числа наших охранников и они решили пожениться. По просьбе девушки к алтарю ее должен был вести, естественно, Боунз.

Но я отвлекся. Итак, Город… В начале его существования девушкам, которые в нем жили, очень хотелось взобраться на ближайшую гору, высота которой составляла больше четырнадцати тысяч футов. Проблема заключалась в том, что большинство девушек попадали к нам очень слабыми, нередко – с различными травмами после побоев и издевательств, поэтому, прежде чем пускаться в путь по непростой горной тропе, всем им требовались месяцы и месяцы лечения и реабилитации. Нам, однако, не хотелось лишать их удовольствия, поэтому мы с Боунзом, недолго думая, купили и установили кресельный подъемник, какие бывают на лучших альпийских курортах. На этом подъемнике можно было, не напрягаясь, подняться на вершину, где мы выстроили небольшой домик. Он и в самом деле был небольшим, но там было все необходимое: настоящий камин с запасом дров и кофе-машина. Мы назвали домик Орлиное Гнездо. Не оригинально, я знаю, но выдумывать что-то не столь банальное нам было некогда – у нас хватало дел поважнее.

И вот, за пару недель до свадьбы, мы вчетвером – девушка с женихом и мы с Боунзом – поднялись на вершину и сидели на веранде домика, попивая кофе и любуясь горным пейзажем (а с такой высоты окрестности прекрасно просматривались почти на сто миль в любую сторону). Внезапно девушка покачала головой и сказала:

«Я помню… помню, как я лежала в темноте, каждый час принимая по мужчине. До сих пор не знаю, сколько это продолжалось – несколько дней, недель или, может быть, месяцев. В конце концов мне стало казаться, что моя душа вот-вот покинет меня, отлетит… выскочит из тела просто потому, что находиться внутри него ей было слишком больно. И я не собиралась ее удерживать. Я готова была отпустить ее, потому что не понимала, как кто-то – и в первую очередь я сама – может в такой ситуации продолжать цепляться за жизнь… Да и жизнью-то мое существование назвать было нельзя. Это была грязь, грязь, грязь… грязь и унижение, которым не видно было конца. – Она немного помолчала, продолжая задумчиво качать головой, потом повернулась и посмотрела на нас. – Я уже почти решилась, но тут вы вышибли дверь, взяли меня на руки и понесли… Вы перенесли меня сюда. Здесь я снова научилась дышать. Просыпаться. Радоваться каждому новому дню. В конце концов я почувствовала, как во мне начинает оживать что-то давно забытое – что-то, чего я давно не чувствовала. Это была надежда… Надежда, что однажды появится человек, и он не станет попрекать меня прошлым, он увидит во мне обыкновенную девчонку, у которой есть только одно желание: любить и быть любимой. Человек, который не станет считать меня грязной и испорченной. Человек, которому и в голову не придет относиться ко мне как к вещи, что можно использовать, а потом выбросить… – Она опустила руку на перила веранды, на которых лежал валик пушистого снега, слепила небольшой снежок и швырнула его в пропасть. – Вот так выбросить…»

После этого она несколько минут плакала в объятиях своего жениха, а потом произнесла те самые слова, которые изменили название нашего Города. Глядя то на Боунза, то на меня, девушка задумчиво проговорила:

«Я уже не верила, что когда-нибудь пройду по проходу в белом платье невесты. Я была уверена, что я этого не заслуживаю. Да и как я могла надеяться на что-то подобное, если я… И все-таки так будет. Я не совсем понимаю, как это могло стать реальностью, но любовь каким-то образом проникла в меня, в мое сердце, очистила его от прошлого, омыла изнутри, уничтожила все темные пятна и шрамы, с которыми не справятся самые лучшие лекарства и моющие средства. И любовь не только очистила меня. Она сделала меня новым человеком, а это еще удивительнее. Теперь я даже на себя смотрю другими глазами…»

Тут она взяла своего жениха за руку и продолжила:

«Я говорю вовсе не о том, что Джон видит меня сейчас такой, какой я хотела бы выглядеть в его глазах. Я имею в виду, что теперь я и сама смотрю на себя новыми глазами, и мне очень нравится то, что я вижу! – Она негромко засмеялась. – Да, мне нравится то, что я вижу, когда я смотрю на себя в зеркало. Я вижу не наркоманку. Не ничтожество. Не расходный материал. Я вижу нового человека, радостного и счастливого, и этот новый человек мне по душе. Мне очень хочется надеяться, что у девушки в зеркале все будет прекрасно, и я верю, что она сумеет этого добиться. Эта девушка снова стала такой, какой была когда-то. Она очень красива, и у нее есть любящие родители. Скоро она станет женой, а когда-нибудь – и счастливой матерью. Ах, если бы вы только знали, каким несбыточным, невозможным все это казалось мне еще так недавно!»

Взмахом руки она показала на раскинувшийся внизу Город:

«Не могу себе представить, что…» – Она не договорила, и мы еще несколько минут сидели молча. День склонялся к вечеру, температура стала падать, и я сходил в дом, чтобы затопить камин. Когда я вернулся, девушка вытянула руку перед собой, сжала пальцы в кулак, а потом с негромким стуком ударила себя в грудь.

«Я была там. Теперь я здесь. И сделала это любовь, – произнесла она сквозь стиснутые зубы. – Я – свободна! Свободна!»

Так наш город получил название Фритаун[37]. Если не знать всю историю, это название может показаться излишне претенциозным, но… Если есть такой город в Западной Африке, почему бы ему не появиться и в западном Колорадо?

Уже давно я возвращаюсь во Фритаун словно домой. Там, и только там я чувствую себя своего рода знаменитостью. Девушки, которые там живут, мало что знают о моей работе и ничего – о моей жизни. Они, конечно, читали мои книги, но им невдомек, что написал их я. Для них я тот парень, который однажды вышиб дверь, поднял на руки и перенес из ада на небеса. Многие, впрочем, не знают и этого. И тем не менее, когда мне удается пройтись по Главной улице Фритауна, я никогда не спешу. Мне нравится разглядывать лица встречных, вспоминать их истории и угадывать их будущее, которое, всегда или почти всегда, оказывается счастливым.

Я допил остывший кофе, и, хотя «Китобой» все так же мчался по воде Берегового канала и в моих ушах свистел ветер, мысленно я вернулся на Главную улицу, чтобы еще раз услышать звучащий там смех.

Кто не знает, это и есть самый настоящий и единственный язык, на котором разговаривает Свобода.

Сейчас, удерживая одной рукой штурвал и глядя на серо-голубую воду, которая немо пялилась на меня в ответ, я очень хотел снова услышать этот смех. Дорого бы я дал за то, чтобы все мы могли прямо сейчас перенестись во Фритаун – просто вспорхнуть и улететь туда, оставив в прошлом все, что нам предстояло.

Пока я рассказывал свою историю, мы прошли Уэст-Палм-бич, Дельрей-бич и Дирфилд-бич. Продвигались мы медленнее, чем мне хотелось, однако в душе у меня крепла уверенность, что капитан или капитаны, которых я преследовал, двигались этим же путем. Вряд ли они отважились выйти в Атлантику при ветре, дувшем с северо-востока со скоростью больше тридцати узлов. Ни один капитан, будучи в здравом уме, не вышел бы при такой погоде в открытый океан на прогулочной яхте, если только он не хотел, чтобы его пассажиров посмывало за борт. Нет, в его интересах было, чтобы вечеринка на борту продолжалась и продолжалась, даже если для этого необходимо было тащиться вдоль Берегового канала с его бесконечными зонами тихого хода.

Вскоре мы миновали Помпано и Форт-Лодердейл, впереди лежал Майами. Мой остров остался в трехстах милях позади, что довольно много, если путешествуешь по воде. Теперь стоявшую передо мной задачу можно было описать всего в нескольких словах. Во-первых, я не знал, на какую яхту перебрались те, кого я преследовал. Во-вторых, я понятия не имел, куда они держат курс, а искать наугад не имело смысла – вокруг были сотни яхт, и каждая из них могла оказаться той, которая была мне нужна.

Оранжевый ящик Дэвида по-прежнему висел у меня над головой. Кто бы знал, как мне его не хватает!

Когда мы прошли под мостом Уильяма Пауэлла и взяли курс на залив Бискейн, Клей неожиданно встал со своего «бобового мешка» и пробрался вдоль борта ко мне.

– Можете уделить мне минутку, мистер Мерфи?

Двигались мы с черепашьей скоростью – мотор давал едва ли шестьсот оборотов. Элли дремала на кормовом диванчике, положив голову Летте на колени.

Я кивнул.

– Конечно, сэр.

– Когда я еще работал на той яхте, я кое-что слышал… Однажды, уже почти под утро, после того как закончилась очередная вечеринка, я убирался в баре, когда те два парня спустились на главную палубу, чтобы пропустить по бокалу виски. Они старались держаться от меня подальше и разговаривали вполголоса, к тому же один из них был иностранцем, поэтому я понял далеко не все, но… К счастью, они думали, что я туговат на ухо, вот и потеряли осторожность. – Клей рассмеялся. – На самом деле слух у меня почти нормальный, да и дураком меня не назовешь. В общем, они лакали свое виски, беседовали и рассматривали лоцию, то и дела тыча пальцами в южную оконечность Флориды. Только район был другой – не тот, где мы находимся сейчас… Еще они постоянно употребляли фразы типа «забрать груз орехов» и «по воде как посуху». Вам это что-нибудь говорит?

Я покачал головой.

– Нет, сэр.

– Последним, что я запомнил, были обрывки фраз, которые звучали примерно как «орехи в роще» и «…провести последнюю ночь с Мелом и его черепашками, прежде чем они склеят ласты».

Я немного подумал.

– Нет, все это ничего мне не говорит. Пока. Может быть, позже…

Клей с беспокойством покосился на Летту.

– Она – сильная женщина, но я не уверен, сможет ли она вынести то, что, возможно, ждет ее впереди. Это плохие парни, очень плохие… – он немного помолчал и добавил: – Я таких повидал, так что не ошибусь.

Я тоже посмотрел на Летту, которая, спасаясь от ветра, зябко обнимала себя за плечи.

– Спасибо, сэр.

Клей опустил мне на плечо свою огромную ладонь.

– Мне очень жаль, что я не смог вам помочь, мистер Мерфи. – С этими словами он вернулся на прежнее место, а я достал карту. Примерно в миле к западу от нас находился университет Майами и престижный район под названием Кокосовая роща, где любили проводить время девчонки из университета. Может быть, тут есть какая-то связь? А «по воде как посуху»?.. Не знаю. Впрочем, скоро мы приблизимся к свайному поселку Стилтсвилл, построенному много лет назад на мелководном шельфе в заливе Бискейн самыми большими оптимистами в мире. Из сорока с лишним домов большинство были давно стерты с лица земли ураганами и смерчами, уцелело всего пять или шесть построек. Неплохое местечко, чтобы, оставаясь у всех на виду, не привлекать к себе внимание.

Кстати, что это за «Мел» и его «черепашки»? В 1985 году около островов Драй-Тортугас некто Мел Фишер нашел на дне сокровища «Аточи» – затонувшего испанского галеона. За всю историю это был самый крупный подводный клад. «Тортугас» в переводе с испанского означает «черепахи», а «Драй-Тортугас» – название форта времен Гражданской войны, построенного на небольшом островке в шестидесяти милях к западу от Ки-Уэста.

Что ж, кое-что я, кажется, узнал, но этого по-прежнему было недостаточно.

Еще несколько миль, и перед нами появился залив Бискейн. С Атлантики задувал сильный ветер, и высокие волны покрылись белыми барашками пены. Чтобы спастись от них, я старался держаться как можно ближе к берегу, но это почти ничего нам не дало. На пристани Блэк Пойнт мы заправились и воспользовались туалетом, после чего я постарался подбодрить своих спутников перед броском через залив. Погода была скверная и с каждым часом становилась все хуже. Теоретически, если пересечь залив, двигаясь на юго-восток от пристани, мы оказались бы вблизи острова Эллиот-Ки, который мог прикрыть нас от ветра, но, чтобы туда попасть, пришлось бы преодолеть несколько миль штормового моря, способного за десять минут вытрясти из нас всю душу. Двигаться на юг вдоль западного побережья залива было бы лишь немногим легче, однако этот путь занял бы намного больше времени. Я, впрочем, надеялся, что за мостом Кард-Саунд будет полегче: залив там становился уже, а от ветра нас мог прикрыть остров Ки-Ларго, где можно было остановиться на ночь в одном из прибрежных отелей. После трепки, которую задала нам непогода, всем нам не помешало бы как следует выспаться в нормальной постели.

В конце концов я все же выбрал курс на Эллиот-Ки. И пусть в первый час нам достанется, как не доставалось еще ни разу, зато под защитой острова можно будет перевести дух.

И я решительно повернул штурвал влево.

Стоило нам покинуть безопасный Береговой канал и оказаться на открытой воде, нас тут же начало швырять и подбрасывать с такой силой, что Солдат мигом вскарабкался Клею на колени, а тот крепко вцепился в его шерсть. Летта и Элли скрючились на палубе между задним диваном и моим капитанским креслом. Что касалось меня, то я держался за что попало. Уворачиваясь от перехлестывавших через планширь брызг, я прибавил газ и, подняв «Китобоя» на глиссер, пытался двигаться в одном ритме с волнами, чтобы не начерпать полную лодку воды. Транцевые плиты я тоже отрегулировал, как казалось мне оптимальным, но, что бы я ни делал, это помогало мало. Брызги все так же летели через борт, огромные волны перекатывались через нос, так что мне пришлось включить трюмную помпу для откачки воды, которой набралось почти по щиколотку. Глядя, как лишняя вода вытекает через бортовые шпигаты, я думал о том, что «Китобой»-то выдержит, но вот его пассажирам придется туго.

Я, впрочем, не забывал поглядывать по сторонам и вскоре убедился в том, что на воде мы были единственным судном. Других таких дураков не нашлось во всей южной Флориде.

Прошло почти два часа, прежде чем мы приблизились к Эллиот-Ки. Под прикрытием острова ветер почти не чувствовался и вода была спокойной и гладкой, как стекло. Как только нас перестало швырять и кренить на бок, Солдат соскочил с колен Клея и, подойдя ко мне, обнюхал мою лодыжку, поглядел на меня с легкой укоризной и вернулся к хозяину. Думаю, умей этот пес говорить, он сказал бы мне, что я спятил, и был бы совершенно прав.

На Эллиот-Ки расположен национальный парк, однако здесь есть отличная гавань, откуда расходится несколько платных дорог. Туристы приезжают сюда и живут в палаточных лагерях и небольших домиках днями и неделями. Место и в самом деле очень красивое: с одной стороны остров омывает Атлантический океан, с другой – залив Бискейн. Пальмы, песчаные пляжи и прочая экзотика… Сейчас, однако, на острове никого не было – ветер и волны разогнали отдыхающих. Впрочем, в гавани мы были не единственной лодкой. У причала я увидел шикарную сорокапятифутовую яхту с пятью подвесными «Меркуриями» за кормой. Пять моторов давали в сумме две тысячи лошадиных сил, что позволяло развивать скорость свыше семидесяти миль в час. Благодаря этому яхта такого типа могла добраться до любого из островов быстрее, чем человек успеет съесть сэндвич. Стоила такая игрушка миллион или больше. Черный корпус. Тонированные стекла иллюминаторов. Черные кожухи двигателей. Всем своим видом яхта как будто говорила: «Лучше со мной не связываться». Предостережение было достаточно внятным, но я, разумеется, не собирался к нему прислушиваться.

Пришвартовавшись сразу за кормой яхты, я отправил своих спутников и Солдата размять ноги, а сам занялся делом. На верхней палубе не было ни одной живой души, но откуда-то из салона доносилось ритмичное биение стереобасов. Направляясь в общественный туалет на причале, я прошел вдоль борта яхты от кормы до носа и еще раз убедился, что судно было новеньким и в идеальном состоянии. Несомненно, за ним тщательно ухаживали. Похоже, им кто-то очень гордился. Хвастался им. Несмотря на это, на борту я не увидел ни названия, ни номера, ни каких-либо других отметок. Единственное, что отличало эту яхту от ей подобных, это то, что она была полностью выкрашена в черный.

Если бы я решил переждать шторм или, по крайней мере, дождаться, пока немного ослабеет ветер, места лучше, чем гавань Эллиот-Ки, я бы выбрать не мог. Сейчас погода была такова, что ни один нормальный капитан не стал бы ни пытаться забрать кого-то с берега, ни доставить людей на другую лодку или – тут меня осенило! – в дом на сваях в открытом океане. Волны и ветер сделали бы подобную миссию самоубийственной: пострадали бы и яхта, и ее пассажиры. Но в ожидании, пока ветер ослабеет, я бы поставил свою яхту именно здесь, на Эллиот-Ки.

Я был уверен, что моя догадка верна, но мне необходимо было произвести дополнительную разведку. Затевать же что-то в этом роде, имея на борту измученных качкой, усталых людей, не стоило, поэтому после небольшого отдыха мы вышли из гавани и двинулись к Ки-Ларго, держась поближе к мангровым зарослям на берегу. Мангры – мои любимые деревья, и, пока мы лавировали между их полузатопленными купами, Летта, кажется, догадалась о причине моего маневра. Она, впрочем, ничего не сказала: как и я, она была рада оказаться подальше от открытой воды, где мы все чувствовали себя словно горошины в бетономешалке.

Солнце быстро спускалось к горизонту, но Летта продолжала молчать. Она вообще ничего не говорила – она просто стояла рядом со мной, и, если говорить откровенно, мне это очень нравилось.

Глава 32

Уже в сумерках, когда слева от нас замаячил Ки-Ларго, мы прошли под мостом Кард-Саунд. Этот мост пользуется довольно широкой известностью. Несколько лет назад какой-то спятивший писатель, потерпев неудачу на любовном поприще, съехал на своем «Мерседесе» с его центрального пролета и свалился в воду с высоты шестидесяти пяти футов. Какое-то время спустя помятое чудо немецкого автопрома подняли со дна и поставили на берегу, словно ржавый памятник человеческому отчаянию. Или глупости. Любопытно, что тело писателя так и не нашли.

За мостом лежал залив Барнс-Саунд. Как только мы зашли в него достаточно далеко, Клей выпрямился и начал проявлять признаки интереса к окружающему пейзажу. Дольше всего он разглядывал старую шестидесятифутовую парусную яхту, которая лежала на боку на прибрежной отмели слева от нас. Вода свободно вливалась и выливалась в ее трюм сквозь открытые люки. Насколько я знал, яхта лежала здесь уже несколько лет. Ее мачта была сломана примерно на уровне ватерлинии, а это означало, что яхте уже никогда не бороздить голубые просторы Атлантики. Когда-то она была прекрасна, как птица, но теперь гнила у берега, превратившись в безобразную груду перепутанных снастей и сломанных шпангоутов.

Еще одна жертва океана.

Но вот и Барнс-Саунд остался позади, впереди сверкал огнями Ки-Ларго. Прибрежные бары, рыбацкие лодки, гидроциклы – спокойная вода Блэкуотер-Саунд буквально кишела отдыхающими. Большинство приехало в парк Джона Пеннекампа, чтобы понырять со шнорхелем или аквалангом на Флоридском коралловом рифе, который тянулся на двадцать пять миль параллельно обращенной к океану стороны острова. Для штата это едва ли не главная достопримечательность. Семьдесят пять квадратных миль живых кораллов – настоящий подводный рай для ныряльщиков. И, как и любое другое природное чудо, Флоридский риф очень уязвим – настолько уязвим, что туристам запрещается вставать там на якорь, чтобы не повредить хрупкие известковые сады на дне. Между тем коралловый риф Ки-Ларго является всего лишь частью Большого флоридского барьерного рифа, который начинается от Майами и заканчивается милях в восьмидесяти южнее Ки-Уэста. Если хотите действительно увидеть Флориду, не ограничивайтесь парком Пеннекампа! Флоридский барьерный риф – вот настоящая подводная страна чудес, где обитают бесчисленные груперы, рыбы-клоуны, иглобрюхи, мурены, акулы-няньки, крылатки, зебрасомы, тамарины, хризиптеры, барракуды, скаты и кардиналы. Но самое главное – это, конечно, сами кораллы, живые кораллы, которые сверкают в пробивающемся сквозь воду солнечном свете, будто многоцветная радуга. Вдоль рифа проходит течение, поэтому ныряльщику иногда кажется, что эта радуга колышется, а кораллы раскачиваются, словно настоящий лес при сильном ветре.

Нам, однако, было не до рифа. Пройдя вдоль восточного берега острова, я свернул к пристани, относящейся к курорту Ки-Ларго Мэррриот-бич. Я рассчитывал, что это место непременно привлечет внимание капитана, который везет на борту целую толпу жаждущих развлечений девушек, к тому же именно на дорогом курорте было проще всего найти новых состоятельных клиентов.

Припарковав «Китобоя», как припарковывают машину, я поднялся на причал и снял три номера в прибрежном мотеле. Западный горизонт уже полыхал багровым и алым, когда я вручил своим спутникам три ключа и предупредил:

– Ужинайте без меня.

При этих словах Клей заметно напрягся. Летта тоже. Они уже готовы были возразить, когда я добавил:

– Мне тут нужно кое-что разведать, к тому же если вы останетесь здесь, то можете многое увидеть и услышать – особенно на площадке возле бассейна. Откройте уши пошире и слушайте – быть может, кто-то да и сболтнет что-то интересное. Меня не ждите. Я вернусь не раньше полуночи, а скорее всего – намного позже.

Летта все же попыталась меня отговорить или, как вариант, отправиться со мной, но я сказал:

– Ты поможешь мне куда больше, если присмотришь за Элли и послушаешь, что говорят вокруг. Только возьмите себе по коктейлю, чтобы выглядеть естественно. Тогда при вас люди будут говорить свободнее. Главное, помните: вы никакие не сыщики, а такие же отдыхающие.

Солдат, которого мы, разумеется, взяли с собой, хотя я не знал, как местная администрация относится к собакам, уставился на меня, насторожив уши, и я слегка похлопал себя по коленке. Пес обернулся на Клея, словно спрашивая разрешения, и тот кивнул.

– Иди с ним.

В три прыжка Солдат вернулся на причал и спрыгнул в лодку. Я еще раз попросил своих спутников быть внимательнее, спустился в «Китобой» и отчалил. От воды тянуло прохладой, и я попытался встряхнуться, избавиться от накопленных усталости и утомления. Летта, скрестив руки, стояла на причале и смотрела мне вслед. Запустив двигатель, я развернулся и, снова пройдя вдоль подпорной стенки, ненадолго включил нейтральную передачу.

– Я вернусь! – крикнул я Летте.

– Я знаю.

– Вот как?.. – Мне почему-то так не казалось. – А я думал, ты боишься, что я не вернусь.

Она печально качнула головой.

– Я знаю, что вернешься, – повторила Летта. – Меня беспокоит другое…

– Что же?

– В каком состоянии ты будешь, когда вернешься.

Я рассмеялся.

– Вот так успокоила!

С этими словами я снова включил скорость, повернул штурвал и вскоре оставил курорт далеко за кормой. Уже совсем стемнело, и я переключил электронные системы катера в ночной режим. Миновав мост Кард-Саунд и покореженный «Мерседес» на импровизированном постаменте из старых бетонных плит, я почти вплотную подошел к восточному берегу, где росли мои любимые мангры и волн почти не было. Стоило мне, однако, выйти из-под защиты берега, как меня снова окружили волны со злыми пенными барашками на гребнях. Через час, когда тьма обступила меня со всех сторон, я погасил все огни. Это было незаконно, зато и обнаружить меня могли разве что с помощью радара. Еще полчаса тряски и прыжков с волны на волну, и я добрался до Эллиот-Ки. Причалив к берегу между корней мангровых деревьев, я вынул бинокль и стал наблюдать за входом в гавань.

На протяжении почти трех часов я не видел ничего, кроме пляшущих волн залива. Почти на горизонте темнели на фоне неба силуэты семи домов на сваях. Во всех семи окна были темными; я так и не заметил ни единого огонька. Единственным источником света был далекий маяк и тусклое зарево Майами на западном побережье залива.

Только в начале третьего ночи из гавани медленно вышла сорокапятифутовая черная яхта с пятью подвесными моторами на корме. Ходовые огни на ней были потушены. Выйдя на глубину, она прибавила скорость и помчалась по бушующим волнам на север, взяв курс, как я полагал, на Стилтсвилл. С шести-восьмифутовыми волнами черная яхта справлялась играючи, чего нельзя было сказать о моем «Китобое». Нет, опасность пойти ко дну мне не грозила – «Бостонские китобои» практически непотопляемы, – но это мало что меняло. Яхта, которую я преследовал, могла двигаться, куда пожелает ее капитан, а я – нет. В этом-то и заключалась вся разница.

Но и оставаться на месте не имело смысла. Наблюдать за черной яхтой в темноте было затруднительно, поэтому мне следовало плыть за ней на очень небольшой дистанции, в противном случае я рисковал потерять ее из вида. Убрав мобильный телефон в непромокаемый защитный чехол, я отвязал «Китобой» от мангровых корней и снова вышел в залив, где волны накинулись на нас с удвоенной яростью. За несколько минут я промок до нитки. Ориентируясь на маяк, я направил лодку, как мне казалось, к одному из свайных домов, хотя и знал, что подойти к ним вплотную все равно не смогу: волны и ветер мигом разобьют мой «Китобой» об одну из опор. Что касалось яхты, которую я преследовал, то перед ее капитаном эта проблема явно не стояла. У нее на носу, несомненно, имелись дополнительные подруливающие винты, благодаря которым огромное судно могло с легкостью маневрировать даже при большем волнении, а значит, черной яхте не составит труда причалить к одной из платформ, чтобы забрать или высадить пассажиров.

Сильный боковой ветер сносил меня с курса, и мне приходилось постоянно ворочать штурвалом, удерживая выбранное направление. Волны все так же перехлестывали через борт, и Солдат громко скулил – скорее от беспокойства, чем от страха, – заглушая рев урагана. Ему очень не нравилось то, что творится вокруг, так что в конце концов он убрался со своего места на носу и улегся на палубе между моими ногами. Одной рукой я вращал штурвал, другой – работал с рычагом газа, и все же чуть не каждую минуту я наклонялся погладить Солдата по голове, чтобы он знал – я здесь и я о нем не забыл.

Как я ни старался, вскоре потерял яхту из вида, но это не означало, что они потеряли из виду меня. На такой большой яхте вполне мог быть установлен радар, благодаря которому капитан мог с легкостью рассчитать и свое, и мое местонахождение. Я же не видел ничего дальше собственного носа, так что полагаться мне приходилось только на навигационные приборы. Судя по ним, я находился примерно в тысяче футов от ближайшего дома, но, поскольку электроника работала через GPS, а небо сплошь закрывали плотные облака, у меня было достаточно оснований сомневаться в правильности показаний электронной лоции. И я был прав, что сомневался. Могучая волна перехлестнула через нос «Китобоя», и по палубе, и без того залитой водой, хлынул могучий поток. На некоторое время я отвлекся, включая откачивающий воду насос, а когда поднял голову, обнаружил, что нахожусь почти под платформой одного из домов. Платформа была бетонной и могла запросто снести мне крышу.

Едва не поддавшись панике, я прибавил газа, торопясь выбраться из ловушки, в которую угодил. Рывок – и «Китобой» зарылся носом в очередную волну, от чего воды на палубе только прибавилось: теперь она плескалась чуть выше моих голеней. Утонуть я по-прежнему не боялся, однако вода могла залить двигатель, и это было скверно. Без него я стал бы совершенно беспомощен. Любая волна могла разбить лодку без мотора о сваю или унести куда-то очень далеко.

Еще одна волна ударила «Китобоя» в скулу и накренила градусов на тридцать, отчего Солдат отлетел к самому борту. Толчок был таким сильным, что пес перевернулся и подлетел в воздух, нелепо раскинув лапы в разные стороны. Со стороны это выглядело довольно потешно, но мне было не до смеха: еще немного, и он оказался бы за бортом. Солдат превосходно плавал, но я сомневался, что ему хватит сил, чтобы удерживаться на воде во время бури. Изловчившись, я потянулся в его сторону, схватил за ошейник и рывком подтянул к себе. Уложив Солдата на прежнее место, я сжал его бока ногами и, прибавив газ, пронесся сквозь очередную волну. Воды на палубе сразу прибавилось, помпа не справлялась, и я решил, что мне пора выбираться отсюда, пока мы не начерпали полную лодку.

Солдат у меня под ногами громко заскулил. Несомненно, его мысли текли в том же направлении.

И тут вдали вспыхнул одинокий ходовой огонь белого цвета. Он прыгал и метался среди волн словно поплавок. На какое-то время он исчез, потом появился снова. Двигаясь на половинном газу, я описал полукруг, чтобы ветер дул мне в спину, – так, по крайней мере, волны больше не перехлестывали через борт, зато теперь ветер прижимал нос «Китобоя» к воде, из-за чего мы рисковали зарыться под волну.

Работая газом, я двинулся туда, где раскачивался и мигал белый ходовой огонь. Каким-то образом судну, на мачте которого он горел, удавалось оставаться на месте – с подветренной стороны одного из домов ближе к центру поселка. По-видимому, заключенных в пяти подвесных моторах двух тысяч «лошадей», носовых подруливающих устройств и толстого швартова, грозившего переломить бетонную сваю, как зубочистку, было достаточно, чтобы успешно противостоять напору ветра и волн. Мореходные качества яхты оказались настолько хороши, что она уверенно удерживалась возле платформы, на которой как раз появились какие-то люди. Выстроившись вереницей вдоль ее края, они по одному спрыгивали на палубу яхты, что примерно равнялось по сложности прыжку со второго этажа в плавательный бассейн, который раскачивался и кренился почти на тридцать градусов.

Потом я разглядел, что эти люди – молодые женщины и девушки. Поначалу я удивился их отваге, но вскоре мне стало ясно, что они проделывают эти акробатические трюки отнюдь не добровольно: последним в длинной очереди двигался невысокий, коренастый мужчина с повадкой и жестами человека, привыкшего распоряжаться. Он размахивал каким-то предметом, понукая или угрожая, и девушки – а их было человек десять – одна за другой прыгали вниз. Их рты были широко открыты, они что-то кричали, но за ревом ветра я не слышал ни звука.

Посадка подходила к концу: на платформе оставалось всего две девушки. Одна из них не рассчитала прыжок и попала не на палубу, а в воду. Те, кто был уже на борту яхты, протягивали ей руки, светили фонарем, но все было тщетно – голова несчастной мгновенно исчезла среди волн.

Широкоплечий мужчина столкнул с платформы последнюю девушку и повернулся в мою сторону. Он меня видел – я понял это, когда он вытянул в мою сторону руку, и темноту разрезала яркая вспышка. За ней – еще одна и еще… За воем урагана и грохотом волн я не слышал ни выстрелов, ни свиста пуль – впрочем, я по опыту знал, что пулю можно услышать, только если тебе повезет и она пролетит мимо. Пуля, которая попадает тебе в грудь, летит совершенно бесшумно.

В мои планы вовсе не входило служить для этого парня мишенью, поэтому я резко повернул штурвал и дал полный газ. «Китобой» взлетел на одну волну, затем на другую, и я снова повернул штурвал в ту же сторону. На несколько мгновений моя лодка застыла на гребне, и я успел увидеть, как черная яхта, демонстрируя мощную и слаженную работу всех пяти подвесных моторов, вышла на глиссер и понеслась прочь, оставляя за собой широкий пенный след, хорошо различимый даже в кромешном мраке штормовой ночи.

О том, чтобы преследовать ее, не могло быть и речи, и я задумался о возможной судьбе девушки, которая так неудачно спрыгнула с платформы. Сначала я решил, что она давно захлебнулась и пошла ко дну, но потом мне пришло в голову, что течение и ветер могли отнести ее к плавучему причалу или к свайному основанию соседнего дома, до которого было не больше ста ярдов. Правда, и в этом случае вариантов было два: волны могли ударить девушку о сваи и разбить ее голову о бетон, но могли и выбросить на настил причала.

Что произошло на самом деле, повезло девушке или нет – это можно было узнать только одним способом.

Отчаянно борясь с волнами, я развернул «Китобой» и прошел как можно ближе к причалу, но ничего не увидел. Сделав круг, я вернулся к нему во второй раз. Ничего. Солдат у меня под ногами заскулил, и я взглянул на него.

– Ты ее видишь? Чуешь? – крикнул я псу, показывая на причал, который то скрывался под водой, то снова выскакивал на поверхность.

Когда я проходил мимо причала в третий раз, Солдат неожиданно вскочил на консоль управления, так что его голова оказалась примерно на одном уровне с моей. Я уже готов был развернуться, чтобы двинуться в обратный путь, когда пес неожиданно гавкнул. Потом еще раз, но как-то не слишком уверенно. Быть может, он просто сердился на шторм, но я все же развернул лодку на сто восемьдесят градусов, чтобы заложить вокруг причала еще один «контрольный» вираж.

И тут я увидел тело.

Как я и предполагал, волны и течение выбросили девушку на плавучий причал. Должно быть, она была в сознании – ей хватило сообразительности захлестнуть свое тело канатом и мертвой хваткой вцепиться в причальную «утку». Когда я приблизился, те же волны, которые выбросили ее сюда, грозили сбросить девушку с мокрых досок и унести в море.

Я знал, что у меня будет только одна попытка. Быстро оценив силу ветра, скорость течения и временной интервал между волнами, я перевалил через гребень одной волны, скатился в углубление между двумя валами и, пользуясь тем, что мой гребной винт полностью погрузился в воду, резко прибавил обороты. Сильный толчок выбросил «Китобоя» прямо на причал, причем последние несколько футов он явно пролетел по воздуху. Киль стукнулся о настил, и «Китобой» сразу же стал валиться на бок, отчего мы с Солдатом едва не вывалились за борт.

Девушка была совсем рядом. Я протянул к ней обе руки, но она не решалась отпустить «утку». Через мгновение очередная волна захлестнула нос «Китобоя», ударила в центральную консоль и сбросила его с причала в воду.

Девушка слабела на глазах. Еще одного шквала она бы не пережила, и я решился. Включив передний ход, я дал газ, пробился сквозь очередную волну и, оседлав следующую, снова въехал на причал, оказавшись совсем рядом с причальной «уткой». Это вышло удачно, хотя, если бы мне не повезло, чугунная чушка могла проломить мне борт. Но этого не произошло, зато девушка, увидев меня совсем рядом, протянула руку, я поймал ее за запястье и… и новая волна швырнула нас в океан.

Солдат, жалобно скуля, распластался на палубе у меня под ногами. Одной рукой я продолжал удерживать девушку, а другой отчаянно крутил штурвал. Волны налетали одна за другой. Одна из них обрушилась мне на плечи, ударила Солдата в грудь и потащила по палубе. Отпустить девушку я не мог, свободная рука была нужна мне для того, чтобы попеременно действовать то штурвалом, то рычагом газа, поэтому ничего сделать я не успел. Лодка была полна воды, и, если бы я не дал полный газ прямо сейчас, вода залила бы мотор.

Пенный вал прокатился по лодке от носа к корме и выбросил Солдата в воду.

– Солдат!!! – крикнул я, но никакого ответа не дождался. Пес исчез среди пенных бурунов за кормой.

Испуганная девушка вцепилась в меня мертвой хваткой, а над нами уже нависала новая волна. Громко выругав себя за то, что вообще взял Солдата с собой, я дал полный газ.

Глава 33

Я правил на юго-запад. Прошла минута. Другая. Скопившаяся на палубе вода уходила из лодки через шпигаты, но не слишком быстро. «Китобой» дал большую осадку, и мотор, погрузившись слишком глубоко в воду, дымил и па́рил, но работал исправно. Вскоре я повернул еще немного западнее, чтобы ветер дул точно в корму, рассчитывая использовать крышу консоли вместо паруса. Скорость действительно немного увеличилась, и «Китобой» запрыгал по гребням волн.

Потеря Солдата причинила мне боль, и я вымещал свой гнев и досаду на лодке.

Минут через десять, описав широкую дугу, я пересек половину залива. Вдали показались огни на мосту Кард-Саунд, но черной яхты нигде не было. Мне предстояло выбирать между мостом и пристанью Блэк Пойнт. Капитан яхты мог пойти либо туда, либо сюда, но какой путь он предпочтет, я не знал, хоть монетку бросай. Впрочем, я подозревал, что, имея в своем распоряжении две тысячи «лошадей», капитан предпочтет проскочить под мостом, чтобы поскорее выйти в спокойную воду Барнс-Саунд, а там повернуть на запад и идти в Мексиканский залив. Правда, чтобы попасть туда, ему пришлось бы искать проход между отмелями, но я догадывался, что, скорее всего, капитан черной яхты либо передаст свой драгоценный груз подельникам в Ки-Уэст, либо пересадит девушек на борт более крупного судна прямо посреди залива.

В общем, я выбрал путь под мостом. Несмотря на то что мы заправились только вчера, топливомер на консоли показывал, что бензина осталось всего ничего – примерно десятая часть от объема бака. Должно быть, я истратил слишком много топлива, когда на полном газу пытался сражаться с волнами.

Вода из лодки полностью ушла, но погода и не думала улучшаться – волны швыряли «Китобой» из стороны в сторону, словно банановую кожуру. Минут пять свирепой качки, и спасенную девушку вырвало на палубу – прямо мне под ноги. Потом еще раз и еще… К счастью, каждый раз перехлестывавшая через планширь волна смывала рвоту. Это повторялось снова и снова, пока в желудке у девушки еще что-то оставалось. Потом она просто стояла на коленях на палубе и время от времени вздрагивала, крепко вцепившись руками в поручень.

То, что при нормальных условиях заняло бы минут двадцать, длилось почти вдвое дольше. Когда лодка наконец вошла в глубокую тень под мостом, мои руки то и дело сводило судорогой. Девушка уже не стояла на коленях, а лежала на палубе плашмя и, держась за мои ноги, жалобно вскрикивала. К счастью, за мостом почти сразу стало тише – теперь от ветра нас закрывал Ки-Ларго. Мы прошли какую-нибудь четверть мили, но яростно скачущие волны улеглись, уступив место легкому волнению, которое тоже скоро успокоилось, и поверхность воды сделалась гладкой, как стекло. Я включил нейтральную передачу, зажег подсветку и помог девушке подняться на ноги. Должно быть, с ней случилось что-то вроде истерики: она почти не контролировала свои эмоции, кричала, плакала и бешено размахивала руками в воздухе.

Я перехватил ее запястья, обнял за плечи и прижал к себе.

– Успокойся, все хорошо… Все в порядке… Ты в безопасности. Я не причиню тебе вреда.

Так прошло несколько минут. В конце концов девушка снова оказалась способна адекватно воспринимать окружающую обстановку. Кажется, она мне поверила и… разразилась бурными рыданиями, которые перешли в невнятный шепот, прерываемый громкими всхлипами. Она буквально повисла на мне, и я усадил ее на диванчик, убрал с лица мокрые волосы и сказал:

– Я знаю, что ты очень испугалась, но все же постарайся вспомнить, куда направлялась яхта, на которую вы садились?

Она затрясла головой.

– Ты точно ничего не можешь мне сказать? Может, ты что-то слышала, какие-то намеки?

Девушка еще раз качнула головой, и я оставил ее в покое. Мы шли уже на последних каплях горючего, и я направил «Китобой» в защищенную гавань с заправкой на северной оконечности Ки-Ларго. Тут же на берегу стоял небольшой ресторанчик с мексиканской кухней. Пока девушка сидела в лодке и плакала, я наполнил бак и некоторое время разглядывал горизонт в поисках ходовых огней черной яхты. Выглядывал я и Солдата, но, по правде сказать, без особой надежды. До того места, где его смыло за борт, было миль семь или даже больше. Плюс шторм, плюс течение… Нет, Солдат пропал навсегда.

О том, что́ я скажу Клею, я старался не думать.

Дальше я двигался вдоль берега. Вскоре вдали завиднелись освещенные окна верхних этажей отеля, где я оставил своих спутников. Закутав девушку в махровое полотенце, я поднял «Китобоя» на глиссирование и преодолел оставшиеся несколько миль за пару минут, но вместо того, чтобы двигаться к причалу, номер которого назвал мне дежурный администратор в отеле, я слегка отклонился на юго-восток и направил «Китобоя» к пляжу. Время приближалось к четырем утра, поэтому на пляже никого не было. Фонари еще горели, но все шезлонги были пусты. За исключением одного.

Я направил лодку на мелководье, заглушил и поднял мотор. Через несколько секунд нос «Китобоя» мягко ткнулся в песок.

Летта встала с шезлонга, вытерла глаза и пошла к нам. Увидев, что я вытаскиваю из лодки обмякшее тело, она ускорила шаг и даже забежала в воду, но, увидев, что это не Энжел, помогла мне усадить девушку на ближайшее кресло.

Девушка была блондинкой и обладала внешностью, типичной для участниц танцевальных групп поддержки. Я бы сказал, она была студенткой колледжа не старше второго курса. Из одежды на ней были только футболка и коротко обрезанные шорты, надетые поверх купальника, – по-видимому, ее захватили где-то на берегу или на пляже, куда она пришла, чтобы искупаться. На первый взгляд девушка нисколько не пострадала, если не считать сильного потрясения и психической травмы, от которых она, скорее всего, оправится еще не скоро.

Как только девушка перестала всхлипывать, я опустился перед ней на колени и сказал:

– Расскажи мне, что с тобой случилось, да поскорее. Это может быть важно!

Летта тронула меня за плечо.

– А куда девался Солдат?

Я отрицательно качнул головой, и она тихо ахнула, прижав ладонь к губам.

Тем временем я повторил свой вопрос, но девушка была не в состоянии говорить, и я взял ее за руку. Некоторое время спустя она немного успокоилась и посмотрела на нас почти осмысленно. Дождавшись, когда наши взгляды встретились, я снова спросил:

– Ты знаешь других девушек?

Она отрицательно покачала головой.

– Откуда они? С твоего курса? Из женского студенческого общества?

Девушка снова тряхнула головой.

– Нет. Мы все… откликнулись на объявление модельного агентства. Фотосессия. Сначала на пляже, потом – на яхте. Тем, кого выберут, обещали по пятьсот долларов. В конце концов отобрали десятерых, посадили в маленькую лодку – даже меньше, чем ваша, – и отвезли в этот дом на сваях.

Умный ход.

– Сколько дней вы там пробыли?

– Пять… Я так думаю.

– А куда вас собирались отвезти потом, ты знаешь?

– Понятия не имею.

Я вернулся к лодке, достал из непромокаемого футляра телефон и вывел на экран фотографию Энжел.

– Видела когда-нибудь эту девушку?

Она внимательно всмотрелась в снимок.

– Нет. Никогда.

– Ты уверена? Пожалуйста, посмотри внимательнее!

Девушка взглянула на снимок еще раз и снова качнула головой.

Я повернулся к Летте:

– Позвони, пожалуйста, в «Службу спасения» и расскажи им все, что знаешь. Все, что она сможет тебе рассказать… – С этими словами я снова полез в лодку, но Летта схватила меня за рукав и не отпускала. Я повернулся к ней, но она молчала. Она просто стояла и держала меня за руку, а в ее глазах плескались горечь и безнадежность.

– Дай мне пару часов. К утру я вернусь. Если я ничего не обнаружу, завтра к обеду мы будем в Ки-Уэст.

В глазах Летты заблестели слезы. Мою руку она по-прежнему не отпускала.

– Летта, я…

Она неожиданно притянула меня к себе и поцеловала. На мгновение отстранившись, она посмотрела на меня в упор, потом поцеловала еще раз и долго не отпускала. Ее губы дрожали и были солеными на вкус. Слезы больше не блестели в ее глазах, они свободно стекали по щекам и повисали на подбородке.

Я скрупулезно вытер каждую слезинку кончиком пальца.

– Я вернусь. Обещаю.

Только тогда она отпустила меня и, повернувшись к ветру спиной, стала набирать номер на своем телефоне. Уже стоя у штурвала, я бросил взгляд на залив – на огромную могилу Солдата – и снова окликнул ее:

– Будет лучше, если я сам скажу Клею.

Летта не отозвалась, и я задним ходом отошел от пляжа. Повернув на запад, я включил электронную лоцию и стал изучать схему местных фарватеров. В заливе большая яхта имела передо мной все преимущества, но на мелководье я мог маневрировать почти беспрепятственно. Капитану яхты нужно было три-четыре фута глубины, чтобы двигаться в водоизмещающем режиме, и больше четырех, чтобы выйти на глиссер. Мне достаточно было двух футов. Иногда – меньше. Это означало, что я могу срезать путь там, где не пройдет судно с большой осадкой.

Мне было уже совершенно ясно, что черная яхта служила чем-то вроде посыльного судна, следовательно, вариантов ее дальнейшего движения могло быть только два. Все зависело от того, где ожидала капитана и его груз бо́льшая яхта. Если она стояла на якоре где-нибудь в Мексиканском заливе, капитан мог направиться туда, высадить девушек, а потом совершить рейс на Ки-Уэст, чтобы принять на борт очередных клиентов. Но, если бо́льшая яхта с клиентами на борту ожидала груз в Ки-Уэсте, капитан должен был воспользоваться спокойной водой залива, чтобы попасть туда как можно скорее. В обоих случаях Ки-Уэст представлялся узловым пунктом, к тому же у меня сложилось ощущение, что организаторы бизнеса торопятся – иначе они не стали бы рисковать, пытаясь забрать девушек из Стилтсвилла в такой сильный шторм.

Острова Флорида-Кис от относительно спокойной акватории Мексиканского залива отделяют бурные воды Атлантики. Конечно, бывает и так, что идущие с юга ураганы и циклоны преодолевают защитный барьер островов, и тогда вода в заливе буквально кипит, но такие случаи скорее исключение, чем правило. В целом же Мексиканский залив гораздо спокойнее открытого океана, да и глубины там не такие уж большие.

Дно океана в районе Флорида-Кис представляет собой твердый слой известняковых пород, лишь слегка припорошенных песком. Глубина здесь меняется от нескольких футов до нескольких дюймов. Чтобы пройти между островами в Мексиканский залив, нужно хорошо знать местные фарватеры, которые представляют собой каналы или своеобразные подводные реки, по ним большое судно может добраться до глубины, не рискуя сесть на мель. Разумеется, все эти проходы были хорошо исследованы, а некоторые даже оборудованы навигационными бакенами и створными знаками, но даже несмотря на это, их проще разглядеть с воздуха, чем с воды. Чтобы безопасно ходить в этом районе, необходима хорошая лоция, а еще лучше – хороший лоцман из местных. Куда бы ни везла девятерых девушек черная яхта – в Ки-Уэст или в Мексиканский залив, – ее капитан должен был прекрасно знать эти места, а знать их мог только человек, который проделывает подобные рейсы регулярно.

Я прибавил газ, приподнял винт и двинулся через мелководье на юго-запад – мимо Плантейшн, Айламорады, Нижнего Матекумбе-Ки, Дак-Ки и Маратона. Я считал, что сумею опередить черную яхту, которая вынуждена будет отклониться западнее, где можно было отыскать достаточно глубокий проход, тогда как я смогу пересечь цепочку островов практически в любом месте. После Маратона я повернул на северо-запад и, пройдя миль семь, оказался в заливе. Здесь я бросил якорь и, взобравшись с биноклем на крышу консоли, обозревал окрестности, пока над горизонтом неспешно вставало солнце. С крыши море просматривалось миль на пятнадцать в любую сторону, поэтому я не сомневался, что замечу любое судно, которое пойдет вдоль берега к северу или к югу от меня.

Довольно скоро мне, однако, стало очевидно, что я не учел одной важной мелочи. Этой мелочью был острый недосып. Последние сутки я провел без сна, да и раньше мне почти не удавалось выспаться как следует – я просто не помнил, чтобы я спал больше четырех часов подряд. Теперь усталость навалилась на меня с такой силой, что мне едва удавалось бороться с сонливостью. Глаза закрывались сами – хоть спички вставляй! Кроме того, после вчерашнего перехода через бурное море, после стресса, после многочисленных ушибов и ран каждая клеточка моего тела настоятельно требовала отдыха. Но я боялся даже присесть, зная, что стоит мне только принять более или менее удобное положение, как я тотчас усну и просплю несколько часов. А именно сейчас я не мог себе этого позволить.

В конце концов я зажег горелку и сварил себе крепкий кофе. Кофе помог – этот напиток может быть хорошим подспорьем, если ты устал и вымотался, а на отдых рассчитывать не приходится. Пока я возился с горелкой, солнце поднялось еще выше, и я, снова вскарабкавшись на крышу, стал смотреть туда, где начинался край мира. В отдалении проходили разного размера яхты – от небольших до очень крупных, – но черной, которая была мне нужна, я так и не увидел. Должно быть, каким-то образом я с ней все-таки разминулся.

В полдень я спустился с крыши, выбрал якорь и помчался обратно в Ки-Ларго. Меньше чем через час я пришвартовался к причалу напротив отеля. Клея, Летту и Элли я нашел на пляже. Мне было приятно снова увидеть их, но приближался я без особой охоты, понимая, что разговор со стариком будет непростым.

Когда я подошел, Летта сразу же сообщила мне, что девушку, которую я вчера вытащил из воды, осмотрели врачи, но не обнаружили никаких серьезных физических повреждений и травм. Главной проблемой оказался шок, вызванный похищением, страхом утонуть и известием о том, что она едва не стала жертвой торговцев живым товаром, но со временем это должно было пройти – бесследно или почти бесследно. Кроме того, Летте удалось выяснить, что девушка была дочерью весьма богатого человека, который занимался в Майами производством разной компьютерной техники и имел влиятельных друзей в правительстве. В результате Клею и Летте пришлось в течение нескольких часов отвечать на вопросы сотрудников самых разных федеральных агентств, которых подняли на ноги по звонку отца девушки. Всего полчаса назад отель буквально кишел вооруженными людьми, которые жаждали поговорить со мной, и даже сейчас там дежурили несколько агентов.

Эти последние новости меня не обрадовали. Появление сотрудников правительственных агентств означало многократно возросший радиообмен, и те, кто вез на юг похищенных девушек, не могли не обратить на это внимание. Эти парни, если они профессионалы, просто обязаны были следить за эфиром, чтобы вовремя узнать, когда пора прятать концы в воду и делать ноги. За такую информацию торговцы готовы были щедро платить, а это означало, что помимо высокотехнологичных радиосканеров, работающих на полицейских частотах и способных перехватывать даже телефонные сообщения, у них могли быть свои люди в правоохранительных органах – в первую очередь, конечно, в местной полиции. Именно этим, кстати, могло объясняться то, что сегодня утром мне так и не удалось перехватить яхту на входе в Мексиканский залив.

Потом настал мой черед говорить. Клей выслушал мой рассказ молча, но, когда я закончил, мне показалось, что морщин на его и без того изборожденном глубокими складками лице прибавилось. Когда я закончил, он долго смотрел на залив, потом со свистом втянул воздух и хлопнул меня по плечу ладонью. Клей не сказал ни слова упрека, и все равно я чувствовал себя так, словно предал близкого друга.

Даже двух друзей.

Я, однако, не мог позволить себе предаваться сентиментальности. Нам нужно было как можно скорее плыть дальше на юг, но я не знал, что делать с усталостью, какой я не испытывал уже довольно давно. Тем не менее я велел своим спутникам собрать вещи и готовиться к отплытию. Я просто не мог позволить себе сделать паузу, остановиться хотя бы на минуту; если бы я это сделал, прошло бы довольно много времени, прежде чем я снова оказался бы в состоянии действовать. Минут через пятнадцать мы отчалили. Мои спутники молчали – гибель Солдата подействовала на всех. Направляя лодку к выходу из бухты, я в сотый раз вспоминал события прошедшей ночи, пытаясь понять, что я сделал не так, что я мог сделать, чтобы наш славный пес не пропал навсегда в морской пучине. Единственный ответ, который приходил мне в голову, был прост: я не должен был брать его с собой, но, с другой стороны, именно Солдат, а не я заметил девушку на настиле плавучего причала. Без него я бы никого не спас.

На малом ходу мы прошли мимо мексиканского ресторана на берегу, мимо привязанных к сваям гидроциклов, мимо натягивавших причальные канаты парусных яхт. Я уже собирался поднять «Китобоя» на глиссирование, когда Летте пришло в голову, что я, должно быть, проголодался. Мне и в самом деле хотелось есть, и она протянула мне сэндвич.

Стараясь не торопиться, я достал сэндвич из промасленного пакета, в котором он лежал, немного подержал в руках и только потом откусил кусок – самый первый, самый вкусный, огромный кусище. Он был так велик, что, пережевывая его, я успел прислушаться к окружающим звукам.

Клей, похоже, тоже что-то услышал. Во всяком случае, обернулись мы почти одновременно, потом дружно бросились к борту, вглядываясь в водное пространство впереди. Звук повторился, он казался очень знакомым… Наконец в нескольких сотнях ярдов от нас мы увидели на воде какой-то белый предмет. Это была голова собаки. Солдат!.. Устало шлепая лапами по воде, он фыркал и кашлял, когда соленая вода попадала ему в нос, и лаял, лаял изо всех сил.

Клей шлепнул себя по колену ладонью.

– Ах, чтоб меня черти взяли! – выругался он.

Я повернул руль, прибавил газ, и мы помчались навстречу Солдату. Когда мы поравнялись с ним, его лапы ходили в воде, словно поршни, но по всему было видно, что пес держится на воде из последних сил. Перегнувшись через борт, я втащил его в лодку и уложил на палубу, но Солдат тотчас вскочил, энергично встряхнулся и принялся вылизывать мне лицо, не забывая работать хвостом со скоростью не меньше шести тысяч оборотов в минуту.

За последние несколько дней чудесное спасение Солдата было единственным светлым пятном. Не удивительно, что мы столпились вокруг него, а он вылизывал нас по очереди, едва не сдирая кожу с наших щек и носов. В конце концов Солдат запрыгнул на колени к Клею, повертелся, гавкнул, снова соскочил на палубу, пробежал от носа до кормы и обратно и снова атаковал меня. За всю свою жизнь я не припомню случая, чтобы я был настолько рад видеть какую-то собаку. Я даже пожертвовал Солдату остатки своего сэндвича, которые были проглочены им за один присест, после чего пес снова принялся вылизывать мне щеки.

Поймав его за челюсть, я притянул морду Солдата к своему лицу.

– Прости меня, ладно?

Солдат еще раз звонко гавкнул, подбежал к Элли, запрыгнул на кормовой диванчик рядом с ней, лизнул, потом таким же образом поприветствовал Летту и снова помчался к Клею, который хохотал во все горло. Наконец он угомонился и, вытянувшись на спине на носовой платформе для рыбалки, вывалил из пасти длинный розовый язык.

Вернувшись за штурвал, я крикнул ему, перекрывая шум мотора:

– Как только прибудем в Ки-Уэст, приятель, с меня – бифштекс!

Глава 34

Неожиданное появление Солдата изрядно подняло нам всем настроение, и переход до Ки-Уэста пролетел совершенно незаметно. Еще по пути туда, укрывшись в воздушном пузыре за лобовым стеклом, я позвонил Боунзу. Когда он ответил, я посвятил его в события прошедшей ночи, рассказал о девушке, которая оказалась дочерью большой шишки, о шуме, который подняли по поводу ее похищения разные правительственные агентства, и попросил навести кое-какие справки. В заключение я осведомился, не знает ли Боунз хороший отель в Ки-Уэсте, где мы могли бы остановиться.

– Только мне нужен такой отель, куда пускают с собаками, – уточнил я.

Я уже собирался дать отбой, когда Боунз меня остановил.

– Еще одна вещь, Мерф. Насчет Сестер Милосердия…

– Да?..

– Когда-то это действительно был монастырь…

– Что значит «был»?

– В него перестали поступать новые послушницы. Старые монахини сначала дряхлели, потом начали умирать. Сейчас их осталось совсем мало: может быть, трое, может быть, двое. Как бы там ни было, монастырю по-прежнему принадлежат несколько строений на самом берегу. Когда умрет последняя из монахинь, участок перейдет к новому владельцу, который тоже имеет какое-то отношение к церкви, но что там будет…

Что собирается делать с участком новый владелец, мне было безразлично, поэтому я спросил:

– Можешь дать точный адрес?

Когда я закончил разговор, мы как раз миновали остров Айламорада, рыболовную столицу мира, и свернули почти точно на запад, оставив по левому борту Лайнумвита-Ки – небольшой островок площадью всего около трехсот акров, куда можно попасть только по воде. Свое название он получил в честь дерева с чрезвычайно плотной и крепкой древесиной, которое растет только в тропиках. Ее удельный вес составляет семьдесят девять фунтов на кубический фут[38], поэтому в воде она тонет. В переводе с латыни «лайнумвита» означает «дерево жизни».

Остров Лайнумвита-Ки интересен тем, что он представляет собой один из немногих сохранившихся осколков той Америки, когда на всем континенте еще не было ни людей, ни машин. Это настоящий первозданный уголок, словно только что сотворенный Словом Божьим. На острове встречается очень редкое железное дерево – дерево с самой плотной и тяжелой древесиной в мире. Ее удельный вес равняется восьмидесяти семи фунтам на кубический фут[39].

Когда-то на острове жили индейцы калуса. Они рыбачили, выращивали апельсины и лаймы, а еще – отмахивались от москитов, которые здесь кишмя кишат. Не исключено, кстати, что именно из-за москитов на Лайнумвита-Ки сейчас никого нет. Маленькие крылатые вампиры вытеснили людей на континент.

Впрочем, несмотря на всю мою любовь к первозданной красоте острова, останавливаться на нем мы не собирались. Следуя указаниям лоции, мы свернули на юго-запад и прошли мимо островов Ноунейм, Биг-Пайн, Миддл-Торч, Биг-Торч, Саммерленд, Куджо и Шугарлоуф, которые редкой цепочкой протянулись от южной оконечности Флориды до Ки-Уэста. В конце концов мы пересекли бухту Уолц-Ки и оказались в водах, омывающих Ки-Уэст. Боунз зарезервировал для нас номера в отеле на северном побережье – в двух шагах от площади Мэллори-сквер и курорта Пис-Хаус. Оттуда было удобнее всего наблюдать за яхтами, проходящими мимо острова в пределах видимости.

Два дня прошли без происшествий.

Каждый день я дважды объезжал Ки-Уэст по побережью. Дорога занимала всего час или около того. Я искал хоть что-нибудь подозрительное. Океанскую яхту. Уже знакомое мне черное посыльное судно с пятью моторами. Что-нибудь, что привлекло бы мое внимание бьющей в глаза роскошью или, напротив, попыткой замаскироваться, выглядеть заурядно. Ничего. Похоже, мы снова потеряли след.

В первый же день по приезде в Ки-Уэст Клей куда-то ушел. Даже Солдата с собой не взял. Нас с псом, разумеется, тут же одолело любопытство, и мы последовали за стариком, держась на приличном расстоянии. Мы видели, как он зашел в салон мужской одежды – видимо, на примерку, потому что на следующий день Клей отправился туда же и вышел из салона в новеньком костюме, шляпе и сверкающих ботинках. Купив букет цветов, он прошел восемь кварталов пешком и в конце концов вышел к воротам городского кладбища. Там он с полчаса блуждал между надгробными плитами и наконец остановился. Сняв шляпу, Клей опустил голову и заговорил. Вслух. Несколько минут спустя он положил цветы на могильный камень, достал носовой платок и вытер глаза. Так он и стоял, держа в руках шляпу, – старый, старый человек в отличном костюме.

Мы с Солдатом подошли сзади и остановились через два ряда от него. Какое-то время спустя Клей, не оборачиваясь, сказал:

– Позвольте представить вам мою жену, мистер Мерфи.

Обогнув несколько могил, я приблизился к нему и встал рядом. На камне было написано: «Мария Селеста Петтибоун».

– Она умерла десять лет назад… – проговорил Клей так тихо, словно боялся разбудить жену, спавшую мертвым сном. – Ей было семьдесят. – Он со свистом втянул в себя воздух и продолжил: – Селли навещала меня каждую неделю. Шесть часов в один конец… – он снова вытер глаза. – И так – сорок лет подряд.

Я удивленно воззрился на него, и Клей слегка усмехнулся.

– Я пытался с ней развестись, уговаривал найти себе другого мужчину. Какое-то время я даже отказывался от свиданий, когда она приезжала, но… – он покачал головой. – Мне не удалось ее переупрямить. Она не предала меня. Не предала нас. – Клей посмотрел в небо, потом снова качнул головой. – Сорок лет!.. Селли мне постоянно писала, рассказывала о своей работе: она мыла посуду в столовой, убирала дома́… Потом ее взяли на работу в отель – в хороший, большой отель. Там она проработала двенадцать лет, но у нее начался артрит, и…

Клей опустил голову.

– Меня не было рядом, когда она… – На свет снова появился белоснежный платок. – Надзиратель пришел ко мне в камеру и сказал, что она умерла. Просто р-раз – и все!.. – Клей прищелкнул пальцами, потом замолчал и молчал довольно долго. Наконец он снова заговорил: – Когда я был молод и полон радужных надежд, я мечтал о том, что когда-нибудь обязательно разбогатею. И это действительно произошло – я разбогател в тот самый день, когда встретился с Селли. Она стала для меня всем. Больше, чем мир, больше, чем вселенная. – Клей покачал головой. – Жизнь – жестокая штука, мистер Мерфи, озвереть, до чего жестокая! И не важно, с какой стороны тюремной решетки ты находишься.

С этими словами он опустился на колени и бережно протер носовым платком нагретый солнцем камень.

– Я должен сказать тебе одну вещь, Селли… Ты очень хорошая женщина. Лучшая. Прости меня… прости, что я не был с тобой, когда ты нуждалась во мне больше всего. И за все остальное тоже прости. Я…

Клей сглотнул и не смог продолжать. Опираясь руками на могильную плиту, он поднялся на ноги и снова стал тереть глаза платком. Я не мешал ему плакать. Его плечи тряслись так сильно, что я понял: он сдерживал эти слезы много-много лет. Наконец Клей поправил костюм и нахлобучил на голову шляпу. Глядя то на меня, то на могилу жены, он заговорил негромко и почти спокойно:

– Селли очень хотелось увидеть меня в костюме… Когда я освобожусь. Она мечтала, как мы пойдем вместе в ресторан и на танцы. Надеюсь, мой костюм ей нравится… – Он покачнулся, и я поддержал его под локоть. Опираясь на меня, Клей закашлялся, а я никак не мог разобрать, возвращается его болезнь или, наоборот, уходит. Не сомневался я только в одном: то, что поддерживало в нем жизнь, что помогло ему выдержать долгие годы заключения и выйти из тюрьмы, перестало существовать, ушло в землю вместе с единственной женщиной, которую он любил.

Мы простояли у могилы еще почти час, потом попрощались с Селестой Петтибоун и медленно пошли к воротам кладбища. Клей был намного выше меня ростом, поэтому, когда он снова заговорил, его тень закрывала меня почти целиком.

– Я хочу поблагодарить вас, мистер Мерфи, за то, что вы помогли мне сюда добраться.

– Мне жаль, что это не произошло раньше, – ответил я.

Клей остановился у ворот и бросил долгий взгляд через плечо.

– Мне тоже. – Он снова втянул воздух сквозь зубы. – И ей… ей, наверное, тоже очень, очень жаль.

Его тень по-прежнему падала мне на лицо, и я невольно подумал: что бы ни говорили некоторые, настоящая любовь по-прежнему существует на свете.

Всю обратную дорогу Клей опирался на мое плечо – опирался сильнее, чем обычно. На солнце набежала легкая тучка, и наши плечи оросило коротким ласковым дождем. Нам оставалось пройти всего два квартала, когда Клей неожиданно сказал:

– Вы уже придумали, что скажете мисс Летте, если не сумеете найти ее дочь?

– Нет.

Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не добавил. Зато выражение его лица было более чем красноречивым.

Летту я застал возле бассейна, где она сидела в кресле с книгой в руках. Роман номер тринадцать из полюбившейся ей серии. Но она не читала, только беспокойно перелистывала страницы. День склонялся к вечеру, и прибрежные бары понемногу заполнялись людьми, спешившими исполнить привычный вечерний ритуал. Глядя на Летту, я неожиданно заметил, что она в купальнике. Точнее – в бикини. А ведь прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз обращал внимание на женщин в бикини. На ноге Летты алела небольшая царапина, и я догадался, что она побрила ноги.

– Красивый купальник, – сказал я, увидев, что Летта подняла глаза и смотрит на меня. Еще немного, и я бы покраснел, словно она застала меня с поличным.

Летта слегка коснулась бретелек лифчика.

– Это… не чересчур? – спросила она. – К сожалению, ничего другого я не нашла. У них в продаже нет цельных купальников. – И Летта потянулась к полотенцу.

– В Ки-Уэсте люди в основном раздеваются, а не одеваются. Да и то сказать, при такой погоде можно легко позабыть, зачем нужно прикрываться. – Я сел в свободное кресло напротив нее. – Можно кое о чем у тебя спросить?

Приподняв голову, Летта посмотрела на меня. На ее верхней губе поблескивали бисеринки испарины, на плечах виднелись беловатые шрамы от острых устричных раковин. Заживали они хорошо, но я знал, что они не могли не причинять ей неудобств, а ведь за все время Летта ни разу не пожаловалась!

– О чем спросить?

– Почему ты прячешь то, что большинство женщин были бы счастливы выставить на всеобщее обозрение? – Движением руки я показал на других постояльцев отеля, собравшихся у бассейна. Купальники на большинстве женщин производили такое впечатление, словно они были на несколько номеров меньше, чем нужно, хотя, на мой взгляд, натянуть на взрослое тело бикини подросткового размера – это все равно что носить воспоминания о давно ушедшей юности.

Летта отложила полотенце, которое уже некоторое время вертела в руках. Освещенная косыми лучами солнца, она была очень хороша. Беда в том, что сама Летта этого не сознавала. А если и сознавала когда-то, то, должно быть, кто-то или что-то убедило ее в том, что теперь это не так.

– Быть известной, быть популярной не всегда приятно, – проговорила Летта с обезоруживающей откровенностью и, подтянув колени к груди, уперлась пятками в край сиденья, потом свернула полотенце и оглядела загоравших вокруг людей. – Быть танцовщицей из кордебалета иногда бывает проще, чем звездой.

Я кивнул на книгу, которую она отложила в сторону.

– Ты не устала перечитывать одно и то же?

Летта слегка улыбнулась и показала мне еще четырех женщин, которые, сидя возле бассейна, читали роман того же автора. Потом она с легким пренебрежением кивнула в сторону их спутников.

– Если бы все эти мужчины умели любить своих женщин так, как главный герой… – Летта постучала кончиком пальца по обложке и, слегка откинувшись назад, покачала головой, – …тогда наш мир был бы совершенно другим. – Она неожиданно нахмурилась: – Впрочем, это, наверное, неправильно – увлекаться выдуманными историями, когда твоя дочь… – она бросила тоскливый взгляд на залив.

Я тоже покачал головой.

– Найти ее будет нелегко. Не легче, чем пресловутую иголку.

– Энжел не сдастся просто так. Она будет бороться, я знаю!

Я предпочел не говорить ей, что я по собственному опыту знал о таких, как Энжел. Да и бороться с профессиональными работорговцами было не каждому по плечу. Вместо этого я просто кивнул.

– Не сомневаюсь. – Тут меня посетила новая мысль, которая показалась мне заслуживающей внимания. Конечно, успеха никто гарантировать не мог, но попробовать, пожалуй, стоило.

– Можно угостить тебя бутылочкой пива? – спросил я, показывая на тротуар, ведущий к Мэллори-сквер.

Летта улыбнулась.

– Хочешь за мной приударить?

– Вообще-то я не прочь, но на самом деле у меня была другая идея. Извини, но… как ты посмотришь, если мы используем тебя как приманку?

– Что-о?!

– Если ты несколько раз пройдешься по Мэллори-сквер с самым несчастным видом… если притворишься брошенной, одинокой и несчастной…

– Это называется «ловить на живца». – Летта слегка улыбнулась. – И что тогда будет?

– Думаю, тебя как минимум заметят. А если говорить откровенно, я хочу, чтобы тебя заметили. Ну, согласна?..

Летта поднялась с кресла и попыталась обернуть полотенце вокруг бедер.

– А я-то думала, ты приглашаешь меня полюбоваться закатом.

– Как-нибудь в другой раз. – Я остановил ее руку с полотенцем. – А вот этого не надо.

– Но не могу же я пойти на Мэллори в таком виде! – возмутилась Летта.

– Это Ки-Уэст, здесь все так ходят.

– Но я буду чувствовать себя как… как будто я голая!

Я от души рассмеялся.

– Твое бикини все равно почти ничего не скрывает!

Летта вспыхнула.

– Я хотела найти купальник поскромнее, но…

– И хорошо, что не нашла, – перебил я. – Тебе нужно привлечь к себе внимание. Можешь мне поверить, все, кто будет на площади, я имею в виду – все мужчины, тебя заметят, а нам только этого и надо.

– Но, Мерф…

– Я буду рядом. От тебя требуется только одно: быть достаточно любезной с каждым, кто с тобой заговорит и начнет задавать вопросы… Особенно если этот человек спросит, одна ты или с кем-то. Не старайся казаться слишком доступной, но и не спеши отделываться от ухажера. Будь естественной и…

Летта сдвинула солнечные очки со лба на нос.

– Просто скажи, чего ты хочешь добиться?

– Парни, которые торгуют живым товаром, любят посещать места, где такой товар можно найти. – Я показал на окна отеля, которые выходили на площадь и на залив. – Они снимают номера, из которых удобно наблюдать. Можешь мне поверить, они – профессионалы и способны с первого взгляда отличить, кто им подходит, а кто – нет. Давай и мы попробуем порыбачить.

Летта немного подумала, потом дополнила свой образ надвинутой на самые глаза бейсболкой и не спеша двинулась к бару, чуть сильнее обычного покачивая бедрами.

– Даже не знаю, считать это комплиментом или нет, – бросила она на ходу. В баре Летта взяла бутылку пива и, развернувшись, двинулась на площадь. До заката оставался еще примерно час, так что времени у нас было достаточно.

Укрывшись в тени под стеной отеля, я смотрел, как Летта медленно фланирует по Мэллори-сквер. Туда-сюда, туда-сюда. С достоинством. Не спеша. Вот она остановилась у парапета, отделяющего площадь от воды. Облокотилась на перила. Глотнула пива из бутылки и стала смотреть на волны. Казалось, она так глубоко ушла в собственные мысли, что не замечает устремленных на нее взглядов, а взглядов было много. Как я и думал, все мужчины, которые были в этот час на площади, обратили на нее внимание. До сих пор не знаю, в чем тут может быть дело – в особенностях женской анатомии или бикини специально шьются именно так, но, когда женщины ходят, их купальные трусики почему-то собираются сзади складками, превращаясь в узкую вертикальную полоску. Из-за этого женщины вынуждены постоянно их поправлять, чтобы не демонстрировать окружающим нетронутые солнцем участки кожи.

Именно это и произошло с бикини Летты, но по какой-то причине она не стала ничего поправлять. Оставила все как есть, предоставив всем желающим наслаждаться соблазнительным зрелищем. Пока она ходила по площади, я старался держаться от нее на почтительном расстоянии, но сейчас не удержался и приблизился на несколько шагов. Конечно, я уверял себя, что делаю это ради безопасности Летты, за которой уже могли следить, но подозреваю, что на самом деле причина была иной.

Последняя мысль заставила меня усмехнуться. Да, я, безусловно, подпал под ее чары, этого нельзя было не признать. Летта блестяще справлялась со своей новой ролью. Можно уволить актрису из театра, но куда труднее вытравить театр из актрисы.

Спустя полчаса на Мэллори-сквер уже не было мужчины, который бы не бросил в сторону Летты заинтересованный взгляд. Несколько человек даже пытались с ней заговорить, но она удачно притворилась равнодушной, благодаря чему созданный ею образ брошенной женщины стал только убедительнее.

Прошел час. Взяв в баре еще одно пиво, Летта двинулась туда, где отдыхающие, ожидавшие, когда же солнце наконец начнет садиться, коротали время, наблюдая за выступлением уличных артистов. По-прежнему изображая печаль и полную погруженность в собственные мысли, Летта подошла к толпе достаточно близко, чтобы ее заметили, но не настолько близко, чтобы получать удовольствие от трюков, которые исполняли жонглеры, танцоры и акробаты. Она слышала музыку и смех, но не принимала никакого участия в общем веселье. Стоя чуть поодаль, я видел, как двое мужчин – мускулистые, как завзятые «качки», с лоснящейся от кокосового масла загорелой кожей и вдобавок увешанные золотыми цепями, что твоя новогодняя елка, – попытались завязать с ней разговор. Летта что-то ответила, но беседу не поддержала, и в конце концов «качки» оставили ее в покое, оставив любоваться закатом в одиночестве.

Она так и поступила. Ее игра была настолько убедительной, что я даже засомневался, игра ли это.

Что касалось меня, то на феерический закат я даже не взглянул. В свое время я в течение почти целого года наблюдал его почти с той же самой точки, где стояла сейчас Летта, и это был не самый лучший год в моей жизни. Сейчас память возвращалась ко мне, воскрешая былую боль.

Время шло, повисшее над горизонтом солнце сделалось алым, потом – розовым, пурпурным и, наконец, темно-синим. Еще через несколько минут оно исчезло, и толпа на площади дружно зазвенела бокалами, зааплодировала, провожая на ночь дневное светило. По мере того как сгущались сумерки, люди возвращались в освещенные залы ресторанов и баров, чтобы продолжить веселье, и только Летта все еще мешкала на площади. Выбрав стоящую чуть на отшибе скамейку, она уселась, продолжая разыгрывать одиночество. К счастью, ветра не было и воздух оставался достаточно теплым, даже жарким, однако в полутьме ее бикини начинало выглядеть неуместно. Я уже собирался дать ей знак заканчивать представление, когда рядом с Леттой появился какой-то бородатый светловолосый мужчина, одетый в обмахрившиеся джинсовые шорты, гавайскую рубашку, резиновые шлепанцы и соломенную шляпу. Мужчина выгуливал собаку, которая с такой силой налегала на поводок, что на обнаженных предплечьях хозяина то и дело взбухали толстые канаты мускулов, из чего я заключил, что, несмотря на мешковатую одежду, придававшую ему безобидный вид, этот субъект в неплохой спортивной форме. Пока я за ним наблюдал, мужчина позволил собаке подойти к Летте. Летта правильно оценила ситуацию, потрепав пса за ушами, и тот одним махом запрыгнул на скамейку рядом с ней. Мужчина рассмеялся, но пса не одернул. В свою очередь, подойдя к скамье, он о чем-то заговорил с Леттой. Она ответила. Их беседа длилась две минуты, пять, восемь… мужчина явно знал свое дело. Потом я увидел, как он достал ручку и что-то написал у Летты на ладони, которую она с улыбкой ему подставила. Наконец мужчина вежливо приподнял шляпу в знак прощания, свистнул собаке и не спеша двинулся к выходу с площади.

Летта бросила быстрый взгляд в мою сторону, потом поднялась и пошла по тротуару обратно в отель.

Я развернулся, чтобы последовать за ней, и вздрогнул, увидев, что рядом со мной стоит Клей. Я и не заметил, как он подошел ко мне. Опершись плечом о фонарный столб, он пристально смотрел вслед мужчине с собакой.

– Все в порядке, мистер Петтибоун? – спросил я, стараясь не смотреть на старика.

Вместо ответа Клей задумчиво почесал седую бороду и зашагал за Леттой к отелю.

Глава 35

Мужчина с собакой не спеша шел вдоль набережной, держа путь на юго-восток. Он старательно делал вид, будто гуляет, но я понимал, что его маршрут был тщательно продуман. Не собака тащила его за собой, а наоборот: он направлял ее туда, куда было нужно ему. Несколько раз он останавливался в каком-нибудь укромном уголке и, укрывшись в темноте, внимательно разглядывал проходивших мимо отдыхающих, обращая особое внимание на женщин. В первую очередь – на женщин. Конечно, нельзя было исключать, что передо мной обычный любитель подсматривать, но я в этом сомневался. В его действиях и поступках я чувствовал наработанную методику, достойную подробного описания в полицейских учебниках. Около одиннадцати он взял в ресторане ужин навынос и вернулся в небольшой мотель средней руки, где поужинал перед телевизором, по которому показывали футбол – европейский, а не американский.

Когда я вернулся, Летта уже переоделась и ждала меня в баре возле бассейна. На небольшой эстраде стоял перед микрофоном молодой длинноволосый парень с гитарой, исполнявший собственные кавер-версии популярных баллад. Пел он хорошо.

Когда я сел за столик рядом с Леттой, на ее лице отразилось облегчение.

Как она мне сказала, мужчина с собакой держался свободно, но вежливо, ни на чем не настаивал, но до ключевого вопроса «вы здесь одна?» добрался довольно быстро. По словам Летты, проделано это было довольно остроумно («Не остроумно, – мысленно поправил ее я, – а профессионально»). Начал он с того, что заговорил о себе – дескать, после того, как двадцать лет назад его жена сбежала с его близким другом, у него никого не было. Свои слова он сопроводил тоскующим взглядом, устремленным туда, где над водой еще реяли последние отблески закатившегося солнца, тем самым давая Летте возможность проявить понимание и сочувствие. «Грустная история, правда?» – спросил он, и она кивнула. Установив таким образом контакт, мужчина сообщил, что он здесь с друзьями, и предложил ей совершить небольшую ночную прогулку на своей парусной яхте. «Мы полюбуемся на лунную дорожку на воде, пожарим рыбу на гриле и в час-два ночи вернемся», – пообещал мужчина. Летта поблагодарила и сказала, что подумает, и он записал ей номер своего мобильного.

Выслушав рассказ Летты, я покачал головой. Подозрения у меня были, и довольно сильные, но я все еще не был уверен до конца. Кроме того, использовав Летту (и ее тело) в качестве наживки, я неожиданно обнаружил, что мне это не по душе. Сейчас я уже жалел, что предложил ей участвовать в чем-то подобном.

Заметив, что я колеблюсь, Летта махнула рукой:

– Я позвоню ему завтра во второй половине дня. Или вечером. Может быть, даже в последнюю минуту – якобы мне нужно было как следует подумать…

Я кивнул, но в глубине души я вовсе не хотел этого.

Вернувшись в свой номер, я застал там Клея. Он ждал меня, стоя в тени возле окна, откуда ему были видны комнаты Летты и Элли. Солдат лежал на коврике у его ног.

– Мистер Мерфи?..

Я подошел к нему, и мы вместе увидели, как Летта закрывает за собой дверь номера.

– Я знаю этого человека, – продолжил Клей. – Видел его. – Он махнул рукой в направлении набережной. – Того, что с собакой…

– Откуда вы его знаете?

Клей достал телефон и продемонстрировал мне фотографию бородатого светловолосого мужчины, сделанную с расстояния нескольких футов. Как видно, мой спутник подобрался к нему довольно близко.

– Вы его сняли? – я не сумел скрыть своего удивления.

– Не так уж я стар, как вы думали!

Фотографировал он под небольшим наклоном и буквально сквозь толпу – сквозь щель между двумя прохожими, однако на снимке были хорошо видны и лицо, и – что еще важнее – татуировка на левом предплечье. Движением пальца Клей увеличил фото.

– Когда я работал на яхте, он привозил туда девчонок. Только привозил и никогда не увозил. Каждый раз он приплывал на другой лодке и каждый раз выглядел по-разному. Надевал другую одежду, гримировался.

– Вы уверены?

Клей постучал по экрану кончиком пальца.

– Сбрить или приклеить бороду легко, а вот попробуй сделать что-нибудь с татуировкой! А еще… – Клей немного помолчал. – В свое время мне довелось иметь дело с очень плохими парнями. – Он перевел телефон в обычный режим и сунул в карман рубашки. – Этот парень тоже из таких. У него черное сердце – черное, как сырая нефть.

На следующий день я поднялся за два часа до рассвета и занял наблюдательную позицию на набережной напротив мотеля, где жил бородатый ухажер Летты. Я видел, как в его окнах зажегся свет, слышал запах свежеприготовленного кофе. Наконец он появился в дверях. Без собаки. На нем был полосатый спортивный костюм и – вот странность! – никакой бороды. Светлые волосы тоже куда-то исчезли – парень был лыс, как коленка. Или, точнее, побрит наголо, только загорелый череп сверкал. Когда он повернулся, я заметил у него вторую татуировку – на шее, но что там было изображено, не разглядел. Двигался он быстро и по-кошачьи ловко. Я видел, как он прошел на мотельную стоянку, запрыгнул в «Порше Каррера»[40] и был таков.

Утреннее наблюдение за бородатым, который вдруг оказался безбород, одарило меня только одним впечатлением. Я не знал, кто он такой, но был уверен: он совершенно не тот, кем хочет казаться.

И я набрал номер в Колорадо. Когда Боунз ответил, мне показалось, он слегка запыхался.

– Давненько от тебя ничего не было слышно!

– Просто не о чем было рассказывать. Загляни в свой телефон – я только что отправил тебе номер одного автомобиля. Проверь его как можно скорее.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

Я немного помолчал.

– Боюсь, мы упустили нашу возможность…

Боунз все понял по моему голосу, объяснять что-либо мне было не нужно.

– Подожди, дай мне сначала пробить номер… – Некоторое время он молчал, но не отключался. Я знал, что Боунз сделал это намеренно. Наконец он добавил значительно мягче:

– Знаешь что, Мерф…

– Что?

– Проверь-ка монастырь.

Что-то за этим стояло. Что-то важное. Но что?

– Хотел бы я знать, что ты мне не говоришь, – сказал я, но было поздно: Боунз повесил трубку, и я вернулся к мотелю. Найдя электрощит, я вырубил электричество в номере «ухажера» на случай, если он оставил в комнате средства наблюдения. Меньше всего мне хотелось, чтобы парень узнал, что я рылся в его вещах.

Собака (дворняжка, как я определил вчера, но довольно крупная) встретила меня у порога. Вместо того чтобы залаять, она обнюхала мои ноги и повалилась на спину, подставляя мне брюхо. Пару минут я почесывал псину, надеясь завоевать ее расположение, потом шагнул дальше.

Обстановка в комнате была почти спартанская. В единственном чемодане хранилось тщательно сложенное белье. Ни алкоголя, ни наркотиков. Кровать аккуратно заправлена. В ванной я обнаружил влажное (возможно, после утренней зарядки) полотенце. В шкафу висело на «плечиках» три совершенно разных костюма: официального вида тройка в тонкую белую полоску (в комплекте со сверкающими лакированными туфлями), джинсы, белая полотняная рубашка и кроссовки, а также обтрепанные шорты, гавайская рубашка и шлепанцы. На полке лежали три парика и профессиональный грим. На подоконнике валялась газета с решенным кроссвордом: все клеточки были заполнены мелкими, аккуратными, почти печатными буквами.

Кухня сверкала чистотой. В буфете я обнаружил только пакет собачьего корма, на ручке ящика висел поводок. В холодильнике было пусто, но к дверце был приклеен скотчем довольно длинный список продуктов, которые, вероятно, планировалось купить. На разделочном столе стоял большой хьюмидор, а в нем – около полусотни отличных кубинских сигар. Рядом валялась потертая латунная зажигалка «зиппо». Стул в кухне был только один, но он стоял вовсе не возле стола и не возле разделочного столика. Создавалось впечатление, будто его для чего-то использовали, но вовсе не для того, чтобы на нем сидеть.

Рост бородатого-безбородого я оценил бы в пять футов и десять дюймов. Так-так… Я поднял взгляд на потолок кухни. Он был сделан из квадратов полупрозрачного пластика, за которыми были смонтированы светильники. Ага!..

Все дальнейшее было делом техники. Встав на стул, я сдвинул одну из потолочных панелей и запустил в дыру руку. Там, на широком пристенном уголке, лежали два пистолета «зиг-зауэр» и винтовка АР-15[41].

Я знал, что сильно рискую, но арсенал был более чем серьезным. С ним нужно было срочно что-то делать, и я вскрыл ствольную коробку винтовки, сдвинул назад затворную раму, извлек затвор, вытащил шплинт и ударник, после чего снова собрал оружие. Точно так же я поступил и с обоими пистолетами, после чего они стали совершенно бесполезны. Больше того, обнаружить, что все три ствола приведены в негодность, можно было либо разобрав их (при этом владельцу нужно было быть достаточно внимательным, чтобы заметить отсутствие ударника), либо попытавшись произвести выстрел.

Покончив с этим делом, я убрал стволы обратно в тайник, задвинул на место потолочную панель и спрыгнул со стула. Уходить я не спешил, хотя опасность быть обнаруженным с каждой минутой становилась все больше. Парень, за которым я следил, был очень скользким и хитрым, но на меня он произвел впечатление человека, который привык работать по старинке. В его номере я не обнаружил никаких зацепок, словно он тщательно следил за тем, чтобы не оставлять улик. Электронных устройств здесь тоже не было, следовательно, всю информацию парень, скорее всего, шифровал и записывал ручкой на бумаге. Вот только где искать эти записи?

И тут мой взгляд снова упал на список продуктов на холодильнике. Почерк был тот же, что и в кроссворде. В списке я насчитал четырнадцать пунктов, три из которых – ваниль, лапша быстрого приготовления и соевый соус – были вычеркнуты. Оставшиеся одиннадцать включали масло сливочное, масло оливковое, сальсу, молоко, карри, кумин, мяту, соль и перец, шоколадный пудинг, жгучий перец и белый бисквитный торт «Пища ангелов». Как я уже говорил, ни в кухне, ни в холодильнике не было ничего из этого довольно странного набора, хотя напротив каждого из пунктов стояли крошечные «галочки». Возле некоторых их было по две-три, возле некоторых – по десятку. У шоколадного пудинга я обнаружил девятнадцать отметок, а у «Пищи ангелов» – двадцать семь.

Это название я перечитал несколько раз. Пища ангелов… Ангел… Энжел… Энжел?.. Я вновь оглядел спартанскую обстановку, вспомнил турбированный «Шевроле Каррера», оружие в тайнике. Похоже, этот крошечный номер в откровенно дешевом или, выражаясь политкорректно, «экономичном» мотеле был просто маскировкой, прикрытием. На самом деле ухажер Летты был посредником или торговцем.

И торговал он людьми.

Последние слова я даже произнес вслух – так поразила меня собственная догадка, после чего снова погрузился в изучение списка. Я был уверен, что «галочки» возле каждого пункта обозначают покупателей или ставки, а возможно – и то и другое. Чем дольше длится аукцион, тем выше цена. Возможно, сами сделки парень все же проводил на компьютере или с помощью телефона, чтобы ставки и денежные переводы было сложнее отследить, и все же от человека в его возрасте – от человека, который учился думать, рассчитывать и считать, когда еще не было ни смартфонов, ни Даркнета, – следовало ожидать, что привычки, приобретенные благодаря долгой практике и полученному в юности образованию, возобладают и он станет вести дела так, как ему удобнее. Я готов был поспорить на что угодно, что этот парень чувствует себя намного увереннее, когда держит перед глазами лист бумаги с записанной на нем информацией.

Присмотревшись, я обнаружил в нижней части списка такую фразу: «Блюдо навынос: черепаховый суп. 11 порций. Только самовывоз».

Я не сомневался, что эта запись что-то означает, но она выглядела слишком загадочно, и я не сумел с ходу ее расшифровать.

Прежде чем выбраться из номера, я внимательно оглядел дорожку перед мотелем. Я хотел убедиться, не следит ли «ухажер» за мной, пока я слежу за ним. Минуты через три я убедился, что путь свободен. Заперев за собой дверь, я снова включил электричество и вернулся в отель. Летту и Клея я нашел возле бассейна.

– А где Элли?

Клей протянул мне конверт.

– Она просила передать вам это.

Послание оказалось коротким:

«Спасибо за все ваши усилия. Наверное, вы все-таки хороший человек».

Я перевернул письмо на другую сторону.

– Это все, что она хотела сказать?

Клей протянул мне мои часы.

– Еще она велела отдать вам это.

Я ощутил болезненный укол где-то в области груди. Элли вернула мне часы – этот жест отдавал бесповоротностью.

– Вы знаете, куда она отправилась?

Клей покачал головой.

– Она не говорила.

Из международного аэропорта Ки-Уэст взлетел самолет. Он направлялся на северо-запад. Я проводил его взглядом и повернулся к Летте.

– Может быть, Элли сказала что-нибудь тебе?

Но Летта тоже покачала головой.

– Нет, но я пойду с тобой.

– С чего ты взяла, что я собираюсь куда-то идти?

– Я поняла. По глазам.

При этих ее словах я машинально опустил взгляд. Мне не хотелось, чтобы материнская интуиция подсказала ей, что я кое-что скрываю от нее. Предупреждать Летту о том, что человек, назначивший ей свидание, на самом деле – торговец, который выставил на аукцион ее дочь, не входило в мои планы. Во всяком случае до тех пор, пока это свидание не состоялось.

Такси высадило нас у дверей, ведущих к стойкам регистрации. Войдя в здание аэропорта, мы огляделись по сторонам и почти сразу заметили Элли. Она сидела в одном из кресел, устремив взгляд на табло. Губы ее слегка шевелились, словно девочка читала про себя расписание вылетов.

Солдат первым подбежал и принялся вылизывать ей руки. Я сел на соседнее кресло.

– Ну как, выбрала что-нибудь подходящее?

Элли притворилась удивленной.

– Это вы? Я же просила мистера Клея вернуть вам ваши часы!

Я показал ей правое запястье.

– И я ничего не украла из отеля!

Я с сомнением приподнял бровь.

– Ничего, кроме одного маленького полотенца…

Я продолжал молча смотреть на нее.

– Ну ладно… – Она показала взглядом на свой рюкзачок. – Халат я тоже взяла, но…

После этого мы долго молчали, глядя на электронное расписание. Где-то играл Джимми Баффет[42]. Элли безостановочно крутила на пальце платиновое кольцо, которое мы достали из сейфа в банковском депозитарии. Лицо у нее было осунувшееся и суровое.

– Никакого монастыря Сестер Милосердия в Ки-Уэсте нет. Больше нет. – Она моргнула. – То ли у них милосердие закончилось, то ли еще что… я не знаю. Кто обычно закрывает монастыри? Бог?..

Я решил дать ей выговориться и не ответил. После паузы, длившейся почти минуту, она спросила:

– Ну, и зачем вы приехали? Вы мне ничего не должны, понятно? Все, что могли, вы сделали. Вы надежный человек, мистер Мерфи, но… – Она показала на Летту. – Как я поняла, сейчас у вас есть дела поважнее. Я бы вам только мешала.

Я показал на расписание.

– Ты уже решила, каким рейсом ты отправишься и куда?

– Пока нет, но…

– Могу я кое-что показать тебе?

– Показать? В смысле, сейчас или…

– Если ты действительно решила куда-то лететь, я привезу тебя обратно в аэропорт, куплю билет, куда ты захочешь, и помашу рукой на прощание. Я даже могу дать тебе некоторую сумму на… на дорожные расходы, но мне хотелось бы, чтобы прежде ты кое-что увидела.

Элли бросила на Летту недоуменный взгляд, но та только покачала головой. Солдат растянулся на спине возле ее ног и вывалил язык. Все это, однако, не произвело на Элли особого впечатления.

– Из Ки-Уэста вылетает не так уж много самолетов, и, если я пропущу тот, который мне нужен…

– У меня есть предложение, Элли.

Она закатила глаза.

– Какое?

– Останься с нами еще на пару дней, и я отправлю тебя в любое место в пределах Соединенных Штатов на частном самолете.

– Брехня! – вспылила она. – Одна чертова…

Я предостерегающим жестом поднял руку.

– Я обещаю.

– У вас действительно есть свой самолет? – недоверчиво осведомилась Элли.

Я кивнул.

– А я-то думала, что, когда вы разговаривали в больнице с той девчонкой, вы специально врали, чтобы ее успокоить…

– Я не врал. У меня действительно есть самолет. Реактивный. Он летает почти со скоростью звука.

Летта посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– Это правда, Мерф? – спросила она, не сумев сдержать изумления.

– Это правда, – подтвердил я, обращаясь сразу к обеим. – Собственно говоря, у меня не один самолет, а два, но…

Для пользы дела иногда приходится раскрывать карты.

Сделав это поразительное признание, я поднялся и протянул Элли руку.

Девочка взглянула на Летту, словно спрашивая совета, посмотрела на меня, на табло. Наконец тоже встала и отряхнулась – мою руку Элли проигнорировала.

– Я не верю, что у вас есть хотя бы один самолет, – заявила она. – Увижу – поверю.

Глава 36

Такси долго петляло по узеньким, забитым автомобилями улочкам. Наконец я постучал водителя по плечу, и он остановил машину. Мы вышли.

– Ну, что теперь? – равнодушно поинтересовалась Элли.

Чувствуя на себе взгляд Летты, я протянул руку.

– Пойдешь со мной?

Элли сунула ладошки в задние карманы джинсов и кивком предложила мне идти первым. Возможно, в глубине души Элли и хотелось мне довериться, но она продолжала стойко держать оборону. И на ее месте я бы поступил точно так же. Мне, однако, было совершенно ясно, что я вряд ли сумею защитить ее от того, что ожидало нас в самом ближайшем будущем. Я мог только привести ее туда, где она узнает правду. Или не узнает. Надежда, которая вопреки всему столько лет теплилась в сердце Элли, была такой слабой, что еще один тупик, еще одна оборванная нить могли вовсе погасить этот слабый огонек. Именно поэтому я снова протянул девочке руку – этим жестом я предлагал ей положиться на меня, чтобы впоследствии было на кого взвалить ответственность за очередную неудачу. Некоторое время Элли не двигалась, но я не убирал руку, и в конце концов Элли почувствовала себя неловко. Взяв меня за руку, она буркнула:

– Ладно, идем, что ли…

В течение следующих пятнадцати минут мы втроем пробирались по узкой, кривой, длинной, как кишка, улочке, по обеим сторонам которой тянулись разнообразные сувенирные лавки и магазинчики. С каждым шагом толпа становилась все плотнее – туристический сезон был в самом разгаре. У одной из лавочек мы остановились, чтобы купить Элли и Летте сандалии «ки`но» – местную, ки-уэстовскую разновидность пляжных шлепанцев. Классические «кино» – это простые туфли без каблука, отличающиеся от обыкновенных пляжных тапочек тонкой перемычкой, которая при надевании оказывается между большим пальцем и остальными. Их делают из качественной кожи, делают вручную, так что шлепанцы «кино» – это вам не какой-нибудь пластмассовый ширпотреб! Это – культовая обувь, икона стиля, короче говоря, настоящая вещь.

Понемногу сувенирные лавочки сменились многочисленными барами, из окон и дверей которых несло прогорклым жиром, канализационными стоками и мочой, но стоило нам миновать перекресток, и отвратительные запахи сменились благоуханием роз и мяты. Так мы прошли кварталов пятнадцать – почти половину острова, и бо́льшую часть этого пути я продолжал держать Элли за руку. Большую и лучшую часть. Сама Элли, впрочем, была рассеянна, поэтому, что́ она чувствовала, я сказать не могу. Вряд ли хоть раз в жизни ее держал за руку взрослый мужчина. Летта тоже выглядела задумчивой, почти мрачной. Каждые несколько секунд она бросала взгляд на наши соединенные руки, но молчала.

Мы остановились еще раз, чтобы купить мне пену для бритья, потом прошли еще три квартала и оказались на берегу. Фактически мы пересекли пешком весь остров, перейдя с более многолюдного северного берега на менее оживленный южный.

Ворота монастыря густо заросли какими-то вьющимися растениями, сплошь покрытыми мелкими белыми цветками с удушливым, сладким запахом. Я поискал глазами вывеску, но ее не было. Кирпичная стена монастыря была высотой в восемь футов и тянулась на целый квартал, а то и на два. За стеной виднелись кроны гигантских баньянов, с которых свешивались плети орхидей. Пронзительно кричали в зелени какие-то птицы неизвестной мне породы. Сквозь решетку ворот виднелся заросший травой внутренний двор, по которому, горделиво расправив семифутовые хвосты, расхаживали два павлина.

Я сдвинул засов ворот и с усилием приоткрыл створку, напугав двух кошек, которые тут же бросились наутек. Внутренний двор с трех сторон окружали приземистые, толстостенные коттеджи из грунтобетона, которые следовало бы побелить еще десять лет назад. В промежутках между коттеджами сверкал на солнце океан. В синеву небес вонзалась шпилем небольшая церковь из ракушечника. Выглядела она довольно древней, но я знал, что благодаря неспокойной погоде на Ки-Уэсте нет и не может быть ничего древнего или даже старого. И все же монастырь, несомненно, был одной из старейших построек на острове.

Коттеджи были одноэтажными и однокомнатными – благодаря этому они, должно быть, и уцелели. Я постучал в дверь ближайшего из них, но никто не отозвался. Та же история повторилась и во втором, и в третьем (всего коттеджей было восемь). Только в четвертом мне улыбнулась удача. Где-то внутри скрипнула, отворяясь, тяжелая дверь, и какая-то очень старая женщина, выйдя, должно быть, через обращенное к океану заднее крыльцо, появилась из-за угла. При виде нас ее лицо удивленно вытянулось.

– Добрый день. Вы туристы?

Я сделал несколько шагов по гравийной дорожке между коттеджами. На вид женщине было лет восемьдесят, не меньше. Ее короткие седые волосы сверкали на солнце, как снег или как сахар, сухая обветренная кожа свидетельствовала, что бо́льшую часть времени она проводит на солнце. Одета она была не как монахиня, а как садовница: выгоревшие джинсы заправлены в резиновые сапоги, белая рубашка покрыта пятнами зелени, из кармана фартука торчат ручки секатора.

Несмотря на возраст, с заднего крыльца коттеджа женщина спустилась относительно проворно.

– Заблудились? – снова спросила она и негромко засмеялась.

– Может быть.

– Вы – первые, кто заглянул сюда за… – В ее руках появилась косынка, которой она ловко повязала голову. – Словом, за много, много лет.

– Мы искали монастырь Сестер Милосердия.

Плавным движением руки женщина показала на коттеджи и церковь.

– Вы его нашли. Точнее, не его, а то, что от него осталось.

– Что же с ним случилось?

Женщина усмехнулась.

– Целибат.

Я рассмеялся, Летта тоже. Элли, похоже, этого слова не знала.

– Мена зовут Мерфи, это – Летта, а это – Элли.

– Сестра Джун.

– Скажите, пожалуйста, среди ваших монахинь когда-то была некая сестра Маргарет. Вы, случайно, ее не знаете?

– Знала когда-то… – Сестра Джун взмахом руки указала на небольшое кладбище, прятавшееся в тени баньянов. – Можете поговорить с ней, если хотите. Эта старая коза любила поболтать, пока была жива, просто ни на минутку не умолкала. Боюсь только, что теперь она вам не ответит.

Я машинально посмотрел в ту сторону, куда показывала сестра Джун. Кладбище выглядело очень ухоженным, и почти на каждой могиле лежало по букету свежих цветов.

– Сколько вы прожили в монастыре, сестра?

Она немного подумала.

– Шестьдесят два года.

– Ни хрена себе! – пробормотала Элли у меня за спиной.

Сестра Джун ласково посмотрела на нее и улыбнулась.

– Вот и я иногда думаю точно так же.

Тут мне пришло в голову, что я мог бы просто спросить ее о том, ради чего мы сюда пришли.

– Скажите, вы знали сестру Флоренс? Она поступила в этот монастырь лет тринадцать или четырнадцать назад.

Сестра Джун сложила руки перед собой. Некоторое время она размышляла, потом покачала головой.

– Нет. У нас тут не было никакой Флоренс. – Сестра Джун окинула меня внимательным взглядом и, сделав шаг вперед, сняла с рук садовые перчатки. Легкий ветерок развевал торчащие из-под косынки седые волосы. Отряхнув джинсы, она остановилась и снова оглядела меня с ног до головы. Глаза у нее были ясные, чуть зеленоватые – совсем как волны, которые тихо плескались о берег у нее за спиной.

– Кого или что ты ищешь, сынок?

Я протянул ей письмо. Нацепив на кончик носа очки в старомодной проволочной оправе, сестра Джун взяла его в руки и несколько раз прочла про себя, беззвучно шевеля губами. Наконец она кивнула.

– Так-так… Угу. Гм-м…

Один из павлинов приблизился к нам, развернул свой великолепный хвост и принялся описывать круги вокруг нас.

Сестра Джун посмотрела на Элли, на Летту, снова на Элли и снова перевела взгляд на меня. Сложив письмо, она глубоко вздохнула и сказала:

– Вот уже двадцать лет в наш монастырь не поступало ни одной новой послушницы. То есть кто-то приезжал, но надолго они не задерживались… Здесь слишком жарко, слишком много москитов, слишком много воды, но… – Монахиня постучала кончиком пальца по письму. – Но ее я помню.

– Помните?! – вырвалось у Элли.

Старая монахиня долго смотрела на нее, потом показала на ворота, сквозь которые мы вошли.

– Она появилась здесь, как вы и говорите, лет тринадцать или четырнадцать назад. Более красивой женщины я в жизни не видела, но, когда она вошла в эти ворота, у нее было такое лицо, словно ее только что пнули ногой в живот. Она огляделась по сторонам, обхватила себя руками за плечи, словно ей вдруг стало холодно, и сказала что-то вроде: «Не представляю, о чем я только думала!» Ну а потом… потом она повернулась и ушла. – Сестра Джун покачала головой.

– И вы… действительно это помните? – засомневался я. – Как?!.

– Очень просто. – Сестра Джун подняла вверх два пальца. – Во-первых, таких голубых глаз, как у нее, я не видела ни у кого. Они были как… как морская вода в полдень. – Она показала на Элли. – Почти как твои. – Повернув голову, сестра Джун некоторое время вглядывалась в морскую даль, припоминая. – Ну, а во-вторых, прежде чем уйти, она сказала еще одно слово… Это было слово apollumi. – Она пожала плечами. – Далеко не каждый, кто входит в эти ворота, знает греческий.

Я непроизвольно сглотнул.

– А вы знаете, что с ней было дальше? С этой Флоренс?

Сестра Джун снова посмотрела на Элли и на меня.

– К сожалению, нет, сынок. – Она подняла руки, показывая на коттеджи, на кладбище, на баньяны и скрытый за коттеджами берег. – Если хотите, можете здесь погулять, посмотреть… В это время года у нас очень красиво.

И с этими словами она исчезла в доме так же быстро, как появилась.

Чтобы осмотреть территорию монастыря, много времени не понадобилось. Там действительно было очень красиво, но ничего интересного мы так и не увидели. Минут через пятнадцать мы уже вышли на улицу и остановились на тротуаре. Я как раз собирался закрыть ворота, но меня поразило выражение лица Элли, на котором сменяли друг друга злость и отчаяние. Вот она покачала головой, потом шагнула вперед и пнула ногой металлическую решетку ворот. Потом еще и еще, да так сильно, что ржавые металлические петли громко застонали. При этом она то что-то бормотала себе под нос, то выкрикивала ругательства. Наконец Элли зарыдала, продолжая что-то бессвязно восклицать. Некоторые слова я разобрал, и они заставили меня сочувственно поморщиться.

Последняя ниточка оборвалась, надежда иссякла, и Элли это понимала. Куда двигаться дальше? По какому следу? Где искать ответы на вопросы – наверное, главные вопросы в ее маленькой жизни? В нашем распоряжении больше не было таинственного письма и вообще ничего. Мы уткнулись в тупик, и теперь надежда Элли умирала у меня на глазах.

Летта попыталась утешить ее, обнять, но девочка не хотела, чтобы ее обнимали и утешали. Она металась перед воротами, пинала их ногами и ругалась самыми черными словами, какие только приходили ей в голову. Еще минут через пять она повернулась ко мне и довольно отчетливо посоветовала, куда я должен засунуть свою лодку.

– Посади меня на самолет. Сейчас же!

Я не стал возражать. У меня оставался всего один козырь, и я вовсе не был уверен, что его хватит, чтобы заставить Элли передумать.

Глава 37

Увидев, что я отвязываю «Китобой», Элли с подозрением спросила:

– Это еще зачем? Я не в настроении играть с вами в ваши дурацкие игры.

– Я знаю, – я кивнул. – Добраться до частного аэропорта проще по воде. Там есть причал.

Минут через пять мы уже плыли вокруг острова. Медленно. Стоял полный штиль, и Мексиканский залив был безмятежно-спокоен. В такую погоду находиться на воде было очень приятно, к тому же мне всегда легче думалось в окружении подернутых легкой дымкой морских просторов.

В конце концов мы пристали к причалу на расстоянии прямой видимости от безвкусно-огромного буя, обозначающего собой самую южную точку континентальной части Соединенных Штатов. Этот буй сделан из бетона, раскрашен в красно-черно-желтый цвет и имеет в высоту восемь или девять футов. Сам я никогда не понимал, чем так привлекает людей этот береговой знак, но возле него постоянно собирались очереди из туристов, желающих сделать памятную фотографию.

Выбравшись на причал, Элли скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Что-то я не вижу никакого аэропорта!

– Я хорошо знаю, что ты чувствуешь, но… дай мне еще пять минут. Пожалуйста!

– Вы ничего не знаете! – она топнула ногой.

– Может быть, – спокойно ответил я, продолжая смотреть на нее.

Прицепив Солдату поводок, который он терпел, но по-прежнему не одобрял, мы двинулись вдоль причала по направлению к бую и в конце концов уперлись в кованую железную решетку, за которой начинался заваленный обломками бетона берег. Там мы повернули на Уайтхед-стрит, миновали грузовик, с которого торговали мороженым и коктейлями пинья-колада, и, проскользнув в небольшую калитку в ограждении, которую я открыл, нажав хорошо спрятанную защелку, зашагали по поросшему редкой травой берегу, упиравшемуся в бетонный волнолом. Взобравшись на него, мы прошли по волнолому до самого конца. Перед нами расстилалось широкое водное пространство, через которое пролегала невидимая граница, отделявшая Атлантический океан от Мексиканского залива.

Здесь я показал своим спутницам на огромный обломок бетона размером с микроавтобус, не меньше. Когда-то он служил опорой моста, но теперь валялся на боку, наполовину уйдя в песок, защищая берег от разрушительного действия штормов.

– Я хотел бы рассказать вам кое-что об этом камне… Но сначала присядьте – рассказ будет долгим.

По лицам Элли и Летты я видел, что мне удалось их заинтриговать, но и сомнение на них тоже присутствовало. Тем не менее они сели на край волнолома и свесили ноги вниз. Я остался стоять.

– Тогда мне было двадцать три года. Я только что закончил академию – закончил одним из лучших на курсе. Я закончил и семинарию – это совсем другая история, но в случае необходимости я мог бы сойти и за священника, а такая необходимость очень скоро возникла. Дело было в том, что меня приняли на работу в одно правительственное агентство, так глубоко законспирированное, что у него не было даже названия. И для этого имелись очень веские причины. Приятелям я говорил, что буду работать в Вашингтоне, но на самом деле я был там только однажды, на каникулах.

Прошло какое-то время, и мой начальник отправил меня под прикрытием в одну из церквей на Восточном побережье – в район, где слишком часто пропадали без следа совсем юные красивые девушки. Я поехал туда как молодой священник. Про таких говорят – молоко на губах не обсохло. Полгода я расследовал эти исчезновения, хотя для этого мне пришлось, почти в буквальном смысле, идти по дорожке из хлебных крошек. Осторожно и терпеливо я собирал местные сплетни, расспрашивал потихоньку людей, которые боялись говорить вслух, и в конце концов мне открылась вся картина. Нужно было действовать, и я в одиночку ворвался в роскошный особняк главного подозреваемого, который был очень состоятельным человеком и большой шишкой в церковной иерархии. Беда была в том, что он питал слабость к маленьким девочкам, от которых ему впоследствии приходилось избавляться. Тогда я был еще совсем зеленым, поэтому мне даже в голову не пришло, что он может меня ждать. А он ждал. Девочек я вывел, но слишком рано повернулся к нему спиной, вот и получил несколько пуль. Определенно, это был не самый удачный день в моей жизни.

Мой начальник – вы его знаете под именем Боунз – перекинул меня через плечо и успел доставить в ближайшую больницу, где было травматологическое отделение. Оттуда он позвонил Мари и сказал, что нашу свадьбу, вероятно, придется немного отложить. Операция длилась двенадцать часов. Я потерял много крови, мое сердце трижды останавливалось, но каждый раз врачам удавалось запустить его вновь. Все это происходило практически на глазах у Мари, которая дежурила в коридоре. Наконец меня перевели в реанимацию, где я провалялся месяц. Когда врачи убедились, что опасность миновала, меня перевели в отделение реабилитации, где я провел почти полгода. Я был так слаб, что не мог поднять двухфунтовую гантель, не мог самостоятельно сделать и двух шагов – даже в туалет я не мог сходить без посторонней помощи. Мари купала меня, подстригала мне волосы, меняла повязки. Она не оставляла меня ни на минуту, не отходила от меня ни на шаг – во всяком случае, когда я был в сознании, она всегда была рядом. Только благодаря ей я в конце концов смог покинуть больницу.

Наша свадьба все-таки состоялась – почти на год позже, чем мы планировали, но состоялась. Мари не собиралась отказываться от того, о чем так долго мечтала. Часовня на острове была совсем маленькой, но для нас это был самый удобный вариант. Я стоял у алтаря. Зал был полон гостей – друзей и родственников. По правую руку от меня стоял священник, который должен был нас венчать, здесь же выстроились в ряд шаферы и подруги невесты. Мой главный свидетель и лучший друг Роджер стоял чуть позади меня.

Наконец заиграла музыка, я моргнул – и увидел ее. Точнее, не ее – я увидел что-то белое, ослепительно сверкавшее в солнечных лучах. Кажется, я зашатался, и Роджер едва успел меня поддержать. Священник и гости засмеялись, но я их почти не слышал. Мари шагнула вперед; она плыла ко мне, точно в замедленной съемке. Мне казалось – весь окружающий мир поблек, отодвинулся, и осталась только она. И она была прекраснее всего на свете! Я никогда не видел ничего подобного, и… Когда Мари дошла до середины прохода, кто-то из ее подружек сунул мне в руку носовой платок. Наверное, я плакал, но сам я этого не чувствовал. Среди гостей снова раздался смех, но я не слышал: Мари уже поднималась по ступенькам. Вот она протянула мне руку, и я почувствовал, как дрожат ее пальцы.

Я закончил военную академию, и у меня была работа, о которой я не мог никому рассказывать, но Мари, несомненно, о многом догадывалась. Кроме того, именно она полгода выхаживала меня после того, как я получил несколько сквозных пулевых ранений, именно она учила меня ходить заново после того, как я едва не отправился на тот свет. Человеческое тело плохо реагирует, когда его пытаются продырявить.

Если раньше Элли и делала вид, будто мой рассказ ее ни капельки не интересует, то сейчас ее лицо выражало пристальное внимание.

– Мари сказала: у нее такое чувство, будто весь мир лежит сейчас перед нами, – продолжал я. – А я ответил, что она и есть мой мир. Некоторое время она смотрела то на меня, то на свои туфли, то снова на меня. Она явно нервничала, но я не придал этому значения – я и сам чувствовал себя как на иголках. Сначала мы пытались слушать, что говорит священник, – кажется, я забыл упомянуть, что это был Боунз, – но постоянно сбивались, и ему несколько раз приходилось повторять свои слова, а то и начинать сначала. Наконец мы добрались до обетов. И тут Мари наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что услышать ее мог только я:

«Ты уверен, что я тебе все еще нужна?»

– Боунз… – Я продемонстрировал Летте и Элли свой телефон. – Это ему я звоню в Колорадо… Он что-то говорил, улыбался, откашливался, пытаясь привлечь мое внимание, но мне было не до него. Я наклонился к Мари – совсем близко – и прошептал в ответ:

«Ты для меня всё!»

Она слегка качнула головой, и слезы потекли по ее прекрасному лицу. Тягостная пауза длилась несколько секунд, потом Мари вскинула на меня глаза и проговорила с непонятной мольбой в голосе:

«Подумай… пока еще не поздно!»

Она пыталась сказать мне что-то такое, что ей совсем не хотелось говорить. Или хотелось, но она не могла. Но тогда я этого просто не понял и повторил за священником: «Я, Дэвид Мерфи, беру тебя в жены…»

При упоминании моего настоящего имени лицо Летты чуть дрогнуло, а черты застыли в напряженном внимании.

– Я клянусь, – продолжал я свой рассказ, – любить и заботиться… пока смерть не разлучит нас». Помню, как при этих словах взмокли мои ладони. Я хотел вытереть их о штаны, но Мари не выпускала моих рук. В конце концов я все же произнес все, что полагается, и Боунз, повернувшись к Мари, попросил ее повторять за ним слова клятвы. Она справилась с этим гораздо лучше меня, но говорила совсем тихо, чуть не шепотом. Потом Боунз причастил нас, мы зажгли свечи и повернулись к гостям. Мари держала меня за руку, и мне казалось, что в часовне нас только двое. Нет, не так, нас было двое, но мы стали одним, и всё, буквально всё было нам по силам. Мы были – «мы».

Потом, как полагается, мы поцеловались. Я едва не задохнулся – так долго Мари прижимала меня к себе. Я чувствовал, как трепещет ее тело, как подрагивает подбородок и слегка стучат друг о друга жемчужно-белые зубы. Из зала снова донесся смех, и под этот звук мы прошествовали к выходу из часовни.

Стоял ноябрь, воздух был прохладен и свеж. Праздничный прием должен был состояться в большом шатре, установленном прямо на траве. Когда мы вошли, распорядитель представил нас как мистера и миссис, и меня это почему-то насмешило…

Я немного помолчал, потом покачал головой.

– …Не знаю, во всяком случае, я помню, что смеялся. На душе было легко и радостно, ведь сбылись все мои мечты. Тот день был счастливейшим в моей жизни – без дураков. Никаких сомнений у меня не было, да и быть не могло. Ничто не сравнилось бы с той радостью, которую я испытывал тогда.

Тут я снова замолчал, чувствуя, как горечь вновь наполняет мое сердце.

– Мы танцевали, фотографировались то вдвоем, то со свидетелями, то с гостями. Мари все время была рядом – мы не отходили друг от друга буквально ни на шаг. Наконец настала пора садиться за стол. К этому времени я уже не чувствовал собственных ног, потому что в магазине, где я заказывал смокинг, перепутали размер и прислали ботинки, которые были на два номера меньше, чем нужно. Но мне было все равно. В конце концов, я вовсе не собирался носить их – да и смокинг тоже. И тут начались тосты за новобрачных…

Я снова ненадолго замолчал.

– Гости вставали один за другим, говорили какие-то слова, которые я не запомнил. Наконец поднялся Роджер, свидетель с моей стороны. В руке он держал бокал шампанского… Когда он постучал по нему вилкой, призывая к вниманию, Мари вдруг схватила под столом мою руку и сильно сжала, и я увидел, как ее глаза наполняются слезами. Она силилась улыбнуться, но вместо улыбки получилась какая-то жалкая – и жалобная – гримаса, словно Мари заранее просила у меня прощения. Роджер тем временем поднял бокал повыше и сказал…

Мой голос прервался. Мне не хотелось вновь заглядывать в прошлое, но было слишком поздно. Память не подвела, и прошлое вернулось само.

– …Роджер широко улыбнулся и сказал: «Мы с Дэвидом дружим уже давно, и я рад и счастлив, что он доверил мне быть свидетелем на своей свадьбе. Я, разумеется, приготовил для новобрачных подарок, который, как мне кажется, прекрасно подходит к сегодняшнему торжеству. Для меня он связан с одним из лучших моментов в моей жизни, с одним из приятнейших воспоминаний, которое навсегда останется в моем сердце… Кстати, каждый из гостей может своими глазами увидеть, что это такое…»

Что-то в его интонациях мне не понравилось, но Роджер уже наклонился и достал из-под стула, на котором я сидел, плотный бумажный конверт, приклеенный скотчем снизу к сиденью. Подняв его над головой, Роджер добавил: «У каждого из вас под стулом есть копия». Словно зачарованный, я смотрел, как гости открывают свои конверты и как на их лицах выражение веселого любопытства сменяется ужасом и отвращением. Сто с лишним гостей дружно вдохнули, отчего в праздничном шатре образовался полный вакуум. Сто с лишним пар глаз устремились на меня.

«За Дэвида и Мари!» – Роджер высоко поднял свой бокал. Мари вскрыла наш конверт, на стол высыпались фотографии, и свет в ее глазах погас, а лицо сделалось белее платья. Она взглянула на меня. Покачала головой. Зажмурилась. Медленно, словно пловец под водой, я придвинул к себе фотографии, перевернул и уставился на ту, что лежала сверху. Прошла вечность, прежде чем я сумел сосредоточиться на снимке. На нем был запечатлен номер отеля, в котором накануне вечером состоялся наш предсвадебный ужин. На столике рядом с кроватью лежала вчерашняя газета, а на кровати белели два обнаженных тела…

Мой голос превратился в хриплый, почти неразборчивый шепот, и я сглотнул, стараясь прочистить горло, в котором застрял плотный комок.

– Остальные четыре фотографии, в общем, повторяли первую, но на каждой из них тела на кровати были запечатлены в несколько другой позиции. – Я запнулся, прищуриваясь, бросил взгляд на далекий океанский горизонт. – Это были мой главный свидетель и моя жена. И на ее пальце блестело подаренное мною кольцо.

Элли и Летта ошеломленно уставились на меня, округлив от ужаса глаза и широко раскрыв рты.

Глава 38

Финита ля комедия? Занавес? Не тут-то было. Я добрался только до середины своей повести.

– Понадобилось довольно много времени, прежде чем до меня дошло, что́ на самом деле означают эти снимки. К этому моменту наиболее сметливые гости начали покидать шатер, где проходил праздничный прием. Подняв голову, я заметил, что стул рядом со мной пуст, а Мари нигде нет. Она исчезла. Растаяла в разреженном воздухе шатра.

Я поднялся, медленно, словно старик. Роджер стоял за столом напротив меня. На его лице застыло выражение крайнего довольства и злобной радости. «Ну, и что ты собираешься делать дальше?» – безмолвно спрашивал он, а я… я все еще не мог поверить собственным глазам. Наконец я пришел в себя настолько, что сумел сдвинуться с места. Я хотел бежать за Мари, но Роджер поймал меня за руку и прошептал: «Что бы ты теперь ни делал, для нее я всегда буду первым! И она всегда будет моей». Почему-то тогда я подумал, что он провернул всю эту штуку специально, чтобы сделать мне побольнее. Чтобы расквитаться со мной за какое-то давнее зло, которое я ему причинил, вольно или невольно. Несколько мгновений я всматривался в его лицо, чувствуя, как расплывается и исчезает в моем мозгу граница между тем, что было реальностью, и тем, что ею быть не могло. Роджер внимательно следил за моим взглядом и, должно быть, разглядел в нем что-то, что убедило его: цель, которую он перед собой ставил, достигнута. Тогда он улыбнулся. Кивнул. Засмеялся. Задуманная им месть полностью свершилась.

Должно быть, он начал действовать, еще когда я валялся в больнице, не отличая бред от яви. День за днем он убеждал Мари, что я могу не выжить. Что ей нужно быть к этому готовой. Что она должна просчитывать варианты, а не жить в надежде на то, что все будет непременно так, как ей хочется. Это была самая настоящая психологическая война. Или, лучше сказать, эмоциональный террор. Роджер воспользовался моментом, когда Мари была слабее всего, и обратил его к своей пользе.

Элли молчала. Летта громко сглотнула.

– Боунз вовремя оторвал меня от него. Иначе я прикончил бы его там же, на месте. Я очень старался, но не успел довести дело до конца. Роджер был без сознания. Я выбил ему несколько зубов, сломал челюсть, превратил лицо в кровавую отбивную. Следующие два месяца он провел в больнице, но его торжествующая улыбка по-прежнему стояла у меня перед глазами.

Что касается Мари, то она исчезла. Я искал ее, но не мог найти. Впоследствии выяснилось, что она взяла одну из лодок и покинула остров; только изодранное в клочья белое платье покачивалось на воде у самого берега.

Искал ли я ее? О, конечно, искал. На работе я взял отпуск за свой счет и отправился по следу. Я использовал все доступные технические возможности, а если учесть мою работу в правительственном агентстве и помощь Боунза, доступно мне было многое, и все же я так и не добился результата. Месяц летел за месяцем, шли годы, а я все еще искал мою Мари. Иногда я нападал на след, но стоило мне приблизиться к ней, как она вновь исчезала, и мне приходилось начинать все сначала. Я привык жить где попало и обходиться самым необходимым, я мог не есть несколько дней, а то и целую неделю, я мог месяцами ходить в одной и той же одежде, и все это время я внимательно смотрел, искал, надеялся. Часами я перебирал выброшенные отельные квитанции, просматривал записи камер безопасности и даже рылся в помойных контейнерах, битком набитых всякой дрянью, от которой стошнило бы и навозную муху. Я был очень внимателен и ничего не пропускал. Пока Мари не превратилась в ангела, она должна была ходить по земле и оставлять следы. Такой след я рассчитывал найти.

В конце концов мне повезло, а может быть, Мари просто устала от меня убегать. Я узнал, где она. Это был огромный отель высотой в шестьдесят или семьдесят этажей. Балконы большинства номеров нависали над водой залива. Разумеется, она зарегистрировалась под выдуманным именем. Мне удалось убедить администратора, что я ее муж (формально так оно и было), и он выдал мне ключ. Прежде чем подняться к ней в номер, я долго смотрел, как на панели два голубя ссорятся из-за каких-то крошек, но в конце концов я справился с собой и шагнул к лифтам. Пару минут спустя я уже входил в ее номер. Он был аккуратно прибран, кровать – застелена, на полу стояли сумка и чемодан, еще какие-то вещи висели на спинке стула и на кресле. На столе лежало адресованное мне письмо, балконная дверь была распахнута настежь. Я взял письмо, вышел на балкон и обнаружил там туфли и носки, которые она сняла, прежде чем перебросить свое тело через перила. Здесь, на мокром от утренней росы настиле, она стояла в последний раз, быть может, всего минуту или полторы назад.

Ее тела так и не нашли. Море под балконами было глубоким, а течение – сильным. Несколько постояльцев из расположенных ниже номеров подтвердили, что они якобы видели, как мимо их окон промелькнуло что-то похожее на человеческое тело – промелькнуло и упало в воду.

Я вернулся домой и попросил Боунза отправить меня куда-нибудь далеко. Все равно куда. Отговаривать он меня не стал. Зло не дремлет, и ему все равно, что творится у тебя на душе. Работы у нас было выше головы, и я наивно полагал, что сумею все забыть, если буду вкалывать без сна и отдыха по двадцать часов в сутки. Проблема, однако, заключалась в том, что, идя по следам Мари, я научился очень хорошо разыскивать тех, кто не хотел быть найденным, и тех, кого кто-то хотел спрятать как можно лучше. В итоге мне пришлось убеждать себя в том, что я сумею искупить свою вину перед Мари (а я действительно считал себя виноватым в том, что не ворвался в ее номер хотя бы на две минуты раньше) тем, что найду, спасу, вытащу из смертельной ловушки как можно больше людей…

Стая пеликанов пролетела низко над водой вдалеке от берега, и я машинально проводил птиц взглядом. Перевел дух. Облизал пересохшие губы.

– На протяжении многих лет мне снова и снова снился один и тот же кошмар. Я видел, как врываюсь в дверь ее номера и вижу, что Мари стоит на балконных перилах в белом свадебном платье и с букетом в руке. Она улыбается мне, и я бросаюсь вперед, но мои руки раз за разом хватают пустоту. Я так ни разу ее и не удержал. Вместо этого я каждый раз просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, а мои пальцы сводило судорогой – с такой силой я сжимал в руках воздух.

У Летты и Элли стали зябкие лица, словно они вдруг оказались на сильном сквозняке и очень замерзли.

– За последующие годы я нашел еще восемьдесят человек. Девушек. Женщин. Детей. Все они были жертвами. И в каждой из них я искал свою Мари, но тщетно – ее не было. В те дни я работал по девяносто – сто двадцать часов в неделю. Я почти потерял человеческий облик. Я вообще стал ни на что не похож. Я не чувствовал ни холода, ни голода, ни усталости. Я забыл, что такое любовь. Я забыл, что такое сон. Да, я был жив, но едва-едва. Я превратился в механизм, в машину. Все, что свойственно нормальному человеку, во мне выключилось, за исключением одного – Мари…

Случилось так, что еще несколько лет спустя я оказался в Уэст-Палме, в клубе «Брейкерз». Я шел по следу наследника огромного состояния, который увлекался несовершеннолетними девочками. Платил он не скупясь, и ему поставляли самый лучший товар. Как-то раз ему привезли трех девочек из Индокитая – восьми, девяти и десяти лет. Одна из них носила брекеты. У другой были две трогательные тоненькие косички. Мы взяли его с поличным. Разумеется, ему это очень не понравилось, и он предложил мне огромные деньги, чтобы я… чтобы я забыл, что когда-либо видел его. Я сломал ему руку и челюсть, вывихнул оба локтя, раздробил кисть тяжелой сдвижной дверью и напоследок пожелал приятных соседей по тюремной камере. Пока его везли в лифте на первый этаж отеля, где ждала «Скорая помощь», я вернулся в свой номер по соседству и неожиданно вспомнил, что как раз сегодня – седьмая годовщина моей свадьбы. Как бы годовщина как бы свадьбы… Еще я почувствовал, что очень устал. Моя душа устала, сжалась и засохла, как иногда засыхает мандарин, забытый в вазе после праздника. Подойдя к окну, я смотрел на океан, когда в дверь вдруг постучали. Я подумал, что это горничная пришла убрать номер, и открыл. На пороге стояла Мари. Стояла и смотрела на меня. Сначала я подумал, что это галлюцинация, бред утомленного мозга, но Мари коснулась меня, я почувствовал, как дрожат ее пальцы, и понял, что это не сон, не бред, не видение.

Летта и Элли пораженно уставились на меня. Я с трудом перевел дыхание и взглянул на Солдата, который сидел возле моих ног, подняв голову. Казалось, он тоже слушает. У него был такой взгляд, что я невольно заговорил негромко и мягко. Спокойно. Почти спокойно…

– Да, это была она. Тот случай в отеле, когда я опоздал… Мари устала бегать от меня, вот и имитировала самоубийство, чтобы сбить меня со следа. И это ей удалось. Что бы я ни чувствовал, что бы ни говорил, я перестал искать именно ее. И вот она вернулась…

Я сразу увидел, что прошедшие годы дались ей нелегко. Мари похудела, ее лицо выглядело измученным, а в глазах плескалась усталость, которую не победить, даже если проспать трое суток подряд. На сгибах обоих локтей (она была в футболке с коротким рукавом) я заметил следы от уколов – старые, поджившие ранки, но их было слишком много.

В последующие несколько часов она кружила вокруг меня, как Луна вокруг Земли, ни разу не сократив разделявшее нас расстояние в четыре с небольшим фута. Всего четыре фута! Но преодолеть их было не легче, чем пропасть шириной в миллион миль. Да, она рассказала мне правду о нашей свадьбе, о Роджере, о том, как начался их роман, когда меня подстрелили. О том, как сильно она боялась, что я не выживу. О том, сколько раз она хотела признаться мне во всем. О том, как она сожалеет о своем поступке. Я слушал ее и не верил своим ушам. Меня как будто дубиной по голове огрели. Была уже глубокая ночь, когда я не выдержал и расплакался, как ребенок. Наверное, в тот раз я вылил все слезы, которые копились во мне на протяжении семи лет, но вместе с ними ушел и гнев, который словно адский огонь сжигал меня изнутри. Мари почти ничего не говорила, не пыталась меня утешать. Она просто сидела на диване на расстоянии проклятых, непреодолимых, невероятных четырех футов и молчала.

Я сам не заметил, как заснул. Уже днем меня разбудил прохладный ветер из окна. Мари не было. Она снова исчезла, оставив мне еще одну записку с прощанием.

Элли молчала и только качала головой. Солнце начало понемногу склоняться к западу, и его косые лучи согревали шершавый бетон волнолома. За решеткой в нескольких ярдах от нас шумные туристы в шортах и гавайских рубашках продолжали выстраиваться в очередь, чтобы сфотографироваться на фоне красно-желто-черного буя – Самого Южного Буя Соединенных Штатов.

Наконец Элли заговорила:

– Почему вы мне все это рассказываете?

– Потому что иногда человеку нужно напомнить, что он не один на свете. И что он – вовсе не единственный, кого обманул и предал кто-то близкий. Да, это очень больно, но нет никакого смысла выставлять свои раны напоказ, носить их, словно ордена или знаки отличия, потому что тот, кто поступает подобным образом, со временем начинает верить, будто весь мир что-то ему должен.

Элли выпрямилась.

– А разве это не так?

– Может, и так, да только мир все равно не даст того, чего тебе хочется. В сердце все равно останется пустота, которую не заполнить ничем, пока…

Но она отмахнулась от меня.

– Чушь собачья! – воскликнула Элли, и Солдат укоризненно покосился на нее. – Не надо мне лапшу на уши вешать, понятно? Вы вообразили себя экспертом, потому что ваша невеста наставила вам рога, но на самом деле вы ничем не лучше меня, понятно?! Вы просто злитесь на весь свет, потому что какая-то там женщина вас не любит. Да очнитесь вы! – выкрикнула Элли. – Откройте глаза! Очень часто те, кого вы любите, просто не любят вас в ответ! Не любят, и все!

И, тряхнув в отчаянии головой, она спрятала лицо в ладонях. Кольцо из конверта висело у нее на шее, и сейчас на него упал луч солнца. Кольцо слегка покачивалось, и во все стороны брызгали яркие зайчики света. Что касалось Летты, то она по-прежнему сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками, словно и в самом деле замерзла. Ее лицо было искажено болью.

Прежде чем продолжить, я выдержал нелегкую внутреннюю борьбу с собой. Я знал, что должен рассказать ей остальное, но мне не хотелось. В какой-то момент – я так и не понял, в какой – что-то пошло не так, как я надеялся. А учитывая бурную реакцию девочки, то, что я собирался добавить к своему рассказу, могло сделать положение еще хуже, еще безнадежнее. С другой стороны, Элли имела право знать…

– Дай мне на минуточку кольцо, – попросил я.

Она сорвала кольцо с шеи и швырнула мне. Я поймал его на лету и сел рядом с ней на край волнолома.

На свой камень.

Глава 39

Держа на ладони сверкающее кольцо, я сказал:

– Двадцать два года назад, когда я был на втором курсе академии, я отправился домой в отпуск. Я ничего не сказал Мари, но по пути я заехал в Джексонвилл – в офис одного известного ювелира, который находился в деловом центре, на берегу Канала. Кажется, его фамилия была Харби. Это было одно из тех мест, куда нельзя просто зайти – прием только по предварительной записи, домофон на входной двери и так далее. Но я записался и меня впустили. Я рассказал мастеру, что мне нужно, он сделал набросок и, когда я кивнул, изготовил то, что я хотел. Думаю, из тысячи мастеров только один способен сотворить нечто подобное. Он работал над ним две недели, но в итоге получилось уникальное, единственное в своем роде кольцо.

Я помолчал, вглядываясь в туман памяти, потом рассмеялся.

– Оно обошлось мне недешево. Я два года копил деньги, подрабатывал и к тому же продал свою лодку, свой «гино». Когда я это сделал, Мари догадалась, что я что-то задумал, но не представляла, в чем может быть дело. Ох и удивилась же она, когда я преподнес ей кольцо! Она не могла поверить своим глазам, все спрашивала меня, не шутка ли это и где я взял деньги. Потом она все-таки надела кольцо на палец, и в этот миг я отдал ей всего себя. Без остатка. И впоследствии никогда не просил вернуть назад хоть что-то.

Я взял Элли за руку, вложил кольцо ей в ладонь и заставил сжать пальцы, обхватив их рукой.

– Это оно, то самое кольцо…

Недоверие, сомнение, растерянность отразились на ее лице. Некоторое время она переводила взгляд с кольца на меня и обратно.

– Это кольцо вашей жены?

Я кивнул.

– Значит…

Я покачал головой:

– Нет. Она умерла за год до твоего рождения.

– Откуда вы знаете? Ведь вы сами говорили – она имитировала самоубийство, потом снова появилась и опять исчезла… Как же так?..

Я глубоко вздохнул. Воздух пах лавандой и углем. Где-то вдалеке пронзительно кричали чайки – должно быть, заметили косяк сельдей.

Я слегка откашлялся.

– Я проснулся все в том же гостиничном номере. Один. На подушке лежала записка. В отличие от того, первого раза, Мари не стала полагаться на случай. Она все продумала и предусмотрела. Да, на этот раз все было по-настоящему. Мари взяла напрокат лодку и отошла от берега на несколько миль – туда, где глубина достигала девяноста пяти футов. Там она установила на консоли видеокамеру, привязала к ногам ведро с застывшим цементом и долго смотрела в объектив. По ее лицу текли слезы, но она даже не пыталась их стереть. Наконец она прошептала «Я люблю тебя!» и, держа ведро в руках, шагнула за борт. А несколько часов спустя береговая охрана наткнулась на дрейфующий по течению катер. Видео я смотрел в кабинете управляющего отелем. Все это было за год до твоего рождения.

Довольно долгое время мы сидели молча. Летта и Элли переживали услышанное, я собирался с силами, чтобы продолжить. К счастью, оставалось немного.

– После этого я… выписался из отеля и напился. Потом напился еще раз и еще… Я беспробудно пил почти целый год. В редкие минуты просветления я осознавал, что нахожусь на одном из бесчисленных островов Флорида-Кис. Потом… потом не помню. У меня было такое ощущение, что какой-то великан поднял меня на ладони, опустил и я оказался здесь, на этом самом волноломе. Я держал в руке пустую бутылку, смотрел на опускающееся за горизонт солнце и задавал себе вопросы… трудные вопросы. Не в том смысле трудные, что я не знал ответов. Я их знал, но… я боялся признаться себе, что я их знаю. Воняло от меня жутко, поскольку я не мылся, наверное, недели две или больше. Я оброс, как неандерталец, моя одежда превратилась в лохмотья, а на ногах у меня были старые-престарые шлепанцы, которые я, должно быть, подобрал где-то на помойке. Я был похож на бродягу и сидел на том самом месте, где сейчас сидишь ты, Элли. Честно говоря, мне оставалось только утопиться, но здесь не глубоко, а плаваю я довольно неплохо. Нет, решил я, надо подойти к этому делу ответственно и все как следует продумать, чтобы ничего не упустить. Так поступила Мари, так поступлю и я. – Я усмехнулся. – Откровенно говоря, я уже всерьез раздумывал о том, где мне разжиться ведром цемента, как вдруг услышал голос. Этот голос… Сначала я решил, что у меня галлюцинации. Что я допился до белой горячки и начал слышать голоса и что скоро начнутся видения, но голос раздался снова.

Элли повернулась и посмотрела на меня, без слов задавая свой вопрос.

– Он подошел так близко, что на меня упала его тень, и я понял, что он настоящий. Призраки не отбрасывают теней. «Расскажи мне, что ты знаешь об овцах?» – повторил он в третий раз.

Я отчетливо видел его перед собой, но по-прежнему не был уверен, что слышу эти слова наяву, а не только у себя в голове. Быть может, я все-таки сошел с ума, думал я. Как бы там ни было, когда я заговорил, я отвечал не ему, а голосу, который раздавался у меня в мозгу.

«Я знаю, что овцы – самые глупые животные на свете, – сказал я. – Они все время разбредаются и могут потеряться».

Он наклонился ближе, улыбнулся. «Верно. А что это значит?..»

«Не знаю».

«Это значит, что им нужен пастырь».

Я поднялся. Сунул руки в карманы и стал смотреть на чистую, как джин, воду. Наконец я решился. Я подумал, что если я брошусь в воду вниз головой, то, возможно, разобью голову о камни, и… В общем, я прыгнул. Глубина оказалась гораздо больше, чем я полагал, и я не разбился. Я… Не знаю, как Боунз меня вытащил и зачем, но он это сделал. Потом он отвез меня в небольшой мотель в трех кварталах отсюда и стал ухаживать за мной, как за младенцем. Или за тяжелобольным. Он кормил меня с ложечки, ставил капельницы и так далее. В конце концов я пришел в себя. Ему удалось вернуть меня к жизни.

– Это был он?.. Боунз из Колорадо? – прошептала Летта.

Я кивнул.

– Однажды мы сидели на веранде этого дешевого, кишащего тараканами мотеля. Он потягивал красное вино, я пил зеленый чай со льдом. Мы молчали, потом он вдруг положил передо мной ручку и бумагу. Именно так – ручку и бумагу, но на меня это не произвело никакого впечатления. Я смотрел на него и испытывал одну только ярость. Собственно говоря, чем дольше я оставался трезвым, тем сильнее бесился. Я и пил-то для того, чтобы погасить горевший внутри костер. Я был несчастен и зол – так зол, что мог бы голыми руками открутить голову какому-нибудь ни в чем не повинному человеку. Задушить. Ударить. Я был ходячей бомбой, мне не хватало лишь самой малости, пустяка, чтобы механизм сработал. Боунз это отлично понимал, поэтому положил передо мной лист бумаги и сказал: «Расскажи мне, кого ты любишь?»

Честно говоря, я посмотрел на него так, словно сумасшедшим был он, а не я. «Кого я люблю? – переспросил я. – Никого. Я больше не способен любить».

Он снова опустился на стул, отпил глоток вина, пожал плечами. «Можешь так думать и дальше, если тебе так хочется, а можешь немного напрячь мозги, и тогда ты поймешь, что мы все – просто несчастные люди, которых никто не любит, несмотря на все наши усилия. – С этими словами он наклонился ближе, и я почувствовал на своем лице его теплое, чуть кисловатое от вина дыхание. – Если человека не любят, у него есть только два выхода. Он может замкнуться в себе и питаться собственной желчью, а может попробовать научиться любить других». – Боунз постучал по бумаге, потом отпил еще вина и ткнул меня в грудь своим твердым пальцем. «Человеческое сердце, – сказал он, – устроено так, чтобы изливать на окружающих любовь. Но иногда, когда мы ранены, уязвлены, обижены, наше сердце начинает источать горечь и ядовитый гной. Ты должен сделать выбор – яд или противоядие. Любовь или ненависть. Жизнь или смерть. Что ты выбираешь, Дэвид Пасстер?»

Летта вздрогнула и негромко застонала. Сама она, впрочем, едва ли отдавала себе в этом отчет.

Я посмотрел на нее.

– Быть может, именно тогда все и случилось. Именно тогда я окончательно пришел в себя, научился видеть что-то еще, кроме собственных страданий и боли. Быть может, я увидел и его боль – ведь Боунз страдал из-за меня, потому что было плохо мне! В одно мгновение я вдруг осознал, что предназначение человека – любовь. Для нее мы были созданы, для нее живем, и это ее должны источать наши сердца. Лишь много времени спустя я понял, что Боунз имел в виду себя, свою незаживающую рану, когда говорил о том, что человек любит, потому что таково его предназначение, что из всех живых существ люди – единственные, кто обладает этим даром, и поэтому они не могут не любить. Зло может отнять у тебя все, говорил он, за исключением одного – твоей любви, и когда ты наконец осознаешь, что единственное, чем ты можешь распоряжаться в этой жизни, это любовь, ты поймешь – быть может, в первый раз, – что все мы безнадежно заблудились в горах.

Я молчал, и Боунз, снова подавшись вперед, произнес слово. Это было слово apollumi. «Запомни, Дэвид: иногда спасение одного apollumi важнее благополучия девяноста девяти. А теперь… – Тут он снова постучал пальцем по бумаге. – Расскажи мне, кого ты любишь».

Глава 40

Я смотрел на воду. И вспоминал. Вслух.

– Когда-то я приходил сюда каждый день и сидел на солнцепеке по нескольку часов подряд, глядя, как играют на воде яркие блики. Все остальное время я писал. Я не имел никакого понятия о ремесле писателя, но я чувствовал, как это занятие помогает мне избавиться от напряжения. Я как будто приоткрывал аварийный клапан парового котла, и давление внутри меня приходило в норму. Но не сразу… Я вонзал ручку в бумагу, как стилет, я больше царапал, чем писал, однако со временем мне стало понятно, что гораздо приятнее вспоминать прекрасное, а не то, что причиняло боль. Все чаще и чаще я возвращался к воспоминаниям, где были смех, нежность и надежда, и прилежно заносил их на страницы очередного блокнота или общей тетради. Я записывал все хорошее, что было в моей жизни, и довольно скоро обнаружил, что научился говорить устами созданных моим воображением героев.

Летта сидела, словно окаменев. Она смотрела на меня так пристально, что я не выдержал и чуть заметно кивнул ей, подтверждая ее догадки.

– Да, старшего героя я списал с Боунза и дал ему прозвище Царь Давид, потому что он знал наизусть всю Псалтирь.

Рот Летты непроизвольно открылся, но я продолжал говорить:

– Младшего героя я назвал собственным именем. Мне оно было больше не нужно, к тому же я надеялся, что мне удастся переписать свою жизнь наново. Боунз – настоящий Боунз – устроил так, что на службе мне дали годовой отпуск для поправки здоровья. Раз в месяц он прилетал сюда, чтобы проведать меня, и видел, как растут горы бумаги на моем столе. Впрочем, теперь я не только писал: чтобы набраться вдохновения, я устроился барменом в одну прибрежную забегаловку… вон в ту… – Я показал пальцем на покосившуюся вывеску ярдах в пятидесяти от нас. – Это была – да и осталась – типичная «наливайка», куда приходили одинокие, отчаявшиеся, растерянные, обозленные люди. Все они искали любовь, но делали это не там, где ее можно было найти. Я учился любить их, любить вопреки всему – вопреки их порокам, вопреки собственным убеждениям и антипатиям…

Так прошел год. Я больше не пил и работал как сумасшедший. И вот однажды в наш бар зашла незнакомая женщина… нет, лучше сказать – незнакомая леди, которая совершенно не вписывалась в убогую обстановку. Она ничем не напоминала наших обычных клиентов, и это было заметно с первого взгляда… Сев у стойки на табурет, она заказала какой-то слабенький коктейль, что тоже было нетипично для наших клиентов, и, потихоньку потягивая напиток, внимательно наблюдала за мной, а я – за ней. Я не знал, где и кем она работает, но мне было очевидно, что у себя на работе эта леди занимает высокое положение. К нам же она зашла только для того, чтобы расслабиться, сбросить напряжение, быть может, даже переключиться на какие-то не связанные с работой мысли.

До вечернего наплыва клиентов оставалось еще несколько часов. Кроме нее и меня, в баре больше никого не было, и я, протерев стойку и слегка прибравшись, сел в уголке и достал карандаш и тетрадку. Мне хотелось поскорее дописать финал одной истории, который долго мне не давался, но как раз в то утро меня, что называется, осенило.

Внезапно незнакомая леди спросила, что это я пишу. Откровенно говоря, я почти забыл о ее существовании – так тихо она сидела. Ее вопрос ненадолго поставил меня в тупик, но, немного подумав, я ответил – мол, описываю себя, каким бы я хотел быть. Мои слова ее неожиданно заинтересовали. «А каким бы вы хотели быть?» – спросила она. «Целым», – ответил я.

Она улыбнулась, кивнула, придвинулась поближе, закурила сигарету и поглядела на мою тетрадку. «Расскажите мне о вашем герое», – попросила она, и я снова задумался, глядя на название своей истории. «Любовь, которая была». А она уже протянула руку. «Можно мне взглянуть?..» Это был, наверное, самый угрожающий вопрос из всех, что мне когда-либо задавали. Я твердо это знал, но все равно решился. Что я теряю, подумал я и… протянул ей тетрадь.

Некоторое время она читала, прикуривая одну сигарету за другой. Наконец подняла голову и спросила: «У вас еще много… таких историй?» – «Шестьдесят семь тетрадей, не считая разрозненных листов», – честно ответил я. Леди улыбнулась. Ее улыбка была мягкой. Подкупающей. «Вы мне их покажете?»

Я никак не мог понять, то ли она ко мне клеится, то ли просто не знает, как провести время. Тем не менее я ответил, что завтра снова буду здесь и, если она тоже придет, я покажу ей свои записи.

На следующий день я отправился на берег и долго плавал, потом переоделся и пошел в бар. Он только что открылся, но та леди была уже там. Без лишних слов я выложил на стойку несколько стопок тетрадей. До двух часов ночи она сидела передо мной, без конца курила и пила чашку за чашкой крепкий черный кофе. Мы уже закрывались, когда она, наконец, закрыла последнюю тетрадь и, сняв очки, вытерла глаза. «Вы знаете, кто я?» – спросила она, и я отрицательно покачал головой. В самом деле, откуда мне было знать? А она уже опустила на тетради узкую ладонь с пожелтевшими от никотина пальцами. «Вы позволите мне это опубликовать?»

«Опубликовать? – удивился я. Ее слова показались мне странными. – А зачем?»

Она раздавила в пепельнице последнюю сигарету, которую докурила чуть не до фильтра. «Тридцать восемь лет я занимаюсь изданием книг, – пояснила она, – но мне еще никогда не попадались рукописи, которые были бы способны исцелять разбитые сердца так, как ваши истории».

Я налил себе шипучки и выпил. «Вы действительно так считаете?»

Она кивнула: «Да».

В общем, мы проговорили еще часа полтора. Эта леди – леди редактор – все пыталась убедить меня разрешить ей напечатать мои тетради. Я долго не соглашался, но в конце концов все-таки записал номер ее телефона. Она сказала, что пробудет в Ки-Уэсте еще неделю и что я могу звонить ей в любое время. Перед отъездом она приехала в бар, и я вручил ей два больших пластиковых пакета, в которых лежали все мои рукописи. «Только у меня есть несколько условий, – сказал я. – Никто, кроме вас, не должен знать, кто я такой. Ни при каких условиях вы не должны называть мое настоящее имя и публиковать мою фотографию на обложке. Никаких интервью для прессы и телевидения я тоже давать не буду. Для всех, кроме вас, я призрак. Привидение. Капитан Немо».

Она улыбнулась: «Договорились».

Тут я остановился, чтобы перевести дух, – с непривычки у меня пересохло в горле. На Летту я старался не смотреть, зато она таращилась на меня во все глаза, изумленно приоткрыв рот.

– Мы вместе придумали план, согласно которому герой моих романов будет сам писать свои истории. Этакая особая разновидность автобиографической прозы – ну, как если бы Индиана Джонс сам писал романы о себе и публиковал их под собственным именем. Моего героя мы решили назвать Дэвид Пасстор или Царь Давид – откуда взялось это прозвище, я уже объяснял. Мое полное имя – Дэвид Пасстер Мерфи, но Пасстер превратился в Пасстора, потому что Боунз сказал, что так будет лучше: Пасстор – пастор – пастырь… в общем, вы понимаете. А Мерф – это просто имя для друзей.

Леди редактор отвезла мои бумаги в Нью-Йорк и превратила их в четыре романа, которые были опубликованы один за другим с интервалом ровно в шесть месяцев. К тому времени, когда отправился в печать второй из них, и средства массовой информации, и мои первые фанаты-неофиты наперебой нанимали частных детективов, пытаясь выяснить, кто я такой на самом деле. На протяжении недель мой второй роман занимал первые строки разнообразных книгоиздательских, читательских и бог весть каких еще рейтингов, причем на самый верх он попал еще до того, как начались официальные продажи. Похоже, читателям, и в особенности читательницам, пришелся по душе выдуманный персонаж по имени Дэвид Пасстор. Третий и четвертый романы установили издательские рекорды по тиражам – впрочем, об этом я узнал значительно позже. Вот как получилось, что, пока я работал в баре за чаевые, на моем счете скопилось столько денег, что хватило бы не на одну, а на десять жизней.

Прошло еще какое-то время, я позвонил в Колорадо и сказал Боунзу, что готов вернуться к работе. К этому времени у меня созрело одно организационное предложение, которое я очень хотел осуществить. Мне казалось, что будет гораздо лучше, если в нашем распоряжении появится специальное место, где можно будет селить наших найденышей и помогать им снова вернуться к нормальной жизни. Боунз одобрил мою идею, и я употребил часть своих гонораров на то, чтобы купить город-призрак: заброшенный горняцкий поселок, опустевший после того, как истощились запасы серебра в окрестных горах. Теперь это наш Фритаун, и должен вам сказать, что с прежним городом-призраком его роднит разве что местонахождение. Теперь там есть первоклассная больница, школа, несколько женских спортивных команд и очень, очень хорошая служба безопасности. Все нынешние жители Фритауна сообща заботятся о новеньких – о девочках и молодых женщинах, которые давно разучились смеяться, которые забыли, что такое человеческое отношение. Их жизни были намного страшнее, чем я способен представить, – а я многое могу себе представить, – однако безнадежных случаев среди них нет, или почти нет. Мы выстроили для них новенькие общежития и отдельные коттеджи, мы их учим и лечим. Если кто-то не хочет ходить в школу, то может научиться какому-нибудь ремеслу, овладеть востребованной профессией. В этом нам очень помогают компании из списка «Форчун-500», с которыми мы негласно сотрудничаем, так как ими во многих случаях управляют отцы и матери девушек, которых нам удалось найти. Они же обеспечивают нам условия для отдыха и спорта: горные лыжи зимой, рафтинг и горный велосипед летом.

Фритауном, нашим маленьким секретным городом, управляет Боунз, я же занимаюсь тем, что ищу людей, которых необходимо найти. А по ночам я пишу, чтобы напомнить себе: когда-то я тоже знал любовь. Точнее, писал до недавнего времени…

– Что ты хочешь этим сказать? – прошептала Летта.

Я показал на «Китобой», на оранжевый ящик с прахом Дэвида.

– Недавно я закончил последний роман. Он выйдет из печати через пару недель. Благодаря таким, как ты, этот опус уже почти месяц опережает все остальные книги по числу предварительных заказов. В этой книге Дэвид погибает. И Мари тоже. Писать очень больно, Летта… Я должен был прикончить героя и всю серию, потому что жизнь Дэвида Пасстора приканчивала меня. Прежде чем отправиться в это путешествие, я сжег все свои романы, сложил пепел в этот оранжевый ящик и приехал сюда – на край мира, чтобы развеять все написанные мною слова над водой, где я впервые их услышал. Здесь я навсегда попрощаюсь с Дэвидом Пасстором, а когда вернусь домой, точно так же расстанусь и с Мари.

Летта покачала головой.

– А что будет с Дэвидом Пасстером?

– Ты права, но… Этого я не знаю. Я знаю только, что ранен, ранен в самую душу… Раньше я писал, чтобы вспомнить, а теперь – чтобы забыть.

Несмотря на теплые лучи солнца, Элли была бледнее мела. Солдат лежал, положив голову на камень, и не шевелился, и только ветер трепал светлую шерсть у него на загривке. Чайки угомонились, где-то под нами плескалась о бетон волна.

– Мне очень хочется верить, – добавил я, – что, когда я писал о Мари, я тем самым воскресил свою любимую женщину, вызвал в наш мир из темной могилы на дне океана. И если эта описанная мною жизнь помогла кому-то справиться с обстоятельствами и найти обратную дорогу к счастью, что ж… этому можно только радоваться. И все равно с каждым годом, с каждым новым романом я все сильнее чувствовал, что писательский труд ломает что-то во мне самом, и этому есть очень простое объяснение. Все дело в том, что в глубине души я знаю – что́ бы я ни писал, как бы я ни писал, вернуть Мари мне все равно не удастся. Она умерла, и никакие слова не смогут исцелить ни ее разбитое сердце, ни мое…

Я почувствовал, что у меня по лицу текут слезы, и машинально вытер их рукавом.

– Когда-то я любил. Любил всей душой. Я отдал Мари всего себя, без остатка, но она умерла, а я так и не сумел рассказать ей о своей любви. Я написал миллионы слов, я вложил всю душу в свои книги. Теперь меня знает огромное количество людей, и все же я остаюсь в безвестности. Каждый день, ступая по этой земле, вдыхая и выдыхая ее живительный воздух, я очень стараюсь поведать миру о своей любви, но… не могу. Однако и дальше носить ее в себе мне тоже не под силу.

Я замолчал, и мы долго сидели, прислушиваясь к легкому дыханию вечернего бриза. Наконец Солдат поднялся и, подойдя ко мне, снова улегся, привалившись теплым боком к моей спине. Я машинально потрепал его за ушами, думая, что́ еще мне сказать, а главное – как сказать. Наконец я снова заговорил – ни к кому особенно не обращаясь, но достаточно громко, чтобы Летта и Элли услышали. Нет, не совсем так… Я точно знал, к кому обращаюсь, но она все равно не могла мне ответить.

– Все те люди, имена которых вытатуированы у меня на спине… На самом деле я искал вовсе не их. Я искал Мари – единственную женщину, которая была мне нужна. Я перевернул вверх дном весь наш мир, но так и не нашел ее.

Летта всхлипнула. Элли растерянно молчала, не зная, что сказать, и я снова посмотрел на воду. Начинался прилив, но глубина у основания волнолома по-прежнему была небольшой – фута три-четыре. Я еще немного поколебался, но потом все же спрыгнул в воду и направился вброд туда, где стоял наш «Китобой». Там я отвязал оранжевый ящик и, повернувшись на юг, двинулся вперед, все больше удаляясь от берега. Глубина почти не менялась, хотя я прошагал больше двухсот ярдов. Солдат шумно плыл рядом. Наконец я зашел в воду по пояс и остановился, чувствуя легкие толчки волн. Довольно долго я стоял, прижимая к груди ставший вдруг очень тяжелым оранжевый ящик с давно остывшим пеплом. Но нет, не только пепел был внутри! В оранжевом ящике были и смех, и радость, и воспоминания, которые вдруг нахлынули на меня вновь. Прости меня, Дэвид Пасстор, старый друг и наставник. Мне будет очень не хватать тебя и твоего голоса, пусть он и звучал только у меня в мозгу. И все же, все же я должен с тобой расстаться. Ты был для меня лекарством, но лекарством выдуманным, а у меня уже не осталось мужества, чтобы продолжать играть в эту игру. Писательство – мой наркотик – потеряло силу, а может быть, боль, гнездившаяся в моей душе, была слишком глубока, чтобы с ней могло совладать написанное на бумаге слово.

Я открыл ящик, достал бутылку вина, вытащил зубами пробку. Держа в одной руке пепел, а в другой – вино, я несколько секунд смотрел на тающий в дымке горизонт, потом одним движением перевернул ящик и бутылку вверх дном. Вино окрасило воду в розоватый цвет, пепел закачался на маленьких волнах. Солдат, весело шлепая по воде лапами, описывал вокруг меня неровную спираль.

Внезапный порыв ветра поднял часть пепла в воздух и понес сероватое облачко на юг, в далекие края, в неведомые земли. Волны по-прежнему плескались у моей груди, прилив толкал в колени. Розовое облачко в воде быстро таяло, становясь едва различимым и понемногу вытягиваясь в ту сторону, где Мексиканский залив незаметно для глаз превращался в океан – в бескрайнее, бездонное, бесконечное нечто, которое так же непостижимо, как человеческое сердце.

Наконец я обернулся и увидел, что Летта и Элли стоят в воде в нескольких футах позади меня. Летта прижимала к губам ладонь, Элли крепко держалась за ее согнутый локоть.

Внезапная острая боль пронзила меня всего. Такой сильной боли я не испытывал уже давно. Дыхание вырывалось из моей груди в такт коротким, мучительным спазмам гортани. Казалось, моя душа лопнула по шву и края расходятся все дальше, а вместе с ними разрываюсь надвое и я сам. Вот две половинки меня, кувыркаясь, полетели в противоположных направлениях, и я вдруг осознал, что потратил целую жизнь на то, чтобы искать и находить потерянное. Чтобы вернуть одну заблудившуюся в горах овцу к девяносто девяти оставшимся.

Вот только…

Кто спасет меня самого? Кто вернет потерянные частицы моей души?

Этого я не знал.

Глава 41

Сев на «Китобой», мы поплыли обратно в отель. Элли на кормовом диванчике то и дело оглядывалась на оставшийся далеко позади бетонный волнолом. Летта, сидя рядом со мной, молчала, бессознательно потирая пальцы. Ее нервная энергия искала выхода, и Летта не знала, как совладать с собой. Даже после того, как мы причалили, она продолжала совершать эти неосознанные движения руками; наверное, ей хотелось мне что-то сказать, но момент был упущен, а теперь у нас не осталось времени, чтобы копаться в прошлом. Энжел по-прежнему находилась в руках у торговцев живым товаром, и мы, точнее я, должны были заняться настоящим. Летте, однако, никак не удавалось вернуться к реальности, и мне пришлось ей помочь. Постучав согнутым пальцем по циферблату своих часов, я сказал:

– Я понимаю, сколько у тебя вопросов, но сейчас ты должна позвонить своему кавалеру.

– Какому кавалеру?.. – удивилась она, но тут же опомнилась. – Ах да, этому… – И она стала набирать номер парня, который хранил в своей комнате в мотеле целый арсенал.

«Ухажер» взял трубку почти сразу. Он сказал, что рад ее звонку, и объяснил, где она должна его ждать. Закончив разговор, Летта нырнула в свою комнату и вскоре появилась оттуда в своем нескромном бикини, которое она, впрочем, дополнила повязанным вокруг талии шифоновым платком.

– Тебе вовсе не обязательно туда идти, – сказал я, прекрасно понимая, какой опасности она подвергается.

– Кто бы говорил! – огрызнулась Летта, и я снова узнал в ней ту «крутую мамочку», которая, не умея водить, угнала моторный катер, чтобы гнаться на нем в темноте за похитителями дочери.

– Я занимаюсь этим уже довольно давно, – напомнил я. – Это моя профессия.

– Я тоже должна что-то сделать.

– Это может быть опасно.

– Но ведь ты будешь рядом, правда?

Я повесил ей на шею серебряную цепочку с брелоком из зуба крупной акулы. Очень похожие сувениры можно было купить в лавках по всему побережью, так что он не должен был вызвать подозрений.

– Не потеряй, – сказал я. – С помощью этой штуки я смогу определить, где ты находишься.

– Но ты ведь будешь рядом? – повторила она, невольно выдавая свой страх.

– Я буду так близко, насколько возможно, но… Мне не хотелось бы его насторожить.

Летта сморгнула повисшую на реснице слезу.

– Мерф…

Я улыбнулся.

– Моя мать звала меня Дейвом.

Эти слова вызвали у нее слабую улыбку.

– Я не гожусь тебе в матери даже по возрасту…

– Верно.

– И все-таки, Мерф… Дейв… скажи… Как ты думаешь, Энжел…

Я взял Летту за руки.

– Я думаю, что она жива и ее никто пока не тронул, но время работает против нас. Кроме того…

– Что?

– Кроме того, времени у нас почти не осталось. Так что…

Она сглотнула. Кивнула. Лучи закатного солнца позолотили бледное лицо Летты, оттеняя ее природную красоту. Засунув телефон за резинку бикини, она неуверенно поцеловала меня в уголок губ, потом – чуточку смелее – поцеловала еще раз, и наконец заключила мое лицо в ладони, повернула и крепко прижалась ко мне солеными, чуть дрожащими губами. Не прибавив больше ни слова, Летта сбросила с ног «кино» и взяла их в руку, добавляя последний штрих к своему образу одинокой, брошенной женщины. Прежде чем исчезнуть за углом, она остановилась, бросила на меня еще один взгляд, потом исполнила свой фирменный воздушный пируэт и исчезла.

Вернувшись к причалу, где я оставил «Китобой», я увидел, что Элли сидит на носу и держит на коленях открытый оранжевый ящик. С тех пор как мы отплыли от волнолома, она не произнесла ни слова, и я решил, что так, наверное, даже лучше. Но когда, отвязав швартовы, я оттолкнулся от причальной стенки и завел двигатель, я вдруг увидел, что она стоит совсем рядом и протягивает мне на раскрытой ладони кольцо Мари.

Я покачал головой.

– Оно предназначалось тебе, и теперь оно твое. – Я бросил взгляд на часы. – Я обещал отправить тебя, куда ты захочешь. – Я протянул ей свой мобильный телефон. – Выбирай место и подходящий рейс…

Она перевела взгляд на Солдата, сидевшего у моих ног, потом, прищурившись, посмотрела на закатное солнце.

– А можно мне когда-нибудь… В общем, я хотела бы хоть разок побывать в Колорадо.

Я улыбнулся.

– Конечно, можно, почему нет? Ты только скажи…

Элли легко коснулась моей руки. Это прикосновение было как предложение мира.

– Так вот, я хочу.

Я обернулся и поискал глазами Летту. Она стояла довольно далеко от нас, облокотившись на ограждение набережной.

– Потерпишь еще день-два?

– Конечно, потерплю. – Голос девочки прозвучал непривычно мягко. Насколько я помнил, за все время нашего знакомства таким тоном она не разговаривала еще ни разу.

«Ухажер» обещал перезвонить Летте, как только закончит погрузку припасов и подготовит яхту к отплытию. Он должен был забрать ее с ближайшей пристани, находившейся в нескольких кварталах от отеля. Сейчас она ждала звонка, и это было, наверное, самым трудным. Нет ничего хуже ожидания, когда каждая секунда превращается в минуту, а минута тянется как день. Уж лучше огонь, дым, выстрелы и бешеная скорость, чем ожидание, когда ничего не происходит, и ты только и ждешь, пока все наконец закрутится.

Мы договорились, что, как только Летта окажется на яхте, – или в любой другой удобный момент, когда она сможет действовать, не вызывая подозрений, – она должна прислать мне эсэмэской прозвище, которое даст ей новый приятель, а также количество людей на борту. Кроме того, мне нужны были название и описание самой яхты – или фотография, если удастся сделать ее незаметно.

Я не стал предупреждать Летту, что от ее акульего зуба не следует ждать чудес. Вмонтированный в брелок слабенький передатчик трудно было засечь за пределами прямой видимости. Правда, в океане это расстояние увеличивалось до шести-семи миль, но все зависело от погодных условий. Телефон Летты я мог проследить, пока она оставалась внутри зоны покрытия, но в окрестностях островов Флорида-Кис эта зона была дырявой, что твое решето. И чем дальше от островов, тем хуже становилась связь, а нет связи – нет и возможности определить местонахождение аппарата, так что основные надежды я возлагал на Боунза. Если название яхты ничего нам не даст, он мог, по крайней мере, обнаружить ее инфракрасное излучение и передать координаты на мой спутниковый телефон. Таким образом, я мог следить за яхтой, куда бы она ни направилась, не показываясь «плохим парням» на глаза; главное, чтобы они не глушили двигатели слишком надолго.

Инструктируя Летту, я особенно настаивал на том, чтобы она ни при каких обстоятельствах ничего не ела и не пила. «Даже если тебе дадут неоткупоренную жестянку с газировкой, – говорил я, – не делай ни глотка. Притворись, что пьешь. Смочи губы, возьми немного в рот и выплюнь, как только твой приятель отвернется. Я был уверен: если этот парень имеет хоть какое-то отношение к тем, кто похитил Энжел, он постарается подсунуть Летте какой-нибудь сильный наркотик, который надолго ее вырубит. И очнется она в каком-нибудь грузовом контейнере на полпути в Австралию.

Кроме того, в списке контактов на телефоне Летты мы изменили мое имя и пол. Я стал Беатриссой. Почему?.. Не знаю. Просто это было первое женское имя, которое пришло мне на ум, хотя среди моих знакомых никаких Беатрисс никогда не было.

«Легенда», которой я снабдил Летту, была довольно простой. Мы решили, что она будет дизайнершей из Лос-Анджелеса, заядлой трудоголичкой, которая давно не была в отпуске и доработалась до нервного срыва, а к нему присоединился весьма болезненный развод. Согласно той же легенде, Беатрисса была ее помощницей и секретаршей, которая осталась в Лос-Анджелесе, чтобы, так сказать, «держать оборону», пока идет подготовка к показу новой коллекции одежды. Благодаря этому Летта получала возможность посылать мне текстовые сообщения с подробными инструкциями, касающимися этой самой коллекции. Мы договорились, что упоминание ткани любого цвета будет означать, что у нее все в порядке, но, если речь пойдет о чем-то черном или белом, я должен вызвать подмогу и начать немедленную эвакуацию. В случае, если бы ей удалось узнать что-либо об Энжел и ее нынешнем местонахождении, Летта должна была употребить кодовую фразу: «Прошлым вечером закат было очень красив». Если ухажер привезет ее куда-то, где находятся другие вооруженные мужчины, Летта должна была написать «Беатриссе», чтобы та не волновалась и что «проблему» они обсудят через столько-то дней, когда она вернется в Лос-Анджелес. Количество дней означало количество мужчин: «через три дня» соответствовало троим, «через четыре» – четверым и так далее. И наконец, если Летта окажется в обществе женщин и девушек и у нее будут основания подозревать, что их удерживают на яхте или в другом месте вопреки их воле, в своем сообщении она должна была упомянуть о том, сколько дней осталось до премьерного показа модной коллекции, причем в этом случае число дней соответствовало количеству пленниц.

Итак, если я получал сообщение с указанием «попробовать бирюзовый пояс к красному шелковому платью», я мог быть спокоен. «Видела бы ты, какое красивое небо было здесь сегодня ночью!» означало, что Энжел где-то поблизости. Сообщение «Через три дня я вернусь, так что у нас останется целых пять дней до показа» следовало понимать так, что на яхте находятся трое вооруженных мужчин и пять девушек. Эсэмэска «Черное и белое – тренд нынешнего сезона!» означала призыв на помощь. Ну, и последним средством, средством для самого крайнего случая, было упоминание о балете. Мы выбрали это слово в качестве сигнала просто потому, что оно резко отличалось от нашей примитивной азбуки. Слово «балет» означало, что Летту раскрыли и мне нужно вытаскивать ее как можно скорее.

Но, как я уже говорил, вся эта сигнализация целиком зависела от состояния мобильной связи. Если яхта выйдет из зоны действия ближайшего берегового транслятора, Летта не сможет ничего мне передать, и тогда мне придется действовать фактически вслепую, наугад.

Когда я заканчивал инструктаж, Элли, внимательно нас слушавшая, покачала головой.

– Неужели все эти шпионские штучки действительно так необходимы? – спросила она.

– Может быть, и нет, – ответил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней. – Но на всякий случай…

– И какой у вас сигнал на самый крайний случай? На самый-самый? Например, если настанет конец света, и…

– Ночной балет.

Элли всплеснула руками.

– Да, такое легко запомнить!

Мне по-прежнему не очень нравилось, что Летта отправится в разведку одна, без меня. Я чувствовал себя бессильным и беспомощным, а еще я чувствовал свою ответственность. Что, если я ошибся? Что, если я что-то не предусмотрел? А вдруг что-то пойдет совершенно не по плану? Бесчисленные вопросы впивались в мой измученный мозг, словно стая рассерженных пчел. Да, Летта была сильной и отважной, но она была всего лишь женщиной. Что она сможет против банды из четырех-пяти вооруженных профессионалов? По собственному опыту я знал, что во время каждой поисковой операции может настать момент, когда ты теряешь контроль над событиями, когда время уходит, точно вода в песок, и ты невольно начинаешь спешить и совершаешь поступки, каких никогда не сделал бы в нормальных обстоятельствах. Глупые, опасные поступки… А главное, ты просто не успеваешь понять, насколько они глупы и опасны.

Рыба не может описать воду, но она не может утонуть. А вот человек…

Хотел бы я знать, не перешел ли я уже ту черту, за которой буду только громоздить ошибку на ошибку?

Глава 42

Вечер незаметно перетек в ночь. Сидя под фонарем возле гостиничного бассейна, я вертел в руках телефон, то и дело принимаясь барабанить пальцами по экрану. Элли и Клей устроились поблизости. Солдат вытянулся на спине возле шезлонга девочки, и она, опустив руку, почесывала псу живот. Наконец Клей не выдержал:

– Эта штука все равно не зазвонит, пока кто-нибудь не наберет ваш номер, мистер Мерфи.

Я криво улыбнулся, сунул телефон в карман и, подозвав проходившую мимо горничную, попросил принести мне кофе покрепче. Прошло несколько минут, и на мое плечо упала чья-то тень. Думая, что это мой заказ, я обернулся и с удивлением увидел сестру Джун. Сегодня она была не в джинсах и фартуке, а в монашеской рясе, да и выражение ее лица было другим – очень серьезным, почти торжественным.

Я поднялся (Клей и Элли, разинув рты, уставились на гостью).

– Добрый вечер, сестра Джун.

Она кивнула, потом посмотрела на Элли.

– Не могли бы вы пройти со мной?

– Зачем?

Монахиня немного подумала.

– У меня есть для вас… кое-какие известия. По правде сказать… – она сложила руки перед собой. – В ту, первую нашу встречу я немного покривила душой и не сказала вам всей правды.

– Не сказали?! – Элли так и подпрыгнула.

Сестра Джун показала на нее и на меня.

– Прошу вас…

Машинально ощупывая в кармане телефон, я взглянул на океан, потом на старую монахиню.

– Это не может подождать? Как раз сейчас мы немного заняты…

Она покачала головой.

– Боюсь, что нет.

– Поезжайте… – Клей встал, кивнул сестре Джун и шепнул мне: – Поезжайте, я побуду здесь вместо вас.

Я бросил быстрый взгляд на Элли. В ее глазах застыла мольба, и я решился.

Мы отправились в путь на «Китобое». Когда я это предложил, сестра Джун слегка улыбнулась, но возражать не стала. От причала мы направились сначала на юг, потом повернули на восток и двинулись вдоль южного побережья Ки-Уэст. Мы миновали волнолом, Самый Южный Буй, пляж Смадерз-бич, аэропорт и небольшой искусственный канал, ведущий к пристани Сток-Айленд. Напротив Бока-Чика-бич я немного замедлил ход, высматривая впереди грунтобетонные коттеджики обители Сестер Милосердия.

Мы уже двигались к берегу, когда в кармане завибрировал мой телефон. Открыв сообщение, я увидел, что Летта прислала снимок судна. Это означало как минимум то, что приятель ей все-таки позвонил. Что томительное ожидание подошло к концу. Что игра началась.

И все-таки что-то мне очень не нравилось.

Я внимательнее всмотрелся в фотографию. Она была сделана примерно с высоты бедра и под углом. Летта, несомненно, старалась сфотографировать яхту незаметно для своего кавалера, но, возможно, она только думала, что сделала снимок незаметно. Хотелось бы мне знать, что увидел и о чем догадался ее ухажер, которому, похоже, пришлось снова наклеить бороду и надеть парик.

Сам вид судна заставил меня почесать в затылке. Это не была яхта в классическом смысле слова. Это был сверхскоростной катер экстра-эктра-экстра- класса, спроектированный и построенный в сотрудничестве с подразделением компании «Мерседес». Суперлюкс. Элита элит. Океанский вариант гоночного болида, известный под названием Спидбот-515 «Проект 1». При ширине меньше десяти футов катер имел длину чуть больше пятидесяти футов и, несомненно, вел свою родословную от быстроходных контрабандистских суденышек времен сухого закона. В последние годы, впрочем, вместо контрабанды виски и наркотиков такие катера все чаще использовались состоятельными парнями для поездок с континента на острова и обратно. Карбоновый корпус «Проекта 1» отличался глубокой килеватостью, благодаря чему катер отлично чувствовал себя на воде даже при сильном волнении. Экземпляр, который я увидел на снимке, был собран вручную от носа до кормового фонаря и приводился в движение парой подвесных моторов «Меркурий» мощностью 1350 лошадиных сил каждый. При использовании гоночного топлива вместо бензина совместная мощность моторов возрастала до 3100 «лошадей», благодаря чему катер мог разгоняться до ста сорока миль в час. Иными словами, эта океанская ракета могла добраться от Ки-Уэста до Кубы или до Бимини меньше чем за час, но это было еще полбеды. Гораздо хуже было то, что за два часа она могла не только посетить Кубу, но и вернуться обратно. Впрочем, сейчас и перед капитаном «Проекта 1», и передо мной стояла одна и та же проблема: встречный ветер, дувший со скоростью около тридцати миль в час и разводивший восьмифутовую волну, которая не давала нам обоим двигаться через Атлантику с максимальной скоростью. В Мексиканском заливе, однако, ни ветра, ни волнения уже не ощущалось; вода в нем была гладкой, как стекло, и я был уверен, что «Проект 1» отправится именно туда.

Впрочем, рассуждать, куда именно он направится, было бессмысленно по той простой причине, что преследовать его я не смог бы ни при каких условиях.

Словно в насмешку надо мной, катер назывался «Демон».

К фотографии Летта приложила еще кое-какую информацию. Владелец катера назвался ей Майклом Детанджело. Навряд ли это было настоящее имя, однако я отправил его Боунзу вместе с фотографией: пусть на всякий случай проверит и то и другое.

Единственное, что меня немного успокаивало, так это то, что Боунз, мое всевидящее око, по-прежнему отслеживал местонахождение Летты. Правда, это могло продолжаться лишь до тех пор, пока ее мобильный телефон оставался в зоне покрытия сети, но у моего приятеля были и другие возможности. В случае необходимости он мог задействовать спутник и обнаружить тепловое излучение моторов «Демона» где угодно, вот только мне, чтобы попасть туда же, могло понадобиться слишком много времени.

Спустя несколько секунд мне на телефон пришел ответ от Боунза:

«Цель захвачена».

Песок на берегу мягко мерцал в свете луны. Я смотрел на него, мысленно разрываясь между Леттой и Элли. Мне хотелось помочь девочке, но я не мог не думать о Летте, которая была сейчас очень далеко, один на один с плохими парнями.

Не сдержавшись, я выругался под нос. Сестра Джун резко обернулась в мою сторону, и я, кивнув в знак того, что все в порядке, направил «Китобой» к полосе прибоя, где он мягко ткнулся носом в песок. Глубины здесь было около фута – достаточно, чтобы лодка удержалась на месте во время прилива, но слишком мало, чтобы я смог использовать мотор, если понадобится срочно отплыть.

В конце концов мы все выбрались из лодки – кроме Солдата, которому я велел остаться. Ему это не понравилось, но он подчинился – улегся на живот на носовой площадке и свесил с борта передние лапы. Положив на них голову, Солдат тихонько заскулил, чуть приподняв уши.

– Я вернусь, – пообещал я ему.

Тем временем сестра Джун, которая оказалась на редкость проворной для своих восьмидесяти с гаком, уже выбралась на песчаный пляжик и первой пошла к деревьям, под кронами которых сгущалась непроглядная тьма. Мы поспешили за ней и вскоре оказались словно в темном гроте, стены которого были украшены бесчисленными орхидеями, смутно белевшими во мраке и источавшими густой сладкий аромат. Где-то я читал, что есть орхидеи, которые пахнут падалью, но сам я таких пока не встречал. Здесь, во всяком случае, их определенно не было. Изящные цветы, мелкие и крупные, одиночные и целые кисти, свешивались с толстых стволов и ветвей, на которых их рассадила рука Бога (на самом деле орхидеи – это растения-паразиты, которые растут везде, где удается пустить корни). Не исключено, впрочем, что окружавший нас цветочный рай был создан рукой человека, а это значило, что в монастыре когда-то жил или до сих пор живет кто-то, кто очарован этими удивительными растениями.

Едва различимая тропа, по которой мы шагали следом за сестрой Джун, слегка изгибалась. Теперь вода тихонько плескалась где-то слева от нас. Справа, словно стойкие оловянные солдатики, выстроились в шеренгу одноэтажные коттеджи. У последнего из них сестра Джун повернула и решительно двинулась к заднему крыльцу.

Даже в темноте я сразу заметил, что этот коттедж выглядит более ухоженным, чем остальные. Он был сравнительно недавно побелен, крыша казалась целой, не проваленной, а изнутри доносилось негромкое гудение кондиционера.

Поднявшись на крыльцо, сестра Джун постучала ногами по доскам веранды, стряхивая налипший песок, потом приоткрыла входную дверь.

– Это я! – сказала она в темноту и, распахнув дверь шире, жестом пригласила нас внутрь. Мы вошли, и сестра Джун снова закрыла ее за нами.

Единственная комната благоухала лавандой. Небольшая настольная лампа освещала чье-то крошечное, словно ссохшееся тело, вытянувшееся на узкой кровати, застеленной белоснежным бельем. Одеяло было тщательно подоткнуто, так что человек на кровати напоминал спеленатую куколку насекомого. На стене я разглядел самодельную книжную полку. Рядом с изголовьем кровати стоял зеленый кислородный баллон, от которого к лицу человека тянулись прозрачные пластиковые трубочки. Лицо скрывалось в тени, но я уловил негромкий звук ритмичного дыхания.

Сестра Джун слегка подтолкнула нас к центру комнаты, потом поправила одеяло на ногах больного и ласково похлопала его по коленям.

– Я оставлю вас ненадолго, – проговорила она и двинулась к выходу. По пути она тронула меня за локоть и шепнула: – Будьте с ней помягче.

Через несколько секунд она бесшумно исчезла, и Элли шагнула вперед. Она посмотрела на женщину на кровати (только теперь я понял, что это женщина), потом на меня, потом – в ту сторону, куда ушла сестра Джун. На лице Элли читались недоумение и растерянность. Что все это значит, словно спрашивала она.

Женщина на кровати пошевелилась и протянула к нам руку. Рука была тонкая, высохшая, оплетенная синеватыми венами. Когда же она наконец заговорила, сделав предварительно несколько глубоких вдохов, ее голос – нет, шепот – напоминал чуть слышный шорох сухих листьев.

– Ты, должно быть, Элли… – проговорила она и снова надолго замолчала, с усилием втягивая в себя жизнь сквозь трубки кислородного аппарата.

Я узнал этот шепот почти мгновенно. Я узнал бы его из тысячи голосов, но это было невероятно, невозможно…

Голова у меня закружилась, и я рухнул на колени.

Глава 43

Потянувшись к лампе на туалетном столике, я развернул ее так, что свет упал на лицо женщины. Она была так худа, что казалось, будто серая кожа, похожая на потрепанный ветрами, просоленный и сожженный солнцем парус, натянута прямо на хрупкие кости черепа. На всем лице жили только глаза да чуть трепетали ноздри, когда она силилась сделать очередной вдох. Пожалуй, только глаза я и узнавал, все остальное стало чужим. Незнакомым.

Я попытался заговорить, но голос мне не повиновался. Горло перехватило мучительным спазмом. Еще немного, и меня бы стошнило.

Она подняла руку, легко коснувшись моей щеки.

– Мари? – прошептал я.

Она вцепилась в воротник моей рубашки и привлекла меня к себе. Улыбнулась. Ее трепещущие губы протянулись сквозь время и пространство, сквозь рай и ад, и я ощутил поцелуй, который оживил мое сердце, возвратив его из темной и мрачной могилы на дне океана.

Секунды шли. Летели годы. Я пытался сделать вдох, но не мог. Что? Как? Когда? Почему?.. В моей груди как будто что-то лопнуло, и меня затопило острой, невыносимой болью, которая заставила меня зарыдать. Я обнимал Мари, прижимал к себе, пожирал глазами, тряс головой и силился заговорить, но все слова – как и время – унес в океан отлив, верный слуга луны, покровительствующей влюбленным.

Элли стояла неподвижно, чуть наморщив лоб, и только губы ее беззвучно шевелились. Мари, не выпуская меня из объятий, потянулась к ней, и девочка, взяв ее за руку, опустилась на низкий стульчик рядом с кроватью. С моей помощью – все-таки она была очень слаба – Мари села, и я подсунул ей под спину сложенную вдвое подушку. Некоторое время Мари пыталась отдышаться, жадно втягивая в себя кислород, и наконец заговорила:

– Я должна рассказать вам одну историю… – Она сделала еще один глубокий вдох. – Рассказать вам о вас…

Вибрация и настойчивый сигнал телефона вернули меня с дальнего конца Млечного Пути, куда зашвырнула неожиданная встреча. Мари слегка наклонила голову и улыбнулась.

– Ты по-прежнему на работе?..

Она помнила… Да и как она могла забыть?..

Я кивнул, потом достал из кармана телефон. Сообщение состояло из короткого видео секунд на пять, снятого, скорее всего, в рубке управления. Я увидел штурвал и краешек компьютерного экрана, на который была выведена электронная лоция. Разобрать я мог только скорость, с которой двигался «Демон», – шестьдесят две мили в час. За те секунды, пока автофокус камеры подстраивался к расстоянию и освещению, скорость увеличилась до восьмидесяти семи, потом – до девяносто четырех миль в час. Зафиксировав скорость, камера развернулась на сто восемьдесят градусов и остановилась на теле, лежащем на трех задних сиденьях. Тело было неподвижно, и только свесившаяся рука безвольно болталась в такт легкому покачиванию катера.

Летта!!!

Камера телефона остановилась на ее лице. Я увидел закрытые глаза и несомкнутые губы, из которых тянулась клейкая ниточка слюны. Несомненно, она была под каким-то наркотиком. Ненадолго задержавшись на ее бедрах и талии, объектив камеры пропутешествовал вниз и вверх по обнаженной ноге Летты. Послышался мужской смех, и видео закончилось.

Меня затошнило, и я поспешно поднялся. В это время телефон зазвонил. Это был Боунз, но я не мог ответить. Меня словно парализовало, даже думать как следует я не мог.

Мари все еще держала меня за руку, но я чувствовал только, как во мне вскипают ярость и страх. Должно быть, Мари увидела выражение неуверенности на моем лице, так как снова притянула меня к себе и положила вторую ладонь мне на грудь рядом с сердцем.

– Ты умеешь искать лучше всех… – прошептала Мари, целуя меня. – Лучше, чем кто бы то ни было… – Она перевела взгляд на Элли и похлопала по одеялу рядом с собой. – Мы подождем тебя здесь. Нам… надо о многом поговорить.

Я покачал головой.

– Мне действительно нужно…

Мари перевела взгляд на полку на стене. Там стояли по порядку все мои книги – зачитанные, с загнутыми страницами, с подклеенными скотчем переплетами.

– Я прочла их все, – проговорила она, снова ложась и опуская голову на подушку. – От первого до последнего слова.

– Но откуда ты…

Она не ответила, но на ее бледных губах появилась довольная улыбка. Не отрывая от меня глаз, Мари обеими руками взяла Элли за запястье.

– Я хочу рассказать тебе о твоем отце, – сказала она, повернув к ней голову. – И о том, как он меня спас.

Элли посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых застыл невысказанный вопрос, но я только покачал головой. Перед моими глазами все еще стояло беспомощное лицо Летты с видео, в ушах громко тикали уходящие секунды. Телефон у меня в руках продолжал звонить.

– Иди… – произнесла Мари с мягкой улыбкой. – Иди, только… возвращайся. Я должна многое тебе сказать…

– О ее отце? – пробормотал я. На большее мне не хватило сил.

Мари снова улыбнулась.

– За всю жизнь мы с тобой сделали правильно только одну вещь… И вот она, перед нами.

Я взглянул на Элли. Она моя дочь?.. Но как?!.

Телефон замолчал, и это странным образом помогло мне прийти в себя.

Наклонившись, я поцеловал Мари в губы, коротко кивнул Элли и, выскочив из коттеджика, побежал по тропе обратно к берегу. С разбега запрыгнув в «Китобой», я запустил двигатель, дал задний ход и сразу же вызвал Боунза. Пока в телефоне раздавались гудки, перед моим мысленным взором стремительно прокручивались, сменяя друг друга, два драматических слайд-фильма, составленных из только что увиденных картин и образов. Вот Мари, вот ее кровать, вот кислородный баллон и печать смерти на лице. Сколько она здесь прожила? И сколько еще проживет? Как она сюда попала? Какую боль ей пришлось вытерпеть? А как же то последнее видео, на котором она привязала к ноге ведро цемента? Где она пряталась все эти годы?

Ответить на все эти бесчисленные вопросы я не успевал, потому что уже в следующее мгновение передо мной вставало лицо Летты – беспомощное, одурманенное наркотиком. Обмякшие руки раскачиваются в одном ритме с подскакивающим на волне катером. Голая нога в объективе камеры. Зловещий смех за кадром.

Боунз прислал мне последние координаты «Демона» и его курс. По его данным, катер направлялся на запад, к островам Драй-Тортугас. Я развернулся в указанную сторону и дал полный газ, отчего «Китобой» едва не выскочил из воды. Пришлось отрегулировать наклон транцевых плит и двигателя. Через пять секунд я уже несся по воде со все возрастающей скоростью. Пятьдесят три мили в час. Пятьдесят четыре… Я еще немного уменьшил наклон двигателя, и GPS показал шестьдесят пять миль.

Каждый шпангоут на моем «Китобое» стонал и вибрировал, и все равно «Демон» двигался быстрее нас. Намного быстрее. Почти на сорок миль в час. Я мог его не догнать или догнать слишком поздно. И все же я продолжал погоню. Одной рукой я крутил штурвал, другой – прижимал к уху телефон, слушая, что говорит Боунз.

– …После того как он взял ее на борт, катер один раз обошел вокруг Ки-Уэста, а это полных двадцать шесть миль. Судя по хаотическим изменениям скорости и траектории, его капитан умеет неплохо избавляться от слежки, а это доказывает…

– Это не первые его гастроли, – перебил я.

– …Первое время шел на небольшом удалении от острова, в пределах видимости, – продолжал Боунз. – Я думаю, так он давал Летте время освоиться, почувствовать себя непринужденно. Он хотел, чтобы она расслабилась, потеряла бдительность. Похоже, парень проделывает этот трюк не в первый раз.

Сигнал постоянно прерывался, и я слышал лишь обрывки его фраз. На Тортугас мобильный телефон будет бесполезен: Боунзу, если я ему понадоблюсь, придется звонить на спутниковый аппарат.

– Я тебя не слышу, Боунз. Здесь уже не принимает.

– Понял. Береги хохо…

Связь окончательно прервалась.

Глава 44

От Ки-Уэста до островов Драй-Тортугас было миль шестьдесят с небольшим, и я прикинул, что «Демон» доберется до них меньше чем через полчаса. Мне на то же самое понадобится час – при всех благоприятных условиях. Кроме того, я понимал, что мне нельзя двигаться следом за катером, поэтому я проложил курс таким образом, чтобы подойти к островам не с востока, а с юго-востока: так, если бы «Демон» находился в центре воображаемого часового циферблата, я приблизился бы к нему со стороны примерно половины пятого.

Потом мне на спутниковый телефон позвонил Боунз.

– Будь осторожен. Я не исключаю, что у этого парня, Детанджело, есть кто-то, кто прикрывает тылы.

Солдат, сидя на палубе между моими коленями (он попытался было занять свое любимое место на носу, но при такой сумасшедшей скорости удержаться на носовой платформе было нелегко даже существу с четырьмя ногами), напряженно принюхивался к встречному ветру. Время от времени он тихонько повизгивал и беспокойно озирался, словно ища подходящее убежище, но на «Китобое» такового, увы, не существовало. Конечно, я мог бы запереть пса в туалете, но, думаю, он вряд ли пришел бы от этого в восторг.

Полная луна плыла в небесах, и «Китобой» отбрасывал на воду длинную, зыблющуюся тень. Вскоре впереди замаячили острова Марквесас. От Боунза я знал, что «Демон» не обошел их по дуге, а протиснулся между ними. Острова были небольшими, некоторые находились в частном владении – очередная Колония Миллиардеров. Я считал, что подобный маневр со стороны капитана «Демона» означал только одно – в отличие от меня, у него не было доступа к спутнику и он хотел убедиться, что за ним нет «хвоста». Виляя, словно змея, между островами, он надеялся сбить со следа возможную погоню.

Холодные волны страха накатывали на меня одна за другой. Побелевшими пальцами я сжимал рукоять газа, то и дело пытаясь еще немного увеличить скорость, но рукоять дошла до упора и не поддавалась. Судя по показаниям электронной лоции, я двигался со скоростью пятидесяти пяти миль в час. Приборы на консоли показывали, что давление масла понемногу растет. Росла и температура двигателя, но и то и другое оставалось пока в пределах рабочего диапазона. Отражение лунного диска качалось на плексигласовом обтекателе консоли, и мне все время хотелось стереть его рукой.

Убедившись, что прямо по курсу нет ничего опасного, я наклонился и открыл герметичный люк у себя под ногами. Там – в тайнике между топливным баком и палубой – хранился мой арсенал.

Придерживая штурвал одной рукой, я быстро натянул обтягивающую черную рубаху и черную балаклаву и просунул руки в проймы бронежилета. Застегнув жилет, я достал из кобуры «зиг-226», проверил, есть ли в патроннике патрон, и ощупал специальные кармашки, где помещались четыре запасных магазина. Стандартные магазины вмещают по восемнадцать патронов, но мои были оснащены специальной надставкой, благодаря которой их емкость повышалась до двадцати. Напоследок я включил и выключил РМР – коллиматорный прицел для пистолетов с красной прицельной маркой. Фонарик «стримлайт», размещенный в отдельном кармане, тоже работал как надо, я убрал его на место и вытащил из арсенала дробовик «бенелли» с пистолетной рукоятью. Его я поместил в специальных креплениях на опорах крыши консоли. В магазин дробовика помещалось девять очень мощных патронов, снаряженных картечью: на близкой дистанции это оружие было едва ли не эффективнее атомной бомбы. Последней из тайника появилась автоматическая винтовка, которую я повесил на плечо. По карманам жилета я рассовал шесть запасных магазинов по тридцати патронов в каждом – для скоротечного боя на чужой территории этого было вполне достаточно.

Последними я достал и включил очки ночного видения. Все оборудование работало как часы, и я немного приободрился.

Когда я снова взялся за штурвал, то почувствовал, как давит на плечи бронежилет. Это была знакомая и приятная тяжесть – приятная, потому что лишний вес объяснялся вшитыми в жилет кевларовыми бронепластинами, защищавшими грудь, живот и спину. Благодаря им можно было не слишком опасаться шальной пули и осколков.

Немного поразмыслив, я достал из носового багажника мощный арбалет. У меня было предчувствие, что бесшумное и весьма точное на дистанции до сотни ярдов оружие может мне пригодиться.

Когда выходишь на арену, чтобы сразиться со злом, проблема заключается только в одном – в том, что со злом нельзя договориться, нельзя убедить его в чем-то, нельзя заключить перемирие. А если зло выходит против тебя с бейсбольной битой, глупо встречать его с чайной ложкой наперевес. Вместо ложки лучше всего использовать дробовик, хотя автоматическая винтовка тоже сойдет. Злу не нужен мир, не нужны переговоры. Никакая болтовня не изменит его сущности – только хорошая порция свинца.

Солдат посмотрел на меня снизу вверх и снова заскулил. Я потрепал его по голове, чтобы успокоить, но мне это не удалось. Мы стремительно неслись сквозь ночь, преследуя вырвавшийся из ада черный корабль, и впереди нас могло ждать все, что угодно, кроме спокойствия и мозговой косточки в теплом бульоне.

Минут через тридцать в предрассветной мгле замаячили острова Драй-Тортугас. До этого я успел как следует рассмотреть их на электронной лоции, но сейчас они предстали передо мной вживую. Я видел старый форт, видел стоящую на якоре чуть западнее большую яхту. В ней было футов сто шестьдесят, возможно – больше. Палуба яхты была ярко освещена, и на ней проходило что-то вроде вечеринки.

Я внимательно рассмотрел яхту в бинокль. Рядом с ней стояло на якоре шесть или семь служебных суденышек. Пока я наблюдал, «Демон» подошел к яхте с кормы и двое мужчин перенесли с него на палубу какой-то длинный сверток, который вполне мог быть человеческим телом. Еще какой-то человек перепрыгнул на яхту и обменялся рукопожатием с парнем, который вышел ему навстречу.

Оба двигателя на «Демоне» продолжали работать на холостом ходу. Похоже, задерживаться эти ребята не собирались, а значит, мне нужно было действовать быстро.

И тут зазвонил мой спутниковый телефон. Разговаривать с Боунзом у меня не было времени, но это был не он.

На экране высветилась надпись «Неизвестный абонент. Вызов через вай-фай».

– Алло?..

Ее голос дрожал, и я понял, что она отчаянно старается справиться с застилающим мозг наркотическим дурманом.

– Падре… – Я почувствовал ее страх. – Падре!.. Я хочу убраться отсюда!..

Энжел.

– Где ты?

– Я… я не знаю. – На заднем плане послышалась какая-то возня.

– Попробуй оглядеться. Что видишь?

Снова шорох движения. Шепот:

– Я не могу. Мне завязали глаза. Ваш номер набрала для меня Сири…

– Ты на яхте? В каком месте?

– Не знаю. У меня руки связаны и ноги тоже. Я на яхте, но… Кажется, она не движется. И даже не качается.

– Давно вы стоите?

– Не знаю. Не могу сказать. Я…

– Ты что-нибудь слышишь?

Короткая пауза.

– Да. Мужчины разговаривают. Они… Кажется, я совершила огромную ошибку, падре. Вытащите меня отсюда!

– Ты слышишь что-то еще, кроме разговора? Хоть что-нибудь?..

– Да… Мне кажется, к нам только что подошла другая яхта. Я слышала мотор…

Это «Демон» – так, во всяком случае, я решил.

– Постарайся спрятаться, Энжел. Не попадайся им на глаза. – В трубке снова раздался какой-то шум. – Энжел?..

Она ответила, но совсем тихо; голос ее дрожал.

– П-падре?..

– Да?

В ее последних словах прозвучала безысходность, от которой у меня по коже пробежал холодок.

– Передайте маме, что я очень, очень сожалею… Скажите ей… – Она всхлипнула, и на линии наступила тишина.

Глава 45

Времени не осталось вовсе. Я был почти уверен, что скоростной катер «Демон» пришвартовался к яхте, чтобы забрать Энжел и отвезти ее покупателю на Кубу или на Бимини. Или еще в какое-то место на берегах Мексиканского залива. Может быть, на те самые острова Марквесас, где кишмя кишат миллионеры.

Но сейчас передо мной были острова Драй-Тортугас, и я изменил курс, чтобы от наблюдения с яхты меня закрыли стены форта Джефферсон[43]. Пришвартовавшись к пустынному причалу, мы с Солдатом выбрались на набережную и пробрались к волнолому, откуда была видна яхта, стоящая на якоре примерно в полумиле от берега. Здесь я надел ласты и спрятал в непромокаемый футляр телефон. Спустившись к воде, я посмотрел на Солдата.

– Ну, иди сюда, – позвал я, и он тут же прыгнул в воду. Мой бронежилет с навешанным на него оружием плюс автоматическая винтовка через плечо тянули меня ко дну, и, хотя мысли о Летте и Энжел придавали мне сил, плыть все равно было нелегко. Не без труда мы одолели первые сто ярдов. Потом еще двести. И еще. Отсюда уже были слышны доносящиеся с палубы голоса. Проплыв еще немного, мы добрались до тридцатишестифутового катера «Йеллоуфин», стоявшего на якоре на глубине не больше шести футов. Скорее всего, это была лодка одного из клиентов. Здесь я уцепился одной рукой за уходящую в воду лестницу, а другой поддержал Солдата под брюхо, чтобы дать ему передохнуть. Пес пристально смотрел на яхту, на корме которой я разобрал название: «Плутон».

У большинства – во всяком случае, у большинства американцев – подобное название ассоциировалось бы с забавным желто-оранжевым песиком Плуто из диснеевского мультфильма. Но не у меня. Я знал, что у древних римлян Плутон был богом подземного царства. Намек показался мне более чем прозрачным. Добро пожаловать в ад, Дэвид Мерфи…

Выпустив Солдата, я нырнул на самое дно и отцепил скобу-проушину, с помощью которой крепился к тросу якорь «Йеллоуфина». Скоба могла выдержать нагрузку в двадцать или даже тридцать тысяч фунтов, но ее фиксирующий болт выкручивался достаточно легко – это было предусмотрено на случай, если якорь завязнет в камнях и им придется пожертвовать.

Вынырнув с тросом в руке, я сделал Солдату знак следовать за мной, и мы бесшумно поплыли к «Плутону». Точнее, даже не поплыли. Течение работало на нас, и мне достаточно было лишь слегка шевелить руками, чтобы оставаться на поверхности. Вскоре мы оказались в густой тени под бортом. Здесь я снова нырнул и прицепил якорный трос «Йеллоуфина» к якорю «Плутона». Обернувшись назад, я увидел, что тридцатишестифутовый катер чуть сдвинулся с места, но трос натянулся, и он снова замер. Теперь капитан «Плутона» поймет, что у него проблемы, только когда попытается отсюда смыться и потащит «Йеллоуфин» за собой.

Тут мне пришла на ум еще одна мысль. Пользуясь темнотой, я переплыл к другому борту яхты и перецепил толстый канат ее кормового якоря к корме «Демона», закрепив его за П-образный болт чуть ниже ватерлинии. На корме яхты было темно, поэтому я подсадил Солдата на заднюю купальную платформу. Энергично встряхнувшись, пес вопросительно посмотрел на меня, и я приложил палец к губам – не шуми. Еще раз прислушавшись, я тоже забрался на корму и, сняв винтовку с плеча, перевернул ее прикладом вверх, чтобы вылить воду из ствола и газоотводной трубки – меньше всего мне хотелось, чтобы при попытке выстрелить оружие разорвалось у меня в руках.

На нижней палубе по-прежнему никого не было, но со второго этажа надстройки доносились ритмичная музыка и голоса, а в затемненных окнах салона вспыхивали огни. Если ворваться сейчас в салон, наверняка придется стрелять, причем есть большая вероятность ранить ни в чем не повинных людей. Нужно было попробовать что-то другое.

– Остаешься здесь, – шепотом скомандовал я Солдату, и он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Ладно, пойдешь со мной, но смотри в оба.

На это пес никак не отреагировал, и я медленно двинулся вдоль борта. Вскоре я обнаружил трап, который привел нас на капитанский мостик, но там никого не было. Очевидно, все были внизу. По моим расчетам, на борту могло оказаться человек пятьдесят или больше. С таким количеством мне не справиться, а значит, гостей и экипаж нужно как-то отвлечь или напугать. Я никогда не считал себя большим мастером спецэффектов, однако устроить небольшой взрыв и нанести яхте такие повреждения, чтобы большинству находящихся на борту людей захотелось поскорее покинуть ее, было мне вполне по силам.

На второй палубе, которая на таких яхтах обычно предназначается для развлечений на открытом воздухе, находилось сейчас примерно два десятка мужчин и женщин, которые плавали в бассейне, нежились в джакузи или блаженствовали в шезлонгах. Некоторые были одеты, большинство – нет. Многие курили. Почти все пили. Прямо подо мной размахивал руками и крутил головой диджей, пытавшийся создать соответствующее «настроение». В дальнем конце палубы стояла группа мужчин с сигарами в зубах. В их глазах плясали огоньки вожделения, и я догадался, что это не члены команды, а покупатели. Клиенты.

Ни Летты, ни ее ухажера здесь не было. Я продолжал наблюдать и вскоре заметил на нижней палубе небольшой разборный павильон типа летней кухни, в котором стояла восьмиконфорочная газовая плита. Похоже, никто из участников вечеринки еще не успел проголодаться, поэтому в павильоне было темно.

Спустившись вниз, мы с Солдатом отправились на поиски запасных газовых баллонов. Нам повезло – на корме я наткнулся на переносной гриль. Отсоединив баллон, я перетащил его в кухню, положил на плиту и зажег несколько конфорок одновременно. Я не знал, сколько понадобится времени, чтобы баллон нагрелся и рванул, но оставаться рядом с ним, чтобы понаблюдать за процессом, я не собирался. Я был уверен, что взрыв яхту не потопит, да это и не входило в мои ближайшие планы. Шум, грохот, паника, визг, всеобщее смятение – вот чего я добивался. Как только взорвется баллон, участники вечеринки кинутся врассыпную, и тогда я смогу начать действовать.

Притаившись в тени у левого борта, мы с Солдатом стали ждать. Довольно долго ничего не происходило, и я уже решил, что мой план по какой-то причине не сработал, когда небо расколол оглушительный грохот. Сверкнуло яркое пламя, с визгом полетели во все стороны острые, как бритва, осколки, и на месте кухни взбух черно-оранжевый шар. Просто удивительно, как маленький баллон мог произвести подобный эффект, но я довольно быстро догадался, что огонь поджег газ в трубах, которые вели к главному газгольдеру в трюме. Газгольдер – а он, судя по размерам яхты, вмещал не меньше пятисот галлонов сжиженного газа – взорвался с такой силой, что палуба у меня под ногами подпрыгнула фута на четыре.

Первый взрыв снес часть второй палубы у меня над головой. Бедняга диджей полетел в воду вместе со всем своим оборудованием. Туда же отправились курившие сигары мужчины; судя по воплям, незапланированное купание не привело их в восторг. Второй взрыв прозвучал не так громко, поскольку проломившая днище ударная волна была в значительной степени поглощена окружающей водой. В течение еще нескольких секунд ничего особенного не происходило, но потом из-за борта поднялись яркие языки пламени, и почти сразу яхта начала сильно крениться. Глубины здесь было всего десять или двенадцать футов, поэтому, даже если бы она легла на дно, над водой все равно осталась бы бо́льшая часть надстройки, однако участники вечеринки этого не знали. Большинство из них ни секунды не сомневалось, что яхта вот-вот исчезнет в бездонной океанской пучине и что им надо спасаться, пока не поздно.

Своего я добился – паника получилась что надо! Из трюма вырывалось пламя, удушливый дым заволакивал одно помещение за другим, испуганные крики раздавались повсюду, от носа до кормы. Полуодетые участники вечеринки очертя голову прыгали с палуб в воду, пытаясь вплавь добраться до стоявших в некотором отдалении катеров. В довершение всего сработала система автоматического пожаротушения, и на мечущихся в панике людей обрушились струи воды.

Краем глаза я видел, как владелец «Йеллоуфина», вскарабкавшись на борт, тщетно пытается поднять якорь. Почти одновременно с этим капитан «Плутона» запустил двигатели, рассчитывая отогнать кренящуюся на один борт яхту в один из доков рядом с фортом, но прикрепленный к «Йеллоуфину» канат не давал ему этого сделать, и оба судна лишь бестолково кружились на месте. Выглядело это «перетягивание каната» почти смешно – оба капитана осыпали друг друга ругательствами и прибавляли газ, отчего двигатели оглушительно ревели, но никакого особого результата это не приносило.

Татуированного ухажера Летты мы с Солдатом заметили одновременно. Майкл Детанджело, или уж не знаю, как его там звали на самом деле, выбежал откуда-то из салона, таща на плече женщину, которая пронзительно кричала, лягалась и брыкалась. Он двигался как раз в мою сторону. Я встретил его подсечкой и успел подхватить женщину, прежде чем та упала на палубу. Подонок оказался проворнее, чем я думал. Двинув меня ногой в грудь, он выхватил «зиг», прицелился мне в голову и без колебаний нажал на спусковой крючок. На таком расстоянии не промахнулся бы и слепой, но пистолет не выстрелил. Услышав щелчок осечки, капитан «Демона» передернул затвор и предпринял еще одну попытку снести мне полголовы, но выстрела снова не последовало.

Я еще только пытался перевести дух, а Детанжело уже набросился на меня. Еще раз ударив меня ногой в грудь, он твердым, как железо, кулаком заехал мне в лицо. Когда я немного пришел в себя, парень уже сидел за штурвалом «Демона» и изо всех сил газовал на месте – его катер тоже был крепко привязан к «Плутону», так что теперь в «перетягивании каната» участвовали три судна.

Я был уверен, что привел в негодность оба его пистолета и винтовку, однако капитан «Демона» оказался запасливым сукиным сыном. Я увидел, как он сунул руку под сиденье и тут же вытянул ее в мою сторону. Звука я не слышал, но вспышки выстрелов видел отлично. Одна из пуль прожужжала где-то совсем рядом, и я поспешно залег, закрывая собой Солдата и женщину. Детанджело продолжал стрелять, и я, оглядевшись по сторонам, заметил поблизости распахнутую дверь. То, что надо! Стараясь не попасть под пули, я затащил обоих в какое-то темное помещение, похожее на кинозал. Пока я решал, как нам быть дальше, снаружи снова взревели двигатели. Выглянув в иллюминатор, я увидел, что «Демон», оставляя за собой широкий пенный след, стремительно мчится прочь. Несколько секунд спустя он и вовсе пропал из виду, растворившись в ночной мгле.

Глава 46

Включив фонарик, я направил луч света на лицо женщины или, точнее, девушки, которая продолжала вопить и размахивать кулаками. Увы, это была не Энжел и не Летта, а какая-то совершенно незнакомая мне любительница острых ощущений, причем совсем юная. Выглядела она почти как ровесница Элли. Ее распухшее лицо покрывали багровые кровоподтеки, заплывшие глаза превратились в щелки, губы были рассечены.

Я схватил ее за запястья.

– Успокойтесь. Я не причиню вам вреда. Сколько девушек было на яхте?

Автоматическая система пожаротушения загасила огонь наверху, но она не могла справиться ни с вонью горелой резины, ни с дымом, заполнившим помещения, и девушка раскашлялась. Стоявшие вокруг катера один за другим срывались с места и уносились в темноту.

– Сколько? – повторил я.

– П-пятнадцать или около того.

– Где они?

– Внизу. В трюме.

– Плыть сможете?

Она отрицательно покачала головой. Похоже, ей досталось сильнее, чем я думал.

К этому времени капитан «Йеллоуфина» тоже разобрался со своей проблемой и, перерезав якорный трос, который связывал его с «Плутоном», поспешил скрыться в темноте. Я подобрал валявшийся на полу спасательный жилет и продел в него руки девушки. Она захныкала.

– Оставайтесь здесь, – предупредил я. – Если в течение следующих пяти минут в эту дверь войдет кто-то другой, не я, прыгайте в воду и плывите к форту. Это национальный парк, там постоянно живут несколько рейнджеров. – Я бросил взгляд в сторону острова. – Наверняка они слышали взрыв и уже спешат на берег.

Она кивнула, не переставая плакать.

Поднимаясь во весь рост, я почувствовал в груди острую боль. Кажется, минус ребро или два, подумал я на ходу. Сейчас, однако, мне было не до мелочей: нужно было довести начатое до конца, и я снова выбрался на палубу, где еще витали клочья вонючего дыма.

Большинство пуль, выпущенных из огнестрельного оружия, движутся быстрее скорости звука. Я ничего не услышал – только ощутил могучий удар в область грудной клетки, который швырнул меня к переборке. Можно было подумать, меня лягнула лошадь. Только потом до моих ушей долетел звук выстрела. Бронепластина жилета спасла мне жизнь, однако от удара весь воздух разом вылетел из моей и без того поврежденной груди, и я сполз на пол, тщетно пытаясь вдохнуть. Меня мутило, но я успел увидеть, как Солдат пронесся мимо меня, прыгнул и принялся деловито грызть стрелявшего. В дыму трудно было что-либо разобрать (да и в глазах у меня слегка потемнело), однако я отчетливо слышал злобное рычание пса и человеческие вопли.

Спустя пару секунд я кое-как поднялся на ноги и бросился к нему на помощь, но не успел. Раздался еще один выстрел, и Солдат покатился по палубе. Я видел, как он попытался подняться, поджав под себя переднюю лапу, но снова упал. Шерсть у него на груди покраснела от крови. Пес пытался ползти ко мне, но ему не хватало сил.

Тем временем из дыма появился тот, с кем он сражался. Здоровенный мужик чуть не вдвое шире меня. Он пнул Солдата ногой в брюхо, вскинул пистолет, и выпущенная им пуля пробила мне бедро.

Боли я не испытывал. Я смотрел на этого громилу, и в голове у меня была только одна мысль: «Ты убил мою собаку, сволочь!»

Пару секунд спустя я уже перешагнул через его труп, бросил беглый взгляд на вытянувшегося в луже крови Солдата и двинулся к салону, откуда навстречу мне спешили трое. Обсуждать вопросы мировой политики у меня не было настроения, поэтому я разобрался с ними очень быстро. Обогнув тела, я поднялся по спиральному трапу на мостик, где меня поджидали еще двое. Разговор с ними оказался еще короче. Перезарядив винтовку, я пинком распахнул дверь судовой канцелярии, едва не упал, запнувшись о еще одно тело, и ворвался на капитанский мостик. Стекла здесь были выбиты взрывом, и я с наслаждением вдохнул прохладный океанский воздух.

С капитанского мостика я поднялся на площадку, где находилась каюта-люкс. Там я обнаружил очень толстого мужчину с отвисшим животом и злым тонкогубым ртом. На нем ничего не было, кроме мятых трусов. Увидев меня, он принялся ругаться самыми черными словами, но я только рассмеялся, увидев на его груди огромную – от плеча до плеча – наколку, изображавшую стодолларовую купюру. Под ней каллиграфическими буквами был вытатуирован девиз: «Только наличные!»

Любителя наличных я без затей уложил мордой в палубу и связал шнуром от занавесок, после чего наш диалог принял более конструктивный характер. Толстяк оказался постоянным клиентом, жил на Кубе и владел нефтяной компанией. За освобождение он посулил мне астрономическую сумму. В ответ я предложил ему заткнуться, иначе я его кастрирую. Толстяк не заткнулся, но я ограничился тем, что сломал ему челюсть.

Потом я огляделся. На кровати лежала еще одна девушка. Она была без сознания, но дышала. Отвлекаться на нее я не стал и, вооружившись топором, снятым с пожарного щита в коридоре, прорубился сквозь запертые двойные двери из гондурасского красного дерева. За дверями, в каюте несколько большего размера, стояла кровать, на ней сидел совершенно голый, болезненно тощий парень, который прижимал нож к горлу еще одной накачанной наркотиками девушки. Высоким голосом парень выкрикивал какую-то бессвязную чушь. Его нос и губы были испачканы белым порошком.

Просто удивительно, насколько эффективно кора головного мозга управляет нашими движениями. Именно в ней формируются сигналы, повинуясь которым сокращаются или вытягиваются мышцы нашего тела. Еще удивительнее, как быстро кора головного мозга перестает функционировать, когда ее пробивает небольшой медный цилиндрик, движущийся со скоростью более трех тысяч футов в секунду. Свет перед глазами тощего померк мгновенно. Выронив нож, он повалился с кровати на пол, а девушка все еще продолжала вопить, словно пароходная сирена.

Палуба у меня под ногами резко накренилась вперед. Похоже, «Плутон» набрал воды больше, чем я рассчитывал. Яхта тонула, а мне еще нужно было отыскать Летту, Энжел и других девушек. Отыскать и вывести на палубу, прежде чем трюм, где, по словам первой девушки, находились остальные, заполнится водой. Между тем в воздухе снова запахло дымом – похоже, что-то вырубило систему автоматического пожаротушения, и пожар возобновился, причем не там, где стоял кухонный павильон, а в другом месте, скорее всего, в машинном отделении.

Сбежав по трапу вниз, я двинулся к корме, надеясь пробраться в отсек, где находились двигатели. Как я и думал, оба двигателя полыхали, даже несмотря на то, что отсек оказался наполовину затоплен. Тяжелый запах горящего дизельного топлива заставил меня попятиться, и я попробовал отыскать другой путь в трюм. Каюты экипажа тоже были затоплены, но здесь, по крайней мере, не было ни дыма, ни огня. По пояс в воде я пробрался по коридору к носу, миновав по пути что-то вроде тесной молельной комнаты, и в конце концов уперся в дверь шпилевого отделения. Здесь было чуть светлее, и мне показалось, что плескавшаяся у двери вода покраснела от крови.

Здесь я обнаружил Летту.

Я потянулся к ней и снова получил мощный удар в спину, который едва не расплющил меня о переборку. Я пытался развернуться, но сзади раздался еще один выстрел. На этот раз пуля миновала бронепластину и застряла в плече. Третья пуля навылет пробила мне левое бедро.

Он уже шел ко мне, когда я услышал собственный голос:

– Совместить мушку с целью – пли!..

Выстрел. Противник осел на пол, и я снова повернулся к Летте, но она словно впала в истерику. Она была жива и, насколько я мог судить, невредима; действие наркотика тоже прекратилось, но она продолжала рыдать и никак не могла остановиться. Вода вокруг нас понемногу становилась все краснее, и я никак не мог понять, чья это кровь – только моя или чья-то еще. Быть может, за дверью шпилевого отделения истекает кровью кто-то еще? Похоже, окрашенная кровью вода просачивалась в коридор именно сквозь щели между дверью и косяком, следовательно, шпилевое отделение было, скорее всего, затоплено. Я подергал ручку, но давление воды не давало мне сдвинуть дверь с места. Тогда, оставив Летту на полу, я вернулся в двигательный отсек и, стараясь не наглотаться дыма, снял с пожарного щита удобный ломик. Вернувшись к шпилевому отделению, я поддел дверь загнутым концом лома напротив замка и потянул, используя ноги как рычаг. Точнее, одну ногу – здоровую. Та, что была прострелена, меня почти не слушалась, и я мимолетно удивился тому, что до сих пор не свалился. С каждой минутой я все больше слабел, мои мышцы превратились в желе, голова кружилась, а в глазах все плыло. По-хорошему, мне нужно было срочно сделать перевязку, чтобы не истечь кровью, но сейчас я мог думать только о девушках, которые ждали моей помощи.

Наверное, я бы так и не сумел взломать эту дверь, если бы Летта, сообразив, что ее дочь может вот-вот захлебнуться, не навалилась на лом вместе со мной. Замок все же поддался нашим соединенным усилиям, дверь распахнулась, и нас с Леттой отшвырнуло напором хлынувшего в проем потока. Через несколько секунд уровень воды за дверью и в коридоре сравнялся, и я услышал женские крики, но они звучали глухо и невнятно – судя по всему, трюм был затоплен больше чем наполовину. К счастью, на полках за дверью я увидел дыхательную маску с баллоном, грузовые пояса и другое оборудование для подводного плавания, включая специальный фонарь. Схватив маску, я проверил регулятор, забросил баллон за плечи, включил фонарь и нырнул. Перебирая руками поручни трапа, я стал погружаться в темный лабиринт подпалубных помещений.

Как я и надеялся, в затопленном трюме образовался воздушный пузырь. Там я и обнаружил одиннадцать до смерти перепуганных девушек, сбившихся тесной группой. К счастью, долго уговаривать их не пришлось. После того как я в нескольких словах напомнил им соответствующий эпизод из фильма «Титаник», они послушно образовали живую цепь, и мы тронулись в обратный путь. Едва завидев над собой оранжевые аварийные маячки, девушки сами выплыли из трюма и стали карабкаться по накренившейся палубе к салону, но я не был уверен, что там они будут в полной безопасности. Нужно было как-то переправить их на «Китобой», а он стоял почти в полумиле от яхты. Оставалось надеяться, что рейнджеры из форта успеют прийти к нам на помощь.

Девушки тряслись от страха и холода, но Энжел среди них не было, и я снова нырнул в темный трюм. Тщетно. Я так и не смог ее найти, хотя осмотрел все подпалубные помещения. Выбравшись на палубу, я еще раз проверил задымленные каюты верхних палуб, Энжел не было нигде. По-видимому, ее вообще не было на яхте.

На корме вокруг Летты собралось уже пятнадцать полуголых девушек, которые, словно тараканы, повылезали из всех щелей. Со стороны форта послышался стук моторов – к нам приближался вместительный двухмоторный баркас, который, вероятно, служил для доставки на остров тяжелых грузов. На нем прибыли двое рейнджеров. С помощью Летты девушки перебрались на баркас и встали там тесным кружком. Я видел, как Летта показывает им включенный телефон с фотографией Энжел, но, судя по недоуменным лицам и пожатиям плеч, никто из девушек никогда ее не видел.

Похоже, мы взяли штурмом не ту яхту.

Где теперь искать Энжел?!.

Один из рейнджеров заметил меня и знаками предложил помочь перейти на борт, но я отрицательно покачал головой и похромал обратно. Отыскав на палубе Солдата, я с трудом опустился на колено и подсунул под него руки. Когда я поднял его, он негромко заскулил. Жив! Я готов был расцеловать его.

До баркаса мы добрались, но, передавая Солдата одному из рейнджеров, я невольно спросил себя, кто из нас в худшей форме. Перед глазами у меня плавали темные пятна, сознание уходило, и я никак не мог сконцентрироваться.

– Это все? – спросил рейнджер.

– Все здесь? – спросил я девушек. – Может, кого-то не хватает?

Они затрясли головами – мол, все на месте, но я уже вспомнил о девушке, которая осталась наверху, в каюте-люкс. Перебравшись обратно на яхту, я буквально пополз наверх по ступенькам трапа. Пузан со стодолларовой татуировкой уже сообразил, что он либо сгорит заживо, либо утонет. Он умолял меня спасти его, и я перерезал шнур у него на ногах. Ткнув толстяку в лицо своим разряженным «зигом», я приказал ему пошевеливать драгоценной задницей. Он подчинился и, скуля, стал спускаться по трапу. Я поднял девушку на руки и двинулся следом.

Добравшись до кормы, толстяк мешком перевалился через борт баркаса. Я передал девушку рейнджерам и тоже перебрался на палубу.

– Ну, теперь все?..

Девушки дружно закивали. Один из рейнджеров завел моторы и дал задний ход. Не успели мы развернуться, когда позади нас грохнул взрыв. Мы оглянулись и увидели, как на месте «Плутона» вздулся дымный шар, пронизанный языками пламени, и бесчисленные обломки, которые еще недавно были шикарной яхтой, посыпались в воду. Это зрелище мне настолько понравилось, что я улыбнулся, позабыв на время даже о многочисленных дырках, проделанных пулями в моей шкуре.

Тем временем рейнджер повернул штурвал, направляя баркас к берегу. Меньше чем через минуту мы уже ткнулись носом в мягкий песок мелководья. На берегу нас встретили еще трое сотрудников национального парка. Как только замолчали двигатели, они вошли в воду и стали помогать нам сходить с судна.

– У вас здесь есть что-нибудь вроде лазарета? – спросил я, подхватывая на руки последнюю из спасенных девушек.

Глава 47

Один из рейнджеров кивнул.

– За мной, пожалуйста.

Учитывая, что форт Джефферсон находился в шестидесяти милях от Ки-Уэста и еще дальше – от крупных медицинских центров, рейнджеры были просто обязаны иметь под рукой хорошо оборудованный медицинский пункт, и он действительно оправдал все мои надежды. Пока рейнджер и его напарница, которая, как я впоследствии узнал, была его женой, пытались привести девушку в чувство, я снял жилет и стащил через голову рубашку. Рейнджер бросил на меня только один взгляд и тотчас полез в шкафчик с медикаментами. За моей спиной его жена, проверив пульс и зрачки девушки, сказала уверенно:

– С ней все будет в порядке.

Ее муж, полностью переключившийся на меня, был настроен не столь оптимистично. Должно быть, он решил, что я вот-вот двину кони, поскольку заторопился. В течение пяти минут пятидесятивосьмилетний парковый рейнджер Джордж Сталуорт, который двадцать лет прослужил фельдшером в береговой охране, остановил кровотечение, а потом залатал и заштопал все мои дырки. Летта ему помогала, точнее, пыталась помогать, но руки ее дрожали, взгляд блуждал, лицо распухло от слез. Она честно пыталась сосредоточиться на том, что делает, но я слышал, как время от времени Летта принималась шептать:

– Ее не было на той яхте. Не было… Не было… Не было…

– Еще не все потеряно, – сказал я, когда Сталуорт, наложив последний шов, воткнул мне в вену иглу капельницы и сжал своими огромными ручищами пластиковую емкость с физиологическим раствором. Как объяснил Сталуорт, я потерял слишком много крови и мне необходимо было «пополнить запасы», чтобы давление, слишком низкое, вернулось к более или менее нормальным показателям. Выдавив мне в вену чуть не пинту раствора, Сталуорт открыл банку кока-колы и протянул мне.

– Ну-ка, выпейте вот это, да побыстрее.

Мне показалось, это была самая вкусная кола в моей жизни.

После лечения, которое заняло от силы четверть часа, я почувствовал себя скорее живым, чем мертвым. Чувствуя, как в венах снова запульсировала жизнь, я бросил взгляд на свой растерзанный бронежилет и понял: кое-что из происшедшего на яхте совершенно изгладилось из моей памяти. В кармашках на груди не осталось ни одного винтовочного магазина. «Зиг» все еще торчал из кобуры, но его затвор застыл в крайнем заднем положении – в пистолете не осталось ни одного патрона. Должно быть, толстый нефтяник и любитель наличных не особенно хорошо разбирался в огнестрельном оружии, иначе он бы понял, что при всем моем желании я все равно не смогу его пристрелить. Моя автоматическая винтовка исчезла, но когда и при каких обстоятельствах мы с ней расстались, я абсолютно не помнил. Передняя и задняя броневставки жилета остановили по меньшей мере шесть пуль, поэтому было совершенно не удивительно, что грудь и спина у меня болели так, словно по ним прогулялись кувалдой.

Но, в общем, мне повезло. Очень повезло.

Еще раз.

Когда мы вышли из лазарета, я снова увидел Мистера Наличные, который, скорчившись на песке, скулил и визжал от страха. Девушки окружили его плотным кольцом: у одной была короткая толстая палка, еще двое или трое сжимали в руках камни, остальные действовали кулаками и ногтями и выкрикивали оскорбления, повторять которые я, пожалуй, не стану.

Я повернулся к Джорджу Сталуорту.

– Сможете подержать этого типа у себя, пока не прибудет подмога?

– Сможем. У нас как раз есть подходящая кладовка с замком… – Он внимательно посмотрел на меня. – А вы куда-то собираетесь?

Я махнул рукой в направлении Ки-Уэста.

– Есть еще одна девушка, которую мне нужно найти как можно скорее.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Было бы очень неплохо, если бы вы раздобыли для этих девушек хоть какую-то одежду и накормили. Им пришлось нелегко. Один Господь знает, что им довелось вынести на этой чертовой яхте.

– Хорошо. Сделаем.

Я посмотрел на вытянувшегося в сторонке Солдата. Было совершенно очевидно, что, когда в форт прибудут медики, следователи и прочие официальные лица, псом они будут заниматься в последнюю очередь, а это означало, что Солдат, скорее всего, умрет, если я оставлю его на острове. С другой стороны, я понимал – обратный путь до Ки-Уэста пес тоже не переживет. И все-таки бросить Солдата я не мог, поэтому опустился на колени и, стараясь действовать как можно осторожнее, подсунул под него руки и поднял. Солдат чуть слышно заскулил. Дышал он с трудом, и в груди у него что-то клокотало и булькало.

Дойдя до причальной стенки, я осторожно перенес пса в «Китобой», уложил на кормовом диванчике и закутал в одеяло. Я как раз заводил двигатель, когда кто-то крепко взял меня за локоть. Летта… Судя по ее лицу, она уже все решила и была не расположена к долгим разговорам.

– Даже не думай, – предупредила она. – Я все равно здесь не останусь.

В ответ я только пожал плечами, потом выбрал причальный линь и включил передачу. Через минуту мы уже мчались обратно к Ки-Уэсту со скоростью сорок пять миль в час. Некоторое время я колдовал с транцевыми плитами и углом наклона двигателя, когда же благодаря моим усилиям скорость возросла до пятидесяти восьми миль в час, а качка уменьшилась, я вызвал по спутниковому телефону Боунза.

– Энжел не было на «Плутоне», – сказал я, как только он взял трубку.

Последовала долгая пауза. Боунз молчал, и я, припомнив события последних часов, спросил:

– Скажи, «Демон» где-то останавливался после того, как вышел из Ки-Уэста?

– Да, – произнес наконец Боунз после еще нескольких секунд молчания. – Он останавливался возле одного из островов Марквесас, но очень ненадолго. Всего минуты на две или около того.

– Но ведь этого достаточно, чтобы кого-то высадить или принять на борт?

– Да.

– На острове есть какое-то жилье или хотя бы строение?

– Да.

– Можешь прислать мне координаты?

– Да, но зачем?

– Потому что «Демон» снова ускользнул.

– Он не ускользнул.

– Я сам видел, как он умчался в темноту и пропал.

– Может быть, он и умчался, но потом вернулся. Я его вижу.

Вот хитрец! Похоже, «Демон» развернулся и пошел назад… Но зачем?

– И где он сейчас?

– Возле Логгерхеда.

Логгерхед-Ки – так назывался небольшой, площадью всего около пятидесяти акров, островок или, точнее, коралловый риф, расположенный в трех милях западнее границ национального парка Драй-Тортугас. На нем стоит старинный стопятидесятисемифутовый маяк, свет которого можно разглядеть с расстояния больше двадцати морских миль[44]. Обернувшись через плечо, я сразу увидел его – огромный прожектор на вершине маяка вращался, словно гигантский огненный глаз, озирающий поверхность океана.

Недолго думая, я развернул лодку на сто восемьдесят градусов и сразу почувствовал, что за последние четверть часа ветер заметно усилился.

– Летта с тобой? – поинтересовался Боунз.

Я вкратце пересказал ему последние события.

– А ты как?

– Жить буду. – Я искоса посмотрел на Летту. – Слушай, найди мне хорошего ветеринара и доставь на Ки-Уэст. Пусть ждет меня на причале.

– Договорились.

– И вот еще что, Боунз…

– Что?

– Мари жива.

На линии установилась тишина. Сначала я решил, что Боунз никак не может поверить в то, что́ я ему сказал, но вдруг мне показалось, что он молчит как-то неестественно.

– Эй, ты слышал, что я сказал?

– Слышал.

Его голос прозвучал немного иначе, и я это заметил. Перемена в тональности выдала его с головой. Я знал, что́ это может означать, но никак не мог поверить собственным ушам.

– Ты… знал?

Молчание.

– Боунз?..

– Мне очень жаль.

– Жаль? Тебе жаль?!

– Мерф…

– И давно ты знаешь?

Он не ответил.

– Я спросил, как давно ты знаешь, что Мари не умерла?

– Она подделала то последнее видео.

– Значит, ты все это время знал? Все четырнадцать лет? И ты ничего мне не сказал?!

– Тайна исповеди, Мерф.

– И ты воображаешь, будто это тебя оправдывает?! – заорал я.

Его голос опустился до шепота.

– Меня ничто не может оправдать. – Боунз сглотнул.

Я дал отбой и подставил лицо ветру, чтобы он высушил мои слезы.

Глава 48

Все мое тело онемело и не гнулось. Простреленная нога и плечо саднили под повязками, ныло сломанное ребро. Я был далеко не в лучшей форме, и все равно я правил прямо на маяк. Четыре минуты спустя, когда мы уже огибали остров Логгерхед-Ки, я вспомнил список на дверце холодильника: «черепаховый суп… Самовывоз…» Логгерхеды, или головастые морские черепахи, гнездятся как раз в этих местах. Когда «Демон» исчез в темноте, я решил, что Майкл Детанджело возвращается на Ки-Уэст. Он и хотел, чтобы я так подумал, а сам описал гигантскую дугу и оказался фактически у меня за спиной. Если бы не Боунз, я бы сейчас разыскивал его далеко от Логгерхед-Ки.

Длинный черный катер был пришвартован к выступающему далеко в море причалу напротив коттеджа смотрителя маяка. Рядом с ним покачивался на поплавках небольшой гидросамолет. Я сбавил газ, потом вовсе выключил двигатель и пристал к берегу чуть севернее причала. Выбираться из лодки было тяжело, и я потратил на это немало сил.

Глядя на маяк, я подумал, что мне может понадобиться оружие, но винтовку я потерял, патронов для пистолета у меня не осталось, магазин «бенелли» тоже был пуст. Оставался только арбалет.

Снова войдя в воду, я извлек его из носового багажника, взвел и вложил стрелу. Если повезет, я успею сделать один прицельный выстрел. Если нет, дело может обернуться плохо. Единственным моим преимуществом было то, что арбалет стрелял совершенно бесшумно и тот, в кого я буду целиться, не увидит, где я нахожусь. Но, если увидит, мне останется только отбиваться арбалетом, словно дубиной.

Летта тоже собиралась выбраться из лодки, но я ее остановил.

– Нет, – сказал я твердо. – И не спорь. Если через пять минут я не вернусь, сталкивай «Китобой» в воду, заводи мотор и плыви на восток. – Я протянул ей сотовый телефон. – Боунз подскажет тебе, какой курс выбрать.

Она упрямо покачала головой и снова перекинула ногу через борт.

– Я не собираюсь…

Я прижал ее руку к планширу.

– Это не танцы, Летта… – Я показал ей растопыренные пальцы. – Пять минут!..

Она повторила мой жест, прижав кончики пальцев к моим.

Повернувшись, я пригнулся и двинулся через пляж.

Сноп света, который посылали вдаль линзы маяка, был направлен далеко в море, но причал и дорожку освещали светодиодные фонари на солнечных батареях. Дорожка вела от берега к подножью маяка и окружавшим его строениям. Не успел я сделать и десятка шагов, как откуда-то со стороны маяка донесся приглушенный крик. Прибрежные дюны были невысоки, и я не мог бы за ними укрыться. Пришлось залечь. Приподняв голову, я увидел мужчину, который вытаскивал из дверей маяка какую-то девушку. Не переставая пронзительно кричать, девушка извивалась всем телом, отчаянно отбиваясь от него руками и ногами. В конце концов ей удалось ненадолго вырваться, но мужчина сразу наклонился, чтобы схватить ее вновь. Момент был подходящий, и я, мгновенно приняв решение, выпустил стрелу. Стрела попала мужчине в правую ягодицу и вышла через пах. Он громко закричал и упал на землю, а я бросился вперед.

Когда я достиг подножия маяка, Энжел каталась по земле, пытаясь разорвать нейлоновые строительные стяжки, которыми были связаны ее руки и ноги. Повязку, закрывавшую глаза, она уже сбросила, однако узнать меня в предутренней темноте Энжел не могла. Когда я попытался разрезать ее путы, она довольно ощутимо ударила меня ногами в лицо, и я, потеряв равновесие, повалился на мужчину, который скорчился на дорожке, заливая кровью светлый камень. Кое-как поднявшись, я бросил на него короткий взгляд и увидел, что передо мной вовсе не капитан «Демона».

Не успел я спросить себя, где сейчас может быть Майкл Детанджело, как его голос раздался прямо за моей спиной.

– Опять ты? Я так и думал!..

Я медленно повернулся. Он стоял, чуть пригнувшись, в нескольких шагах от меня и держал в руке нож. Я сделал жест, охватывающий весь остров.

– Только самовывоз, приятель?..

Он улыбнулся, но ничего не сказал, и я показал на маяк.

– Готов поспорить, если заглянуть внутрь, я найду там еще десять «черепашек».

Мой противник снова улыбнулся, но улыбка у него была очень нехорошая.

Учитывая мое состояние и то, что парень двигался намного быстрее меня, я не надеялся одолеть его в рукопашной схватке. А что, если воззвать к его жадности?

– Ты бизнесмен, – сказал я. – Что, если я заплачу за девушек больше, чем ты рассчитывал получить?

Это заставило его задуматься. Когда он снова заговорил, я уловил в его речи легкий иностранный акцент. Европеец?.. Русский?..

– Вряд ли тебе это по карману.

– Можем проверить. Надеюсь тебя приятно удивить.

– И сколько ты готов заплатить?

По его тону я догадался, что речь идет вовсе не о деньгах.

– Сколько бы это ни стоило.

Он покачал головой.

– Я уже дал слово.

– Честный вор?

Капитан «Демона» снова улыбнулся.

– Вор, да. Но не совсем честный… – Он махнул в мою сторону ножом. – Я слышал о тебе. – Еще один взмах; теперь он показывал куда-то себе за спину. – У тебя много имен…

Я кивнул.

– Ты уже обошелся нам в… в довольно большую сумму. – Капитан перехватил нож поудобнее и начал медленно смещаться в сторону. – Почему ты это делаешь?

– Потому что я знаю, каково это – потерять тех, кого любишь. – Я немного помолчал, но исключительно для эффекта. – Но стервятнику вроде тебя этого не понять!

Он покачал головой и хрипло рассмеялся. Его глаза сверкнули красным.

– Это же просто мясо. Живые ножны, только и всего… – Майкл Детанджело, или как там его на самом деле, с такой скоростью перебросил нож из руки в руку, что я едва успел заметить движение. – Мы, кстати, придумали тебе прозвище…

– И какое же?

– Меркурий.

Я помнил: Меркурий, или, в греческом варианте, Гермес, был вестником богов, который несколько раз спускался в подземное царство, чтобы вывести оттуда пленников Плутона-Гадеса.

– Что ж, вы угадали. Это прозвище подходит мне как нельзя лучше.

Он снова улыбнулся – улыбнулся холодной, безжалостной улыбкой. Татуированный «ухажер» Летты был примерно моего возраста, может, чуть постарше, но двигался он быстрее меня. Намного быстрее. А учитывая мои поломки, он наверняка был и сильнее – по крайней мере, на данный момент. Максимум, на что я мог надеяться, это на то, что мне каким-то образом удастся заставить его сбавить темп. На то, что мне повезет.

В следующее мгновение Детанджело бросился на меня. Перекувырнулся. Я попытался встретить его как следует, но мой кулак рассек пустоту – там, куда я целился, противника уже не было. Прежде чем я успел повернуться, он оказался совсем рядом и вонзил нож мне в бедро. Наверное, только жгучая боль заставила меня осознать тот факт, что парень подмял меня под себя. Руки у него были как железо, а лоб – как кувалда. Мгновение, и его пальцы сомкнулись на моем горле.

Я еще трепыхался, но мне было совершенно ясно: я могу только отстрочить неизбежное. Он превосходил меня по всем статьям. Я предпринял еще одну обреченную атаку, но Детанджело с легкостью блокировал мой удар. Можно было подумать – он читает мои мысли и прекрасно знает, что я собираюсь предпринять в следующую секунду. От недостатка воздуха мое поле зрения сузилось до нескольких дюймов, и их целиком заполнило его лицо. Он смеялся, белки его выпученных глаз покраснели. Огромный кулак обрушился на мое плечо, которое Сталуорт только недавно заштопал, и ослепительная боль пронзила мой мозг, словно электрический разряд.

Энжел, вскочив на ноги, с криком бросилась на него сзади, заколотила кулачками по спине, но он лишь отмахнулся от нее своей лапищей, и девушка покатилась по земле. Я был уверен, что мне остается жить всего несколько секунд, но ничего не мог поделать. Странное спокойствие снизошло на меня. Действуя скорее инстинктивно, чем сознательно, я все же попытался оторвать от горла его руки, но они были словно из железа.

Мое сознание начинало меркнуть, и тут над нами промелькнула какая-то тень. Рычащая, воющая, очень злая тень. Татуированный демон вскрикнул и, выпустив мое горло, повернулся к существу, которое прилагало отчаянные усилия, стараясь отгрызть ему ногу.

Это был Солдат. Вырвавшись из рук Летты, он на трех лапах пересек пляж, прохромал по дорожке и набросился на моего врага сзади, вцепившись зубами в сухожилия под коленом. Возможно, будь Солдат здоров, все было бы иначе, но сейчас ему просто не хватило сил запрыгнуть врагу на спину. Мой татуированный палач взмахнул ножом и вонзил клинок Солдату в плечо – в то самое, куда попала пуля. Несчастный пес взвизгнул и, разжав зубы, покатился по песку. Больше он не шевелился – только кровь толчками вытекала из раны на плече и из пасти.

Детанджело выпрямился, посмотрел на ручейки крови, стекавшие по его икре, и снова шагнул ко мне, занося нож. Но ударить он не успел – на его голову с треском опустилось лодочное весло. Оно было слишком легким и переломилось; капитан «Демона» пошатнулся, но сразу же развернулся в сторону Летты, которая все еще сжимала в руках расщепленный валёк. Почти без паузы Детанджело сделал молниеносный выпад ножом, но она уклонилась – еще более стремительно и почти изящно. Как бы там ни было, Летта помогла мне выиграть пару мгновений: собрав последние силы, я поднялся на ноги и ударил. Мой кулак угодил капитану в лицо, что-то влажно хрустнуло, но свалить его с ног мне не удалось. На второй удар времени уже не было, и я понял: если сейчас он бросится на меня, я умру на глазах у Летты и Энжел.

Но мой противник не атаковал. Пошатнувшись и выронив нож, он провел ладонью по ране на коленке, словно пытался оценить, насколько она серьезна, потом поднял на меня взгляд. Сплюнув кровью, Детанджело медленно, страшно улыбнулся и произнес только одно слово:

– Элли!..

И, круто повернувшись, он быстро захромал к своей лодке, а мы только провожали его взглядами. О том, чтобы преследовать убегающего врага, не могло быть и речи: нам всем, и мне в первую очередь, здорово досталось, и я сомневался, что мы справимся с ним, даже если навалимся на него втроем.

Очень скоро капитан «Демона» добрался до конца причала, отвязал швартовы гидроплана, забрался в кабину и запустил пропеллеры. Развернувшись навстречу ветру, он прибавил газ и заскользил по воде. Еще немного, и поплавки гидросамолета оторвались от поверхности; продолжая набирать высоту, он описал в воздухе небольшую дугу и взял курс на восток. Минуты через три самолет совершенно исчез из вида, и даже звук моторов растаял где-то в отдалении.

Пока Летта, всхлипывая, обнимала дочь, я смотрел на причал. Скоростной катер все еще покачивался возле него на волне. «Демон». Адская лодка. Обернувшись к Энжел, я спросил:

– Они там? На маяке?

Энжел повисла на шее матери. Слезы ручьями текли по ее щекам, но ни всхлипов, ни рыданий слышно не было. Наконец она кивнула, отвечая на мой вопрос, и это каким-то образом уничтожило преграду, которая задерживала звук у нее в груди: Энжел зарыдала в голос. Ее причитания эхом разносились над пустынным островом.

То и дело кривясь от боли, я достал фонарик и, посветив в распахнутую дверь маяка, увидел внутри десять девушек, которые сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу плечами. Глаза у всех были завязаны, руки и ноги стянуты тонкими нейлоновыми стяжками.

Двинувшись к ним, я одну за другой срывал с их глаз повязки. Все девчонки были очень молоды, не старше шестнадцати.

– Вы можете идти? Поднимайтесь. Домой… Мы едем домой, – снова и снова повторял я. Подобрав валявшийся на дорожке нож, я разрезал путы на их руках и ногах, потом вернулся к Солдату. Он тяжело, с хрипом дышал и никак не мог, хотя и старался, сфокусировать на мне взгляд.

– Потерпи, дружище…

Он попытался лизнуть меня в лицо, но снова уронил голову в собравшуюся вокруг него кровавую лужу. Я подсунул под него руки, поднял и, хромая, понес к скоростному катеру стоимостью больше двух миллионов долларов.

Я должен был добраться до Элли раньше, чем тот, другой…

Тот, кто едва не отправил меня на тот свет, а теперь собирался сделать это с моей дочерью.

Глава 49

Опираясь друг на друга, Летта и Энжел шли к лодке, поминутно поскальзываясь в лужицах крови, которые оставляли мы с Солдатом. Девушки, помогая друг другу, неуверенно шагали следом. В катере я положил Солдата на палубу за последним рядом сидений. Девушки быстро расселись по местам и пристегнулись ремнями. Летта помогла мне отдать швартовы и, когда я на малом ходу отошел от причала, протянула мне мой спутниковый телефон.

С этой стороны острова залегала обширная коралловая отмель, поэтому, чтобы выйти на глубокую воду, мне пришлось двигаться на малой скорости сначала на юг, потом – на запад. Только когда глубина достигла пяти футов, я движением рукоятки поднял катер на глиссер, и мы помчались прочь от Логгерхед-Ки, который едва не стал нашей общей могилой. Всего за несколько секунд мы разогнались до девяноста пяти миль в час. Катера «Проекта-1» оборудованы специальным резервным ключом, который позволяет капитану в случае необходимости использовать всю мощность, какую только способны развить два восьмицилиндровых двигателя. Сейчас этот ключ болтался прямо передо мной, свисая с приборной доски, которая выглядела, скорее, как пульт управления космическим кораблем или, на худой конец, суперсовременным реактивным истребителем. Когда я нажал кнопку на ключе, наши двигатели взревели громче, чем у Ф-16, а поскольку море было спокойным, мы и впрямь едва не взлетели. GPS-навигатор показывал скорость сто двадцать две мили в час.

Липкими от крови пальцами я набрал номер Боунза. Он ответил почти сразу, но первым, что он сказал, было:

– Мне очень жаль, Мерф…

Однако сейчас мне было недосуг разбираться с ним и с его сожалениями.

– Потом, – перебил я. – Скажи лучше, ты видишь самолет, который летит на восток?

– Нет, зато я вижу этот катер – «Демон», который движется на восток со скоростью около ста тридцати миль в час.

– Это мы.

– Кто – мы?

– Я и остальные. Подробности потом. Срочно найди мне самолет. Это небольшой гидроплан вроде тех, с которых наблюдают за ходом рыбьих стай.

Последовала небольшая пауза – Боунз подключался к спутнику.

– Вижу его.

– Сообщи мне, где он сядет и когда.

Минут через двадцать Боунз перезвонил.

– Он только что сел.

– Где?

– На Ки-Уэсте, напротив отеля, в котором ты остановился.

– Ясно. Где ветеринар?

– Ждет. Куда ему лучше подъехать?

– В монастырь Сестер Милосердия.

– Он будет там через пять минут.

Закончив разговор, я проложил курс до южного побережья Ки-Уэста, где находился монастырь. Минут через десять «Демон» уже ткнулся носом в песчаный берег напротив коттеджа Мари. Схватив Солдата на руки, я выскочил из катера в воду, споткнулся, упал, но тотчас поднялся и захромал к деревьям. Пес уже почти не дышал, и я повернулся к Летте.

– Посиди с ним, ладно?

Затянув потуже жгут на ноге, я доковылял до заднего крыльца коттеджа и поднялся по ступенькам. Распахнув дверь, я увидел сестру Джун, которая кормила Мари бульоном с ложечки. При виде меня глаза Мари широко распахнулись, а дыхание участилось, словно ей вдруг перестало хватать поступавшего из баллона кислорода. Не говоря ни слова, я окинул взглядом единственную комнату. Элли в коттедже не было.

– Где она? – проговорил я сквозь стиснутые зубы, стараясь не обращать внимания на боль и продолжавшееся кровотечение.

– Она сказала, что ей нужно сходить в отель, чтобы показать мне какие-то фотографии.

– В отель?

– Да. Вы ведь остановились в отеле?

Я пытался сообразить, как действовать дальше, когда мой мобильный телефон коротко просигналил о поступившем сообщении. Эсэмэска была от Элли. «Ночной балет», – прочитал я.

Я ринулся к выходу. Спрыгнув с крыльца, я упал, поднялся, снова упал и покатился по песку. Чуть не на четвереньках я добрался до катера. Летта сидела на песке, держа на руках голову Солдата. Энжел и остальные девушки устроились в нескольких шагах от нее. От ворот монастыря донеслось завывание сирен – Боунз наконец-то прислал кавалерию.

Здесь мне больше нечего было делать, а подать заявление я мог и позже – если доживу. Перевалившись через борт катера, я завел двигатели и рывком включил задний ход. Карбоновое днище заскрежетало по песку, и пятидесятифутовая лодка поползла с мелководья, вгрызаясь в дно мощными винтами. Оказавшись на глубине, я развернулся и понесся на восток. Когда возле туристического причала Форт-Закари я поворачивал на север, «Демон» мчался уже со скоростью больше ста миль в час.

Как и говорил Боунз, гидроплан покачивался на воде напротив нашего отеля. Круто положив штурвал вправо, я направил катер на его хвост и прибавил газ. Подскочив на волне, катер буквально разрезал самолет надвое своим острым носом, раскидав обломки по сторонам. Двигатель я заглушил, но скорость была все еще очень велика, инерция выбросила катер на берег, он заскользил по песку и остановился только на территории отеля – на площадке между бассейном и стилизованной под полинезийскую хижину эстрадой, где какой-то паренек исполнял под гитару собственные варианты популярных баллад.

С трудом перевалившись через борт, я захромал к комнате Элли, не обращая внимания на доносящиеся из бара вопли постояльцев.

Дверь номера была распахнута, замок – выломан. Внутри царил полный разгром: светильники разбиты, стол валяется вверх ножками. Широкий кровавый след вел из номера наружу. Из дальнего угла донесся стон, и я включил свет.

Клей лежал на спине, его лицо заливала кровь.

– Он ее заполучил, – с трудом прокашлял он, не дожидаясь моего вопроса. – Он…

– Куда они пошли?

Клей показал на дорожку, ведущую к Сансет-Пойнт. Если мой противник доберется туда и сумеет обойти толпу, он окажется возле своего жилища. И возле своего «Порше»… И тогда…

Я побежал.

Точнее, заковылял.

За углом я наткнулся на толпу зевак, собравшихся полюбоваться тем, что осталось от роскошного катера. Их было не меньше пятидесяти человек, почти все были в купальных костюмах и держали в руках коктейли с торчащими из них разноцветными зонтиками. Ни в баре, ни в бассейне никого не осталось. Гидроплан все еще покачивался на воде, но без хвостового оперения он выглядел каким-то кастрированным. Толпу я обошел стороной и побежал вдоль набережной. Мостовая здесь была совершенно ровной, что было очень кстати: раненая нога отказывалась служить, и по ней распространялось какое-то странное онемение – должно быть, жгут помогал плохо и кровотечение продолжалось. Сломанные ребра отзывались мучительной болью при каждом вдохе. Сколько я продержусь, я не представлял, но, скорее всего, недолго. Минут пять или десять, если очень повезет.

Потом впереди, со стороны группы прогуливавшихся по набережной туристов, послышался какой-то шум, за ним – сдавленный вопль.

– Элли! – закричал я изо всех сил.

Раздался звук, будто упало что-то тяжелое, завизжала женщина, и кто-то снова вскрикнул, на этот раз звонче.

– Элли! Элли! – снова позвал я, проклиная себя за то, что не могу двигаться быстрее. – Элли!!!

В первый раз я не разобрал слов, но теперь я отчетливо услышал голос Элли, которая звала меня.

– Папа!!!

И еще раз:

– Па-а-па!!!

Короткое слово трижды прокрутилось у меня в мозгу и – не успел я как следует постичь его смысл – скользнуло куда-то в самое сердце. Элли действительно звала меня, меня! – и она обращалась ко мне «папа»!

Капитану «Демона» оставалось меньше одного квартала до его убогой квартирки и до роскошного «Порше». Если он затащит Элли в машину, я больше никогда не увижу ни его, ни ее. Из прибрежного бара донеслись грохот упавшего столика и звон разбитого стекла. Решив использовать свой последний и единственный шанс, я проскользнул за офисным зданием в чей-то сад, обогнул джакузи под открытым небом, в которой бултыхались двое и, проскользнув через навес для автомобиля, снова выбрался на улицу. Перебежав на другую сторону, я оказался перед распахнутыми воротами гаража, где стоял «Порше». Мне было хорошо видно, как татуированный дьявол заталкивает визжащую Элли в машину, как прыгает на водительское место. Не успев толком перевести дух, я рванул вперед, но мой противник успел захлопнуть дверцу. Резко газанув с места, он задним ходом вылетел из гаража и уже включил скорость, когда я ударом кулака выбил стекло водительской дверцы и, просунув руки внутрь, схватил его за волосы и за ногу. Солдат превратил подколенные сухожилия Детанджело в лохмотья, поэтому, когда я стиснул его колено, он громко вскрикнул от боли.

Не давая противнику опомниться, я выволок его из машины и швырнул на асфальт, но он ухитрился лягнуть меня в бедро. Я рухнул на колени рядом с ним, однако успел ударить. Он ударил в ответ. Я стоял между ним и его свободой. Он стоял между мной и моей дочерью.

Каким-то образом мы оба поднялись и тут же бросились друг на друга снова. Мой кулак врезался ему в подбородок, его удар пришелся мне в скулу. Прежде чем я успел прийти в себя, Детанджело навалился на меня и попытался свернуть мне шею. Увы, я давно понял, что этого парня мне не одолеть, и все же, напрягая все силы, я сумел подняться и даже подпрыгнуть. Одновременно я резко согнулся в поясе, отчего мы перевернулись в воздухе и снова рухнули на асфальт, но на этот раз сверху оказался я. Ударившись об асфальт, Детанджело крякнул и, выпустив мою голову, откатился в сторону. Прежде чем я успел подняться на колени, он снова был на ногах.

Издалека донесся вой сирен, и мой противник повернулся к Элли, съежившейся на заднем сиденье «Порше».

– Каждый день и каждый час, – проговорил он, лишь слегка задыхаясь, – ты будешь помнить обо мне, будешь чувствовать меня за своей спиной. Но ты не будешь знать, когда я приду за тобой! – С этими словами он стремительно ударил меня левой рукой в подбородок, едва не отправив в нокаут. Перед глазами у меня потемнело, но я еще успел увидеть, как татуированный ублюдок, подволакивая ногу, удаляется по аллее, ведущей обратно, в сторону Сансет-Пойнт. Его силуэт таял в предрассветных сумерках, и я с горечью подумал, что он прав и что всю оставшуюся жизнь мне придется прятать от него мою дочь. Все свои силы, знания и умения мне придется посвятить одной-единственной цели: сделать так, чтобы Элли могла жить спокойно, не боясь этого чудовища в человеческом обличье.

Я смогу. Я сумею.

Уличный фонарь в конце аллеи в последний раз осветил широкие плечи и лысую голову Детанджело, потом он свернул за угол и исчез. Я больше не видел его, но знал: с этой секунды моя жизнь полностью изменится.

Не успела эта мысль как следует укрепиться у меня в мозгу, как на том же месте, где исчез татуированный, промелькнула еще какая-то тень – очень большая тень. Она взмахнула рукой, и торговец живым товаром появился так же быстро, как и исчез. Только на этот раз он не шел, а летел по воздуху. Я отчетливо видел, что его ноги не касаются земли и что его голова повернута под каким-то странным углом к туловищу. Описав в воздухе безупречную дугу, Детанджело с такой силой врезался затылком и плечами в асфальт, что едва не перекувырнулся через голову, но полученного импульса ему не хватило, и он застыл на асфальте бесформенной кучей.

Огромная тень снова появилась в свете фонаря. Теперь я видел, что это очень высокий мужчина с суровым лицом, покрытым глубокими морщинами и шрамами, которые оставила на нем долгая жизнь, полная несправедливости и страданий. Его белая рубашка была в крови и седая борода тоже.

Клей.

Смахнув с глаз кровь, я поднялся и заковылял к тротуару, где уже собиралась толпа, а Клей все стоял над телом Детанджело, словно Мохаммед Али над очередным поверженным чемпионом. Я смотрел на него, но не мог поверить своим глазам. Я знал, что Клей очень болен и что ему восемьдесят лет. Как он успел добраться сюда от комнаты Элли, где я в последний раз видел его лежащим в луже крови на полу?

Я таращился на него в немом изумлении, а Клей смотрел на потерявшего сознание человека у своих ног и улыбался на удивление мирной, безмятежной улыбкой. Я заметил, что зубы у него тоже были красными от крови. Наконец он слегка покачнулся и, сдвинувшись с места, прошаркал к ближайшей скамье, сел, скрестил ноги и, сложив на коленях огромные руки, принялся рассматривать их, как человек, только что сделавший маникюр. Напоследок он бросил беглый взгляд на рассеченные костяшки на левой руке, потом поднял голову и кивнул мне.

Я кивнул в ответ и посмотрел на оглушенного человека на асфальте. Я знал, что могу его убить. Быть может, мне даже следовало его убить, но я знал и то, что тюрьма – не самое лучшее место для насильников, педофилов и торговцев живым товаром. В тюрьме твои грехи возвращаются к тебе же, да к тому же с процентами. Нет, прикончить его сейчас означало бы проявить ненужное милосердие.

И я заковылял вперед. Когда Детанджело очнулся (для этого мне пришлось нажать ему на верхнюю губу), первым, что он увидел, было мое лицо, но я не дал ему возможности слишком долго смотреть на меня. Перевернув его лицом вниз, я двинул ему коленом в почку, двинул другим коленом в месиво, оставшееся от его подколенных сухожилий, а потом завернул руку за спину и вздернул как можно выше, разрывая мышцы плеча и выворачивая кость из сустава.

Он вскрикнул и снова потерял сознание.

Через полчаса санитары «скорой», пытавшиеся заштопать мои новые раны, срезали с меня рубашку и превратили джинсы в шорты. Я не обращал внимания на их манипуляции. От потери крови я очень ослабел, и единственное, чего мне хотелось, это спать. Они уже взгромоздили меня на носилки и собирались грузить в машину, когда я увидел сестру Джун. Она быстро подошла к носилкам и взяла меня за запястье. Лицо у нее было напряженным.

– Сестра Мари… – Монахиня показала на стоявший на набережной древний «кадиллак». Она ничего не добавила, но этого и не требовалось. Не обращая внимания на протесты санитаров, я сполз с носилок, дохромал до машины и кулем свалился на переднее пассажирское сиденье. Элли молча втиснулась на заднее. Машина тронулась, и я увидел, что ночь прошла и в небе горят золотые лучи солнца.

Глава 50

Поездка через город была недолгой – в отличие от меня, сестра Джун знала здесь каждый переулочек, который помогал сократить путь. За все время она не произнесла ни слова. Мы с Элли тоже молчали.

Остановившись у ворот монастыря, мы пересекли пустынный внутренний двор (никаких павлинов) и ступили на петляющую между деревьями тропинку. Вокруг царила тишина, не нарушавшаяся даже пением птиц, только орхидеи благоухали на разные лады да шумело за деревьями море.

Поднявшись на крыльцо коттеджа, сестра Джун отворила дверь и посторонилась, пропуская меня вперед.

Мари лежала на кровати. Ее лицо освещал единственный ночник, на груди лежала корешком вверх моя последняя, тринадцатая книга. Остальные тома всё так же стояли на самодельной полке над кроватью – потрепанные, потертые, подклеенные.

– Мари… – Я шагнул вперед и опустился на колени рядом с кроватью. В ушах у меня шумело, голова кружилась то ли от радости, то ли у меня начинался бред.

Мари улыбнулась, и я взял ее за руку.

– Мне очень нравится… – свободной рукой Мари постучала по корешку книги. Она была намного бледнее, чем в прошлый раз, губы запеклись, глаза лихорадочно блестели, и я понял, что она изо всех сил старается справиться с болью. – Это моя самая любимая…

Говорила она с трудом, и я кивнул. У меня было множество вопросов, но я не решался их задать: у кого хватило бы решимости допрашивать умирающую?

Мари с трудом вдохнула. Выдохнула. Подалась в сторону и прижалась ко мне лбом. Когда она снова заговорила, в ее голосе не было ни муки, ни страха.

– Отведи меня домой…

Я покачал головой.

– Мне… мне так много нужно тебе сказать.

Движением иссохшей кисти Мари показала на полку с книгами.

– Ты уже сказал. – Она слабо улыбнулась. – Ты говорил мне это снова и снова, десять тысяч раз… Я слушала твой голос и гадала, войдешь ли ты когда-нибудь в эту дверь…

Я кивнул и открыл рот, но слова не шли с языка.

Мари чуть заметно усмехнулась.

– Ты был со мной каждый день. Каждое утро и на закате. Я никогда не была одна… – Она замолчала, чтобы отдышаться. На виске Мари вспухла вена – ее сердце работало с огромным напряжением, гоняя по жилам густую кровь, в которой почти не было живительного кислорода. И каждую минуту оно могло отказать.

Мари словно прочла мои мысли. Коснувшись сухой ладонью моей щеки, она произнесла чуть слышно:

– У нас мало времени, так что… – она с силой втянула в себя кислород, – я сбежала, потому что… потому что чувствовала себя недостойной твоей любви. Чем сильнее я тебя отталкивала, тем упорнее ты становился, тем настойчивее меня искал. Ты словно задался целью убедить меня в том, что я ошибаюсь. – Мари попыталась улыбнуться. – Если бы ты знал, сколько раз я смотрела на тебя из окна… из разных окон. Ты был так близко, что наверняка услышал бы, если бы я тебя окликнула, но я не осмеливалась тебя позвать. Я знала, что́ я натворила, и…

– Мари…

Она остановила меня нетерпеливым жестом.

– Я знаю, что не заслуживаю прощения, но… у меня есть просьба.

– Говори.

Мари дышала медленно, с трудом. Вдох. Выдох. Еще раз. Медленно поднялась рука, Мари вытащила прозрачную трубку из ноздри. Показала за окно, на берег, стиснула мои пальцы.

– Будь моим духовником… и отведи меня домой.

Я сглотнул. Я отлично понимал, о чем она просит, и это вызвало в моей душе такую боль, что я готов был умереть, лишь бы не испытывать ничего подобного.

– Только если сначала ты позволишь мне быть твоим мужем.

Мари моргнула и улыбнулась. Говорить она не могла. Поднявшись с колен, я подсунул под нее руки. Ее тело было совсем легким, и я без труда удерживал его на весу. Мари обвила руками мою шею и прижалась носом к щеке. Вдох. Выдох. Она была совершенно невесома, но мне казалось – ее тяжесть вот-вот раздавит меня, размажет по бетонному полу.

Лишившись кислорода из баллона, Мари с трудом могла сосредоточиться, и мне пришлось позвать ее оттуда, куда она уплывала:

– Мари, любимая…

Даже в самом страшном сне мне не могло присниться, что все закончится именно так. Губы у меня дрожали, мысли неслись вскачь, язык прилип к гортани. Я не мог издать ни звука. Вместо этого я лишь прижал Мари к груди и, выйдя из домика, зашагал к воде, чувствуя, как вытекает из тела Мари жизнь и ее место занимает холодная тьма.

На полпути к берегу Мари очнулась. Слабо улыбнувшись, она прошептала:

– Сначала хлеб, потом – вино…

На песке уже стоял небольшой столик со всем необходимым – об этом позаботилась сестра Джун. Я взял облатку и бутылку и шагнул в воду. Я заходил все глубже, и ветхая ночная рубашка Мари намокла и липла к телу. Впрочем, тела уже почти не осталось – я держал в руках тень. Сколько еще нам отпущено? Минута? Несколько секунд?

Когда вода дошла мне до пояса, я остановился. Отломив крошечный кусок хлеба, я пробормотал несколько слов, которые никто не мог услышать, а потом чуть слышным шепотом добавил то, что столько раз писал в своих книгах:

– …Сие есть Тело Мое, за вас ломимое…

Я положил хлеб ей на язык. Некоторое время Мари гоняла его во рту от щеки к щеке, пытаясь проглотить. Острый приступ страха – страха задохнуться – заставил ее тело напрячься, и я едва удержал ее. Глаза Мари закатились, на носу выступила испарина, но бедняжка еще жила, еще боролась.

Мелкие волны омывали мое тело, смывая засохшую кровь, и вокруг нас расплывалось в воде розоватое облачко. Сначала оно было цвета каберне, потом – мерло.

Элли негромко плакала на берегу.

Наконец Мари успокоилась и даже нашла в себе силы, чтобы поднять руку и прижать ладонь к моей груди. Она как будто хотела почувствовать, как бьется мое сердце.

Я выдернул зубами пробку, наклонил бутылку и приставил горлышко к ее губам.

– …Сия есть Кровь Моя, за многих изливаемая… – Мой голос сорвался, и я закончил еле слышно: – Сие творите в Мое воспоминание.

Еще не сделав ни глотка, Мари снова улыбнулась, и эта улыбка на ее бескровных губах была под стать радости, светившейся во взгляде. Эту улыбку я помнил еще со времен нашей юности. Даже раньше – с тех пор, когда мы детьми играли на берегу. Улыбка Мари была как распахнутое в душу окошко, и каждый раз, стоило мне ее увидеть, в моем сердце поднималась волна нежности и тепла. Так было всегда.

Вино заполнило ей рот и потекло из уголков губ двумя тонкими струйками.

Кровь смешалась с кровью.

Потом начался очередной приступ. Мари задыхалась. Я продолжал поддерживать покачивающееся на волнах тело, с отчаянием следя за ее борьбой. С отчаянием, потому что помочь я ничем не мог. Наконец она сделала вдох, потом еще один. Собрав все силы, она знаком велела зайти глубже.

Я сделал крошечный шаг вперед и замер в нерешительности.

Глаза Мари закрывались сами собой, но нечеловеческим усилием воли она заставила себя взглянуть на меня.

– Пожалуйста… – Это был уже не шепот, а чуть слышный шорох, похожий на легкое дуновение теплого ветра.

Я зашел чуть глубже. Ее дыхание стало совсем редким, глаза то открывались, то закрывались, словно она боролась со сном. И сон, тяжкий сон длиною в вечность, побеждал.

– Если бы я мог остановить солнце или попросить Бога забрать не тебя, а меня, я бы это сделал, – произнес я единственные слова, какие только мог сказать сейчас.

Она закинула слабую руку мне на шею и заставила наклониться.

– Я всегда… любила… тебя… – Горло Мари судорожно дернулось, словно она пыталась захватить еще хоть глоток воздуха. – До сих пор люблю.

Я поцеловал ее в лоб, стараясь, чтобы ощущение и вкус ее кожи запечатлелись в моей памяти как можно глубже, и сделал еще несколько шагов в прозрачной, как слеза, воде. Красные струйки заколыхались, закрутились миниатюрными вихрями и потянулись за мной. Невесомое тело Мари по-прежнему парило в воде над моими руками – я почти не чувствовал ее веса. В какой-то момент мне показалось, что Мари провалилась в забытье, но она снова открыла глаза и, коснувшись моей груди, показала выпрямленные пальцы: сначала два, потом четыре. Короткая пауза и снова: пять пальцев и еще два. На языке Дэвида это означало стих седьмой двадцать четвертого псалма: «Грехов юности моей и преступлений моих не вспоминай; по милости Твоей, вспомни меня Ты, ради благости Твоей, Господи!»

Я кивнул. Казалось, это движение взломало какие-то шлюзы в моей душе, и слезы хлынули потоками из моих глаз.

Голова Мари склонилась набок, губы дрогнули, и из какой-то невероятной дали до меня долетели слова:

– Прости меня…

Я покачал головой.

– Мне не за что тебя…

Она прижала пальцы к моим губам и попыталась кивнуть.

– Пожалуйста, прости… – Ее лицо напряглось, губы на глазах синели.

– Мари… я…

Слезы продолжали струиться по моему лицу, и она вытирала их согнутым пальцем.

– Я люблю тебя всем сердцем, – выдавил я. – Я…

– Я знаю. Ты мне говорил.

Жизнь вытекала из нее в океан, воздуха в легких оставалось все меньше. Из последних сил она привлекла меня к себе, и я понял – Мари меня покидает.

– Скажи… что тебе известно об овцах?..

С этого когда-то все начиналось, этим же все заканчивалось, и мне было очень больно. Не передать, как больно.

Я покачал головой.

– Скажи!.. – настаивала она.

– Спасение одного…

Она закрыла глаза.

– …Важнее благополучия многих.

И снова Мари прижала ладонь к моей груди. Двое детей на берегу.

– Еще одна вещь…

Ее пульс уже почти не прощупывался, и мне стало страшно, что она так и не успеет сказать всего. Стиснув зубы, я ждал.

– Развей мой прах там, где все начиналось… на мелководье у северной оконечности нашего острова.

Эти слова в одно мгновение перенесли меня на шестьсот миль севернее – на тот берег, где мы играли в счастливом и беззаботном детстве. Словно наяву я увидел его перед собой…

– Но я не…

Изо рта Мари хлынула кровь.

– …Там, где мы полюбили друг друга…

Кровь была густой, темной. Вскоре она сменилась кровавой пеной. Мари мучительно закашлялась, но вместо того, чтобы бороться за еще один глоток воздуха, предпочла сказать:

– Ты сделал это тогда… сделай и сейчас. Делай всегда.

Она нащупала на шее тонкий кожаный ремешок. За годы кожа стала совсем тонкой, его наружная сторона потемнела, а внутренняя, прилегавшая к коже, блестела, как отполированная. На ремешке сверкал старинный серебряный крест. Тот самый, который мы нашли на берегу… Вложив его в мою ладонь, Мари заставила меня сжать пальцы, потом посмотрела на Элли на берегу и снова перевела взгляд на меня. Подняла сжатую в кулак руку и выпрямила указательный палец. Продолжая поддерживать Мари одной рукой на поверхности, я повторил ее жест, и через несколько мгновений наши руки крепко сплелись, словно две виноградные лозы.

Глаза Мари озарились любовью и нежностью. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Я знал, что она умирает – вот-вот умрет у меня на руках, но я не хотел этого. Я просто не мог ее отпустить – не мог, и точка.

Должно быть, Мари поняла, что творится у меня на душе. Коснувшись моей груди, она сделала мне знак наклониться, а когда я это сделал, прижалась губами к моим губам – на секунду, на год, на вечность.

Когда я выпрямился, она сложила руки на груди и улыбнулась. Я смотрел на горизонт, но что-то случилось с моими глазами, и я ничего не видел. Все вокруг расплывалось и дрожало. Наконец я кивнул. Это означало, что я обещаю исполнить ее последнее желание, и в тот же момент ее тело у меня на руках обмякло, сдаваясь неизбежному. Говорить Мари уже не могла, свет в ее глазах мерк, с губ сорвался легкий вздох, и я снова наклонился, пристально вглядываясь в ее лицо. Ее взгляд с трудом сфокусировался на мне.

– Мне будет тебя не хватать, – с трудом произнес я, потому что горло у меня перехватило словно судорогой. – Я…

Она моргнула, давая понять, что на большее сил у нее не осталось, и я собрал всю оставшуюся решимость.

– Ты готова?

Ее глаза закатились, но каким-то сверхъестественным усилием она сумела сосредоточиться, чтобы взглянуть на меня в последний раз.

Если Мари была готова, то я – определенно нет. Я медлил, хотя ее последние слова уже расплывались и стекали со страницы, которая снова становилась девственно-белой. И все же жизненная энергия еще не до конца покинула Мари: я почувствовал, как кончики ее пальцев касаются моей груди – и моего обнаженного сердца, – чтобы написать на нем ее имя.

Из-за слез я почти ничего не видел, да мне и не нужно было видеть. Одну руку я просунул Мари под шею, другую положил на ключицы. Подняв голову, я проговорил так громко, как только мог, стараясь, чтобы мои слова разнеслись над поверхностью океана:

– Во имя Отца… и Сына… и… – Мой голос сорвался, и последние слова я произнес одними губами. Мари моргнула, стряхивая повисшую на ресницах слезинку, и я одним быстрым движением погрузил ее голову в воду.

Тело в моих руках вздрогнуло и обмякло окончательно. Из приоткрытых губ вырвалось несколько пузырьков воздуха, и вода окрасилась кровью.

Когда я поднял Мари из воды, мне показалось, что ее тело, и без того очень легкое, не весит вообще ничего. Глаза ее были открыты, но она больше не видела меня, во всяком случае – не в нашем мире. Голос Мари умолк навсегда, и я подумал о том, что услышу его еще очень, очень нескоро.

Я вынес Мари на берег и уложил на песок так, что набегающие на пляж волны омывали ее ступни и лодыжки. Ее руки были сложены на груди, но даже после смерти выпрямленные пальцы – два на левой руке, два на правой – говорили со мной языком Псалтири:

«Господь – мой Пастырь… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…»

Я опустился на песок, прижал Мари к себе и заплакал, как ребенок.

Глава 51

Боунз снял для нас дом на воде, где, как мне потом сказали, я проспал без малого трое суток подряд. Он же нанял врачей и сиделок, которые занимались каждым из нас. Мои раны, я имею в виду физические, оказались не слишком серьезными, и мне нужно было только время, чтобы оправиться. Куда серьезнее обстояло дело с моим раненым сердцем, но тут любые лекарства были бессильны.

Энжел, помимо нескольких царапин и ушибов, тоже получила серьезную психическую травму, но со временем – а времени у нее было гораздо больше, чем у меня, – она должна была полностью прийти в себя. С Леттой они, разумеется, помирились и не отходили друг от друга буквально ни на минуту. Даже на прогулки вдоль берега, где жаркое солнце выпаривало из организма Энжел наркотические токсины, они всегда отправлялись вдвоем.

Когда на третьи сутки я проснулся, первое, что я услышал, был негромкий ритмичный звук, который издает кресло-качалка, а там увлеченно раскачивался кто-то большой и тяжелый. Приоткрыв глаза, я увидел в качалке Клея. Над его головой, подвешенная к блестящему стальному штативу на колесиках, висела пластиковая капельница. Сам я лежал в натянутом между столбами веранды гамаке, и прохладный бриз овевал мое тело, высушивая проступавший на коже пот. Где-то поблизости шипели, накатываясь на песчаный берег, ленивые волны и звучал женский смех.

Клей выглядел довольно неплохо. Содержимое капельницы, что бы это ни было, явно шло ему на пользу. Потянувшись, я сел в гамаке и попробовал встать, но все еще чувствовал себя слишком усталым и слабым. Пытаясь собраться с силами, я на мгновение закрыл глаза, а когда снова их открыл, была уже глубокая ночь, воздух пах костром, а из темноты доносились приглушенные голоса. Приподняв голову, я увидел кусок берега, где Элли и Энжел жарили над костром надетые на палочки кусочки маршмэллоу[45]. Я так засмотрелся на огонь, что пришел в себя, только когда почувствовал на плече прохладную ладонь Летты. Она поцеловала меня в лоб, и я снова провалился в сон.

Когда я проснулся в очередной раз, было еще темно, но костер давно прогорел, на берегу было тихо и пусто, и только повисшие над водой звезды о чем-то шептались с луной. Бросив взгляд на качалку, я увидел, что вместо Клея там сидит Летта. Она крепко спала, и я, выпутавшись из гамака, укрыл ее плечи одеялом, а сам вышел на залитый лунным светом пляж.

Что-то теплое и мохнатое коснулось моей босой ноги. Опустив взгляд, я увидел Солдата, который, прихрамывая, ковылял рядом со мной. Увидев, что я остановился, он облизал мою ногу и сел на песок, глядя на меня снизу вверх. Я потрепал его между ушами, но наклоняться все еще было больно, поэтому я выпрямился и зашагал к воде. Некоторое время я шел вдоль линии прибоя, где пенистые волны омывали мои ступни, потом зашел глубже. Когда вода достигла моих бедер, я опустился на корточки, а потом сел или, точнее, упал на дно, погрузившись в океан, точно в огромную ванну. Когда час спустя небо просветлело и взошло солнце, я все еще сидел по шею в воде, которая баюкала меня, унося прочь печали и боль.

Прошла неделя. Мы сами готовили себе еду, гуляли по берегу, качались в гамаках и купались. Несмотря на свои раны, Солдат принимал в наших забавах самое активное участие. Он, разумеется, не готовил, но каждый раз являлся на кухню в надежде, что ему что-нибудь перепадет. По вечерам, когда я ложился спать, я слышал поблизости его дыхание или негромкий мягкий стук, который он производил, колотя хвостом по полу веранды. Когда утром я вставал, Солдат пристально следил за каждым моим шагом, за каждым движением, словно роль моего защитника пришлась ему по душе.

Он и был им – моим защитником и спасителем.

Прошла еще неделя, и мы, погрузившись в два такси, выехали в аэропорт Ки-Уэста. Там, на взлетной полосе, уже ждал частный реактивный «Гольфстрим-V». Первой по трапу поднялась Элли. За прошедшие дни толстая броня, под которой она пряталась от всего мира, окончательно исчезла, явив нам горячую, отзывчивую душу и нежное, любящее сердце. И эта новая Элли нравилась мне гораздо больше старой.

– Приедешь меня навестить? – спросила она, замешкавшись на нижней ступеньке трапа.

– Конечно. – Я задолжал ей, моей дочери, не мгновения, а годы, и нам надо было многое наверстывать. Впрочем, я был уверен, что во Фритауне ей понравится.

– А когда?

– Скоро.

– Обещаешь?

Я кивнул.

Элли повернулась, поднялась еще на пару ступенек и снова остановилась.

– Меня слишком многие обманывали. Обещали, а потом не сдерживали слово.

Улыбнувшись, я расстегнул ремешок «ролекса» и надел часы ей на запястье.

– Я хотел бы получить эту штуку обратно.

Элли рассмеялась и машинально взглянула на циферблат, проверяя, который час.

– Ну, это вряд ли… – проговорила она и запнулась. Слегка наклонив голову набок, Элли почти целую минуту смотрела на меня. Наконец она протянула руку и сдвинула мои солнечные очки на лоб.

– Всю жизнь… всю жизнь я хотела узнать, как ты выглядишь, и вот… – Элли потянулась ко мне, крепко обняла и поцеловала, потом подняла растопыренную пятерню. Пальцы ее дрожали, но она не убирала руку, пока я не приложил к ней свою ладонь. Секунда – и наши пальцы сплелись, образуя новую, прочную ткань, которая отныне будет называться «мы».

Следующей была Энжел. Программа детоксикации еще не закончилась, и ее лицо казалось измученным и похудевшим, но в глазах девушки была видна решимость во что бы то ни стало довести дело до конца. У трапа Энжел остановилась, чтобы обнять меня.

– Падре…

Я рассмеялся.

– Да?

Энжел поцеловала меня в щеку.

– Я умею хорошо целоваться.

– Это не единственное, что ты умеешь делать хорошо.

На этот раз она тоже рассмеялась.

– Мне до сих пор стыдно, что я насвинячила в вашей часовне. Я виновата…

Ее честность и умение посмотреть на себя чужими глазами были редким и драгоценным даром. И эти черты ее характера невольно возбуждали симпатию.

Энжел поцеловала меня снова, и, хотя она продолжала вторгаться в мое личное пространство, я не возражал.

– Я хорошо целуюсь, а моя мама хорошо танцует.

– Да. И целуется она тоже неплохо, – пошутил я, пытаясь разрядить обстановку, которая становилась слишком торжественной.

– Лучше, чем я? – Энжел улыбнулась.

– Так же. Ведь вы близкие родственники.

В ее глазах заблестели слезы. Я надеялся, что это просто ее тело избавляется от токсинов.

– Приезжайте скорее, падре. Я буду без вас скучать. И мама тоже.

– Договорились.

Она поцеловала меня в последний раз и, поставив ногу на трап, обернулась:

– Один танец я непременно оставлю для вас. – С этими словами Энжел стала подниматься в самолет, но на верхней площадке трапа ненадолго остановилась, подняла руки над головой, зажмурилась и застыла, словно впитывая солнце. Наконец она стремительно и изящно повернулась вокруг своей оси и исчезла в салоне. Выглядело это очень эффектно.

Потом настал черед Клея. Одетый в свой парадный костюм и сверкающие туфли, он церемонно приподнял шляпу, крепко пожал мне руку и окинул взглядом серебристо-голубой «Гольфстрим».

– Никогда раньше не летал на самолете, – проговорил он, качая головой. Боунз нашел для него врача-онколога, который специализировался на лечении именно той редкой разновидности рака, какая была у него, и этот врач утверждал, что, несмотря на возраст, у Клея были все шансы победить болезнь. Конечно, как и всем нам, Клею суждено было когда-нибудь умереть, но специалист был уверен, что скончается он от старости, а не от рака.

– Если ветер будет попутным, вы, возможно, полетите быстрее звука, – сказал я.

– Быстрее звука – это сколько?

– Около шестисот семидесяти пяти миль в час. Все будет зависеть от высоты полета и температуры воздуха.

– Шестьсот семьдесят пять миль в час? – повторил Клей. – А с первого взгляда и не скажешь, что эта пташка на такое способна.

Он явно наслаждался жизнью, и это тоже был хороший знак. За свои восемьдесят лет Клей знал мало радости, подумал я, так пусть хоть напоследок судьба его немного побалует.

Клей сунул в рот зубочистку.

– Потрясно!

Я похлопал его по плечу, подмигнул.

– Скоро начнется подготовка к весеннему сезону.

Его глаза распахнулись чуть шире.

– Угу.

– У вас есть любимая команда?

– Когда-то меня приглашали «Янки», но прежде, чем я успел добраться до Нью-Йорка, они уже продали меня «Доджерсам».

– Что ж, от Колорадо до Лос-Анджелеса недалеко. Да и в Денвере тоже есть отличная команда.

Клей снова оглядел самолет.

– Мы полетим туда на нем?

– Это уж как вы сами захотите.

Он усмехнулся.

– Надо было запастись в дорогу хот-догами, только боюсь, я не успел бы съесть ни одного, если эта птичка действительно летает так быстро, как вы говорите.

Теперь уже я протянул руку для пожатия, и она буквально утонула в его огромной лапище. На костяшках пальцев еще виднелись свежие следы хирургических швов – он рассек кожу, когда отправил торговца в глубокий нокаут. Клей поглядел на швы таким взглядом, словно это была медаль или какой-то другой знак отличия, и повернулся, чтобы подняться по трапу, но снова замешкался.

– Мистер Мерфи…

Я улыбнулся.

– Да, мистер Петтибоун?

– Я вот что хотел вам сказать… Бо́льшую часть жизни я ненавидел людей с вашим цветом кожи. Эти люди… они… Они привыкли брать слишком много. Всё. – Зубочистка переместилась из одного угла его губ в другой. – В тюрьме мне приходилось драться столько раз, что теперь уж и не сосчитать, но… – Клей снова посмотрел на свою правую руку. – Но, когда тот человек забрал Элли, я сразу понял, что больше никогда ее не увижу. Мне было очень больно думать о том, что́ предстоит пережить этой девочке, прежде чем ее… Но вы сумели его остановить и отняли у него Элли, и, когда он побежал в мою сторону, я… я вложил в свой удар всю злость, которая скопилась во мне за шестьдесят лет. – Он слегка выпрямился, одернул пиджак и поправил шляпу. – Теперь я больше не злюсь. Я спокоен.

– Это хорошо, мистер Петтибоун, – сказал я совершенно серьезно, – потому что челюсть этому парню врачам пришлось собирать из кусочков и нанизывать на проволоку. Теперь ему несколько месяцев придется питаться через соломинку.

Лицо Клея чуть заметно изменилось.

– В тюрьме ему будет несладко.

– Это верно.

Клей улыбнулся и снова пожал мне руку, на несколько секунд задержав мою ладонь в своей.

– Спасибо вам, мистер Мерфи, или как вас там зовут на самом деле.

Из салона донесся смех: Элли смеялась над словами Энжел, которая с важным видом заявила, что ей, мол, всегда было непросто привыкать к тому, как пахнет в салоне новенького самолета.

– Присмотрите там за ними, – попросил я Клея.

Летта была последней. Освещенная вечерним солнцем, она была прекрасна, как никогда. Ветер играл ее юбкой, липшей к стройным и сильным, потемневшим от загара ногам. Сдвинув солнечные очки на лоб, Летта заключила мое лицо в ладони и поцеловала – один, два, три раза. Ее губы были мягкими и теплыми. Нежными. И они почти совсем не дрожали. Движением руки она откинула упавшие мне на лоб волосы.

– Танец всегда получается лучше, когда танцуют двое.

– Ты же знаешь, я почти не умею танцевать.

Летта лукаво улыбнулась.

– Зато я умею.

Я рассмеялся, а она поднялась на верхнюю площадку трапа и, исполнив один за другим два стремительных пируэта, которые мне так нравились, исчезла за дверью салона.

А я почувствовал, что часть моей души отправилась вместе с ней.

Тем временем из кабины появился пилот – мускулистый, широкогрудый, в зеркальных солнечных очках. Появился и встал в дверях. Боунз. Лицо его покрывал темный загар, который мой друг приобрел, катаясь на лыжах в Вейле и Бивер-крике. Боунз улыбался, словно Чеширский Кот, и я знал почему: он очень гордился тем, что в свои без малого шестьдесят он выглядит тренированнее, чем самые упертые фанатики кросс-фита. Нам с ним было о чем поговорить, но сейчас для этого не время и не место, и, судя по выражению его лица, Боунз тоже это понимал. Кивнув, он показал мне поднятые большие пальцы, потом быстро просигналил с помощью понятной нам обоим азбуки: 90–11.

«Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих».

Дверь захлопнулась, самолет вырулил на взлетную полосу. Взревели двигатели, и через несколько секунд «Гольфстрим» превратился в крошечную точку в небе.

Я повернулся к Солдату, который сидел у моих ног и повиливал хвостом.

– Ну, пошли?

Он сразу поднялся и, настороженно приподняв уши, посмотрел вслед самолету. Его хвост вращался со скоростью не менее шестисот оборотов в минуту.

Выйдя из ворот аэропортовского терминала, мы пересекли улицу и спустились к берегу, где у причала покачивался на воде «Китобой». На причале стояла она – я узнал ее сразу, несмотря на солнечные очки и шляпу с широкими полями. В этом году она приехала в Ки-Уэст раньше обычного. В одной руке она держала бокал с коктейлем, в другой – распечатанные гранки.

Я взял Солдата на руки и, поднявшись с ним на лодку, посадил на «бобовый мешок» и закутал в одеяло.

Глядя на меня с причала, она взмахнула рукописью:

– Ты окончательно решил? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Одна часть меня говорит «да». Другая – «нет».

– Конец не обязательно должен быть таким.

Я долго молчал, пытаясь заглянуть в себя как можно глубже – туда, где находится источник всего: любви, вдохновения, самой жизни. Наконец я сказал:

– Мой колодец иссяк. Не знаю, смогу ли я…

Она кивнула.

– Ты хочешь, чтобы я говорила с тобой как редактор или как друг?

Мысленно я вновь перенесся на шестьсот миль севернее.

– Кажется, друг мне сейчас нужнее…

– Тогда… тогда запиши все на бумаге. Все, что с тобой произошло.

Отвернувшись, я долго смотрел в море, пока взгляд не остановился на поцарапанном оранжевом контейнере, крепко привязанном к носу «Китобоя». Теперь в нем лежал прах Мари. Настоящий. Сделав глоток из своего бокала, моя редакторша тоже показала на контейнер.

– С газетчиками я справлюсь. – Она покачала головой. – Это обойдется недешево, но… ты того стоишь.

Я завел мотор. Водная гладь блестела, как стекло, прохладный бриз холодил кожу. Под лодкой мелькнула длинная тень – робало или какой-то другой хищник. «Отведи меня домой!» – прозвучал в моих ушах голос Мари.

Я кивнул.

– Что ж, давай попробуем.

Она улыбнулась, отсалютовала мне бокалом и быстро зашагала вдоль причала, держа курс к очередному бару, а мы с Солдатом задним ходом отошли от причала и развернулись. Я переключил передачу, и «Китобой» не спеша двинулся вдоль южного побережья Ки-Уэста на восток. Солнце играло на облезлом оранжевом контейнере. Впереди лежало шесть сотен миль обратного пути.

Пути домой…

Думать об этом было приятно.

Глава 52

Боунз поработал с видеофайлами, снятыми на борту «Моря Нежности» и «Дождя и Огня», и власти произвели несколько десятков арестов на побережье Флориды и в других местах. Задержанных было больше шестидесяти человек, среди них оказалось немало очень известных людей. Эти последние наняли самых дорогих адвокатов, пытаясь выбраться из капкана и заткнуть рот средствам массовой информации, но опровергнуть видеосъемку было невозможно, тем более что во многих роликах фигуранты оказались запечатлены в обществе несовершеннолетних.

Журналистам так и не удалось напасть на мой след, несмотря на все их старания. Ни один наемный писака не продвинулся дальше «сенсационного» известия о том, что в разоблачении торговцев живым товаром принимал участие глубоко законспирированный секретный агент, который в течение недели освободил из плена двадцать шесть девушек и вбил осиновый кол в сердце мафиозной структуры, создавшей на Восточном побережье хорошо отлаженную систему продажи несовершеннолетних в сексуальное рабство.

Почти всем девушкам понадобилась медицинская и психологическая помощь, однако большинство благополучно вернулись к своим родителям – к прежней, нормальной жизни. Было несколько девушек, с которыми журналистам так и не удалось связаться; их телефоны были отключены, а сами они по месту жительства не появлялись. В конце концов пресса пришла к выводу, что их вывезли в неизвестное место для прохождения сложного курса психологической реабилитации.

Капитану «Демона» предложили сделку с правосудием – сокращенный срок, более мягкие условия заключения и так далее. Парень тщательно взвесил все «за» и «против» и теперь пел как канарейка. Кажется, его даже включили в программу защиты свидетелей – те, кого он «сдал», наверняка захотят с ним поквитаться.

Современная работорговля – бизнес серьезный.

Наш путь домой занял почти неделю. Мы не торопились и шли малым ходом, любуясь берегами. По ночам я спал на кормовом диванчике, прижимая к груди оранжевый контейнер с прахом Мари.

На острове, когда мы туда прибыли, ничего не изменилось. Автоматическая система полива работала как часы, и две сотни лаймовых и апельсиновых деревьев – как и розовые кусты – чувствовали себя просто прекрасно. Правда, мое длительное отсутствие, видимо, внушило сорнякам кое-какие надежды, поэтому первые несколько дней после возвращения мне пришлось посвятить отражению их массированной атаки. Я безжалостно выпалывал их, поливал гербицидами, выдирал из земли корни и в конце концов сумел восстановить былое статус-кво.

Когда я наконец набрался смелости подойти к часовне, то увидел, что моя записка по-прежнему висит на дверях. Сначала я хотел ее снять, но у меня не поднялась рука, так что записка осталась на прежнем месте.

Солдат оказался редким зассанцем. По-моему, он пометил все деревья на острове, причем некоторые – не по одному разу. Вероятно, они нравились ему больше других. Чтобы ускорить его выздоровление, я водил его плавать. Сначала мне приходилось поддерживать пса под брюхо, пока он слабо работал лапами, но со временем его мускулы окрепли настолько, что я стал его отпускать. Какое-то время спустя Солдат начал поворачивать против течения, и я решил, что это добрый знак.

«Китобоя» я вытащил на берег и несколько дней занимался обслуживанием и мелким ремонтом. Мне казалось, он этого заслуживает. Я даже содрал с него всю пленку, благодаря чему моя лодка приобрела свой первоначальный цвет.

Очередной закат застал меня на берегу. Держа в руке кружку с кофе, я смотрел на обширную отмель, где мы с Мари играли детьми. В тот вечер я так ничего и не решил, но прошло еще несколько дней и какая-то сила заставила меня схватить ноутбук и открыть текстовый редактор на чистой странице. В течение полутора месяцев я работал, не разгибая спины, пытаясь описать себя таким, каким мне хотелось быть. Я не особенно старался придерживаться фактов – кому нужна еще одна биография? Мне хотелось написать что-то такое, что было бы интересно читать мне самому, и, кажется, мне это удалось. Заодно я получил еще одно доказательство того, что творчество и вдохновение – самая захватывающая и самая мощная штука на свете.

Когда была поставлена последняя точка, я прочитал свой новый роман Мари и Солдату. А потом еще раз. Кое-что поправив, я прочел его в третий раз. Выслушав меня, Солдат завилял хвостом и улегся брюхом кверху. Думаю, Мари тоже понравилось. Я был уверен, что моя редакторша в Нью-Йорке грызет от нетерпения ногти, поэтому не стал медлить и нажал кнопку «Отправить».

Была уже глубокая ночь, когда зазвонил мой телефон. Говорить она не могла, что обычно было хорошим знаком. Единственное, на что ей хватило сил, это выдавить:

– Спасибо… спасибо тебе огромное!.. – Я услышал громкий всхлип, потом редакторша громко высморкалась. – Больше всего мне понравилась свадьба… Ничего более драматического я не… – Она не договорила – просто не смогла, и я с благодарностью подумал о том, что она была не только моей редакторшей, но и читательницей. В первую очередь – читательницей.

Закончив разговор, я посмотрел на повисшую в небе полную луну и, как это нередко бывало, почувствовал, что она зовет меня на берег. Вскоре мы с Мари уже сидели на песке и, закутавшись в одеяло, ждали, когда взойдет солнце.

Солдат разбудил меня около полудня. Он обнюхал мое лицо и, по обыкновению, принялся обрабатывать его языком.

– Ладно, ладно, уже встаю… – пробормотал я и поднялся. Пес кругами носился по мелководью, погружал морду по уши в воду и гонял стайки мелких кефалей. Стоя на берегу, где мы в детстве искали акульи зубы, я открыл оранжевый контейнер и достал урну. Держа Мари за руку, я зашел в воду. Солдат остановился поодаль и смотрел на нас, помахивая хвостом. Отлив щекотал мне ноги, мальки тыкались в лодыжки и пощипывали пальцы, а я прижимал к себе урну и вспоминал, как капли воды блестели на коже Мари, как ветер развевал ее волосы, как она брала меня за руку, когда мы заходили на глубину, чтобы понырять с маской. Память звала, и я закрыл глаза, погружаясь в океан времени.

Элли рассказала мне все, что она услышала от Мари, когда я помчался выручать из беды Летту, а они вдвоем остались в крошечном коттедже. Так я узнал о том, что произошло после нашей свадьбы. Мари была раздавлена горем и стыдом. Она понимала, что предала меня. Она знала, что я смогу ее простить, но сама себя она простить не могла. Именно поэтому Мари бросилась бежать, спасаясь от себя самой, от того, что совершила. Успокоительные таблетки, алкоголь, наркотики, мужчины… Она хотела утопить в них свою боль, но ничто не помогало, и она продолжала убегать, прятаться. Мари знала, что я ее ищу, но ей всегда удавалось опередить меня на один шаг.

Прошло семь лет, и Мари почувствовала, что устала убегать. Именно тогда она снова вошла в мою жизнь. Ту единственную ночь мы проговорили, а под утро мы были вместе. В первый и единственный раз. Это был наш медовый месяц – слишком короткий, но он все-таки был. За семь лет я был со своей женой один-единственный раз.

Мари покинула мой номер перед рассветом. На причале она арендовала лодку и включила камеру, но, уже привязывая к ногам ведро с цементом, Мари вдруг обнаружила, что ее тело категорически не хочет того, что решил ее разум. Что-то было не так. Что-то изменилось. И, как большинство женщин, Мари сразу догадалась, в чем может быть дело.

Вопреки всему она решила довести дело до конца. Бросив ведро в воду, Мари прыгнула следом, но на глубине двадцати футов узел на веревке развязался. То ли она плохо его затянула, то ли дело было в чем-то другом – неизвестно. Некоторое время Мари оставалась под водой, следя за тем, как ведро исчезает в глубине. Внизу была тьма. Наверху – свет. И что-то новое расцветало внутри нее. И в конце концов – по причинам, которые так и остались невнятны ей самой, – Мари выбрала свет.

Но, добравшись до берега, она поняла, что не может вернуться ко мне. Как я буду ей доверять после того, как она дважды обманула меня? Так, во всяком случае, думала Мари. В конце концов, она вернулась в Хэмптонс[46] и работала там официанткой в кафе, пока не родился ребенок. За время работы она установила контакт с агентством по усыновлению, которое обслуживало состоятельные семьи. Мари хотелось, чтобы ее ребенок был счастлив и обеспечен, поэтому, когда на свет появилась Элли, она внесла на счет агентства необходимую сумму, подписала соответствующие бумаги и навсегда покинула Хэмптонс, покинула – только подумать! – на обычном междугороднем автобусе.

С собой Мари увозила еще одну тайну. Во время родов у нее начались осложнения. Врачи в клинике проделали все необходимые исследования и выяснили, что у Мари имеются серьезные проблемы со здоровьем. Самой опасной из них оказалась неизлечимая вирусная инфекция, которая ослабляет и разрушает сердечные ткани, хотя во всех остальных отношениях человек может казаться совершенно здоровым. Инфекция эта передается с кровью – через иглы шприцов и секс, а Мари ни в том, ни в другом себе не отказывала. Врачи сказали, ей повезло, что она еще жива, но осталось всего несколько месяцев. Лишь по случайному стечению обстоятельств вирус не передался ребенку.

К этому времени Мари совершила уже два «самоубийства», и ей просто не хватило духу, чтобы предпринять третью, окончательную попытку. Тогда она обратилась к «Желтым страницам» и нашла небольшой монастырь, который находился на самом краю мира – на южном побережье Ки-Уэст. Это решило дело. Мари была уверена, что сумеет спрятаться там, чтобы без помех прожить последние оставшиеся ей недели. Под выдуманным именем она послала в монастырь заявление, и ее приняли послушницей. Через несколько дней Мари уже выехала на юг.

Увы, бремя вины, которое тяжким грузом повисло на ее плечах, не позволяло ей просто исчезнуть. Именно потому она предприняла кое-какие меры, чтобы ее дочь, если ей когда-нибудь захочется узнать хоть что-то о своем происхождении, смогла пройти по оставленной ею дорожке из хлебных крошек. Нет, Мари вовсе не хотела, чтобы Элли узнала о боли и предательстве; оставленная ею в банке фотография должна была привести девочку к вполне определенному человеку, ко мне, а расскажу ли я Элли обо всем или нет – это уж как получится.

Итак, Мари прибыла в обитель Сестер Милосердия и познакомилась с сестрой Джун. Они подружились и оставались близкими подругами до самого конца. Едва переступив порог монастыря, Мари объяснила ей свою ситуацию и попросила позволения жить и умереть в одном из пустующих коттеджей. Сестра Джун разрешила, но сказала:

«Почему-то мне кажется: то, что произойдет, произойдет совсем не так, как ты думаешь».

Эти слова запали Мари глубоко в душу, и она стала ежедневно ходить на берег и ждать. С каждым днем она слабела, воздуха не хватало, она почти не могла дышать! Но однажды с ней случилась странная вещь. Как-то вечером, примерно через год после того, как мы встретились в последний раз, она, отправившись на прогулку, зашла намного дальше, чем всегда. Миновав черно-желто-красный бетонный буй, установленный в самой южной точке США, Мари пробралась сквозь толпу туристов и вдруг заметила на волноломе дочерна загорелого парня, который сидел, свесив ноги, на бетоне, и что-то быстро писал в растрепанной тетрадке.

Чем-то он ее поразил, этот парень. Он был хорош собой, но дело было не в этом, а в предчувствии, которое поселилось в ее душе и не отпускало. Мари стала приходить к бую каждый день и следить за ним – из-за деревьев, из-за какого-то укрытия, а то и просто надев черные очки и широкополую шляпу. Парень приходил на волнолом чуть не каждый день и писал, а потом отправлялся в ближайший бар, чтобы подавать напитки и смешивать коктейли. Когда с наступлением ночи бар пустел, он отправлялся домой. Мари проследила, где он живет, и убедилась, что свет в его комнате гаснет только перед рассветом. Когда в окне становилось темно, она подходила вплотную к стене дома и, встав возле раскрытого окна, прислушивалась к дыханию спящего.

Со временем Мари досконально изучила его рабочее расписание. Как-то раз, когда он отправился на смену, она проникла в его незапертую комнату и, отыскав в углу стопку тетрадей, открыла самую нижнюю. В течение следующих нескольких дней она прочла их все, от первой до последней, и написанное ее потрясло.

Этот парень, – страдающий, с разорванной в клочья душой, – описывал жизнь, которую не прожил. Он рассказывал о жизни, о которой мог только мечтать. О любви, которую он познал и которую делил с несравненной женщиной. Он писал о ее походке, о ее запахе, о том, как ветер осушает на ее коже капли воды и как ее плечи покрываются «гусиной кожей», когда ей становится холодно. А еще он писал о том, как он кладет руку ей на живот, когда она спит, и чувствует ее ровное, глубокое дыхание.

Мари и сама глубоко страдала от последствий собственного эгоизма и чересчур поспешных решений, поэтому она сделала ксерокс первой тетради и отправила ее в Нью-Йорк – женщине, с которой познакомилась в Хэмптонсе. Женщина работала редактором в крупном нью-йоркском издательстве. «У него больше шестидесяти таких тетрадей, – написала Мари в сопроводительном письме. – Этот парень работает в Ки-Уэсте в баре «Край мира». У вас есть неделя, чтобы зайти в этот бар и заказать у него выпивку. Потом я отправлю рукопись в другое издательство».

Через пять дней, стоя у окна комнаты на втором этаже разваливающегося от старости пансиона, она наблюдала, как женщина, которая станет моим редактором, быстро шагает к дверям бара.

Через год, уже прикованная к кровати в своем коттедже в монастыре, Мари – а с ней и сестра Джун – вслух читали друг другу первый роман о Дэвиде Пассторе. Они прочли его пять раз.

Впоследствии сестра Джун несколько раз уговаривала Мари открыться мне, но та отказывалась. Прижимая книгу к груди, она упрямо качала головой и твердила:

«Я хочу, чтобы его сердечная рана зажила».

«А больше ты ничего не хочешь?» – с вызовом спросила сестра Джун.

Но Мари снова покачала головой.

«Я хочу, чтобы наша любовь существовала вечно».

И она была права. Наша любовь жила долго, но потом все прекратилось. Прошло тринадцать лет, и я понял, что больше не могу писать. Тогда я собрал все тринадцать томов, сжег, тщательно собрал пепел и погрузился на «Китобой», чтобы вернуться в Ки-Уэст, чтобы зайти в воду там, где пролегает граница между Атлантикой и заливом, и развеять по ветру наш пепел, наши воспоминания, наши надежды и нашу любовь.

Но любовь убить нельзя. Это единственная вещь во вселенной, которую невозможно уничтожить. Никакое оружие не в силах причинить ей ни малейшего вреда. Ее можно пинать, резать, плевать на нее и вытирать о нее ноги, можно даже пронзить ее насквозь, и из раны истечет кровь и вода, но любовь все равно останется целой.

Потому что любовь сама порождает любовь.

Мари готовилась умереть. Она была уверена, что доживает последние месяцы, однако, после того как вышли мои первые четыре романа, процесс неожиданно замедлился. Мари, пусть и с трудом, снова начала ходить и нередко сидела на берегу, зарывшись ногами в мокрый песок и держа в руках книгу, каждое слово в которой было адресовано ей. Мари читала, и ей казалось, будто в нее вливаются новые силы. Можно было подумать, что написанные моей рукой строки убили вирус в ее крови. С удивлением и восхищением она следила за тем, как растут тиражи и новые и новые миллионы экземпляров продаются по всему миру, как снимаются фильмы и сериалы, как растет слава автора, который, впрочем, не спешил выйти из тени, предпочитая существовать лишь в виде имени на обложке. И Мари понимала, в чем причина. Слава, всеобщее обожание были автору не нужны. Он писал ради любви, которую ощущал сам. Как Мари призналась в разговоре с Элли, бывали дни, когда она проливала над очередным эпизодом больше слез, чем это казалось возможным для нормального человека, и все же эти горькие, горячие слезы приносили ей облегчение.

И очищение.

Вода имеет свойство очищать не только тело, но и душу.

Прошло тринадцать лет, а Мари все не умирала. Она очень ослабела, исхудала и не могла обходиться без кислородного баллона. Снова и снова расплачиваясь за множество ошибочных решений и необдуманных поступков, она превратилась в бледную тень прежней Мари, и все-таки она продолжала жить, вместе со всем миром с нетерпением ожидая выхода очередной книги – очередной порции слов, которые, словно лекарство из капельницы, перетекали в ее вены прямо из сердца автора, давая ей силы прожить еще несколько месяцев.

Вскоре, однако, в Интернете появились многочисленные слухи, что автор исчерпал себя до донышка, что он написал свой последний роман и продолжения не будет. И Мари решила действовать. Она и сестра Джун, захватив с собой кислородный баллон, купили билеты на поезд, в спальный вагон, и не выходили из купе, пока не приехали в Хэмптонс. Там они отправились в город, поднялись на лифте на семьдесят какой-то этаж и явились в офис издательства, где Мари назвала себя. Сначала редакторша ее не узнала. Она держалась настороженно и все отрицала, но Мари сумела ее убедить – ведь только она и эта женщина знали о толстом конверте с фотокопиями первой тетради, который пришел в издательство по почте много лет назад.

Когда редакторша поверила, что перед ней – тот самый человек, который прислал ей рукопись первого романа из сверхуспешной серии, Мари призналась, что ей известно имя автора, и спросила, действительно ли он написал свою последнюю книгу. Вместо ответа редакторша бросила взгляд на свой письменный стол, где лежала отпечатанная на принтере рукопись, страницы которой покоробились от слез.

Мари попросила дать ей прочесть книгу.

«А если я откажу?» – спросила редакторша, и Мари пожала плечами.

«Тогда я вернусь туда, откуда приехала, но мое сердце будет разбито. Как и ваше».

Эти слова растопили последний лед недоверия: редакторша согласилась, и следующие сутки Мари провела в ее кабинете, закутавшись в плед и глядя на снежное покрывало, укутавшее Центральный парк далеко внизу. Дочитав рукопись до конца, она вытерла слезы и покачала головой. «Не могу поверить», – сказала Мари.

Редакторша рассказала, как умоляла меня не бросать серию, но даже она слышала в моем голосе то, о чем писали в Сети. Со мной было покончено. Источник моего вдохновения иссяк.

«Он прощается, – сказала тогда Мари, проведя ладонью по влажным страницам рукописи. – Он добрался до конца нашей истории. И до конца моей».

Когда она собралась уходить, редакторша спросила, что намерена предпринять гостья. Прежде чем ответить, Мари долго смотрела на косо летящий снег за окном.

«Я хочу дать ему причину писать дальше. По крайней мере, попытаюсь…»

Потом потянулось томительное ожидание. Мари ничего не знала ни об Энжел, ни о Летте, ни об Элли. Ей было известно только, что я возвращаюсь в Ки-Уэст с оранжевым ящиком, в котором лежит пепел. Четырнадцать лет назад любовь ненадолго возвратила меня Мари, и она надеялась, что сейчас, спустя двадцать один год после нашей свадьбы, любовь снова направит меня к ней.

Но, когда мы в первый раз появились в монастыре и начали задавать вопросы, Мари посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Она попросила сестру Джун все отрицать, в надежде что мы развернемся и уедем. Однако, случайно увидев нас в окно, она сразу узнала Элли. Лицо девочки буквально заворожило ее. А еще она увидела, как я зашел в воду, чтобы развеять пепел, разглядела вытатуированные у меня на спине имена и догадалась: я по-прежнему стараюсь быть сильным, хотя на самом деле держусь из последних сил.

А еще Мари увидела Летту и поняла, что со мной все будет в порядке.

Накануне того вечера, когда Мари наконец решилась нас позвать, ей стало хуже. Болезнь вернулась с новой силой, и Мари поняла, что конец близок. Ей надо было спешить, но мне пришлось уехать, и последние часы своей жизни Мари провела с нашей дочерью. Она не стала ничего скрывать и рассказала Элли все. Кто она и кто ее родители. Кто такой я.

И вот теперь я стоял в неглубокой воде возле своего острова и слезы ручьями стекали по моему лицу. В руках я держал две урны. В одной был прах Мари – все, что осталось от моей любви, от моего сердца, от всего, что с самого начала было сосредоточием, стержнем моей жизни. В другой – в пурпурно-красной урне с кухонного стола – лежал пепел сотен тысяч слов, которые я адресовал Мари в моих романах. В этой урне лежало все, что мне когда-либо хотелось ей сказать.

Легкий бриз коснулся моей кожи, и я, обернувшись, поглядел на остров – на верхний этаж амбара, который был мне квартирой и кабинетом, на окно, в которое я смотрел в поисках вдохновения, на густо-зеленые кроны апельсиновых деревьев, где понемногу наливались соком оранжевые плоды. Я понимал, очень многое так и осталось не сказано, но я не знал, как это сказать, поэтому просто прочел вслух отрывок из некролога Мари.

«Некоторые люди тщательно прячут свои изъяны. Некоторые, напротив, выставляют их напоказ, но это ничего не меняет. Мы все несчастны и больны, наши крылья сломаны, а ноги едва выдерживают наш вес. Мне жаль, что я не разыскал тебя раньше.

Прости меня.

Впрочем, если бы ты сейчас стояла рядом со мной, ты бы наверняка сказала, что я сделал все как надо. Что я тебя нашел. Что каждое слово, которое я хотел тебе сказать, достигло твоего слуха и твоего сердца. И каждый раз, когда я думаю об этом – о том, как мои слова утешали и поддерживали тебя и как ты спала, прижимая мою книгу к груди или подложив под щеку, я чувствую, что мне становится… легче. Действительно легче, хотя, быть может, я уже никогда не буду чувствовать себя в полном порядке.

Я знаю, где бы ты сейчас ни была, тебе хочется знать ответ на один вопрос. Знай, я решил, что буду писать дальше. Почему?.. Просто потому, что у меня появилось много новых слов, которые я должен тебе сказать. Наша история не закончилась, во всяком случае, пока не закончилась. Я по-прежнему тебя люблю. Нет, я люблю тебя еще сильнее. И что бы ты ни делала, я уже не смогу любить тебя меньше.

Наша любовь не умрет.

В жизни каждого человека бывают минуты, когда ему приходится решать, как перейти от рабства к свободе. Бегом?.. Ползком?.. На четвереньках?.. Стоит ли это того? Очень ли будет больно? Не убьет ли это меня? Кто-то решает быстро, кому-то требуется больше времени, а некоторые так и не отваживаются сделать решительный шаг. Некоторым это вообще оказывается не по силам. Ты сделала этот шаг. И твой самый драгоценный дар как раз и заключается в том, что именно мне выпало провести тебя сквозь Врата.

Когда-нибудь, через много лет, когда я стану старым и немощным, когда усталость тяжким грузом согнет мои плечи, когда мой колодец окончательно высохнет, когда иссякнут слова и я уже больше не смогу уловить в воздухе твой тонкий аромат, я снова шагну в эти воды и погружусь в них с головой, чтобы ты снова наполнила меня изнутри.

Любовь – как вода. Как ее ни режь, как ни терзай, как ни разбрызгивай, пройдут минуты, и она станет такой же, как была. Отдельные капли сольются друг с другом, словно ничего не произошло. Не останется ни шрамов, ни следов, поверхность снова станет гладкой, а огромная масса воды – целой. Только чистая, прозрачная, прохладная вода… Любовь, как вода, тоже заполняет собой все пустоты и неровности; она истекает из самых глубоких наших ран, утоляя боль и снова делая нас целыми. Исцеляя. Вот такое это непостижимое чудо – любовь! Чем больше ты даришь ее окружающим, тем больше у тебя остается. Я не понимаю, почему так происходит. Я знаю только одно: это так и иначе просто не может быть!»

Договорив последние слова, я перевернул урну, и прах Мари рассеялся по воде, образовав вокруг меня хорошо различимое серое облачко. Его крошечные частички липли к коже, и их тут же смывали плещущиеся у моих колен маленькие волны.

Потом я высыпал в воду пепел всех написанных мною слов. Я знал, что с ними Мари будет уютнее. Что они согреют ее. Напомнят, если она забудет. Если эта вода вдруг заговорит, я хочу, чтобы у нее был мой голос и чтобы каждая волна снова и снова повторяла только одно: что бы Мари ни сделала тогда или сейчас, я буду любить ее всегда.

И ничто, ничто и никогда нас не разлучит.

Любви это по силам. Она изгоняет боль, тьму, страх – все, что однажды может погрузить нас на самое дно. Любовь напоминает нам, кто мы есть и какой путь нам изначально уготован. Какими мы должны стать. Ничто и никогда не сможет ее одолеть.

Вытряхнув из урн последние частички праха, я смотрел, как под действием волн и течения облачко в воде расходится все шире. Теперь уже было не разобрать, где Мари, а где мои воспоминания, которые я превратил в напечатанные на бумаге слова. Отлив продолжался, и притянутая луной вода отступала все дальше, унося Мари туда, где океан сливался с небом.

Через несколько часов, подумал я, Мари уже подхватит Гольфстрим, и она снова будет свободной.

Глава 53

Несколько дней спустя я сидел на полу часовни под надписью, которую Энжел сделала своей губной помадой. Рядом лежали инструменты, а в руках у меня был нагревшийся «Дреммель» с насадкой. Я только что закончил высекать на стене часовни новые имена.

ЭНЖЕЛ

ЭЛЛИ

МАРИ

ЛЕТТА

КЛЕЙ

Прошло несколько минут, и, подхваченный каким-то необъяснимым порывом, я поднялся и высек на стене чуть выше:

«ОНИ ПОТЕРЯЛИ ВСЁ, НО НЕ СЛОМАЛИСЬ И СУМЕЛИ ПЕРЕЙТИ ОТ РАБСТВА К СВОБОДЕ».

Закончив, я снова сел у стены и, привалившись к ней спиной, некоторое время разглядывал высеченные в камне новые имена. День выдался жаркий, поэтому я скинул рубаху, но пот все равно ручейками стекал у меня по лбу, по груди и по спине, словно смывая грехи и горечь потери. Но чем дольше я разглядывал стену, тем сильнее я ощущал некое беспокойство. Что-то меня смущало. Солдата, по-видимому, тоже. Он прекрасно освоился с островной жизнью и сейчас лежал брюхом кверху на прохладном каменном полу часовни, высунув язык и повиливая хвостом. И все же его взгляд казался мне вопросительным.

– Ну, что скажешь? Чего не хватает? – спросил я, но Солдат только быстрее заработал хвостом.

Чуть не до вечера я бродил по часовне, пытаясь сообразить, что же меня смущает. И только около полуночи, когда я, выйдя освежиться, стоял по колено в приливной волне, меня осенило. Поспешно вернувшись в часовню, я подобрал с пола «Дреммель» и принялся за работу. Она не заняла много времени. Спустя десять минут я сдул со стены пыль, протер надпись влажной тряпкой и отступил на шаг, снова и снова перечитывая два только что добавленных мною имени:

ДЭВИД ПАССТОР

ДЭВИД МЕРФИ ПАССТЕР

Иногда мне самому бывает нелегко разобраться, куда же завела меня жизнь. Где я, на каком свете, в какой реальности? Эти два имени… они тоже оторвались от ветки, и теперь их, словно осенние листья, стремительно нес куда-то ветер – соленый океанский ветер, который ворвался в часовню сквозь открытую дверь.

Я никак не мог решить, кем из этих двоих я хочу быть.

На сборы потребовалось совсем немного времени. Я уложил кое-какие вещи, запер пару дверей, проверил систему автополива. Вскоре после полудня мы с Солдатом были на аэродроме. Самолет уже ждал. Мы поднялись на борт и спустя три часа приземлились на частном аэродроме в десяти минутах езды от Фритауна. Там я открыл свой личный гараж, вывел оттуда джип-«шевроле» с дизельным двигателем и включил полный привод. Асфальтированная дорога под колесами быстро закончилась, и мы начали карабкаться вверх по каменистой горной тропе.

О своем приезде я никого не предупредил. Даже Боунза. Только пилоты знали, где они должны меня забрать и куда доставить, но и их я известил о своих намерениях всего за несколько часов. Теперь я ехал к Фритауну по дальним проселкам и в конце концов затормозил у поворота на тропу, которая, поднимаясь чуть не на самую вершину скалистого четырнадцатитысячника, давала мне возможность подобраться к Орлиному Гнезду, так сказать, с черного хода. Почему я выбрал этот путь? Не знаю. Наверное, мне нужно было побыть наедине с собственными мыслями, а небольшой домик на вершине горы подходил для этого как нельзя лучше. Ну, а если быть до конца откровенным, мне хотелось незаметно понаблюдать за Энжел и Леттой. В первую очередь – за Леттой.

Чтобы акклиматизироваться к высокогорью, требовалось время, к тому же я еще не совсем оправился от ран, поэтому поднимался я не торопясь. С другой стороны, спешить мне было особо некуда, да и вопросы, которые я собирался обдумать, никуда не делись.

До Орлиного Гнезда я добрался уже на закате. Несмотря на то что на равнине стояло позднее лето, к вечеру температура на вершине упала ниже сорока[47] – довольно прохладно для парня, привыкшего к флоридским субтропикам. Первым делом я развел в камине огонь, сварил кофе и, выйдя с кружкой на террасу, стал смотреть на лежащий внизу Фритаун.

Даже без помощи оптики я скоро начал различать знакомые фигуры – не лица, а именно фигуры, жесты, походку. Я помнил их очень хорошо и узнавал с первого взгляда. И каждый раз я невольно улыбался.

Я решил, что спущусь вниз завтра. Сегодня вечером я хотел бы повидать только одного человека. Мы провели вместе некоторое время и проплыли немало миль, и мне хотелось знать, что́ призвало меня сюда: ее образ, запах ее кожи, звук ее голоса, или наша эмоциональная связь была лишь следствием общей психологической травмы, которую мы получили, отправившись на поиски Энжел. А еще мне нужно было знать, готов ли я отдать свое сердце другой? Вполне ли оно исцелилось и способен ли я хотя бы отчасти управлять своими чувствами и эмоциями? Свободно ли оно или по-прежнему нет? Всего этого я не знал и потому продолжал смотреть в бинокль на небольшой особняк, в котором Летта, Энжел и Элли прожили последний месяц.

На кухне особняка Энжел и Элли готовили ужин. Они суетились вокруг кастрюли с кипящей водой и, кажется, что-то пели. Энжел размахивала пучком макарон, словно дирижерской палочкой, а моя дочь сжимала в руке деревянный половник, который выполнял роль микрофона. Энжел выглядела вполне здоровой и довольной – похоже, она набрала несколько фунтов, но это шло ей гораздо больше, чем противоестественная «модельная» худоба. Даже ее волосы были теперь нормального цвета – дочь Летты оказалась шатенкой с очень красивым золотисто-каштановым отливом. Радио в кухне было включено на полную мощность, и, если судить по долетавшим до меня обрывкам, девушки оттягивались под композицию «Остановись во имя любви». Энжел, изображая хор, громко выкрикивала припев («Остановись!») и жестом регулировщика выбрасывала перед собой выпрямленную ладонь, продолжая при этом увлеченно размахивать свободной рукой с зажатыми в ней макаронами. Выглядело это достаточно комично, но я невольно подумал: раз у человека появилось желание дурачиться, не значит ли это, что курс психологической реабилитации проходит вполне успешно? Несколько сложнее была проблема избавления от физиологической зависимости, но мне казалось, что и с ней Энжел – с помощью наших врачей – в конце концов справится. По всему было видно – быть собой ей нравится гораздо больше, чем быть какой-то другой, выдуманной Энжел.

Элли тем временем продолжала увлеченно петь в половник. Ее высокий и звонкий голос, перекрывавший даже динамики радиоприемника, я слышал достаточно отчетливо. Выглядела она веселой и беспечной, и я подумал, что новая жизнь пришлась ей по вкусу.

Но сколько я ни разглядывал окна особняка, нигде не было никаких следов Летты, хотя стол на кухне был накрыт на четверых. Интересно, куда она могла подеваться?

Солнце закатилось, стало еще холоднее, и я натянул теплую малиновую фуфайку местного колорадского производства. Подбросив в камин дров, я налил себе еще кофе и, держа горячую кружку обеими ладонями, как раз собирался перебраться на диван, когда до меня донесся звук легких и быстрых шагов.

Так умеют ходить только профессиональные танцовщицы.

Две крепкие руки обхватили меня за пояс, а к спине прижалась мягкая и теплая грудь.

Оборачиваться мне было не нужно.

– Я по тебе скучала, – шепнула Летта.

Я был поражен, как хорошо она выглядит.

Но еще больше я был поражен тем, насколько приятно мне было видеть ее. Я и вправду был рад. Настолько рад, что в груди екнуло сердце.

– Летта?!

Она улыбнулась.

– За тобой танец. Помнишь?..

– Конечно, помню, но… Сначала я хотел бы тебя кое о чем спросить…

– Опять ты за свое!

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду твою манеру пускать дымовую завесу. Менять тему. Переводить стрелки.

Я слегка наклонил голову.

– Возможно, ты и права.

Она самодовольно усмехнулась и протянула ко мне руки.

– Я жду.

Я искал слова, но их не было. Тогда я снял ее правую ладонь со своей шеи и прижал к сердцу.

– Много, много лет назад я отдал свое сердце другой женщине. И почти двадцать лет жил без него. Нет, моя сердечная мышца была на месте, и она неплохо работала, но… чего-то все-таки не хватало. Какой-то важной части. Недавно эта часть вернулась ко мне, мое сердце снова стало целым, и я… я его чувствую. Проблема в том, что теперь оно во мне не помещается. За двадцать лет мое сердце выросло, а то место, где оно раньше находилось, осталось прежним. Теперь ему нужен дом, и я подумал… может быть, ты возьмешь его к себе? Позаботишься о нем? Я знаю, ты могла бы стать хранительницей моего сердца, вот только… захочешь ли?

Летта прильнула ко мне и спрятала лицо у меня на груди.

Некоторое время мы не двигались. Наконец я прошептал:

– На протяжении многих лет мне казалось, что моя жизнь кончилась. Все эти годы она заполнялась только лицами тех, кого я сумел вернуть родителям, любимым, близким… Но большинство из них даже не знали меня, некоторые и вовсе не подозревали о моем существовании. Мне казалось, испытывать привязанность к женщинам и девушкам, которых я отыскал, это своего рода деформация, профессиональная болезнь, поэтому я уже давно перестал мечтать о любви. Я думал, что это не для меня. Что любовь прошла мимо, и теперь я уже ничего не в силах поменять. Быть может, когда-то у меня и был шанс, но я его упустил.

Но однажды, когда я плыл по Каналу по своим делам, я вдруг увидел, как ты угоняешь лодку и отважно пускаешься в опасный путь, даже не умея плавать. «Что же это за женщина, – подумал я, – если она способна на такое?» Потом, за кофе и яичницей, ты рассказала мне об Энжел… Ты была предельно откровенна и честна, ты ничего не скрывала и во всем обвиняла себя, ты открыла мне душу… а еще ты умела кружиться в танце, когда глубоко задумывалась или когда тебе было больно.

Когда мы вернулись на «Китобой», у меня уже кружилась голова от мыслей о тебе – от твоего запаха, от одного твоего присутствия. Я не мог выбросить тебя из головы и вдруг с удивлением почувствовал, как у меня в груди – там, где должно быть сердце, – что-то болит, словно какая-то часть меня, которая была мертва или крепко спала, вдруг очнулась и ожила. Но боль, которую я ощутил, была совсем другой. Это не была боль потери, боль, которую чувствуешь, когда что-то в тебе умирает. Что-то подобное испытываешь, когда начинают сокращаться слишком долго бездействовавшие мускулы, но я все равно подумал: «Этого не может быть. Я забыл, как это делается. Прошло слишком много времени. Кому я нужен?»

Только ничего не помогало. С тех пор как мы расстались в аэропорту Ки-Уэста, я постоянно думал о тебе. Ну, если не постоянно, то часто. Я не мог выбросить тебя из головы и не раз ловил себя на том, что составляю в уме фразы, которые сказал бы тебе, если бы ты вдруг оказалась рядом. Правда, когда я произносил эти слова вслух, они казались мне глупыми, но я не сдавался и повторял их снова и снова, пока мне не начинало казаться, что я, возможно, все-таки сумею все сказать правильно.

А потом снова приходило сомнение. Стоило мне увидеть себя в зеркале, увидеть все мои шрамы, и я начинал думать: «Нет, ничего не выйдет. Если она желает себе добра, если знает, что для нее хорошо, а что плохо, она просто отвернется и уйдет – ведь она отлично знает: каждый раз, когда звонит мой телефон, я срываюсь с места и мчусь туда, откуда могу не вернуться».

Одним словом, я не знал, что делать. Мне даже приходило в голову взять у кого-нибудь несколько танцевальных уроков, чтобы в следующий раз, когда я тебя встречу и ты пригласишь меня танцевать, я не спотыкался, как кретин… Но на самом деле проблема не в танцах. Проблема в том, что я устал от одиночества, и теперь я почти готов…

Она прижала палец к моим губам.

– Ш-ш-ш…

– Позволь мне договорить… Я репетировал эту речь для…

Летта кивнула.

– Я знаю. Очень милая речь.

– Но…

Летта стремительно обогнула меня, чертя кончиком пальца по моим плечам, груди, спине… Как и положено в танце, она ни на секунду не теряла контакта с партнером. Она словно оценивала меня, но…

– Если ты вдруг снова захочешь применить этот свой трюк, – я имею в виду, сменить тему, когда я задаю тебе прямой вопрос, – пожалуйста. Я возражать не стану. Никогда.

Ее прямота застала меня врасплох.

– Я не знаю, как выглядит отсюда, из Фритауна, нормальная жизнь, но мне кажется… мне кажется, что она должна быть несколько…

Она чуть приподняла брови и кивнула.

– Оглянись.

– Что?..

– Просто… оглянись, – медленно повторила она.

– Но…

– Оглянись вокруг.

– Зачем?

– Ты живешь среди постоянно меняющихся обстоятельств, среди бесчисленных «а вдруг?» и «что, если?», и одна из черт твоего характера, которая мне очень нравится, это твоя готовность действовать в зависимости от этих обстоятельств. Если бы ты не обладал этим свойством, в Колорадо, возможно, никогда бы не появился маленький городок, населенный девочками и их матерями, которые мечтают и смеются, потому что могут чувствовать себя в безопасности. Я это знаю, потому что я и сама живу среди них. Я, но не ты. Ты предпочел остаться на своем острове, чтобы каждый день ходить в построенную бывшими рабами часовню, где надписи на стенах напоминают тебе, что зло реально и что оно еще не побеждено. Вот почему ты ни на секунду не ослабляешь бдительности…

Она снова провела пальцем по моим плечам, ненадолго останавливаясь на каждом шраме, словно чувствуя их под мягкой фуфайкой.

– Я… – Летта запнулась. Некоторое время ее палец двигался по вытатуированным на моей спине невидимым буквам, потом одна ее ладонь легла мне на шею, другая – на сердце, а щека прижалась к плечу. – Я хотела бы почитать тебя, – шепотом закончила она. – Еще раз.

Я обернулся.

– Я добавил еще четыре имени.

– Где? – Летта приподняла мою фуфайку.

– Разве ты не видишь?

– Нет.

– Это новая разновидность татуировок. Новые несмываемые чернила, которые трудно разглядеть невооруженным глазом.

– Вот как?.. – Ее недоумение неожиданно уступило место игривости.

Я взял ее ладонь и прижал к сердцу, которое стучало громко, как барабан.

– Я прибавил их вот здесь…

Летта прижалась лицом к моей груди.

– Ничто не в силах стереть имена, которые высечены на скрижалях сердца.

Мы стояли, обнявшись и слегка покачиваясь на месте, потом медленно двинулись по кругу. Это был мой первый танцевальный урок. Летта прислушивалась к моему дыханию, я наслаждался запахом ее волос. Ее нежностью. Каждым ее движением, которое тут же становилось общим. Она даже позволила мне вести. Не желая слишком меня смущать, Летта обняла меня за шею и прошептала:

– Ты отлично сложен.

Эти слова меня озадачили.

– Это комплимент или?..

Она рассмеялась и вдруг, без всякого предупреждения, поцеловала меня в губы. Это был очень долгий, бесконечно долгий поцелуй, он длился и длился, а Летта все не разжимала объятий. Наконец она чуть отступила, посмотрела на меня и поцеловала снова, только на этот раз ее руки скользнули мне под фуфайку и прижались к коже. Ее ладони были мягкими и теплыми, а кончики пальцев ласкали едва зажившие шрамы у меня на спине.

Наконец с негромким мелодичным смехом Летта отстранилась и отвернулась, пытаясь скрыть проступивший на щеках жаркий румянец.

– Никак не могу привыкнуть… Здесь, на вершине, слишком разреженный воздух.

– Угу.

Летта шагнула к двери.

– Ужин будет готов через пятнадцать минут. Энжел приготовила для тебя свои любимые блюда – спагетти под соусом песто с базиликом, жареных цыплят и шпинат во фритюре. Не мешкай, а то все остынет.

– Откуда вы узнали?.. – растерянно пробормотал я, вспомнив, что стол действительно был накрыт на четверых.

Летта улыбнулась.

– Я женщина, а не идиотка. У меня есть свои способы.

– Вижу…

Она снова поцеловала меня.

– Скажи же мне наконец…

– Что?

– Что ты рад меня видеть.

– Я очень рад тебя видеть.

– Не так. Скажи, чтобы я поверила!

Я вытянул левую руку на уровне плеча, и Летта вложила свою ладонь в мою. Правой я обнял ее за талию, сделал шаг и повел ее под неслышную музыку, а она следовала за мной. Мы двигались по комнате против часовой стрелки, и отблески огня из камина плясали на наших лицах. На мгновение я остановился, поднял руку повыше, и Летта закружилась на месте – сначала в одну, потом в другую сторону и, не прерывая движения, вернулась ко мне, так что наши тела снова слились в одно.

Наконец она остановилась, закрыла глаза и прижалась ко мне – лбом ко лбу.

– Годится, – произнесла она с улыбкой, и не успел я опомниться, как Летта уже шагала к подъемнику.

– Ждем тебя через пятнадцать минут! И не вздумай опаздывать! – крикнула она, обернувшись через плечо, и запрыгнула на первое же движущееся вниз сиденье.

Выйдя вслед за ней на террасу, я смотрел, как Летта спускается туда, где мерцал огнями затерянный в горах городок, и на душе у меня было легко.

Я приехал в Колорадо, стараясь понять, какие чувства испытываю к этой женщине. Именно в эти секунды я получил ответ на свой вопрос.

Я не хотел расставаться с ней ни на секунду.

Глава 54

Несмотря на предупреждение Летты, которая просила меня не задерживаться, я все же решил сначала побриться и принять душ, а если останется минутка, то и переодеться, однако, когда я вернулся в хижину, в комнате я увидел Боунза. Он стоял у камина и грелся, протянув руки к огню. За прошедшие полтора месяца мы еще ни разу не разговаривали о том, как и когда он узнал, что Мари не покончила с собой, а также о том, почему он ни слова не сказал мне. Я всегда был рад его видеть, но сейчас мне больше всего хотелось дать ему в зубы.

– Ты должен мне кое-что объяснить, Боунз, – проговорил я, мысленно послав к черту правила вежливости.

– Да, – согласился он.

– Я слушаю…

– Боюсь, это не принесет тебе облегчения.

– Это мне решать.

Боунз покачал головой.

– Сейчас у тебя есть дело поважнее, Мерф.

– Какое же?..

Он поднял руку, в которой был зажат включенный телефон. На экране я увидел фотографию девочки десяти-двенадцати лет.

– Ну и что? – Я отвернулся. – Я сейчас не на работе.

– Ты сам отлично знаешь: человеку, выбравшему такую работу, как у тебя, не дано решать, когда он на службе, а когда нет. – Боунз показал пальцем себе под ноги – туда, где Энжел и Элли затеяли веселый хоровод вокруг кухонного стола. – И сейчас ты должен выбрать между одиннадцатилетней Мейси Гордон и… и спагетти под соусом песто.

Я покосился на телефон.

– Что случилось?

– Она выступала на детском танцевальном утреннике. Ее вытащили через черный ход. Мейси была в семье единственным ребенком. Ее отец владеет крупной компанией в Силиконовой долине.

Я вполголоса выругался.

– Это несправедливо, Боунз!

Он шагнул ко мне и вдруг оказался совсем рядом – всего в паре дюймов от меня. Или даже ближе.

– Ты прав. Но до недавнего времени несправедливость тебя не особенно заботила. Свобода – вот о чем ты всегда думал.

Я отвернулся к окну и уставился в сгущающуюся темноту, где смутно темнели высокие горные пики. Днем из этого окна открывалась великолепная панорама Скалистых гор, дремлющих в своей первозданной красоте.

– Ты не мог предупредить меня раньше?

– Мог.

Я обернулся к нему. Двигался я так быстро, что он не успел среагировать. Схватив Боунза за горло правой рукой, я приподнял его над землей и процедил прямо ему в лицо:

– Любовь тоже кое-что значит!

Он вцепился обеими руками в мое запястье и прохрипел в ответ:

– Да. И гораздо больше, чем ты думаешь.

Я отшвырнул его от себя.

– Что ты знаешь о любви?! Если бы ты хоть что-то в этом понимал, то не стал бы молчать насчет Мари. Из-за тебя я умирал каждый день.

Боунз потер помятое горло.

– Время идет, Мерф. Что ты выбираешь: ужин в приятной компании или?.. – Он снова показал мне снимок на экране.

– Это никогда не кончится! – взорвался я. – Никогда! Стоит только закончиться одному делу, как тут же появляется новое, и мне снова приходится…

Боунз шагнул ко мне. Его голос звучал не громче самого тихого шепота:

– …И тебе снова приходится выбирать: одна или девяносто девять.

– И все равно ты должен был мне рассказать, – проговорил я почти спокойно и тоже потер шею, словно это Боунз держал меня за горло.

– Если ты спрашиваешь, почему я молчал, значит, ты не способен ответить на этот вопрос сам, а тогда… тогда тебе действительно лучше остаться дома.

Я накинул на голову капюшон фуфайки и схватил со стола ключи от «Шевроле». Уже в дверях я ненадолго остановился.

– Когда-нибудь, – проговорил я, и голос мой звучал так, что Боунз не мог не понять, что я говорю совершенно серьезно, – когда-нибудь настанет день, когда ты проснешься оттого, что я держу тебя за горло. И тогда ты поймешь, что с тобой покончено.

Он кивнул, но без обиды, без гнева. Он принял мои слова как должное.

С горы я спустился пешком, а не на подъемнике. По пути на некоторое время задержался у особняка Летты, принюхиваясь к доносящимся из окон аппетитным запахам. Энжел и Элли уже приступили к десерту – клубнике со взбитыми сливками. Каждые несколько секунд то одна, то другая подносили баллончик к широко открытому рту и одним движением пальца наполняли его густыми сливками, изо всех сил стараясь не расхохотаться.

Иногда им это удавалось.

Потом сквозь открытую дверь кухни я заметил какое-то движение. Это была Летта. Что-то напевая, она вышла из душа в коридор и, закутавшись в мохнатое полотенце, принялась расчесывать перед зеркалом еще влажные волосы, то и дело совершая быстрые танцевальные пируэты. До меня доносился запах ее шампуня. Порезы, оставшиеся после падения на устричную отмель, давно зажили, оставив на коже Летты едва заметные беловатые шрамы.

На несколько мгновений я задержал дыхание, стараясь запечатлеть в памяти ее раскрасневшееся, счастливое лицо.

Наконец я выдохнул, вполголоса обругал Боунза, кивнул Солдату, сидевшему возле моих ног, и, сопровождаемый звонкими голосами и смехом Энжел и своей дочери, направился туда, где оставил «Шевроле». Было довольно поздно, воздух стал еще холоднее, и в свете уличных фонарей я видел, как дыхание прозрачным парком вырывается у меня изо рта.

Минут через двадцать я был у машины. Распахнув дверцу, я увидел в кабине Клея. Он сидел, сложив руки на коленях, явно поджидая меня.

– Вы ведь не думали, мистер Мерфи, что я позволю вам уехать без меня?

Я покачал головой.

– Не думал.

– И куда мы направимся теперь?

– В Вегас.

– Жаль, что я завязал с азартными играми.

– Я тоже в них не играю.

Я включил передачу и развернул машину. Держа ногу на тормозе, я сказал, показывая туда, где начинался спуск в долину.

– Я не знаю, что ждет нас там, Клей, так что… Если захотите сойти, вам достаточно только сказать. Большой мир – не самое лучшее место для…

Он вскинул на меня глаза.

– Для кого? Для стариков?

– В том числе…

Не говоря ни слова, Клей с самым решительным видом пристегнул ремень безопасности, и я снял ногу с тормоза.

– Ну, тогда не говорите, что вас не предупреждали.

– Вы предупредили меня, мистер Мерфи. – Отвернувшись, он посмотрел в окно и, сунув в рот зубочистку, проговорил, обращаясь то ли ко мне, то ли к воспоминаниям, которые привели его на переднее сиденье рядом со мной: – Но и вы не говорите, что вас не предупреждали.

Сидевший сзади Солдат встал задними лапами на сиденье, просунул голову вперед и, упираясь передними в приборную панель, принялся попеременно вылизывать то Клея, то меня.

Наконец Клей снова заговорил:

– Мистер Мерфи?

– Да, сэр, мистер Петтибоун?

– Не могли бы вы сделать мне одно небольшое одолжение после того, как… после того, как мы найдем эту девочку?

Клей не задал бы этого вопроса, если бы не нуждался в моей помощи, но я все равно спросил:

– Для вас это важно?

Он немного подумал, и я заметил, как в уголках его глаз блеснули слезинки.

– Это касается единственной важной вещи на свете!

Каменистая горная тропа под колесами закончилась, дальше пошел гладкий асфальт, и я прибавил скорость. Впереди нас ожидало еще два с лишним часа пути.

– Поспите немного, – посоветовал я. – Вам могут понадобиться силы.

Клей скрестил вытянутые ноги, закрыл глаза и откинулся на подголовник.

– Я посплю, – согласился он. – Но прежде позвольте мне рассказать вам одну историю…

Примечания

1

Управляемые транцевые плиты – устройство на корме моторной лодки или катера, повышающее равномерность движения при волнении и облегчающее выход на глиссирование. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

«Бостонский китобой» – тип скоростного морского катера производства одноименной компании.

3

Нумерация русского перевода Псалтири не совпадает с нумерацией, принятой в других христианских конфессиях.

4

В синодальном переводе соответствует Пс. 21:30.

5

Береговой канал представляет собой протяженный водный путь, который пролегает вдоль восточного побережья Флориды и представляет собой череду переходящих друг в друга рек, проливов и каналов, каждый из которых может иметь собственное название.

6

Подземная железная дорога – обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 г.

7

Узел – единица скорости, используемая в навигации. Равен 1,87 км/ч.

8

Уинн-Дикси – американская сеть супермаркетов со штаб-квартирой в Джексонвилле, штат Флорида.

9

Флорида-Кис – цепь островов у южной оконечности полуострова Флорида. Представляют собой в основном коралловые рифы, а также бывшие известковые отмели.

10

Суэйзи, Патрик – американский актер, танцор, певец и автор песен.

11

Джейсон Борн – персонаж романов Роберта Ладлэма, бывший агент ЦРУ. Обладает очень высоким уровнем реакции и интуиции. В совершенстве владеет приемами рукопашного боя и знаниями в области огнестрельного оружия, знает несколько языков.

12

«Красноносый олень Рудольф и остров потерянных игрушек» – американский мультфильм.

13

Даркнет – нелегальная сеть, соединения которой устанавливаются только между доверенными пирами с использованием нестандартных протоколов и портов.

14

В рекламных целях в шоколадные батончики «Вилли Вонка» иногда вкладываются билеты с приглашением на различные праздничные мероприятия, в т. ч. на знаменитой Шоколадной фабрике.

15

«Радарная пушка» – ручной радар для измерения скорости летящего мяча в бейсболе.

16

Ки-Уэст – остров и одноименный город в США, часть архипелага Флорида-Кис. Это самая южная точка Флориды, находящаяся в 150 км к северу от Кубы.

17

Книга финансового обозревателя газеты «Вашингтон пост» Себастьяна Маллаби. Полное название: «Денег больше, чем у Бога: хедж-фонды и создание новой элиты».

18

Крошка Доу – условное обозначение ребенка, чье имя неизвестно или не оглашается по каким-либо причинам.

19

Мф.16, 2–3; Он же сказал им в ответ: вечером вы говорите: будет вёдро, потому что небо красно; и поутру: сегодня ненастье, потому что небо багрово.

20

Следование (наряду с «веде́нием») – основополагающие принципы парного бального танца.

21

Карта Центурион (Черная карта) – самая эксклюзивная и дорогая кредитная карта, выпускаемая компанией «Америкэн Экспресс». Карта Центурион предоставляет своему владельцу широкий спектр эксклюзивных привилегий.

22

Термин apollumi обладает очень широким семантическим полем значений. Чаще всего он означает не полное уничтожение человека, а только завершение его телесного существования и относится в равной степени как к вечной жизни, так и к вечному наказанию. Ч. Мартин употребляет его, в частности, в значении «заблудшая овца».

23

«Дропбокс» – файловый хостинг одноименной компании, включающий персональное облачное хранилище, синхронизацию файлов и программу-клиент.

24

«Субмарина» – длинный сэндвич с курятиной, сыром и овощами.

25

«Публикс» – сеть американских супермаркетов.

26

«Снэпчат» – популярный в США мессенджер для обмена фотографиями и видео. На фотографию можно добавить надпись, нарисовать пальцем какой-нибудь рисунок или наложить поверх изображения стикер или фильтр.

27

«Король былого и грядущего» – фэнтези-тетралогия английского писателя Теренса Уайта, написанная на основе английских легенд о короле Артуре.

28

Гребная доска – инвентарь для сапсерфинга, водного вида спорта, который представляет собой разновидность серфинга: спортсмен катается на волнах, стоя на доске, а не лежа, и гребет веслом, а не руками, как в классическом серфинге.

29

Катастрофа рейса 592 – крупная авиационная катастрофа, произошедшая в 1996 г. в Эверглейдсе.

30

Кукурузный лабиринт – вид семейных развлечений, который существует в США уже не одно десятилетие. Представляет собой лабиринт из дорожек, проложенных в кукурузном поле. Основная цель – найти выход среди запутанных ходов. Чтобы участникам было еще интереснее бродить внутри, организаторы придумывают квесты, выдавая карты с заданиями, которые нужно выполнить. Внутри также устанавливаются различные нехитрые предметы и развлечения.

31

Мар-а-Лаго – клуб для избранных. На его территории находится частная резиденция президента Трампа.

32

Роберт Крейг «Ивел» Книвел – американский исполнитель трюков, получивший мировую известность благодаря своим рискованным трюкам на мотоцикле.

33

«Лайф Флайт» – авиационно-медицинская транспортная служба, своеобразная «воздушная скорая помощь».

34

Специалист оперативного реагирования – общее название представителей профессий, связанных с оказанием первой помощи, нейтрализацией чрезвычайных ситуаций, наведением порядка и т. д.: пожарные, полицейские, спасатели, работники скорой помощи.

35

В США куртку с большой буквой из фетра или жаккарда могут носить члены школьных (или университетских) спортивных команд, выполнившие определенные нормативы или победившие в крупных соревнованиях.

36

Местный (общинный) колледж – двухгодичное среднее специальное учебное заведение, обучение в котором финансируется местными властями и рассчитано на удовлетворение местных нужд в специалистах средней квалификации.

37

Фритаун – столица республики Сьерра-Леоне в Западной Африке. Город основан в 1792 г. по инициативе английского филантропического общества с целью поселения в нем освобожденных из рабства американских негров. Английское название Фритаун буквально означает «Свободный город».

38

Соответствует 1 265 кг на м^3.

39

Соответствует 1 394 кг на м^3.

40

«Порше Каррера» – среднемоторный суперкар, производившийся с 2003 по 2006 г. компанией «Порше» в Лейпциге.

41

АР-15 (AR-15) – американская полуавтоматическая винтовка под патрон 5,56×45 мм, поступает в продажу в качестве гражданского оружия для самообороны, охоты и т. п. Является гражданским аналогом армейской автоматической винтовки М16.

42

Джимми Баффет – американский певец и музыкант, пользующийся особой популярностью в Ки-Уэсте.

43

Форт Джефферсон – покинутый форт XIX в. на острове Гарден-Ки, входящем в группу островов Драй-Тортугас в Мексиканском заливе. В настоящее время – туристический объект.

44

Одна морская миля равняется 1853 м.

45

Маршмэллоу – кондитерское изделие, напоминающее пастилу или суфле. Состоит в основном из сахара, желатина и глюкозы с добавлением ароматизаторов и красителей. Самый известный и несколько стереотипно-традиционный способ приготовления в Америке – это жарить пастилки на костре, во время лесных пикников. Разогреваясь, маршмэллоу увеличивается в размерах, становится воздушным и тягучим внутри, а снаружи коричневым, поджаристым. Сахар в составе превращается в карамель при жарке.

46

Хэмптонс – часть Ист-Энда Лонг-Айленда, штат Нью-Йорк; популярный морской курорт.

47

Ок. +4 °C.

Content

Чарльз Мартин
Хранитель вод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Примечания