Олег Хлебников.

Заметки на биополях

© Олег Хлебников, 2018

© «Время», 2018

* * *

Памяти Анны Саед-Шах

Анечке с любовью и благодарностью за помощь в работе над этой книгой

Три отца и много дядек. Документальная повесть

– Да у тебя было три отца! – сказал старый знакомый писатель, выслушав мои сбивчивые истории. Мне было тяжело и хотелось высказаться, говорить, говорить об ушедших близких. А мой старый знакомый умеет слушать и очень любит гиперболы. Вот и сейчас, конечно, была гипербола. И все же если принять его формулу…

Мать из моих отцов лично знала только одного. Да и то, пожалуй, не очень глубоко.

Его фотокарточку я часто держал под подушкой. Это происходило всякий раз, когда он уезжал в одну из многочисленных командировок (то была его зона свободы). Кстати, из командировок он всегда привозил мне модные одежки, каких в нашем провинциальном городе не видывали, – никогда после детства не был и не буду таким стилягой (словечко тех лет).

Сейчас его фотография в рамке стоит на пианино (недавно поставлена), на котором я никогда не играю (и совсем разучился), на ней ленточка, черная и бликующая, как само пианино.

На стенке висит фотопортрет «второго отца»: он на берегу залива, глаза (особенно один), даже сквозь толстые стекла очков, поражают острой тревогой, почти отчаянием.

А снимок «третьего отца» я еще не успел вставить в рамку – передо мной лежит. Здесь он улыбается и очень похож на артиста Демьяненко, знаменитого гайдаевского Шурика…

Почему мой знакомый назвал этих двоих людей наряду с кровным моими отцами? Наверно, из моих рассказов он понял, что обоих всерьез волновали как внешние обстоятельства моей жизни, так и внутренние, образ мыслей, блин, чего трудно ожидать от кого-то, кроме отца, а я тяжело переживал почти одновременный уход «первого» и «третьего» и все время вспоминал «второго».

Вообще-то терпеть не могу обниматься-целоваться с мужчинами (с женщинами – тоже крайне избирательно). Исключением были – эти трое. Именно потому, наверно, и отцы.

Но не буду играть в катаевский «Алмазный венец». Моего физического отца звали Никита Аверьянович, так было в метрике и в паспорте, хотя мой дед (отец отца) всю жизнь прожил Валерьяном. «Второй» – поэт Давид Самойлов. «Третий» – литературовед и писатель Станислав Рассадин.

…С Самойлычем я наконец (давно хотел) познакомился только за десять лет до его смерти и жил у него почти три года. Сейчас понимаю: это были очень счастливые годы. Этот его дом открытых дверей, хотя и квартира… Но я, конечно, открывал дверь своим ключом. И всякий раз, когда возвращался с работы, из журнала, он шел к дверям меня встречать. Шел буквально с распростертыми объятьями. Это при его полуслепоте могло показаться чуть ли не мерой предосторожности от невидимых препятствий (да и, в общем, одно невидимое препятствие действительно было – уходящее время его жизни).

Часто, уже приобняв меня в коридоре, он лукаво и при этом значительно шептал на ухо: «К нам пришел хороший человек!» Это означало, что к нему, знаменитому поэту, пришел очередной рифмоплет, но не только со своими виршами, но и с бутылкой коньяка. Иногда он говорил: «К нам пришел очень хороший человек!», что значило: рифмоплет принес две бутылки коньяка. Фраза «К нам пришел странный человек» характеризовала появление совершенно пустого (без спиртных напитков в том числе) графомана…

Но я перескочил: все-таки первым, кто меня обнимал-целовал, был мой кровный отец, папка. В раннем детстве он целовал мне даже пятки (то ли помню, то ли рассказали). И это несмотря на то что сам вырос в суровой староверской семье, где его отец, мой дед, похожий на актера Бабочкина в роли Чапаева, называл единственного сына (остальные сыновья не выжили – только две дочери) не иначе как Парень – никогда по имени.

В детстве, пришедшемся на войну, Парень голодал, ел крапиву и щавель. После войны еще подростком начал работать. Окончил художественное училище. В свободное от работы время малевал. Потом поступил «на инженера» – на вечернее. Мама рассказывала, что тогда он научился спать в трамваях и автобусах стоя. И, что сейчас непредставимо (время было уже хрущевское), еще не окончив институт, стал главным технологом завода. Конечно, оборонного – в нашем городе почти все были оборонные. Потом он слетал с высоких должностей, поругавшись с начальством, и поднимался снова. И опять – слетал, к ужасу мамы…

Кстати, маму он взял нахрапом – даже бил морду собственному преподавателю, которого заподозрил в излишнем к ней внимании. Причем произошло это безобразие накануне экзамена, который Парень должен был сдавать тому самому поклоннику матери. Ничего, сдал.

А еще вдвоем (!) с мамой (и она на этом надорвалась) он построил пасеку у черта на рогах – на ней потом и сгорели все его рисунки и картины. Но к этому Парень отнесся философски – сидя по выходным в двухкомнатной хрущобе (ничего другого от завода и государства не получил), мастерил шкатулки и дарил родственникам и знакомым.

Культбаза

Первый засвидетельствованный родителями проблеск моего сознания относится к 1957 году. Но запомнил я тогда не спутник (тоже первый), а свою прабабушку. Она на три четверти появилась из подпола, где жила (остальную территорию занимали, ютясь, дед с бабкой и многочисленное семейство их дочки, тети Гали), – появилась посмотреть на меня, погладить по голове и похвалить: «Сколь бел да басок!» Сама прабабушка была чернявая, маленькая, темная лицом и очень добрая. Я был не столько бел, сколько скудноволос, большеголов и совсем даже не красив (не «басок») – похож в соответствии с краткой модой времени на Хрущева. Впрочем, мне тогда только исполнился год.

А прабабушка спустилась обратно в подпол, откуда сладко пахло керогазом, и навсегда исчезла из моей жизни, способа существования данного мне в аренду белкового тела, на которое сам я в детстве очень удивлялся – еще не привык.

Помню, подолгу рассматривал свою руку – неужели это вот и есть я, это вот моя рука (?!), и другой левой руки у меня уже никогда не будет (?!), – мой старый знакомый говорит, что так же удивлялся именно на свою руку Вольтер, не знаю, не читал, – и я ограничен этой вот белой кожей на руке и остальном, и отделен ею от всего мира, и я, я, я, что за дикое слово, но Ходасевича прочитал, конечно, много позже… Словом, удивлялся и привыкал.

А что касается Хрущева, его наряду с Райкиным я всегда с удовольствием слушал по радио и позже смотрел по телевизору – даже мне, дошкольнику, было интересно и смешно. Радио – клетчатое и ворсистое – я слушал, лежа на диване с валиками, а телевизор у нас появился в числе первых на улице Коммунаров – «Рекорд» без линзы (!). Его приходили смотреть соседи, зимой оставляя у впускавшей морозный пар двери огромные несгибаемые валенки.

Но прабабушка, которая появилась и исчезла, жила на другой улице, в районе под названием Культбаза, что переводилось как «Культурная база», а вовсе не база культа личности, хотя из всей мировой культуры там были только дощатый летний кинотеатр да один крашено-кирпичный продуктовый магазин, пахший селедкой и лакированными резиновыми сапогами.

Зато там, на Культбазе, можно было почувствовать себя индейцем, поскольку по улицам свободно гуляли куры, а из ивы, растущей вдоль берега (прямо за домами) речки Карлудки (в народе – Говенки), легко было сделать лук. Там, на высоком берегу этой речки, хорошо было сидеть в траве, думать и сочинять стихи:

Над рекой игривой,

Головы склоня,

Тихо плачут ивы

Каплями дождя…

Склоня – дождя, конечно, плохая рифма, но ведь и у Фета в одном из лучших четверостиший русской поэзии рифмуются «огня – уходя», и ничего, значит, дело не в рифме.

…Потом, вслед за прабабушкой, в моем способе существования появилось и исчезло много людей – некоторых из них знает весь мир, некоторых – вся страна, кого-то – продвинутые читатели и зрители, кого-то – только родственники и друзья.

А живших на Культбазе деда с бабушкой со стороны отца Парня, а также сестру отца тетю Галю с семейством, которых человечество не знает, мы все, обитавшие на улице Коммунаров (которых тоже человечество не знает), так и называли для простоты и краткости – культбазовскими.

Моя культбазовская бабушка Екатерина Ивановна была староверкой – дородной, громкоголосой, серьезной и неграмотной. Зато умела делать любую работу и стряпать без дрожжей.

Были у нее две сестры – Аграфена и Секлетинья. Когда они собирались вместе, садились рядком на диван – все в платках, грудастые, белые лицом – и начинали разговаривать, я понимал процентов двадцать слов – не больше. Общий смысл разговора от меня тоже нередко ускользал, но фонетика завораживала!

Воспоминания о языке

Катерина, Секлетинья, Аграфена –

мать отца и рядом младшие сестрицы –

восседали и на староверской фене

пели, как мифологические птицы.

Мне б записывать, а я со ртом открытым –

так, что сами угощенья залетали, –

слушал их под сенью кукол и открыток –

тех, которые в окошке отцветали.

Устрашаясь стрекотанья Секлетиньи,

Аграфеновой гофрированной ткани,

я жевал и дожидался епитимьи:

Катерининых суровых толкований.

Секлетинью она ставила на место,

обрывала Аграфену грозным басом…

Чтобы в доме без дрожжей всходило тесто,

квас малиновый сменялся желтым квасом,

чтоб в углах не заводилось обстоятельств

места, времени и нового устоя.

…Изо всех словечек, вывертов, ругательств

не запомнил наизусть ни одного я.

(Только это – только «озеро пустое».)

Но остались моей греческой латынью

Катерина, Аграфена, Секлетинья.

Еще в девках культбазовская бабушка Катерина была сильна физически и работяща. И вот эти-то ее качества могли перевернуть историю России. Да-да…

В молодости она жила в деревне недалеко от Владимирского тракта, по которому отправляли в Сибирь ссыльных, – в традиционном староверском доме. Поскольку дом был староверский, он стоял на краю деревни. И именно в окно этого дома однажды постучал бородатый невысокий человек – по всему беглый каторжник. Староверы всегда были настроены враждебно по отношению к любой власти и беглых принимали. Приняли и его. Прежде чем пойти дальше на запад, он несколько дней прожил в доме моих староверских предков и помогал моей тогда четырнадцатилетней бабушке колоть дрова.

Физически сильная Катерина вполне могла однажды опустить колун не на чурку, а на его голову, и тогда не было бы в мировой истории никакого Сталина, а разве что где-то петитом мелькнул бы малозначительный большевик-экс Джугашвили, сгинувший до Октябрьского переворота.

Но повести себя так у бабушки еще не было оснований – она же не знала, что из-за этого рябого грузина раскулачат за две коровы и сошлют ее отца (хозяина дома, принявшего беглого), а ее старшую дочь Евдокию после войны и Дахау отправят в колымские лагеря. И что лично была знакома со Сталиным, культбазовская бабушка узнает только перед самой войной, когда в доме появится первая книга на русском, а не на церковно-славянском, – букварь моего будущего отца Парня с многочисленными портретами Сталина, в том числе и молодого, бородатого, времен арестов и побегов.

Впрочем, Сталина бабушка не ругала, она вообще была сдержанна на язык, единственным и главным ее ругательством было вот это, не на шутку пугавшее меня в детстве «озеро пустое».

Сталина нес по всем кочкам ее муж, мой дед Валерьян Егорович, почему-то чаще всего именовавший вождя всех времен и народов говноусым.

Дед Валерьян тоже изначально был старовером, но с войны, которую прошел от и до минометчиком на Севере, даже в Заполярье, и получил осколочное ранение в голову, вернулся убежденным евангелистом. Объяснял смену конфессии так: они (староверы) читают свои книги и не понимают про что, и до конца дней потешался над походами бабушки в молельный дом. Сам же, кроме Евангелия, любил читать Некрасова, знал почти всего наизусть и часто к месту вворачивал цитаты из Николая Алексеевича. А когда некрасовских цитат не хватало, вспоминал что-нибудь народное или, подозреваю, свое, например:

Как во городе да во Саратове

Проявился там детина –

Он незнамый человек.

Он по городу похаживает:

Синя шапка набекрене,

Пистолеты на ремене

И шашка до земли…

«Во!» – неизменно добавлял дед и поднимал вверх большой палец. Был он худ, невысок ростом, закручивал усы вверх, носил сапоги и гимнастерку. А сколько занятий сменил за жизнь! Был механизатором, потом его избрали председателем колхоза – поработал, огляделся, сказал «Дерьма-то!», плюнул и уехал в Ленинград на стройку, несколько лет присылал оттуда посылки своей полуброшенной многочисленной семье. Но и в Питере перед ним в какой-то момент настойчиво замаячили перспективы карьерного роста – дед Валерьян сказал «Дерьма-то!», плюнул и вернулся в родные предуральские леса, стал зарабатывать на жизнь охотой.

Тогда у ворот нашего двухэтажного деревянного дома на улице Коммунаров дед появлялся то со связкой белок на ремне, то с глухарем или тетеревом (хвойный вкус глухариного супа помню до сих пор).

А еще Валерьян Егорович искал клады, разводил пчел, делал запруды и запускал в образовавшиеся водоемы зеркального карпа, клал печки, рубил лес и строил избы, а также недолго был токарем на одном заводе, вахтером на другом и всегда – вольным человеком.

Свои фронтовые медали дед пустил на блесны.

«Международным положением» – так называлось тогда все, связанное с политикой, – дед интересовался, слушая Круглый стол по радио. Коммунистов называл ворами и власти совершенно не доверял – когда говорил про нее, так щурился, что, казалось, ясно видит впереди что-то, скрытое от других.

Вообще представляется, что смотрел он на мир с какой-то более высокой точки, нежели большинство. Может быть, такому его взгляду способствовало пребывание на питерских строительных лесах или на деревьях в прикамском лесу во время охоты?

Во всяком случае вспоминается Ошо с его рассуждением о том, что категория времени зависит от высоты и обширности взгляда. Если сидишь под деревом и к нему едет повозка, то эта повозка для тебя – ближайшее будущее (станет настоящим, когда до тебя доедет); если же сидишь на дереве, то уже видишь эту повозку, и, следовательно, она для тебя настоящее (то есть ты можешь наблюдать свое закрытое от приземленного взгляда ближайшее будущее); ну а если подняться еще выше да к тому же развить в себе внутреннее зрение!..

В общем, время – наверняка неотделимо от пространства и, хотя, скорее всего, представляет собой некий шар, движемся-то мы по его радиусу. И вот по этому радиусу я продвинулся уже на двадцать с лишним лет дальше культбазовского деда и наконец увидел то, что, возможно, он знал давно: коммунисты в нашей стране посжигали собственные партбилеты, после чего почти открыто проявили свою воровскую сущность. Дед Валерьян оказался прав, но доказательств своей правоты не дождался, хотя на несколько лет пережил бабушку.

Его зарезали на операционном столе, вырезая всего лишь грыжу. Было ему 84… Не так мало. Его сын Парень, мой отец, до этого возраста не дожил. И Самойлыч много лет не дожил. И Станислав Борисыч… Когда он (Рассадин) узнал о смерти моего отца, сильно сопереживал. А сам умер ровно через две недели. И почти все мои «дядьки» ушли раньше. Но – это Борисыч любил цитировать (из Жуковского):

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

Первый и второй

Вскоре после смерти отца Парень сдал – увы, уже не экзамен. Расслабился, полностью подчинился матери. Но до этого успел познакомиться с Самойлычем.

Произошло знакомство в Москве, куда я к тому времени переехал, в пятикомнатной писательской квартире Самойлова. Я там проживал. Парень приехал навестить сына.

Самойлыч в то время жил в основном в Прибалтике, но часто наезжал в Москву – и начинался праздник.

Гости приходили почти каждый вечер.

Сухая строгая старуха Лидия Корнеевна Чуковская, которую Самойлов, кажется, немного побаивался. Мрачновато-остроумный и тоже строгий в отношении вредных привычек хозяина Зяма Гердт (почти все его так называли, а он не возражал). Узнаваемо-красивый и внимательный к каждому слову Самойлыча Михал Михалыч Козаков. Веселый и находчивый Юлий Ким. Знаменитый редактор поэзии и родственник Самойлова по первой жене, высокий и породисто-красивый Виктор Фогельсон. Обаятельный и умный Алик Городницкий с милой и яркой женой Аней Наль, признанной ученицей хозяина дома. Еще парочка его так называемых учеников (Самойлычу нравилось чувствовать себя окруженным учениками, мне же он говорил, что я не его ученик, а Слуцкого). Потрясающий переводчик и глубокий человек Анатолий Гелескул. Тогда еще широко известный только в узких кругах пристальный и веселый филин Игорь Губерман, которого Самойлов в свое время у себя прописал, чтобы тот не был уж совсем безродным космополитом, да еще и бомжем. Его, Губермана, теща – невозмутимая и мудрая Лидия Борисовна Либединская – почти всегда с сигареткой, не смотри что графиня по линии Льва Толстого. Молодой тогда критик Сергей Чупринин, на которого Самойлыч возлагал большие надежды (ну надо же, чтобы стихи кто-то понимал!). Удивительный полковник (настоящий!) Петр Горелик, ближайший друг Самойлова и Слуцкого (Бориса Абрамовича – еще с Харькова). Конечно, Юрий Левитанский, друг-стихотворец и сосед по дому, угнетенный в те годы бытовыми заботами: по воспитанию и кормлению трех маленьких дочерей. Еще три-четыре академика, некоторые из коих не производили впечатления умных людей… Всех не перечислить.

Когда Самойлов приезжал в Москву, Москва сама к нему приходила.

Обилие знаменитых друзей Самойлыча не мешало мне приводить в дом и моих товарищей (это слово, замаранное советской властью, на моих глазах успешно возрождал Щекоч – один из самых близких моих друзей-товарищей, хотя и немного дядька). К ним Самойлыч относился внимательно и радушно, как подобает относиться к друзьям сына. Тем более внимательно и радушно он отнесся к моему кровному отцу.

Тот приехал в столицу как настоящий провинциал: с банками своего меда и маминого варенья, но без провинциальной гордыни.

В первый же вечер состоялось обильное застолье, на котором хорошо помню Левитанского. По тому факту, что в какой-то момент Юрий Давидович запел свою песенку про лотерейный билет, который «за тридцать копеек всего», а потом и любимую русскую народную «Когда будешь большая, отдадут тебя замуж…», можно судить, как долго длилось застолье. Очень долго.

Одной из главных тем разговора был сталинизм.

Отец Парень рассказал про свою старшую сестру Евдокию (для меня Тетьдусю).

Она ушла на фронт добровольно. Поскольку хорошо знала немецкий, служила переводчицей при штабе полка. Попала в плен из окружения, была отправлена в Германию. Там работала на какого-то бауэра. Бежала с еще двумя русскими. Их поймали (подвела выпечка на подоконнике открытого окна дома в немецкой деревне – голодные были, не удержались). Попала в Дахау. Освободили американцы, предлагали поехать в Штаты – отказалась. В результате – и это уникальный случай! – довоевала в той же части, из которой попала в плен (его обстоятельства были абсолютно прозрачны). Вернулась победительницей, уже из Болгарии. По дороге домой познакомилась с раскрасавцем-гармонистом. Влюбилась. Но его «выявили» как «власовца» (за то, что состоял в армии этого генерала, но не в РОА, а еще в той – Красной, Власов же был даже любимцем Сталина). Красавец-гармонист бесследно исчез. А вскоре взяли и ее. Отправили на Колыму. Говорила, что в Дахау было лучше.

– Но после лагерей она вышла замуж, – закончил рассказ отец Парень, – и сумела родить двоих детей – вот настоящий подвиг!

Самойлыч внимательно слушал, влажнел глазами, сказал, что это целый роман, и заговорил о том, как они, молодые поэты, попавшие на фронт со студенческой скамьи (ИФЛИ и Литинститута), относились к Сталину:

– Почти никто ничего не понимал, кроме разве что Бори Слуцкого.

А когда вождь народов умер, собрались своим уникальным кругом, где не оказалось ни одного стукача, и сидели в растерянности.

– Вдруг прибежал Женька Винокуров, – продолжил Самойлыч. – Он прыгал, как мячик, и радостно кричал: «Подох! Подох!» И как-то сразу все стало ясно.

Тут Парень, конечно, вспомнил своего отца, который всегда ненавидел Сталина и воровскую власть, а не попал в лагеря только потому, что никогда не хотел быть даже мелким начальником.

…Кажется, именно тогда Самойлыч рассказал эту историю.

Однажды по протекции своего друга он попал на семейное торжество в дом Микояна. В тот самый Дом на набережной. Его соседкой по столу оказалась симпатичная рыжеволосая незнакомка. За которой он, натурально, весь вечер ухаживал. Потом, естественно, вызвался проводить. Выяснилось – совсем недалеко. Она жила в том же доме.

Проснувшись утром, Дэзик (так его называли почти все) увидел чуть ли не над кроватью портрет Сталина.

– А зачем ты этого усатого тут повесила? – возмущенно спросил он.

– Это мой папа… – смущенно ответила Светлана, как выяснилось, Аллилуева.

И молодой поэт испугался стать отцом внуков Сталина…

– Но мы с ней до сих пор переписываемся, – закончил Самойлыч.

(Потом я узнал от его литсекретаря, что своему другу, который привел его к Микояну, он позвонил на следующий день с восторженным заявлением: «Мы его поимели!» – «Но почему “мы”, при чем тут я?» – спросил друг. «Я в это время постоянно о тебе думал», – ответил поэт.)

После такой истории Парень не мог удержаться и не рассказать семейную легенду о том, как его мать колола дрова со Сталиным.

– Вот бы топориком-то промахнулась! – мечтательно и в то же время мрачно сказал добрейший Левитанский.

Бурно обсуждали, когда Джугашвили бежал с каторги, – вроде сходилось.

А Самойлыч неожиданно добавил:

– Но нельзя забывать и о вине евреев-комиссаров перед русским народом.

Словом, на следующее утро заботливый Левитанский принес нам из своей квартиры наверху кастрюльку супчика: «Оттягивает!» Супчик все оценили. Левитанский вскоре убежал к себе дальше заботиться о дочках, а Самойлыч и Парень долго о чем-то говорили. В результате отец Парень сильно зауважал Самойлыча, а тот как-то очень значительно мне сказал: «У вас замечательный папка!» Я радовался за себя и гордился обоими.

Кстати, если Левитанский был специалистом по супчикам, то Самойлов – по каше.

Маленький, седенький, полуслепой большой поэт стоял и варил ранним утром эту самую кашу. Говорил: фронтовая привычка.

Я и первая моя жена Алла-Розалия вставали позже. Видел я Самойлыча, варящим кашу, раза три-четыре, не больше, – когда не спалось. В другие дни – только пытался употребить продукт его деятельности. Он был вполне качественным, этот продукт, но я с утра могу один кофе. В общем, мало каши ел, дурак!

Семья Самойлова была непростая. Трое детей. Единственная из них дочка выросла фанаткой Пугачевой (Аллу Борисовну даже приводили в квартиру Самойловых – «размагнитить» дочку, не получилось). Отказалась переезжать с семьей в Прибалтику. Вот с ней мы и жили в пятикомнатной самойловской московской квартире.

Дом, где на втором этаже располагалась его квартира, был интересным. Например, в каждой квартире существовала маленькая темная комнатка, предусмотренная под библиотеку. Но как библиотеку ее использовали отнюдь не все. Например, Николай Николаевич Озеров, воистину народный артист и знаменитый спортивный комментатор, прославившийся фразой «Такой хоккей нам не нужен!», мудро сделал там бар.

К услугам этого бара прибегали, зная доброту Николая Николаевича, почти все многочисленные писатели-соседи, особенно после вступления в силу антиалкогольного закона 1985 года. А лично я испытывал на себе его (не закона) доброту несколько раз в лифте, куда пропускал Николая Николаевича, уже грузного, одышливого, с палочкой, а он всегда успевал первым поздороваться – знал, что его все знают. И непременно спрашивал: «Как ваши детки?» – «Прекрасно!» – отвечал я, хотя никаких деток у меня тогда и близко не намечалось. Потому, наверно, им и было прекрасно.

Но вскоре детеныш наметился. И, как ни странно, к заботе о нем, еще не родившемся, больше, чем будущий дед – его не было в Москве, и чем Самойлыч – долго не приезжал из Прибалтики, имел отношение один из дядек. Но тут надо еще кое-что рассказать.

Окуджава сам по себе и с хором

Мои отношения с Окуджавой начались без его ведома.

Я шел с одноклассниками после уроков (это 1972 год) по центральной ижевской улице и слушал их спор о сравнительных достоинствах разных западных музыкантов. И вдруг, неожиданно для себя, стал пропагандировать среди любителей «Пинк Флойд» Окуджаву, которого они не знали. Повисло неловкое молчание. Но тут вмешался человек, шедший за нами (как позднее выяснилось, студент истфака): «А у вас действительно есть записи Окуджавы?» – «Конечно!» – радостно воскликнул я, гордый тем, что они у меня действительно есть. «И вы можете мне их дать переписать?» Я ответил безусловным согласием и таким образом ввел в свой дом стукача.

Но Окуджава тут, конечно, не виноват. И лично познакомился я с ним только спустя шесть лет. Но здесь же, в родном городе.

Окуджава приехал сюда на выступления в составе группы писателей. В нее еще входили юморист Аркадий Арканов, который тогда и не думал петь (да и как при Окуджаве-то?), а читал свои смешные и по тем временам острые рассказы, и поэт-сибарит, а также замечательный переводчик Евгений Храмов. Выступали в моем родном Ижевском механическом институте (ИМИ), в местном университете, в ДК и библиотеках. Ездили и в соседний городок Сарапул, где сохранился дом кавалерист-девицы Дуровой, и на родину Чайковского – в Воткинск. Везде выступления проходили при огромном стечении народа. Но больше всего поклонников Окуджавы обнаружилось все же в ИМИ – зал был не просто заполнен, переполнен, стояли в дверях, кто-то умудрился залезть в окно (не первого этажа) и устроиться на подоконнике.

Шел 1978 год, самый расцвет застоя. Песни Окуджавы в те времена были глотком свободы. Причем не из-за какой-то там крамолы, а уже из-за одного только эстетического и стилистического (по Синявскому) противоречия с советской властью. Власть это чуяла и не жаловала барда, люди – тоже чувствовали и любили.

Приезд Окуджавы стал для моего родного города событием, а для меня – тем более. Я решил обязательно познакомиться с Булатом Шалвовичем и показать ему свои стихи.

Придется пояснить, что к тому времени я уже успел напечататься – причем довольно громко, с предисловием Слуцкого в «Комсомольской правде» (тогда ее любовно называли «Комсомолка», совсем иначе называют теперь), и даже на двадцать первом году жизни издал в Москве первый сборник стихов «Наедине с людьми». Эта книжка стала возможной благодаря тому, что, участвуя в фестивале молодых поэтов в Душанбе, я, что называется, прошел первым номером: писательское начальство решило – в свете партийного постановления по работе с молодыми – меня (действительно тогда молодого, русского, да еще и не из Москвы-Питера) опубликовать. А одним из руководителей семинаров в Душанбе был как раз Храмов…

Словом, я посчитал, что имею все основания прийти к Окуджаве в гостиницу, – даже нахально думал, что, может быть, он обо мне слышал. Потом выяснилось, что действительно слышал, но не от Храмова, а от Маленького Светлова. Так называли за близкую дружбу с Михаилом Аркадьевичем и близкое к светловскому остроумие поэта фронтового поколения Марка Андреевича Соболя, в то время меня опекавшего, а когда-то способствовавшего выходу первого диска Окуджавы в фирме «Мелодия». Кстати, как-то мне Соболь рассказывал, что БШ однажды спросил его мнение о «Путешествии дилетантов» и Марк Андреевич ответил, что, мол, хорошо написано… даже слишком хорошо. На что Окуджава смущенно ответил, что старался.

В общем, Окуджава – у нас. Уже почти чудо.

…Господи! Ему же тогда было меньше лет, чем сейчас мне. Но и тогдашний Окуджава остается старше теперешнего меня. Неужели только – «на Отечественную войну»? Или дело еще в чем-то другом? Например, в ясном понимании им своего предназначения? И в потерянности нашего, никому не нужного поэтического поколения? По крайней мере, чувствуя потерянность, трудно позиционировать себя мэтром…

Впрочем, и Окуджава мэтра «не давал».

Я постучался – он открыл, строго спросил, кто я и по какому поводу. Увидев смущение, пригласил зайти в номер. Услышав несколько моих неловких фраз, всё понял и заулыбался (эту улыбку я тогда определил как кошачью).

Позже он рассказал мне, что в тот момент вспомнил, как в Тбилиси вместе со своим другом, тоже писавшим стихи, приходил к Пастернаку (кстати, Борис Леонидович обратил внимание, по словам БШ, не на него, а на его друга, вскоре бросившего писать стихи).

Тут в номер Окуджавы зашел Храмов, узнавший меня… И я был принят в компанию. Как выяснилось, с некоторой пользой.

Дело в том, что Окуджава никогда или, по крайней мере, в то время и позже не возил с собой гитару. Не хотел выглядеть артистом-гитаристом (хотя Соболю подписал свою пластинку именно так: «От одного бедного гитариста»). А организаторы поездки предложили ему нечто экзотическое, да еще и с наклейками. На таком инструменте Булат Шалвович играть не мог. На счастье, у меня оказалась вполне приличная, купленная по блату «Кремона». Ее Окуджава одобрил, но сам носить все-таки не захотел. И я с удовольствием и даже гордостью стал его оруженосцем на всех выступлениях. Но – не только оруженосцем, еще и экскурсоводом по городу и его домам.

Под домами в данном случае подразумеваются, скорее, их обитатели, умевшие делать типовые советские квартирки действительно домами со своей атмосферой и традициями.

Так я привел Окуджаву в дом полуслепого опального профессора, филолога-структуралиста, автора (помимо прочего) «Теории автора» и неожиданной книги «Лирика Некрасова» Бориса Осиповича Кормана, затянутого в наш город болотом застоя.

Оба были чрезвычайно рады знакомству. Во всяком случае, я видел, как Борис Осипович волновался, а Булат Шалвович потом благодарил меня за то, что попал в дом Кормана.

Познакомил я с БШ и главного редактора самой живой (или единственно живой) в городе газеты – молодежной. Для нее я сделал интервью с Окуджавой. Называлось оно «Не убирайте ладони со лба» и оказалось весьма куцым – по моей вине. Но там было и о необходимости «думать, а не улыбаться» (цитата из Слуцкого, которого БШ чрезвычайно ценил), и о том, что его, Окуджавы, любимое занятие – мыть посуду, поскольку это способствует правильной самооценке. По-моему, об этом он тогда сказал впервые, но потом еще где-то повторил.

А во время прогулок по городу (Окуджава все время сетовал, что в нем сохранилось мало старины) мы разговаривали буквально обо всем – отнюдь не только о литературе, эти разговоры он любил меньше всего, в отличие от анекдотов. Зато мы оба оказались болельщиками «Спартака». И тут уж обмену мнениями – с обеих сторон вполне компетентными! – не было конца. Конечно, и свои стихи Окуджаве я показал – и ничего плохого о них не услышал. Но в тот период Булат Шалвович писал прозу и интересовался ею как и историей больше…

Эта картинка и сейчас кажется мне фантастической: идем это мы с Окуджавой, который в кепочке и щурится, по центральной улице моего родного города – Пушкинской – и обсуждаем спартаковские футбольные дела. А то вдруг – что-то как раз из пушкинских времен или про самого Александра Сергеевича. И это праздник…

Уехав, Окуджава стал присылать мне свои новые книги: понимал, что я их здесь вряд ли достану – разве что у спекулянтов.

Потом и я – в 1983 году – переехал в Москву. Поступил на Высшие литературные курсы (ВЛК) при Литинституте. Жил поначалу вместе с женой Аллой-Розалией в комнате общежития Литинститута. Но вскоре Самойлыч, практически эмигрировавший в Прибалтику, предложил нам переселиться к нему в московскую квартиру в писательском доме на Астраханском. Мы с женой с радостью согласились и – оказались соседями Окуджавы.

Часто приходится слышать мнение о закрытости и даже высокомерии Окуджавы. Ничего этого я на себе не почувствовал и близко. Да, он не терпел фамильярности и амикошонства. Но был и теплым, и даже каким-то домашним, что ли. Приглашал нас с женой на чай. Как-то, вернувшись из Штатов, позвал меня продемонстрировать привезенную оттуда диковинную в те годы игрушку – довольно примитивный компьютер, играющий с тобой в шахматы. Я поиграл. Еще БШ постоянно спрашивал, не вовлекают ли меня в пьянство всякие там – и он назвал во множественном числе имя одного незначительного стихотворца, поклонника Самойлова, – когда Самойлыч приезжает в Москву…

И к нам на ВЛК Окуджава тоже однажды пришел. Его позвал руководитель поэтического семинара, прекрасный поэт, как и БШ фронтовик, человек с глазами падшего ангела (определение Соболя) Александр Петрович Межиров.

О, как мне завидовали все однокашники, что БШ со мной поздоровался и о чем-то заговорил! По-моему, после этого мои отношения с ними немотивированно, как мне казалось, осложнились. А Окуджава тогда даже спел. И Межиров его пение нам прокомментировал:

– Т-т-талантливо даже то, как он ставит ногу на стул, чтобы поддерживать гитару!

Вскоре, закончив ВЛК, я поступил на работу в «Крестьянку» завотделом литературы и попросил у БШ новые стихи для журнала. И хотя Окуджава вряд ли крестьянский поэт, а «Крестьянка» далеко не престижное литературное издание (в те уже перестроечные годы любой журнал был бы счастлив напечатать Окуджаву), БШ отдал мне новые стихи, чтобы поддержать начинающего редактора. А однажды Окуджава даже пел песни на вечере «Крестьянки» в каком-то ДК. Это к вопросу о его якобы снобизме…

Надо сказать, в то время моя жена была беременна. Как-то зимним днем (я был на работе) Булат Шалвович встретил ее, скользящую по направлению к булочной. Тут же он подошел, дал руку и проводил ее до магазина и обратно.

С тех пор БШ время от времени ей звонил, спрашивал, не надо ли чего, и прогуливал («Беременным надо много гулять!») или снова сопровождал до булочной. А меня он спрашивал, не надо ли денег. И раза три я деньги у Окуджавы занимал. Самое трудное было долг возвращать – Булат Шалвович всякий раз удивленно поднимал свои и без того «удивленные» брови и очень убедительно говорил, что не помнит, чтобы я был ему что-то должен…

В те годы еще проводились многочисленные фестивали литературы, практиковались писательские поездки по стране.

На одном из таких фестивалей – грандиозных Днях советской литературы в Абхазии (это ноябрь 1984 года) – мы оказались вместе с Окуджавой. Трудно сказать, кого из наших знаменитых писателей (по-моему, только Ахмадулиной и Самойлова) и чего из грузино-абхазских знаменитых напитков там не было. И там Булат Шалвович взял надо мной шефство. На всех банкетах и просто обедах он усаживал меня рядом с собой и как знаток грузино-абхазской кухни (тогда еще было возможно такое словосочетание всего лишь через дефис) руководил моим чревоугодием – советовал, что при моей ранней язве (сам был язвенником) есть можно, а чего – категорически нельзя. Что касается напитков – тем более.

Помню грандиозный прием в доме, вернее, во дворе народного абхазского поэта Баграта Шинкубы. Столы образовывали гигантскую букву П под навесом. Сам хозяин в черкеске с газырями расхаживал в прямоугольнике, получившемся внутри этой буквы, и произносил высокопарные тосты. Окуджава высокопарностей и национальной экзотики напоказ не любил, и мы с ним в промежутках между тостами перешептывались. По-моему, именно тогда я познакомил его со своей коллекцией графоманских перлов.

О, там были высокие образцы! Например, – лирическое произведение, от татарина, который писал, что, к сожалению, плохо знает родной язык и потому пишет по-русски:

Приснился сон

В синий нощь,

Окрасил окон

В синий-синий рощь.

По-моему, гениально. БШ тоже так посчитал и решил пополнить мою коллекцию. Он вспомнил когда-то прочитанное в книжке неизвестного стихотворца произведение, посвященное Пушкину. Вот какие он зачитал мне строки:

Я поэтом лежу на диване –

Ты портретом висишь на стене…

А после банкетов мы собирались договорить и дообщаться – всегда в одном и том же составе (по алфавиту): Битов, Искандер, Окуджава, Рейн, Чухонцев ну и я. Часто этот пир духа (и не только) происходил в номере БШ (гостиница «Абхазия», на самом берегу моря, впоследствии разрушенная во время грузино-абхазской войны). Он (номер) был все-таки побольше, чем у остальных (кроме, естественно, Искандера) упомянутых писателей, – в Сухуми понимали масштаб Окуджавы…

Еще одна наша совместная с БШ поездка состоялась в конце мая – начале июня 1985 года.

Мероприятие называлось «Пушкинские дни в декабристских местах». Все происходило в Иркутской области. Главой делегации была замечательная Лидия Борисовна Либединская.

Мы ездили по доныне диким бурятским поселениям, таким, как Ойек. Посещали могилу любимого Окуджавой Лунина. Пытались перед выступлением в огромном, стеклобетонном и неуютном Дворце культуры города Усть-Кут погулять по этому городу. Что оказалось возможным только вокруг самого ДК и непосредственно по трассе БАМа, на которой движения не наблюдалось, – а все остальное было покрыто грязью или водой…

Даже в бурятских селениях Окуджаву, в отличие от всех остальных, знали и встречали с восторгом. Лидия Борисовна говорила: «Это уже не популярность – это слава!» Еще она говорила: «Какое все-таки счастье, что у нас есть Окуджава!» А я дразнил его Бурятом Окудзавой, на что БШ только улыбался. Он сам рассказывал мне о слухе, который пустили про его отца: мол, японский шпион и настоящая его фамилия Окудзава.

И еще я придумал шутку. После выступления подходил к БШ и с серьезным видом говорил:

– Булат Шалвович, мне надо сказать вам нечто важное…

– Да, Олег… – склонял он ко мне голову.

– Быть знаменитым некрасиво! – торжественно цитировал я Пастернака.

Он смеялся. И так три раза, как в анекдоте. Ловился!

Поскольку разъезды по Иркутской области были долгими и утомительными, мы с Окуджавой – с вынужденными перерывами, конечно – сочиняли устную пьесу «Приключения Бурятино». Некоторые эпизоды этого произведения всех в нашем микроавтобусе веселили и вовлекали в сотворчество, но записать хоть что-то я, увы, не удосужился и, конечно, давно уже всё забыл.

Наконец мы приехали в Ангарск. Случилось это 1 июня, напомню – 1985 года. А значит – в первый день вступления в силу великого антиалкогольного закона.

Наш вечер проходил в самой большой городской библиотеке. После него интеллигентные библиотекарши предложили нам попить с ними чайку и повели куда-то за стеллажи…

О, неистребимая русская интеллигенция в провинциальных городах и весях! На тебе стояла, стоит и стоять будет Россия-мать-перемать!

На длинном столе между стеллажами с книгами помимо обещанного чая присутствовали – водка, коньяк, сухое и портвейн, причем в промышленных количествах!

Потом подумал, неужели бедные библиотекарши сами скинулись, но тогда мысли были о другом: об интеллигентской фронде, народном сопротивлении и непростых отношениях общества и государства. С Окуджавой мы этими соображениями поделились сразу же, а потом было не до того. Мы всей нашей бригадой пролетариев литературного труда очень дружно и активно выражали свое нет государственному произволу!

Когда манифестация закончилась, ее участников, как и в нынешние времена, натурально погрузили в автобус, но не в пример – вежливо и даже ласково.

Автобус отправился в Иркутск. По дороге мы запели. Напрашивалась «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем…», но всем нам Сталин нравился еще меньше, чем антиалкогольный закон, а уверенней всего мы помнили песни Окуджавы. Сам БШ их тоже подхватывал, но слова почему-то знал хуже остальных исполнителей. И тем не менее это был первый на моей памяти случай пения Окуджавой своих песен с хором. Ну пусть и не с Краснознаменным, но, видит бог, исполненным истинного энтузиазма…

И все же наше главное выступление состоялось в самом Иркутске, во вместительном, но все равно битком набитом зале главного городского театра.

А перед выступлением произошла такая история.

Утром в гостинице БШ зашел в номер Либединской попить чаю с медом – «для голоса». Лидия Борисовна специально «под Окуджаву» привезла этот мед из Москвы. Но стоило БШ выйти из номера Либединской, как он подвергся нападению женщины, никем в последние годы не определенного возраста, – дежурной по этажу. Самое приличное из того, что она кричала, было: «Как не стыдно! Ведь уже немолодые люди!» И правда, Лидии Борисовне было тогда за шестьдесят, и она после болезни ходила с палочкой.

БШ ничего не ответил, только его брови взлетели в поднебесье.

А вечером состоялось наше выступление в переполненном зале иркутского театра, и случился еще один небольшой скандал. Его причиной на этот раз стал не чай с медом, а непосредственно я собственной персоной.

Дело в том, что месяца за два до Пушкинских дней я уже приезжал в Иркутск, который на меня произвел разнообразные впечатления. И неожиданно они выразились в стихах.

Заканчивались мои вирши про Иркутск так:

…Запомню этот город, этот град

по ставням по закрытым (что неважно),

по девицам ругающимся (тоже

неважно), по угрюмому кумиру

Распутину – теперь он здесь живет…

Зачем-то мне показывают от

и до-ре-ми приснившееся миру.

А еще там было что-то про полубурятство этого города… В общем, идея прочитать такое произведение со сцены в Иркутске теперь мне кажется безумной. Тем не менее я ее осуществил!

И тут же испытал на себе ненависть половины зала. Раздались оскорбительные выкрики. Это переносится тяжело.

Я сел на место. Окуджава прошептал мне на ухо, что я категорически не должен реагировать и вообще обращать внимание. Тут из зала передали БШ записку, которую я через его плечо прочитал. В записке, обращенной отчего-то к нему, а не к Лидии Борисовне, которая была не только главой делегации, но и вела вечер, задавался вопрос, почему он, Окуджава, привез с собой в их замечательный город такого негодяя, меня.

И как раз в это время Либединская, к радости зала, объявила Окуджаву.

БШ начал, естественно, с Пушкина, но потом как-то ловко перешел на мою нескромную персону и похвалил как самого молодого в делегации, а уже талантливого. Зал настороженно, но и уважительно слушал. В общем, БШ меня отмазал. После чего стал петь свои удивительные песни.

Неужели потому, что он заступился за меня, подлеца, опорочившего их город, в Иркутске тогда не напечатали ни одного интервью с Окуджавой?

Но вернемся от домыслов к реальности. Значит, сначала БШ говорит о Пушкине, потом – обо мне, любимом, потом поет свое…

Никогда больше я не окажусь в таком чудесном контексте, в такой веселой компании – с Пушкиным и Окуджавой! «А все-таки жаль…»

Съехав с квартиры Самойлыча (ввиду намечавшегося рождения ребенка, это было бы уже слишком для продолжения светской московской жизни, которой у него оставалось все меньше и меньше) и перестав, таким образом, быть соседом Окуджавы, я продолжал приходить к нему в гости. Однажды я даже нахально завалился в его дом в Новый год с друзьями, без звонка. Не прогнал.

А потом мы снова стали соседями – теперь уже по Переделкину.

БШ получил в качестве писательской дачи-мастерской маленький домик на улице Довженко и очень ему радовался.

Окуджаве была необходима топографически обозначенная зона одиночества.

Вскоре и я получил сторожку на улице Павленко, на даче Всеволода Иванова, и тоже очень радовался – по той же причине. Поэтому навязывать свое общество Окуджаве я категорически не хотел, и все же мы довольно часто виделись – то по делам, литературным и не только (я в то время уже работал в «Новой газете»), то средь шумного бала, случайно (например, на празднике в переделкинском Доме-музее Чуковского), то и вовсе на дороге. То есть я на ней стоял и ловил машину до города, а БШ ехал. И он раза три-четыре меня подвозил.

Однажды, стоя на обочине в позе Ленина на броневике, я вдруг увидел, как какая-то машина дает задний ход, причем угрожающе быстро. Я отскочил. Оказалось, это машина БШ. За рулем был его сын Булька, а сам Окуджава пригласил меня сесть рядом и вместе доехать до города. А услышав мои неосторожные, но искренние опасения, что опаздываю на планерку, предложил довезти прямо до редакции. На мои отнекивания возразил, что тоже работал в газете и знает. (Как БШ работал в газете, мне подробно и смешно рассказывал Рассадин, его друг, первый слушатель и критик, в то время коллега по этой конторе.)

Помню, тогда по дороге Окуджава говорил, как Евтушенко буквально заставил его собрать свою книгу стихов и сделал все, чтобы издать ее в Москве.

В результате моих отнекиваний и наших разговоров БШ довез-таки меня до самой редакции «Новой», которая тогда располагалась на Тишинке.

Все равно минут на десять опоздав на планерку, я нашел безошибочное оправдание: «Извините, тут меня Окуджава подвозил – немного заболтались». И упреков за опоздание не последовало – или собеседник Цезаря, как и его жена, вне подозрений, или главный редактор решил, что у парня мания величия и с этим надо разбираться отдельно.

…А отдельно были мои посещения Окуджавы в его переделкинском домике. Во время одного из них я вдруг услышал шуршание и забеспокоился, а БШ, заметив беспокойство, рассказал, что у него тут есть своя мышка, которую он кормит, и, значит, все в порядке…

Как-то на переделкинской улице Довженко в маленьком домике справлялся юбилей поэтессы Марины Тарасовой. Мы приехали к ней вместе с моим другом – талантливым, но не очень известным (не тусовочным и не каэспэшным) бардом Толей Головковым. Громкоголосая Марина радовалась гостям, угощала и смеялась. А потом вдруг загрустила. Вот, говорит, живу напротив Окуджавы и даже с ним не знакома, только здороваюсь при встрече, а он вежливо кивает, но не знает кому.

Я расчувствовался и решил сделать новорожденной главный подарок.

Для этого отправился к домику Окуджавы без всякого предварительного звонка. Решительно постучал в дверь. Услышав «Кто там?», представился. Дверь открылась – на пороге «домашний» БШ.

– Извините, Булат Шалвович, за беспокойство, но тут на вас соседи обижаются, – заявил я очень твердо и печально.

– Да? А за что?

И я рассказал БШ всю правду.

Буквально через пять минут мы с Окуджавой были у Марины, а она была счастлива.

Но нет такой бочки меда, в которой не оказалось бы ложки дегтя. Дело в том, что Толя Головков давно хотел показать что-то из своих песен любимому барду, а тут такой случай – общее застолье, но… Гитары не было. Ни у самого Головкова в машине. Ни у Тарасовой. Ни, как выяснилось к немалому общему изумлению, у Окуджавы (он тогда писал стихи и прозу, а не «песенки», и гитару от греха подальше в Переделкине не держал).

Я обзвонил ряд окрестных писателей – никто из них не оказался гитаровладельцем… В общем, мы с Головковым доехали до Москвы и привезли-таки гитару.

Толя спел несколько песен. БШ они понравились, о чем он сказал прямо и однозначно, – никогда, между прочим, в своих оценках не лукавил. Причем понравились настолько, что Окуджава завелся и сам вызвался попеть, чего не делал к тому времени в компаниях несколько лет.

Сначала мы благоговейно слушали, а потом стали подпевать. И это было второе при моем участии пение Окуджавы с хором. И так ли уж важно, что нестройным, – зато от души.

Еще был смешной случай. Я познакомил БШ со своей второй женой Анной Саед-Шах, и он прочитал ее повесть «Смерть пионерки». Окуджава вызвался написать предисловие к ней, сказав, что прочитав повесть, снова захотел вернуться к своей автобиографической прозе. Аня на это легкомысленно ответила: «Не надо. Мне уже Евтушенко написал».

…А последняя моя встреча с БШ произошла за три дня до его последней поездки в Европу с выступлениями. Летел он в Германию, во Францию тогда даже не собирался. И хорошо бы, если б не собрался, кто знает… «Не пускайте поэта в Париж…» Но сослагательное наклонение работает только в виртуальном мире…

Я пришел к нему на Безбожный (ныне снова Протопоповский) вместе с другом, поэтом и литературным исследователем Андреем Черновым. Булат Шалвович был предельно радушен. Предложил нам выпить с ним водки (что делал нечасто), сказав:

– Это Войнович из Германии привез – должна быть хорошая.

И потек разговор. О том, что происходит в стране. О том, чем в российской истории это вызвано. О «Новой газете», которую БШ читал с интересом и сочувствием. О Чубайсе, на которого возлагал надежды, несмотря на античубайсовские настроения, мелькавшие и в тогдашней «Новой». В общем – «об Азии, Кавказе и о Данте» (Самойлов, из знаменитого стихотворения «Пестель, Поэт и Анна»)…

Ольга Владимировна, жена БШ, сидела рядом, но в разговоре участвовала только время от времени. А периодически БШ вспоминал, что в холодильнике еще есть что-то подходящее, и отправлял ее за этим подходящим на кухню. Кажется, дело было не в необходимости дополнительной закуски, а в свойственном поэту чувстве гармонии: на троих так на троих…

Когда мы расставались, как выяснилось потом, навсегда – БШ проводил нас до дверей. И уже в дверях спросил:

– Так, когда в России было отменено крепостное право?

Мы с Черновым дружно выпалили:

– В 1861-м!

– Да-да, только в 61-м… В этом-то все и дело… – грустно сказал Окуджава. И еще раз (мы уже обсуждали это за столом) пообещал мне что-то передать для публикации в «Новую газету» сразу же – как только вернется из Германии.

Это обещание оказалось единственным, которое Окуджава не выполнил. По крайней мере, из данных мне.

…Потом были букеты и букетики цветов, заткнутые в его переделкинскую калитку, и – прощание в театре Вахтангова на его родном, хоть и офонаревшем Арбате.

Я не пошел «по знакомству» на сцену. Встал в нескончаемую очередь, тянувшуюся от Смоленки. Проходивший мимо Евтушенко звал меня пройти с ним, но я отказался. Я был прежде всего поклонником Окуджавы, а уже потом его хорошим знакомым и почти другом, младшим. Поэтому я хотел оставаться в нескончаемом потоке его поклонников. Только в августе 1991-го и тогда на Арбате в 1997-м я чувствовал единение с незнакомыми людьми на улице (много позднее это случилось еще на Болотной и проспекте Сахарова).

Шел мелкий, какой-то осенний, несмотря на июнь, дождь, а мы медленно двигались к гробу того, кто нас объединял, и не обращали внимания на этот дождь. Даже хорошо, что он шел. По крайней мере, мужчины этому дождю были, по-моему, благодарны.

Булат Шалвович Окуджава,

так проходит земная слава –

по Арбату в сто тысяч ног.

Это вы уже сверху видели:

проигравшие победители

девяностых – всему итог

подводили – под мелкий дождик,

под колеблемый ваш треножник,

скрипку Моцарта, скрип сапог.

Вслед за песенкою короткой

поднимался беззвучный рокот,

по Арбату-реке волной

шел, вздымался, бился о небо,

на людей глядевшее слепо,

нависавшее над страной.

Булат Шалвович Окуджава,

так приходит земная слава:

не крикливо, не величаво,

к небу тягостному спиной.

Но и в тот горестный день я с Окуджавой не расстался. Остались его голос, песни, книги. Его переделкинский домик стал всегда открытым для друзей БШ Домом-музеем. В нем, спасибо Ольге Владимировне, я отметил, так сказать, в рамках Булатовых суббот и свое, как пошутил тогда друг Окуджавы Юрий Карякин, полувечье, и 55-летие тоже. Лучшего места, да еще в июле, даже представить нельзя.

И на «все наши шалости и мелкие злодейства», улыбаясь, смотрел Булат Шалвович с большого фотопортрета над нашими головами.

И всегда будет смотреть. «Пока Земля еще вертится…»

А Станислав Борисович Рассадин словосочетание «проигравшие победители» использовал потом, к моей радости, в названии одной из своих многочисленных и замечательных, хоть и не прочитанных всерьез, книг…

…Но это я залетел в совсем другое время. Надо вернуться – даже не из Иркутска, Москвы или Переделкина, – из Сухуми…

Сухуми – Мухус (Палиндром)

А что было в Сухуми?

Например, мой приход в мастерскую к замечательному художнику Нугзару Мгалоблишвили. Когда мы стояли на балконе его мастерской, между нашими головами, повернутыми друг к другу, пролетела шаровая молния – гость из другого измерения. Мы не шелохнулись (что, видать, было совершенно правильно). Молния залетела в мастерскую, облетела ее, как бы оглядев картины Нугзара, и вылетела обратно – снова между нами. С тех пор (убей меня гром!) мы стали близкими друзьями, даже братьями. Поэтому я и знаю – Нугзар не любит говорить об этом посторонним, – что гораздо менее гуманным, чем шаровая молния, оказался снаряд грузино-абхазской войны: он полностью уничтожил мастерскую Нугзара со всеми картинами. Слава богу, самого художника в это время там не было. (Потом Нугзар сделает гениальный памятник нашему общему любимому другу Щекочу.)

Кстати, второй раз чудесное спасение случилось со мной тоже в Абхазии. Правда, не в Сухуми – в Пицунде, в писательском Доме творчества.

Я в тот день ездил в Сочи по странному делу. Поездка оказалась утомительной.

И когда я наконец вернулся, пошел снимать усталость посредством моря. Отплыв на значительное расстояние от берега, я перевернулся на спину и стал возлежать, омываемый теплой черноморской водой. Ну и задремал. Разбудил меня странный крик: «Помогай! Помогай!»

Если бы форма крика не была столь непривычной, возможно, я бы и не проснулся (никогда?). Но она была именно такой, и, проснувшись, я поплыл на помощь, на этот крик. Оказалось, что к берегу. А дело в том, что отдыхавший в том же Доме творчества (или как его называли местные в Литфонде) армянский поэт Размик Давоян в этот вечер, злоупотребив грузино-абхазским гостеприимством, решился на ночное купание. Но когда он вынырнул, совершенно не мог понять, куда ж ему плыть: впереди стояло какое-то судно, сзади была окраина Пицунды… Но! Огоньков-то было примерно одинаковое количество с той и с другой стороны!

Когда я доплыл до Размика, он уже стоял, нащупав ногами дно. Так что спасать мне его не пришлось. Я мог только подсказать ему, не куда ж ему плыть, а куда идти.

И на самом деле это он спас меня!

Потом я, конечно, рассказывал этот случай своим грузинским и абхазским друзьям. Хотя они приезжали ко мне и забирали куда-нибудь в горы, удивительным образом никогда не пересекаясь…

В последние Дни советской литературы в Абхазии между грузинами и абхазами чувствовалось только некоторое отчуждение. Например, когда со сцены сухумского театра грузинский поэт Джансуг Чарквиани прочитал стихотворение, состоящее практически из одного постоянно повторяющегося слова «Иберия!» (впрочем, еще и второго – «Иберия!..»), две трети зала встретили его овацией, а треть мрачновато молчала. Ну и приехавших писателей грузинская и абхазская диаспоры делили между собой. Так, Окуджаву пытались поймать в сладкие сети своего неусыпного гостеприимства сухумские грузины, а Искандера – естественно, сухумские абхазы. У последних это получалось лучше.

Один из наиболее помпезных банкетов состоялся в плавучем ресторане «Амра», напротив знаменитого сухумского театра. Фазиля абхазские поклонники усадили за свой абхазский стол. Окуджава оказался за грузинским, рядом с ним – и опекаемый БШ я. И сидели мы как раз напротив Евтушенко, возглавлявшего Совет по грузинской литературе при СП СССР, и Вознесенского, с которым Евгений Александрович тогда решил снова подружиться.

Даже посреди самых шумных застолий, как известно, периодически наступает момент тишины. Именно в один из таких моментов уже испивший полную чашу гостеприимства Искандер встал из-за абхазского стола и дошел-таки до грузинского. Его путеводной звездой был Окуджава. Фазиль подошел к стулу БШ, склонился над ним и со словами «Булатик! Как я тебя люблю!» приобнял барда. Потом Искандер очень медленно распрямился и сделал козу сидящим напротив Евтушенко и Вознесенскому, изрекая:

– А вы…

Он не успел доформулировать, за кого собственно их держит, когда Андрей Андреевич исчез из-за стола. Как-то так случилось: только что тут был Вознесенский и вдруг Вознесенского нет как нет (это казалось мистикой, только потом я сообразил, что за спиной Андрея Андреевича был стеклянный выход на палубу).

– Вы!.. – снова грозно изрек Фазиль.

Окуджава попытался его увести (получилось не сразу), а Евтушенко, горестно, по-бабьи подперев подбородок рукой, сказал:

– Ну ладно, я, а Андрея-то ты за что?!

На следующий день кто-то рассказал Искандеру о случившемся, но, кажется, неправильно. Потому что он, совершенно спокойно разговаривая с Евтушенко (надо сказать, умевшим прощать), все время норовил извиниться перед Вознесенским. А тот от него вместе с его ненужными извинениями бегал.

Вообще Фазилю во время этого приезда в Абхазию было тяжело. И не только от ежесекундного гостеприимства.

– Зачем я сюда приехал! – то и дело вздыхал он, сверкая персидскими очами.

– Ну как же, – банально утешал я, искренне любящий его «Сандро», – это же Ваш Мухус!

– У меня здесь все умерли…

А однажды я с гордостью убедился, что мои биоритмы полностью совпадают с биоритмами любимых прозаиков: Битова и Искандера.

С Битовым-то все выяснилось сразу же. Наши номера были рядом, и, выходя утром каждый на свой балкон, чтобы выдохнуть вчерашнее и вдохнуть полной грудью, мы всякий раз обнаруживали друг друга за аналогичным занятием.

Однажды мы вышли проделывать это уже после того, как вся делегация уехала в район на какие-то грандиозные абхазские скачки с джигитовкой.

Что делать? Мы с Битовым не стали суетиться – вышли на набережную попить кофе по-турецки. И – с радостью обнаружили там Искандера. Правда, у меня есть подозрение, что он, в отличие от нас, не проспал, а просто удрал от повышенного внимания.

Мы стояли и неспешно беседовали за кофе, как вдруг откуда ни возьмись появился громокипящий Рейн. Он в этих Днях литературы не участвовал, а, как выяснилось, непосредственно сейчас высадился с катера из Батуми.

– Я только что трахнул потрясающую буфетчицу! – прокричал Рейн, а Битов с Искандером стали вслух прикидывать, как его включить в состав делегации. Несмотря на то что Рейн тогда еще был в полуопале, это у них получилось.

В результате принимающая сторона немного пострадала: с каждого официального банкета Евгений Борисович прихватывал пару бутылок коньяка для продолжения. Эти бутылки, надо сказать, не бывали лишними во время наших послебанкетных посиделок, в которых, помимо отставших от скачек, периодически участвовали Окуджава и Чухонцев.

Беда была только в том, что в качестве тары для ворованного спиртного Рейн использовал мою холщовую наплечную сумку. Наконец я попросил Евгения Борисовича этого больше не делать – неудобно, мол. Рейн тут же согласился. Каково же было мое удивление, когда уже в самолете Сухуми – Москва я открыл свою сумку и обнаружил там бутылку коньяка…

Но если кто-то подумает, что в Абхазии мы только то и делали, что выпивали, будет не прав. Например, мы еще читали друг другу стихи и вели интеллектуальные беседы.

Так, Вознесенскому я рассказал тогда про четырехмерный шар. И его мое сообщение заинтересовало. Сам я до того, что это за зверь, додумался на семинаре по матанализу – еще в своем родном Ижевском механическом институте. Вот – конспективное изложение моих соображений.

Пятимерный шар

Как выглядит четырехмерный шар? Представим себе, что мы всё воспринимаем только в плоскости, двумерно. Тогда любой обычный шарик голубой – это для нас круг. Причем попадает он в плоское поле нашего зрения из ниоткуда (точка – нечто, не имеющее частей), затем расширяется до своего диаметра, потом уменьшается и исчезает в никуда. Значит, шар в двумерном восприятии это пульсирующий круг. Пусть даже шар этот совсем и не движется – это мы осматриваем его в пределах доступной нам плоскости.

Отсюда вывод: четырехмерный шар в щелочке нашего трехмерного восприятия – это обычный шарик, появляющийся из ниоткуда, расширяющийся до своего диаметра, затем уменьшающийся и исчезающий в никуда. Это, конечно, если он был неподвижен, а мы его последовательно осматривали. Но мог ведь и двигаться, будучи, например, четырехмерным футбольным или баскетбольным мячом или – четырехмерным воздушным шариком. Тогда… ну тогда… уж и не знаю, где и какой величины этот шар-мяч будет появляться в нашем трехмерно воспринимаемом мире. Знаю только, откуда он будет появляться: из ниоткуда. И еще знаю, куда будет пропадать: в никуда. Он-то будет оставаться на месте или лететь в свою четырехмерную корзину, просто мы перестанем его видеть.

А еще он может быть вовсе и не шаром – любым четырехмерным предметом. Значит, если любой трехмерный предмет, на наш взгляд, движется, то он очень даже может быть неподвижным четырехмерным объектом. Или субъектом. (И может быть, время – это всего лишь форма проявления следующего измерения по отношению к воспринимаемым.) Кстати, и человек тоже, по общепринятому мнению, существо трехмерное, а между тем движется, меняет в течение земной жизни свои размеры да и появляется, в общем, из ниоткуда, как и исчезает, с материалистической точки зрения, в никуда…

Солнце вот тоже – не было, не было, вдруг появилось, движется целый день по небу и пропадает в никуда, некоторым кажется, в море село, другим – за гору, третьим – в степной ковыль. И воздушный шарик в небо улетел – исчез.

А первый резиновый мячик – сине-красный, разделенный серебряной полосой, в специальной шелковой сетке – где он?

Ну, сначала он попал мне в руки, был немедленно приближен к носу – как волшебно, дальней дорогой, пахнет новая резина! – а потом был точнехонько отправлен в ржавый обруч над сараем, изображающий баскетбольное кольцо. Обруч висел высоко – сквозь него глядело только небо, и никогда больше забросить в него мячик мне не удавалось, а удавалось этот мячик набивать об деревянный крашеный пол, о твердую и светлую летнюю землю, кидать в стену сарая и ловить, запинывать через забор на улицу Коммунаров и находить там в низкорослых зарослях ароматной, лечебной, как говорили, ромашки… Ну и где сейчас этот мячик, я спрашиваю?

А может, мы все движемся вдоль четвертой оси восхитительной системы координат и по невежеству называем эту обычную ось – ничем не отличающуюся от длины, ширины и высоты – временем?

Ну а пятое измерение – это память. Она позволяет пренебрегать линейным поступательным движением по оси времени и оказываться в самых разных ее точках.

Теперь понятно, что такое пятимерный шар?

А еще и любой вполне обычный трехмерный шар содержит в себе бесконечность. Потому что его объем – пи эр в кубе. А число пи бесконечно. Никто не знает все его знаки после запятой. Значит, и точный объем любого шара нам не известен (как, впрочем, и площадь круга). Так что перед нами такая ограниченная со всех сторон бесконечность. К тому же совершенной формы. А ведь и Вселенная бесконечна, но очень может быть, что ограниченна со всех немыслимых сторон!..

Многие, послушав эти мои соображения, посмотрели бы (и смотрят?) на меня как на идиота, а вот архитектор Вознесенский понял.

Сосед Вознесенский

Много раз, приходя к нему на переделкинскую дачу, где он жил постоянно, я заставал одну и ту же картину: все плоскости его кабинета – стулья, кресла, стол, пол – были заняты рукописями, газетами, журналами, книгами. Причем заняты многослойно – как войска занимают города: не оставляя без внимания подвалы и чердаки. Всякий раз он предлагал сбросить с любого нравящегося кресла или стула все, что на нем лежит, и удобно располагаться.

И я перекладывал с возможной осторожностью все бумаги с одной поверхности на другую, но иногда они по непреклонным законам физики все же падали. Это Андрея Андреевича не смущало. Он, как в прошлом студент-архитектор, знал эти самые законы физики и частично с ними вынужден был мириться.

То есть Вознесенский безусловно исполнял завет своего учителя Пастернака:

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись…

А в окна его кабинета, как глаза в глаза, глядели окна пастернаковской дачи (ныне Дома-музея Бориса Леонидовича). Укора в пастернаковских окнах-глазах я ни разу не заметил.

После «кабинетного» разговора, в котором Андрея Андреевича интересовали как политические, так и – в большей степени! – эстетические новости (опять нельзя не вспомнить Пастернака: «Талант – единственная новость, / Которая всегда нова»), мы переходили в столовую. Здесь поверхность стола скрывали уже не рукописи, а сладости (до сих пор не знаю цвета столешницы). Их Вознесенский любил не меньше, чем Мандельштам. Хотя у Андрея Андреевича было больше возможностей, чем у Осипа Эмильевича, для реализации этого пристрастия. Но это не укор, это всего лишь констатация. (А еще он беззаветно любил арбузы.)

Почему в связи с Вознесенским сразу всплывает Пастернак, понятно. Учитель, первым благословивший. Но почему еще и Мандельштам? Не только же из-за общей любви к сладостям. А может быть, Вознесенский, как никто из «шестидесятников», унаследовал Серебряный век?

…В семидесятые я (кстати, вас там тоже видели) искал его книжки у фарцовщиков на Кузнецком Мосту наряду с такими же дефицитными томиками Мандельштама и Ахматовой. И какой же радостью было наконец спрятать под полу его «Тень звука» или «Взгляд», а потом, уже в метро, открыть и прочитать:

Свисаю с вагонной площадки,

прощайте,

прощай, мое лето,

пора мне,

на даче стучат топорами,

мой дом забивают дощатый,

прощайте…

Что поражало (да и поражает) в этих стихах? Прежде всего – естественность того, как все это говорится стихами, даже не говорится – выдыхается, а еще почему-то и поезд видно, и осень… И как будто ты уже сам на той вагонной площадке, и печаль твоя, извините, светла.

А несколькими строфами ниже:

«Андрей Вознесенский» – будет,

побыть бы не словом, не бульдиком,

еще на щеке твоей душной –

«Андрюшкой»…

В общем, «Осень в Сигулде» – это «Памятник» Вознесенского. И тоже – нерукотворный.

Ну вот, я увлекся одним стихотворением, а у Андрея Андреевича их на много томов.

И что касается его последних стихотворений, написанных уже во время тяжелой болезни, буквально потрясает их количество. Кажется, столько сейчас не пишет никто – не только из его ровесников, но и из племени молодых и не знакомых с вкусовыми ограничениями.

Некоторые упрекают его в исключительной холодной изобразительности в ущерб чувствам, даже называют его поэзию аберрацией зрения. Уверен, это заблуждение. Просто есть у Андрея Андреевича стихи иронические и стихи, предвосхитившие и спародировавшие современное клиповое сознание.

Вознесенский вслед за своим тезкой Синявским мог бы повторить, что у него с советской властью были разногласия стилистические. Но именно этих разногласий власть не прощает: как, с ней даже не хотят говорить на ее родном суконном языке! Возмутительно! Думаю, в этом и была главная причина, почему на знаменитой кремлевской проработке творческой интеллигенции Хрущев топал ногами именно на него, Вознесенского.

Да и «исправлялся» тот потом, написав поэму о Ленине «Лонжюмо», как-то неправильно, сплошные метафоры, а где настоящее чувство?

По гаснущим рельсам

бежит паровозик,

как будто сдвигают

застежку на «молнии»…

И т. п. (кстати, блестящий образ!)

А еще в этой поэме Вознесенский задал несколько крамольных для того времени вопросов:

– Скажите, Ленин, где победы и пробелы?

Скажите – в суете мы суть не проглядели?..

‹…›

Скажите, Ленин, в нас идея не ветшает? –

или про застрелившегося Орджоникидзе:

Что вам снится? Плотины Чирчика?

Первый трактор и кран с серьгой?

Почему вы во сне кричите,

Серго?!

Это в девяностые новоявленные демократы, только что спрятавшие свои партбилеты, улюлюкали вслед беспартийному поэту: ату его, он про Ленина поэму сочинил. А вот в семидесятые мой личный стукач Анатолий М. (с которым я познакомился «благодаря» Окуджаве – см. выше), возвращая пластинку с записью «Лонжюмо» в авторском чтении, не мог скрыть потрясения: как такое издали и почему этот Вознесенский не сидит в тюрьме или психушке.

Но Вознесенскому все же дозволили быть. В жвачно-вегетарианские брежневские времена один такой театр, как «Таганка», и один такой «авангардист», как Вознесенский, были даже нужны. Чтоб иностранным послам показывать и за границей демонстрировать советскую демократию и нерушимость прав человека в СССР. Поэтому сближение Вознесенского с «Таганкой» совсем не случайно. И дело не только в «Антимирах» и других, как сказали бы сейчас, проектах. Просто «встретились два одиночества», по крайней мере эстетических.

От этого же эстетического одиночества:

…пошли мне, Господь, второго,

чтоб не был так одинок… –

отчетливое желание Вознесенского обосновать и утвердить свою школу. И найти «второго».

Кого только он не принимал в свою школу! Петр Вегин, Александр Ткаченко, Алексей Парщиков, Нина Искренко, Юрий Арабов, Алексей Прийма… Дошло аж до Константина Кедрова. Увы, учителя в этой школе никто не превзошел и, значит, «второй» не появился.

Не получилось. Тогда Андрей Андреич переосмыслил – в христианских координатах – значение этого «второго» и, кажется, решил, что и слава Создателю, коль не появился. Во всяком случае он написал свою вторую поэму-рок-оперу в том числе и об этом.

Ну а первая и единственная по-настоящему удавшаяся при совке рок-опера – «Юнона и Авось» – тоже, как известно, его (хотя и соавторы этого суперхита – Алексей Рыбников и Марк Захаров – дай бог каждому!).

В общем, Вознесенскому повезло: и во время он попал самое благоприятное – шестидесятые-детсадные, и если не эстетически, то хотя бы физически был в нем не один («Нас много, нас, может быть, четверо…»), и «Таганку» с Любимовым встретил, и «Ленком» с Захаровым, ну и, наверно, главное – Пастернак его благословил еще мальчишкой.

Но давайте разберемся. Хотя шестидесятые во многом «сделали» Вознесенского, он ведь тоже во многом «сделал» такие шестидесятые. И кому повезло больше от встречи: «Таганке» или ему, ему или «Ленкому» – тоже вопрос.

Что же касается подаренной в отрочестве дружбы с Пастернаком… Этот долг Андрей Андреич, по-моему, старался отдать всю жизнь. Не только пытаясь создать «школу», но и принимая у себя в Переделкине, выслушивая и даже благословляя совсем порой неумелых стихотворцев.

Он, сколько лет я был с ним знаком (а это получается тридцать пять!), всегда интересовался молодыми – прежде всего поэтами и рокерами.

Когда в 18 лет я приехал в Москву, тогдашний капитан «Алого паруса» – страницы для тинейджеров «Комсомолки», Юра Щекочихин сказал, что меня просит позвонить Вознесенский, – о, это походило на чудо!.. (Оказалось, что Андрей Андреевич регулярно интересовался у Юры, «не пошли ли маленькие».) Конечно, я тут же позвонил. С тех пор мы и стали общаться. Причем Вознесенский почему-то считал, что меня надо обязательно накормить, и чаще всего назначал встречи в ресторане ЦДЛ.

Говорили мы с ним не только о литературе. Например, его очень заинтересовала теория размытых множеств, с которой были связаны мой диплом, а потом и диссертация. Он сразу понял суть идеи и стал ее распространять на оценки поэтов и политических деятелей. Дело в том, что размытые множества предполагают, что все к ним относятся. Например, есть множество высоких людей. Но даже человек со ста пятьюдесятью сантиметрами роста к нему относится! Но – с функцией принадлежности примерно одна сотая. Вот Вознесенский и стал определять стихотворцев по функции принадлежности к множеству поэтов. У Грибачева, кажется, получилась одна миллионная (кстати, демократичный Евтушенко жаловался мне, что не может выбрать для своей антологии ни одного стихотворения Грибачева) …

А однажды как раз в этом ресторане я процитировал Андрею Андреевичу текст новой песни Гребенщикова про старика Козлодоева (БГ он тогда не знал).

Буквально через несколько дней Вознесенский позвонил мне с просьбой повторить ему цитату – он уже писал статью в «Литературку», первую, где упоминался БГ в официальном и столь авторитетном тогда издании.

А в разгар перестройки Андрея Андреевича посетила такая простая мысль: вот они-то с Евтушенко и Ахмадулиной в свое время получили возможность покорять Запад, а нынешние молодые – увы, в то же время перестройка уже открыла границы… И он поспособствовал поездке в Данию первой советской делегации, где наряду с мэтрами (кроме него были Ахмадулина и Битов, должен был поехать и Окуджава, но «поменял» себя на Юлия Кима, для которого, еще недавно опального, это была первая «загранка») присутствовали тогдашние «молодые» – Иван Жданов, Марина Кудимова, Алексей Парщиков и я. Всем нам в Дании издали книжки – первые на нерусском языке, все выступления – в театрах и университетах – вел глава делегации Вознесенский.

Так что спасибо, Андрей Андреич!

Да, именно там, в Дании, я увидел собственными глазами, как Вознесенский покоряет Европу.

Надо сказать, что наша поездка была вписана в рамки Всемирного фестиваля искусств, который открывался в Орхусе, культурной столице Датского королевства. И вот на открытии фестиваля после выступления темпераментного бурундийского ансамбля африканской песни и пляски на сцену вышел наш поэт. Весь в белом пиджаке, он воздел руки горе и почти так же громко, как били в тамтамы милые бурундийцы, прокричал: «Я – Гойя!» Датская королева тут же захлопала – то ли потому что знала Гойю с хорошей стороны, то ли была поражена неожиданным темпераментом посланца загадочной северной страны, где по улицам по колено в снегу ходят белые медведи, а за белый пиджак еще недавно могли отправить в страшную Сибирь.

В общем, у Андрея Андреича случился на родине Гамлета очередной полный успех. Которому, впрочем, чуть не помешали мы с Ахмадулиной. Дело в том, что во время выступления Вознесенского мне некстати вспомнилась эпиграмма на него Всеволода Некрасова: «Нет ты не Гойя / Ты / Другое», и я прошептал ее на ухо сидевшей рядом Белле. Она прыснула, я – тоже. В результате, как школьники из класса, мы с ней вынуждены были выбежать из зала – под осуждающим взглядом интеллигентного мужа Беллы Бориса Мессерера…

А потом мы много ездили по Дании и однажды после выступления в знаменитом музее современного искусства «Луизиана» прямо в нем остались на ночевку. Мы укладывались спать в выданные хозяевами спальники между скульптурами Генри Мура. Но спать не хотелось. Как выяснилось не только мне.

По залу бродил Вознесенский. Увидев, что я не сплю, подошел. Глядя на одну из работ Генри Мура, выдохнул: «Правда, жалко, что никогда уже не стать скульптором?!»

Да, Вознесенскому не хватало для полной самореализации (не для самовыражения – это разные вещи) одних только стихов, поэм, либретто, «прозы поэта» (вспомним его «О» и мемуарные «Мне шестнадцать лет»), он делал еще свои остроумные видеомы, иногда писал картины, придумывал архитектурные проекты… Хотя во всем прежде всего оставался поэтом.

Но как же в России умеют своих поэтов не ценить!

Сам факт публикации стихов «при совке» почему-то вывел Вознесенского (в глазах конъюнктурной литературной тусовки) из круга «премиальных» поэтов в постсоветской России. Хотя кто как не он умел быть свободным в несвободной стране. И кто как не он прорубал своими стихами окно не только в Париж и Америку, но и в новую поэтику.

Удивительно, почему самые крупные художники не получают главных литературных премий! Толстой, Чехов и Набоков не стали нобелиатами. Вознесенский не получил ни одной современной российской премии, даже «Поэта», хотя оставался поэтом буквально до последнего дыхания. Ему отказывал голос, не двигалась рука, он постоянно падал, но Муза ему не изменяла.

Как-то, году в 1998-м, он, встретив меня в Переделкине, похвастался, что научился летать на дельтаплане: «Все-таки начать летать после шестидесяти – это интересно!» Многие последние годы он мог летать только в своем воображении. Но это у него получалось!

Пока болезнь еще щадила его, он постоянно ходил по переделкинской улице Павленко к роднику и Сетуни. Я, как сосед Андрея Андреевича по этой улице, часто встречал его во время таких прогулок. Он, смущаясь, говорил: «Вот за рифмами пошел». А однажды я нахально и глуповато сказал ему: «Вот бы вам написать еще что-то вроде», – и процитировал по памяти, как и сейчас:

Утиных крыльев переплеск.

И на тропинках заповедных

последних паутинок блеск,

последних спиц велосипедных.

Это одно из моих любимых четверостиший Вознесенского – прозрачное, как ранняя осень, совсем не эстрадное, «тихое» и теперь навсегда для меня связанное с тем прежним писательским поселком Переделкино, которого уже нет. Так что для меня переделкинские гении места не только Пастернак и Чуковский, но и Вознесенский.

Однажды я его встретил после того, как он поставил у себя первый тогда непрозрачный забор на самой коротенькой в Переделине улице Павленко. Ну я и спросил его, для чего он это сделал.

– А разве вы не знаете, Олег, что нас два раза грабили?

Я знал, причем в подробностях, например, то, что воры оказались малообразованными: они унесли всю видео– и аудиотехнику, но не тронули куда более дорогих картин.

– Так ведь этот забор не поможет, Андрей Андреич, – вздохнул я, – зато кто-нибудь напишет на нем короткое неприличное слово.

– Так и написать-то некому, – в свою очередь вздохнул Вознесенский.

– Да я и напишу! – утешительно заверил я, чтобы не разочаровывать мэтра, всегда благоволившего литературным хулиганам.

На том и разошлись.

А через некоторое время ко мне в Переделкино заскочили не чуждые постмодернизму поэты Женя Бунимович и Игорь Иртеньев. И я понял, что это шанс: наконец у меня появились два необходимых и очень правильных для такого дела свидетеля.

Словом, когда я их пошел провожать до станции, проходя мимо дачи Вознесенского, пересказал этот наш с ним разговор и, чтобы не остаться безответственным болтуном, выгравировал на заборе Андрея Андреевича это самое, в общем даже комплиментарное слово. Свидетелям этот перформанс понравился.

Дня через два я встретил Вознесенского около его калитки и повинился в содеянном. (Заветное слово было уже закрашено, но все равно проступало!) Андрей Андреич искренне смеялся. И вдруг сказал: «Мы с вами рифмуемся через Пастернака». А потом уточнил: «Нет, мы с вами такой палиндром!»

Дело в том, что я тогда немного побаловался этим словесным вышиванием и «закрыл тему», написав такой палиндром о чеченской войне:

Мама мыла раму – Умар Алым ам-ам!

Оказывается, Вознесенский прочитал единственную мою палиндромическую публикацию.

…Три или четыре раза мы вместе встречали Новый год. Происходило это в моем доме, вернее – в нашем с женой Анной. Традиционно приезжали из Питера Алексей Герман со Светланой Кармалитой (наши Дед Мороз и Снегурочка), приходили Юрий Федорович Карякин с Ириной Николаевной и оригинальными подарками, вдова любимого сына Пастернака Лени Наталья Анисимовна Пастернак, менее известные человечеству друзья и родственники. Вознесенский, тогда уже измученный неизлечимой болезнью, горячо шептал Карякину, Герману и мне то, о чем думал. Даже шутил.

Потом про эти Новые годы он написал в своих мемуарах. Правда, переместив место действия на свою дачу. Но это было даже трогательно.

После двенадцати приходил Евтушенко со своим шофером и бутылками хорошего грузинского красного сухого вина. В первые два раза почти не общался с Вознесенским – они были в ссоре. Поверхностная причина: Андрей Андреевич в одной из своих статей практически назвал Евгения Александровича эмигрантом (а тот настаивал, что только преподает в американском университете, но летом и в Новый год – всегда в Переделкине), а Евгений Александрович, по словам Вознесенского, ушел до окончания выступления и банкета в честь Андрея Андреевича в его же, Евтушенко, университете…

В этом разбираться никому не советую. Важно, что мы с женой решили их помирить. Долго капали на мозги как менее больному Евтушенко. И вдруг!.. Он написал трогательное стихотворение о своей юношеской дружбе с Вознесенским и о том, что ему этой дружбы не хватает. Вознесенский ответил менее трогательным стихотворением, в котором, в общем, признавал факт наличия Евтушенко в своей жизни и литературе. Все это я опубликовал в «Новой газете». Все умилились.

Но надо было еще свести их вместе и опять – очно – подружить.

Мы договорились и с тем и с другим. Наметили число. Кажется, в середине июня.

Евтушенко пришел весь разноцветный. В невероятно яркой атласной рубахе и экзотической кепочке. Понятно, что уже очень больной Вознесенский не мог соответствовать по яркости такому образцу.

В общем, мы сидели с Евтушенко, обсуждали разные новости и оба нервничали – Вознесенского, жившего от нас через Дом-музей Пастернака, все не было и не было.

Наконец спустя два с копейками часа Евтушенко засобирался. В общем, правильно – привезенное им хорошее вино было уже допито, а в нашем чилийском из ближнего магазина он сомневался.

Но только уехал Евтушенко, на нашем участке появились Андрей Андреевич с Зоей Борисовной (Богуславской, женой, соратницей и писательницей).

Нет, я ничего такого не подозреваю, но… Неужели откуда-то, кроме кустов, можно было наблюдать отъезд Евтушенко?

И все-таки наша вторая попытка обратно подружить Вознесенского с Евтушенко удалась. Тоже на нашей даче (она же единственный дом). Пришли как миленькие оба. Это были поминки по Толе Кобенкову, которого Евтушенко прекрасно знал, а Вознесенский только о нем слышал, пожали друг другу руки, выпили по рюмке водки… Усилия, которые мы с женой к этому прилагали, оставим за скобками. Но Евтушенко потом все время справлялся о здоровье Андрея.

А в страшном июле 2003 года Вознесенский позвонил мне с соболезнованиями. Умер Юра Щекочихин. Вернее – его отравили. Андрей Андреич знал, что мы друзья. В конце разговора он задал риторический вопрос: «Ну что, последний российский святой?» Я согласился с этим определением, потому что «святой» не значит благостный и совсем безгрешный. А вскоре Вознесенский написал стихи памяти Юрия Щекочихина:

По шляпам, по пням из велюра,

по зеркалу с рожей кривой,

под траурным солнцем июля –

отравленный сволотой,

блуждает улыбочкой Юра,

последний российский святой.

Удивительно, что Андрей Андреич еще спрашивал меня, не лишние ли здесь первые две строчки.

…Последний раз я видел Вознесенского на его последнем дне рождения – за полмесяца до смерти. Зоя Борисовна (а это середина мая и погода прекрасная) вытащила Андрея Андреевича (естественно, не без помощников) на лужайку перед домом. Мы сидели на белых пластиковых стульях, и я, видя состояние Вознесенского, старался шутить. Но первое, что сказал, наверно, было неуместно. А сказал я, что сегодня самый круглый его юбилей – 77, две семерки, типа щастье… Ну и т. д. И дальше пытался отвлекать его от болей, которые иногда мелькали гримасой на лице Вознесенского. Но он улыбался!

Когда я уходил, Андрей Андреевич подозвал меня и прошептал на ухо несколько хороших слов. Каких и про что, никому не расскажу. Оставлю для себя – на черный день.

Сосед по Переделкину

…последних паутинок блеск,

последних спиц велосипедных.

Андрей Вознесенский

Сердце стучало слева, а рядом – справа –

билась другая жизнь – не на жизнь, а насмерть –

и улыбалась мне, как былая слава,

та, на которую выправлен вечный паспорт.

Эта другая жизнь не давала покоя –

все-таки надо сделать что-то такое,

чтобы на равных с ней толковать с богами –

были ж мы рядом под и за облаками!

«Вот отправляюсь за рифмами», – вы говорили,

как бы оправдываясь и смущаясь явно.

Я ж уходил в другую сторону – или

в сторону от себя и от вас подавно.

А паутинки последние напоминали

спицы велосипедные – в точку, не спорю.

Вот бы на них уехать в дальние дали –

лучше б туда, где рифмуется с небом море…

Лучше туда, где мы бы не умирали.

Одна из его последних книг, которую он успел увидеть, – биографическая, стихи в ней, наиболее биографические, соседствуют с его эссе и мемуарами, а также со статьями о нем и интервью с ним (составила Анна Саед-Шах). Называется эта книга «Дайте мне договорить». Он просил об этом Хрущева.

В последние дни жизни к Вознесенскому вернулся голос. И в самые крайние минуты он утешал любимую Зою: «Не бойся, я же Гойя!»

Умирал он на втором этаже своей (то есть писательской) дачи в комнатке окнами на Дом-музей Пастернака.

Калитка к Пастернаку

Еще одним юным другом Пастернака был Кома (так его называли родители) Иванов, ученый с мировым именем, лингвист и семиотик, знающий более ста языков, академик Вячеслав Всеволодович Иванов.

Однажды я попытался поступить, как герой шукшинского рассказа «Срезал». Почему-то зашел разговор об эскимосах и алеутах. И тут я коварно спросил: «Ну уж алеутского-то языка вы, Вячеслав Всеволодович, небось, не знаете?»

Скромно потупившись Кома ответил, что недавно составил англо-алеутский словарь…

Как можно знать более ста языков?! Ну для этого надо, кроме уникальных способностей, в детстве не гонять собак, не играть в футбол, а читать книжки.

Что Кома и делал, так как из-за болезни в детстве был прикован к постели. Потому он и оказался одним из первых переделкинских жителей – лежать ему надо было на свежем воздухе. Вот его и определили в проходную комнатку только что полученной писательской дачи отца – Всеволода Иванова, писателя, несомненно, недооцененного.

А через эту комнатку кто только не проходил! И прежде всего – Пастернак. Он дружил с Всеволодом Ивановым, а потом подружился и с умненьким Комой, с которым вел разнообразные разговоры. В результате, чтоб не делать крюк, Пастернак и Иванов прорубили в разделяющем их заборе калитку. Вот через нее они и ходили друг к другу в гости.

Но гости к Ивановым приходили и другие. Например, «генсек» Союза писателей СССР Александр Фадеев или четырежды лауреат Сталинской премии Петр Павленко, именем которого потом и назвали эту самую короткую и одностороннюю улочку писательского поселка.

Этот самый писатель Павленко, ни одну книжку которого никогда никому не придет в голову прочитать, однажды подарил юному Коме куда более интересную книжку – красненькую такую, Конституция СССР называется. Не без умысла, должно быть… Бдительный был гражданин, очень интересовался реакцией интеллигенции на деяния партии и правительства. И какая разница, что Кома маленький, с Пастернаком же он вел умные беседы.

Кстати, калитка к Пастернаку «работала» и после смерти поэта. Ею, например, часто пользовалась невестка Бориса Леонидовича Наталья Анисимовна. Она приходила в гости к нам с Аней, причем летом и осенью с кабачками и тыквами с пастернаковского огорода. Их по традиции продолжают там выращивать. А Пастернак любил растить именно эти плоды, хотя как блюдо кабачки не жаловал.

То, что Борис Леонидович был умелым огородником, известно. Но я в этом убедился лично. Как-то весной я ехал в автобусе от станции к дому и услышал вот такой разговор двух женщин неопределенного возраста и внешности:

– А у Пастернаков-то уже сажают!

– Ой, значит, и нам пора.

Следил местный поселковый люд за земледельческими успехами поэта и детям своим завещал!

Еще про калитку. Ее облюбовали в качестве самого простого способа посетить Дом-музей Пастернака наши собаки. Их надо представить. Главная – Мика, карельская медвежья, действительно похожая на черного медвежонка с белыми лапами, грудкой и «пробором» на умном лбу. Ее дочь Бетти, покрытая куда более жесткой шерстью и потерявшая многие признаки породы. Но обе добрейшие. А третьим в этой собачьей компании был Рыжий, приблудившийся и очень нелюдимый пес – никогда не подходил к руке. Тем не менее они все дружили, хотя вместе производили на неискушенных впечатление внушительной собачьей ОПГ. Потому и охраняли Дом-музей Пастернака успешнее любой милиции-полиции. Кстати, однажды я наблюдал такую картинку: Мика открыла носом калитку и пропустила на облюбованную территорию Бетти и Рыжего. После чего чинно зашла сама.

Я все время задавался вопросом: почему наши собаки предпочитают участок Пастернака другому, соседнему, где тогда жил драматург Шатров, автор ленинианы, хотя в нашем общем с драматургом заборе (с противоположной стороны от пастернаковского) были огромные дыры и никаких тебе калиток, которые надо открывать собачьим влажным кожаным носом?

Сначала я думал, что наши собаки дружат домами с собакой Натальи Анисимовны. Но потом убедился, что у них не самые приятельские отношения.

И вот однажды… О это волшебное сюжетообразующее слово!

Так вот однажды мне прислали фотографию. На ней Пастернак, по-видимому, по пути от родника и Сетуни к своему дому.

Идет он по этой самой улице Павленко, которая тогда еще так не называлась и имела вполне сельский вид: с одной стороны прозрачные заборы из штакетника, с другой – высаженная писателями аллея и за ней поле с совхозной свеклой и морковкой. А за Борисом Леонидовичем бежит – Мика. Ну точно она: тот же размер, окрас, хвост знаком вопроса.

И вопрос этот повис в воздухе: неужели Мика, пусть и в предыдущем воплощении, знала Пастернака? Неужели отсюда такое трепетное отношение к его дому?

Я вот Бориса Леонидовича не знал, хотя мне о нем много рассказывали. Особенно Кома Иванов, когда мы с ним замечательно гуляли по улице Павленко. Он – с палочкой, я – с постоянным одергиванием себя, что иду слишком быстро.

Но мало ли кого я еще не знал, а по рассказам получается, что знаю лучше многих, с кем в жизни часто пересекался! Это касается, например, моего второго деда.

Верхние и нижние

Я его никогда не видел – он умер в бане от инсульта за год до моего появления на свет. Зато историй о нем я слышал столько, что, кажется, знаю его лучше всех остальных родственников. Виртуальность нашего мира проявлялась задолго до изобретения компьютеров. Так что об этом своем деде я могу немало порассказать.

Однако ограничусь вот чем.

Родился он в Буковине (хутор под Хотином) в бедной семье, однажды переплыл Днестр, оказался в Румынии и оттуда добрался до Америки. Там, в Детройте, работал на заводе Форда, очевидно испытал на себе его «потогонную систему» и, вернувшись в Россию, вступил в РСДРП. Каким ветром его занесло в Ижевск, не знаю, но здесь он построил завод (и стал первым его директором), который стоит сейчас в самом центре города и называется Мотозаводом – в целях конспирации: все знают, что в Ижевске делают мотоциклы, и пусть шпионы думают, что их делают именно на этом заводе, в то время как на мотозаводе делают… Скажу одно: от рейгановской провокации со звездными войнами пострадал прежде всего Мотозавод – здесь уже начали что-то такое звездно-военное разрабатывать, да советская экономика на этом деле надорвалась.

А еще дед какое-то время был «табачным министром» Удмуртии (сам не курил, но всегда носил портсигар с папиросами), что не избавило его семью от бедности: когда своими силами строили маленький двухэтажный деревянный дом, в котором я и родился, ели одну картошку. Ну а уж после его внезапной смерти… Моя будущая мать вынуждена была совмещать учебу в техникуме с работой, а бабушка Елизавета Николаевна продавать молоко вскормившей меня черно-белой любимицы Зорьки (потом Зорьку во время «хрущевских перегибов» со двора увели – бабушка плакала). И еще все время что-то шила на продажу.

Про незнакомого мне деда, пожалуй, вот еще что: бабушка и при жизни, и после смерти всегда называла его на «вы» и по имени-отчеству и, овдовев в 44 года, не только больше не вышла замуж, но и никогда не смотрела в сторону мужчин. Ну а на руках у нее осталось трое, моя мать старшая.

Чтоб моя бабушка не пела

тоскливых песен за шитьем,

едва за окнами темнело

и мы сидели с ней вдвоем,

чтобы тревогу мировую

не пришивала к обшлагу,

я клятву дал себе такую –

что деда воскресить смогу.

Сначала все его портреты

я увеличу, а потом

пересниму на киноленты,

чтоб двигались они. Потом

о том, какой у деда голос

был, я у бабушки спрошу,

найду другой похожий голос,

магнитофоном запишу.

И всё включу… А если этот

прием не воскресит его,

изобрету сложнее метод,

науку двину – ничего!..

Так думал я и слушал пенье

прекрасной бабушки моей…

И как я мог свое решенье

забыть среди других затей! –

благоразумьем заразиться,

обыкновеньям потакать,

как будто детскую вещицу,

бессмертье это потерять.

Воспитав троих детей без мужа, бабушка воспитала и меня, а можно сказать: меня и воспитала.

Бабушка… Сдобный запах пирожков утром по воскресеньям, поленья дров в снегу, которые она приносила с мороза и складывала у печки, но они уже пахли весной, неизменный серо-полосатый кот Васька у нее на коленях, мурлыкавший под ее рассказы о прежней жизни, постоянные приходы соседок с бытовыми просьбами, в которых она никогда никому не отказывала, шашки или домино со мной по вечерам…

А еще – наши совместные походы по магазинам. Я был, по определению моего будущего учителя Бориса Слуцкого, ребенком для очередей. Благодаря моему стоянию в очередях – в этом русском клубе 50–80-х – наша семья получала в два раза больше муки, сахара, масла… В очередях я активно общался и даже рассказывал анекдоты. На дворе стояла оттепель…

Однажды улыбчивый дяденька в ушанке с кожаным верхом, заинтересовавшись разговорчивым четырехлетним человеком, стал меня расспрашивать о родителях: как зовут, где и кем работают. Я подробно отвечал. А дяденька вдруг сказал, до сих пор помню дословно: «Мальчик, а вдруг я шпион? Ты вот мне все рассказал, а я передам врагам, и твоим маме и папе не поздоровится!» Конечно, после этого я всю ночь не спал и утром сказал отцу, что я предатель…

Когда пишешь о своей жизни, понятно, что таким простым способом хочешь ее хоть как-то сохранить. А зачем это иногда читают другие люди? Наверно, они в течение своей короткой жизни хотят прожить еще какие-то жизни – пусть даже чужие. Поэтому такой популярностью пользовались толстые подробные семейные романы (например, «Война и мир» или «Сага о Форсайтах»), потом – мемуары (хочется, чтоб дополнительные жизни были взаправдашними). Сейчас с этой корыстной целью смотрят сериалы, вытеснившие в сознании большинства литературу. И понятно, почему их смотрят прежде всего женщины: они самой природой настроены на продолжение-продление жизни.

А как жизнь заканчивается, я впервые увидел в том же доме, где родился.

Первым из родных и близких умер мой прадед по матери Николай Терентьевич Нефедьев. Вообще-то его фамилия была Нефедов, но он ее сменил – она казалась ему какой-то незвучной и даже туповатой.

Прадед был из мастеровых. Ходил в картузе, сатиновой косоворотке, перетянутой тонким ремешком, портках, заправленных в сапоги. Были у него добрые лучистые глаза и этакая «калининская» козлиная бородка.

Проснувшись любым летним утром и накинув распашонку, я выбегал во двор (счастье, когда без подъезда, лифта и сразу – на землю!) и заставал прадеда в его мастерской под лестницей: он или что-то строгал, или резал стекло алмазом. Я с интересом за ним наблюдал, но больше разговаривал, чем запоминал, как он обращается с инструментами. Во всяком случае ничему не научился. А стекло прадед резал нередко после того, как я стекла разбивал – почему-то всегда на втором этаже, у «верхних», то мячиком, то посредством рогатки. Прабабушка – Клавдия Тихоновна – ругалась, подозревая, что я это делаю специально, прадед меня защищал и шел резать стекло под размер окна.

Вообще-то чаще всего прабабушка бывала права. И, увы, разбитые стекла были не единственным моим подловатым хулиганством в детстве.

Еще, например, я любил сидеть на заборе, поедать сладковатый желтый цвет акации и караулить прохожих. Как только кто-то из них, обратив на меня внимание, высказывался в том роде, что вот, мол, какой пончик сидит или, того хуже, жиромясокомбинат (был я тогда несколько упитан), я доставал доселе скрытый от посторонних глаз водяной пистолет и пускал струю в обидчика. Так как чаще всего попадал, потом приходилось спрыгивать с забора во двор и бежать куда-нибудь за сарай, где располагалось кошачье кладбище.

Да, водяной пистолет – чуть ли не единственная удачная вещь, которую я сделал собственными руками – из пневматического, стрелявшего большой резиновой пробкой.

Ну а кошачье кладбище… Вот, собственно, первые смерти, которые я увидел.

Все коты были серые в черную полоску и всех звали Васьками. Каждого последующего – в честь предыдущего. Почему они долго у нас не заживались, не знаю. Хоронил их я – зарывал навсегда на всегда сырой узкой полоске земли между сараем и забором, делал холмик и ставил крест. Конечно, ревел. И только последнего Ваську хоронить не пришлось.

С ним, еще котенком, я познакомился в магазине и упросил бабушку взять его домой. Он не отходил от меня целый день, а я с ним разговаривал. И как-то так получилось, что у нас выработался общий язык – во всяком случае он понимал, чего я от него хочу, и, поскольку любил, выполнял все мои просьбы. Например, перепрыгнуть через палочку или толкнуть лапой круглую лакированную желто-синюю китайскую батарейку для круглого фонарика.

Этот номер демонстрировался всем гостям. Я садился на стул, брал Ваську на руки, так что он тоже вроде как сидел, держа на весу передние лапы, а перед ним была выстроена целая батарея из этих самых батареек. Тогда я произносил известное только нам с Васькой слово, и он толкал лапой одну батарейку. Сколько раз я это волшебное слово произносил, столько батареек катилось по столу. Что говорить – номер пользовался неизменным громким успехом.

А моей главной детской мечтой была такая: просыпаюсь я однажды, а у моей кровати стоит Васька, как всегда принесший мне мышь поделиться, и вдруг начинает со мной говорить человеческим языком. Мне всю жизнь горько, что мой первый настоящий друг был немым.

Васька исчез незадолго до того, как наш дом снесли. Может быть, задержался по своим мужским делам, а когда вернулся – дома не обнаружил.

Конечно, я много раз приходил на родное пепелище, звал его, но мы с ним так и не встретились.

Зато Васька остался для меня вечно живым, как Ленин. А Ленина я в те годы сильно уважал и даже хотел быть похожим на него, более того – на менее значительную роль в истории человечества, чем ленинская, лично сам не был согласен. Тоже собирался переустраивать мир, чтоб сделать всех насильно счастливыми и еще – бессмертными.

Это только спустя лет пятнадцать мой другой настоящий друг Юра Щекочихин специально подгадает себе командировку в Ижевск от «Комсомолки», чтобы рассказать мне то, что недавно узнал сам: Ленин-то, оказывается, плохой, злодей не меньше Сталина…

А еще, кроме Ленина, я хотел быть милиционером.

Дело в том, что в нашем доме жил «верхний» Дядьпаша, муж бабушкиной младшей сестры Тетьшуры, и был он майором милиции, хотя вроде бы при пожарном ведомстве. У Дядьпаши была коробочка с орденами Ленина и Красного Знамени, и иногда он разрешал мне в них играть. А еще играл со мной в шашки, да так азартно, что когда проигрывал, говорил, что, мол, это он мне поддался.

Кроме того, Дядьпаша не курил и не пил, и когда мой отец Парень приходил после своей тяжелой работы зама главного технолога завода пьяным и скандалил, усмирял его и даже иногда умело связывал. Хотя Парень ни на кого не бросался.

Словом, благодаря Дядьпаше я считал милиционеров практически идеальными людьми, не только всегда все правильно делающими, но и следящими за тем, чтобы все остальные делали все так же правильно.

Каково же было мое потрясение, когда, сидя на заборе, я увидел милиционера, идущего по нашей улице Коммунаров с папироской в зубах! Поравнявшись со мной, ужасный милиционер смачно сплюнул! И этот плевок угодил не на доску деревянного тротуара – о нет! – он попал мне прямо в душу. И я передумал быть милиционером – решил стать молодым физиком-ядерщиком в белом халате, как в фильме «Девять дней одного года», да еще и бегло играющим на пианино, как хотела моя мама.

Сразу скажу: и это у меня не получилось.

Что еще не получилось? Ох, многое. Подпись: ОХ.

Но зачем перечислять? Это же интересно, только если вы захотите войти в мою жизнь и попытаться ее вместе со мной заново прожить (чего и мне-то не удалось – ни с первого, ни со второго раза).

И жизнь не столь увлекательна, как авантюрный роман, и не столь последовательно-детерминирована, как фабула греческой трагедии. И вы это чувствуете, привыкшие к сказкам как к сказкам. И точно знаете, что в жизни все немного иначе.

Ну например, если в книжке возник некий герой, а потом куда-то исчез – это безобразие и нарушение чего-то важного для книжки и ее оценки в ваших глазах. А в жизни? Ну возник. Ну исчез. Закономерность. Ну встретился через многие годы (случайность) старым и обрюзгшим (закономерность) …А был любовником (это я обращаюсь к женщинам как основным читательницам написанного). Ну и хрен с ним – никакой «Варшавской мелодии», сама-то уже погляди: на пляже стыдно раздеться, да и внуки. И вааще!..

В общем, о том, что не получилось, не буду. Лучше – о том, что удалось.

Это должен быть конспект производственного романа. Читали же когда-то и «Цемент» Гладкова, и «Гидроцентраль» Шагинян, а тут, как мне кажется, даже веселей…

Как горел «Огонёк»

Когда Михаил Сергеевич Горбачев объявил ускорение, а затем перестройку и гласность в СССР, наверно, даже он сам не до конца понимал, к чему это приведет. А привело к тому, что ускорение, безусловно, получилось. Причем исторического процесса и во всемирно-историческом масштабе – вопреки японо-американской концепции про конец мировой истории. Нет у нее никакого конца – она ж история! Это доказал горбачевский СССР.

Что касается перестройки, тут, наверно, несмотря на многое сделанное, не хватило исторического времени – ввиду того же удавшегося ускорения.

А как получилось с гласностью, помнят все, кто ночи напролет смотрел съезды народных депутатов. (Кто не помнит, знайте: почти вся политика страны делалась на глазах телезрителей, то есть народа, если исходить из того, что он все-таки еще был, сохранился каким-то сказочным образом после всех революций, репрессий и войн.)

И была другая составляющая удавшейся гласности, – связанная со снятыми с полок фильмами, с новым талантливым и свободным телевидением, с вышедшими из андеграунда музыкантами и поэтами, с литературными публикациями всего запрещенного при советской власти, за одно чтение чего (даже за Цветаеву!) люди мотали сроки…

Вообще это было самое интересное и счастливое время для художников (в широком смысле слова), журналистов, редакторов…

…Когда в начале 1988-го я пришел в коротичевский «Огонёк», процесс уже пошел. Имеется в виду процесс возвращения в литературу запрещенных имен и произведений. Но его надо было углубить. Понятно, что слова «процесс пошел» и «углубить» звучали тогда исключительно в горбачевской транскрипции и с его же ударением.

Еще до моего прихода в «Огонёк» в качестве завотделом литературы в этом внезапно переродившемся после многолетнего царствования монстра-антисемита Софронова журнале была опубликована первая в СССР статья о Николае Гумилеве. Причем автором ее неожиданно оказался вовсе не поэт и не литературовед – а Николай Карпов, Герой Советского Союза и тогда один из писательских начальников. Значит, ветер дул не с запада и не с востока, а сверху.

Тем не менее даже при благоприятном атмосферном давлении пробивать каждое новое (а в основном – хорошо забитое старое) имя надо было снизу. В этом низу, но около дверцы из подпола (или подполья?) мне и посчастливилось оказаться.

Первая моя история «пробивания» запрещенного связана с именем Саши Соколова, жившего в то время в Канаде сына советского дипломата. Прозу Саши Соколова хвалил Набоков, а я полюбил его «Школу для дураков» и «Между собакой и волком», которые были изданы американским «Ардисом» и просочились в Москву. Когда я предложил Коротичу опубликовать отрывок из «Школы для дураков», Виталий Алексеевич сказал: «Надо идти к Солодину и обаять его». Солодин был тогда главным цензором страны и без его санкции публиковать «эмигранта Соколова» (хотя какой он эмигрант, если и родился в Канаде?) было невозможно. Это понятно. Куда непонятнее было, как его, цензора, обаять.

Мы посоветовались в отделе и решили применить против Солодина тяжелую артиллерию в лице Татьяны Толстой, так же как мы, симпатизировавшей Саше Соколову и тогда вполне дружественной нам и новому «Огоньку». Идти вместе с ней на цензорский ковер вызвался мой тогдашний зам, а впоследствии глава пресс-центра Патриарха всея Руси Владимир Вигилянский.

Встреча главного цензора и самой яркой, как казалось в те лета, писательницы состоялась. И ее чары (плюс интеллигентское, но все-таки обаяние Вигилянского) подействовали! Подпись Солодина была получена. И «Огонёк» опубликовал отрывок из «Школы для дураков», а несколько позднее и книгу Саши Соколова, куда вошел наряду со «Школой…» и второй его роман – «Между собакой и волком».

Но это было только самое начало нашего романа с гласностью.

Какие поэты тогда вернулись на родину стихами благодаря публикациям «Огонька» (и не только)! Назову лишь самых крупных: Владислав Ходасевич, Георгий Иванов, Иван Елагин, Александр Галич, Иосиф Бродский, Лев Лосев… А чего стоила публикация арестованных стихов Николая Клюева! Их добыл из следственного дела расстрелянного поэта Виталий Шенталинский, который вел у нас рубрику «Хранить вечно» (тогда архивы в прямую противоположность нынешним временам становились с каждым днем все открытее). Впервые напечатали мы и лагерные стихи Анны Барковой, практически никому из неспециалистов до этой публикации неизвестной мощной поэтессы.

Вообще тема ГУЛАГа оказалась неисчерпаемой. Назову наиболее яркие публикации тех лет: стихи и рассказы Варлама Шаламова, стихи и проза Юрия Домбровского, потрясающий рассказ Георгия Жженова, отрывки из романов Андрея Синявского и Льва Копелева… Настоящим открытием оказались присланные в «Огонёк» тетради Евфросинии Керсновской с ее летописью ГУЛАГа в рисунках и текстах к ним.

Границы гласности расширялись не по дням, а по часам. Вот мы печатаем в нескольких номерах главы из романа Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», про который в свое время мне рассказывал Булат Окуджава, не сомневавшийся тогда, что при советской власти это произведение издано не будет, а советская власть в ту пору казалась незыблемой… Вот публикуем стихи Семена Липкина и Инны Лиснянской, вышедших из Союза писателей в знак протеста против исключения из него самых молодых «метропольцев» Евгения Попова и Виктора Ерофеева. И самих Попова и Ерофеева печатаем наряду с другими представителями последнего советского андеграунда вплоть до Тимура Кибирова и Дмитрия Александровича Пригова.

И все же запретные имена и темы еще существовали. Если блестящая антисталинская статья Юрия Карякина «Ждановская жидкость» прошла в журнале на ура, то когда я принес Коротичу что-то сильно не ласковое о Ленине (автора за давностью лет не помню), он буквально взмолился: «Ну давайте дедушку-то не будем трогать!» Пришлось подчиниться. Хотя такими послушными мы были далеко не всегда.

В моем отделе работал сотрудник, который блестяще умел подделывать подписи. И признаюсь в грехе (а то и должностном преступлении, за давностью лет уже не наказуемом), я несколько раз прибегал к его услугам. Когда Виталий Алексеевич выражал сомнение в своевременности какого-либо горячего материала, а мы в отделе были уверены в необходимости его срочной публикации, я звал нашего умельца, тот расписывался за Коротича, и – оставалось только дождаться очередной командировки главного редактора в США или Европу. Командировки эти были частыми, а первый зам Лев Гущин тексты, подписанные Коротичем, ставил в номер, не читая. «Подметный» материал редакционная летучка, как правило, называла в числе лучших в номере. Потом Виталий Алексеевич возвращался из дальних странствий и ничего плохого нам не говорил. Думаю, прежде всего потому, что не получал никаких нагоняев сверху – от Александра Николаевича Яковлева или еще от кого-то из аппарата Горбачева.

Так повторялось несколько раз. Но однажды «не прокатило». Причем на ровном месте. Без ведома Коротича мы опубликовали Василия Розанова. Что-то из «Опавших листьев». То есть ничего крамольного или задевающего интересы, допустим, партийной элиты здесь по определению быть не могло. Однако вернувшийся в редакцию из какого-то высокого кабинета Виталий Алексеевич вызвал меня на ковер. «Что вы такое нам подсунули, – едва сдерживался он. – Оказывается, этот ваш Розанов антисемит!» От неожиданности я рассмеялся и сказал что-то в том смысле, что Розанов такой же антисемит, как и русофоб. Но, кажется, главным моим аргументом защиты оказался все-таки смех. Виталий Алексеевич на меня внимательно посмотрел, и – никаких репрессий не последовало. Демократ.

Кстати, Розанова мы напечатали в рубрике «Запасники русской прозы ХХ века», которую пригласили вести известного литературоведа и критика Бенедикта Сарнова. Сколько всего замечательного увидело в ней свет! Неизвестные рассказы Максима Горького (!), Евгения Замятина, Гайто Газданова, Владимира Набокова, Пантелеймона Романова… Всего не перечислить. Но вот что интересно: эту рубрику мы придумали «под Солженицына».

В 1989 году «Новый мир» объявил о своем намерении опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ». Он анонсировался из номера в номер, но все никак не выходил. Дело в том, что тогдашний идеолог партии Вадим Медведев, занявший пропитанное зловредными эманациями кресло Суслова, неосторожно и весьма категорично высказался в том смысле, что Солженицын в СССР будет опубликован только через его, Медведева, труп (в результате так и вышло, только труп оказался политическим).

Но ведь Солженицын в СССР печатался и его некогда публиковавшийся, а после высылки писателя изъятый из оборота «Матренин двор», например, очень подходил для наших «Запасников русской прозы ХХ века». Советскую цензуру этот рассказ уже проходил – как же его можно запретить во времена демократизации? Словом, я позвонил в Вермонт спросить разрешения самого Солженицына на публикацию. Александр Исаевич к трубке не подошел. Тогда я рассказал суть просьбы Наталье Дмитриевне (так я думаю – голос был женский) и оставил все свои координаты, с тем чтобы он сам или кто-то из его доверенных лиц дал знать, если есть возражения против публикации. Когда прошло какое-то приличное время и возражений не последовало, я понес «Матренин двор» на подпись Коротичу.

«Зачем нам это надо?! – плаксивым голосом запричитал Виталий Алексеевич. – Вот Солженицын вернется в Россию на белом коне, и мы же с вами на конюшне должны будем ему сапоги чистить». Я не сдавался. «Ну хорошо», – недовольно кивнул Коротич и оставил рассказ у себя. А через некоторое время он сказал, что Солженицына сняла цензура. До сих пор не знаю, так ли это, – может быть, цензор был внутренним?

Тем не менее условия игры предполагали, что «Матренин двор» следует считать снятым цензурой. И тут совершенно неожиданно выходит постановление ЦК, подписанное Горбачевым, суть которого, если коротко, сводится к тому, что можно републиковать все, в разное время печатавшееся в СССР. С этой дорогой сердцу бумагой в руках мы пришли в кабинет Коротича целой толпой – не только сотрудники отдела литературы, но и ответсек «Огонька» Владимир Глотов и другие журналисты.

Одним словом, «Матренин двор» вышел в «Огоньке», а следом и «Архипелаг ГУЛАГ» в «Новом мире». С имени Солженицына был снят запрет, и не публиковать его главное антисталинское произведение значило противоречить всей политике Горбачева.

А сам Александр Исаевич в письме выразил недовольство публикацией – думаю, из-за нескольких критических слов, содержавшихся в предисловии Сарнова. И своего недовольства он не забыл и спустя много лет. Во всяком случае, когда меня с Солженицыным познакомили на вручении Инне Львовне Лиснянской премии его имени, он вспомнил историю с «Матрениным двором» в «Огоньке» и долго со мной разговаривать не стал.

Зато и родной мой отец, и Самойлыч мою деятельность по части расширения гласности категорически одобряли (Самойлыч, кстати, считал, что Россия, для того чтобы двигаться в правильном направлении, должна взять идеи как Сахарова, так и Солженицына). А Рассадина мы в «Огоньке» с удовольствием печатали – его блестяще написанные статьи «с высоким уровнем нравственных претензий» (как он сам однажды отозвался о тексте другого автора). Шли они как раз по моему ведомству. Но то, что он будет «третьим», я тогда еще не знал.

А как в «Огоньке» обстояло дело с «дядьками»?

На редколлегии приходил знаменитый артист с лицом родного человека – Юрий Никулин. Он внимательно и всегда молча выслушивал то, что там говорилось, а в конце обязательно рассказывал анекдот, ассоциативно связанный с тем, о чем шла речь. Мы и начали печатать «Анекдоты от Никулина». Шли они по моему отделу. Поэтому после редколлегий Никулин заходил в мой кабинет, бегло смотрел верстку и доставал какой-нибудь достойный напиток. И тут уж рассказывал совсем другие анекдоты и травил байки.

Однажды буквально целый рабочий день у меня просидел похожий на шахматиста Таля и такой же искрометный Натан Эйдельман – ждал верстку своей статьи. Уходя, он сочувственно посмотрел в глаза и сказал, что не понимает, как возможно так работать. И действительно, это тогда была передовая. Наш отдел делал до двадцати полос в номер: это были отнюдь не только литературные публикации и правда о сталинских репрессиях, но и писательская публицистика, и издевательская полемика с антисемитскими и русопятскими изданиями, и борьба с зародившимся русским фашизмом.

На моем столе лежали рукописи и верстки, которые надо было срочно прочитать. Беспрерывно шли посетители: авторы и «чайники» (например, от Сергея Острового, написавшего, по его словам, «сто стихотворений о любви и закрывшего тему», я просто бегал по этажам). Постоянно заходили с камерами вежливые японцы. А два телефона на столе звонили то враз, то попеременно: по одному звонил только Коротич, по другому кто угодно, в том числе члены националистического общества «Память» с угрозами (даже знали, сволочи, что у меня растет маленький сын).

Однажды пришел совершенно счастливый Искандер – я его больше таким никогда не видел. Он принес дарить свою удивительную эпопею – наконец без купюр изданного в России «Сандро из Чегема». Главы этого главного романа Фазиля мы тоже публиковали.

Часто забегал Вознесенский – именно забегал: всегда в легком нашейном платке и улыбающийся. Он, кстати, написал первую в СССР после десятилетий молчания статью о Ходасевиче. Она вышла в «Огоньке» и называлась «Небесный муравей». Поэтому неудивительно, что именно Андрей Андреевич привел к нам Нину Берберову, а вместе с ней, кажется, весь Серебряный век и первую волну эмиграции. Жалко, что Берберова говорила больше о себе, чем о Ходасевиче.

Появлялись у нас и другие «эмигранты», впервые приехавшие в СССР после долгого отсутствия: Владимир Войнович, Андрей Синявский с Марьей Васильевной, Лев Копелев, тот самый Саша Соколов, с которого начались наши общения с цензурой, Василий Аксенов (который потом очень переживал наш уход из журнала) …

Самым близким и заинтересованным «дядькой» был Евтушенко. Он публиковал в «Огоньке» свою антологию русской поэзии ХХ века и приходил часто. И спорил я с ним нередко – по составу некоторых публикаций. Так, помню, удивился тому, что Евгений Александрович выбрал из Георгия Иванова, и составил подборку из совершенно других стихов этого большого поэта. Евтушенко ее принял.

А однажды Евгений Александрович спросил, почему у меня такой усталый вид. «Потому что устал», – резковато ответил я, и Евтушенко предложил поехать отдохнуть на его дачу в Гульрипше. И мы с моей второй женой Анной оказались на его знаменитой даче с белыми шарами у входа, на которых было написано «Станция Зима», под опекой его друга и порученца Джумбера Беташвили, занимавшего какой-то высокий хозяйственный пост в абхазском правительстве.

Это был чудесный отдых. Дачу от пляжа отделяла только узкая дорога и кустарник, в котором валялись черные свиньи, а грузинские и абхазские застолья сменяли друг друга. Потом, во время грузино-абхазской войны, дача Евтушенко была стерта с лица земли, а Джумбера Беташвили, говорят, расстреляли в подвале собственного дома в Сухуми.

Так вот Евтушенко был «дядькой», а Коротич? Коротич – нет.

Он был очень хорошим редактором. Всю толстую пачку рукописей, которую я отдавал ему вечером, возвращал утром следующего дня полностью прочитанной и умело почерканной. Если материал заворачивал, тот действительно был или недостаточно сильным, или, на его взгляд, преждевременным (как мы в таких случаях иногда поступали, я уже писал). Еще он умел так отказывать авторам, что они уходили почти счастливыми. И наверно, главное в те годы для хорошего редактора: он умел разговаривать с начальниками на их языке. Так, что начальники чувствовали: он совершенно разделяет их позицию, но по натуре человек более мягкий и снисходительный (потому и сам не начальство, и никакой угрозы, что будет претендовать). Поэтому и оправдывает зарвавшихся: мол, молодые, глупые, горячие, будем воспитывать.

Словом, хитер был Виталий Алексеевич как редактор, а иногда и неожиданно смел. Ну, все, кто постарше, помнят, как он вышел на трибуну сквозь недоброжелательный гул «агрессивно-послушного большинства» съезда народных депутатов с документами, изобличающими коррупцию региональных элит (потом рассказывал, что было страшно)… Кто не помнит, не знает, и не надо – сейчас коррупция (в том числе в регионах) на порядки выше.

Но из «Огонька» не только Коротич выходил на уровень высокой государственной политики. На нем оказался – и куда основательней – редактор отдела писем, чей кабинет находился ровно напротив моего, через коридор: Валя Юмашев.

На работу Валя ходил в джинсах и кроссовках. Девочки из его отдела дали ему ласковую кличку Барсик. В журнал он не писал, зато очень вовремя придумал печатать в «Огоньке» читательские письма – они были тогда потрясающими. И вдруг, когда Ельцин (во время опалы) согласился дать интервью «Огоньку», Валя настоял, что сам будет его брать (хотя собирался это делать политический обозреватель, почему-то приписанный к юмашевскому отделу – мой друг Толя Головков).

Вскоре Юмашев подошел ко мне и спросил, не сдает ли кто-то дачу в Переделкине, – Ельцин хочет снять. Я не знал и интересоваться не стал – никогда не испытывал к БН особых симпатий.

А еще чуть позже Валя подарил мне книгу Ельцина в своем исполнении. Называлась она «Исповедь на заданную тему», как первая опубликованная в «Алом парусе» «Комсомолки» заметка Юмашева (заголовок придумал тогдашний, после Щекочихина, капитан «АП» Павел Гутионтов), и содержала в себе пометки в скобках типа: (Смеется.), (Кашляет.)…

Валя всегда был негромок, улыбчив и услужлив. Когда мы отдыхали в одно время с ним в доме отдыха «Правды» в Пицунде, он по своей инициативе покупал и приносил нам с женой домашнее вино. Думаю, эти качества и подобные телодвижения Юмашева немало поспособствовали его политической карьере, вершиной которой стал пост главы Администрации президента. Но, мне кажется, Валя к такой известности не стремился – ему больше нравилось оставаться в тени. Неслучайно какое-то время бытовало мнение, что в ельцинском окружении (уже кремлевском) серый кардинал – именно Юмашев.

Но все это было потом, потом…

А значительно раньше – в начале 1991 года – мы ушли из «Огонька». Мы – это три члена редколлегии, в том числе ответсек, его зам, весь отдел литературы, редактор международного отдела, новый финансовый директор и даже одна очень квалифицированная верстальщица. Всего человек четырнадцать.

Причиной нашего ухода стали результаты аудиторской проверки, инициированной Коротичем в связи с обретением журналом независимости. Эти результаты стали хорошо известны новому финансовому директору, а также только что избранному председателю совета трудового коллектива Владимиру Вигилянскому. Они поразили – оказывается, «Огонёк» несколько лет грабили. И делали это некоторые наши коллеги.

Многочисленные разговоры группы возмущенных с Коротичем, который не имел, по крайней мере, прямого отношения к тайной «приватизации» журнала, ни к чему не привели. Никто из «приватизаторов» не был уволен или даже наказан.

На столе Виталия Алексеевича всегда было огромное количество остро заточенных карандашей. После того как стало известно его решение не выносить сор из избы, он взял пучок карандашей и стал их раскладывать на две кучки, говоря нам: «Смотрите, нас же больше!» (имелись в виду незамаранные члены редколлегии). Но это нас как-то не убедило. И мы ушли делать новый и «чистый» журнал.

Назвали его «Русская виза». Но получилось издать только четыре номера. Нашего издателя, бывшего пианиста и настройщика фоно, потом бизнесмена и депутата Госдумы Марка Горячева, бившего морду Жириновскому, выкрали возле питерского рынка. Дальнейшая его судьба неизвестна.

А оставшиеся в «Огоньке» вскоре скинули Коротича на революционной волне августа 1991-го. Мотивировка была такая: во время путча демократ Коротич струсил вернуться в Москву, в родной журнал, из Штатов. Хотя все знали, что Виталий Алексеевич значился в «расстрельных списках» ГКЧП.

Это стало началом конца легендарного «Огонька».

А на наш уход общественность и авторы журнала отреагировали по-разному. Мы сами решили не давать по поводу нашего исхода никаких интервью (звонили и из «Голоса Америки», и из Би-би-си, и из «Московских новостей») – не топить флагман перестройки. Но и на уговоры Коротича вернуться не велись.

Солидарность с нашей непримиримостью проявили Людмила Петрушевская, Василий Аксенов, Виктор Ерофеев, Бенедикт Сарнов, Станислав Рассадин… Игорь Иртеньев отказался идти на мое место редактора отдела литературы, как на сакральное, что ли.

А ближайший мой друг-наставник Юра Щекочихин нас осудил – как раз за пробоину во флагмане перестройки-гласности, которую мы, по его мнению, нанесли, и за разрыв с некоторыми его (а значит, должны быть и моими!) друзьями, оставшимися в «Огоньке»…

Тридцать лет в электричке Щекоча

Снова прохожу мимо Юркиной могилы. Еще недавно на ней и вокруг было очень много венков, потом – очень много цветов. Иногда проезжавшие машины (а могила хорошо видна с переделкинского мостика через Сетунь) гудели. Сейчас уже просматриваются отдельные букеты. Но всегда свежие… Иду по короткой дороге к станции.

Здесь меня когда-то ограбили. Вернее, не когда-то, а в 1995 году, незадолго до парламентских выборов. При чем тут выборы?

Щекочихина тогда включили в партийный список «Яблока». Но дело опять же не в этом. Важнее другое: он только что вернулся из Чечни и, как практически всегда и отовсюду, привез с собой понравившегося человека – чтобы еще больше (в перспективе было все прогрессивное человечество) расширить круг друзей. На этот раз таким человеком оказался Сан Саныч Чикунов – полковник внутренних войск, который в Чечне начал писать настоящие песни. Особенно поражала одна – со строчкой «Родина, не предавай меня!».

Щекоч «подарил» мне Сан Саныча вместе с его песнями, а потом сказал: «Слышь, а давай устроим ему вечер в ЦДЛ!» Я выразился в том смысле, что устроить-то можно, дело нехитрое, только кто же придет на вечер совершенно неизвестного барда… «Тогда давай обзвоним всех наших знаменитых знакомых, чтобы они выступили на этом вечере против войны в Чечне».

Так мы и сделали. Согласились прийти многие известные писатели, а из политиков – естественно, Явлинский и Лукин. Почему-то Юрка настоял, чтобы вечер вел я.

Так вот, как раз накануне вечера на этой узкой тропинке вдоль путей три тени нарисовались за моей спиной, их обладатели повалили меня в снег, и, пока двое держали, третий обчистил мои карманы и сумку. Когда я пытался дергаться, меня несильно пинали ногами в ребра. Но тут кто-то появился на тропинке – и злодеи мгновенно убежали. Только спины и запомнил (хилые, похоже гастарбайтерские).

А потери мои оказались не столь значительными: денег было немного. Самое неприятное – не осталось ни одной сигареты.

Я доплелся до своего переделкинского жилища и стал слать сообщения Юрке на пейджер. Ни телефона на даче, ни мобильника у него тогда еще не было.

Текст я передал примерно следующий: «Юр, тут меня на станции малость попинали, а главное, грабанули. Принеси, пож., сигареты». Ни к кому из ближайших соседей я не пошел: знал, что все поголовно не курят. Да и вообще – к кому же еще обращаться, когда случилась неприятность, если не к Щекочу; все знали: если что – немедленно к нему. Он помогал, даже когда его не просили о помощи…

В общем, передал я Щекочу свою «телефонограмму» и стал ждать.

И вдруг на меня обрушилась лавина звонков, причем даже междугородних. Встревоженные голоса родных, друзей и знакомых почему-то (с разной степенью деликатности) спрашивали об одном: жив ли я? (Моего уверенного «Алло!» всем для выяснения этого обстоятельства почему-то было недостаточно.)

Выяснилось, что, когда я слал сообщение Юрке на пейджер, он сидел вовсе не на своей дачке, как мне представлялось, а на студии НТВ, в прямом эфире (тогда еще были такие). Прочитав мой месседж, он тут же сообщил всей стране, что на станции Переделкино зверски избит поэт Хлебников и это не иначе сделано для того, чтобы сорвать завтрашний вечер-митинг в ЦДЛ против войны в Чечне, который вышеназванный должен был вести.

По-моему, это самый удачный политический пиар Щекоча. Но он бы не был собой, если б ограничился пиаром: вскоре в мою дверь постучали два симпатичных «шкафа», присланные Юркой, и не только вручили пачку сигарет, но и попытались выяснить приметы грабителей. К сожалению (или к счастью?), я ничем помочь им не мог, и они уехали.

А на следующий день я все-таки должен был согласно афише вести антивоенный вечер в ЦДЛ.

…Увидев меня, не поврежденного головой, Щекоч обрадовался, а когда понял, что и лицо мое тоже почти невредимо, расстроился, а потом стал громко смеяться. «Ты, – говорит, – как Марк Твен скажи, что слухи о твоей смерти сильно преувеличены».

Кстати, потом выяснилось, что этот вечер стал чуть ли не главным предвыборным мероприятием «Яблока» в Москве. По крайней мере – самым заметным.

…На станции Переделкино сажусь в электричку. «Солнечная». Это место прославилось на весь мир благодаря «солнцевским», Юриным клиентам. Их лидер Михась стал успешным бизнесменом, спонсирует окрестные церкви, получил от патриарха церковный орден. А однажды даже шикарно издал Библию и подарил Щекочу. «Подпиши!» – попросил Щекоч. «Как?» – задумался Михась. «Ну напиши – от автора».

Востряково (теперь – Сколково, хотя само Сколково отсюда далеко, зато – модернизация!). Здесь дача нашего общего друга – Толи Головкова, с которым я много раз боролся за диван на Юркиной кухне в Очакове. Но уже не в Очакове, а именно на востряковской, позже появившейся Толиковой даче Юрка с друзьями встречал новый век. Не очень радостно.

А вот и Очаково.

Здесь на первом этаже старого дома у школы, в маленькой однокомнатной квартирке с большой кухней, на «крейсере», как с Юркиной подачи стали ее называть, прошло много счастливых лет нашей дружбы.

Часто ночами Юрка писал, а я спал на знаменитом (потому что кто там только не спал!) кухонном диване, на который порой сваливался среди ночи из окна кто-нибудь из общих друзей. Утром Щекоч будил меня и сразу же начинал читать только что написанный текст (некоторые потом стали знаменитыми). Понимая жестокость ранней побудки, он смягчал ее бокалом пива, а то и шампанского (в этом случае приговаривал: «Ну где еще тебе с утра приносили шампанское в постель?!»).

Надо сказать, что вся комната за стенкой в это время была усеяна скомканными листками – на каждом одна фраза, первая. Ее Юрка всегда очень долго искал, она должна была задать правильную интонацию всей статье. А найдя, дальше строчил на машинке как пулемет, невзирая на многочисленные опечатки и орфографические ошибки.

Нет, «крейсер» был не просто холостяцкой квартирой или вариантом одной из спасительных во времена застоя гостеприимных московских кухонь. Это был флагман здорового образа жизни, предполагавшего естественное пренебрежение бытовыми удобствами и вообще материальным, а еще – безусловное аристократическое равенство со всем живущим. Поэтому здесь во время частых «сборов» (словечко Щекоча) легко уживались милицейский начальник и лидер спартаковских фанатов; знаменитый писатель, начинающий актер и только что выпущенный из «обезьянника» архангельский хиппи, вздумавший в центре Москвы дарить незнакомым людям цветы…

Кроме нас, птенцов гнезда Юрий-Петровичева, залетали сюда и такие птицы, как Ролан Быков, Эдуард Успенский, Александр Аронов, Юрий Рост, Борис Жутовский, Валерий Фокин, Павел Лунгин…

А еще Щекоч сам любил ездить по гостям. И часто брал с собой меня. Приехав вечером к одним друзьям, он тут же садился за телефон и начинал звонить другим. К которым мы через пару часов заваливались. Здесь повторялось то же самое: Юрка садился за телефон друзей и звонил друзьям – уже третьим. И спустя пару часов мы к ним, третьим, приезжали. Благо поймать машину за рубль или, в крайнем случае, за трешку в тогдашней ночной Москве было нетрудно.

Зачем он объезжал за ночь несколько «московских кухонь»? Наверно, Щекочу было важно удостоверить всех друзей-приятелей, что он у них есть, и самому убедиться, что у него много верных друзей.

После таких инспекций Москвы в Очакове, на «крейсере», мы оказывались только под утро. В рассветной дымке за немытым окном таял угловатый москвичонок или даже дребезжащий автобус. Можно было ложиться спать. И если денег после ночного путешествия не оставалось совсем, не беда: на кухне имелся заветный подпол, заполненный пустыми бутылками из-под пива. А в те благословенные годы три пустые бутылки обменивались прямо в магазине на одну полную – в данном случае, очаковским пивом «Ячменный колос»…

Потом здесь же, на «крейсере», была Юрина свадьба, после которой почти все гости остались и спали на полу, столе, а также – шкафу (!) и даже на приведенной в дом невестой эрдельтерьерше Вулли. Как ни удивительно, изменение семейного положения Юры не изменило его образ жизни.

А вот после второй свадьбы очаковская квартира была обменена на другую, побольше и поближе к центру, впоследствии оставленную второй жене. Так «крейсера» не стало.

Но Юра получил маленькую «литгазетовскую» дачу в Мичуринце. И с тех пор «сборы» происходили там. Им не мешало депутатство Щекоча. Разве что участников таких «сборов» стало уж очень много. И это вопреки времени, в котором уже больше не наблюдалось «московских кухонь» и взаимного желания людей чаще встречаться.

А своя квартира у Юрки все-таки появилась, но много позже. Он с удовольствием рассказывал, как именно.

Когда кончился его первый депутатский срок в Госдуме, ему в большом изумлении позвонил главный кремлевский хозяйственник: «Юрий Петрович, говорят, у вас, единственного из депутатов, нет квартиры?» Щекоч подтвердил. «Ну тогда прямо сегодня мы можем выписать вам ордер на однокомнатную квартиру в хорошем доме, но лучше вы сейчас добавьте двадцать тысяч долларов – и получите двухкомнатную». – «У меня нет двадцати тысяч», – честно признался Щекоч. «Ну так в чем же дело? – удивился главный кремлевский хозяйственник. – Съездите домой и привезите, я подожду». Опытный госчиновник не мог и представить себе, что у народного избранника ельцинской поры не найдется не только в карманах, но и в кубышке такой мелочи, как 20 000 у. е.

В общем, Юрка получил однокомнатную квартиру. Как здесь, в Очакове. Только в совсем другом доме – с мощной охраной. Которая, впрочем, ни от чего Щекоча не защитила.

…Снова – электричка. Следующая станция – Матвеевская. Здесь много лет жила Юрина мама Раиса Степановна, работавшая учительницей, а потом завучем в школе, где ее сын учился.

Щекоч часто приводил своих друзей, и меня в том числе, к ней в гости, на обед. А когда при старых друзьях ей звонил, обязательно передавал трубку – хотел, чтобы Раиса Степановна знала, что ее не забывает не только сын.

Раиса Степановна рассказывала, что когда Юрка был маленьким, он по собственной инициативе рано утром занимал ей очередь в парикмахерскую и подолгу ждал – хотел, чтобы мама была красивой.

Так же внимателен он был и к другим старшим, кого считал своими, точнее – нашими. Иногда звонил мне – сказать: «Слышь, ты что-то давно не навещал и не звонил N (например, Борщаговскому)». И мне становилось стыдно, и я начинал набирать номер старшего друга…

Мало кто так естественно, как Щекоч, интересовался жизнью других.

…«Киевская». Вон они, эти «другие». В метро их сколько хочешь, даже больше чем надо для того, чтобы было чем дышать. Но это я так реагирую. А Юрка любил и часто пел песенку Окуджавы «Мне в моем метро никогда не тесно…», так же переставляя слова, как почти во всех песнях…

Ну вот и «Чистые пруды». «А по Чистым прудам лебедь белый плывет, отвлекая вагоновожатых…» – это уже Алик Городницкий, тоже Юркин друг, а песенка – времен прежнего «Московского комсомольца», который располагался тогда здесь, на Чистиках, и в котором работали другие Юркины друзья, поэты Саша Аронов и Вадик Черняк, и начинал совсем юный Щекоч…

Последнее его место работы оказалось тоже здесь, но уже в «Новой газете», в которую мы с ним пришли почти одновременно. Точнее я – на пару месяцев раньше. В «Литературке» тогда (1996 год) Юре становилось все теснее – его материалы казались начальству газеты «уж слишком». И однажды он сказал мне: «Слышь, скажи Мите (имелся в виду главный редактор “Новой”. – О. Х.), что я готов пойти к нему первым замом».

…Когда-то мой нынешний кабинет был его кабинетом. Переехав, я почему-то не выбросил многие ему самому уже не нужные бумаги. Что-то предчувствовал? Вряд ли. А еще в одном ящике стола до сих пор лежат письма Юрке – лужицы, оставленные тем потоком, который обрушивался на него и в Думе, и в газете.

Тридцать с лишним лет назад ему в руки попало письмо и с моими стихами. Ответом были: сначала совершенно неожиданная – первая в Москве – публикация в «Алом парусе» (сейчас бы сказали: страничке для тинейджеров) многомиллионной тогда «Комсомолки», а потом – его короткая записка с предложением приехать в Москву и прийти в «Алый парус» и с удивительным словом «спасибище» (это за стихи-то!) в конце.

С этой записки и началась моя московская да и литературная жизнь. Благодаря Юрке я познакомился со Слуцким, Вознесенским и Ароновым. И – о! – как окрылило меня их благословение… Но важнее другое. Благодаря Щекочу тогда, семнадцатилетним, я увидел совсем другие масштаб и способ жизни.

А больше всего меня поразил он сам: всегда в кожаной «журналистской» куртке, стремительный, остроумный… И очень теплый. Я даже стишок о нем сразу же сочинил:

В нем главное не то, что он всегда в кожанке,

как юный комиссар времен дорожных смут,

а то, что говорит так быстро и так жарко –

его и не расслышат, а все-таки поймут…

А заканчивалось так, несколько пафосно:

И если скажут мне, как одарят советом,

что он уже не тот: смирился и затих, –

я не поверю им, наивным людям этим.

Я не поверю им, покуда верю в них.

Однако действительно – не смирился и не затих.

…Однажды, когда я в очередной раз приехал в Москву, а Щекоча в ней не оказалось – исполнял священный долг перед родиной под Ростовом, – мне вдруг стало ясно, что без него Москва – совсем другой город. Как будто какая-то очень важная тема из симфонии исчезла.

То же самое произошло и летом 2003-го.

Но тогда-то, в конце семидесятых, еще можно было хотя бы не в Москве попробовать увидеть Щекоча. Что мы с Ленькой Загальским, работавшим под Юркиным началом и, конечно, тоже его другом, и решили немедленно сделать.

Время было легкое на подъем (в смысле цен билетов на самолет) – и мы в тот же день оказались в Ростове-на-Дону.

Ленькино удостоверение «Комсомольской правды» и сдерживаемая лишь брючным ремнем солидность собкора «Комсомолки» по Ростовской области сделали свое дело: армейское начальство вызвало к нам Щекоча.

Солдатская форма на нем не сидела и даже не висела, а топорщилась сразу во все возможные стороны. Тем не менее, как нам позже рассказал Юрка, у генерала, командовавшего аэродромом, где Щекоч служил, были на него серьезные виды. Во-первых, написать с Юриной помощью книгу своих мемуаров и, во-вторых, женить его на своей дочке. Ни того ни другого Юрка категорически не желал делать и очень хотел без свидетелей посоветоваться с нами, как лучше откосить.

Собкор «Комсомолки» знал правила игры и психологию командиров – и как-то очень кстати процитировал Брежнева, после чего армейское начальство отпустило Щекоча с нами, такими политически грамотными, до вечера. Правда, придало лейтенанта в качестве сопровождающего (от него мы, конечно, легко избавились, быстро напоив и спать уложив в своем гостиничном номере).

Это был веселый и счастливый день…

А спустя года три, приехав в Очаково рано утром (с поезда), я обнаружил на доблестном полу «крейсера» очень солидно спящего человека. «Это мой командир, – ласково объяснил Юрка, вообще-то неравнодушный к высокопоставленности знакомых, – генерал-лейтенант». – «Тот самый, который хотел тебя женить?» – «Мяу-мяу…» – смутился Щекоч. «Что ж ты его на полу держишь?» – «Но диван же занят!» Действительно, на диване тоже кто-то спал, и я, забыв о генерале, стал прикидывать, на какой бы плоскости обосноваться следующей ночью.

…Ну вот, я сейчас это пишу, а рядом с компьютером лежит вещичка, оставшаяся в кабинете после Щекоча, – антипрослушка, правда, уже старая и испорченная…

Как опасно то, чем занимался Юрка, мы, конечно, понимали. Но, наверно, до конца не чувствовали. Он сам снижал пафос, как будто говоря: «Но меня же еще ни разу не убили!»

…Заменить Юрку… Щекоча… Юрия Петровича Щекочихина ни в моей жизни, ни в жизни многих его друзей, ни в «Новой газете» не сможет никто. Как сказал главный редактор «Новой»: «Такое чувство, что лично меня нагло ограбили».

Когда тебя грабят, остается чувство негодования, но главное – унижения. И долго не проходит. И все же лица счастливцев, знавших Юру, снова и снова будут светлеть при одном только упоминании этого забавного, дорогого и ничем не запятнанного имени – Щекоч. Почти как «веселое имя Пушкин».

…А сейчас, после работы, снова – на электричку. Мимо Очакова, где Юрка долго жил. В Переделкино, где он похоронен…

У тебя в ногах – Холод[1],

а под головой – речка,

травку над тобой полют,

Богу за тебя – свечка.

И благодарю Бога,

и кляну Его грешно:

как же Он дает много! –

отбирает поспешно.

Собеседники

Тогда с Киевского вокзала я ехал до Очакова, до Щекоча, то есть домой. Возвращался из Болгарии, где прожил почти три месяца.

Тоскливый московский ноябрь, но на сердце радость. Это было еще то время, когда, подъезжая к Москве, я испытывал радостное волнение.

Поздний вечер. Электричка полупустая. На «плацкартной», гнутой скамейке передо мной сидит мужичок – дед Мазай без зайцев, одно ухо меховой ушанки вверх, другое вниз. В руках у него вязанье, от которого он отрывается и пристально смотрит на меня. Потом спрашивает: «А кто у нас лучший скульптор?» От неожиданности я что-то мямлю, неуверенно называю Коненкова, Шадра… «Не-е-т, – перебивает он меня, – конечно, Антокольский!» Спорить у меня нет никакого желания. Мужичок не отступает: «А кто у нас лучшая певица? Скажете – Пугачева? Она, конечно, ничего, но куда ей до Руслановой!»

Мне этот разговор начинает нравиться – в последние две недели в Болгарии самым популярным словом было «чушки» (такой сорт перца, который вся страна дружно собирает, варит, жарит и маринует осенью). Буквально везде – в транспорте, на улицах, в домах их элиты – обсуждались эти чушки и никаких тебе духовных интересов. А тут – первый же случайный попутчик-соотечественник, и – пожалуйста…

Мужичок сам себя перебил: «Вот, наверно, думаете: мужик, а вяжет, как-то не к лицу, а я пока до Апрелевки доеду дочке полкофточки свяжу, чего стесняться…» Когда я пошел к выходу, он проводил меня до тамбура и все говорил, говорил… Открылись двери, я попрощался. Последнее, что услышал: «Да, конечно, я болтун, а что, так промолчишь, простесняешься, а жизнь-то проходит…» На этих его словах двери захлопнулись и прижали одно ухо его шапки. Электричка тронулась, а я остался на перроне и, пока было видно, смотрел на это удаляющееся в ночь прижатое меховое ухо…

А самого немногословного собеседника я тоже встретил в электричке, на этой же дороге, но много лет спустя и уже по пути в Переделкино.

Вагон был набит битком и даже тамбур, где я обосновался. Меня буквально прижало к хлипкому прокуренному субъекту. «Болят мои раны!» – вдруг сказал он. Я решил, что слишком на него надавил и извинился. Он отрицательно покачал головой и кивнул в окно на гостиницу «Украина», мимо которой мы как раз проезжали.

Я сообразил, что он, наверно, глубоко переживает отделение Украины от России, и уважительно на него посмотрел. Но он снова помотал головой: «Работал, болят мои раны, сократили». Через какое-то время добавил: «Жена, дочь, болят мои раны!»

Я понял, что у него семья, надо кормить, а тут сократили, и поинтересовался, устроился ли он на другую работу. «Болят мои раны!» – ответил он мне, и я испытал искреннее сочувствие к этому откровенному и яркому собеседнику.

…Кто были моими собеседниками – помимо случайных попутчиков? Многие замечательные люди.

Из уже ушедших, знаменитых и просто известных собеседников – Арсений Тарковский, Семен Липкин, Александр Борщаговский, Марк Соболь, Давид Самойлов, Юрий Левитанский, Александр Межиров, Юрий Давыдов, Булат Окуджава, Вячеслав Вс. Иванов, Ролан Быков, Валентин Берестов, Юрий Карякин, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Бенедикт Сарнов, Станислав Рассадин, Арсений Рогинский, Михаил Козаков, Александр Аронов, Алексей Герман… Это только из людей известных и ушедших, и тех, с кем мы говорили действительно о существенном и, что называется, наболевшем. В основном это – поэты. Что и понятно – цеховые интересы.

Но даже им, будучи близко знаком, я не сказал ничего существенно важного. Ничего, что бы могло поддержать их в какие-то тяжелые моменты жизни. Потому об этом говорю, что все они – старше меня.

Но мы же можем быть в нашем неизбежном пути к полному и окончательному одиночеству хоть каким-то подспорьем друг другу! Нет, не получается… Может быть, и не надо? По-буддистски освободиться от всех привязанностей? Но я не хочу. Меня греют воспоминания об ушедших. А из тех, кто жив, пусть знают: есть на свете некий Добчинский, который не просто пока где-то есть (о, трагичнейшая фигура русской литературы!), но и почему-то их любит.

Герман: Трудно быть с Богом?

…Какой жизнью мы живем?! Все жрут друг друга, все боятся… Все друг в друга стреляют, все друг друга сажают. Какой на хрен гуманизм! Я пересмотрел свои отношения с Богом…

А. Ю. Герман

Автор самых, мягко говоря, невеселых фильмов нашего кинематографа был в общении человеком веселым, человеком-праздником. Шутил, травил байки, любил и рассказывал хорошие анекдоты. И все же связь между его фильмами и байками есть. Те и другие выявляют (пусть и с разной глубиной вхождения) природу человека и времени. Словно Алексей Герман был послан в этот мир как разведчик Бога. Ну увидел Тот в День Творения, что это (сделанное Им) хорошо, но с тех пор вон еще сколько дней прошло, надо бы проверить, действительно ли все так же хорошо…

Герман посылал скорее разочаровывающие донесения. Но при этом, в отличие от классических разведчиков, он очень хотел, чтобы с результатами его наблюдений ознакомились и сами их объекты. Однако, увы, его фильмы не для массового зрителя, хотя режиссер никогда не стремился заниматься «параллельным кино». Не раз об этом говорил. Например, в одном из интервью: «Пока мы не будем делать кино, которое интересно тете Мане, дяде Васе и дяде Изе, никакого нашего кино не будет. А когда меня упрекают, что я и сам не снимал зрительское кино, я говорю: “Я ошибался. Я делал элитарное кино от неумения. Никогда я не ставил цели делать кино для узкого круга”. Мы можем упрекать американцев, китайцев, кого угодно. Но кино должно быть кому-то интересно».

И все же глубина и «художественность» обратно пропорциональны этой самой массовости.

Вот что говорит классик анимации Юрий Норштейн:

«Нужно осознать, насколько обществу необходимо его кино. Хотя бы малой части общества, потому что с малого начинают расходиться круги на всю огромную аудиторию. Мы вообще не знаем, где, в какой момент нас искусство подхватывает. Когда и как на нас действует. И по каким “территориям” разлились реки его кинематографа, никто не может точно сказать.

Но даже если в нас попадет небольшая часть сердечности, чувственности кино Германа, этого уже достаточно для того, чтобы мы могли понимать, где правда, где истина…

В этом смысле Герман с его абсолютным слухом к правде был уникальной фигурой в нашем кино. Правда была для него священной…»

Но и те, кто высоко ценил Германа как художника, не всегда его понимали и часто не соглашались с результатами его художественного анализа, как, впрочем, и синтеза. Иногда просто не выдерживали накала и тяжести германовского кино.

Знаю, что Сергею Юрскому стало надолго плохо физически после просмотра «Хрусталёв, машину!». Слышал, что Андрей Смирнов с Александром Сокуровым ругали «Лапшина»… чуть ли не за нарушение неких законов кинематографии. На что им Герман ответил, что они, видать, живут во времена Тредиаковского. Видел, как в неостановимых слезах выходил после просмотра «Хрусталева…» Михаил Ульянов и все повторял: «Как страшно! Неужели все так страшно?» Да и я сам не раз говорил Герману, что больше «Хрусталева…» ценю фильм «Мой друг Иван Лапшин», где среди страхов показано неминуемое приближение ужаса – и это убедительней на экране, чем сам ужас. Леша со мной ни разу не согласился и, наверно, немного обижался, впрочем, прощая за зрительский непрофессионализм.

Теперь поясню свою фамильярность: почему собственно я его называю Лешей, хотя он значительно старше меня. Ну, во-первых, его многие так называли (только не на съемочной площадке!). А во-вторых, нашим отношениям больше двадцати лет.

Познакомили нас с ним и его женой, соратницей и соавтором Светланой Кармалитой, Борщаговские – Александр Михайлович и Валентина Филипповна, тесть и теща Леши. Эти замечательные, добрейшие люди как будто не видели разницы между своими детьми и младшими друзьями – и тех и других называли ребятами. А младших друзей у писателя-патриарха Борщаговского было немало – он помогал молодым, всем, кого считал талантливыми и нравственно небезнадежными. Ну и, по убеждению Борщей (так даже они называли сами себя), все «ребята» должны были знать друг друга, а еще лучше – дружить между собой.

И вот как-то очень естественно мы с Германами сошлись. Хотя, конечно, как на художника я всегда смотрел на Лешу снизу вверх. И все же…

Мы с ним дважды ссорились. Один раз – по его инициативе, второй – по моей.

Первый случай был связан с публикациями в «Новой газете», где я работал, серии статей о Собчаке. Леша дружил с Анатолием Александровичем и не хотел верить в то, о чем было написано: в мелкую (по нынешним временам) коррупцию, в которой замазывали Собчака, в его неожиданный конформизм в отношениях с бывшими гэбэшниками (которых вместе с их добровольными помощниками Леша всю жизнь на дух не переносил)… Я говорил, что все написанное, увы, правда. В результате мы поссорились. Впрочем, ненадолго. А спустя годы Леша признал правоту газеты. Вообще же и Герман как-то говорил об этом в довольно широком кругу, он никогда не хотел быть в конфронтации с властью. Да и попробуй при такой конфронтации снимать в России кино…

Но однажды он сказал под диктофон:

«…не надо мне близости с режимом! Это спасение мое, жажда этой близости на моих глазах сгубила многих… Знаменитая уваровская формула “Прошлое России великолепно, настоящее замечательно, будущее – выше всяких похвал” – вот что сейчас снова требуется».

А еще раньше (в конце 2001 года) в другом интервью свои отношения с новыми временами определил так:

«Все, что делается в Москве, вроде бы правильно… Ну словно пришел Александр III и сказал, что реформы надо подморозить. И при нем страна полегче жила… Так почему же один вопрос лезет в голову: что, и вот в этом я умру?.. Так… Восстановили гимн. Ну вроде что мне гимн? Я его не исполняю, на заседания больших начальников, где он будет звучать, не хожу. Я, правда, написал президенту письмо, что не может быть у России такого гимна. Он не ответил… Ну, имеет право.

Но ведь когда-нибудь может случиться, что я должен буду встать. Встану на музыку, которую заказал кремлевский людоед. Самый обыкновенный людоед. И я должен буду стоять, в голове невольно будут возникать строчки гимна, которые я знаю с детства, – не нынешние сглаженные, а слова о великих убийцах. И я буду ощущать, как на меня смотрят миллионы погубленных людей, смотрят с Колымы, Инты или, кстати, Соловков. И что мне с этим делать? Как мне с этим жить? А главное, зачем?..

А про то (имеется в виду вторая чеченская война. – О. Х.)… Ну я всегда жил в ожидании войны. Только вслед за Евгением Шварцем (с которым дружил в юности. – О. Х.) думал, что она будет другая. ‹…›

В последние годы своей жизни Шварц сходил с ума от постоянного ощущения “желтой опасности”. Он был уверен, что вот-вот начнется война с Китаем. А началась другая война – религиозная. И она будет идти, идти и идти… Вот и чеченцы с нашей помощью сформулировали смысл жизни…»

Моя вторая ссора с Лешей была связана как раз с Чечней. Эту ссору спровоцировал я, и она оказалась серьезнее первой: отношения были прерваны почти на год.

Леша подписал организованное, по его словам, Сокуровым письмо творческой интеллигенции в поддержку второй чеченской кампании. Узнав об этом, я не сдержался – наговорил кучу гадостей. Самой мягкой сентенцией была банальная: художник не имеет права подписывать письма в поддержку действий власти вообще, тем более агрессивных. Только – против этих самых, агрессивных. Леша сказал, что, по его мнению, с Чечней что-то делать надо, а самого письма не читал – доверился Сокурову.

Спустя некоторое время, когда вторая чеченская (и как бы заранее победоносная) кампания превратилась в кровопролитную вторую чеченскую войну, Герман изменил свое мнение и подписал уже антивоенное письмо от интеллигенции власти. Это не оправдание Германа – он не нуждается ни в каких оправданиях. Просто – еще одно подтверждение той истины, которой он посвятил последние годы своей жизни: трудно быть богом…

А что касается его кино по повести Стругацких «Трудно быть богом» («Арканарская резня» – сначала в титрах было так)… Кстати, с названием долго сохранялась неясность: был вариант «Что сказал табачник с улицы Табачников» и собственно – «Трудно быть богом». Герман до конца сомневался, как и по поводу названия «Хрусталев, машину!» (не сомневаются только дураки), советовался со всеми подряд, но в результате вернулся к первоначальному, практически рабочему варианту… Так вот, что касается последнего германовского фильма, тут я, конечно, ничуть не отличаясь от большинства прогрессивного человечества, все время задавал идиотский вопрос: «Ну когда же, когда, наконец?!»

Большинству человечества это простительнее, чем мне, – я-то знал Лешу лучше этого большинства и, значит, должен был понимать глубину и основания его перфекционизма, был в курсе состояния его здоровья (несколько последних лет, мягко говоря, очень капризного), наконец, неоформленности и даже фантастичности замысла следующего фильма (в его «овеществление» не верилось, не верил, по-моему, и сам Леша)… Потому, как мне кажется, Герман и снимал так долго «Трудно быть богом», что относился к этому фильму как к любимому последнему ребенку, которого так не хочется отпускать от себя в этот жестокий мир.

Но вернусь к предыдущему его дитяти: «Хрусталёв, машину!».

Я побывал на съемках этого фильма и на камерном просмотре отснятого материала, организованном Светланой Кармалитой. Сам Леша на просмотре, как всегда, отсутствовал. Почему? Не хотел, «с отвращением читать жизнь свою…»? Срабатывал инстинкт самосохранения? Знал, что немедленно возникнет желание сделать все по-другому, лучше, которое невозможно немедленно же реализовать?

Кстати, Леша утверждал, что никогда не смотрел ни одного фильма своего сына Алексея Германа-младшего. Почему? Возможно, хотел минимизировать свое неизбежное влияние на него…

Показанный тогда материал произвел на меня чуть ли не более сильное впечатление, чем увиденный значительно позднее фильм. Некоторых выкинутых эпизодов мне до сих пор жалко. И вообще однажды я сказал Леше что-то про передержанную пленку. Он обиделся. Я расстроился – «Хрусталёва…»-то все равно люблю.

А на его съемках я увидел две поразившие меня вещи. Во-первых – кабинет Германа на «Ленфильме». Все его стены – буквально с пола до потолка! – были обклеены фотографиями тех лет, в которые происходит действие фильма: начала 50-х. Попадая в германовский кабинет, ты действительно оказывался в другой эпохе. А кто-то еще пытается машину времени изобретать – глупые, Герман ее уже давно изобрел, и это оказалось, как все гениальное, просто!

На этих обклеенных стенах висел один из ключей (а другой хранился в потрясающей германовской памяти) к разгадке абсолютной достоверности и документальности каждого его кадра.

Написал «документальности» и сам удивился. Ведь каждый его кадр – прежде всего художественный. Да что там! Практически каждый – потрясающая картина! Но при этом еще и фотография. Иногда – фотография того, чего даже не было, но могло быть (а скорее всего, все-таки было, да никто, кроме него, не увидел)… Как скрупулезная документальность и художественность (с преображением!) сочетаются в кино Германа? Вот загадка, которую не разгадать.

Быть может, именно Герман, вернув кино к его истоку – ожившей фотографии, поднял его до уровня равных из равных искусств: литературы, живописи… Неслучайно, когда я смотрю-пересматриваю картины Германа, в памяти всплывают тоже картины – Брейгеля, Филонова, Магрипа, даже Босха (особенно это касается последней ленты)…

Но вернусь на «Ленфильм» и на много уже лет назад.

Из кабинета Германа я проследовал непосредственно на съемочную площадку. Снимался эпизод в квартире главного героя, генерала от медицины в исполнении Юрия Цурило.

О, как на него Леша кричал! Не кричал – орал. Даже, по-моему, как-то оскорблял. Скажу одно: на месте Юрия я бы не выдержал и, возможно, полез в драку. Цурило выдержал (в отличие от Ярмольника – однажды, значительно позднее, уже на съемках «Трудно быть богом»). А потом Герман много раз возмущенно говорил, что не понимает, как Цурило за эту роль ухитрились не дать «Нику».

На съемках «Трудно быть…» я не присутствовал, хотя Леша несколько раз меня, дурака, звал. Зато там был мой близкий друг, недооцененный критиками прозаик Валерий Болтышев. Причем не в качестве наблюдателя, а в качестве непосредственного участника.

Валеру очень ценил и опекал Александр Михайлович Борщаговский (он стал одним из «ребят» Борщей). А Леша увидел Валеру и предложил ему роль в своем фильме во время встречи Нового года, одного из тех семнадцати или восемнадцати Новых годов, которые мы встречали вместе с Германом и Кармалитой. (Подозреваю, это происходило, в частности, потому, что киношную среду Герман недолюбливал и среди нас, «некиношников», чувствовал себя раскованней и уютнее.)

Германа заинтересовала выразительная Валеркина полухорватская внешность, и он оценил его артистизм – Болтышев в тот Новый год много пил и пел. Впрочем, на съемках ни пить, ни петь ему не довелось, зато пришлось месить пуды грязи, погружаться в бочку с ледяной водой и даже, кажется, висеть на виселице. Обо всем этом Валерка рассказывал мне, заново поражаясь жесткостью Германа в работе с актерами и его перфекционистской приверженностью к абсолютной достоверности каждой детали и эмоции (и это в фильме по фантастической повести!). В мире своего кино он, конечно, был царь и бог.

Но совсем другого Лешу знали его друзья-приятели вне съемочной площадки. Еще раз повторю – человек-праздник.

Таким я видел его, например, в японском ресторане в Питере, куда он меня позвал, и где, кажется, сумел убедить официантку, что я японец – просто раз и навсегда побледневший из-за переживаний за отнятые Северные территории. К тому же мои и без того узкие глаза (особенно один, из-за которого мой отец Парень называл меня «япошкой») по мере сидения становились еще уже.

Таким он всегда был и во время многочисленных совместных встреч Новых годов.

В нашем переделкинском доме они со Светланой появлялись всегда часа за два до боя курантов. Большой, с широкой улыбкой и сверкающими грустными глазами Леша по-медвежьи облапливал меня с Аней своими огромными ручищами и что-нибудь этакое говорил. Ну, например, спрашивал, неужели мы все еще не развелись, а то он со Светкой уже договорился и (кивок мне), «хоть она, конечно, старенькая, зато будет о тебе заботиться» (кивок моей жене), «а если тебе будет его все равно жалко, мы с тобой можем его усыновить, Светка возражать не станет».

И потом весь вечер рассказывал замечательные истории, а еще импровизировал что-то вроде маленьких пьес с привлечением участников застолья. А среди них было много известных людей, умеющих держать стол и привыкших быть в центре внимания: Евгений Евтушенко, Александр Городницкий, Юрий Карякин, Андрей Вознесенский, Зоя Богуславская, Инна Лиснянская, Евгений Рейн, Толя Головков, Наташа Пастернак… Но все как-то совершенно естественно и к общему удовольствию крутилось вокруг Германа. Порой он уставал и удалялся в соседнюю комнату полежать. Через некоторое время к радости всех возвращался.

Один его новогодний тост оказался записанным на видео. Это 2007 год. Герман сказал, что хочет поднять рюмку за то, что нас ждет в будущем:

– Может, вы про это не знаете (подразумевалось: хоть некоторые и работают в газете. – О. Х.)… Но вот недавно наши альпинисты в Непале забирались на одну из гималайских вершин – 7400 метров. Они забрались на 7000 метров и, чтобы одолеть последние 400, оставили все вещи и полезли налегке. Когда спустились обратно, обнаружили, что все их вещи с… – да простят меня девочки – … слямзили. Значит, уже появились люди, которые могут подняться на 7000 метров, чтобы что-то с… ить!

Потом Леша выразил уверенность, что с годами таких людей будет все больше и больше.

Но не только веселье царило за столом. Обсуждались и вполне серьезные материи. Одной из постоянных тем была депрофессионализация – катастрофическое снижение профессионального уровня прежде всего в кино и на ТВ, но не только. Всякий раз находились новые вопиющие примеры. Договаривались до цивилизационного кризиса в одной отдельно взятой стране.

Однажды (это была встреча 2006-го) я затянул довольно бестактную – среди людей старше себя – песню про то, что вот в этом году мне исполнится 50 и как жить в таком критическом возрасте? Пусть, дескать, поделятся опытом. Евтушенко мрачновато молчал. Карякин выразился в том смысле, что спасает только работа. А Герман вроде как почти о другом сказал:

– Есть такая идея, что лошадь всю жизнь везет воз, потому что мечтает когда-нибудь выйти из оглобель. В сущности, это история моей жизни…

Говорили и о политических новостях, но с каждым годом все менее охотно, о деяниях Никиты Михалкова – тоже с каждым годом всё менее охотно. И конечно, расспрашивали Лешу о съемках и что-то о прежних его фильмах. На такие вопросы он всегда охотно отвечал.

Так мы узнали, что роли Филиппенко в «Лапшине…» по сценарию не было, но Герману столь понравилась выразительная мимика Александра Георгиевича, что он ему роль придумал – бессловесную. Если помните, герой Филиппенко весь фильм только ходит, смотрит, хмыкает и, по-моему, один раз бреется, но запоминается намертво. И представить без него «Лапшина…» невозможно.

А Ролан Быков, который всегда чувствовал себя сорежиссером тех фильмов, в которых играл, во время съемок, быть может, самого правдивого фильма о войне «Проверки на дорогах» предлагал идти через болото пешком, по дну (!) и нести на руках пушку. Это, конечно, вполне в германовской эстетике, Ролан Антонович правильно почувствовал, но тогда это был бы последний эпизод с участием Быкова в кино вообще, да и не только, а Германа – только в кино, но навсегда. Леша не без труда сумел убедить в этом Ролана.

Кстати, с Быковым я познакомился раньше, чем с Германом. Произошло это при таких обстоятельствах. Мы с Аллой-Розалией (первой женой) пришли в гости к Метхату Шилову, телевизионщику, делавшему тогда талантливую программу «До шестнадцати и старше». Жил он в знаменитом «Доме с градусником» на Тверской (тогда Горького). Кроме градусника на этом доме висит мемориальная доска писательницы Лидии Сейфуллиной, бабушки Метхата.

Мы вошли в почему-то полутемную гостиную, и Алла-Розалия присела на диван. Но это она только думала, что на диван. На самом деле она села на Ролана Быкова. Маленький Ролан Антонович, свернувшись калачиком, отдыхал после съемок у Метхата. Потому в комнате и пригасили свет.

После такого нетривиального знакомства мы с Быковым стали довольно часто видеться во время моих наездов в Москву – тоже в основном у Метхата. А в Ижевске в это время моя благодетельница из обкома комсомола (о ней позже) настойчиво предложила мне возглавить Клуб творческой молодежи – для «социализации» (тучи надо мной, и она это знала лучше меня, сгущались). Поскольку после одной истории (тоже – позже) я ей безусловно доверял, пришлось согласиться.

И вот я стал вести вечера этого клуба, а в какой-то момент подумал, почему бы не пригласить на вечер-другой Ролана Быкова.

Я ему позвонил, и он, сказав, что только что вернулся из Чехословакии и у него как раз пауза, согласился!

Обком комсомола достал какие-то смешные деньги на оплату проезда и выступлений, и – Быков в Ижевске! Местная филармония в это время встала на уши: как, Быков в городе, а ей ничего не известно…

Ну, про полный аншлаг и успех выступлений Ролана Антоновича говорить излишне. Но не только он Ижевску понравился, но и Ижевск – ему. Быков прозвал город Свежевском. Подозреваю, что из-за одного напитка, который он здесь распробовал. Это был квас с хреном. Совершенно не пьющему тогда Ролану он показался каким-никаким заменителем алкоголя.

Но вот все выступления Быкова в Свежевске закончились, и мы позвали его в нашу с Аллой-Розалией квартиру как-то отметить это дело и познакомить его с местной творческой молодежью. (Потом мой отец Парень очень обижался, что я его туда не позвал, – любимый артист! – и я сам сейчас кляну себя за это.)

О как Быков травил анекдоты, рассказывал байки и зачитывал веселые куски из своей прозы о харьковском детстве!

Засобирался он только в три утра. От нашего дома до гостиницы было совсем недалеко, но все же Ролан Антонович попросил вызвать ему такси.

Я набрал номер и заказал. Когда положил трубку, увидел, что все на меня как-то странно смотрят. Спросил, в чем собственно дело. Ребята почти хором прокричали мне: «Ты сказал, куда ехать, но не удосужился сказать – откуда!» Я снова стал крутить телефонный диск – занято, занято… И тут раздается звонок в дверь. На пороге – очень вежливый таксист…

И этот эпизод снова возвращает меня к фильмам Германа, в которых тайная полиция – одна из главных героинь.

Надо сказать, Быкова Герман ценил очень высоко. Именно его и Юрия Никулина, исполнителя главной роли в «Двадцати днях без войны», он признавал самыми существенными исключениями из дурного правила. Звучало оно в устах Леши, и много раз звучало, следующим образом: «У наших нет глаз, вот у Де Ниро есть, а у наших нет!» А эти самые актерские глаза были ему ох как необходимы – он, как драматург, работал прежде всего с подтекстом…

По-настоящему остроумный человек всегда самоироничен и смеется над собой так же охотно, как и над другими. Вот один из рассказов Германа про самого себя.

Снимался эпизод «Хрусталёва…», где актера бьют по голове палкой. Его и ударили от души настоящей деревянной палкой. Бедный актер как-то это перетерпел. Но Герману дубль не понравился и он распорядился сделать второй. Тогда уже актер категорически отказался в этом участвовать и потребовал, чтобы для второго дубля деревянную палку заменили пластиковым муляжом. Герман его стал стыдить и в своих аргументах дошел до последнего и самого веского: «Ну ударь меня этой палкой, я вот не боюсь!» И актер ударил. После этого Герман, потирая ушибленное место, распорядился заменить деревянную палку муляжом.

Рассказав эту историю, Леша смеялся над собой вместе со всеми.

Он всегда на моей памяти щедро дарил окружающим единственное, в сущности, что у человека есть: себя. На его добродушно-грустном лице после очередного собственного рассказа оставалось удивленное выражение (такое же помню у Щекочихина и Политковской). Он не уставал удивляться самому себе, политическому абсурду, отвратительности власти («как руки брадобрея»), человеческой глупости, но и неожиданно явленному таланту тоже.

Про одного известного актера, который на съемках «Трудно быть богом» посмел не раз вступать с ним в полемику, говорил примерно так: «Ну как я могу его снимать, он же миллионер и всегда может мне сказать: а кто ты, собственно, такой, что здесь командуешь, – у тебя есть хотя бы миллион?» Но и его полюбил, и этот «актер-миллионер» у Германа трепетно снялся, претерпев все нелегкие испытания сотворчества с этим великим (теперь-то уже можно…) кинорежиссером.

И все-таки, правда, странно, что такой веселый и остроумный человек снимал столь невеселое кино? А знаете почему? Дар его вел. Он должен был сказать то, что не дали сказать ни его отцу, писателю Юрию Герману, ни Константину Симонову, с которым он дружил как младший, ни лучшим режиссерам поколения его отца и Симонова.

В последние наши совместные Новые годы (а это до 2012-го включительно) он повторял: «Мы снова съезжаем во времена страха. …И к цензуре мы готовы – в нас нет истинной свободы».

Но в нем-то – была! Потому он и оставался всегда особым – вне тусовок и обойм. Просто Герман, единственный такой.

А что касается наших Новых годов, про них Леша говорил так: «Если встречаю не с вами, всегда происходит какая-нибудь фигня». И действительно – один раз во время встречи Нового года под Питером, в каком-то заведении вблизи Дома творчества в Комарове (или в самом Доме творчества, не помню) они с младшим Лешей нарвались на драку. В другой раз он вместе со Светланой ушел с дачи сценариста Володарского по причине идейно-творческих разногласий – в ночь, чуть ли не под бой курантов.

И последний свой Новый год – 2013-й – Леша встречал не с нами. Герман был в больнице. И Светлана, естественно, рядом.

Я им позвонил поздравить. И Леша был, как всегда, остроумен и разговорчив. Хотя впервые слегка заикался…

Самое тяжелое – понять, что его больше нет. Такой живой человек не должен умирать. Это как-то с ним совсем не вяжется!

…На похоронах Германа было куда меньше чиновников, чем на его 70-летии. Собственно, практически вообще не было. Как не было и Сокурова (неужели из-за возникших разногласий по поводу дальнейшей судьбы «Ленфильма»?!). Кстати, панихида проходила на этом самом «Ленфильме», за сохранение которого Леша боролся все последние годы своей жизни, отрываясь от съемок… У меня на этой тяжкой панихиде обнесло голову, я хотел опереться на стену, а «оперся» на портьеру, за которой была лесенка, и грохнулся, сломал нос…

Предпремьерный показ «Трудно быть богом» с еще не сведенным звуком (частично озвучивала и комментировала Светлана Кармалита) прошел на 20-летии «Новой газеты», совпавшем с Лешиными сороковинами. Зал на 500 мест был переполнен, стояли в проходах. Если бы у выхода из этого зала зрителей забирали и усаживали в воронки, которые так пугающе-обыденны в фильмах Германа, в Москве и Питере практически не осталось бы интеллигентской элиты. Той самой, от которой, по Норштейну, должны расходиться правильные круги по всей стране.

А фильм этот с уникальной плотностью каждого кадра будут многие десятилетия пересматривать и изучать. Не только те, кто имеет хоть какое-то отношение к кино, но и «профессиональные зрители» во всем мире. Пока таковые окончательно не вымрут. Но будем верить, что одно мрачное предсказание Германа все же не сбудется – то, которое о деградации человечества.

…Когда уходит дорогой тебе человек, всегда с болью понимаешь, как многого ему не сказал и уже никогда не скажешь. Я вот, например, не успел даже прочитать стишок, написанный еще при жизни Леши и посвященный ему. Прочитал только на его поминках, несмотря на разбитую на «Ленфильме» морду лица:

Звезда упала и осталась

на том же месте, где была.

И вот уже подходит старость,

хоть даже юность не прошла.

И вот еще звезда другая

из щедрого созвездья Лев

летит по небу, догорая

и никогда не догорев.

И еще одно я забыл сказать Герману. О его близости со Слуцким. И по потрясающему сплаву документальности и художественности. И по жесткому служению правде. И по брейгелевской эстетике.

Дядька Слуцкий и белый негр

В «Комсомольской правде» прежних времен, в «Алом парусе», кроме всего прочего публиковались стихи. Письма с рифмованными опытами начинающих приходили сюда мешками. Тогдашний капитан «Алого паруса» Юрий Щекочихин рассказывал, что Борис Абрамович Слуцкий ходил к ним в комнатку на знаменитом шестом этаже, как на работу – интересовался, что пишут «маленькие» (еще про «маленьких» регулярно спрашивал Вознесенский).

Когда шестнадцатилетним выразил желание послать свои стихи в «Алый парус» (а послала их моя будущая первая жена), я, конечно, этого не знал. И очень удивился бы, если б узнал, что мои стихи заинтересовали поэта фронтового поколения, автора знаменитых «Лошадей в океане», «Физиков и лириков». Именно на таком обывательском уровне я знал тогда поэзию Слуцкого. Это позже, года через три Александр Петрович Межиров дал мне почитать «тамиздатскую» антологию современной русской поэзии, изданную в Мюнхене. Там под именем Аноним было опубликовано огромное количество стихотворений Слуцкого, не прошедших советскую цензуру. Лучших его стихотворений.

А тогда, приехав из своего родного Ижевска в Москву, я удивился, что Юра отправляет меня именно к Слуцкому, в литературную студию, которую тот вел. (Надо сказать, что студия эта существовала при МГК ВЛКСМ на общественных началах и посещали ее многие известные сейчас литераторы.)

…Скалообразно возвышавшийся над столом Борис Абрамович спросил участников литстудии, прочитали ли они за последнее время что-то интересное. Казалось, все занятие пройдет в подробных ответах на этот вопрос, но вдруг Слуцкий, прервав устное рецензирование, сказал: «Кто тут Хлебников? Выходите!»

Я почувствовал тошноту под коленками, но как-то все-таки сумел выйти. «Читайте! Только громко и членораздельно», – услышал я приказ майора Слуцкого, который в поэзии (это-то я уже тогда понимал) тянул на генерала.

Я начал. «Еще!» Я не понимал, что значит это «еще» – то ли Слуцкий хочет убедиться, что я полная бездарность, то ли оставляет мне последний шанс. «Еще».

Наконец я отчитался, но оказалось, что мой отчет еще не кончен: Слуцкий стал задавать вопросы – и о родителях, и о цели приезда в Москву, и о родстве или «однофамильстве» с Велимиром Хлебниковым… Я отвечал так подробно, как хотел бы иметь возможность отвечать на Страшном суде. Но вот допрос окончился, и Борис Абрамович обратился к своему семинару – чтобы высказывали мнения об услышанном. На счастье, семинар одобрил мое существование в качестве стихотворца. Сам Слуцкий, выслушав всех, не сказал ни слова и предложил задавать ему вопросы – «только связанные с литературой».

Когда все завершилось, Борис Абрамович спросил, как мне понравилось занятие, и велел звонить по его домашнему телефону со странным дополнительным номером. А на следующее утро от ребят из «Комсомолки» я узнал, что Слуцкий продиктовал им вступительную статью к моим стихам. Боюсь, что долгое время потом никто не говорил о них ничего более существенного (только позднее – Рассадин)…

А потом я стал получать от Слуцкого приказы: прочитать то-то, отправить стихи туда-то. Оказывается, он ходил по журналам и «пропагандировал» меня, в сущности, нахального мальчишку из провинциального города.

Такая армейская детерминированность в литературе мне столь понравилась, что со звонками Борису Абрамовичу я начал явно перебирать. Однажды почувствовал некоторую отрывистость в его ответах и только спустя время узнал, что в те месяцы у него умирала горячо любимая жена Таня, которую он всеми силами пытался спасти.

До сих пор стыдно за те неуместные звонки.

А последний мой телефонный разговор со Слуцким был предельно лаконичен. Я знал, что он болеет и живет в Туле у брата, инженера-оружейника, но все-таки решил поздравить его с днем рождения. Слуцкий поблагодарил и, извинившись, сказал, что болен и ни с кем не общается.

Так закончилось и мое общение с одним из самых замечательных людей из тех, с кем посчастливилось встретиться, и, быть может, самым крупным поэтом, с которым меня свела благосклонная судьба.

Для молодых поэтов он был настоящим дядькой – в том понимании этого слова, которое существовало в девятнадцатом веке. Наверно и поэтому Давид Самойлов говорил мне, что я не его ученик, а ученик Слуцкого. Впрочем, говорил и о моей к нему эстетической близости.

Но первым настоящим поэтом, которого я увидел воочию, был все же не Слуцкий, а Аронов.

…Мы умеем не замечать. Даже замечательного не замечаем.

Рядом с нами жил, и не тихо, а в последние годы издавался, больше того – печатал свои стихи в своих же колонках одной из самых тиражных газет страны – «МК» – большой русский поэт, ни на кого не похожий, пронзительный, добрый и мудрый (да-да!), а мы…

Вроде бы и цензуры нет. Политической (в литературе). Зато никуда не деться от корпоративной, работающей по простенькому принципу военных самолетов: свой – чужой.

И вот результат: про него всерьез не писали критики, его имя ни разу не фигурировало ни в каких лонг-шорт-листах ни одной премии, его авторские вечера не проходили в Политехе. Хотя начинал он вместе с Беллой Ахмадулиной и Андреем Вознесенским. Он сам написал:

Отсвет имени на строчке

В сотни раз прекрасней слова.

Я ничем вам не помог, мои слова.

Чтобы вам не сгинуть снова,

Не пропасть поодиночке,

Друг за друга вы держитесь, как трава.

Не помог Александр Аронов «своим словам» – следовал завету блистательного Саади: имеющий в кармане мускус не кричит об этом на улицах – запах мускуса сам говорит о себе. То есть не делал из фактов своей судьбы и своего таланта скандалов (вполне возможных), общественных истерик (вполне мотивированных).

Когда-то, в 60-е, он по просьбе своего товарища, будущего диссидента Алика Гинзбурга, отдал стихи в его самиздатский журнал. И они там вышли. В частности, такие:

Среди бела дня

Мне могилу выроют.

А потом меня

Реабилитируют.

‹…›

Спляшут на костях,

Бабу изнасилуют,

А потом простят,

А потом помилуют.

Скажут: – Срок ваш весь.

Волю мне подарят.

Может быть, и здесь

Кто-нибудь ударит.

Будет плакать следователь

На моем плече.

Я забыл последовательность,

Что у вас за чем.

И после этого Саша Аронов стал неиздаваемым, опальным. Но – никогда не кричал об этом на улицах. И не стал одной из знаменитых жертв режима. Которых впоследствии все-таки благодетельствовали.

А повезло ему, наверное, – два раза.

Песня на его стихи, которую давно пели на московских кухнях – с другой мелодией, – стала известна и любима всеми, уже с музыкой Таривердиева, после триумфального выхода на экраны «Иронии судьбы». «Если у вас нет собаки…» – пел Мягков, – «Когда у вас нет собаки…» – обожая эту стилистическую неправильность, пели мы как гимн московской андеграундной интеллигенции.

Потом Саше, отнюдь не с первого раза, повезло с женой. Сначала у него были две жены, но как бы и четыре: первая-третья и вторая-четвертая. Вот так он женился, разводился и снова женился. Но потом…

Когда-то он учил ее литературе в школе. Прошли годы. Она, ярко-красивая женщина, художница, встретилась ему снова (после второй-четвертой), и оказалось, что ее детская любовь по-прежнему жива. А то, что у нее рос сын, стало огромной радостью. У Саши (как и у Слуцкого) не было своих детей. Он любил и воспитывал Таниного сына. Тот сейчас куда более известен, чем Саша. Это прекрасный актер Максим Суханов.

Я не знаю, какую роль в становлении Максима как актера сыграл Александр Аронов. Но убежден: что-то он ему про жизнь объяснил. Иначе откуда такая зрелость, сразу проявившаяся в молодом артисте, такое знание того, что он вроде бы не может знать? Талант? Ну конечно, но талантам, как известно, надо помогать…

Саша помогал многим. Не имея ни одной своей собственной книги почти до пятидесяти лет, он любил чужие удачи и щедро напутствовал и печатал в «Московском комсомольце», где проработал полжизни, тогда еще молодых поэтов: Александра Еременко, Ивана Жданова, Андрея Чернова, Евгения Бунимовича, меня…

Мы не успели его отблагодарить. Хотя любили и любим Сашу, Александра Аронова, и его стихи.

…И да, он был первым настоящим, «взрослым» поэтом, которого я увидел в свои семнадцать лет.

Тогда «Московский комсомолец» располагался на Чистых прудах. Про Аронова – я уже знал несколько его стихотворений и песен на его стихи, самозабвенно перевираемых исполнителями-журналистами на московских кухнях. Причем если Окуджаву, Галича, Высоцкого и Кима пели практически на всех этих населенных тараканами островках свободомыслия, то Аронов был только нашим, паролем и гордостью нашего островка (впрочем, разраставшегося в пространстве, благодаря в том числе и многочисленным журналистским командировкам).

Это потом уже, позже, его «собаку», которую «не отравит сосед», принялась каждый Новый год петь в дуэте с Мягковым вся страна.

В общем, шел я в ароновский кабинет с благоговением. А увидев Александра Яковлевича (который очень вскоре стал и для меня просто Сашей), был потрясен.

Передо мной сидел белый негр. Кучерявый, широконосый, губастый. И тогда – между прочим – даже грациозный, как-то опять же по-эфиопски.

Сидел он в комнате со своим другом, интеллигентным и суховатым Вадимом Черняком, похожим на актера Тихонова в фильме «Доживем до понедельника». «Они сошлись – волна и камень…» Волной, конечно, был Аронов.

Вот вдвоем они и стали разбирать мои полудетские стихи. Черняк говорил преимущественно о неточностях, а Аронов… В общем, он объяснил мне меня – к тому же в какой-то потрясающей и до сих пор, конечно, не достигнутой перспективе.

Уходил я только из их кабинета, а дальше – летел. И мокрый снег на Чистых прудах казался сказочно-новогодним, как – ну та же «Ирония судьбы…», еще не снятая тогда. И в голове крутился волшебный ароновский «Чистопрудный вальс»:

Развернется трамвай или, можно считать,

Все вокруг развернет.

И отпрянет от стекол примет нищета –

Этот снег, этот лед,

Промелькнут апельсины в усталой руке,

А на том вираже

Тонкий девочкин шарф на наклонном катке,

Улетевший уже.

И тут же, буквально за пятнадцать минут «в голове» написались собственные, но в каком-то смысле «ароновские» стихи:

Подтолкну его беспричинно

и запомню, что

где-то рядом идет мужчина

в длинном, выгоревшем пальто.

Он снимает пальто в столовых.

Здесь, общительным становясь,

сообщает для посторонних,

что, мол, вешалка порвалась.

И с улыбкой – ее не принял

гардеробщик, взявший пальто,

входит в зал…

Эй, конторский Винер,

писарь, клоун из шапито!..

Кто бы ни был, на жизнь не ропщет –

не косился бы гардеробщик.

А Черняк с Ароновым остались в кабинете и, очень возможно, продолжили пополнять собрание сочинений своего Козьмы Пруткова – Ивана Макаровича Гныпы, бывшего гэбиста, начавшего писать стихи (дабы скрасить их редакционные будни) только после выхода на пенсию и устройства на работу швейцаром в ЦДЛ. Что они тогда сочинили? Может быть, это:

Как говорил еврей из Армавира,

Однофамилец Байрона Гордон:

– Пардон, но будешь ты царицей мира!

А если нет, то все равно пардон.

Или другое, «Наблюдение»:

Вот гражданин, в трамвае едущий.

Должно быть, он сойдет на следующей.

А тот, по улице идущий,

Уже сошел на предыдущей.

…Саша Аронов сошел на предыдущей остановке, а мы продолжаем куда-то ехать. Нам без него хуже, скучнее, холоднее.

Смерть Аронова задела не только его родных, друзей и поклонников стихов. Милиционер у бразильского посольства, стоящего напротив Дома литераторов, где проходила панихида, спросил меня, кого хоронят. И когда я пробормотал дорогое мне имя и уже приготовился ссылаться на «Иронию судьбы…», чтобы служитель порядка хоть что-то понял и не придирался к не совсем правильно припаркованной машине, неожиданно заговорил сам. Сказал, что такого искреннего и доброго журналиста больше не знает, что всегда читал его колонки в «МК»… И разрешил оставить машину в неположенном месте.

Милиционеру повезло меньше, чем мне, – он знал Аронова только по газете.

Ну, собственно, о том, как мне повезло, – все, что я здесь пишу…

Крутой маршрут: Пермь – Таджикистан – Болгария

Аронов, у которого в его сорок с лишним не было книги, несказанно обрадовался моей, вышедшей ровно к моему 21-му дню рождения.

Как получилось, что в самые застойные годы меня так рано издали?

В начале 1976-го вышло постановление ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью», ну что надо ее выращивать и воспитывать в духе. А тут как раз зональный семинар молодых писателей Урала и Западной Сибири в Перми. И меня на него от Ижевска послали. Но в Перми тоже легко могли послать – в более вульгарном смысле этого слова.

Дело в том, что после громкой публикации моих стихов с предисловием Слуцкого в «Комсомолке» ижевские писатели меня невзлюбили. Да еще в его статье содержалась такая фраза: «В Ижевске, в российской поэзии до сих пор мало отмеченном, появился…» Ну и т. д. Местные писатели обиделись и сочинили в «Комсомолку» телегу. Знаю о ней, потому что она попала в руки Щекочу и он мне ее, хихикая, зачитал.

Была и другая акция. Зональным совещаниям молодых тогда предшествовали областные, краевые и республиканские (как бы отборочные перед зональными). В Ижевск на такое совещание пригласили завотделом поэзии журнала «Урал» по фамилии… Впрочем, она легко, путем замены двух букв на одну, переделывалась в Шкуро. Так его все за глаза и звали. Очевидно, кто-то из местных писателей попросил Шкуро поставить на место зарвавшегося мальчишку, и он это с удовольствием сделал.

Было у меня такое вполне юношеское стихотворение:

Когда над городом встает

час благодушия людского

и месяц кажется подковой,

повешенной на небосвод,

тогда иду я по пустым

туманным улицам и паркам,

кажусь полуночным гулякам

и триединым, и хромым.

Со мной живое существо –

худая деловая кошка.

Кто в жизни смыслит хоть немножко,

поймет: и это ничего.

Нелегкий звук моих шагов

сквозь дрему слышат горожане,

неплотным тюлем ограждая

права на отдых и любовь.

Никто из них меня не ждет,

я с ними лишь заочно дружен.

А кошке вот зачем-то нужен –

не зря бежит не отстает.

За это дам ей молока,

поглажу, постелю в прихожей.

И постараюсь быть похожим

на старого холостяка…

А утром улицы займут

встревоженные горожане,

всегдашней спешкой выражая

права на замкнутость и труд.

Вот на этот-то стишок Шкуро и обрушился. Причем на итоговом заседании. Он обвинил меня в упаднических настроениях. И сказал буквально следующее (на всю жизнь запомнил): «Советской поэзии свойственно писать о собаках – вот, например, Есенин, а не о каких-то там сомнительных кошках! И неизвестно еще, куда эта кошка заведет начинающего автора…»

С этим высказыванием по поводу меня сравнима, по-моему, только более поздняя резолюция цензора на моем снятом из Литературного приложения к молодежной газете «Кубике Рубика»: «Аллегория какая-то, пародия на советский образ жизни». Кстати, приложение из-за моей крамолы закрыли навсегда, а десяток отпечатанных экземпляров «Кубика…» разошелся по городу. И это безобразие разбиралось на бюро обкома партии с последующим увольнением признанного виновным в распространении самиздата (!) ответсека молодежки…

Да, в первый раз именно из-за кошки меня, как это называлось тогда, разгромили. Даже указали местным идеологам и надзирающим органам, на кого надо обратить особо пристальное внимание. Какое уж тут зональное совещание молодых!

Но республиканским отделением Союза писателей тогда руководил удмуртский поэт Флор Васильев, птица куда более высокого полета, чем остальные местные труженики пера и идеологи, настоящий интеллигент (между прочим, хорошо играл на скрипке). Вот он-то исключительно своей волей и направил меня в Пермь.

Но сначала – сейчас это звучит дико – надо было получить напутствие в идеологическом отделе обкома комсомола. Напутствие оказалось странным. Светловолосая девушка, комсомольская начальница (вот неблагодарный – не помню ее имени) велела мне обязательно захватить свою рукопись. «Зачем? – удивился я. – Ведь Союз писателей отправил в Пермь два экземпляра, которые я им принес…»

«Обязательно возьми», – настойчиво повторила благосклонная ко мне комсомольская богиня.

Если б я ее не послушался, никакого обсуждения моих стихов на семинаре просто бы не состоялось. Потому что посланные Союзом писателей экземпляры были потеряны. Или вообще секретарь, которому это было поручено, никуда ничего не отсылал? И значит, не было бы ни рекомендации зонального совещания уже на всесоюзный фестиваль молодых, ни первой книжки.

Откуда про возможность такого варианта знала комсомольская богиня? Ну, на то она и богиня… Кстати, именно она потом (о чем я уже писал) буквально заставила меня вести ижевский Клуб творческой молодежи.

В Перми я попал в семинар к Марку Соболю и Алексею Смольникову. Про Соболя я знал, что он бывший политзэк, фронтовик, автор текста песни из «Последнего дюйма» со строчками «Какое мне дело до вас до всех?/ А вам – до меня?», некогда популярной пьесы «Товарищи романтики», близкий друг Михаила Светлова и сын своего отца, выдающегося писателя с трагической судьбой Андрея Соболя. Про Смольникова не знал ничего, как, впрочем, и до сих пор не знаю.

Первые два дня семинара Соболь не появлялся – приходил в себя после бурной встречи с пермскими друзьями. Но когда на третий день все же пришел (и да – Светлов совершенно точен: сначала вошли его зубы – ну разумеется, вместе с улыбкой!), выяснилось, что зря времени в гостиничном номере Марк Андреич не терял.

Он сразу же предложил начать с обсуждения моей рукописи (той самой, которую я все же захватил с собой). Выяснилось, что он ее уже прочитал и назвал открытием семинара. (Вообще же за Соболем числится немало открытий – в том числе, на сибирских совещаниях молодых писателей – драматургии Александра Вампилова, прозы Валентина Распутина и поэзии Толи Кобенкова.)

В общем, по итогам Перми мою рукопись рекомендовали издать отдельной книжкой, а меня послали еще дальше – в Душанбе на Всесоюзный фестиваль молодой поэзии.

А с Марком Андреичем мы стали с тех пор дружить, и после рождения сына я даже жил года два в его квартире на Арбате – напротив Спасо-Хауса. (Сам Соболь обитал в квартире своей третьей жены, в Кунцево, и не хотел переезжать в центр.)

Но – пора лететь в Душанбе…

Только я сошел с трапа, в нос ударили пряные среднеазиатские запахи: плова, лепешек, дынь, арыков и урюков… А к самолету ринулась толпа в халатах, тюбетейках и чалмах с громкими криками на чужом и даже в крике красивом языке. Впору было испугаться, если бы не завораживающая яркость первого впечатления. И пугаться не стоило – это таджики встречали своих дембелей.

Нас поселили в гостинице в центре Душанбе. Я тут же позвонил домой сказать, что долетел благополучно, все замечательно и экзотично, только почему-то гор поблизости нет. Это я снежные горные вершины из-за дымки, закрывшей подножия, принял за облака.

А на следующий день начались занятия в семинарах. Я попал в тот, который вел молодогвардейский редактор и стихотворец с тяжелым взглядом и русопятскими взглядами. Я понял, что делать мне на этом семинаре нечего, и стал проводить дни в туристической праздности.

Стояла мягкая осень, и было чудесно бродить по душанбинским улочкам или сидеть в чайхане с пиалой чая, слушая посвистывание перепелок в клетках и разглядывая красивых стариков в чалмах. «Все – Омары Хайямы», – заключил я тогда.

А базар… О базар! Если вы не были на восточном базаре, вы упустили возможность побывать на другой планете без всякой изнурительной подготовки и технических сложностей. Устав есть глазами эту пестроту, яркость и изобилие, я садился у фонтанчика, мыл в нем крупный розовый виноград, покрытый патиной, и уплетал его вместе с горячей пряной лепешкой только что из тандыра. Может ли быть что-то вкуснее!

Так я проводил поэтические семинары в Душанбе. А потом было итоговое пленарное заседание, на которое я все же пришел.

Главный доклад делал руководивший всем фестивалем секретарь СП СССР по работе с молодыми, бывший блокадник Олег Николаевич Шестинский. Я слушал рассеянно, пока вдруг не услышал свою фамилию. И что же? Оказывается, я, злостный прогульщик, стал чуть ли не главным открытием фестиваля и мою рукопись высокое собрание рекомендует для скорейшего издания в серии «Молодые голоса» издательства «Молодая гвардия». Я, конечно, ошалел. А по окончании заседания ко мне подбежал фотокор «Литературки» и куда-то меня повлек за собой. Оказалось – к Шестинскому, которого поймал на какой-то лестнице. Фотокор велел нам пожать друг другу руки, и так под его вспышку мы и познакомились.

Тут надо сделать небольшое отступление. За несколько месяцев до этого события у себя дома в Ижевске и как раз после отповеди, полученной от Шкуро, я открыл «Литературку» и прочитал новый список секретарей СП СССР. Почему-то задержался на фамилии Шестинского, которого как поэта совсем не знал, а в голове мелькнуло: «Хорошо бы он прочитал мои стихи» и даже корыстное – «Вот он мне поможет». Откуда приходят такие прозрения? Все-таки время действительно не линейно и иногда (сейчас представил петлю Мёбиуса) можно заглянуть в будущее?

А потом весь фестиваль в сопровождении легендарного душанбинского гаишника, чьи черные подкрученные вверх усы были прекрасно видны даже со спины, поехал кататься по Таджикистану. Лепешки и фрукты в качестве хлеба-соли, а также бубны и танцы на каждой бензоколонке… Ленинабад с гигантским Лениным на горе, бросающим вечернюю тень на полгорода… Исфара с разноцветными горами и замшевыми осликами в саду… Исполинская плотина на Вахше…

А на обратном пути к Душанбе мы посетили колхоз-миллионер имени товарища Хаджаева, первого председателя. Сначала нас повели на могилу товарища Хаджаева. На камне были начертаны строки из Хайяма: «Когда я пришел, все смеялись, я – плакал, когда уходил, все плакали, я – смеялся». Я зауважал товарища Хаджаева. И тут, весьма кстати, нас повели в музей его имени.

В первом зале экспонировались халат и тюбетейка товарища Хаджаева и висел его портрет. Юркий экскурсовод подвел нас к нему и пропел: «Здесь товарищу Хаджаеву 40 ле-е-ет, он весит 95 килогра-а-ам». Я подумал, что ослышался. Но во втором зале, где экспонировались сапоги и портки товарища Хаджаева и висел его второй портрет, все повторилось, только цифры выросли: «Здесь товарищу Хаджаеву 50 ле-е-ет, он весит 107 килогра-а-ам». В третьем зале товарищу Хаджаеву было уже 55 и весил он за 120 килогра-а-ам.

Во время щедрого банкета, который в нашу честь устроил нынешний председатель колхоза, выпускник Тимирязевской академии, я решился у него спросить, почему нам упорно говорили не только об общественном, но и о, так сказать, убойном весе товарища Хаджаева. Молодой председатель холодно ответил мне: «Товарищ Хаджаев был очень солидным человеком».

И тут я понял, почему хлебосольная лепешка всегда доходила до меня в последнюю очередь, а начальственные таджики меня вообще в упор не видели. Не только из-за молодости (было мне тогда 20), но и из-за тогдашней субтильности. Все это, увы, в прошлом, и молодость, и субтильность, может быть, так и остались в Таджикистане…

Во время путешествий по этой республике мы с Шестинским постоянно беседовали, и я понял, что он очень простодушный и открытый человек, которого на начальственные писательские вершины вынесла исключительно расслабленность брежневского правления, когда уже за взаимной замазанностью в подлостях устали следить. А про себя не обольщался: мои неожиданные успехи были связаны не столько с божьим даром, сколько с анкетой: действительно молодой, русский, из провинции.

Приезжая из этой своей провинции в Москву, я заходил к Олегу Николаевичу в Большой союз и рассказывал, как живу. С какого-то момента он стал предупреждать меня, чтобы я был осторожней на язык. Потом однажды сказал, что на меня пришел донос в секретариат СП: мол, говорю на выступлениях антисоветские вещи. Но тем не менее в 1981 году в Ижевске вышла моя вторая книжка «Город. Повесть в стихотворениях». Эта во многом экспериментальная книжка (о чем говорит уже ее жанр) получила большую прессу в Москве, а в Ижевске по поводу моего скромного произведения собралось бюро обкома КПСС, где выяснялся вопрос, как такой очернительский опус мог выйти в местном издательстве. Редакторша «Города» получила выговор. Кстати, выговор получила и другая моя редакторша – уже третьей книжки «Письма прохожим», вышедшей в московском издательстве «Современник» в 1982 году (из нее цензура сняла 28 стихотворений).

В общем, на все это посмотрев, Шестинский, очевидно, и решил отправить меня в Болгарию – от греха подальше.

Две страны: одна – ненастоящая

Собственно, в Болгарию меня обменяли. В СССР на три месяца изучать русский язык и начинать переводить современную советскую поэзию молодых отправили молодого болгарского поэта Димитра Христова. А в Болгарию изучать болгарский и переводить – меня. Я мог себе это позволить, потому что как раз закончил диссертацию по прикладной математике (задача принятия решений, в обыденной жизни для меня зачастую неразрешимая) и ждал защиты.

В Софии мне назначили какую-никакую стипендию и поселили в общагу на краю города, где обитали в основном студенты из Нигерии.

Света в коридорах общаги не было. И своих соседей я различал, только если они улыбались. Если нет, во тьме двигалась другая тьма, на которую я иногда наталкивался.

В моей комнате было разбито все: оконные стекла, зеркало, люстра. Зато почему-то стояло пианино «Август Фёрстер» в прекрасном состоянии. Я сыграл на нем «Сердце красавицы» до того места, где выясняется, что оно склонно к измене, расстроился и навсегда закрыл крышку.

Болгария показалась мне страной ненастоящей. Вместо наших монументальных граненых стаканов в забегаловках и автоматах с газированной водой здесь всюду и пиво, и кофе наливали в пластмассовые сосуды разной вместимости, которые в СССР тогда просто не производили. В их писательский клуб можно было пройти безо всякого писательского билета. В дорогих ресторанах в холодном конце октября сидели в дубленках. А главное – когда я вечерами проходил мимо мавзолея Димитрова, часовые, прислонив винтовку к стенке, подходили ко мне за сигаретами! Если бы наш стоялец у Мавзолея Ленина сделал что-то подобное, как вы думаете, к чему бы его присудил трибунал?

В общем, получив первые впечатления от Софии, где больше всего меня привлекли русские книжарницы, я затосковал по родине. И как-то уже не очень понимал, для чего я здесь так надолго. Но тут в Софии случилось событие, громко названное Всемирным слетом писателей, хотя участвовали в нем исключительно представители соцстран и леваки с Запада и из третьего мира. Я узнал, что в нашей делегации будет Вознесенский, и обрадовался. Но сразу в суете помпезного открытия слета встретиться мне с ним не удалось. Его разрывали на интервью. И уже на следующий день в болгарской литературной газете появилась большая беседа с Андреем Андреичем, где, отвечая на вопрос о молодых талантливых в России, он назвал в их числе и меня. Причем о том, что я в Болгарии, Вознесенский не знал. Но помог! Сразу после публикации этого интервью меня переселили из нигерийской общаги в комнату с шелковыми обоями в центре Софии, где средних лет энергичная хозяйка квартиры считала своей обязанностью готовить мне по утрам душистый кофе по-турецки. Когда позже я рассказал об этой метаморфозе Вознесенскому, он смеялся.

А потом меня стали возить по Болгарии. Это очень красивая страна. Город-остров Несебр, действительно, по Паустовскому, похожий на амфору. Древняя столица Велико-Тырново, где на твоих глазах кустари спасают от смерти старые ремесла, а река, на которой стоит город, бежит в противоположные стороны, потому что именно здесь делает петлю. Полосатый Рильский монастырь в горах, где бьют родники с вкуснейшей минеральной водой. Прекрасный Пловдив, в подземных переходах которого, за стеклом – сохранившиеся колонны, фрески и чуть ли не улочки древнего фракийского города.

И наконец – старый Мельник, самый маленький город, который я когда-либо видел, зажатый в ущелье между меловыми горами и производящий только знаменитое одноименное вино. Зато в каждом его доме подвалы с запыленными бутылками этого самого «Мельника» и домашние бары, где его можно попробовать и увлечься столь достойным занятием.

Мельник, Мельник, самый маленький

болгарский городок –

словно крынки кто-то вынес

и поставил на порог.

Словно крынки у неровных

побеленных мелом стен,

среди скал отвесных Мельник –

меньше, чем от крыльев тень.

Что там ваши мегатонны! –

хватит шашки дымовой,

чтобы стал веселый Мельник

мелкой-мелкою мукой…

А его с лихвой хватило бы,

чтобы вся моя родня

здесь жила. Друзья, подруги…

И забывшие меня.

Нет, я не только путешествовал и писал свои стихи. В Софии я все-таки время от времени посещал курсы болгарского и начал почти все понимать, немного читать и немного говорить по-болгарски. И стал уже переводить молодых болгарских поэтов, а они – меня.

Но вот время моей чудесной болгарской ссылки подошло к концу. Вечер перед отъездом я провел в одном софийском диссидентском доме. А было это 8 ноября 1982 года. Меня повело на анекдоты – в основном про Брежнева. Я еще не знал, как и весь советский народ, что в Москве лежит его бездыханное тело. О смерти Дорогоголеонидаильича объявили только 10-го, когда я уже был в Москве.

А спустя несколько дней пошел в Большой союз отчитываться о поездке. Шестинский, тепло со мной поздоровавшись, как-то странно на меня посмотрел и велел пойти к Юрию Петровичу Воронову, секретарю по работе с соцстранами. Воронов, как и Шестинский, был из блокадных мальчиков, писал блокадные стихи, а прославился как редактор «Комсомолки», при котором газета была очень живой и смелой. Его любили все сотрудники редакции – в отличие от мрачного кремлевского старца, серого кардинала и идеолога партии Суслова. Вот Суслов и отправил Юрия Петровича в долгую ссылку в ГДР на какую-то посольскую должность. Воронов рвался на родину, но вернуться смог только после смерти своего могущественного врага. То есть совсем незадолго до моего визита к нему.

Седой, с правильными чертами лица и подтянутый Воронов встретил меня с улыбкой и прищуром. «Ну, как Болгария?» – спросил Юрий Петрович. Я ответил в самых восторженных тонах. «А вот ты там не всем понравился, – сказал Воронов и, переждав мое удивление, пояснил: – На тебя из Софии пришел донос, что антисоветские анекдоты травишь».

И тут я вспомнил последний вечер в Болгарии и диссидентский дом. «Они решили, что я знал о смерти Брежнева и провоцировал их!» – пронеслось в голове. «Ну как, хочешь еще в Болгарию?» – улыбнулся Юрий Петрович. «Пожалуй, нет, – нашелся я, – хотелось бы и другие страны повидать». Воронов рассмеялся и на моих глазах порвал опасную для моей дальнейшей выездной истории бумажку. «Поедешь», – сказал он. Надо ли говорить, как я был ему благодарен?

Между прочим, свое обещание Воронов выполнил: уже через год он включил меня в писательскую делегацию, отправлявшуюся в куда более «капиталистическую» и менее «дружественную», чем Болгария, Венгрию.

А в 1987-м, тоже не без его благословения, я поехал во Францию.

О Париж! Нас поселили в маленьком отеле на бульваре Сен-Жермен, то есть по соседству с Латинским кварталом, и я каждую ночь выходил гулять по Парижу, который откуда-то знал – наверно, по книжкам французских писателей, трепетных и подробных в отношении своего города. Когда я вернулся под утро в третий раз, портье уважительно, хотя и фамильярно похлопал меня по плечу – ну откуда может возвращаться молодой тогда месье под утро, кроме как от женщины? Да еще три раза подряд. А между тем я бродил по парижским улочкам, пил бордо с клошарами на берегу Сены, сидел в уютных кафешках…

Потом французы стали меня переводить. Поселились мы в аббатстве под Парижем. Каждое утро после завтрака был сначала аперитив с сыром, а потом я садился за стол с тремя славистками и двумя-тремя французскими поэтами. Славистки разъясняли им смысл и подтексты переводимого произведения, и иногда раздавался смех, который, не скрою, меня задевал. Но выяснялось, что это у них возникали неожиданные ассоциации, и они извинялись. Потом кто-то из присутствующих поэтов брал крайне подробный подстрочник и доводил стишок до французского ума. Вот так и перевели мою книжку на французский.

Потом я эту книжку должен был представлять в различных аудиториях. Самой престижной из них был Музей современного искусства. Вместе со мной там выступали исключительно талантливая тогда русская поэтесса Мария Авакумова, выдающийся и очень интеллигентный белорусский поэт Рыгор Бородулин и молдавский детский и не только поэт Григорий Виеру. Но если они читали свои стихотворения, после которых следовал перевод, то мне было предписано читать целую поэму – «Кубик Рубика». Я всячески брыкался, говорил, что, по-моему, достаточно только одного фрагмента по-русски… Ни в какую.

В результате я напряг зал двадцатиминутным чтением, после которого последовало еще двадцать минут по-французски. Но, говорят, случился полный успех – зал оказался удивительно терпеливым.

А после выступления ко мне подошла шатенка средних лет и протянула мне для автографа… мою ижевскую книжку «Город. Повесть в стихотворениях» (это в Париже-то!), ту самую, которую клеймили в моем родном городе – вплоть до обкома КПСС! Тут я подумал, что от неожиданного французского успеха у меня поехала крыша.

Но все объяснилось довольно просто: шатенка оказалась бывшей сотрудницей расположенного в Ижевске НИИ удмуртского языка и литературы. Она эмигрировала во Францию в силу того обстоятельства, что вышла замуж за Толстого, художника и актера Котлярова, уже выпускавшего к тому времени анархистский русскоязычный журнал «Мулета».

Они меня позвали в гости, а жили на рабочей окраине Парижа.

Я приехал несколько раньше назначенного времени и решил попить кофе в заведении на ближайшей к их дому маленькой площади. Каково же было мое удивление, когда я увидел там такой же маленький, как площадь, памятник Эдит Пиаф!

Я спросил у хозяина заведения, почему этот памятник здесь поставили. Он широко улыбнулся и пояснил: великая певица в заведениях на этой площади пила, вернее… он делал характерные жесты и еще что-то добавлял на таком же плохом английском, как мой. Я понял, что он хотел сказать: спивалась. И вот хозяева заведений решили скинуться и поставить здесь памятник ей. Вышел он размером с многочисленные памятники маленькому кудрявому Ленину (какой хороший мальчик был – нет бы остановился на своем жизненном пути в этом благословенном возрасте!)

Но вот наконец я в квартире Толстого. Его еще нет, но вскоре приходит в компании со своим другом – Хвостом, тем самым Хвостенко, автором знаменитой песни «Под небом голубым есть город золотой…», по неприятному недоразумению числящейся за Борисом Гребенщиковым.

Друзья собирали грибы в Булонском лесу, принесли полную корзинку и очень смеялись над французами, ничего не понимающими в грибах. Словом, посидели мы хорошо и долго. А потом Толстый и Хвост стали мне показывать Париж, тот, который не только Лувр и Люксембургский сад. Спасибо им!

Но, увы, приходится из Парижа возвращаться. Да и не только из Парижа – еще раньше из не ставшей для меня роковой Болгарии.

В тот самый день, когда Юрий Петрович Воронов порвал болгарский донос на меня, пошел я в гости к Соболю с каким-то болгарским сувениром и рассказом о поездке, который только что обрел концовку.

Именно в тот вечер – в ответ на мою историю с доносом – Марк Андреич рассказал свою.

В 16 лет – вундеркинд! – он поступил в Школу-студию МХАТ. Его друзьями-соперниками за лидерство на курсе были Саша Гинзбург (прославившийся под псевдонимом Галич) и некий Щ.

Однажды, когда родители Галича куда-то уехали, и в его распоряжении оказалась большая родительская квартира с запасом дорогих вин, он позвал Соболя и Щ. на дегустацию. Посреди пира, попивая чуть ли не «Шабли», Галич вздохнул: «Все-таки хочется прославиться!» – «Так в чем дело? – среагировал по-юношески скептичный Марк. – Брось бомбу в Кремль – и прославишься».

Прошло несколько дней и к Марку прибежал взволнованный Галич (понятно, что после вызова на Лубянку). Он смог выдавить только эти слова, которые Соболь запомнил на всю жизнь: «У тебя плохие товарищи, немедленно уезжай из Москвы». Легкомысленный Марк не придал им значения, и вскоре за ним пришли. Везли ночью в воронке по центру Москвы, а его попутчиком был поэт Ярослав Смеляков. Стоял декабрь 1934 года. Только что убили Кирова. 16-летнему Соболю светила «террористическая» статья.

Но Марку повезло. В 1937 году (!) по ГУЛАГу с проверкой ездил некий Сольц, которого называли «совестью партии». Он заинтересовался «делом» слишком юного сидельца, и вскоре Соболя выпустили, не реабилитировав. Поэтому, когда началась война, он отправился в штрафбат. Там искупил «вину перед Родиной» кровью и довоевал сапером.

А вскоре после войны встретил своего однокурсника Всеволода Санаева. Будущий известный актер и тесть Ролана Быкова спросил Марка, где тот был все это время. Соболь рассказал – где. «Как и тебя он тоже!» – воскликнул Санаев и рассказал, что Щ. донес на полкурса, а потом его самого выгнали из Школы-студии МХАТ «за связь с врагами народа» – ведь все, на кого Щ. доносил, были его товарищами.

Уже в шестидесятые Марк встретил Щ. в ресторане ЦДЛ и, увидев его бегающие глаза, сказал, что прощает. Ведь это были шестидесятые – казалось, что гулаговско-стукаческий режим окончательно побежден…

На меня рассказ Марка Андреича произвел настолько сильное впечатление, что когда я привел к нему знакомиться своего друга, поэта Андрея Чернова, попросил Соболя повторить эту историю.

По ходу рассказа Андрей все заметнее бледнел. А потом сказал: «Марк Андреевич! Щ. – это мой тесть».

Соболь тоже изменился в лице, а потом буквально закудахтал над Андреем, как будто чем-то его несправедливо обидел. Я попытался пошутить: мол, не только сын за отца, но и зять за тестя не отвечает. А Чернов рассказал, что нынче Щ. преподает во ВГИКе и его любят студенты.

Довольно вскоре – вряд ли из-за того, что узнал про тестя, – Андрей развелся с дочерью Щ. С Соболем же они стали общаться и регулярно передавать через меня друг другу приветы. И я был рад, что их познакомил, как бы немного отблагодарив Чернова, который значительно раньше познакомил меня с другими поэтами фронтового поколения – Самойловым и Межировым.

Артиллерия бьет по своим, или Игра со страхом

Когда у меня вышла первая книжка стихов «Наедине с людьми», я лежал в московской больнице с желтухой. Получивший несколько экземпляров этой тоненькой книжки Андрей Чернов начал ее распространять. И, в частности, передал знакомому по Литинституту Александру Петровичу Межирову.

Я к тому времени успел вполне самостоятельно открыть для себя этого поэта, купив его книгу «Тишайший снегопад». А в ней были и «Календарь», и «Баллада о цирке», и «Одиночество гонит меня…», и «Артиллерия бьет по своим», и тот же «Тишайший снегопад…». В общем, Межиров сразу стал для меня одним из самых любимых поэтов. И я трепетал в ожидании его реакции на мою книжку.

А вскоре – едва я выписался из больницы – Чернов сообщил мне, что Александр Петрович хочет со мной познакомиться. Я ему позвонил, и мы договорились, что он встретит меня у платформы Переделкино.

Межиров подкатил на своих «Жигулях». Был он дьявольски элегантен: безупречный серый костюм точно рифмовался с благородной сизоватой сединой. Поражали огромные печальные глаза («падшего ангела», как определил их Марк Андреич Соболь). Первое, что он сказал, было: «Мне к-кажется, вы болели, почему-то думаю – желтухой». Меня это поразило: я уже не походил на китайца и был уверен, что подробности моего физического состояния Чернов ему не докладывал.

Александр Петрович привез меня еще не на свою (тогда таковой у него не было), а на снимаемую дачку. И начался наш четырехчасовой разговор. В процессе этого разговора я несколько раз приходил в восторг от уровня межировского знания поэзии, его страстной любви к ней и убедился в своем оглушительном невежестве. Но уходил от Петровича в приподнятом и даже подпрыгнутом состоянии.

С тех пор мои приезды к нему в Переделкино или в аэропортовскую квартиру стали частыми праздниками.

А в 1983 году я поступил на Высшие литературные курсы при Литинституте (ВЛК). Есть такая двухгодичная синекура для членов СП, не имеющих филологического образования, задуманная в свое время Горьким как ликбез для малограмотных писателей. Поэтический семинар здесь вел Межиров (и вел блистательно!). Именно он и написал закрытую рецензию на меня, которой было достаточно для поступления (о, хотел бы я увидеть ее опубликованной!).

…Однажды он пришел вести очередной поэтический семинар на ВЛК с оторванной верхней пуговицей на рубашке и с трехдневной седой щетиной. Прямо по Пушкину: «Стальной щетиною сверкая…» Лицо с таким необычным для него украшением казалось мистически сюрреальным и как бы двоилось.

Причиной появления щетины не могла быть простая неаккуратность. Мы, его семинаристы, это как-то сразу почувствовали. И наиболее нахальные – в том числе я – поинтересовались, не случилось ли с ним чего.

«Я т-только что с награждения», – ответил Межиров.

Мы поначалу ничего не поняли, хотя на самом деле объяснение было предельно исчерпывающим и откровенным.

Шел карикатурный черненковский год. Упомянутое мероприятие – награждение писателей к пятидесятилетию СП – было уникальным в своем роде. Оно проходило под лозунгом: всем сестрам – по серьгам! – и в общем списке награжденных трудно было не найти хотя бы одного сколько-нибудь заметного (верноподданичеством, талантом или оглушающей бездарностью) автора.

По случаю этого события я сочинил бесхитростное, но абсолютно достоверное четверостишие:

Каждый, кто писать рожден,

Костей жирно награжден.

Только Белла и Булат

Костей этих не едят.

Отказаться от «награды», как это сделали Ахмадулина и Окуджава, Межиров не мог. То ли потому, что не был защищен такой, как у них, популярностью, то ли оттого, что не позволял себе проявлять такую брезгливость. Но и верноподданически благодарить родную партию за щедрость и заботу – тоже не мог.

Он выбрал третье: щетину в Кремлевском дворце.

На следующий день в Литинституте Межиров появился чисто выбритым и, по-моему, даже, что редко с ним случалось, при галстуке.

Я так подробно остановился на этом эпизоде потому, что, мне кажется, такой способ поведения, продемонстрированный им при «награждении», вообще характерен для его бытования в советской литературе.

Собственно, советским поэтом – в чистом виде – он никогда не был, но стальную щетину советского поэта успешно отрастил (и облик его перед глазами двоится).

Возможно, какое-то время Межиров считал эту «приращенную» к лицу маску своей неотъемлемой принадлежностью.

Как бы иначе он написал один из главных гимнов рухнувшей системы? Причем, в отличие от одиозного михалковского текста, написал талантливо. «Коммунисты, вперед!..» – стихотворение настоящее и значительное. Имея в виду именно его, сам Межиров в поздних стихах вынес себе такой приговор:

Когда же окончательно уйду,

Останется одно стихотворенье…

Большой поклонник гиперболы, Межиров этими строчками как бы заклинает: «Чур меня, чур!» И все же «Коммунисты, вперед!..» – сильные стихи (их далеким эхом звучат даже такие межировские строчки: «О, какими были б мы счастливыми, / Если б нас убили на войне…»). А в настоящих стихах, как известно, ни солгать, чтобы не заметили, ни скрыть что бы то ни было невозможно.

Как будто бесспорная истина.

Но один убедительно заикающийся голос мне возражает: что-то из Шопенгауэра цитирует – о том, что артистизм предполагает лживость, поминает русскую пословицу: «На голой правде трава не растет», более того, даже вдохновенно кается:

Что у тебя имелось, не имелось?

Что отдал ты? Что продал? Расскажи!

Все, что имел, – и молодость, и мелос,

Все на потребу пятистопной лжи.

‹…›

Она меня вспоила и вскормила

Объедками с хозяйского стола,

А на моем столе мои чернила

Водою теплой жидко развела.

И до сих пор еще не забывает,

Переплетает в толстый переплет.

Она меня сегодня убивает,

Но слова правды молвить не дает.

Голос этот принадлежит Межирову.

В отличие от вдохновенного вранья, которое, как правило, сродни хвастовству – этакая ноздревщина – и, в общем, бесцельно, ложь – всегда «во спасение». Классический случай – горьковский Лука и сам Алексей Максимович, которые своей ложью «спасали» окружающих и себя, говоря современным языком, от отрицательных эмоций, – более того, таким легким и доступным способом гармонизировали мир.

Но ложь – только следствие, а причина – страх. «Я не разбивал эту чашку!» – в первый раз лжет ребенок, боящийся наказания.

Какой страх мог преследовать Межирова, в общем, нетрудно догадаться. Человек с гипертрофированным воображением и проницательным умом – при этом прошедший войну и вполне зрелый, бывший уже на виду в годы «борьбы с космополитизмом», видевший, сколь дорогой для миллионов его соотечественников оказывалась цена даже непоэтического слова…

Межирову был отпущен редкий поэтический дар. В поэзии тоже есть объективные критерии – как в музыке для исполнителя: абсолютный слух, чувство ритма… Всего этого, если иметь в виду поэтический мелос, Межирову было отпущено с избытком. Такой дар стоило беречь и защищать.

Но не переусердствовал ли здесь Александр Петрович?

Целиком отдавшись во власть мелоса, невозможно задумываться о последствиях, а куда он выведет – одному только Богу ведомо (впрочем, судьба тех, кто не испугался этого пути, как правило, трагична). Моцарт безмерен. Ограничить его, одернуть, навязать ему благочинную меру все время пытается Сальери.

Кажется, благодаря Межирову мы имеем редкий пример регламентированных (до какой-то степени и до какого-то момента) взаимоотношений Моцарта и Сальери в душе одного человека.

Более того, Межиров, похоже, убедил себя, что эти два начала органичны и необходимы для творчества. И Шопенгауэр с его определением артистизма, сущностного для любого искусства, очень пригодился Александру Петровичу. И все же…

Когда Межирова спрашивали – а это было при мне не один раз, – что для него главное в поэзии, он всегда отвечал: боль (а критерий – звук, мелос). Другим определяющим словом было пафосное: исповедальность. Это для Межирова синоним поэзии. Но как же тогда неплодотворная «голая правда», на которой трава не растет, вместе с Шопенгауэром?

Однажды я позвонил ему из автомата по небольшому делу. Тем не менее мы проговорили добрых полчаса, говорил, собственно, в основном Александр Петрович. Ему был нужен слушатель, которому хотя бы не чужд предмет разговора. А речь шла о любимых мной, как и многими читателями русской поэзии, стихах Тютчева «Вот бреду я вдоль большой дороги…». Телефонное эссе Межирова сводилось к тому, что великим это стихотворение делает не только сила чувства, испытываемого автором, но и упоение силой собственного чувства, также выраженное в стихах. Тогда я согласился с Александром Петровичем (почти с восторгом!). Позднее подумал: но какое же тогда это лукавство! И ведь не кто иной, как Тютчев, сказал про ложь изреченной мысли. Но, может быть, еще страшней: ложь выраженного чувства! Неужели сам факт нанесения на лист бумаги бледной проекции своего действительно испытанного сильного переживания содержит в себе неизбежную ложь? Означает какую-то очень опасную игру с самим собой?

Неужели стихи, и прежде всего «болевые», это всегда в чем-то лукавая исповедь? В межировской системе координат пожалуй что так.

Другой путь сформулировал Пушкин: «поэзия… должна быть глуповата». Быть может, это и есть наилучшая защита от лукавого, который, как известно, «всегда около монастырей бродит»: над бездной легче всего пройти, не увидев ее. А чтобы в бездну не засмотреться, необходимо или счастливое легкомыслие, позднейший пример – «Я приучил поэзию к игре» (Д. Самойлов), или жесткое самоограничение, почти тупое следование тому, во что веришь или хочешь верить: «Но верен я строительной программе… / Прижат к стене, вися на волоске, / я строю на плывущем под ногами, / на уходящем из-под ног песке» (Б. Слуцкий).

Ни того ни другого Межирову дано не было. И его – третий – путь не миновал бездны.

Тревожное ощущение близости этой бездны появилось у меня при чтении его лучших маленьких поэм: «Alter ego», «Прощание с Юшиным», «Бормотуха». Особенно – последней.

Но, прежде чем пояснять свои ощущения, расскажу небольшую историю, связанную с «Бормотухой».

В тот день после затянувшегося литературного разговора, которые Александр Петрович очень любил (не сублимация ли? – статей он практически не писал), я остался ночевать на даче Межирова в Переделкине. За полночь пришел Евтушенко.

Увидев меня, он спросил:

– Ты смотрел вчера телевизор – «Альманах “Поэзия”»?

Я честно ответил, что не смотрел, и надолго потерял для Евгения Александровича всяческий интерес. Он повернулся к хозяину дачи:

– Что ты там нес? Это же чистая клиника! Кому нужно знать о твоей внучке Анне? Я только что из Беловежской Пущи – беловежские крестьяне тебя не поняли! – чувствовалось, что это был главный аргумент.

– Или произносил «Индия…» и замолкал на полминуты! Ты понимаешь, что такое полминуты экранного времени? Но хуже всего были твои стихи. – И Евтушенко что-то прочитал на память.

– Я р-рад, что ты их сразу запомнил! – наконец вставил слово Александр Петрович.

– Не обольщайся, я запомнил не все. Принеси, у тебя наверняка перепечатано. И дай водки!

– Я с тобой пить не стану.

Тем не менее Межиров пошел, громко топая, наверх – в бильярдную, где у него, очевидно, хранились и стихи, и водка. Во всяком случае, вернулся и с тем и с другим.

Евтушенко, по-старушечьи водрузив на нос модные узкие очки в металлической оправе, буквально схватил рукопись и, быстро налив себе и мне водки, начал читать. При этом комментировал каждое стихотворение, передавал мне листки и интересовался, согласен ли я с его мнением, большей частью нелицеприятным. И я иногда соглашался.

Читая один листок, Евтушенко вдруг прослезился.

– Ага, задело! – воскликнул Межиров. Я его раньше никогда таким не видел: огромные глаза горели, лицо покраснело, как будто пил он, а не мы.

– Ты это про Галю…

– Узнал! – торжествовал Александр Петрович.

Чувствовалось, что у двух этих людей очень близкие и сложные отношения.

Наконец, Евтушенко дошел до стихотворения, где были такие строчки:

…И, помавая шеей лебединой,

В другом салоне и в другой гостиной,

Вприпляс рыдала, – глаз не отвести,

Зовущая Цветаеву Мариной,

Почти в опале и почти в чести.

– Ну а Беллу ты за что? В Белле есть Бог!

– В Белле Бога нет.

– А ты-то сам чем лучше? Вот и написал бы о себе.

Межиров ничего не ответил. А когда, допив бутылку, полночный гость ушел, Александр Петрович, по-прежнему возбужденный, обратился ко мне:

– А сейчас я вам расскажу, в чем состояла мистификация сегодняшнего вечера.

Я почти обмер. Я давно и много слышал о разнообразных мистификациях, коим Межиров подвергал окружающих.

– Д-дело в том, что все, что я показывал, это не стихи, это отрывки из поэмы. Он просто не понял, а дело меняется.

И Александр Петрович принес другую рукопись. Тогда будущая «Бормотуха» носила название «Проза в стихах», а после строчек о Белле следовало:

…Но я виновней, ибо я первей,

Мне будет неспокойно и в могиле

Об этом вспоминать, кормя червей.

– Вот видите? А он скажет, что я это написал под его давлением.

Я спросил, почему же в таком случае было не показать Евтушенко всю поэму.

– Не-ет, Женя не стукач, – глаза Межирова по-прежнему горели, – но вдруг он захочет встретиться с Рейганом?!

(Это, конечно, была очередная межировская гипербола, но, замечу в скобках, А. П. действительно считал «Бормотуху» произведением для себя небезопасным.)

– У меня к вам просьба: пожалуйста, позвоните ему завтра и как-нибудь между делом скажите, что он читал только отрывки из поэмы, а в ней есть эти строчки обо мне самом – вы же их запомнили?

Я действительно запомнил и эти строчки, и некоторые другие, например:

А если я и вправду заикаюсь,

Как Моисей, то вовсе отыми

Дар речи, ибо не пред Богом каюсь,

А только перед грешными людьми.

И в точности по инструкции я позвонил на следующий день мрачно выслушавшему меня Евтушенко. А потом поехал к Чернову, который с порога встретил меня вопросом, смотрел ли я позавчера «Альманах “Поэзия”». – «Ну нет, нет!» – чуть не взвыл я. «Слушай, – удивленно посмотрел на меня не понявший такой реакции Чернов, – Евтушенко там был – чистая клиника».

Сюжет, таким образом, завершился. Хотя не совсем: в своей последней, лично им составленной книжке – названной, между прочим, «Бормотуха», автор изъял из одноименной поэмы строчки, которые я по его просьбе цитировал по телефону.

Но вернусь к тому, почему Межиров считал «Бормотуху» опасной для своего благополучия. Во времена не чета нынешним он, защищенный своими «Коммунистами», не побоялся опубликовать куда более крамольное «Артиллерия бьет по своим». А еще, например, такие строки, обращенные к России:

…Зачем в твоем вокзале,

Хоть войны миновали,

Спят люди на полах?

В «Бормотухе» чисто политической, «антисоветской крамолы» не наблюдается. Но всем своим пафосом она задевает те «низы элиты» (межировское определение), которых он всегда боялся. Недалекое будущее показало: боялся не напрасно. Именно эти низы элиты устроили его травлю, после того как Александр Петрович насмерть сбил актера Гребенщикова, практически бросившегося под колеса его машины. Как тут не скажешь: поэты предчувствуют свою судьбу.

Суть расхождения с литературной средой АП сформулировал в таких строчках:

Поскольку со всеми в единой системе

Я был, но ни с этими не был, ни с теми…

По существу об этом и «Бормотуха».

И правда, что ни с «этими», немало все-таки прочитавшими юдофобами, вроде критика К. (для АП – Вадим) и поэтессы Г. (Татьяна), ни с «теми» – представителями «другого салона и другой гостиной» – Межиров уже не был. За что действительно по-своему платил. В самом деле, многие ли из миллионов яростно-интеллигентных почитателей, например, Окуджавы хотя бы просто слышали имя Межирова? И даже – из тех, кто читал еще и Самойлова с Левитанским?

Так что же вызывает беспокойство при чтении «Бормотухи» (имеется в виду вся книжка)? Самооправдание под видом исповеди?

Впрочем, в то время, когда писалась «Бормотуха», оправдываться Межирову приходилось, главным образом, в одном: в соучастии. Закономерен вопрос: соучастие – в чем? В поддержке преступной системы – те же «Коммунисты, вперед!»?

Но если заменить в этом стихотворении только одно слово – собственно, «коммунисты» – получится чуть ли не крамола в духе Александра Бека (и вспомним: «Останется одно стихотворенье»). Так, может быть, по Межирову, его вина была именно в соучастии в крамоле, в расшатывании основ системы, при которой он и другие поэты могли все-таки здесь жить, писать стихи и даже быть услышанными?

У Межирова есть такие строки времен оттепели:

Все хорошо, все хорошо.

Из Мавзолея Сталин изгнан,

Показан людям Пикассо,

В Гослитиздате Бунин издан.

Цветам разрешено цвести,

Запрещено ругаться матом.

Все это может привести

К таким плачевным результатам.

Как бы пытаясь уговорить себя («все хорошо, все хорошо»), он все-таки – за тридцать лет до – предрекает крах империи, которой вряд ли служил, но с которой постоянно взаимодействовал. Возможно, без державного страха Межиров уже не мог представить своего творчества. И, возможно, именно этот страх давал ему ощущение того сопротивления материала, без которого настоящие стихи не пишутся (как его заикание, преодоленное в лучших стихах музыкой, рождало «фирменную» межировскую интонацию).

Но все-таки, наверное, другой страх должен преследовать поэта – страх Божий, страх перед неточным воплощением услышанной, да простится мне высокопарность, музыки сфер.

…И все же одна из самых больших потерь русской поэзии постперестроечного периода носит имя Александра Межирова. И потеря эта случилась не 22 мая 2009 года, когда закончился его земной путь, а значительно раньше – по крайней мере, в день его эмиграции в США. Не только потому, что эта эмиграция оказалась самой «глубокой» – в отличие, например, от Коржавина, Кенжеева или Цветкова он ни разу не приехал в Россию. Но прежде всего из-за того, что за последние полтора десятилетия многие читатели перестали воспринимать его как «действующего» поэта, а новое поколение любителей поэзии его просто не узнало.

…В Штатах он получил орден от Клинтона как ветеран Второй мировой. Жил в основном в Портленде, что на Северо-Западе у границы с Канадой, в комфортабельном доме для престарелых (приглашал туда приехать, говорил, что дадут отдельную уютную комнату для гостей). Хотя иногда жил и в Нью-Йорке с женой Лёлей, которой всю жизнь восхищался. Отрастил бороду – по телефону говорил: «О, вы сейчас меня не узнаете!» Играл в карты с соседями по приюту. Делал передачу на радио о русской поэзии. До последних дней писал стихи, которые изредка выходили в российских изданиях.

Единственная большая книга стихов Межирова, где опубликованы и его «американские» стихи, вышла в этот период на родине (М., Зебра Е, 2006) благодаря усилиям Евгения Евтушенко и им же составлена. Евтушенко, считавший себя учеником Александра Петровича, назвал ее по знаменитой межировской строчке: «Артиллерия бьет по своим».

Мы под Колпином скопом стоим,

Артиллерия бьет по своим.

Это наша разведка, наверно,

Ориентир указала неверно.

Недолет. Перелет. Недолет.

По своим артиллерия бьет.

‹…›

Мы под Колпином скопом лежим

И дрожим, прокопченные дымом.

Надо все-таки бить по чужим,

А она – по своим, по родимым.

Нас комбаты утешить хотят,

Говорят, что нас Родина любит.

По своим артиллерия лупит, –

Лес не рубят, а щепки летят.

(1956)

Конечно, это стихотворение ушедшего на фронт в восемнадцать лет Межирова отнюдь не только о войне. Он сам рассказывал, что написал его сразу после того, как вышел из знаменитого Дома на набережной, от знакомых: там по-прежнему с тревогой прислушивались к звуку лифта – не остановится ли на их этаже… слава богу, нет, недолет… перелет…

Наша «артиллерия» лупила по своим и до войны, и после. Когда вышло ждановское постановление по журналам «Звезда» и «Ленинград», Межиров продолжал повсюду читать стихи любимой Ахматовой, так же как и других опальных поэтов (он вообще служил поэзии, а не себе в ней), и, кроме того, обильно цитировать Библию, за что его чуть не выгнали из Союза писателей. Спасла вписанность в обойму поэтов-фронтовиков.

Кстати, Александр Петрович рассказывал, что его продолжали поминать в этой «активно работающей» обойме и тогда, когда он стихов вовсе не писал. А вот потом Межиров из всех «современных» обойм выпал – «За то, что… ни с этими не был, ни с теми». Как практически все крупные поэты, он был обречен на литературное одиночество.

Но у него были ученики, и он не жалел на них ни времени, ни душевных сил, заражая любовью к поэзии, – не только когда преподавал на Высших литературных курсах. Теперь ученики должны выполнить свой долг перед учителем: сделать так, чтобы удивительный поэтический голос Межирова «со своим незаемным дребезжаньем струны» услышали, простите за пафос, современники и потомки.

Как бы ни было жалко самого себя за потерянное счастье разговора с Александром Петровичем, жизнь настоящего поэта не заканчивается смертью – можно говорить с его стихами. А это как любовь, бесконечный разговор.

25 сентября 2009 года, на Переделкинском кладбище мы похоронили прах одного из крупнейших поэтов второй половины ХХ века Александра Петровича Межирова.

Кто это – «мы»? Хотелось бы ответить: вся читающая Россия. Но, увы, ее, наверно, уже больше нет. Хоронили поэта только его ученики и немногие оставшиеся достойные литературные критики, да еще несколько поэтов. Те, кто понимает масштаб Межирова. Те, кто знает, что он сделал для русской литературы.

И еще жестче – для самосознания нации…

Его прах привезла из Штатов единственная и любимая дочь Зоя. Единственная и любимая внучка Анна, всю жизнь называвшая деда – Сашей, и жена Лёля не приехали. Но тут не надо искать какой-то подоплеки – причины были исключительно материальные, а с прахом АП они простились в Штатах.

Наверно, он правильно сделал, что последние годы прожил там. А Родина, блин, не заметила потери бойца. Причем бойца, эту Родину защищавшего, – на Невской Дубровке и в Синявинских болотах, где он получил свой окопный нефрит.

Где в этот день были представители власти, хотя бы – министр культуры РФ? Где был собственно народ? Опять безмолвствовал перед телевизором или ликовал на каком-нибудь попсовом концерте? Где были те, кого нынче по недоразумению считают писателями – наши лидеры продаж?

Достойные представители этого народа 25 сентября попрощались с большим русским поэтом. Найти его могилу будет нелегко. Но, впрочем, она не так уж и далеко от пастернаковской, куда в экскурсионных целях приезжают многочисленные туристы – в основном иностранцы, и где при ремонте под скамейкой нашли прослушку… И могилы Арсения Александровича Тарковского и Семена Израилевича Липкина тоже почти рядом…

Памяти Александра Межирова

А если я и вправду заикаюсь…

А. М.

…И, как Моисей, заикался он.

Но только пред той, в кого был влюблен.

Поэзией звали шалаву.

И ради нее беззаветно врал,

и смерть на войне – контрамарку в рай –

другим уступил – как славу.

Она ж улыбалась ему порой,

и это казалось не сучьей игрой,

а знаком любви ответной.

И ради нее себя предавал,

крапленые карты судьбе сдавал –

и сам же проигрывал, бедный.

Но больше никто не любил ее так,

когда и соперник – друг, а не враг,

сынок гармонии блудный.

Хоть поговорить с ним можно о ней,

и, может быть, нет никого родней

в земной пустоте многолюдной.

Кстати, мне кажется, Александр Петрович немного ревновал меня к Самойлову. Во всяком случае, однажды, узнав, что я накануне встречался с ДС, Межиров сказал: «Ну что Самойлов! Это же просто такой умный Л.».

А Самойлов, высоко ставя Межирова как поэта, раздражался на него как на человека и высказывался порой о нем очень резко.

И еще о ревности. Никогда не забуду неожиданных и раздраженных слов Евтушенко: «Ваш Межиров…» И они повторялись раза три-четыре – почти без повода…

Да наш Межиров, наш!

Шестидесантник Евтушенко

Он был как будто заброшен в наше время из 60-х, где глотнул глоток свободы, навсегда оставшийся в его легких.

В 70-е годы Евтушенко мне казался символом, легендой, именем явления, кем угодно – только не живым человеком из плоти и крови. И удивительным было, что он, такой легендарный, живет где-то рядом с нами. Вот сейчас можно убедиться в правильности моих тогдашних, хотя и слишком преждевременных ощущений…

Познакомил меня с Евтушенко его старший друг Александр Петрович Межиров.

О, у них были многолетние близкие и сложные отношения. Например, после грандиозного успеха Евтушенко во время чтения поэмы «Братская ГЭС» в переполненном зале в Братске, где молодые мамы протягивали поэту своих младенцев для благословения, Межиров подошел к нему и, заикаясь, сказал: «Ну т-теперь, Женя, п-понимаешь, что ты не п-поэт?» И еще говорил (мне, например): «Будь Женя хоть на несколько сантиметров ниже ростом, уже не было бы т-такой славы!»

Но тот же Александр Петрович повторял как мантру, что лично знаком только с двумя настоящими поэтами: Слуцким и… Евтушенко.

Главное, что Межиров при всех хитросплетениях отношений Женю любил. Как и Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Булат Окуджава да и вообще практически все поэты фронтового поколения. С какой теплотой в голосе Самойлов говорил о вроде бы неблизком ему по поэтике и творческому поведению Евтушенко!

Их покоряла широта его натуры и отзывчивость.

Знаю от Юрия Владимировича Давыдова, одного из лучших наших исторических писателей, как ему помог Евтушенко.

Юрий Владимирович развелся с женой, оставив ей как благородный человек квартиру. Мыкался по комнатам и дачам друзей. Евтушенко об этом узнал и написал письма в секретариат Союза писателей СССР и Мосгорисполком – о бедственном положении выдающегося писателя Юрия Давыдова, которого – единственного! – высоко ценил сам Михаил Шолохов. Письмо содержало просьбу о немедленном предоставлении Давыдову квартиры. И получилось!

Однажды, встретив Евтушенко и горячо его поблагодарив, Давыдов спросил: «А что, меня действительно читал и ценил Шолохов?» – «Ты что, с конки упал?!» – примерно так ответил изобретательный и хорошо знавший конъюнктуру Евгений Александрович.

Кстати, и мне он помогал. И не один раз. В частности – с переездом в Москву из Ижевска, где я тогда жил и чувствовал себя красной тряпкой для упертого быка местной партийно-гэбэшной власти. В общем, надо было уматывать – куда ж еще: «В Москву! В Москву!» А как? Для того чтобы получить право на обмен квартиры, тогда необходимо было иметь приглашение на работу в Москве, а для получения работы в Москве нужно было иметь московскую прописку. Замкнутый круг. И вырваться из него мне помог Евтушенко – опять же политически грамотно составив свои письма в СП СССР и Мосгорисполком.

С тех пор я не раз оказывался вместе с Евтушенко в разных писательских поездках. Однажды – в Иркутскую область, где состоялся I Международный фестиваль поэзии на Байкале, организованный сибирским поэтом Толей Кобенковым.

Что я помню из тех дней:

– наш визит к иркутскому губернатору, на встрече с которым Евтушенко настоятельно требовал давать больше денег на культуру;

– оглушительный успех Евтушенко на всех выступлениях;

– привезенного им из Штатов популярного там рэпера в ковбойской шляпе;

– но главное – наш приезд на станцию Зима, родину Евгения Александровича.

Дом, где Евтушенко родился, тяжело зимующие зиминцы постепенно разобрали на дрова. Но потом вдруг устыдились и воздвигли новый, похожий на прежний, и даже побольше. Вот там Евтушенко и замыслил, а к нашему приезду воплотил – Музей поэзии (который, и тогда уже было понятно, станет Музеем Евтушенко).

На встречу с нами пришли практически все жители станции Зима, включая старушек, детишек и еще державшихся на ногах алкашей.

Евтушенко вышел на крыльцо дома, как на сцену. Я остался среди зиминского народа во дворе. Стоявшая рядом со мной старушка в классически повязанном беленьком платочке проворчала: «Вот ведь, гулял со мной, а теперь даже не признает!»

Тот, кто не признал, стоял на крыльце и говорил о своей любви к землякам. А потом вдруг запел песню на свои стихи, которую большинство уже давно и до сих пор считает народной: «Ах, кавалеров мне вполне хватает, / Но нет любви хорошей у меня…» И это почему-то было до слез. Хотя, казалось бы, что мне проблемы девушки, озабоченной нехваткой чего-то большого и чистого?!

Но тут еще – и временами срывавшийся, беззащитно искренний голос Евгения Александровича, и эта старушка в белом платочке рядом, и какие-то детские воспоминания о застольных песнях…

Вообще же ко всем выступлениям Евтушенко относился крайне ответственно. Договор на свои вечера с Политехническим (в свой день рождения) он заключил на 25 лет, и, когда последней для него весной 2017-го понял, что не сможет соответствовать, позвонил продюсеру и извинился за это. Он никогда ничего не забывал и не хотел (может, и не умел) подставлять людей, от него зависящих.

…Потом, по возвращении из Сибири, я как-то попросил Евгения Александровича спеть его народную песню за нашим столом в Переделкине. Он спел, и я заметил, как повлажнели глаза не только у меня, но и у других…

Отдельно помяну добрым словом сам этот стол. Мы за ним не только выпивали-закусывали. А еще, например, посредством этого стола (изначально теннисного, а потом приспособленного под другие нужды) играли как раз в теннис.

Однажды пришел Евтушенко, в привычно павлиньем прикиде, и изъявил желание сыграть со мной.

ЕЕ играл неплохо, но сначала все же проигрывал. Потом собрался, раскраснелся, вспотел… В общем, дошло до тай-брейка. И тут я почувствовал, что не могу сопротивляться этой его бешеной воле к победе, этому напору моего противника, не привыкшего проигрывать.

Было в то время Евтушенко за шестьдесят.

Кстати, ЕЕ минимум два раза в год, зимой и летом, надолго приезжал в Переделкино. Да еще и постоянно гастролировал по всей России, сам называя эти выступления концертами – и вправду: то с Михаилом Задорновым зажигал, то и без него актерствовал, читая тексты и временами даже приплясывая или срываясь на пение. Вообще читал он стихи, как старательный школьник, «с выражением», налегая на содержательные, а вовсе не музыкальные акценты – может, его мама-актриса еще в детстве так научила?.. Или аукнулись стадионы шестидесятых…

Да, эти стадионы… Великая взаимная любовь Евтушенко и слушателей-читателей, то есть как бы народа… На третий день после смерти Евгения Александровича произошел почти мистический случай. Желая втиснуть на книжные полки еще пару книжек, я переусердствовал – и одна книга с полки выпала прямо мне в руки. Евтушенко! 2001 год, издательство «Время». Называется «Я прорвусь в двадцать первый век…» (и прорвался!). И дарственная надпись, где есть такие, например, слова: «…с чувством неразделенности судеб». Неразделенность судеб… Двойной смысл!

Я открыл книгу и впервые прочитал авторское предисловие к ней. И что же я там обнаружил?

«Существует вина общества, вина народа, хотя мы любим идеализировать народ, как нечто невинно страдательное. Но народ не может становиться жертвой бесконечных обманов, если сам не желает быть обманутым. Народ не может позволять разрушать страну, если в нем самом нет разрушительных тенденций. Народ не может так легко “сдавать” своих героев, да и просто сограждан, если не сдается сам. В массовом геноциде у нас виноват не только Сталин, но и сами “массы”, безропотно голосовавшие на собраниях за уничтожение “врагов народа”. Надо взять на наши общие плечи историческую вину за каждого человека, потерянного страной».

Но вернусь в куда более светлые времена, когда с Евгением Александровичем можно было разговаривать не только посредством книг.

Был такой год, такое лето, когда мы с ним встречались чуть ли не через день. Он тогда тосковал – жену Машу задерживали дела в Штатах – и приходил к нам с Аней за домашним теплом и Аниной курицей по-непальски. Потом Маша приехала, а мы как раз уехали на море – вынужденно ненадолго: обе наши собаки, и «пастернаковская» Мика и ее дочка Бетти, были беременны, надо было вернуться к родам. (Причем я подозреваю, что от одного кобеля.)

И все же мы опоздали. Потому что когда вернулись, под сараем повизгивало несколько симпатичных черно-белых щенков, удавшихся в своих карельско-медвежьих мам. Но был там и еще один щенок, явно старше остальных и совсем другого – палевого – окраса. Кто-то подкинул до кучи? Если про унаследовавших благородные Микины карельские медвежьи крови мы понимали, что таких красавцев пристроим, то, что делать с этим бастардом?!

И мы с Аней, посоветовавшись, пришли к выводу, что бастарда надо кому-то переподкинуть. Кому-то доброму. А кто в Переделкине самый добрый и любит собак? Конечно, Евтушенко! К тому же один из двух его псов недавно умер.

И мы поехали без звонка – в надежде, что Евгений Александрович, увидев это создание, сразу умилится и приютит его. Однако ни Жени, ни Маши дома не было. Был только огромный красавец Бим. «Ладно, – сказал я решительно, – подкинем, а потом признаемся, да и Бим добрый, ничего плохого щенку не сделает».

Оказалось, я ошибся: Бим сильно прикусил бастарда, и, как выяснилось позже, вернувшиеся из Москвы Евтушенко с Машей всю ночь провели в ветеринарках.

А потом Евтушенко полюбил несчастного подкидыша. И когда проявление любви поэта к некрасивому псу я увидел во второй или третий раз, совесть моя проснулась, и я все рассказал Евгению Александровичу.

Глаза его округлились и стали как-то белее, брови приподнялись, но не до окуджавской, впрочем, высоты. Повисла мучительная пауза. Но потом Саныч изрек что-то вроде «Молодец, что признался». И все, конфликт был исчерпан. Странноприимный дом Евтушенко принял еще одного жильца.

Таких жильцов на моей памяти было еще двое.

Одного я Евтушенко подсуропил самолично. Это был талантливый поэт из Самары. Евгений Александрович вполне и даже больше согласился с моим мнением про достоинства его стихов и поселил на неопределенное время у себя. Но самарский поэт запил. Беспробудно. И демократичный Евтушенко все же был вынужден выгнать его из своего дома. При этом благородно определив его в Дом творчества.

Другой случай был связан с куда менее талантливым, чем самарский, стихотворцем. Его за высокомерное поведение и еще что-то прогнали из общежития Литинститута. И Евтушенко поселил этого гордеца у себя.

Вскоре умер любимый Евтушенко (несмотря на то что их противопоставляли) «тихий лирик» Владимир Соколов. Евтушенко предложил своему жильцу поехать с ним на похороны поэта. А тот ответил примерно так: «Это ваши проблемы, я к ним не имею отношения». Евтушенко был потрясен, возмущен и прогнал жильца из своего дома.

Вообще же Евтушенко охотно обижался и охотно прощал обиды.

Я не раз убеждался в этом. И на своем примере тоже. Как-то после одной из наших немногих, но все же случавшихся ссор я затосковал, почувствовав, что соскучился по Евгению Александровичу. А тут как раз – его выступление в Доме книги на Новом Арбате. Я туда пришел. Стоял в сторонке. Но Евтушенко, как оказалось, меня увидел. На следующий день раздался его звонок: «Это Женя… Знаешь, ты так на меня смотрел, такими печальными глазами…» В общем, помирились. И я почувствовал что-то близкое к счастью.

А что касается разных завистливых нападок на Евтушенко… Зачастую они просто нелепы. Как, например, недавний фейк про то, что «Бабий Яр» написал не он. Каждый умеющий слышать стихи легко распознает все признаки поэтики и стилистики Евтушенко в этом произведении.

Нет, Евгений Александрович чужие стихи не крал, а с удовольствием хвалил понравившиеся.

Неслучайно именно Евтушенко составил и издал антологию русской поэзии ХХ века, вернув из небытия множество поэтов, а потом взялся и за антологию вообще всей русской поэзии – за все века! Почти доделал, работая до последних дней своей жизни…

Он вообще любил поэзию. В себе и в других. И себя в поэзии, надо сказать, тоже любил, но все-таки поэзию в себе и других – больше.

И – жизнь любил…

Жить и жить бы на свете,

да, наверно, нельзя…

Эти строчки из знаменитого стихотворения «Идут белые снеги…» Евгения Евтушенко после его смерти ударили под дых. Быть может, самый жизнелюбивый и жизнестойкий поэт (как он, уже на протезе, объезжал с выступлениями полстраны?!) ушел из жизни. И остались горечь и обида на это «нельзя»…

А вот практически его завещание, написанное в 2000 году, его «Памятник»:

Мне не нравится будущий памятник мне,

тот, что где-то приткнут в третьемирной стране,

где великодержавно стучат кулаком,

пряча вошь на аркане в кармане тайком,

где бананы загнувшихся, сгнивших ракет –

вот и все наши фрукты – антоновок нет.

Мне не памятник нужен – а только нужна

возвращенная мне после смерти страна.

Что ж, завещания надо исполнять…

Это Женя

Памяти Евгения Евтушенко

«Это Женя, – говорил он, – это – Женя».

Дольше часа разговор не прекращал.

И пускай – из Оклахомы, где блаженно

к русской лирике мулаток приобщал.

Неужели не услышу «Это Женя…»?

И его неотвратимый монолог,

никогда не признававший пораженья

чувства доброго и выстраданных строк.

Женя, Женя Алексаныч, – так бывало

называл его по праву младшинства.

И душа моя тихонько ликовала

от навеки обретенного родства.

Ликованье мое тоже не забудьте

на суде Всевышнем, оправдайте за

все любови его, легкие как будто,

и что сам творить пытался чудеса,

и за эти, властью ссуженные крохи…

Но важней – душа его не проспала

потрясения, сдвигавшие эпохи…

А сейчас дела у нас бессонно плохи.

Но звонка не будет – ночью ли, с утра:

«Это Женя…» А вставать и так пора.

P. S. Последнее мое общение с Евтушенко было сугубо деловым. Он прислал в «Новую газету» стихи памяти Анджея Вайды. Торопливые и небрежные. Я позвонил ему в Талсу и сказал, что считаю стихи неудавшимися, привел в подтверждение какие-то строчки. Ответил Евтушенко холодно – обиделся. А дня через два позвонил мне с благодарностью. Говорил что-то про мою профессиональную честность. И прислал полностью переписанные стихи, которые мы и опубликовали. Все это случилось незадолго до его смерти. Вот на этом его «спасибо» мы и расстались навсегда.

Уже позже я увидел одно из его многочисленных телеинтервью, в котором он признается, что из огромного списка своих стихов 70 процентов считает плохими. Кто еще способен на такое признание?!

А больше всего меня поразил его звонок главному редактору «Новой» Муратову – за сорок минут до смерти. То есть звонила Маша, а он потом только взял трубку и прохрипел, что хотел бы, чтобы некролог в связи с его кончиной поместили в «Новой газете»!

Это же как надо в последние минуты жизни заботиться о своей посмертной судьбе! И как мужественно надо понимать и принимать неизбежность!

Такое мужество – правда, не за минуты, а за месяцы до смерти – я наблюдал (вот именно, что наблюдал, а что я мог сделать?!) еще дважды. Это когда моя бабушка назвала точную дату своей смерти и когда Давид Самойлов, которого я действительно считаю своим вторым отцом, сказал, до какого года он не доживет.

Послал мне Господь второго, и о его мягкой эмиграции

Я застал последний период жизни Давида Самойлова, и период этот оказался, в сущности, как и у Межирова, эмигрантским. Только эмиграция оказалась ближней…

Прибалтика в советские времена была единственной Европой, доступной для «новой исторической общности» затюканных людей. Неважно, что провинциальной Европой. Зато – другой уровень ухоженности всего окружающего, бытовой культуры, сохранения «памятников истории и (опять же) культуры», как это тогда называлось… В общем, в Прибалтику, хотя бы в отпуск, тянуло всех, кто не отделял Россию от Европы или хотел ее таковой, неотделимой, видеть.

Давид Самойлов с семьей поселился в Эстонии, в Пярну (на уютной улочке Тооминга, недалеко от моря) по многим причинам. И детей, один из которых – Петруша – был нездоров, второй – Пашка – ввиду своего неуемного озорства казался ДС прямым продолжателем дела отца, правильней было пасти на свежем воздухе и купать в море. И самому надо было отвлекаться от московской суеты. И некоторую дополнительную степень свободы обрести.

Вот по поводу этой степени свободы… К Самойловым в Пярну постоянно приезжали друзья и поклонники (и я в их числе). Среди приезжавших были и знаменитости. И Давид Самойлыч устраивал им вечера.

И чинным эстонцам, сильно разбавленным отдыхающими из Москвы и Питера, пел, что хотел, опальный тогда Юлий Ким, читал Бродского, тоже опального тогда, Михаил Козаков, травил небезопасные байки Зиновий Гердт… И сам ДС проводил свои вполне неподцензурные вечера и в Пярну, и в Таллине.

Конечно, постоянно приезжал к нему старший сын от первого брака Александр Давыдов, писатель и издатель, единственный из детей, кто пошел, что называется, по стопам отца (кстати, благодаря его усилиям была установлена мемориальная доска Самойлову в Москве на доме, где тот жил со своей первой женой, матерью Саши). Появлялся и друг Саши, литературный секретарь ДС, занимавшийся московскими литературными делами поэта…

К Самойлову в Эстонии относились уважительно, хотя вряд ли понимали его масштаб. Но это Самойлыча не смущало. Зато понапрасну не приставали, да и манеры у этих эстонцев не такие, чтобы нахально вторгаться в частную жизнь – пусть даже знаменитого человека, тем более. И потому он свободно гулял по берегу Залива со своей палочкой, и строчки сами приходили к нему. Так написалась одна из его последних прижизненных книг – «Залив» («Я выбрал Залив…» – это строчка из книги, простая, но многое объясняющая). Но, гуляя по берегу, Самойлыч видел не только поэтические ориентиры: маршрут был проложен четко, логистика была безупречной. Он шел вдоль берега от одного «эйнелауда» до другого (это такие очень чистенькие эстонские забегаловки). В каждом выпивал рюмку коньяка, иногда молча, иногда общаясь с завсегдатаями. Кажется, именно во время этих прогулок он придумал героев своего эстонского эпоса: мясника Заада с его любвеобильной женой, философа Куурво Муудика, основателя течения «мытлемизм», главное положение которого: «Мытлю – следовательно, существую»… И некоторые другие перлы из составленной друзьями книжки Самойлова «В кругу себя», несомненно, появились под рюмку коньяка в «эйнелауде». Ну например, такой:

…Горя высоким чувством,

Сей князь ударом дерзким

Разбил врага на Чудском,

За что был назван Невским.

Так Самойлов развлекался. И все-таки иногда остро чувствовал если не одиночество, то свою оторванность как от литературной среды, так и от начавшей в восьмидесятые годы быстро меняться московской жизни. Не зря писал много писем. А главным его собеседником была интеллектуальная и решительная жена Галина Ивановна…

Приезжая в Москву, Самойлыч сразу же начинал звонить Галине Ивановне в Эстонию. И очень долго с ней разговаривал.

Но, конечно, хотя реже, чем Самойлыч сам по себе, – в Пярну оставались двое пубертатного возраста сыновей – приезжали они и вместе. Тогда Галина Ивановна тут же начинала заниматься обустройством России в одной отдельно взятой московской квартире. И еще – «интеллектуально обслуживать» (ее выражение) многочисленных гостей.

Однажды Самойлыч и Галина Ивановна на моих глазах сильно поссорились. Ссора носила какой-то интеллектуально-принципиальный характер. В общем, ДС решил, как Толстой, уйти из дома. Он оделся, взял палочку и пошел в ночь.

Естественно, я его догнал. Самойлыч направлялся к Трем вокзалам – благо, недалеко.

Мы шли и обсуждали идеи Сахарова и Солженицына (причем Самойлыч снова склонялся к тому, что Россия должна воспринять и совместить те и другие), говорили о некоторых незаслуженно, по мнению Самойлова, да и моему тоже, вознесенных современных пиитах, еще о чем-то…

Вдруг Самойлыч остановился (а мы до Трех вокзалов уже дошли) и произнес с чувством и неожиданно в рифму: «Галку – жалко!» Это был лозунг, который мы, в отличие от других, столь же категоричных, имели полную возможность воплотить в жизнь. И мы, слава Творцу (и просто – творцу), пошли обратно.

На этой обратной дороге, помню, мы разговорились о Слуцком.

Они с Самойловым были самые близкие друзья-соперники. Как-то Слуцкий даже предложил ДС поделить сферы знания: «Так как нельзя знать все, – примерно так сказал Борис Абрамович (в пересказе Давида Самойлыча), – давай я буду знать живопись, а ты музыку, если тебя что-то спросят о живописи, отсылай ко мне, если меня что-то спросят о музыке, я направлю к тебе».

В молодости поэт Давид Самойлов долгое время не мог выйти из-под влияния поэта Бориса Слуцкого. Когда вышел, стал собой. Но – когда вышел, Слуцкий на него обиделся и обозвал «широко известным в узких кругах» (эта фраза стала крылатой).

А Самойлов, мало того что написал «Сексуальный словарь для Бобы Слуцкого» (как известно, однолюба), так еще и постоянно подтрунивал над любовью Слуцкого к иерархии и разного рода обоймам. Например, на его вопрос: «Дэзик, как ты считаешь, мы с тобой в первой десятке или только в первой двадцатке лучших современных поэтов?» – ответил: «По-моему, только в первой двадцатке, но что-то предыдущих восемнадцати не видно».

Смерть Слуцкого Самойлов страшно переживал, укорял себя, что не приехал к нему в Тулу, где тот доживал свои последние годы в квартире брата. Единственным, кого хотел видеть Слуцкий незадолго до смерти, был Самойлов. Самойлыч об этом узнал, но только-только выписался тогда из больницы, где лежал по поводу сердца (из-за этого повода и умер).

Помню, как мы с Самойлычем стояли у зала прощаний крематория в холодный февральский день (ЦДЛ покойному Слуцкому не предоставили – что-то там официозное тогда происходило), и Дэзик плакал.

А через четыре года умер он – в тот же день, что и Слуцкий: 23 февраля, это многим кажется символичным.

Могила Самойлова осталась в сопредельном государстве – Эстонии. И теперь очевидно, что он из России все же иммигрировал, хотя любил ее, что называется, до последнего вздоха.

Выступив на вечере памяти Пастернака в Таллине, он ушел со сцены и из жизни практически одновременно. Стук упавшей за сценой палочки услышал Зиновий Гердт. Последними словами Самойлова были: «Все хорошо…»

Но не хочется заканчивать про Самойлыча (которого все близкие до смерти называли Дэзиком) на грустной ноте. И потому – вот одна простая история.

Я решил познакомить с ним мою жену Анну Саед-Шах. Он в это время лежал в больнице «с сердцем». Мы пришли его навестить.

Палата была многолюдной. Самойлыч нашему приходу обрадовался и тут же позвал в «предбанник» мужского сортира покурить – наличие молодой сексапильной дамы его не смущало. Ее, к моему удивлению, не смутило тоже. Только мы затянулись, Самойлыч сказал: «Я здесь написал, наверно, лучшее стихотворение в своей жизни – всем мужикам в палате понравилось!»

Я приготовился проникновенно слушать.

– Вот, – прокашлялся Самойлов, – слушайте:

Что же есть у соловья?

Голос, больше ни … я.

Ну а что у воробья?

Совершенно ни … я!

Я, не будучи еще совсем доверительно-близко знакомым со своей женой, закашлялся. А Самойлыч веско повторил: «Мужикам понравилось».

Что же касается его стихов, не обремененных ненормативной лексикой, которые «мужики» вряд ли читали, надо сказать, что Самойлыч в последние годы мог опубликовать все, что хотел.

Даже в разгар застоя Самойлов печатал стихи, посвященные Льву Копелеву, Андрею Синявскому и некоторым другим диссидентам. Правда, обозначал он эти посвящения по-пушкински (все же «из поздней пушкинской плеяды…»!) – инициалами: Л. К., А. С. Цензура догадаться не могла, а адресаты понимали.

И все же помню случай, когда Самойлыч очень расстроился по поводу своих книгоиздательских дел. Это был 1987-й или 1988 год. Самойлов узнал, что его избранное в двух томах запланировано в «Худлите» на 1993 год. «Я не доживу», – как-то очень спокойно и твердо сказал он мне.

Я понял, что надо немедленно поговорить с кем-то из его влиятельных поклонников, чтобы тот посоветовал «Худлиту» изменить свои издательские планы. Обратился к Шестинскому, который высоко ценил Самойлова и вообще с особым пиететом относился к поэтам фронтового поколения. И выгорело! Двухтомник передвинули на 1989-й. И Самойлов получил вполне приличный аванс, очень даже нелишний при большой семье, которую он содержал. Чтобы отметить это дело, Самойлов позвал нескольких своих друзей и учеников в ресторан ЦДЛ. Во время пребывания там он все время повторял: «Я богатенький старичок!»

Между тем ему не было и семидесяти. Эту круглую дату он собирался бурно отметить в 1990-м. Но до своего знаменательного дня рождения не дожил.

Кстати, в другой раз, когда он пришел в ЦДЛ, бдительные в те годы отставники-швейцары не хотели его впускать – в лицо не знали, слишком редкий гость, писательского билета он с собой, разумеется, не носил, ориентировок на него тоже не было. Самойлыч не стал устраивать скандал, типа, я такой-то, а ты кто такой. Он огляделся и увидел у раздевалки поэта Александра Юдахина. «Я с Юдахиным!» – уверенно сказал Самойлов, и был милостиво впущен.

Здесь же, в ЦДЛ, в Большом зале, в 1995-м состоялся грандиозный вечер, посвященный 75-летию со дня рождения Давида Самойлова.

Выступали Окуджава, Искандер, Евтушенко, Левитанский, Козаков, Валентин Никулин, Рафик Клейнер, Гелескул, Рассадин, Татьяна Бек, Либединская, композитор Борис Чайковский, правозащитник Павел Литвинов… Всех не перечислить. Вечер вели мы с Юрой Ефремовым (вроде как два самойловских ученика).

Зал был битком – стояли и сидели в проходах, в открытых дверях, хотя в Москве, в свою очередь, стоял очень жаркий день 1 июня…

В первой половине девяностых ЦДЛ и близко ничего подобного не видел.

…Сейчас, дописав все это, прилег на самойловский диван, на котором возлежал еще тридцать лет назад. Этот диван вместе с письменным столом, книжными шкафами, любимым самойловским полукреслом и т. д. – из московской квартиры Самойлова – купила у Галины Ивановны моя Аня. Более новую мебель Галина Ивановна привезла из Пярну (дом там пришлось продать за бесценок ввиду геополитической ситуации) и поставила в единственном теперь самойловском доме. В котором живет вместе с сыном Петрушей.

А домовина – в Пярну. За могилой следят пока еще оставшиеся в Эстонии друзья Самойлова. Что же касается самих благочинных эстонцев…

Видел я могилу Игоря Северянина в Таллине – если б был Геростратом, унес бы небольшую и скромную, в отличие от самого Северянина, могильную плиту в сумке: она была не закреплена и валялась около холмика…

Последнее письмо от Самойлыча я получил в самом конце 1989 года. В нем содержался отзыв о моей только что вышедшей тогда книжке «Наземный переход» с очень важными для меня словами (например, про то, что в ней «нет усталости стиха») и было настойчивое приглашение приехать в Пярну на новогодние «каникулы».

В предновогодней суете я не ответил сразу. Да и после празднования рокового для Самойлова 1990-го тоже не поспешил, так же как и приехать, а ведь собирался!

Потом клял себя.

А ответил я на последнее письмо Самойлова только спустя восемнадцать лет – стихами:

Ответное письмо

Дорогой Давид Самойлыч!

Я, дурак, Вам не ответил

на последнее письмо.

Грех – не отрицаю – мой лишь,

хоть трепал листочки ветер

перемен и гнал дерьмо.

Кстати, эти перемены

всех оставшихся задели.

А командуют опять

кумы нашей ойкумены –

каждый вышел из шинели

Феликса и тоже – тать.

Хорошо, что Вы далёко –

нынче тут не чтут поэтов,

некому стишок прочесть.

Ни в отечестве пророков,

ни у разных-прочих шведов…

Хорошо, хоть водка есть.

У меня же всё в порядке:

всё работаю в газетке –

значит, к водке есть жратва

и в излюбленной тетрадке

незаполненные клетки –

будет где держать слова.

Третьим будет

На троих со Станиславом Борисовичем Рассадиным мы тоже часто соображали (то в компании с редактором «Новой» Муратовым, то с Михаилом Козаковым, то еще с кем-то). Особенно в последние годы его жизни, когда, лишившись ноги из-за диабета, он уже не вставал, зато охотно сидел за столом с посещавшими его друзьями. Но чаще – все же на двоих. И о многом, что здесь написано, говорено-переговорено с ним во время этих посиделок.

Едва подойдя к его подъезду в доме на Ленинском проспекте, где он жил в маленькой, переполненной книгами квартирке (казалось, он играл на этих книжных полках, как на органе), можно было услышать его крик: «Светла-а-ана!» Это он звал свою домоправительницу-сиделку.

Звал нетерпеливо, почти свирепо. Но на самом деле относился к ней и ее сыну очень тепло и доверчиво, возможно, слишком доверчиво. И получилось, что он просто уже не мог обходиться без их помощи. А может, и не хотел. Если б освоил костыли или инвалидное кресло, ему было бы не удержаться от посещения комнаты покойной любимой жены Али. А это было выше его сил. Та комната, где он лежал, была все же его кабинетом, сугубо личным пространством, защищенным от бренности мира любимыми вечными книгами…

Но не только о вечном отстукивал он свои тексты на пишущей машинке в этом кабинете.

С его легкой руки появился термин «шестидесятники», обозначивший сначала поколение поэтов, потом шире – писателей, потом еще шире – людей демократических, «последвадцатосъездовских» упований.

Он не был рад своему авторству. И все-таки… Ну, во-первых, человек, придумавший слово (разумеется, всерьез вошедшее в обиход), бессмертен. А во-вторых, он постоянно уточнял этот термин, демонстрировал расширительность понятий «шестидесятники» и даже «шестидесятые» – не просто такие-то годы века, а общественное явление: «…смерть Булата Окуджавы в 1997-м стала завершением шестидесятых годов… Шестидесятые, повторю, завершились в конце девяностых».

Интересно, а сам Станислав Борисович Рассадин – шестидесятник? Безусловно. Но обязательно с учетом того, что он написал в статье о самом шестидесятном из шестидесятников – Евгении Евтушенко: «Наши шестидесятые, ныне издалека, тем паче из насмешливого далека кажущиеся такими сплоченно-дружными в общем братстве и общих иллюзиях, были просто временем осознанного – по крайней мере, осознаваемого – одиночества. Временем, когда оно, одиночество, начало не только страшить личность, ощутившую себя вне стада, но когда эта личность, мучаясь и пугаясь, ощутила и то, как человечески, творчески важно, необходимо – быть вне…»

В телефильме, снятом по аксеновской «Тайной страсти», все как раз наоборот: кажется, что «шестидесятники» вообще никогда не расставались друг с другом. Полная глупость!

Вне чего был Рассадин, очевидно: вне ангажированности-прикормленности властью (что советской, что постсоветской – в разных модификациях), вне какой бы то ни было литературной партии или группы, вне уютной (а значит, не имеющей прямого отношения к литературе) ниши нерефлексирующего критика-оценщика (так и хочется добавить, по Шварцу, – в городском ломбарде) и еще много чего вне. Значит, одинок?

Ну, «друга в поколенье» он нашел – и не одного: это и ушедшие Булат Окуджава, Александр Галич, Натан Эйдельман, Юрий Давыдов, Михаил Козаков, Юрий Черниченко и ушедший значительно позднее Фазиль Искандер, и слава богу здравствующие Наум Коржавин и Владимир Рецептер… И «читателя в потомстве» уже обрел – Станислава Борисовича читают не только те, кто годится ему в сыновья, но и – во внуки (сам знаю таких вундеркиндов).

Творческое одиночество Рассадина несомненно. Никто из его друзей-литераторов, тем более актеров, не занимается ничем жанрово родственным рассадинским текстам. Да и не из друзей сейчас тоже никто ничего подобного не пишет. Раньше писали – Иннокентий Анненский «Книги отражений» и Юрий Тынянов. Сам Рассадин в этом великолепном ряду третий. Надеюсь, не последний.

Однажды Станислав Борисович сказал, что ушел из критики в историю литературы. Это, мне кажется, не совсем верно. Да, он писал о Пушкине и Крылове, Языкове и Баратынском, Бенедиктове и Вяземском, Дельвиге и Денисе Давыдове, Фонвизине и Сухово-Кобылине, Чуковском и Галиче, Булгакове и Эрдмане… Впрочем, писателей, которых хотя бы условно можно назвать советскими, лучше не перечислять, – это будет оглавление литературной энциклопедии. Недаром жанр одной из своих книг – «Советская литература. Побежденные победители» Рассадин определил так: почти учебник. И все же из критики он ушел не в историю литературы, а собственно в литературу. В прозу. Причем – замечательную. Только проза эта не о вымышленных героях, а о самих писателях. (При этом придуманные ими персонажи у Рассадина порой равноправно сосуществуют со своими создателями.)

Таковы его книги «Русские, или Из дворян в интеллигенты», «Самоубийцы», «Книга прощаний», которые вместе мне представляются цельной трилогией, вместившей три русских века. А к ним еще примыкает книга «Голос из арьергарда», захватывающая (через литературу) уже и век XXI.

А вообще по всем векам российской истории Рассадин легко путешествовал в своих злободневных новогазетных колонках «Стародум». Парадокс? Но как же от сопоставления времен становится понятнее настоящее! Кстати, в «Новую газету» Рассадина догадался пригласить не я, что было бы вполне логично после нашего сотрудничества в «Огоньке», а обладатель уникальной интуиции Юра Щекочихин.

Что прежде всего отличает рассадинские колонки, с которыми так повезло «Новой газете»? Как Мандельштам советовал читать Пастернака тем, кто хочет прочистить горло, можно посоветовать читать Рассадина тем, кто хочет проморгаться, резко улучшить зрение – внутреннее, конечно.

И еще. Своими книгами Рассадин создал трагический образ одной великой героини: Русской Литературы. И теперь они друг без друга непредставимы. Такая вот у них взаимная любовь (причем он-то однолюб).

«Нету их – и все разрешено», – писал горячо любимый Рассадиным Давид Самойлов, имея в виду поколение Ахматовой и Пастернака… Но все-таки не все было разрешено, пока еще существовало как раз самойловское фронтовое поколение писателей. Ушло и оно. За старших остались шестидесятники. И один из самых значительных из них, при ком как раз было не все разрешено – Станислав Рассадин. Человек, написавший более сорока книг, по которым можно и нужно изучать русскую литературу и историю.

Теперь надо писать книгу о самом Станиславе Борисовиче. Он человек, сам себя сделавший. Абсолютный интеллигент, вышедший из простой, бедной семьи. Самородок. Это про литературоведа как-то трудно представить. Совершенно не конъюнктурный. А это уже с критиком как-то не вяжется. И – Друг. Именно так, с большой буквы.

Благодаря тому, что Станислав Борисович умел дружить на полную катушку, он не был одиноким. А одиночество после смерти самого близкого ему человека – жены Али – казалось для него неизбежным. Детей у них не было. Аля осталась для Станислава Борисовича единственной. Все последние годы его спасала только дружба.

Станислав Борисович не вникал в проблемы друзей, а сопереживал их переживаниям. Я это очень хорошо знаю по себе. Не буду выдавать интимного. Скажу одно: он беспокоился за меня так подробно, как за сына, и всегда обнимал при встрече и расставании. Чуть ли не каждый день звонил на мой мобильник, интересуясь моим местоположением и настроением души и ума. А я иногда звонил ему и с прямой корыстью: как в справочное бюро Русской Литературы, ну и новый стишок прочитать.

Собеседником Станислав Борисович был блестящим, умел думать и додумывать при тебе. Вот, например, одна из его мыслей, при мне родившихся. Сравнивая наши последние времена с предыдущими, Рассадин сказал примерно так: «Все-таки цинизм хуже лицемерия, потому что лицемерие, нарушая норму, все-таки исходит из ее наличия, а цинизм норму вообще не знает и не хочет знать». Мне эта мысль с каждым годом кажется все более глубокой.

Людей, умеющих думать, вообще немного, а думать вслух – и вовсе единицы, и те в основном уже далече… Прощай, Станислав Борисыч!

Мои собеседники

Ушли мои собеседники.

Слишком уже далеко.

Не докричусь до них, бедненький,

зато дозвонюсь легко.

– Здрасте… Андрей Андреича…

И – слабый шепот в ответ.

– Простите… Не слышу…

Неуча

простит он, но звука нет.

– Здравствуйте, Юрий Федорыч!..

В ответ: бу-бу-бу, му-му.

И перебьет нас очередь

из позвонивших ему.

А Станислав Борисыч сам,

знаю, вот-вот позвонит.

Но отвечаю другим голосам:

сплошь не ко мне – по делишкам-делам.

А он набирает, ворчит –

никак не прорвется к нам.

…Станислав Борисович позвонил мне и в тот день, когда умер мой отец. Он был потрясен этим известием, хотя лично моего отца не знал – только по моим рассказам. Были они почти ровесники. А через две недели не стало самого Станислава Борисовича. От этого двойного удара я долго оправляюсь. И вроде бы глупое по отношению к уже старенькому мальчику слово «сиротство» кажется мне вполне уместным, даже не стыдным…

Вместо эпилога

Стихи об отце и сыне

* * *

На стол меня ставивший,

чтоб целовать мои пятки, –

в том времени стаявшем,

скрывшемся без оглядки,

на том конце ниточки

с блестками памяти детской –

в тенистой теннисочке

тот еще юный отец мой…

Что ж это такое?! –

тебе я вернуть не умею

все то дорогое,

что ты отдавал, не жалея.

И я не жалею. Пока.

Я потом пожалею.

* * *

Из шеи моей выдувал клеща,

никогда не давал леща.

Зато на мой крючок пескаря

насаживал, когда я

был еще слишком мал,

чтоб сам хоть что-то поймал.

С тех пор никогда уже не ловил

ни пескарей, ни клещей,

а на крючке многократно был

в силу порядка вещей.

И никого со мной рядом нет,

кто мог бы леща… но не дал.

И стал мне темней этот белый свет.

Темнее, чем ожидал.

* * *

Он просто уехал в командировку

и мне привезет оттуда

игрушку, сказку, на вырост обновку –

рад им, как празднику, буду.

И нынче, когда появится ночью

и даже меня не разбудит,

все ж под подушкой оставит звоночек –

про жизнь, что за смертью будет.

* * *

У моего отца не было вольницы –

типа гаражика лодочного на бережке

и возможности выпить горькую от бессонницы –

той, что от сна бесконечного на волоске.

У моего отца не было сына правильного,

чтобы пришел как надо и потолковал.

И потом у него не было оружия табельного,

чтоб исцелиться, когда свою боль скрывал.

* * *

Как правильно мой поступил отец,

что вовремя умер: не рано,

не поздно. Какой же он молодец:

ушел, как звезда экрана, –

пока еще помнят. Лежал в гробу

библейски-красивый, твердый.

И мне, закусывающему губу,

что надо сказал и мертвый.

* * *

Глянул в зеркало и увидел

лицо своего отца.

Он лицом перед смертью выдал

страх дожить до конца.

Точно те же седые патлы,

потерявшиеся глаза…

И поймешь про себя: упал ты, –

что сказать про него нельзя.

Ты-то раньше на четверть века

испугался век доживать,

хоть пока еще не калека:

и ходить мастак, и жевать.

Но отца у тебя не стало,

и теперь ты крайний в роду.

Впрочем, прожил уже немало

и тужить тебе не пристало,

принимая смерть за беду.

* * *

Чайки белые, как самолеты,

над Самаринскими прудками…

Все без Бога Отца сироты,

а Его не видать веками.

Только чайки – такие ж точно

на погосте, где спит отец мой…

Что осталось еще

от детства?

Самолеты и днем и ночью –

так что в небо не наглядеться.

Улица Павленко. Староновогодняя поэма

Улица Павленко – улица в писательском поселке Переделкино, где находится Дом-музей Пастернака, названа в честь четырежды лауреата Сталинской премии, депутата Верховного Совета СССР Петра Павленко, доносившего на Мандельштама.

Краеведческое вступление

Прости меня, прости, прости, я виноват;

Я в маскарад втесался пестрый…

С. Липкин. Вячеславу. Жизнь переделкинская

Сей колхоз устроил Сталин по леоновской наводке.

Показатели блистали в каждой сводке.

Своевременных романов были высоки удои.

Беспегасных графоманов взяли в долю,

в пастухи определили, колокольцами снабдили –

дили-дили – дили-дили… А по ком они звонили?

А по всем – от звезд столичных до сибирской лесорубки.

Шел в колхоз единоличник, и урчал кавказец в трубки.

Сам определял – на племя или на убой барашка.

Беспробудно пил все время председатель Алексашка[2].

А потом Хрущев колхозу отдавал распоряженья,

сколько и куда навозу выливать без промедленья.

Перевылили маленько в огороде Пастернака,

что на улице Павленко – возле поля и оврага.

Там теперь музей за это. Впрочем – с каждым днем ветшает

и, в отличье от поэта, вечностью не утешает.

Как и все это селенье – на окраине вселенной –

с новорусским привнесеньем, постсоветским населеньем.

Часть первая

1

Посреди вечерней тьмы густой

только храм светился золотой,

да еще кабак сверкал бриллиантом,

да собаки лаяли дискантом

между сей обителью и той.

Все, что хочешь, – лучше, чем ничто.

Тьма над головой и под пальто.

Тьма везде – в любом приделе храма,

в шуточках гуляющего хама,

в мертвецах, играющих в лото.

С ними я до одури играл,

числа выкликал и заклинал –

не вытягивалось «девяносто».

Свечи из нетлеющего воска

продлевают жизни карнавал.

Слышал, в позапрошлом феврале

так мело, мело по всей земле,

словно снегу не дано предела.

Но свеча твоя не догорела –

и не на столе, а в алтаре.

А на даче сорок лет не спят.

Рядом бродит сын твой – староват

стал сынок, завел за спину руки… –

по тропе твоей любви и муки,

там, где днем туристы гомонят.

Он заходит в полночь в кабинет

твой просторный, где и книжек нет, –

стол да плащ, кушетка, кресло, кепка,

сапоги, сработанные крепко…

Он – твой грэевский автопортрет.

Надевает плащ – велик слегка.

Обувает оба сапога –

вроде впору. И несут как в сказке

к озеру в резном багете ряски

с ивой, не отплакавшей пока.

Ива деревенская одна

там осталась, где жила она,

не Марина Мнишек, но полячка,

жизни уплывающей подачка

и твоя последняя вина.

Мы с тобою, праведник Борис,

не во времени пересеклись –

только в этом выпавшем пространстве,

где летят деревья в жажде странствий

по небу, пролившемуся ввысь.

И в соседстве со свечой твоей

я поставлю свечку поскромней

за другого грешника Бориса.

И опять тревожно и капризно

от нее взовьется рой теней.

Как же он гудит над головой! –

этот рой: «…Труба, трубы, трубой…

Вот и лето… Лета, Лорелея…

Я, я, я… А строю на песке я…

И не все ль равно, в какой пивной?..»

Посреди вселенской тьмы густой.

2

…Ну а эту свечку я поставлю

за Арсения,

за него молиться стану

во спасение,

за его письмовник-подорожник

посеребренный,

за пустующий треножник

неколеблемый.

За Давида помолюсь – за царствие

небесное:

хоть пображничают в братстве

по-над бездною.

За Владимира, Булата, Валентина, Марка, Юрия,

Иосифа –

дай им всем лозу лазури,

чтобы досыта.

Вот свеча за Александра –

где за здравие? –

чтоб сомненье и досада

нас оставили,

чтобы спала пелена с библейских

глаз его –

злые брызги волн летейских

встретить ласково.

За Андрея, Беллу, Женю

и Евгения.

Подари им, как блаженным,

дни забвения,

славу, крепкую на вид,

да шоколад еще…

И пройду, из храма выйдя,

мимо кладбища.

3

Приемный покой при погосте.

Но мы здесь не гости – бросьте! –

шеренга смертельно больных:

слепые, глухие, в коросте

обид – и не сыщешь иных.

И все мы болтаем без толку,

чтоб только не зубы на полку,

чтоб раньше других не уснуть –

под стук поездов, без умолку

считающих пройденный путь

туда и обратно… Лишь это

за сельским кладбищем поэта.

Иного никто не нашел.

Да речка, но даже не Лета,

журча, размывает подзол.

Часть вторая

1

Серебрится снежная дорожка –

ты жива еще, моя сторожка,

жив и я. И скоро Новый год.

Кто ко мне с подарочком придет,

постучит в морозное окошко?

Чтоб попасть на этот карнавал,

в очередь за смертью я стоял,

ты освободилась – достоялся.

И теперь вдвоем с тобой остался.

Жду гостей, которых нагадал.

…Во главе стола садись, Иосиф.

Ты здесь жил, свое болото бросив,

чтобы погулять в кругу друзей,

но для избранной судьбы своей

среди трех не затеряться сосен.

И не торопись. До Рождества

на свои вернешься острова –

хоть Венеции, хоть Ленинбурга…

Был и я в венециях. Как урка,

на вокзалах ночевал. Едва

от карабинеров сделал ноги…

Вот послушай, сочинил эклоги…

………………………………………………

………………………………………………

………………………………………………

Ну и как тебе?.. Да это что!

Я не то могу… Зачем пальто

надеваешь?.. Ладно, я не буду…

Ты меня еще не знаешь, груду

понаписанного… Но зато –

делим угол… Кто-то в дверь стучится?

Показалось… Может быть, лисица…

Да, представь, у нас с тобою здесь

нынче даже чернобурки есть!

Скоро может и не то явиться…

Ты вскочил в вагон в последний миг.

Был у нас и… в общем, ученик.

Ты о нем писал, я делал ставку…

Чтобы не спиваться, курит травку.

Но никто из нетей не возник

попрямей. Все роют под тебя.

Лучше бы ходили под себя,

от стихов чернилами шибает,

как и у тебя порой бывает…

Да куда же ты?.. Ведь я любя!..

Я-то сам, над рифмами корпя…

(Исчезает.)

2

…Так же вдруг исчезла ты –

та, какой была когда-то:

персиянка из Орды

и Эсфирь из Халифата.

Я возил тебя сюда,

окунал в купели грязной

деревенского пруда,

окольцованного ряской.

А потом уже водил

к Жене, к Белле и к Булату –

в круг расчисленных светил…

Ты была не виновата

ни в тщеславии моем –

молодом, смешном, напрасном,

и ни в том, что мы вдвоем

веществом взрывоопасным

оказались. Я корил

лишь себя… И неумело

Женя нас с тобой мирил,

заговаривала Белла,

и Петрович оробело

мне в стакан водяру лил…

3

Новый свет сейчас – почти, как Тот,

снова – Тот, как будто нынче год

пятьдесят – какой? – гляжу с пригорка:

далеко отсюда до Нью-Йорка,

даже литерный не довезет.

На земле вокзалы хороши –

там дают согреться за гроши

на полах – ах, жарь, гитара, жарко!

Ничего-то мне уже не жалко,

кроме раскрасавицы-души.

Только ей и выпадет летать…

Значит, не увидимся, видать?

Прилетайте! Я заначил водку…

Лень в сторожке заменять проводку,

буду, как сосед, со свечкой ждать.

…У платформы он меня встречал.

Интересовался невзначай

подоплекой всей. И заикался –

впрямь как Моисей. Я зарекался

верить. И бестрепетно сличал

правду с вымыслом. А он – прощал.

…И в бильярдной мы гоняли чай

до рассвета. Что ему мальчишка

с неумелой самой первой книжкой?

Но подвоха я не замечал.

Да его и не было, подвоха, –

он меня читать учил. Неплохо

научил. А с Сартром и Пеле

не знакомил. И к своей игре

пристрастить не смел, почуяв лоха…

Догорает свечка на столе…

4

Мне в стакан водяру лил…

Ты на все это глядела

из нездешнего предела,

где лазурь и трепет крыл.

Но потом спускалась вниз

и прощала чуть устало.

А бывало на карниз

я ступал, чтоб только стала

ты поближе… Не упал.

Жив-здоров и вам желаю…

Так и жили, проживая

свой начальный капитал.

И теперь осталось нам

так, на донышке немножко.

…Только лес по сторонам –

сумрачный. В лесу – сторожка.

Что я здесь – не знаю сам –

сторожу возле окошка?

5

Догорает свечка на столе,

золотит узоры на стекле.

Ты такое видел в Оклахоме?

Гоу хоум, Женя, go home! –

нет земли чудесней на земле.

Опоздаешь – спросят: ты, мол, чей

и каковской веры?.. Гуд? O’key?

Побойчей давай! У нас – ну очень! –

Мочим эври дэй кого захочем.

А гаранта дергает лакей.

Кстати, паренек из этих мест,

из детей кухарки – вот-те крест! –

санаторской. Мальчик, с детства знавший

что почем… Такому тройкой нашей

порулить ни в жисть не надоест.

Ну а ты – горлан, главарь, аги –

татор, не какой-нибудь Айги.

Приезжай – подставь державной ноше

свой хребет! Поэт в России больше

не поэт, – не напрягай мозги

подрифмовкой… Вот твое окно.

Сколько лет оно темным-темно.

Опадают белые деревья.

А собаки лают, как в деревне

по ночам у нас заведено.

Мы с тобой встречали Новый год.

Красовалась елка у ворот…

Ты такую видел в Оклахоме?

Гоу хоум, Женя, go home!

…И какой-то был еще народ

закордонный. Ты толкал доклад

о России. Дэзик и Булат

были живы, Юра и Володя,

и мечты о девственной свободе…

Ты был истово молодцеват.

89-й? Что-то вроде.

Цифры те же – в зеркало глядят.

Но пустоты завелись в природе.

Часть третья

1

Сторожу возле окошка,

вдруг еще приедешь ты.

Все же Новый год. Кранты

веку – нашему немножко:

на две трети жизни всей

минимум… А дальше – старость?

До нее еще осталось

сколько-то – приди скорей!

Что-то нам еще судьба

приготовила такое…

Льется музыка рекою –

в санатории гульба.

Там сейчас танцуют под

куртуазные напевы

куртизанящие девы

и окрестный обормот.

Нынче время их… И пусть

не придешь ты в темный лес мой –

коньяком согрею грусть

и слезами обольюсь

не над вымыслом – над бездной.

2

Коньяком меня вспоили двое –

многолетней выдержки, таким,

что и до сегодня от него я

протрезветь не смог и волком вою

по застольям этим дорогим.

Был один из бывших гимназистов,

провороненный аристократ.

Голосом чернено-серебристым

говорил стихи. Пускай со свистом

самолеты к Внукову летят,

пусть в беседку залетает кто-то –

чтенья ни на миг не прерывал.

…Помню май высокого полета

певчих птиц. Цветенье небосвода,

грозовой сирени карнавал.

И овечки между белых вишен.

Я от станции на встречу шел

с ним. И был мне каждой клеткой слышен

каждый лепесток. И чище, выше

были притязанья альвеол,

чем сейчас… Старорежимен, строен,

возле озера протез снимал

и бросался в воду, плавал кролем…

Лишь в последний раз меня расстроил –

не узнал сначала. Но достал

коньяку. Налил мне – и не пролил.

…Был другой из мальчиков ифлийских,

из солдатиков сороковых,

роковых. Тревожился за близких.

Созывал друзей. И в этих списках

значился и я из молодых.

С дагестанским золотом в бокале

достигали мы крутых вершин.

А на кухне распевала Галя…

Боже мой! Как эти зимы звали

В Болдино, в Россию, в карантин!

Ткалась бесконечная беседа

И в свое вплетала полотно

друга-стихотворца и соседа,

друга-богоборца и аскета,

друга и литературоведа

из Парижа… Ночь глядит в окно.

Нету вас – и все заметено.

А еще мы позовем Булата.

А Булат Фазиля позовет.

Старший брат Иосифа без брата

сам придет… Да это ведь, ребята,

будет грандиозный Новый год!

3

Два десятка моих собеседников в небытии,

или где там еще…

Обращаюсь к Тебе, но ответы нелепы Твои:

хорошо, хорошо.

Свет и тьма удались – хорошо, и земля, и вода,

и такие вот мы,

кто поверил: не деться со света уже никуда –

и в объятиях тьмы.

Ну а кто не поверил, сомненья не в пользу него,

но опять хорошо:

сомневаться осталось любому всего-ничего.

Или – что там еще?

4

Будет грандиозный Новый год.

Каждый гость с подарочком придет.

Принимай, любезная сторожка!..

Серебрится снежная дорожка.

В инее оконный переплет.

В санаторском баре пир горой.

Но у нас-то карнавал другой

и компания повеселее.

Вон по той березовой аллее

Бабеля уводят на убой.

А потом по ней хромает вдаль

Кома, составляющий словарь

англо-алеутский, а возможно,

индо-африканский… И тревожно,

оттого что в небе киноварь.

Пиковая дама Лиля Брик

тут же сбрасывает даму пик

вкупе с компроматом оболочки.

И сосед Фадеев ставит точку

пулей в лоб. А на бумаге – пшик.

Занимает дом его братва.

И опять гульба, пальба. Груба

жизнь. И на свиданье с музой сельской

под шумок сбегает Вознесенский

из стиха выдавливать раба

и бубнит: раба, раба, раба, раба,

раба, ра, бара, барабан!

Драматург Шатров позвал цыган

и банкует.

Куровод Егор на лис капкан

маракует.

Рыжий бродит возле ручейка,

где плывет летейская тоска

к берегам Невы, Гудзона, Сены…

Скачет на одной ноге Арсений

к бане с полным тазом кипятка.

Дэзик, коньячком печаль залив,

не найдет дорогу на Залив.

Прячется Исаич в огороде

Пастернака. И зовет к свободе

простенький булатовский мотив.

Кинокритик В. псалмы поет,

вот-те крест повесив на живот,

и Олеся радует осанной,

здесь же, рядом Алексий – тот самый –

кровь Христову пробовать дает

братану, взбодренному Лозанной.

А на русской даче Н. Леже

мэрский скульптор прячет неглиже.

(Впрочем это улица Довженки,

где кусала шавка Евтушенки

Юру Щ., матерого уже.)

Юрий К. и Юрий Д. бредут

гостевать друг к дружке. А уж тут

спиритизмом пахнет. Спиртом – тоже.

Заболтаются – и кажет рожу

Шатов иль Нечаев. Подгребут

и не те еще – избави боже!..

Длится у Петровича игра

не на жизнь, а на смерть. От шара

все зависит… Не завидуй, Женя!..

Лишь Чуковский счастлив совершенно:

Блок к нему зашел, и детвора

в хороводе елок у костра.

Постскриптум

В хороводе елок у костра

провожать-встречать и нам пора

баржи расходящихся столетий.

Новый век на кончике пера.

И мы все в обнимку на портрете.

Пост-постскриптум. Будем же, как дети,

петь и веселиться до утра!

Посреди вселенской тьмы густой –

до воскресной зорьки золотой.

Пояснения

Алексашка – писатель Александр Фадеев, генеральный секретарь Союза писателей СССР в 1946–1954 гг., застрелился в 1956 году (в год рождения автора) на переделкинской даче – напротив сторожки, где автор живет.

Не Марина Мнишек, но полячка – Ольга Ивинская, последняя любовь Пастернака, снимала дом на берегу переделкинского пруда, неподалеку от дачи Бориса Леонидовича.

Два Бориса – Пастернак и Слуцкий, музей Пастернака отделен от сторожки автора невысоким забором, Борис Слуцкий был первым, кто восемнадцатилетнего автора благословил.

Арсений, провороненный аристократ – поэт Арсений Тарковский, часто и подолгу жил в переделкинском Доме творчества.

Давид, Дэзик – поэт Давид Самойлов, старший друг, почти второй отец автора; в его московской квартире автор прожил более двух лет.

Владимир – поэт Владимир Соколов, был ближайшим соседом автора по улице Павленко.

Булат – Булат Окуджава, в последние годы жил в основном на даче в Переделкине.

Валентин – поэт, детский писатель Валентин Берестов.

Марк – поэт фронтового поколения Марк Соболь.

Юрий – поэт фронтового поколения Юрий Левитанский.

Иосиф, Рыжий – поэт Иосиф Бродский, некоторое время перед началом знаменитого судебного процесса в Ленинграде жил в Переделкине, уехал, получив из Питера письмо о поведении своей возлюбленной, впрочем, Ахматова говорила, что «Рыжий поехал на свою Голгофу».

Александр – поэт фронтового поколения Александр Петрович Межиров, до эмиграции в Штаты на его переделкинскую дачу приезжали не только коллеги по поэтическому цеху, но и серьезные игроки в бильярд.

Андрей – поэт Андрей Вознесенский, жил через Дом-музей Пастернака от автора и очень сочувственно к нему относился.

Белла – поэт Белла Ахмадулина, привечавшая автора.

Женя – поэт и гражданин Евгений Евтушенко, преподавал в США, старший друг автора.

Евгений, старший брат Иосифа – поэт Евгений Рейн, друг и почти учитель Бродского.

В общем, ученик – поэт Денис Новиков.

Персиянка из Орды – русская женщина Анна.

Паренек из этих мест – член «семьи», бывший глава администрации Ельцина и коллега автора по коротичевскому «Огоньку» Валентин Юмашев; в прошлом мать Юмашева работала в Доме творчества им. Фадеева в Переделкине.

Галя – Галина Медведева, жена, затем вдова Давида Самойлова.

Фазиль – писатель Фазиль Искандер.

Бабель – писатель Исаак Бабель, частый гость на даче Всеволода и Тамары Ивановых, внук Бабеля проживал в сторожке Ивановых до вселения в нее автора.

Кома – Вячеслав Вс. Иванов, академик, лингвист, семиотик, литературовед, энциклопедист, человек, знающий более ста языков, прочитывающий толстую книгу за час, сын Всеволода Иванова, в юности младший друг Пастернака, сосед автора по даче своего отца.

Лиля Брик – муза Маяковского, в последние годы жизни, будучи подругой Тамары Ивановой, занимала часть дачи Ивановых, где и покончила с собой.

Драматург Шатров – создатель театральной ленинианы. Михаил Шатров, бывший сосед автора с противоположной от Пастернака стороны.

Куровод Егор – единственный лауреат Ленинской премии за поэзию Егор Исаев, прославившийся в писательском поселке разведением яйценоских кур, яйца которых продавал только политически близким.

Исаич – Александр Исаевич Солженицын, в период опалы жил на даче Чуковских в Переделкине.

Кинокритик В. – бывший критик и коллега автора по «Огоньку» Владимир Вигилянский, впоследствие священник и глава пресс-службы патриарха.

Олеся – доцент Литинститута, попадья и поэтесса Олеся Николаева, жена о. Владимира (Вигилянского), живут на улице Павленко.

Алексий – бывший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, загородная резиденция патриархов находится в Переделкине.

Братан, взбодренный Лозанной – лидер топографически близкой к Переделкину солнцевской группировки, спонсирующей переделкинский и новопеределкинский храмы в обмен на отпущение грехов, ныне успешный предприниматель.

Мэрский скульптор – тот самый Зураб Церетели.

Юрий Щ. – тот самый Юрий Щекочихин.

Юрий К. – философ, литературовед и искусствовед Юрий Карякин, бывший советник Ельцина.

Юрий Д. – замечательный исторический писатель Юрий Давыдов.

Впервые «Улица Павленко» была опубликована в 1998 году, когда и была написана, в «Новой газете» с предисловием Станислава Рассадина.

Ушедшие поэты. Эссе

Как меня с Велимиром спутали: О себе и В. В. Хлебникове

Первое, о чем меня спрашивают при встрече незнакомые люди, не родственник ли я Велимира Хлебникова. Как будто знают его поэзию, жить без его стихов не могут. Увы, если отвечаешь вопросом на вопрос: помнят ли они наизусть какие-то строчки Велимира, – только самые продвинутые из них припоминают нагую свободу или что-то из «Заклятия смехом».

Ну а всерьез я отвечаю цитатой из командарма Каменева (ответившего на вопрос, не родственник ли он того Каменева, который с Зиновьевым): «даже не однофамилец».

Однако… В 2013 году мне пришлось пересмотреть отношения с Велимиром Хлебниковым (степень родственности) и даже написать объяснительную записку своему работодателю. Привожу ее целиком.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА ГЛАВНОМУ РЕДАКТОРУ «НОВОЙ ГАЗЕТЫ»

Уважаемый Дмитрий Андреевич!

Проработав без малого 17 лет в «Новой газете», я, как недавно выяснилось, вводил Вас в заблуждение, называясь Олегом Никитичем Хлебниковым. На самом деле я В. В. Хлебников (погоняло – Велимир), если верить авторитетному московскому издательству «Светотон», выпускающему книги по истории, литературе, проблемам книгоиздания и даже словари. А какие, собственно, основания ему не верить?!

В книге «Золотые строфы», в серии «Школьная библиотека» (Федеральная программа книгоиздания России) еще в 1999 году (но книгу я увидел несколько дней назад – она до сих пор распространяется) это издательство выпустило три моих стихотворения. Они напечатаны сразу после Николая Гумилева и перед Андреем Белым – под именем В. В. Хлебникова. Что ж, тут не может быть сомнений: значит, я и есть он. Не верить же паспорту тиражом 1 экземпляр! Куда авторитетнее значительно более толстая (512 страниц) книжка в переплете тиражом 10 000 экземпляров.

Правда, все три стихотворения издавались раньше под подложным, как теперь должен понять широкий читатель, именем Олег Хлебников – в частности в книге «Местное время» (М., «Советский писатель», 1986 г.) тиражом тоже 10 000 и «Наземный переход» (М., «Молодая гвардия», 1989 г.) тиражом аж 20 000. Но школьникам для прочтения и дальнейшего выучивания наизусть в те перестроечные годы они, увы, не предлагались.

К счастью, наступило иное время! И оно предъявило свои права на истинные – в том числе художественные – ценности.

Жалко конечно, что в предназначенной молодым читателям книге не представлены другие знаменитые строки В. В. Хлебникова – например, такие как «Свобода приходит нагая» или «Русь – ты вся поцелуй на морозе», но книга, понятно, не резиновая, а должна была, по мысли издателей, вместить в себя всю лучшую, как они пишут в анонсе, «патриотическую, любовную лирику» от Державина (не путать с Ширвиндтом) до Иосифа Бродского (не путать с Иосифом Прекрасным).

Правда, есть в книге, вопреки благородству помыслов, и отдельные недочеты. В частности, мои как В. В. Хлебникова годы рождения и смерти указаны неверно: «1885–1822».

Дело, к сожалению, в том, что я не мог умереть раньше, чем родился. К тому же пока еще, как мне представляется, жив. И, значит, при возможном переиздании книги надо внести поправку. Оставив год моего рождения (1885-й) неизменным – со стороны виднее, можно годом смерти обозначить год выхода этого исправленного и, надеюсь, дополненного (у меня есть еще много хороших стихов) издания.

Уважаемый главный редактор! Должен, несмотря на уникальную личную скромность, все-таки напомнить Вам, что я, будучи Велимиром Хлебниковым, предсказал год Октябрьской революции, начала Второй мировой войны, а также возведение Останкинской башни и т. д. Но оказывается – не только это. Как выяснилось из замечательной публикации издательства «Светотон», я предвосхитил и появление в тридцатые годы поселков городского типа с названиями типа Культбаза (Культурная база), чего, умерев в 1922 году, знать как будто бы и не мог. Поэтому, если что про ближайшее будущее хотите узнать, обращайтесь ко все еще живому мне. Не подведу.

А в доказательство привожу мое, Олега В. В. Хлебникова, стихотворение (одно из трех, опубликованных в красиво изданной книге «Золотые строфы»):

Это место называлось Культбаза –

от протянутой культи до лабаза.

А в домишке нашем деревянном

жили-были Катерина с Валерьяном.

Летом у домишки ромашки.

А зимою по снегу блестяшки,

ночи – как собачий вой – длинны…

Нет теперь в живых Катерины.

Забрала к себе дочь Валерьяна.

Но идет он чуть не в ночь, раным-рано,

за семь верст, из каменного склепа –

поглядеть на землю и небо.

Он стоит один у палисада,

где Екатерина когда-то

два куста малины посадила.

Разрослась малинка на диво.

Эх, малинка ты моя, калинка! –

сама падала в ладонь, как дождинка…

Это место называлось Культбаза.

Жалко складного не вышло рассказа.

P. S. Герои приведенного выше стихотворения – мои бабушка и дедушка, родившиеся чуть позже В. В. Хлебникова. То есть меня. Но так уж у нас, Хлебниковых, повелось.

P. P. S. Выражаю благодарность поэту Кириллу Ковальджи за купленную им и подаренную мне книгу «Золотые строфы», воистину так!

Но это еще не все о моих отношениях с Велимиром Хлебниковым.

Как-то меня посетила мысль, что Бог для любого человека это все человечество. Действительно оно его может сделать бессмертным (как Пушкина), может жестоко осудить и низвергнуть в ад (особенно наш российский суд), может явить чудо (например, в виде интернета, мобильных телефонов или полетов в космос) и еще много чего может, что для отдельного человека непосильно и удивительно.

И вот читаю у В. Хлебникова: «Человечество, верующее в человечество».

Ну тут уж я, получается, слямзил у своего однофамильца, пусть не стихи, но целую мысль (а это, вероятно, больше)! В общем, мы с ним, по крайней мере, квиты.

И не могу не сказать в заключение, что обнаружил у Велимира Хлебникова еще одно пророчество, до сих пор незамеченное.

Почему незамеченное? Да потому что его почти не читают, разве что поэты, каковых всегда немного. А между тем пророчество касается цивилизационно важной вещи и события, во многом определившего дальнейший ход истории: 11 сентября 2001 года, Нью-Йорк, башни-близнецы. Вот такие его строки об этом, конечно, об этом:

И небоскребы тонут в дыме

Божественного взрыва,

И обнят кольцами седыми

Дворец продажи и наживы.

Насколько взрыв божественный, можно поспорить. Но ведь в любом случае Он попустил…

Потомок Пушкина по линии Блока: О Владиславе Ходасевиче

Кто-то, не помню, назвал его «любимым поэтом тех, кто ненавидит поэзию». Но это если под поэзией понимать стишки из девичьих альбомов и прочее «люби меня, как я тебя».

Кто-то, не помню, упрекал его в человеконенавистничестве за стихи «Гостю»:

Входя ко мне, неси мечту,

Иль дьявольскую красоту,

Иль Бога, если сам ты Божий.

А маленькую доброту,

Как шляпу, оставляй в прихожей.

Здесь, на горошине земли,

Будь или ангел, или демон.

А человек – иль не затем он,

Чтобы забыть его могли?

Но упрекали те, кто не читал Библию или забыл, что в ней говорится о горячем, холодном и тепленьком.

А я бы назвал его самым значительным современным русским поэтом, хотя и родился он в 1886 году. Это не значит, что среди его ровесников (плюс-минус 10 лет) не было великих поэтов, – как раз с их рождаемостью в те годы все обстояло более чем благополучно. Но я говорю о тех, кто написал не только свое, а уже и наше мировосприятие.

Так вот, именно этот поэт убедительнее всех сумел освоить в стихах новую реальность – ту, которая возникла после «заката Европы» (так ее и обозначил – «Европейская ночь»). Именно он набросал картину мира, в котором цивилизация победила культуру:

Здесь мир стоял, простой и целый,

Но с той поры, как ездит тот,

В душе и мире есть пробелы,

Как бы от пролитых кислот.

(«Автомобиль»)

(И даже сегодняшнее слово-паразит употребил «как бы», правда, в тютчевской интонации.)

Он же дал безжалостную оценку нынешнему времени:

Так вот в какой постыдной луже

Твой День Четвертый отражен!..

(То есть день сотворения звезд, которые в его стихах уже и попсовые «звезды» тоже.)

А написав о современном человеке, пронизанном и пронзенном радиоволнами, воскликнул:

О, если бы вы знали сами,

Европы темные сыны,

Какими вы еще лучами

Неощутимо пронзены!

Наконец, этот поэт сознательно отказался от всех и всяческих литературных «измов» (тусовок), выбрав одинокий путь, принципиальную неангажированность. И никогда не заигрывал с публикой:

Ведь мы и гибнем, и поем

Не для девического вздоха.

На этом своем одиноком пути он аукался с поэтами прошлого, прежде всего с Пушкиным, и ушедшего настоящего – прежде всего с Блоком. Преображение в воздухе нового времени пушкинской традиции он воспринимал как служение. Потому имел право сказать, обращаясь к России:

Учитель мой – твой чудотворный гений,

И поприще – волшебный твой язык.

Быть может, только верность живому русскому языку и понимаемой широко живой пушкинской традиции способна сделать наше население народом, а присутствие поэзии в сознании людей – спасти человека как вид…

Но сейчас – о личном, о том, как я познакомился с этим поэтом.

Произошло это в Переделкине, привилегированной писательской резервации, в конце семидесятых. Я приехал на дачу к Александру Петровичу Межирову с корыстной целью – почитать новые стихи. Его любовь к поэзии, тончайшее чувство слова и непредсказуемость суждений делали такое занятие азартным и сладостно-опасным. Среди прочего, что я тогда прочитал, было и стихотворение вот с этими строчками:

Не таким меня любила мама –

мама! Неужели это я?..

И без того огромные глаза Александра Петровича стали еще больше: «Как! Вы не читали Ходасевича?!» А где двадцатилетним, в прокагэбэшенные семидесятые, да еще живя не в Москве, я мог прочитать опального поэта-эмигранта? И тогда Межиров процитировал, вернее, с упоением пропел:

Я, я, я! Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего, как змея?..

И т. д.

Я пришел в восторг (свой стишок, естественно, выкинул) и выпросил у Александра Петровича почитать «Собрание стихов» Владислава Ходасевича. Это книжка не толстая: поэт включил в нее только три своих зрелых сборника – «Путем зерна», «Тяжелую лиру» и «Европейскую ночь», как будто ничего другого и не писал, – но «томов премногих тяжелей». Несколько дней я с ней не расставался и постепенно увидел, насколько сильное влияние Ходасевич оказал на русскую поэзию, в том числе на лучших советских поэтов, моих старших современников.

С тем же стихотворением «Перед зеркалом» («Я, я, я. Что за дикое слово…») перекликается Борис Слуцкий:

Это я, Господи!

Господи, это – я.

Слева мои товарищи,

справа мои друзья.

А посередке, Господи,

я, самолично я.

Так неужели, Господи,

не признаешь меня?..

(Цитирую по памяти.)

И Межиров в его «Родина моя, Россия – / Няня, Дуня, Евдокия…» как будто продолжает знаменитое стихотворение Ходасевича:

Не матерью, но тульскою крестьянкой

Еленой Кузиной я выкормлен. Она

Свивальники мне грела над лежанкой,

Крестила на ночь от дурного сна.

‹…›

И вот, Россия, «громкая держава»,

Ее сосцы губами теребя,

Я высосал мучительное право

Тебя любить и проклинать тебя…

Перекличку с Ходасевичем можно найти и у Давида Самойлова, Александра Кушнера, Олега Чухонцева, Евгения Рейна, Александра Аронова… Несомненно, он повлиял на своих современников – Набокова как поэта, Георгия Иванова (возможно, потому именно тот публично от него открещивался и при этом сказал в 1955 году, в пору своего взлета: «Не хочу иссохнуть, как засох Ходасевич»). И еще на многих – особенно в эмиграции, где в конце двадцатых у него была репутация «нашего Блока».

Но дело не во влияниях и «великолепных цитатах» (А. Ахматова). Куда важнее путь, который открыл он для поэзии XX–XXI веков. Ходасевич на собственном примере показал, что поэт, обреченный по самой своей сущности писать на «вечные темы», не может не дышать воздухом выпавшего на его долю времени (опять же как Пушкин!) И наглядно продемонстрировал, что это дыхание – даже в смутные и грозные времена – не мешает классической ясности стихов. «Он в них, – писала в 1927 году Зинаида Гиппиус, – прежде, всего четок; кристаллические стихи: подобно кристаллам, сложны они и ясны; ни одна линия неотъемлема…» Не то же ли самое мы говорим о Пушкине?!

А еще в сферу жизненно важного интереса поэзии он ввел другого человека, другое я, другую душу. Во времена глобального эгоцентризма – быть может, единственной сегодня незыблемой идеологии – это очень жесткая, но конструктивная духовная оппозиция.

Много лет прожившая с Владиславом Фелициановичем Нина Берберова вспоминала, что «страшное, слезное чувство жалости … с годами стало одной из основ его тайной жизни. Это чувство иногда душило его». Есть тому свидетельства и в лирике Ходасевича, такой, казалось бы, жесткой и мускулинной:

Мне невозможно быть собой,

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Идет безрукий в синема.

Мне лиру ангел подает,

Мне мир прозрачен, как стекло,

А он сейчас разинет рот

Пред идиотствами Шарло.

‹…›

Ремянный бич я достаю

С протяжным окриком тогда

И ангелов наотмашь бью,

И ангелы сквозь провода

Взлетают в городскую высь…

Это стихи со следами Первой мировой войны. А на самом рубеже Второй мировой, в 1939-м, Ходасевич умер – в Париже, мучительно, от рака. Поскольку не от пули или петли, в нашем «наихристьяннейшем из миров» (М. Цветаева) такая смерть не способствовала его посмертной славе.

А еще за десять лет до ухода этот великий русский поэт без капли русской крови (отец – польский дворянин, мать – крещеная еврейка) практически порвал с поэзией (написал потом всего несколько стихотворений). В чем причина? Кажется, прежде всего в том, что «гармонизировать» распадающийся на глазах мир (а поэзия всегда «гармонизирует» – любой ужас, ставший предметом ее интереса) не было больше ни сил, ни лукавства (вообще несвойственного В. Х.), ни желания. Не напрасно последнее четверостишие последнего стихотворения «Звезда», завершающего «собрание стихов» «Европейская ночь», звучит так:

Не легкий труд, о Боже правый,

Всю жизнь воссоздавать мечтой

Твой мир, горящий звездной славой

И первозданною красой.

Замечу, что и рифма здесь «мечтой – красой» пушкинская, а не более «точная»: «мечтой – красотой» (тогда последняя строчка выглядела бы так: «И первозданной красотой» – и насколько же была бы вульгарнее, просто хуже, почему – еще одна загадка поэзии).

Написавший замечательную биографию Державина, Ходасевич собирался писать и биографию Пушкина. И ведь мог! Именно он мог это блестяще сделать. Однако в те же годы отказался даже от этого своего любимого замысла. Конечно, и рутинная работа в эмигрантских газетах, необходимая для выживания, и отсутствие оставшихся на родине пушкинских материалов способствовали отказу. Но опять-таки главной причиной видится страшная пропасть между миром пушкинской гармонии и заоконной реальностью, которую Ходасевич остро видел и переживал…

А предсказание оставил светлое: «Будущие поэты не будут писать «под Пушкина», но пушкинская поэтика воскреснет, когда воскреснет Россия» («Возрождение», 1927, 11 апреля). Написал же он в те годы только блестящую книгу «Некрополь» – прощание с русским Серебряным веком, даже мемуарами ее назвать язык не поворачивается.

…Выстраданное литературное одиночество Ходасевича и его предельная честность по отношению к слову – пример, достойный подражания, но не воспринятый российскими поэтами начала XXI века.

…Столь разные писатели, как Горький, Набоков и Вячеслав Иванов, считали и даже в разные времена провозглашали Ходасевича лучшим поэтом своего времени. Все они не правы – нашего.

А вот напоследок мало кому известное, потому что незавершенное, стихотворение Ходасевича:

Старик и девочка-горбунья

Под липами, в осенний дождь.

Поет убогая певунья

Про тишину германских рощ.

Валы шарманки завывают;

Кругом прохожие снуют…

Неправда! Рощи не бывают,

И соловьи в них не поют!

Молчи, берлинский призрак горький,

Дитя язвительной мечты!

Под этою дождливой зорькой

Обречена исчезнуть ты.

Шарманочка! Погромче взвизгни!

С грядущим веком говорю,

Провозглашая волчьей жизни

Золотожелчную зарю.

Еще бездельники и дети

Былую славят красоту, –

Я приучаю спину к плети

И каждый день полы мету.

Но есть высокое веселье,

Идя по улице сырой,

Как бы ‹…› новоселье

Суровой праздновать душой.

Это берлинское стихотворение 1922 года впервые опубликовано в 1970-х за рубежом по черновому автографу из архива поэта. Не найдя одного хирургически точного эпитета для последней строфы, Ходасевич так и не напечатал его при жизни. Можно поискать эпитет за него…

А стихи – из ключевых. Выйдя из русской революции в европейскую ночь, пережив «былую красоту» Гёте, Шуберта, смятенных русских символистов (их тени есть в строках), – в «волчьей жизни» поэт становится стоиком, чтобы остаться собой. Это почти манифест. Мужественный, бесслезный.

Что же касается «золотожелчной зари» – это ли не нынешняя навязчивая неоновая реклама (в те годы такой еще не было)?!

Она предпочла Кремлю лагерный барак: Об Анне Барковой

Книга антисоветской прозы очень сильной поэтессы Анны Барковой вышла спустя пятьдесят два года после написания. Не устарела.

В молодости судьба дала Барковой все шансы на жизненный успех. Она не пожелала ими воспользоваться. «Дура!» – скажут те, для кого все измеряется словом «успех», поспешным и легковесным (их, кажется, большинство). «Сами дураки!» – могли бы ответить им те, кто живет по другой шкале ценностей (не ответят – как раз из-за этой шкалы).

И вот почти парадокс: сейчас у Барковой не выходили бы книги и газетно-журнальные публикации, не проводились конференции о ее творчестве, мы бы вообще, скорее всего, не вспомнили о ней спустя десятилетия после смерти, если бы она выбрала путь успеха. В те годы это означало стать правоверной советской поэтессой. Пусть даже лучшей из них.

Но начнем сначала.

Ее ранние стихи высоко оценили Блок, Брюсов и Пастернак.

Ее первая книга «Женщина» с восторженным предисловием Луначарского вышла, когда автору исполнился 21 год, в 1922-м.

Луначарский писал: «У нее совсем личная музыка в стихах», вообще считал, что из нее получится лучшая советская поэтесса (с таким-то социальным происхождением: из бедной, многодетной семьи, из провинциального пролетарского города).

Именно по настоянию наркома просвещения она перебралась в Москву из Иванова-Вознесенска, где родилась в семье швейцара гимназии, и с 1922-го по 1924 год жила в квартире Луначарских в Кремле, работала в секретариате Наркомпроса.

Но за кремлевской стеной она увидела двойную мораль большевистской власти:

Одно лицо – для посвященных,

Другое – для наивных масс… –

и не захотела жить по их правилам. Три года скиталась по чужим углам. Потом, так как устроилась на работу хроникером в газету «Правда» (1924–1929), получила комнату.

С конца двадцатых ее перестают печатать по идеологическим соображениям. «Женщина» так и осталась единственной изданной при жизни книгой Анны Барковой.

А в декабре 1934-го, когда в узком кругу правдистов обсуждали убийство Кирова, Анна бросила фразу: «Не того убили». Кто-то донес. В результате Анна Александровна Баркова была арестована за «систематическое ведение… антисоветской агитации и высказывание террористических намерений». Ее поместили в Бутырский изолятор даже без санкции прокурора.

Ознакомившись с материалами дела, Баркова подтвердила все данные ею показания. И в тот же день написала заявление Ягоде:

«Я привлечена к ответственности по ст. 58 п. 10 за активную антисоветскую агитацию, выражавшуюся в антисоветских разговорах и террористических высказываниях с моими знакомыми. Разговоры, имевшие контрреволюционный характер, я действительно вела, но вела их в узком кругу, в порядке обмена мнениями, но не с целью агитации… У меня очень неважное здоровье – бронхиальный туберкулез с постоянно повышенной температурой, малокровие и слабость сердечной деятельности. В силу моего болезненного состояния и моей полной беспомощности в практической жизни наказание в виде ссылки, например, будет для меня медленной смертью. Прошу подвергнуть меня высшей мере наказания (выделено мной. – О. Х.)».

По рождению она была тем самым «никем» из революционной песни, а вместо «всем» готова была стать ничем…

Но Ягода не выполнил просьбу – Баркова получила пять лет Карлага (Казахстан). Вышла в 1939 году, жила в военные и первые послевоенные годы под административным надзором в Калуге. А в 1947 году снова оказалась в лагерях, на этот раз – воркутинских, по той же 58-й статье.

Все эти годы писала стихи, в лагерях появились две поэмы и более 160 стихотворений – это только уже известных, опубликованных в последние годы. И каких! Пожалуй, лучше всех свой духовный подвиг объяснила она сама и как раз в лагерных стихах:

Как дух наш горестный живуч,

А сердце жадное лукаво!

Поэзии звенящий ключ

Пробьется в глубине канавы.

В каком-то нищенском краю

Цинги, болот, оград колючих

Люблю и о любви пою

Одну из песен самых лучших.

(2 августа 1955)

Но Баркова не была бы Барковой, если бы уже в следующем стихотворении, написанном 25 августа 1955 года, не снизила пафос этих строк столь свойственной ей горькой самоиронией:

Мы и чувствуем только для рифмы,

Для эстетики с голоду мрем.

Ради славы болеем тифом,

Ради строчек горим огнем.

Лишь во имя литературы

Наши подвиги и грехи.

Хлещет кровь из растерзанной шкуры,

Чтобы лучше вышли стихи.

Однако не только поэт «помогает» стихам. Стихи помогают поэтам жить и выживать. Впрочем – не только поэтам.

Доказательство – бесчисленные лагерные тетрадочки и блокнотики с переписанными по памяти стихами Пушкина, Лермонтова, Блока, Анненского, Гумилева, Ахматовой, Пастернака, Есенина…

Стихи читали друг другу и себе в камерах и бараках. Ими буквально спасались. Не говорит ли нынешнее пренебрежительное отношение к поэзии о потере инстинкта самосохранения у современного общества, целого народа…

А Баркова была счастливее многих: она могла не только читать, но и создавать поэзию.

К тому же у нее не было иллюзий типа: «Меня-то по ошибке посадили, я в отличие от остальных ни в чем не виноват (а)». Это тоже добавляло силы духу. В общем, она, несмотря на очень слабое физическое здоровье, выжила.

И вот наконец в марте 1956 года Баркову освободили по указу об амнистии от 27 марта 1953 года. Но не реабилитировали.

«Жить ей в Москве приходилось на полулегальном положении, – пишет ивановский исследователь творчества Барковой Леонид Таганов. – Скиталась по знакомым в поисках ночлега… В начале 1957 года, когда Москва готовилась к Международному фестивалю молодежи, чтобы не подводить друзей, помогавших ей хоть как-то существовать в столице, Анна Александровна уезжает в Украину, в поселок Штеровка Ворошиловградской области. В этом глухом украинском углу она целиком погружается в работу над прозаическими произведениями. Пишет много и быстро. Повести, рассказы, наброски к романам. Складывается впечатление, что она спешит высказаться в преддверии новых надвигающихся на нее бед. И беды не заставили себя ждать.

В ноябре 1957 года Баркова получила долгожданное известие о реабилитации. А буквально через несколько дней после этого известия была снова арестована и приговорена к десяти годам лишения свободы».

За что?! Уже при Хрущеве-то, в самую оттепель! Какое же преступление должна была совершить советская политкаторжанка, только что вышедшая на свободу и реабилитированная?

Поводом стал донос соседки по дому: Баркова слушает «Голос Америки», утверждая, что только там можно узнать правду. И еще – бывшая зэчка назвала своего кота именем одного из руководителей партии и правительства.

Но главной причиной ее ареста стала все-таки та самая только что написанная проза, которая после доноса попала в руки следователей и вызвала страх и ярость у «литературных экспертов», привлеченных к новому делу Барковой.

Их вывод был таков: «Все рукописные материалы Барковой А. А. имеют антисоветский характер, чернят советскую действительность и своим острием направлены против социалистического строя».

В результате – десять лет за никому не известные рукописи! Для «вегетарианского», по определению Ахматовой, времени не слишком ли плотоядно? Действительно ли в прозе Барковой содержалось холодное оружие ума, угрожавшее советскому строю?

Ответить на эти вопросы мы можем только сейчас, когда вышла книга прозы и дневников Анны Барковой «Восемь глав безумия». (М., Фонд Сергея Дубова, 2009; издатель и ответственный редактор Маргарита Федотова.)

В повести, давшей название этой книге, героиня встречается с дьяволом, воплотившимся в пенсионера-рыбака. Он спивается, потому что разочаровался в человечестве, отвернувшемся не только от Бога, но и от него, дьявола, и попавшем под власть нового господина – всемирной Пошлости. «Духовно вы все мертвецы», – говорит он и демонстрирует две мировые модели: западную, где есть материальное благополучие, но отсутствует личностное начало, и коммунистическую, основанную на подавлении особого элемента, названного учеными индивидуалином. Крайности сошлись. Неминуема аннигиляция. Человечество может только пародировать само себя.

Таким образом, летом 1957 года (шестьдесят лет назад!), когда была написана эта антиутопия, Баркова предсказала нынешнюю эпоху постмодернизма с ее эстетикой глобальной самопародии и пошлой рекламы, предсказала кризис идей.

В другой антиутопии «Как делается луна» она напророчила революцию сверху – заговор советских демократов, напоминающий перестроечные события середины 80-х – начала 90-х. Причем авторское отношение к последствиям этого либерально-демократического переворота иронично. Заметим, что написана повесть в мае-июне все того же 1957 года!

А вот в июле-августе пятьдесят седьмого в третьей своей антиутопии «Освобождение Гынгуании», впервые опубликованной в книге «Восемь глав безумия» (на рукописи стоял фиолетовый штамп: «ХНИИСЭ. ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО»), Баркова сумела поставить под вопрос смысл и перспективы нынешней глобализации. Здесь она показывает, насколько жителям маленькой африканской страны Гынгуании не нужны и опасны блага цивилизации, к которым их хотят приобщить «друзья» из соцлагеря.

В рассказе «Счастье статистика Плаксюткина» (июнь 1957-го!) Баркова выводит этакого советского Башмачкина. Но только в отличие от Акакия Акакиевича он мечтает не о шинели, а о комнате. И в соответствии с новыми веяниями руководство ДУРА (Дорожное управление речных артерий) беспартийному труженику, проработавшему в ДУРА 35 лет, выделяет перед пенсией даже не комнату, а однокомнатную квартиру! Только он должен выступить перед коллективом на собрании и рассказать о себе и своей благодарности советской власти. И он выступает:

«Мои, так сказать, двадцатилетние ожидания увенчались полным успехом… Хоть перед смертью, а свой собственный угол получил… Ох, не умереть бы! Умрешь и не отблагодаришь советскую власть за такое блаженство, которого я недостоин… Считалось, товарищи, что я из “бывших”… Отец мой младшим приказчиком был у бакалейщика… Не жизнь была у покойного отца… А как подошла Великая Октябрьская революция, и забрали отца: капиталистический наймит, мол. Квартирку нашу из трех комнат реквизировали. Дед с бабкой сразу умерли, мать куда-то пропала… А от нашей дорогой родины, от компартии я все готов вынести. Ну отец погиб занапрасно, и я согласен занапрасно погибнуть…»

И погибает. Умирает прямо на трибуне. От счастья.

Как видите, прозу Анны Барковой действительно можно назвать антисоветской. Как она сама в заявлении Ягоде назвала антисоветскими разговоры, которые вела в узком кругу в декабре 1934 года. И угрозу советскому строю ее проза содержала. Потому что в ней – правда, а этот строй держался на тотальной лжи. И еще в ее прозе проявился поэтический пророческий дар, которого боятся властители всех времен и народов. Причем Баркова предсказала не только распад СССР и всего социалистического лагеря, но и системный мировоззренческий кризис, с которым мы столкнулись даже раньше экономического.

Вот запись из ее дневника, сделанная 25 января 1957 года:

«Мир сорвался с орбиты и с оглушительным свистом летит в пропасть бесконечности уже с Первой мировой войны. Гуманизм оплеван, осмеян, гуманизм “не выдержал”…»

В этот же день она вынесла в дневнике еще один приговор нашему времени:

«Эпоха великих фальсификаций. Фальсифицируют историю, среднюю, новую и новейшую (историю буквально вчерашнего дня). Фальсифицируют науку (свои собственные доктрины, методы и догмы), искусство, продукты, чувства и мысли. Мы потеряли критерий для различения действительного от иллюзорного».

Неужели это началось еще тогда – уже в оттепель?

…После последнего освобождения в 1965 году (из Озерлага) А. А. Баркова жила в Зубово-Полянском доме инвалидов в Мордовии. Только благодаря ходатайствам Союза писателей СССР Анна Александровна получила московскую прописку и обрела комнатку на Суворовском бульваре, где и дожила до своего последнего – 1976-го – года. (В Дом книги на Калининском (Новом Арбате) ходила как в клуб: стоя в очередях за книжным дефицитом, разговаривала с людьми и поражала их потрясающей эрудицией и бедной одеждой.) Урна с ее прахом покоится на Николо-Архангельском кладбище. В регистрационном удостоверении записано: «Колумбарий 3. Секция 3-Б. Ниша 58…» Три, три… Да, она отбыла три срока в ГУЛАГе, двадцать три года в общей сложности – в той самой нише 58-й статьи…

А останется Анна Баркова все равно прежде всего своими стихами. Там есть такие, которые должны войти в любую антологию всемирной поэзии, даже не только ХХ века. Ну, например:

Я

Голос хриплый и грубый –

Ни сладко шептать, ни петь.

Немножко синие губы,

Морщин причудливых сеть.

А тело? Кожа да кости,

Прижмусь – могу ушибить.

А все же: сомненья бросьте,

Все это можно любить.

Как любят острую водку:

Противно, но жжет огнем,

Сжигает мозги и глотку –

И делает смерда царем.

Как любят корку гнилую

В голодный чудовищный год, –

Так любят меня – и целуют

Мой синий и черствый рот.

(1954, Коми АССР, Абезь)

Уровня строчки «Все это можно любить» достигали немногие, даже великие поэты.

А уж так называемая исповедальность здесь зашкаливает.

Или вот – обнаженная боль, которая и есть сердцевина поэзии:

Загон для человеческой скотины.

Сюда вошел – не торопись назад.

Здесь комнат нет. Убогие кабины.

На нарах бирки. На плечах – бушлат.

И воровская судорога встречи,

Случайной встречи, где-то там, в сенях.

Без слова, без любви. К чему здесь речи?

Осудит лишь скопец или монах.

На вахте есть кабина для свиданий,

С циничной шуткой ставят там кровать:

Здесь арестантке, бедному созданью,

Позволено с законным мужем спать.

Страна святого пафоса и стройки,

Возможно ли страшней и проще пасть –

Возможно ли на этой подлой койке

Растлить навек супружескую страсть!

Под хохот, улюлюканье и свисты,

По разрешенью злого подлеца…

Нет, лучше, лучше откровенный выстрел,

Так честно пробивающий сердца.

(1955)

А разве это не ахматовски-цветаевский уровень:

Да, я смешна, невзрачна,

Нелепы жест и речь,

Но сердце жаждет мрачно

Обжечься и зажечь.

(1973)

Если делить поэзию по гендерному признаку (что глупо, но соблазн все время есть), то Анна Баркова безусловно входит в первую пятерку (еще там Наталия Крандиевская-Толстая, а кто пятая – Ахмадулина? Лиснянская?) лучших русских поэтесс всех времен и народов. Вот так я считаю, и попробуйте хоть сколько-нибудь доказательно возразить.

P. S. Впервые после 1920-х стихи Анны Барковой были опубликованы только в перестроечные годы (первая публикация – в «Огоньке», горжусь, что причастен к ней).

В 2002 году фонд Сергея Дубова выпустил ее большую книгу «Вечно не та», куда вошло большинство найденных стихов поэтессы. Но еще возможны новые открытия!

«Неточная рифма безнравственна»: Об Арсении Тарковском

Его, девятнадцатилетнего, Федор Сологуб благословил так: «У вас плохие стихи, молодой человек, но не теряйте надежды, пишите, возможно, у вас что-нибудь и получится». Позднее Мандельштам, послушав его, сказал, что один Мандельштам уже есть – второго не надо.

Оба не ошиблись: и получилось, и не второй Мандельштам пришел в нашу культуру, а первый Тарковский (вот потом и второй Тарковский появился – его сын Андрей).

И именно Арсений Тарковский написал лучший стихотворный портрет Мандельштама:

Говорили, что в обличье

У поэта нечто птичье

И египетское есть;

Было нищее величье

И задерганная честь.

Как боялся он пространства

Коридоров! постоянства

Кредиторов! Он как дар

В диком приступе жеманства

Принимал свой гонорар.

‹…›

Гнутым словом забавлялся,

Птичьим клювом улыбался,

Встречных с лёту брал в зажим,

Одиночества боялся

И стихи читал чужим.

Так и надо жить поэту…

Если бы Россия не была столь богата талантами и по-купечески, то есть по-хамски, расточительна, стихи Арсения Тарковского учили бы в школе, с их помощью прививали чувство языка и развивали вкус. Но…

А если уж говорить об уроке подрастающему поколению, да и всем переросшим тоже, то он явлен в самой жизни Арсения Александровича Тарковского.

Родившийся в Елисаветграде Херсонской губернии 25 июня (нового стиля) 1907 года Арсений уже в шесть лет вместе с отцом, служащим банка, посещал поэтические вечера Ф. Сологуба, Северянина, Бальмонта. Возможно, это и определило его судьбу. Во всяком случае, хотя у Тарковского были золотые руки, своим главным делом в жизни он всегда считал Слово. В 1925 году поступил в Москве на первый курс Высших литературных государственных курсов при Союзе поэтов, в конце двадцатых начал работать в знаменитой тогда газете «Гудок». А в тридцатые, познакомившись с Георгием Шенгели, тогда сотрудником отдела литературы народов СССР, стал заниматься переводами и как переводчик был принят в Союз писателей.

Началась война. Комиссия признает Тарковского негодным к военной службе. Но он просится в действующую армию и в декабре 1941-го получает разрешение.

В 1943-м гвардии капитана Тарковского награждают орденом Красной Звезды. В декабре этого же года после тяжелого ранения ему ампутируют правую ногу.

Удивительно, что никаких преференций как участник и инвалид войны Тарковский не получил. Он даже не попал в обойму поэтов-фронтовиков, которых после войны стали издавать и поминать в печати как «активно работающих в литературе». Тарковский проходил по ведомству переводчиков, был одним из «квадриги» (определение Липкина) вместе с самим Семеном Израилевичем, Аркадием Акимовичем Штейнбергом и Марией Сергеевной Петровых. Поэтическими переводами тогда можно было жить, но…

…Для чего я лучшие годы

Продал за чужие слова?

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

Другой возможности существования в литературе, кроме переводов, Тарковскому не оставили. В 1946 году после постановления ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» (а Тарковский уже был хорошо знаком и даже дружен с Ахматовой) его первую «свою» книгу «Стихотворения разных лет», набранную в «Советском писателе», уничтожили.

От восточных переводов было никуда не деться. И Тарковский блестяще перевел классика туркменской литературы Махтумкули.

Первая книга собственных стихов Тарковского «Перед снегом» вышла только в 1962 году, когда автору сравнялось 55 лет. Ничего себе поэтический дебют!

Но это вообще был счастливый год для Арсения Александровича – в том же году его сын Андрей получил Гран-при Венецианского фестиваля за фильм «Иваново детство».

Сам Арсений Александрович при жизни никаких премий не получал – только посмертно в ноябре 1989 года (скончался он 27 мая) ему дали Государственную премию.

А еще за пять лет до этого, в 1984-м «черненковском» году, в «Комсомольской правде» гордились, что, несмотря на цензурные сокращения, удалось напечатать мое интервью с Тарковским…

Так в чем же урок этой судьбы – привычно тяжелой, как судьбы большинства русских поэтов?

А урок как раз в умении быть счастливым и даже беспечным, несмотря на внешние обстоятельства!

Тарковский был счастлив со своей последней женой Татьяной Алексеевной Озерской, переводчицей доброй половины западной приключенческой классики. Он был счастлив, мастеря мебель, слушая птиц и играя в шахматы в Переделкине. Весело плавал в переделкинском пруду, проворно отстегивая протез и допрыгивая до воды на одной ноге. Гордился успехами Андрея. Радовался общению с друзьями и молодыми поэтами. «Счастье на простых путях», – писал Пушкин.

Но более всего счастлив Тарковский был в творчестве. Ему писалось и в поздние годы, да как! Какое значение по сравнению с этим имеют издания, признание, почести, даже слава, вдова счастья?! Вот стихотворение семидесятилетнего Тарковского:

В магазине меня обсчитали:

Мой целковый кассирше нужней.

Но каких несравнимых печалей

Не дарили мне в жизни моей:

В снежном, полном веселости мире,

Где алмазная светится высь,

Прямо в грудь мне стреляли, как в тире,

За душой, как за призом, гнались;

Хорошо мне изранили тело

И не взяли за то ни копья,

Безвозмездно мне сердце изъела

Драгоценная ревность моя;

(Каков эпитет, а? – О. Х.)

‹…›

Был бы хлеб. Ни богатства, ни славы

Мне в моих сундуках не беречь.

Не гадал мой даритель лукавый,

Что вручил мне с подарками право

На прямую свободную речь.

Да, он был свободен и в речи, и в жизни, и равен со всеми живущими, в этом сказывался его аристократизм. И «равенство» Тарковского я почувствовал на себе.

Впервые обнаружив его книжку «Зимний день» (1980-й) на полке книжного магазина, открыв ее и не в силах оторваться, а потом купив все имевшиеся экземпляры дарить друзьям, я возмечтал познакомиться с автором. Добрейший человек и кристально честный писатель Александр Михайлович Борщаговский взялся передать мой первый сборник Тарковскому. И я получил от него письмо.

Нет, он меня не хвалил – приободрял, призывал идти вглубь и душой и разумом, сетовал на некоторые неточные рифмы. «Неточная рифма безнравственна», – писал он. «Сделайте усилие творческой воли своим постоянным свойством», – призывал он меня.

Но как же я был счастлив, прочитав это письмо! Как будто я получил долгожданную весточку из любимого Серебряного века, как будто с горы Парнас окликнули и меня: приходи, парень, только рифмуй поточней…

А потом я шел знакомиться с Арсением Александровичем. Он жил тогда вместе с Татьяной Алексеевной в старом корпусе Дома творчества в Переделкине (это – прямоугольная, «раскольниковская» комнатка с умывальником, шкафом, двумя диван-кроватями и письменным столом). Был май, и все цвело. Я шел мимо храма Преображения Господня, и среди цветущих яблонь близ церкви паслись коровы и даже какие-то агнцы. Рай! Господи, как радость и волнение, сливаясь, похожи на счастье!

По дороге – всего-то пятнадцать минут – я написал стишок. А придя, тут же прочитал его Арсению Александровичу, который в убогой комнатенке Дома творчества принимал меня, как граф, – в тройке и с коньяком. Стишок был тоже принят. А я понял, что получил от жизни щедрый подарок.

Этот подарок я не засунул в шкаф – часто приезжал к Арсению Александровичу, кого-то знакомил с ним. Говорили мы о многом – не пересказать, и даже спорили – например, о Маяковском, которого он терпеть не мог, а я отстаивал «Облако в штанах» и ранние стихи Владим Владимыча.

А однажды, спустя долгий перерыв в общении, вызванный моими разъездами, я решился познакомить с Тарковским жену Анну, почти начинающую тогда поэтессу.

Он принял нас радостно и так же в тройке, хотя и снова в тесной комнатке Дома творчества. Поцеловал руку моей жене. Татьяна Алексеевна предложила чай. Мы чинно и пусто разговаривали. Наконец, спустя минут сорок он воскликнул: «Так вы Олег Хлебников!».

Я был потрясен – только позднее узнал о неизлечимой болезни Тарковского. Началась она после смерти Андрея Арсеньевича, великого кинорежиссера и сына, обделенного внешними проявлениями внимания отца…

Это была моя последняя встреча с Тарковским. Потом Татьяна Алексеевна звонила мне и просила написать мемуары для книги. При ее жизни я, увы, не успел. Каюсь…

Чему я научился у Арсения Александровича, кроме точной рифмовки? Да, наверно, главному – тому, что сказано в этих его стихах:

Предчувствиям не верю, и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

Ну вот, а сейчас Тарковскому – уже за сто лет. Всего – то (!) по сравнению с бессмертием.

* * *

Когда целовал Тарковский

руку жене моей,

когда угощал Тарковский

лучащимся коньяком,

блистал вышний свет московский

от окон и до дверей

комнатки переделкинской

с сияньем под потолком.

Усиливалось сиянье

от взгляда ли, от слиянья

созвучий в звонкий металл…

Я мог рифмовать небрежно,

но гроб его тяжкий – нежно

плечом своим страховал.

И после этого лета

в Москве игра полусвета

и только тени густы.

Да разве он был великий?!

Примерьте его вериги,

привейте его сады.

Cоветский Иов: О Борисе Слуцком

Его присутствие в одном с тобой помещении делало тебя и это помещение маленькими. В его пятьдесят с небольшим было невозможно представить, что он когда-то был «молодым и рыжим». Те, кому нынче столько, выглядят в сравнении с ним полысевшими или поседевшими мальчишками.

Он мог показаться высокомерным, сухим и скупым на проявления чувств, а был застенчивым до внезапного покраснения и душевно щедрым. Впрочем – не только душевно. «Как с деньгами?» – первое, что он спрашивал у тех, кого считал своими младшими коллегами. И давал взаймы без отдачи. Он был дядькой (в дореволюционном значении этого понятия) молодых поэтов, а его называли комиссаром. Хотя и комиссаром он тоже был, говорил лаконично и по-военному отрывисто, любил четкость, не терпел расхлябанности.

Но главное, будучи однолюбом, он упрямо верил в светлые идеалы равенства, братства, интернационализма, даже в идеи марксизма. А советский бог, роль которого с ветхозаветной жестокостью и азиатским коварством тогда уже исполнял Сталин, подвергал его веру тягчайшим испытаниям.

Борис Слуцкий – советский Иов.

Эти испытания для Слуцкого – ввиду возраста («Девятнадцатый год рождения – / Двадцать два в сорок первом году») – начались с войны. Сначала он увидел обезглавленную Сталиным Красную армию:

Кадровую армию: Егорова,

Тухачевского и Примакова,

Отступавшую спокойно, здорово,

Наступавшую толково, –

Я застал в июле сорок первого,

Но на младшем офицерском уровне.

Кто постарше – были срублены

Года за три с чем-нибудь до этого.

‹…›

Помню генералов, свежевышедших

Из тюрьмы

и сразу в бой идущих,

Переживших Колыму и выживших,

Почестей не ждущих…

Потом учившийся до войны на юриста Слуцкий узнал изнутри, как осуществлялось на войне сталинское правосудие:

За три факта, за три анекдота

вынут пулеметчика из дота,

вытащат, рассудят и засудят.

Это было, это есть и будет.

‹…›

Я когда-то думал все уладить,

целый мир облагородить,

трибуналы навсегда отвадить

за три факта человека гробить.

Я теперь мечтаю, как о пире

духа, чтобы меньше убивали.

Чтобы не за три, а за четыре

анекдота со свету сживали.

Чтобы трибуналы не гробили невинных – это не было для Слуцкого абстрактной мечтой. Он сам некоторое (небольшое) время участвовал в работе военного трибунала и оставил такое вот поэтическое свидетельство:

Я судил людей и знаю точно,

что судить людей совсем не сложно, –

только погодя бывает тошно,

если вспомнишь как-нибудь оплошно.

Кто они, мои четыре пуда

мяса, чтоб судить чужое мясо?..

Русский философ Ильин писал, что истинное правосознание – категория религиозная. И в этом смысле атеист (а скорее агностик) Слуцкий –

В самый заброшенный угол

фетишей меж и пугал

я тебя поместил.

Господи, ты простил? –

человек глубоко верующий. Во что? Прежде всего – в необходимость и неизбежность высшей справедливости. Его стихи-свидетельства должны быть выслушаны на страшном суде истории, да и просто – на Страшном суде. Но еще до него по этим стихам можно и нужно изучать реальную историю России ХХ века. И историю Великой Отечественной – в частности. Точность поэтического слова и абсолютная честность свидетеля и соучастника истории Бориса Слуцкого – гарантия достоверности на уровне засекреченных документов из президентского архива.

Вот какова, по показаниям Слуцкого, судьба тысяч и тысяч до сих пор незахороненных солдат той войны, погибавших отнюдь не только от немецких пуль и снарядов:

Расстреливали Ваньку-взводного

за то, что рубежа он водного

не удержал, не устерег.

Не выдержал. Не смог. Убег.

Бомбардировщики бомбили

и всех до одного убили.

Убили всех до одного,

его не тронув одного.

Он доказать не смог суду,

что взвода общую беду

он избежал совсем случайно.

Унес в могилу эту тайну.

Удар в сосок, удар в висок,

и вот зарыт Иван в песок,

и даже холмик не насыпан

над ямой, где Иван засыпан.

До речки не дойдя Днепра,

он тихо канул в речку Лету.

Все это сделано с утра.

Зане жара была в то лето.

Ну а потом была Победа… И двадцатишестилетний майор Слуцкий вновь почувствовал себя молодым – «четыре года зрелости промчались», и весь мир снова был перед ним распахнут, как синее небо юности. Но это ощущение длилось недолго. Фронтовик, прошедший «длинную войну» от самого начала до конца, получивший на ней, помимо трех советских орденов и болгарского ордена «За храбрость», и тяжелую контузию, которую лечил стихами –

Но вдруг я решил написать стих,

тряхнуть стариной.

И вдруг головной тик – стих,

что-то случилось со мной…

Несколько послевоенных лет не мог даже устроиться на работу. Советский бог продолжал испытывать веру советского Иова:

Когда мы вернулись с войны,

я понял, что мы не нужны.

Захлебываясь от ностальгии,

от несовершённой вины,

я понял: иные, другие,

совсем не такие нужны…

А нужны были от «победителя гитлеровских полчищ» только покорность и терпение. Советский бог (как тут не вспомнить: «Однажды я шел Арбатом, / Бог ехал в пяти машинах…»?) этого и не скрывал – на приеме фронтовиков в Кремле в честь Победы высказался цинично:

Сталин взял бокал вина

(может быть, стаканчик коньяка),

поднял тост – и мысль его должна

сохраниться на века:

за терпенье!

‹…›

Трус хвалил героев не за честь,

а за то, что в них терпенье есть.

‹…›

Страстотерпцы выпили за страсть,

выпили и закусили всласть.

Как известно, победители в войнах усваивают нравы и обычаи побежденных. Наши фронтовики повидали Европу, ее цивилизационные достижения. Не потому ли «верхами» была развязана кампания борьбы с «безродным космополитизмом», «низкопоклонством перед Западом»? И в то же время сердцевиной борьбы с космополитизмом стал хорошо усвоенный нацистский антисемитизм, ставший государственной сталинской политикой, до конца не изжитой до сих пор. Этот государственный антисемитизм, больно ударивший верившего в советский интернационализм Слуцкого, – так же относился лично к нему, как и «ненужность» после войны:

Евреи хлеба не сеют,

Евреи в лавках торгуют,

Евреи раньше лысеют,

Евреи больше воруют.

Евреи – люди лихие,

Они солдаты плохие:

Иван воюет в окопе,

Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства,

Скоро совсем постарею,

Но никуда не деться

От крика: «Евреи, евреи!»

Не торговавши ни разу,

Не воровавши ни разу,

Ношу в себе, как заразу,

Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала,

Чтоб говорилось не лживо:

«Евреев не убивало!

Все воротились живы!»

Борис Слуцкий, бесспорно, один из самых крупных поэтов советского периода русской литературы. Вся его жизнь (1919–1986) уложилась в этот период. А состав его мышления, выйдя из точки «Всем лозунгам я верил до конца…», дошел до конечного пункта под названием «Крах иллюзий». И тут можно вспомнить десятки не изданных на родине при жизни поэта стихотворений-исповедей (наряду с его стихами-свидетельствами), одно так и начинается: «Иллюзия давала стол и кров…». Но процитирую другое, хотя нынче и широко известное, написанное еще при жизни Сталина:

Я строю на песке, а тот песок

еще недавно мне скалой казался.

Он был скалой, для всех скалой остался,

а для меня распался и потек.

Я мог бы руки долу опустить,

я мог бы отдых пальцам дать корявым.

Я мог бы возмутиться и спросить,

за что меня и по какому праву…

Но верен я строительной программе…

Прижат к стене, вися на волоске,

я строю на плывущем под ногами,

на уходящем из-под ног песке.

(1952)

Библейское звучание этих стихов («Я мог бы руки долу опустить…») придает личной трагедии поэта всемирно-исторический масштаб, а обреченность советской утопии предстает непреложным фактом, причем задолго до краха СССР с его «строительной программой». Так исповедь становится пророчеством.

Движение Слуцкого к конечной станции «Крах иллюзий» не было равномерным и прямолинейным. Пути поэт прокладывал сам, еще не подозревая, куда они приведут. А состав его мышления был переполнен, как поезда времен Гражданской войны, как вагонзаки, как эшелоны Второй мировой…

Мышление применительно к поэзии Слуцкого – слово ключевое. Стихи для него были не столько способом высказывания, тем более самовыражения, сколько именно способом мышления. Потому и писал он – до последней своей болезни – очень много и практически беспрерывно: человек не может не думать. Потому и не имело решающего значения то, что огромное количество его стихов – в том числе лучших – не было напечатано: мысли-то уже были зафиксированы на бумаге. И все же… Разве не трагедия, что «известный советский поэт-фронтовик» при жизни был известен своим современникам преимущественно как автор «Лошадей в океане» да строчек: «Что-то физики в почете, / Что-то лирики в загоне…»? Разве это не очередное испытание, посланное советскому Иову уже в брежневскую пору, когда место советского бога занимал его немощный бровеносец-местоблюститель?

Большой поэт приходит не только со своим пониманием того, что такое поэзия, но и – что такое стихи. Конечно, общекультурные тенденции влияют на это понимание, однако не определяют его.

Когда Толстой, чрезвычайно важный для Слуцкого писатель («От Толстого происхожу, ото Льва, через деда…», «Народ, прочитавший Толстого…», «И воевали тоже по Толстому…»), сомневался в самой возможности существования стихов – как это: идти за плугом и при этом пританцовывать?! – он не думал о возможности появления другой стихотворной эстетики. Такой, как у Слуцкого. Без пританцовывания.

Слуцкий именно идет за плугом, поднимая те пласты народной жизни, которые во времена Толстого считались исключительно объектом эпической прозы. Он не думает об изяществе, очевидно, уповая на то, что красив сам процесс тяжелой работы, если она выполняется добросовестно и сноровисто.

На этом пути много потерь, но есть и бесценные приобретения. «Шепот, робкое дыханье» практически отсутствуют, а вот «трели соловья» получают даже неожиданное звучание:

И военной птицей стал не сокол

и не черный ворон, не орел –

соловей, который трели цокал

и колена вел.

Вел, и слушали его живые,

и к погибшим залетал во сны.

Заглушив оркестры духовые,

стал он главной музыкой войны.

А вот после войны исчез:

В щелях, в окопах выжил человек,

зверье в своих берлогах уцелело,

а птицы все ушли куда-то вверх,

куда-то вправо и куда-то влево.

Подобные наблюдения-свидетельства составляют значительную часть стихов Слуцкого. И зачастую они куда более, чем процитированные, существенны для понимания произошедшего со страной и людьми:

Странная была свобода:

делай все, что хочешь,

говори, пиши, печатай

все, что хочешь.

Но хотеть того, что хочешь,

было невозможно.

Надо было жаждать

только то, что надо.

‹…›

Лишь котлеты дорого ценились

без гарнира

и особенно с гарниром.

Легче было

победить, чем пообедать.

Победитель гитлеровских полчищ

и рубля не получил на водку,

хоть освободил полмира.

В своих стихах Слуцкий исповедовался скорее не Богу, а народу, своим гипотетическим читателям. Такая исповедь не предполагает причастия. По крайней мере, в двадцатом веке.

Не это ли привело к трагедии Слуцкого – его восьмилетней медицинской депрессии, основным симптомом которой было категорическое нежелание участвовать в литературном процессе и даже разговаривать с людьми на любые не бытовые темы?

В одном из последних стихотворений, написанных перед самой болезнью, Слуцкий, отвечая на поставленный самому себе вопрос «А чем теперь мне стать бы?», говорит:

…словом, оборотом,

исполненным огня,

излюбленным народом,

забывшим про меня…

Борис Абрамович по поводу отношения своего исповедника к себе отнюдь не обольщался. Какое уж тут могло быть причастие!

Конечно, одной из главных причин болезни Слуцкого стала смерть самого близкого ему человека – жены Тани:

Жена умирала и умерла –

в последний раз на меня поглядела, –

и стали надолго мои дела,

до них мне больше не было дела.

И все же его уход из литературной и общественной жизни нельзя объяснить только этой невосполнимой утратой.

Он не хотел и не мог проживать нашу новейшую историю, которую предвидел и в которой не находил места ни для себя, ни для поэзии вообще, как он ее понимал:

Наш номер снят уже с афиш.

Хранители этого дара

дарителям вернули дар.

И – еще страшнее и определеннее:

Раньше думал, что мне места нету

в этой долговечной, как планета,

эре!

Ей во мне отныне места нет.

Следующая, новая эпоха

топчется у входа.

В ней мне точно так же будет плохо.

А основные составляющие поэтического дара Слуцкого – скрупулезная честность перед собой и больная совесть – оказались как ни странно необходимыми условиями его болезни. Он не мог позволить себе не осознавать происходящего и забыть о том, что мучило:

Где-то струсил. И этот случай,

Как его там ни назови,

Солью самою злой, колючей

Оседает в моей крови.

Солит мысли мои, поступки,

Вместе, рядом ест и пьет.

И подрагивает, и постукивает,

И покоя мне не дает.

Это, несомненно, об истории с Пастернаком.

Кстати, еще один поэт фронтового поколения Александр Межиров говорил, что, уверен, сам тогда поступил трусливее Слуцкого: чтобы только не оказаться на том собрании, где уничтожали Пастернака, улетел в Тбилиси, а оттуда на такси уехал в Ереван – дабы наверняка не нашли. Словом, нельзя судить одно время с позиций другого.

А Слуцкий, как будто отвечая Межирову, написал:

Уменья нет сослаться на болезнь,

Таланту нет не оказаться дома.

Приходится, перекрестившись, лезть

В такую грязь, где не бывать другому.

И еще. Можно сказать, что «известный советский поэт Слуцкий» оказался самым значительным антисоветским поэтом. И разгадка этого парадокса только в том, что отнюдь не будучи врагом советской власти и электрификации всей страны, Слуцкий писал и о той и о другой правду – так же как о войне (еще до «окопной прозы»), о довоенном терроре, о сталинизме вообще, о послевоенном государственном антисемитизме, о маразме застоя…

Читатели узнали эту правду Слуцкого только в годы перестройки – благодаря усилиям его добровольного секретаря, литературного критика Юрия Болдырева, составившего и опубликовавшего множество журнальных и газетных подборок и несколько книг поэта.

И что такое реальное, осязаемое бессмертие поэта, мы увидели тоже благодаря Болдыреву. Слуцкого уже не было в живых, а его новые (!) для читателей стихи продолжали выходить несколько лет – с частотой, которая и не снилась большинству, так сказать, действующих поэтов. (Поэтому есть высшая справедливость в том, что сейчас прах Юрия Болдырева покоится рядом с прахом Бориса Слуцкого на Пятницком кладбище в Москве.)

Так во второй раз к Слуцкому пришла слава – хотя он этого уже не увидел.

А первый ее приход датирован 1957 годом, когда вышли его первая книга стихов «Память» и первая большая статья Ильи Эренбурга о Слуцком в «Литгазете».

Тогда же, на волне ХХ съезда, были опубликованы его ставшие знаменитыми стихи о Сталине: «Бог» и «Хозяин». Но прошло совсем немного времени и эти стихи уже стало невозможно включать в сборники.

Вот и получилось, что для большинства Слуцкий многие годы оставался автором «Лошадей в океане» (спасибо Виктору Берковскому, написавшему замечательную песню на эти стихи).

Напоследок хочется процитировать еще одно стихотворение Слуцкого, во многом объясняющее и его болезнь, и категорический уход за несколько лет до смерти из общественной и литературной жизни:

Ценности сорок первого года:

я не желаю, чтобы льгота,

я не хочу, чтобы броня

распространялась на меня.

Ценности сорок пятого года:

я не хочу козырять ему.

Я не хочу козырять никому.

Ценности шестьдесят пятого года:

дело не сделается само.

Дайте мне подписать письмо.

Ценности нынешнего дня:

уценяйтесь, переоценяйтесь,

реформируйтесь, деформируйтесь,

пародируйте, деградируйте,

но без меня, без меня, без меня.

Кажется, эти стихи Слуцкий мог бы написать и сегодня – едва ли не с большим основанием. Значит, они тоже пророческие.

P. S. А еще такой вроде бы закованный в латы Слуцкий показал, куда может двигаться свободный русский стих (не в направлении верлибра), при том что четырехстопный ямб еще Пушкину надоел.

Как никто после Блока Слуцкий развил дольник (или акцентный стих). Вот, например, как легко в его стихотворении, ни чему не мешая, могут уживаться две такие строки: «Мои товарищи любили жен» и «Мои товарищи не любили жен» – несмотря не только на противоположные смыслы, но и на «лишний» слог во втором случае. Это из его блестящего стихотворения «Ключ», которое сам Слуцкий в последние годы не читал:

Мои товарищи любили жен.

Они вопрошали все чаще и чаще:

– Чего ты не женишься? Эх ты, пижон!

Что ты понимаешь в семейном счастье?

Мои товарищи не любили жен.

Им нравились девушки с молодыми руками…

И т. д.

А за «и т. д.» – эти самые жены «серые и однообразные, как дождь», которые «…становились символами тягот, / статуями нехваток и очередей».

Словом, для русской поэтики (и, конечно, поэзии) Слуцкий сделал не меньше, чем для русской истории: показал их истинную перспективу – в одном случае прямую, в другом – обратную.

P. P. S. Вскоре после знакомства со Слуцким я написал о нем такой стишок, мне этот уже очень давний стишок невольно напомнил Евтушенко, включив наряду с «Кубиком Рубика» в свою радиоантологию русской поэзии:

Кому какое дело, что не спится по ночам

известному советскому поэту.

Пусть больше переводит поляков, англичан

через пограничную речонку Лету.

Кому какое дело, что Отечественная война

к нему пришита ниткою суровой,

и внутренняя рифма: страна – война – вина, –

вот где она: над ним кружится снова.

Кому какое дело из деловых людей,

у них свое важней найдется дело,

толкнут его на площади и там, где потесней,

где велико его большое тело.

Произойдет все то, о чем он говорил,

когда российских поминал пиитов…

Поэты проживают всегда под сенью крыл

амуров, серафимов, мессершмиттов.

Его серебряный шар – со свечою внутри: О Юрии Левитанском

Человек, придумавший слово, бессмертен. Например – мой однофамилец Велимир Хлебников (слово – летчик). Но как быть с человеком, открывшим в великой русской поэзии новую интонацию? Причем – среди тогда повсеместно распространенной помпезно-официозной или в лучшем случае пафосно-болевой (но непременно связанной с войной) просодии. Наверно, тоже придется причислить его к лику бессмертных?..

Это я о Юрие Левитанском, который хоть и войну прошел, а на ней как поэт не зациклился, который предметно показал, что в поэзии дело не в рифме, который…

Ну вот, например, весь Новый год – 2012-й – а этот праздник в России длится с 31 декабря по 14 января как минимум – мы слушали по ящику про «месяц – серебряный шар со свечою внутри». А это песня на его стихи. Правда, ни один канал не удосужился хотя бы мелкой строчкой об этом напомнить. Ну мы-то, кто газеты читает и интернетом пользуется, уже давно телевизионщиков за людей не держим. Не в них, убогих, дело.

Интереснее другое. Даже эти рафинированные стихи Левитанского смогли стать вполне народной – из лирических – песней! А ведь есть еще и «Каждый выбирает для себя…» – ну в смысле «женщину, религию, дорогу…», и «Не поговорили», и конечно: «Ну что с того, что я там был?..» (это про войну). И еще, и еще… Это только о том, что стало песнями.

Но вот из его «Иронического человека»:

И все-таки сквозь трагический этот век

проходит он, иронический человек.

И можно себе представить его с мечом,

качающимся над слабым его плечом.

Что это как не простое такое, не педалируемое пророчество? Как будто Левитанский был с нами и на Болотной, и на Сахарова. (Кстати, обязательно был бы.) Как будто видел лозунги типа «Он хочет в третий раз, а у меня уже голова болит». Но у Левитанского, увы, иронический человек с усмешкой идет на костер. Дай бог, чтобы тут Юрий Давыдыч оказался излишне пессимистичен.

Вообще же здоровый пессимизм ему был более чем присущ. Он и внешне был рыцарем печального образа. Причем этот образ создавал сам. В частности тем, что сам же делал себе прическу, напоминающую рыцарский шлем. Более того – внешнее отбросим – он был рыцарем печального образа мыслей. Которые высказывал постоянно. Что не мешало ему быть остроумным и добродушным.

О, эта его улыбка, когда он спрашивает про знаменитое межировское «Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!», а почему призыв звучит два раза – что, с первого не поднялись?! Или – легко и беззлобно пародирует своего друга Давида Самойлова: «А эту Зину звали Анна…» Всего-то одна буква изменена в знаменитой самойловской строчке, а как смешно, и что важно, вполне существенно и по делу. И Самойлов смеется вместе со всеми нами, при этой левитанской импровизации присутствовавшими.

Но вернемся не к остроумцу, а к поэту Левитанскому. И тут, надо признать, он сам написал лучше всех:

Всего и надо, что вчитаться, – боже мой,

всего и дела, что помедлить над строкою –

не пролистнуть нетерпеливою рукою,

а задержаться, прочитать и перечесть.

Мне жаль не узнанной до времени строки.

И все ж строка – она со временем прочтется,

и перечтется много раз, и ей зачтется,

и все, что было в ней, останется при ней.

Кстати, вспомним о фирменной интонации Левитанского. Она позволяла ему даже, как в процитированных строфах, не рифмовать в традиционно ожидаемой кольцевой рифмовке первую и четвертую строчку. На языке стихосложения такая рифмовка обозначается буквами АББА. А вот у Левитанского – АББВ.

Он не хотел замыкаться, закольцовываться, он хотел идти дальше – хотя бы к В. И шел…

А стариком так и не побывал. Оставался красивым, импозантным. Ушел из жизни, слишком близко приняв к сердцу беды страны (Чечня и т. п.), в те же зимние дни – 25 января – того же 1996 года, что и пребывавший за бугром Бродский (тот – 28-го).

Памяти Юрия Левитанского

Все обрывается раньше, чем я успеваю подумать.

Сколько уже этих рваных краев, этих нитей

некогда звонких, как струны, – ни тронуть, ни дунуть,

чтоб не откликнулась музыка где-то в зените.

Нынче в кладовке души эти нити – клубками,

трещины ловко прошли между мною и – нами.

А между тем мне бы сесть в этот транспорт районный,

в тот городской, по утрам голубой и веселый

чешский трамвай – желто-красный и ярко-зеленый –

и посетить ваш последний московский поселок.

Мне б только сесть и культурно доехать, а дальше

не было б здесь ни дежурного смеха, ни фальши.

Я бы пришел, ну а вы бы поставили стопку,

мы б наши мненья легко превратили в сомненья

и, без сомненья, подбросили в древнюю топку

новых дровишек – да будет огонь, а не тленье…

О, сослагательное – в никуда – наклоненье!

Последний голос Серебряного века: Об Инне Лиснянской

Меня, впрочем, как и многих, завораживали ее руки. Узкая изящная ладонь. Длинные пальцы в перстнях и часто с сигаретой. И они все время совершали какой-то волшебный танец, добавляющий интонации в то, что она говорила. «Завораживали», «волшебный» – все из сказочного арсенала. А некоторые вообще считали ее чуть ли не ведьмой, чему косвенным подтверждением служили ее очень разные глаза – смотрела она как бы на тебя и в то же время за спину – может быть, на твоего ангела-хранителя. К сему добавьте голос с хрипотцой, которым она умела изобразить любого поэта. Да не просто изобразить, а на ваших глазах сымпровизировать очень похожее на него произведение, иногда пародию. «Инна Львовна, а давайте Беллу или Ахматову!» И вот пожалуйста, Ахматова. Как будто вселилась в это хрупкое тело, состоящее, в сущности, только из рук, глаз и голоса.

Липкин ее импровизации пытался запретить, по его мнению, они дискредитировали поэзию вообще и поэзию Лиснянской в частности. Но даже он, непререкаемый авторитет и в поэзии, и в этике, не мог остановить эту стихию. Стихию артистизма, необходимого поэзии.

А сколько они вместе пережили! Тяжелый уход из своих первых семей, чтобы быть вместе. Послеметропольские гонения… Это же только слово такое почти равнодушное – «гонения». А вы попробуйте в уже немолодом возрасте постоянно ходить по улицам в сопровождении филера, войдя в квартиру, обнаруживать следы обыска, отвечать на звонки с угрозами, наконец, испытать на себе, что такое запрет на профессию – когда зарабатывать тем, что умеешь, не дают…

Я познакомился с этой уникальной поэтической парой на исходе их опалы. Напомню причину тем, кто забыл: участие в неподцензурном альманахе «Метрополь» (1979 год) и выход из Союза писателей в знак протеста против исключения из СП молодых тогда писателей Виктора Ерофеева и Евгения Попова за то, что тоже были авторами «Метрополя».

Это было странное время – конец 1985-го или начало 1986-го, когда я попал в их дом. Никто не знал, что уже можно, а чего еще категорически нельзя. И на самом деле рамки гласности, объявленной Горбачевым, раздвигались вручную. По поводу Лиснянской официальных запретов вроде бы уже не было, но все боялись ее печатать. А я решил попробовать: взял ее вполне лирические стихи и отнес редакторше «Крестьянки», где тогда работал завотделом литературы. Редакторша была начитанной. Она воскликнула: «Дорогая моя столица!» – и поставила стихи Лиснянской в номер. То, что спутала ее с Марком Лисянским, счастье – стихи Инны Львовны вышли в органе ЦК КПСС многомиллионным тиражом, и опала стала неактуальной. Как же она благодарила и радовалась! По-детски, как, по-моему, ни одной из своих многочисленных последующих публикаций. Ну разве – кроме тех, на которые восторженно откликались два антипода: Бродский и Солженицын.

Кстати, это случай уникальный. Бродский продвигал и даже составлял ее книги в американских издательствах. Солженицын писал ей восторженные письма и позднее дал премию своего имени. Политически непримиримые гении сошлись на общности поэтических вкусов – на поэзии Инны Лиснянской.

А собственно, почему бы им и не сойтись? Вот, например, из ее стихотворения еще 1967 года:

Забвенья нету сладкого,

Лишь горькое в груди, –

Защиты жди от слабого,

От сильного не жди.

Такое время адово

На нынешней Руси –

Проси не у богатого,

У бедного проси…

Не правда ли, кажется, что написано сегодня? А не называется ли случайно подобное пророчеством? Какие уж там, в 1967-м, в сравнении с нашим-то временем, бедные и богатые!

А вот себя Инна Львовна считала богатой. У нее была та самая а-ля Экзюпери роскошь человеческого общения.

Однажды ее навсегда приняли в свой круг Арсений Тарковский, Аркадий Штейнберг, Мария Петровых ну и, конечно, Семен Липкин. Они близко дружили много счастливых, несмотря на внешние обстоятельства, лет.

И в какой-то момент в цыганской гриве Лиснянской стали появляться волосы явно из Серебряного века – ну, хотя бы потому что серебряные…

…В последний раз я видел Инну Львовну в Хайфе, в 2013-м, за год до ее ухода, в квартире дочери – с пальмой, врывающейся на балкон. Где она и умерла 12 марта, дожив до восьмидесяти пяти лет с небольшим. Из разговора помню главное: ее страстное желание приехать в Москву, в любимое Переделкино. Но перелета она бы уже не выдержала.

Потом ее сюда привезут хоронить. Рядом с любимым Семеном Израилевичем Липкиным…

Смотритель Вавилонской башни: О Вячеславе Вс. Иванове

Мне повезло быть его соседом по переделкинской даче.

Каждый день летом он гулял с палочкой по самой короткой улице городка писателей – улице Павленко, названной так в честь провокатора, доносчика и четырежды лауреата Сталинской премии Петра Павленко.

Шел мимо дачи Пастернака, ставшей Домом-музеем поэта, мимо дачи Константина Федина – последние годы здесь жили Андрей Вознесенский с Зоей Богуславской, доходил до дачи, первым жильцом которой был Ираклий Андроников, и возвращался обратно. Всех этих людей он хорошо знал, а с Пастернаком дружил, несмотря на существенную разницу в возрасте.

Часто, возвращаясь с работы, я его догонял. И начинался разговор – о чем угодно: об истории и литературе, о семиотике и антропологии, о генетике и кибернетике, о Сталине и Горбачеве, Ельцине и Путине, о политике и вариантах будущего…

Во всех этих и не только этих сферах уровень знания и понимания Вячеслава Всеволодовича Иванова был чрезвычайно глубоким. И я прекрасно понимаю, как и почему еще совсем юным он стал любимым собеседником Пастернака. Такое ощущение, что Иванов был энциклопедистом с детства. Это, кстати, о пользе домашнего образования. Его Вячеслав Всеволодович – прозванный родителями Комой – получил прежде всего именно от своих родителей: писателя Всеволода Иванова и актрисы Мейерхольдовского театра, переводчицы и мемуаристки Тамары Кашириной (Ивановой). Конечно, с родителями повезло. А еще, как ни дико это звучит, повезло… с тяжелой болезнью, из-за которой маленький Кома стал одним из первых насельников Переделкина – лежать надо было на свежем воздухе – и не мог гонять мяч и собак, а вместо этих любимых мальчишеских занятий читал книжки.

В результате научился читать их так быстро, что толстые тома осваивал за час-два до уровня точного цитирования целых абзацев. И медленное чтение он тоже освоил – для всерьез художественных текстов и стихов.

Кстати, из-за того что про эти особенности Комы писатели быстро узнали, чуть не произошел конфуз. Вениамин Каверин принес ему увесистую рукопись своего нового произведения, чтобы узнать мнение, и вскоре встретил Кому на прогулке. Прошло чуть больше часа, но Кома уже успел все прочитать и хотел высказать Каверину свои соображения. Но вовремя остановился.

Это было уже в то время, когда Вячеслав Всеволодович стал ходить… А до этого лежал привязанным к кровати на террасе, через которую проходили все многочисленные гости отца. Так он с ними и познакомился, а с некоторыми и подружился. Не без пользы для них.

Вот что рассказывал сам Кома:

«Я в детстве был, наверное, единственным обитателем Переделкина, который читал все газеты и слушал радио. Пастернак, например, нарочно себя от этого ограждал. Помню, как я возвращаю Пастернаку рукопись его перевода “Гамлета”, которая осталась у нас после какого-то совместного чтения… И вот Борис Леонидович спрашивает: “А какие там новости в Польше?” Шел сентябрь 1939-го, началась мировая война – он ничего этого не знал! Другой случай еще удивительней. У нас в гостях были Федин и Леонов, и это, судя по событиям, год 1938-й. И я им говорю: “А знаете ли вы, что немецкие войска вошли в Австрию, что произошло присоединение Австрии к Германии?” Никто из них не знал! Сообщение было напечатано только в “Комсомольской правде», ни “Правда”, ни “Известия” его не дали. Тогда нужно было читать много газет, чтобы выудить нужную информацию. Так что я был главным в Переделкине политинформатором».

Вот вам и корни общественной и политической активности Вячеслава Всеволодовича. Он отнюдь не был божьим одуванчиком, занимавшимся наукой для науки, поэзией для поэзии. Потому и оказался народным депутатом в знаменитом «горбачевском» Верховном совете и, конечно, членом Межрегиональной группы вместе с Сахаровым, Афанасьевым и др., со многими – в частности с Сахаровым – дружил. И до последних лет жизни давал резкие оценки многим действиям власти. Ничего не боясь. Хотя, конечно, да, он был некоторым образом защищен своей всемирной известностью, своими многочисленными титулами и званиями. Другое дело – наших сатрапов это нынче не останавливает.

А титулы, звания и сферы деятельности, наверно, все же надо вкратце перечислить.

Итак, ху из Иванов? Лингвист, переводчик, семиотик, антрополог, литературовед, поэт, мемуарист. Как вам такой набор?

А по званиям и должностям… Доктор филологических наук (1978), академик РАН по Отделению историко-филологических наук (2000). Директор Института мировой культуры МГУ и Русской антропологической школы РГГУ. Профессор Отдела славянских и восточноевропейских языков и литератур Калифорнийского университета. Иностранный член Американского лингвистического общества (1968), Британской академии (1977), Американской академии искусств и наук (1993), Американского философского общества (1994); действительный член РАЕН (1991).

К этому умопомрачительному списку надо добавить еще один сногсшибательный факт: Кома знал более ста языков, сам (в отличие от языков) точную цифру не помнил.

Как-то у нас с ним зашел разговор о российских народах Севера и об алеутах. В какой-то момент меня точно муха укусила: подумал, что сейчас-то я наконец выйду на самую границу его знания с незнанием. И вот я коварно спросил: «Ну уж алеутского-то языка вы, небось, не знаете?» Вячеслав Всеволодович стеснительно потупился и ответил, что только что сдал в издательство составленный им англо-алеутский словарь. А я вспомнил шукшинский рассказ «Срезал».

Да, он был нашим последним после смерти Сергея Аверинцева энциклопедистом. Разве что где-то сейчас растет прикованный к постели мальчик и запоем читает умные книжки…

Но замечателен не только уникальный мыслительный аппарат Комы Иванова. Замечательна щедрость его души и аристократическое чувство равенства со всеми живущими. Душевная скупость – вещь неэффективная, по-настоящему умные люди это не только понимают, но и чувствуют.

К Коме не зарастала народная тропа, финишным отрезком которой была улочка Павленко. Приходили коллеги, аспиранты, студенты, поэты, просто поклонники. Всех он принимал и уделял каждому максимум возможного времени. Сначала в своем кабинете, потом во время прогулки.

А еще был такой грандиозный переделкинский праздник: день рождения Вячеслава Всеволодовича – 21 августа (род. в 1929 г.). В этот день на его даче, вернее в основном на поляне перед домом собиралась чуть ли не вся интеллектуальная и художественная элита страны и кто-то из иностранцев (хотя и продвинутые студенты-аспиранты тоже были). Среди постоянных гостей помню коллегу Комы лингвиста Андрея Зализняка, физика и популяризатора науки Сергея Капицу, математика Владимира Успенского, писателя Фазиля Искандера, поэтов Андрея Вознесенского, Инну Лиснянскую и Олега Чухонцева, режиссера Вадима Абдрашитова, литературоведа Дмитрия Бака, философа и литературоведа Юрия Карякина, литературоведа и общественного деятеля Мариетту Чудакову и многочисленных вдов знаменитых мужей…

А намного раньше постоянным гостем на днях рождения маленького Комы был Корней Чуковский.

Вот что рассказывал об этом сам Вячеслав Всеволодович:

«Я уже встал с коляски и учился ходить. Но не мог сидеть. Чуковский был моим первым взрослым другом, у которого были взаимоотношения не только с родителями, но и со мной. Он, между прочим, был моим первым учителем английского. Правда, я уже знал французский. Самое удивительное, что он при мне совершенно не стеснялся ругать советскую власть, почему-то доверяя моему здравому смыслу. Ему явно нужен был собеседник.

Он приходил ко мне на все дни рождения. Подарка не дарил – приносил вексель, где писал: “Я, К. И. Чуковский, обязуюсь, что Коме Иванову через столько-то лет подарю нечто”…»

Но, кроме дружбы, дед Корней так ничего умному мальчику и не подарил.

А вот что говорил Кома о своей дружбе с Пастернаком:

«Пастернак вначале, я думаю, был сентиментально расположен ко мне из-за того, что у него тоже была история с ногой и он лежал в гипсе с двенадцати лет. И когда он увидел меня лежащего, у него, скорее всего, возникли какие-то ассоциации с собственным детством. Потом выяснилось, что я люблю и хорошо знаю его стихи. Потом он полюбил со мной разговаривать. Пастернак часто говорил, что привык произносить монологи, Он вообще почти не нуждался в диалогическом общении». (Кстати, в 1958 году Иванов был уволен из МГУ за несогласие с официальной оценкой романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» и за поддержку взглядов Романа Якобсона. Решение об увольнении было официально отменено как ошибочное только в 1988 году.)

А вот сам Вячеслав Всеволодович в диалогическом общении нуждался. И мы нуждаемся в диалоге с ним. И слава богу, остались многочисленные аудио– и видеозаписи интервью с Ивановым. Они хоть в какой-то степени компенсируют понижение интеллектуального уровня России, которое случилось после смерти (7 октября 2017 г.) этого уникального человека.

У нее даже в имени два «ах»: О Белле Ахмадулиной

Год 1937-й давно стал для нас символом абсолютного зла: «враги народа», доносы, черные «маруси», ночные аресты, лагеря, расстрелы… Хотя последующие годы были не лучше, да и не в 37-м все началось. И все-таки именно эта цифра стала в России символической. Может, еще и потому, что в другой 37-й (тысяча восемьсот) погиб Пушкин. (А спустя сто лет убивали уже «коллективного Пушкина».)

Но все же –

…средь всех затей,

любой наш год – утешен, обнадежен

неистовым рождением детей,

мельканьем ножек,

пестротой одежек.

И в их великий и всемирный рев,

захлёбом насыщая древний голод,

гортань прорезав чистым острием,

вонзился мой, ожегший губы голос!..

Это Белла Ахмадулина, «Моя родословная». И оттуда же:

Уж выход мой!

Мурашками, спиной

предчувствую прыжок свой на арену.

Уже объявлен год

тридцать седьмой.

Сейчас, сейчас – дадут звонок к апрелю.

Так что и 1937-й был «утешен, обнадежен», если говорить о русской поэзии, рождением Беллы Ахмадулиной.

В своей книге «Голос из арьергарда» Станислав Рассадин, кроме всего наипрочего (передразниваю его стиль), пишет о проблеме отношения лица и искусства у поэтов ХХ века:

«Когда-то Юрий Тынянов замечательно определил, что внес в русскую поэзию Блок, вернее, в чем был его феномен (вслед которому возникнут феномен Маяковского, феномен Есенина, феномен Цветаевой и т. д.): “Блок – самая большая лирическая тема Блока… В образ этот персонифицируют все искусство Блока; когда говорят о его поэзии, почти всегда за поэзией невольно подставляют человеческое лицо – и все полюбили лицо, а не искусство”.

“Лицо”, или “имидж”, как выражаются ныне.

Блок – стареющий юноша, пригвожденный к трактирной стойке (сам взял да и признался!); хулиган Есенин; Маяковский – горлан-главарь, одновременно любовник паспортно поименованной Л. Ю. Брик; Цветаева, до того распахнутая, что впору было – до пришествия новейших времен – иной раз отшатнуться, захлопнув невзначай открытую чужую дверь, – прежде такое заголение было немыслимо».

Не правда ли, хочется продолжить этот список именно Беллой Ахмадулиной и тоже ее как-то определить, потому что и за ее поэзией «невольно подставляют человеческое лицо – и все полюбили лицо…»?

Давайте попробуем если не определить, то хотя бы приблизиться к определению… «Белый голос в полночное время», – так написал о ней Андрей Вознесенский. Действительно – божественный голос, заставляющий слушать музыку стиха, даже когда его смысл с эстрады не воспринимается или воспринимается не сразу. Стройная летящая фигура. Красивое лицо с чуть раскосыми глазами и горестным ртом. Брак и развод с еще одним кумиром шестидесятых, Евгением Евтушенко, потом – с Юрием Нагибиным… Участие в «Метрополе» и полуопала. Дерзкие ответы на реверансы власти. Присутствие итальянской (экзотика!) и татарской (своя!) крови. Наконец, даже фамилия на «ах», как у Ахматовой, и отчество на это же «ах» (единственная дразнилка – «Белла Ахматовна», очень добрая, по-моему). Вот это «Ах!» за ней и тянется.

«Все шло ему на пользу!» – как говорил поэт Рюхин из «Мастера и Маргариты» о Пушкине, только здесь не ему – ей, Ахмадулиной.

Мужчины в нее влюблялись, чиновники махали рукой: «Не от мира сего», «сумасшедшая», – женщины ею любовались и гордились: «Вот мы какие, смотрите!» Стереотип советской женщины – той, что вышагнула из знаменитой скульптуры Мухиной или стоит на трибуне партсъезда, разрушался, возникал преждевременный эстетический плюрализм. И все это благодаря Белле. То есть ее лицо очень эффективно сработало на популярность. Но вот что удивительно и, кажется, является исключением из очень строгого правила: ее лицо помогло и ее искусству!

Благодаря «белому голосу» Беллы, ее эффектной сценической внешности, репутации наконец, эстрадный успех ей был обеспечен вне зависимости от понятности стихов. И это позволило ей почти не обращать внимания на вкусы и запросы публики! Публика ей милостиво разрешала просто петь, как пташке божьей, которая, как известно, вообще обходится без слов. Таким образом, Ахмадулина легко миновала главную ловушку эстрады, отменяющую, опять соглашусь с Рассадиным, родовое преимущество поэта перед актером: независимость от мгновенного успеха у слушателей или зрителей.

Поэтому в стихах Ахмадулиной куда меньше, чем у ее коллег по эстраде шестидесятых, а в поздних и вообще нет чистой публицистики, формулировок прогрессивных идей и социально актуальных мыслей, то есть того, что собственно к поэзии не имеет отношения. И всегда есть попытка нащупать нечто, что прозой не пересказать, что не есть «переводы готовых смыслов» (Мандельштам), а значит, антипоэзия.

Если уж я вспомнил Мандельштама, то скажу, что, по-моему, сближает с ним позднюю Ахмадулину: она тоже мыслит «упущенными звеньями», не утруждая себя объяснениями очевидного для нее. Наверно, это затрудняет ее общение с читателями, но не с музой. Да при нынешних-то тиражах думать о массовом читателе и вовсе, наверно, глупо. А Белла Ахатовна всегда была чрезвычайно умна.

И от своих товарищей-шестидесятников она никогда не открещивалась, быть может, иногда отходила чуть в сторону, так что, перечисляя знаменитую обойму, упускали чаще всего именно ее имя. Но сама Ахмадулина свое отношение к ним сформулировала раз и навсегда:

Когда моих товарищей корят,

я понимаю слов закономерность,

но нежности моей закаменелость

мешает слушать мне, как их корят.

Я горестно упрекам этим внемлю,

я головой киваю: слаб Андрей!

Он держится за рифму, как Антей

держался за спасительную землю.

За ним я знаю недостаток злой:

кощунственно венчать «гараж» с «геранью»,

и все-таки о том судить Гераклу,

поднявшему Антея над землей.

‹…›

Все остальное ждет нас впереди.

Да будем мы к своим друзьям пристрастны!

Да будем думать, что они прекрасны!

Терять их страшно, бог не приведи!

Поймал себя на мысли, что завидую поколению Евтушенко – Вознесенского: у нашего поколения и последующих такой своей Беллы нет.

Ее «лицо» до последних дней продолжало на нее и ее «искусство» точно так же «работать», как это было в ранней молодости. С ней не произошло таких разительных перемен, в том числе и «имиджевых», как, например, с Ахматовой. И ее творчество не делится на раннее и позднее, как у Цветаевой. И за семьдесят она оставалась все той же Беллой, и при разговоре с ней отчество то и дело хотелось упустить, а она никогда не обижалась на эти упущения. Понятное дело, у поэта прежде всего должно быть имя, а уж у кого-кого оно есть…

P. S. Всякий раз, когда я ей звонил, понимал что все свои дела надо отложить на полчаса или минут на сорок пять. Но завороженно слушал ее щебетанье о птичках или о «типчиках», как и ее стихи.

Если бы Володя дожил до Владимира Владимировича: О Владимире Высоцком

Россия поэтами богата, как полезными ископаемыми. Но по-настоящему всенародной любви удостоились, кажется, только трое: Пушкин, Есенин и Высоцкий.

О том, что было бы, если б «первая любовь России» Пушкин дожил до старости, написано немало – и в прозе, и в стихах. А давайте представим, что Высоцкий прожил с нами все перестроечно-реформенные и «суверенные» годы. Что бы он делал, писал, как реагировал на события этих лет?

…Мне кажется, я даже слышу его песню о китенке, застрявшем в арктических льдах, на помощь которому отправился советский ледокол в горбачевские восьмидесятые. Это был первый бескорыстно-гуманный поступок «империи зла» (его заметил писатель Анатолий Королев и описал в своем «Эроне»)! И, несомненно, он бы тронул Владимира Семеновича. Как не мог его оставить равнодушным демонтаж Берлинской стены – он был бы в это время там, в Берлине, и пел на этих развалинах, с которых началось строительство новой Европы – без границ и нейтральных полос, где «цветы необычайной красоты»! Вообще перестройку Высоцкий активно бы принял, а вот про сухой закон обязательно написал бы очень смешную песенку, в которой мог блестяще продолжиться его зощенковский диалог Вани и Зины.

Но еще раньше он написал бы цикл «афганских» песен, одна из которых называлась бы «Груз 200». И когда с этими его песнями возвращались бы наши солдаты из Афгана, из окон домов в каждом городе и селе звучала новая запись Высоцкого про конец этой бессмысленной и жестокой войны.

Ну и никуда в перестройку Владимир Семенович не делся бы – стал, как Сахаров, Евтушенко, Щекочихин, народным депутатом. Ну а там, конечно, вошел бы в Межрегиональную группу и – что, тоже продвигал Ельцина? Боюсь, да. Брезгливостью к партийно-комсомольским деятелям Высоцкий не отличался. И даже в баньках с ними по-черному парился.

Знаю на примере его последних гастролей, которые случились в мой родной Ижевск. Он предпочел пойти в баньку с комсомольчиками, а я на это время (и он согласился) приглашал его выступить в городской литстудии.

Но сейчас не об этом.

В августе 1991-го он, конечно, на баррикадах у Белого дома или, может быть, – в самом Белом доме рядом с Ростроповичем. Только все равно в его руках я вижу гитару, а не автомат. И 21-го, когда стало ясно, что мы победили, на трибуну вышел бы Высоцкий и спел только что написанную песню о людях, вспомнивших чувство собственного достоинства. Глядишь, после Высоцкого Бурбулис постеснялся бы читать с этой же трибуны свой самодеятельный стишок, от которого у меня впервые среди воодушевления этих дней упало сердце в нехорошем предчувствии, увы, сбывшемся.

И появились бы потом песни Высоцкого и о развалившемся Союзе, и о шоковой терапии, а позднее – о гибнущем «Курске»…

А вот где был бы Высоцкий в октябре 1993-го? У осажденного парламента или у Моссовета, окруженного нетрезвой толпой? Я не знаю. То, что не с Макашовым и Руцким, это точно. Но ведь и не с Ельциным и Грачевым, расстрелявшими собственный парламент… Башня того танка, стрелявшего по Белому дому, потом резко повернулась на юг, и начались залпы по Грозному.

Я вижу Высоцкого, приезжающего к солдатикам, посланным на убой в Чечню, – как по-новому звучала бы там его «Охота на волков»! Я слышу его голос на антивоенных митингах – и что, может быть, тогда они, эти митинги, были бы куда многочисленнее? Может быть, «чеченские» песни Высоцкого разбудили бы народ, не желавший знать, что в России идет преступная война. И тогда власти пришлось бы ее прекратить. А это значит, преемником стал бы миротворец – например, Лебедь или Немцов. И не было бы взрывов домов в Москве и Волгодонске, трагедий «Норд-Оста» и Беслана, разгона НТВ и медвежьей болезни Думы… Бы, бы, бы – «сослагательное в никуда наклоненье»…

Ну а если бы – опять же! – и песни Высоцкого народ не разбудили и колесо истории поехало, куда оно и поехало, а Владимир Семенович все же пересек бы с нами тысячелетнюю черту…

Нет, получающим правительственную награду в Кремле – например, к семидесятилетию, за третьестепенные заслуги перед Отечеством – я его решительно не вижу. И белым и пушистым, как Хазанов, он бы не стал – не тот темперамент, прежде всего гражданский. И в затвор, как Солженицын, или в ориентальные религии, как БГ, он бы не ушел. И уж точно не спелся бы с попсой, как Розенбаум. Думаю даже, на нынешнее ТВ живого Высоцкого, так же как, к примеру, Шевчука, не пускали бы. А вот вместе с Каспаровым в кутузку он, может быть, и угодил бы…

Только, боюсь, судьба Высоцкого сложилась бы трагичнее. И до своего семидесятилетия он, даже если б позволило здоровье, мог не дожить. Как не дожили до сегодняшнего дня Политковская, Щекочихин, Старовойтова, Юшенков. Я перечислил здесь людей очень непохожих – объединяет их одно: они все мешали обделывать свои делишки разного уровня власть имущим. И их устранили.

Высоцкий тоже очень бы мешал.

И все же, вероятнее всего, он бы облегчил работу спецслужбам – поэты сами нарываются на пулю или петлю, когда кончается их воздух. Когда что-то вдруг случается с их читателями и слушателями, а в случае Высоцкого – и с персонажами. А правда, где она сейчас – его любимая аудитория: «физики», так любившие «лириков»? Те, к кому он с удовольствием приезжал на концерты в их закрытые «ящики». Одни ушли в бизнес, другие эмигрировали, третьи бегают между двумя-тремя работами – до песен ли тут.

Но еще драматичнее, что практически исчез тот тип человека, о котором и для которого он писал свои неиронические песни. А на одной только иронии настоящему поэту не прожить.

Пафос же Высоцкого большинству сейчас уже не понятен.

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

Ну что вы! Когда все ценности измеряются деньгами, согласных на рай в шалаше все меньше и все больше тех, кто занимается переделом теремов и дворцов. Они – герои нашего времени, а женщины любят героев…

И все же место Высоцкого в народном сознании по-прежнему остается вакантным.

Трагический сюрреалист: О Юрии Кузнецове

К нему относились по-разному. Апологеты чуть ли не обожествляли (так и самим, глядишь, можно пристроиться в апостолы), противники доходили до того, что называли вурдалаком. В 80-е годы в «Литгазете» шла многомесячная дискуссия, по сути дела, вокруг одной его строчки: «Я пил из черепа отца…». Кто-то понимал ее чуть ли не буквально, кто-то – символически.

Бесспорно: Юрий Кузнецов был одним из самых ярких явлений в поэзии эпохи застоя.

Выход каждой его новой книги: «Во мне и рядом – даль», «Край света – за первым углом» – становился поэтическим событием.

Впервые он поразил читателей еще в 1968 году своей «Атомной сказкой» про современного Иванушку, который выпустил стрелу –

…И попал он к лягушке в болото,

За три моря от отчей избы.

– Пригодится на правое дело! –

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

Многие тогда восприняли эти стихи как научно-техническую контрреволюцию. На самом деле вопрос-то в них ставился куда глубже…

Когда после августа 1991-го писатели категорично поделились на «демократов» и «патриотов», Юрий Кузнецов оказался во втором лагере – да не просто так, а в качестве одного из немногих знамен (наряду с Распутиным и Беловым). Эти идеализация и идеологизация явно вредили поэту. А писательский раскол привел к тому, что «демократы» практически перестали читать «патриотов». Так что фигура Юрия Кузнецова для большинства читателей ушла в тень…

Но никуда не делись его лучшие стихи – такие, например, как «Отец космонавта», – и весь сюрреалистически-трагический мир его книг.

А рифмованную идеологию мы и у Тютчева-то не перечитываем.

Уходит поэт. Остается все лучшее, что он написал.

Мое общение с ним было трогательным. В Абхазии на последних там Днях советской литературы в 1985 году. Погода в Сухуми стояла… вернее как раз не стояла, а вовсю плясала. То можно было купаться, то шел снег и дул пронзительный ветер. Поднимаясь по лестнице в свои номера в знаменитой когда-то, а ныне пребывающей в развалинах гостинице «Абхазия», мы с Юрием Поликарповичем разговорились. Чтобы продолжить разговор, а он касался темы «Русской партии», как называли тогда кожиновскую команду, он предложил мне зайти к нему в номер. И хотя разговор был скорее спором, заботливо накинул мне на плечи (погода была в этот день ужасная) свое пальто. Его жест убавил мой пафос: как же вы, настоящий поэт, можете иметь дело с этими… Может быть, лучше бы он не проявил гостеприимства?

В общем, увы, ни в чем я Кузнецова не переубедил. А жаль. С тех пор он, написав еще несколько талантливых стихотворений, начал пасти народы в русле ущербной ксенофобской идеологии. И все это в рифму – читать не стоит.

…А когда мы возвращались с мандариново-винными дарами из радушного Сухуми в обледеневшую Москву, Кузнецов вышел из автобуса раньше меня. И уронил сумку с многочисленными бутылками «Лыхны», подаренными ему поклонниками. Парочка разбились. И он стал яростно топтать сумку со всеми оставшимися бутылками. Красная лужа разлилась по льдисто-снежному проспекту Мира.

Олег Чухонцев, единственный, кто не оторопел тогда в писательском автобусе, сказал в открытую дверь: «Ну и дикарь ты все-таки, Юра!»

Но двери закрылись и автобус поехал дальше – в невнятную мглу ближайшего будущего.

Тогда я видел Юрия Кузнецова последний раз в жизни – так для меня он и остался стоять в поздненоябрьской хмари и темно-красной луже разбитых даров не по-русски щедрого солнца.

Сов. ок концептуальной кисти Дмитрия Александровича: О Д. А. Пригове

Однажды Д. А. Пригов написал роман. «Живите в Москве» (М., НЛО, 2000). Кому-то было смешно? А Т. Толстая написала роман, «Кысь» называется, – почему-то не смешно? А совсем не эпический поэт С. Гандлевский – и тоже аж роман? (Как и у другого глубоко лирического поэта Б. Пастернака, имеющий медицинское название.)

Почему, собственно, не смешно? Потому что если ты из Толстых, так ничего и не остается, как романы писать? А произведение, сочиненное в результате трепанации черепа, вызывает только сочувствие и тут, понятно, не до смеха?

Но между тем Д. А. Пригов – тоже поэт. Кроме того, и не будь таковым – гражданин. А каждый гражданин, как известно, просто обязан написать в своей жизни хотя бы одну книгу Жизни.

Вот он и написал…

Да и то сказать – было пора. Года-то к суровой прозе давно клонили: Дмитрию Александровичу к моменту написания романа уже шестьдесят сравнялось. А что стихов до этого насочинял немерено, так это не столько дань советско-российской моде, сколько тяжелый крест. Пушкин вот и тот иногда писал, потому что о чем-то важном до него по-русски просто не было, – создавал русскую литературу, которой до него тоже почти что и… А до Пригова не было русского концептуализма. Теперь вот есть. Спасибо Дмитрию Александровичу.

И в русле этого концептуализма записал он в столбик невероятное количество всякого-разного. Но все больше за этими столбиками прятался, а не открывался благодарному читателю.

Что, собственно, мы знаем о Пригове по его стихам?

Что уважает милиционеров («Отвсюду виден Милиционер…»). Что имеет свои суждения по самым разным общественно-политическим вопросам. Что, кроме того, имеет сына («Сына единоутробного этим делом накормил…»). Вот и все, пожалуй. Ну, может быть, еще какие-то подробности мироотношения и характера – типа мужественно преодолеваемой нелюбви к мытью посуды («Только вымоешь посуду – глядь, уж новая лежит…»).

Другое дело – проза. Тут за худо-бедно зарифмованные столбики не скроешься. «Да он и не скрывается» (Д. А. Пригов). И вот в прозе-то Дмитрий Александрович нам про себя многое выкладывает «с последней прямотой» (О. Мандельштам): и на каких именно московских улочках проживал, и как в детстве переболел полиомиелитом, а потом занялся футболом, и что учился на художника в Строгановке.

В общем, кое-что мы узнаем-таки о Пригове из его романа. Да-да, романа! А что, если концептуалист выпью кричит в честь Пушкина, так уже и роман написать не смеет?!

Но еще больше из его прозаических гипербол и литот (преувеличения и преуменьшения – любимые тропы, вдоль и поперек исхоженные Д. А. в российской словесности) мы узнаем все же не о потаенной личности самого автора, а об окружающей нас в Москве невообразимой действительности.

Например, про того же Милицанера, о котором у Пригова так много сложено стихов. Оказывается, был он в нашей столице единственной вертикалью, связывающей землю с небом. Ну и другие еще нестерпимые откровения – так что милицейские стихи Д. А. теперь уже как бы излишни – разве что, как в «Докторе Живаго», приложением к роману печатать.

А еще – про время послесмертисталина. Как возвращались из лагерей «враги народа» и упорно выявляли своих стукачей, а те в свою очередь тоже правды доискивались. И так увлеклись те и другие этим занятием, что совсем забыли про наличие детей, трупики которых – вследствие чего – буквально устилали Москву.

Дмитрий Александрович в своем романе очень по этому поводу кручинится. Жаль только, что несколько абстрактно. Нет бы описать нам конкретного ребенка, чья застывшая слеза в результате отменила всю хрущевскую оттепель.

Но батальность задуманного Приговым полотна не позволяет, очевидно, сосредотачиваться на деталях. И то сказать: представьте, что было бы, если бы Верещагин в своем «Апофеозе войны» каждый череп изобразил так, что потом Герасимов по нему воспроизвел бы в точности лицо покойного. Кому это надо? Детям, внукам и правнукам? Чтоб приходили в Третьяковку и говорили: вот, а это мой дедушка тут нарисован…

Нет, Дмитрий Александрович натурализмом не грешит. Он улавливает, а потом изображает нам ветер истории.

То подует этот ветер и принесет из Китая пожар, то, наоборот, занесет всю Первопрестольную песком. А то – заразит всех высокой болезнью высокой температуры, и вымрет Москва почти поголовно. Но придут новые насельники, поставят юрты и чумы, восстановят Кремль и Большой театр. Тут и негры в Москву потянутся, и малолетние мулатики прямо из тех же кустов начнут агукать. Но это-то понятно – фестиваль молодежи и студентов.

А что непонятно – Ленин в Мавзолее все молодеет. Уже и Троцкого тайно из Мексики на один день привозили, и Каменева с Зиновьевым из заключения выписывали – посоветоваться, что делать и кто виноват. Ни в зуб ногой: молодеет.

А еще уловленный Приговым ветер истории приносит всевозможные аллюзии и ассоциации. С Хармсом. С Платоновым («Котлован»). С Зощенко. Но вообще-то чувствуется, что точности и беспристрастности Д. А. учился у Гомера. Как тот не гнушался приводить в своем эпосе полный список ахейских кораблей, так и этот не стесняется перечислить, например, все сохранившиеся, несмотря на бесчисленные катаклизмы, московские достопримечательности:

«Но ведь есть нечто, сохранившееся доныне, по чему и сейчас можно судить о былом величии, – Малый театр, например, почти не тронутый в своем величии. Тишинский рынок, например. Та же Третьяковская галерея. Ну, что еще? Университет на Ленинских горах. Манеж, Садовое кольцо. Что еще? Парк культуры и отдыха имени Горького, Петергоф, Пушкинский музей. Еще-то что? Ну Андреевский спуск, Дворцовая набережная, Серные источники, Джвари, Биби-Ханым, Ипатьевский монастырь…»

И цифрами Пригов не брезгует:

«Москва сама по себе город большой… Миллионов 20–30 где-то. Из этого числа женщин насчитывалось больше половины, процентов 58. Миллионов 17–18… Дети, в свою очередь, временами составляли почти 90 процентов населения Москвы… Но в среднем, думаю, их было не больше 50–60 миллионов».

Вот так по-бухгалтерски точен вождь концептуалистов.

И, добавлю, исключительно корректен и даже почтителен Дмитрий Александрович ко всем без исключения духовным авторитетам. Так, он прекрасно помнит знаменитых москвичей поры его отрочества-юности и называет их поименно:

«Было немало также спортсменов и артистов. Таких, как Уланова, Плисецкая, Коненков, Капица, Келдыш, Яшин, Старшинов, Паустовский, Фадеев, Прокофьев, Мравинский, Мичурин, Астангов, Гилельс, братья Манн, Роднина, Серов, Шостакович, Ландау, Кюри, Лысенко, Глазунов, Сартр, Римский-Корсаков и др.».

Отвлекусь. Как-то случайно оказался на торжественном и грандиозном концерте в еще одной, к сожалению, забытой Приговым, московской достопримечательности – ГЦКЗ «Россия». И там как раз были все – за исключением тех, кто на гастролях, – современные московские знаменитости: Кобзон, Лещенко, Аллегрова, Ротару, Винокур, Борис Моисеев, Надежда Бабкина… И вот все они там пели – в основном патриотическое и державное. И зал сливался с ними не в одном едином порыве. И… и…

Так вот захотелось мне после этого великодержавного торжества снова взять в руки отложенный было скромненький в общем томик Д. А. Пригова и осмыслить вместе с ним эту неистребимую московскую державность и знаменитость. Осмыслил. Получилось, что абсолютно точен в своих описаниях поэт-романист. И ничего всерьез в глубине Москвы не изменилось за последние описанные им пятьдесят с хвостиком лет.

Вот и молодой Басков, этот Лемешев и Козловский сегодня, но с простым славянским лицом, поет на Дне того же самого Милицанера и в том же порыве устремляется к этой вертикали (власти, власти, конечно же, – Д.А. просто недоговорил), как некогда устремлялись к ней Зыкина, Эсамбаев и Полад Бюль-Бюль-оглы.

Вот и гимн прежний советский снова стучит в сердца москвичей пеплом правящего класса.

И буржуинов-олигархов-экспроприаторов так и чешутся руки экспроприировать…

Да мало ли!

В какой-то момент казалось, что концептуализм, с урчанием обглодавший труп советской литературы, выполнил свою историческую функцию и стремительно аннигилирует. Ан нет! Жив курилка! Еще есть и, видать, долго будет ему чем поживиться. История-то российская не по спирали идет, а по своему замкнутому кругу.

И Д. А. Пригов написал, как позднее выяснилось, незадолго до смерти смешной роман. Это совсем не смешно.

P. S. Более всего «Живите в Москве» удивляет страницами вполне традиционной прозы. Они-то – наряду с наиболее безудержными полетами фантазии несомненно талантливого автора (например, рассказ об Андропове и стариках из Политбюро, общающихся посредством записок в форме сонетов) – и представляются лучшими в романе.

Думаю, Пригов это сам прекрасно понимал. Неслучайно закончил повествование гиперреалистическим эпизодом первомайской поездки в гости – в разгар борьбы с «безродным космополитизмом». На этом, собственно, все и обрывается, заставляя вспомнить авторское определение жанра, стыдливо загнанное в аннотацию, – «рукопись на правах романа». А романы пусть Толстой пишет?

Светлый человек с чувством черного юмора: Об Олеге Григорьеве

В конце семидесятых – начале восьмидесятых на одной шестой части суши появился новый уникальный фольклорный жанр – «детский» черный юмор. Наряду с такими невинными шедеврами, как «Вовочка с папой играли в хоккей… Больше у папы не будет детей» или – «Голые бабы по небу летят – в баню попал реактивный снаряд», из уст в уста с удовольствием передавались и другие произведения (несомненно, выражавшие народные чаяния):

Дедушка в поле гранату нашел,

С этой гранатой к обкому пошел,

Выдернул чеку и бросил в окно –

Дедушка старый, ему все равно…

Партийное и особенно литературное начальство эти малые стихотворные формы раздражали больше анекдотов – литгенералов, в частности, потому, что рифмованный черный юмор однозначно предполагал неколлективное авторство, а кто автор и почему до сих пор на свободе, они не знали.

Значит – недосмотр! Преступное попустительство! Вредительство в писательском цехе!

А теперь сравните анонимные шедевры этого жанра с не менее тогда популярными, ходившими в списках, но подписанными простыми русскими именем-фамилией Олег Григорьев.

Цитирую по памяти:

Я спросил электрика Петрова:

– Для чего тебе на шее провод?

Ничего Петров не отвечает –

Только тихо ботами качает.

Или вот еще:

Девочка красивая

В кустах лежит нагой.

Другой бы изнасиловал,

А я лишь пнул ногой.

Похоже? Вот и надзирающие органы решили, что похоже.

Стоит ли после этого удивляться появлению погромной статьи в «Литгазете» и последовавшей травле Олега Григорьева, замечательного детского и «недетского» тоже поэта?

Имел ли Олег Григорьев прямое отношение к фольклорному черному юмору, неизвестно (вполне мог поучаствовать в этой веселой игре, заменявшей отсутствовавший в СССР жанр «ужастиков»). Но вот расплатился за народную крамолу именно и только он.

Впрочем, Олег Григорьев никогда и не отделял себя от народа.

Внешне удивительно напоминал мужичка из мультфильма «Шел прошлогодний снег» – помните, того самого, который все время шепелявит и говорит: «Маловато будет!»? А вот внутренне этот мужичок – полная противоположность Григорьева, у которого хватательный рефлекс отсутствовал напрочь. Наоборот, он был готов отдать и отдавал все то немногое, что имел.

Я познакомился с Олегом Григорьевым за два года до его смерти, на излете перестройки. Его привел в редакцию «Огонька» питерский поэт и переводчик Михаил Яснов. Олег был очень бедно и как-то по-сельски одет, робел и стеснялся – тоже по-деревенски. Но сквозь эту робость просвечивала какая-то лучистая радость. Вскоре выяснилась и ее причина: так же стесняясь, Олег подарил мне маленькую несброшюрованную брошюрку со своими лучшими стихами.

Хоть ее он успел увидеть. А все красиво изданные тома в переплете вышли уже после смерти автора…

Лучший сибирский поэт: Об Анатолии Кобенкове

На него писали некрологи при жизни. Неоднократно. Не по ошибке. Им очень хотелось, чтобы Анатолия Кобенкова не было. Чтобы никто не мешал им ксенофобскую графоманию выдавать за гражданскую лирику. Чтобы не существовало в Иркутске никакого «демократического» Cоюза писателей и не приезжали на Байкал, на ежегодный международный фестиваль, лучшие российские и зарубежные писатели, не любящие ура-патриотической риторики.

Удивительно, что заклятым врагом для провинциальных черносотенцев стал такой мягкий и добрый человек, как Толя. Но в том-то, наверное, и дело, что сами его интеллигентность и бесспорная поэтическая одаренность их раздражали. Всем, что писал и делал, он напоминал об утраченной норме, хорошем вкусе, необходимости знать и чувствовать родной язык… Господи, почему подавляющее большинство наших нынешних «патриотов» так плохо пишут и говорят по-русски!

Когда Толе перевалило за пятьдесят пять, отдавать силы постоянной борьбе да и просто жить в поле ненависти стало уже невозможно, обидно тратить на это годы жизни. Хотя кто мог знать, что их оставалось уже совсем немного…

Он переехал в Москву. Но и про свои иркутские дела не забывал – продолжал возиться с молодыми земляками, иначе они бы почувствовали себя осиротевшими, уже из Москвы организовывал Международный поэтический фестиваль на Байкале и приезжал в Сибирь его вести, поддерживал иркутских друзей. И переехав в Москву, он остался лучшим сибирским поэтом.

В Москве Кобенков возглавил Илья-Премию, пестующую молодых, через Фонд Сергея Филатова организовывал литературные вечера и выступления писателей. Последнее, чем Толя ревностно занимался, была подготовка Первого международного фестиваля русской книги в Баку, а по сути, Дней русской литературы в Азербайджане. В середине сентября 2006-го этот фестиваль состоится, но уже без Толи Кобенкова… Собранный им состав участников обеспечил успех мероприятия. Он очень этого хотел…

Сердечный приступ случился с ним около метро «Курская». Он возвращался с литературного вечера. Скорая помощь не смогла к нему приехать и за полчаса – это с Таганки-то! – из-за московских пробок. Если бы оставался в Иркутске, наверно, такого бы не случилось.

Толя никогда не болел профессиональной писательской болезнью зависти. Наоборот, радовался удачам коллег по цеху, помогал многим, в том числе и мне – например, напечатать снятую ижевской цензурой поэму «Кубик Рубика». А чем он не занимался, так это саморекламой, таким образом, плохо вписываясь в наступившие времена. И хотя его стихи регулярно печатали лучшие литературные журналы, боюсь, что далеко не все любители поэзии в полной мере отдают себе отчет, какого поэта-современника потеряли.

Достаточно внимательно (вслух) прочитать хотя бы одно стихотворение – вот, например, про библейского Иосифа:

Я обнял бы тебя, убаюкал бы враз, но сейчас

возникает пейзажик, и длит расстоянье меж нами

час Марии, младенца, пещерного сумрака – час

Вифлеемской звезды над бредущими к свету волхвами.

Я не боле, чем плотник, за срубом сработавший сруб,

назаретский босяк, с молодухой намыкавший горя,

рогоносец от Бога, на Бога имеющий зуб –

оттого что не голубь… Зачем, Гавриил, я не голубь?

Собирайся, Мария, наливай в свою грудь молоко,

желтой пяткой ударь в голубое ослиное брюхо!

И гора, и верблюд поскорее пройдут сквозь ушко

полустертой иглы, чем печаль через Богово Ухо:

авоэ-авоа… Вифлеем, коли можешь, прости

кровь твоих малышей… Как в прабабкиной песне поется,

авоэ-авоа… Я, конечно, могу их спасти,

а спасу Иисуса, Марию, себя, рогоносца…

Или вот это:

Оставленные, брошенные мной

давным-давно Татьяна и Галина,

пришедшие из жизни неземной,

земную жизнь пройдя наполовину,

окликнули меня издалека,

и я иду, шатаясь и сутулясь,

в ту нелюбовь, в которую строка,

намаявшись на холоде, уткнулась…

И странно знать, что я не позабыл

ни слова, ни полслова, даже – знака,

и помню тех, которых не любил,

сильней, чем тех, из-за которых плакал…

А в своей «Автоэпитафии» Толя себе все предсказал, как случается у настоящих поэтов, – он похоронен на Переделкинском кладбище у колодца «к виску наискосок», родника и дороги:

Автоэпитафия

Ничего не остается –

Только камни да песок,

Да соседство с тем колодцем,

Что к виску наискосок.

Никуда уже не деться –

Успокойся, помолчи…

Пусть дорога по-над сердцем

Рассыпающимся мчит, –

Хорошо бы к ней пробиться

Чем-то вроде родника –

Пусть и птица, и девица

Припадут к нему напиться…

Выпей мой зрачок, девица,

Чрез соломку червячка!..

Русаку и иудею,

Как русак и иудей,

Я взываю, как умею:

Влажной смертушкой моею

Свою грядочку залей…

Многие были совсем другими: Одна из непрочитанных всерьез книг Валерия Болтышева называется «Многие другие»

Почему сейчас о прозаике Валерии Болтышеве? Потому что он был поэтом почти в каждой своей вещи, хоть и записанной не в столбик. Какая разница. Как поэтами были в своей прозе Бунин, Платонов, Юрий Казаков, Набоков, Константин Воробьев…

Наша дружба началась классически: с задиранья. В том числе и задиранья носа.

К тому времени в Ижевске обо мне пошел слух как о стихотворце-вундеркинде с первого курса Ижевского механического института. И когда на литобъединении «Радуга» при местной молодежке состоялось обсуждение моих стихов, туда пришел и Валерка с еще двумя студентами-филологами из УдГУ.

А пришли они меня «дезавуировать и обезличить» (тут еще сыграла роль принадлежность к двум разным вузам). Настроены были почти агрессивно. Но как-то ничего у них не получилось. И после обсуждения мы с Валеркой разговорились, а вскоре и подружились (как известно, еще чаще дружба начинается с вульгарной драки – а тут она была все же интеллектуально-эстетической). Наша дружба продолжалась до самого его нелепого ухода…

Что она в себя вместила за эти немало лет?

Много чего. И совместные азартные игры в футбол и хоккей (иногда ночью даже на трамвайных путях в центре города). И хождения босиком по ижевским лужам и ручьям с дальнейшим купанием в пруду. И конечно, бесконечные разговоры и чтения друг друга с последующим нелицеприятным обсуждением (кстати, стихи Болтышев слышал замечательно).

А однажды Валерка полез за меня драться. Собственно, начал-то драку, виноват, как раз я, но с продолжением у меня получилось как-то совсем не очень. Но Валерка (не ради справедливости, а за друга) это дело достойно завершил. Дрался он, а также стрелял, рыбачил и пел значительно лучше меня.

Но это все ижевский период. А потом я переехал в Москву, и Валерка стал туда наезжать (как и я – в Ижевск). Дружба не прервалась, не стала виртуальной.

Я познакомил Валерку с замечательным старым писателем Александром Михайловичем Борщаговским

Борщаговский более всего известен как первый «космополит» – театральный критик и автор повести «Три тополя на Палихе», по которой потом сняли знаменитый фильм «Три тополя на Плющихе».

Александр Михайлович сразу очень высоко оценил Валеркин прозаический дар и стал его пропагандировать, благодаря чему у Валерки вышли рассказ в «Новом мире» и книга в Москве (в «Молодой гвардии»). Оказавшаяся единственной московской. Вышло бы и больше. Но, во-первых, писатель Болтышев был крайне несуетлив, требователен к себе и самокритичен, а во-вторых… Потом времена изменились, и в потоке возвращаемой литературы не то чтобы не хотелось затеряться, а скорее – не хотелось ему мешать. Валеркина легендарная деликатность доходила даже до таких степеней!

Между тем те, кто слышат слово, Болтышева ценили неизменно высоко.

Однажды мы гуляли с ним по Переделкину в крайне благостном настроении. При нас были: душистая майская погода, черный хлеб, лук и пиво. И я сообразил, что, кроме как сидеть на пенечках, можно зайти в гости к замечательному поэту и тончайшему ценителю литературы Александру Петровичу Межирову. Мне очень захотелось их познакомить. Что и было сделано. Они друг другу с первого взгляда понравились. Валерка подарил Межирову свою книжку. Спустя некоторое время, когда Александр Петрович возвращал мне другую книжку, которую я дал ему почитать, – одной до сих пор супермодной писательницы, Межиров сказал: «Не-е-ет, это не стиль, это имитация стиля, вот у вашего Валеры – стиль!» Я радостно не возражал.

А как-то на Новый год Валерка с супругой приехали к нам. Приехал к нам по сложившейся традиции и великий Алексей Герман с женой-соратницей Светланой Кармалитой. Почему-то в тот раз мы с Валеркой ночь напролет горланили песни (причем Болтышев меня все время укорял, что я пою на полтона ниже, а мне-то что!). Герман на него долго и пристально смотрел, а потом вдруг предложил сняться в своем фильме «Трудно быть богом». Валерка оторопел, но согласился попробоваться… Благодаря чему мы все, его друзья, можем теперь по много раз пересматривать германовский шедевр – хотя бы для того чтобы в предельно насыщенных брейгелевско-босховских кадрах находить Валерку…

Сам Болтышев снятый фильм уже не увидел.

А его проза никуда не денется. «Когда устанут от плохого и возжелают лучшего, – писал Давид Самойлов, – настанет время…» – далее перечислялись фамилии замечательных, но не самых популярных поэтов. Думаю, к ним можно смело добавить и имя прозаика Болтышева.

Памяти Валерия Болтышева

1

Не знал ты, как жизнь закончится.

А знаешь, чего мне хочется?

Поговорить с тобой, поговорить,

веселый глинтвейн сварить.

И у табачной лавочки,

где в блестках еловые лапочки,

почувствовать остро, что Новый год! –

прошедший, счастливый тот.

Мы в эти блестки вглядывались,

о будущем не догадывались.

И падал неспешный снежок густой –

велеть бы ему: «Постой!»

2

Что с тобой, дружище, приключилось,

не узнают люди никогда.

Это называется беда.

Но она за нами волочилась

много лет – последних для тебя,

а порой бросала нас, любя.

Выбрала тебя – ты был красивей,

мужественней, строже и добрей.

…Парикмахер, ты меня побрей! –

чтобы не был я, как мерин, сивый.

Чтоб она мной не пренебрегла –

сколько надо, столько и ждала.

3

Ты был рыбаком и рыбкой

и часто себя ловил

на том, что встречал улыбкой

крючок, достающий ил.

Ты возненавидел то, что

удерживает на земле

меня – даже если тошно

от рукописи в столе.

У берега бултыхаюсь,

а ты уплыл далеко.

В несовершённом каюсь,

и ты прощаешь легко.

P. S. Когда у Валерки случился 50-летний юбилей, поймал себя на диковатой мысли: ну, слава богу, до пятидесяти дожил!..

«Поехали по небу, мама»: О Денисе Новикове

От этого поколения я ждал нового поэта. Как-никак первое за многие годы непоротое поколение – одряхлевшей Софье Власьевне (так конспиративно называли советскую власть на московских кухнях всей страны) было уже лень мочить розги.

Эти русские мальчики из крупноблочных домов с улицы Строителей – хоть в Питере, хоть в Москве – по иронии судьбы глотнули и тайной свободы брежневского разлива вместе с первым портвейном в подъезде, и вышли из этого подъезда на негаданную горбачевскую волю. Ветер перемен вроде бы избавил их от тяжкого застойного похмелья. И именно один из них сформулировал общее отношение к тому, в чем все мы жили, но что сам-то он едва успел увидеть:

…и май не любили за то, что он труд,

и мир уж не помню за что.

Им было по семнадцать-восемнадцать, когда миллионными тиражами начали публиковать прозу и стихи, за чтение которых недавно определяли в ГУЛАГ. Они первые в России XX века вовремя прочитали и «Архипелаг…», и Бердяева. И потому поэт не нашего, а этого поколения мог написать:

А мы, Георгия Иванова

ученики не первый класс,

с утра рубля искали рваного,

а он искал сердешных нас.

‹…›

А мы – Георгия Иванова,

а мы – за Бога и царя

из лакированного наново

пластмассового стопаря.

‹…›

Еще до бело-сине-красного,

еще в зачетных книжках «уд»,

еще до капитала частного.

– Не ври. Так долго не живут.

Автор этих строк – Денис Новиков – долго и не прожил. В последний день 2004-го високосного года, когда вся страна краем уха ностальгически слушала, как «по улице моей который год звучат шаги – мои друзья уходят», он ушел навсегда. Было ему 37.

Помните Высоцкого – «при цифре 37 меня бросает в дрожь»? Только вот заканчивалась эта песенка неуклюже выраженным и необоснованно оптимистичным предположением: «срок жизни увеличился, и, может быть, концы поэтов отодвинулись на время». (Впрочем, про себя-то и других поэтов-ровесников или чуть старше Высоцкий написал точно.)

А поколение Дениса Новикова вернулось к прежним правилам русской словесности ХIХ – начала ХХ века.

Почему, господи?!

Последняя строфа стихотворения Дениса, которое я цитировал, звучит так:

Открыть тебе секрет с отсрочкою

на кругосветный перелет?

Мы проиграли с первой строчкою.

Там слов порядок был не тот.

Кажется, это и есть самый точный ответ. Данный поэтом за десять лет до смерти.

…Мы-то успели привыкнуть, а то и приспособиться к лицемерию застоя – нас и нынешний цинизм, порой изумляя, порой возмущая, все же не убивает – кожа заскорузла. А у русских мальчиков-восьмидесятников она была или обожжена Афганом (иногда до кости), или задубела на ветру первых «стрелок» и «разборок», или – у не участвовавших ни в том ни в другом – так и осталась слишком нежной. Слишком – для того, чтобы адаптироваться к безвременью корпоративного чекизма, к тусовочному распределению ценностей – в том числе и духовных, к планомерному снижению или уничтожению критериев.

Денис попробовал адаптироваться и даже ломался вместе с Временем. Спорил, ссорился, нарывался на скандалы. Пытался найти себе удобную нишу, как многие его более конформные сверстники. Ничего не получилось. И в последние годы своей жизни он резко разорвал с литературным кругом.

Его уже нельзя было представить, как в сборнике «Личное дело», под одной обложкой с Гандлевским, Кибировым, Приговым, Рубинштейном, Айзенбергом… Самый молодой и ранний из них, Денис стал настаивать, что он – не из них. Так и оказалось.

Он никогда не шел на поводу у литературной моды, не «интересничал», не эпатировал ради эпатажа, не хотел казаться сложнее себя. И поэтому звук у него – чистый. А еще – глубокий. Тот самый баритон, который очень подходит для неосуществленной сейчас настоящей гражданской лирики.

Критики и читатели ждали «красивого, двадцатидвухлетнего». А он был. Вот этот самый – светловолосый, с черными бровями, длинноногий, остроумный – Денис Новиков. Но его проморгали. Не до того было? Так зачем же тогда устраивать плач Ярославны на кладбищенской стене советской литературы?

Когда Новиков был совсем молодым, о нем говорили, его хвалили – как же, такой маленький, а пишет совсем как большой. Но стоило Денису вместе со стихами вырасти – говорить перестали.

Любопытно, куда девается интерес к молодым поэтам, когда они становятся зрелыми и действительно – поэтами. Переходит на новых молодых? И потом с ними произойдет то же самое?

Я и на себе испытал нечто подобное, но, имея прививку совковой раздвоенности, успокоился пушкинской формулой «пишу для себя, печатаюсь для денег». А Денис, все поставивший на кон, почувствовал безысходность. Причем не только для себя.

Еще в 1992-м, когда, смиренно перенося шокотерапию, большинство обольщалось радужными перспективами, Новиков написал лишенное иллюзий стихотворение «Россия»…

Ты белые руки сложила крестом,

лицо до бровей под зеленым хрустом,

ни плата тебе, ни косынки –

бейсбольная кепка в посылке.

Износится кепка – пришлют паранджу,

за так, по-соседски. И что я скажу,

как сын, устыдившийся срама:

«Ну вот и приехали, мама».

‹…›

Подумаем лучше о наших делах:

налево – Мамона, направо – Аллах.

Нас кличут почившими в бозе,

и девки хохочут в обозе.

Поедешь налево – умрешь от огня.

Поедешь направо – утопишь коня.

Туман расстилается прямо.

Поехали по небу, мама.

Я знал Дениса с его семнадцати лет. Как-то пытался помочь ему вписаться в окружающую действительность: устроил на работу в свой литературный отдел в «Крестьянке», чуть позже в перестроечном «Огоньке», потом – «Русская виза», бесславно скончавшаяся. Попытался притащить за собой в «Новую», порекомендовал для участия в Европейском фестивале поэзии в Бельгии… (Больше, увы, ничем помочь не смог.)

Позднее Европа сыграла свою роль в жизни Дениса. Он влюбился в англичанку Эмили (ей посвящен большой цикл стихов), выучил английский и практически эмигрировал. Пытался взаимодействовать с другой, лондонской, жизнью, что-то делал для Би-би-си. Но – не сложилось. Хотя «за бугром» его успел заметить и благословить Иосиф Бродский, написавший послесловие к книге стихов Новикова. А потом появилась другая англичанка, родившая ему дочь…

И все-таки Денис вернулся. Но на родине почувствовал, до какой степени нигде и никому не нужен. Кроме ждавшей его все годы девушки Юли, ставшей вскоре его женой. С ней он и делил одиночество, падал внутрь себя – это самый рискованный прыжок, доступный человеку. Но ведь такому сильному, распирающему изнутри дару необходимо эхо. Однако вместо него он испытал на себе другой физический феномен:

Обступает меня тишина,

предприятие смерти дочернее.

И когда последняя, самая сильная книга стихов Дениса Новикова «Самопал» («Пушкинский фонд», СПб., 1999) прошла незамеченной, он решил, что стихи – это его сугубо частное, действительно личное дело, и порвал с литературным кругом окончательно.

Да и как его книга могла быть всерьез замечена? Тираж «Самопала» – 1000 экземпляров. Такими были поисковые тиражи 1900-х годов, когда на всю Российскую империю (исключая Финляндию и Польшу) приходилось 120 000 человек с высшим образованием. Сейчас таковых больше. Но они – другие.

А в последние годы Денис успел, кажется, только одно – уйти из жизни большинства людей, любивших его. Он как будто заранее подготовил всех к тому, что его скоро не будет. И даже о его похоронах родные никому не сообщили. Теперь каждый из нас вспоминает, когда видел Дениса в последний раз…

Поэтическое поколение Дениса Новикова приказало всем нам долго жить. И может быть, – все-таки что-нибудь сделать для того, чтобы самая читающая женские детективы страна снова научилась видеть и слышать. Даже – когда-нибудь – поэзию.

Денису Новикову

1

Не хотел быть старше

тридцати семи.

О почтенном стаже

на воздухе, с людьми

и не мыслил даже –

мол, новеньким прими…

2

Остаться непрочитанной строкою?..

Придется сделать что-нибудь такое,

чтобы хоть строчку знали наизусть,

а если две – кто возражает? – пусть.

Для этого не жалко и разбиться

в лепешку – если ты самоубийца,

то, стало быть, недюжинный поэт

и все свершил – погиб во цвете лет.

Претензии, предъявленные миру,

теперь оправданны, и можно лиру

из пальцев выпустить. Закончен труд.

А что упало, точно подберут.

Они выбрали мертвую петлю: О поколении NEXT

Утилитарное назначение поэзии – сохранение вида. Потому что поэт – инструмент языка своего народа и прибор для постоянного уточнения человеческих ценностей. Почему же многие поэты кончают с собой? Или если что-то мешает исполнению назначения, ценность собственной жизни кажется пренебрежимо малой?

Последние три десятилетия в России установился климат, противопоказанный поэзии. В этом климате бурно растет совсем другая флора: развесистая клюква шоу-бизнеса и телесериалов, сорняки рекламы и постмодернистской псевдопрозы, ядовито-яркий пустоцвет «женских романов», мистических «ужастиков» и фэнтези.

Не так невинна вся эта развлекательно-продажная мишура – она перекрывает кислород настоящему. Как те же сорняки заслоняют солнце и вытягивают из земли соки, необходимые культурным растениям.

Те, кто был к началу 90-х постарше, оказались устойчивее к такому климату (можно провести примитивную аналогию с саженцами и уже принявшимися, более или менее крепкими деревьями). К тому же у нас – и это очень важно – были старшие, те, кого мы старшими считали (а тут уже можно сравнить относительную защищенность дерева в лесу с полной беззащитностью одинокого деревца в диком поле). И именно на нас, кажется, связь поколений (и времен) прервалась.

Мы сами, пятидесяти-шестидесятилетние, для этих ребят старшими не стали. Сергей, Борис и кто-то еще, неведомый, простите!

…Бориса Рыжего я не знал – прочитал его стихи уже после того, как он получил «Антибукера». Казалось бы, вот литературная премия – значит, гарантированное внимание к молодому поэту, раннее признание и поддержка литпредшественников. Но, как выяснилось, этого оказалось далеко не достаточно.

Все нынешние премии – увы, только симулякры нормального литературного процесса. Ни читателей, ни даже заинтересованного отношения цеха (за отсутствием такового) они не дают.

…Сергея Золотуского я знал много лет. Публиковал его стихи в «Огоньке» времен перестройки и гласности. Не раз разговаривал – чаще по телефону. Наверное, недостаточно существенными и слишком торопливыми были эти разговоры. Во всяком случае, в последние свои минуты его рука не потянулась к телефону набрать мой номер…

Даже естественное желание увидеть изданной свою уже подготовленную и смакетированную книгу не удержало Сергея.

Борис Рыжий, Сергей Золотуский да, безусловно, Денис Новиков – они и были неформальными лидерами поколения NEXT, а значит, надеждой современной русской поэзии. Потому что не занимались эпатажем, не следовали моде писать «под Бродского», не силились казаться сложнее (как многие из постмодернистов) или проще (как концептуалисты) себя. У каждого – своя интонация, своя непридуманная боль, движущая сила настоящих стихов.

Конечно, надеюсь, есть еще кто-то из этого поколения. Заходят же в редакции и на поэтические вечера странные молодые люди. Некоторые – не без способностей.

За всех – страшно.

Что-то подобное происходило в Америке сороковых лет прошлого века. Об этом писал Генри Миллер:

«Большинство одаренных молодых людей, попадавшихся мне в этой стране, производили впечатление слегка тронутых. А что ж вы хотите? Они… жили с фанатиками жратвы и выпивки, продавцами успехов, изобретателями технических финтифлюшек, гончими из рекламных свор. …Кто, кроме горстки отчаянных душ, сможет распознать произведение искусства?..

“Отправляйтесь на Запад, юноша!” – так говорили когда-то. Сегодня нам приходится говорить: “Застрелитесь, юноша, здесь вам не на что надеяться”.

Я знал кое-кого, кто сумел выстоять и добраться до вершины… правильнее сказать, под купол дешевого цирка».

Ловлю себя на том, что и у меня иногда возникает малодушное желание залезть в этот самый дешевый цирк – под этот самый купол (он же – потолок). Но все-таки не для того, чтобы изобразить свое сальто-мортале и сорвать аплодисменты. Нет – чтобы сдернуть оттуда балаганных литературных циркачей, пошлыми трюками отвлекающих внимание невзыскательной публики от настоящих артистов, которые исполняют свои смертельные номера под открытым небом.

Не для случайных зевак, конечно, – для самих себя и Кого-то, Кто, может быть, смотрит на весь наш цирк с другой стороны небесного купола.

Вместо молитвы: О несобранной книге стихов Анны Саед-Шах

Мы с Анечкой (так почему-то называли ее все, она сама удивлялась) много лет собирались составить стихотворную книжку на двоих. Такой лирический диалог, состоящий из стихов или посвященных друг другу, или написанных друг о друге. Еще должны были там быть произведения, созданные совместно, – в основном иронические.

Эту книгу даже не надо было писать – только собрать то, что накопилось за многие годы жизни вместе. Вот так и прособирались…

Анечка стала самой страшной моей потерей, а была счастьем. Ушла внезапно, мгновенно. Она хотела еще многое сделать – и в прозе, и в кино. Ну а стихи у нее, как у истинного поэта, писались сами. Причем – накатами, по нескольку стихотворений одновременно.

О ней писали Евтушенко, Самойлов, Лиснянская, Рейн, Рассадин. Станислав Борисович, в частности, говорил о ее «высоком уровне нравственных претензий».

А что прежде всего приходит в голову мне, когда я думаю о ее стихах? Анин голос узнаваем, ни на чей не похож. Переводами готовых смыслов она никогда не занималась. Стихи для нее были главным инструментом самосознания и мирочувствования…

Но писать об Анечке, ее стихах и прозе сколько-нибудь внятно я пока не в состоянии. Когда смогу, не знаю. Поэтому просто процитирую ее стихотворение, которым могла бы завершаться наша общая с ней книга-диалог.

Вместо молитвы

Четвертый день по пустякам не сердится,

за все благодарит или молчит…

Я не пойму – его больное сердце

зачем Тебе?

Пускай себе стучит.

Зачем Тебе такой упрямец бедненький,

Ты без него не понесешь урон,

там у Тебя хватает собеседников,

здесь, у меня, всего лишь – Ты да он.

Пускай он здесь живет, со мною мается

и как дитя пузырит пену дней…

Там, у Тебя, такие собираются! –

и старше,

и красивей,

и умней.

(Не позднее 2009-го)

Эта Анечкина молитва, кажется, была услышана. В отличие от моей, где есть такие слова:

Ты уж прости мя, Боже,

сразу по жизни всей.

Ту, кто всего дороже,

не забирай, не смей!..

Однако посмел…

Примечания

1

За и в силу рельефа над памятником Юры, который сделал Нугзар Мгалоблишвили и назвал собиранием креста (а памятник этот с каждым годом становится все больше похож на самого Щекоча), расположена могила некой Феодосьи Пантелеевны Холод 1921 г. р.

2

Пояснения о героях поэмы см. ниже.

Content

Олег Хлебников.
Заметки на биополях

Три отца и много дядек. Документальная повесть

Культбаза

Первый и второй

Окуджава сам по себе и с хором

Сухуми – Мухус (Палиндром)

Пятимерный шар

Сосед Вознесенский

Калитка к Пастернаку

Верхние и нижние

Как горел «Огонёк»

Тридцать лет в электричке Щекоча

Собеседники

Герман: Трудно быть с Богом?

Дядька Слуцкий и белый негр

Крутой маршрут: Пермь – Таджикистан – Болгария

Две страны: одна – ненастоящая

Артиллерия бьет по своим, или Игра со страхом

Шестидесантник Евтушенко

Послал мне Господь второго, и о его мягкой эмиграции

Третьим будет

Вместо эпилога

Улица Павленко. Староновогодняя поэма

Краеведческое вступление

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Постскриптум

Пояснения

Ушедшие поэты. Эссе

Как меня с Велимиром спутали: О себе и В. В. Хлебникове

Потомок Пушкина по линии Блока: О Владиславе Ходасевиче

Она предпочла Кремлю лагерный барак: Об Анне Барковой

Я

«Неточная рифма безнравственна»: Об Арсении Тарковском

Cоветский Иов: О Борисе Слуцком

Его серебряный шар – со свечою внутри: О Юрии Левитанском

Памяти Юрия Левитанского

Последний голос Серебряного века: Об Инне Лиснянской

Смотритель Вавилонской башни: О Вячеславе Вс. Иванове

У нее даже в имени два «ах»: О Белле Ахмадулиной

Если бы Володя дожил до Владимира Владимировича: О Владимире Высоцком

Трагический сюрреалист: О Юрии Кузнецове

Сов. ок концептуальной кисти Дмитрия Александровича: О Д. А. Пригове

Светлый человек с чувством черного юмора: Об Олеге Григорьеве

Лучший сибирский поэт: Об Анатолии Кобенкове

Автоэпитафия

Многие были совсем другими: Одна из непрочитанных всерьез книг Валерия Болтышева называется «Многие другие»

«Поехали по небу, мама»: О Денисе Новикове

Они выбрали мертвую петлю: О поколении NEXT

Вместо молитвы: О несобранной книге стихов Анны Саед-Шах

Вместо молитвы

Примечания