Редикер Маркус

Корабль рабов

Маркус Редикер

КОРАБЛЬ РАБОВ

ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Электронные версии книг на сайте www.prospekt.org

Москва 2021

© Амбарцумян Г. Р., перевод, 2020 © Шахназаров К. Г., предисловие, 2020 © ООО «Проспект», 2020

Предисловие Карена Шахназарова

Изображение на обложке: Иоганн-Мориц Ругендас «Невольничье судно», 1830 г.

Предисловие

Несколько лет назад в одном из книжных магазинов Нью-Йорка я обратил внимание на книгу под названием The Slave ship: a human history («Корабль рабов: История человечества») известного американского ученого Маркуса Редикера. С некоторыми работами Редикера я уже был знаком, они мне запомнились, да и у соответствующего раздела в книжном оказался не случайно — я интересовался публикациями, связанными с этим весьма драматичным периодом мировой истории.

Надо сказать, что книг о трансатлантической работорговле на западе издается довольно много. Эта тема давно привлекает историков, социологов, экономистов, и все больше исследователей согласны в том, что основы современного процветания США и Европы были заложены в «золотой век работорговли» — так историки называют XVIII столетие. Всего же активная продажа людей продолжалась без малого четыре века: с конца XV по конец XIX в. По оценкам ученых, за это время из Африки было вывезено более 12 млн человек, четверть из них погибли в дороге. Миллионы рабов создали условия для развития капитализма в Новом Свете. Именно благодаря «неграм на плантациях» стали возможны накопление первоначального капитала и последовавший затем в XVIII в. взлет научно-технической мысли. Кстати, сам невольничий корабль в каком-то смысле являлся олицетворением капитализма — на нем все было утилитарно, надежно и подчинено главной цели: перевезти как можно больше «живого товара» при наименьших потерях. По сути, трансатлантическая торговля рабами явилась первым глобальным предприятием, в котором одновременно были задействованы тысячи людей: моряков, врачей, инженеров, строителей, работорговцев, политиков и многих других. Это была именно индустрия, изменившая мир.

В этом отношении книга Маркуса Редикера, которую я имею честь представить российскому читателю, являет собой серьезное, фундаментальное исследование, позволяющее оценить масштабы четырехсотлетней исторической драмы, и в то же время его труд — это своеобразная книга судеб. Для сотен персонажей документального романа Редикера плавание на корабле невольников становилось переломным моментом, после которого их жизнь менялась навсегда. Мозаика, составленная Редикером из человеческих историй, производит сильное впечатление, способное изменить представление об истории и современности. Многие проблемы западной цивилизации, о которых сегодня говорят средства массовой информации, имеют непосредственное отношение к описываемым событиям. Мне кажется, что издание «Корабля рабов» на русском языке — нерядовое событие в нашей литературной жизни.

Карен Шахназаров

Введение

Женщина лежала на дне большого каноэ в трех или четырех дюймах от грязной воды, укрывшись грубой накидкой. Каждой клеточкой утомленного долгой дорогой тела она ощущала ритмичные движения весел, но не знала, куда ее везут. Уже три луны они плыли по реке через топи и болота. Несколько раз по дороге ее перепродавали. В тесном помещении посреди лодки, где уже несколько дней ее держали вместе с десятками других узников, она узнала, что этот этап путешествия подходит к концу. Ей удалось перебраться через влажное тело одного из обессилевших пленников на другую сторону каноэ, и теперь она смогла приподнять голову и выглянуть за борт. Впереди находилось owba coocoo — судно, построенное для того, чтобы пересечь «большую воду». В ее родной деревне появление этого корабля считали страшной бедой, поэтому быть проданной белым мужчинам и отправиться на борт owba coocoo было для нее худшим из несчастий [1].

Вновь и вновь каноэ скользило по волнам, и всякий раз, когда нос лодки опускался, женщине удавалось бросить взгляд на судно, похожее на остров на горизонте. Когда они подплыли ближе, оно оказалось более похожим на огромную деревянную коробку с тремя высокими шипами. Поднялся ветер, и женщина почувствовала необычный, но знакомый ей особый запах пота, страха и болезней. Дрожь пробежала по ее телу.

Увидев слева от каноэ отмель, она решилась. Гребцы плавно опускали весла в воду, и, переждав еще два, три, четыре взмаха, она, наконец, выпрыгнула за борт и поплыла изо всех сил, чтобы спастись от тех, кто ее пленил. Она услышала всплеск воды, когда двое гребцов нырнули за ней. Но когда женщина оглянулась, она увидела, что мужчины повернули назад и забираются обратно в лодку. Выбравшись на топкий берег, она заметила рядом с каноэ крупную серую акулу, приблизительно восьми футов длиной, с тупой круглой мордой и маленькими глазами. Осыпая акулу проклятиями, мужчины изо всех сил били по воде веслами, чтобы ее отпугнуть. Доплыв до отмели, они с трудом вытащили каноэ из воды и бросились за беглянкой. Женщина пыталась бороться, но безрезультатно. По вязкому песку было трудно двигаться, в воде ждала акула. Мужчины догнали ее, связали грубой лозой запястья и щиколотки и опять бросили на дно каноэ. Потом они снова начали грести и вскоре запели. Через некоторое время женщина услышала, сначала тихо, потом все громче, другие звуки — так от удара волн по корпусу большого корабля скрипели доски. Затем раздался приглушенный окрик на незнакомом языке.

С каждым энергичным ударом весел судно приближалось и становилось все более устрашающим. Запахи стали ощутимее, звуки — резче: с одного конца судна доносились крики и вопли, с другого низкое, жалобное пение. Все перекрывал визг детей, создававших невыносимый шум, они барабанили по древесине, и из-за этого едва можно было разобрать какие-то слова: кто-то просил menney — воду, кто-то проклинал myabecca — богов. Когда гребцы подвели каноэ ближе к судну, женщина разглядела темные лица в проеме маленьких окошек почти над самой водой. За ней наблюдала дюжина черных женщин с детьми и несколько краснолицых мужчин. Они видели, как она пыталась сбежать. Мужчины перекрикивались резкими и раздраженными голосами, обмениваясь короткими и лающими фразами. Каноэ доставило ее на корабль невольников.

Гребец с каноэ развязал путы и подтолкнул женщину к веревочной лестнице, вместе с остальными пятнадцатью почти обнаженными узниками она взобралась наверх.

Несколько мужчин поднялись на борт с ними, среди них был и черный торговец в золотистой соломенной шляпе, который сопровождал пленников до owba coocoo. Почти все люди из этой группы, включая женщину, были поражены видом судна, но несколько пленников-мужчин казались до странности невозмутимыми — настолько, что даже переговаривались с белыми на их языке.

Это был странный мир — высокие стволы деревьев с обрубленными ветвями; странные инструменты; взметнувшаяся куда-то ввысь сложная путаница из канатов. Свиньи, козы и домашняя птица бродили по главной палубе. У одного из белых был местный попутай, у другого обезьяна. Owba coocoo был таким большим, что на его борту была даже своя собственная ewba wanta — маленькая лодка. Другой белый мужчина отвратительного вида искоса осмотрел женщину и, сделав непристойный жест, попытался ее схватить. Она бросилась на обидчика и расцарапала ему лицо до крови, прежде чем он смог оторвать ее от себя. Он трижды больно стегнул ее небольшим кнутом, который держал в руках. Черный торговец вмешался и оттолкнул ее в сторону.

Когда к ней вернулось самообладание, она смогла рассмотреть других невольников на палубе. Все они были молоды, некоторые из них еще совсем дети. В деревне она считалась женщиной среднего возраста, но здесь она казалась старой. Ее купили только потому, что хитрый черный торговец продал большую группу всю целиком, не оставив капитану выбора, кроме как купить всех или не получить ни одного. Женщина была старше всех остальных пленников.

Некоторые люди на корабле говорили на ее родном языке — языке народа игбо, но многих других она не понимала. Среди невольников были также жители соседних с ее родиной земель — народ аппа и более темнокожие и крупные оттамы. Некоторые из пленников, как она поймет позже, находились на борту судна уже в течение многих месяцев. Первых двух матросы назвали Адамом и Евой.

На корабле трое или четверо терли палубу; остальные что-то мыли. Моряки раздали маленькие деревянные миски для еды. Корабельный кок положил некоторым мясо и хлеб, остальным клубни ямса, которые он полил пальмовым маслом.

На главной палубе стояла невообразимая суета. Белый человек с загорелым дочерна лицом пытался прекратить шум, прикрикнув: «Domona! — Тише!» Двое других белых казались самыми важными людьми на этом судне. Один из них был капитаном, его приказы другие белые люди бросались исполнять бегом. Второй был врач, и вместе с капитаном они внимательно обследовали всех новых невольников — у каждого они проверяли голову, глаза, зубы, ноги и руки, живот. После того как они осмотрели семью — мужа, жену и детей, которых только что доставили на корабль, мужчину со слезами на глазах забрали и увели за закрытую дверь на носовую часть судна. Оттуда доносились чьи-то крики, человека pem pem — избивали, и он кричал от боли. Сквозь его стоны женщина разобрала слова на немного знакомом ей языке ибибио.

После того как ее тоже проверили, белый мужчина рявкнул: «Спускайся вниз! Быстро!» — и толкнул ее к большому квадратному отверстию в палубе. Молодая девушка рядом с ней, испугавшись, что новая пленница не поняла приказа, быстро прошептала: «Gemalla! Geyen gwango!» Спустившись вниз по лестнице, женщина чуть не упала от слабости и тошноты, от ужасающего зловония у нее закружилась голова. Ей хорошо был знаком этот awawo — запах смерти. Он исходил от двух больных женщин, одиноко лежащих в темном углу, без присмотра, около athasa — «бочек с нечистотами», как их называли белые. Женщины умерли на следующий день, и их тела были выброшены за борт. Почти сразу же вода забурлила и покраснела. У акулы, которая следовала за ее каноэ, наконец появилась еда.

*******

История этой женщины — лишь один акт драмы, которую знаменитый афроамериканский ученый У. Е. Б. Дюбуа назвал «самой большой драмой человечества за последнюю тысячу лет» — когда «10 миллионов человек были перемещены из тенистой красоты их родного континента в новооткрытое Эльдорадо Запада, где они спустились в ад». Оторванную от своей родной земли женщину, как и многих других, доставили на борт работоргового судна и переправили в Новый Свет на плантации сахарного тростника, табака или риса, где рабы трудились ради благосостояния своих хозяев. Эта книга последует за пленниками на невольничий корабль — который оказался страшным и мощным европейским орудием такого порабощения. [2].

Драма разыгрывалась с бесчисленными вариациями в течение длительного периода, и ее действующими лицами стали не единицы, а миллионы людей.

Почти за четыреста лет работорговли, с конца XV до конца XIX в., 12,4 млн душ были погружены на суда работорговцев. Они прошли по Среднему пути^1 через Атлантику до сотен пунктов назначения, растянувшихся более чем на тысячи миль. Во время этого ужасного пути 1,8 млн человек умерли, тела были выброшены в воду, где их разодрали следовавшие за судами акулы. Более 10,6 млн выживших попали в кровавую мясорубку смертоносной плантационной системы, которой они будут сопротивляться всеми мыслимыми способами [3].

Однако даже эти чудовищные цифры не передают всего масштаба этой драмы. Многие люди, попавшие в неволю в Африке, умерли еще на пути к кораблям, однако отсутствие каких-либо документов не позволяет провести точные подсчеты таких потерь. Исследователи полагают, что от момента пленения до доставки на работорговое судно (в зависимости от времени и места) из десяти пленников погибали от одного до пяти. Принятая 15-процентная смертность, куда нужно добавить погибших по дороге и в факториях на африканском побережье, означает еще 1,8 млн человек, погибших в Африке. Еще 15% (или больше, в зависимости от региона) — это около 1,5 млн человек, которые умерли в течение первого же года невольничьей жизни в Новом Свете. На разных этапах — от пленения в Африке до плавания по Среднему пути и эксплуатации в Америке — умерли приблизительно 5 млн мужчин, женщин и детей. Иначе говоря, из 14 млн попавших в неволю людей «был собран урожай» в 9 млн рабов. «Самая большая драма» Дюбуа была трагедией... [4].

Так называемый Золотой век этой драмы пришелся на период 1700-1808 гг., когда пленников перевозилось больше, чем в другие времена, — примерно две трети от общего числа. Больше 40% из них, или более 3 млн человек, были доставлены на доставили британские и американские корабли. Предметом исследования данной книги стали именно эти суда с их командой и невольниками в XVIII в. Несмотря на то что постепенно уровень смертности на работорговых судах уменьшался, общее число смертей оставалось прежним: около 1 млн рабов погибли в результате работорговли и половина из них — в британских и американских портах. Эти цифры пугают, потому что те, кто вел торговлю людьми, знали о высокой смертности, но так или иначе на ней зарабатывали. Человеческий «убыток» был просто частью бизнеса, он был предусмотрен и подсчитан. Африканский автор О. Кугоано, сам прошедший Средний путь, как и многие другие писатели, кто стоял в основе движения за отмену работорговли в 1780-е гг., осудили и приравняли торговлю людьми к простому и очевидному убийству [5].

Кто были действующие лица этой драмы, откуда их доставили и куда везли? В период между 1700 и 1808 гг. британские и американские торговцы отправляли суда за рабами в шесть основных областей Африки: Сенегал, Сьерра-Леоне, на Золотой берег, Бенинский залив, залив Биафра и в Западную часть Центральной Африки (в Конго и Анголу). Суда перевозили пленников в первую очередь на британские сахарные острова (туда попало более 70% всех рабов, половина из них — на Ямайку), значительную часть рабов переправили французским и испанским покупателям в результате специального соглашения, названного «Асьенто»[2]. Почти каждый десятый был отправлен в Северную Америку. Больше всего рабов попали в Южную Каролину и Джорджию. После того как невольники сходили с корабля, начинался новый акт драмы [6].

На палубах невольничьих судов разные, но похожие одна на другую человеческие трагедии повторялись вновь и вновь в течение долгого XVIII столетия. Каждая из них значительна не только для своего времени, но и для нашего. Их главными действующими лицами были капитаны судов, разношерстная команда, многонациональные пленники и в конце этого периода — аболиционисты^3 из среднего класса, которые обращались к образованной читающей публике в Великобритании и Америке.

Первая часть книги, описывающая эту драму, раскрывает отношения между капитаном невольничьего судна и членами его команды, которых называли людьми, «не имевшими ни изящных пальцев, ни изящных носов», поскольку они занимались грязным бизнесом во всех смыслах этого слова [7]. Капитаны были жестокими, неуправляемыми людьми, обладавшими огромной властью, они в любой момент были готовы использовать плеть и благодаря этому контролировали большое количество людей. Силовые методы власти применялись как к членам команды, так и к сотням пленников, которых они перевозили. Дисциплина часто держалась на жестокости, и многих матросов запороли до смерти. Кроме того, как показали современные исследования, команду на таких судах кормили плохо, их заработок был низким, а смертность — высокой. Матросы сложили об этом такие слова:

Надо бояться залива Бенин;

Здесь сорок заходят, выходит один.

Многие матросы умерли, кто-то ослеп, другие страдали от изнурительных болезней. Из-за этого капитаны и команда постоянно враждовали, что видно из их прозвищ: Сэмюэл Пейн^4 был жестоким капитаном; Артур Фьюз^5 был матросом и мятежником.

Как матросов привлекали к участию в этой смертоносной торговле, и какие взаимоотношения складывались между капитаном и командой? Как они изменялись, когда на борту появлялись пленники? [8]

Отношения между моряками и невольниками, которые были основаны на разнообразных видах насилия (в том числе практиковалось также изнасилование женщин), составляют вторую часть книги и драмы. Капитан применял насилие, матросы выполняли его приказы — собрать пленников на борту, убрать за ними на палубе, раздать еду, заставить их двигаться («танцевать»), следить за их здоровьем, дисциплиной, наказывать их — короче говоря, медленно превращать рабов в предметы потребления для международного рынка труда. Эта часть драмы также рассказывает о бесконечно изобретательном сопротивлении тех, кого везли на этих судах, — от голодовок и самоубийства до прямого восстания. В результате взаимодействия между моряками и невольниками последние воспринимали культуру завоевателей, особенно их язык и технические знания, например о работе кораблей.

В центре третьей части — конфликт и сотрудничество среди самих невольников, когда люди разных классов, этнических принадлежностей и полов были брошены в полный ужаса трюм работоргового корабля. Как могло взаимодействовать это «множество черных людей, скованных вместе одной цепью»?

Они нашли способ обмениваться информацией обо всех сторонах их затруднительного положения, о том, куда их везут и что их ожидает. Жестокому заточению, насилию и преждевременной смерти они смогли противопоставить жизнеутверждающий творческий отпор, создав новые языки и культурные обычаи, прочные связи и сообщества на борту корабля.

Они назвали друг друга «товарищами по плаванию», что было равноценно понятиям «брат и сестра», и создали «фиктивное», но практически реальное родство взамен отнятого у них при пленении и порабощении в Африке.

Изобретательность в сопротивлении сделала их единство нерушимым, и в этом заключалось величайшее значение этой третьей части драмы [9].

Четвертая, и последняя, ее часть разыгрывалась уже не на корабле, а среди граждан Великобритании и Америки, после того как аболиционисты представили читающей публике ужасающие картины Среднего пути, среди которых основным было изображение работоргового судна «Брукс».

Томас Кларксон специально отправился в доки Бристоля и Ливерпуля, чтобы там собрать информацию о работорговле. Но как только стало известно, что он придерживается антиработорговых настроений, торговцы людьми и капитаны кораблей начали его избегать. Тогда молодой джентльмен, получивший образование в Кембридже, решил задавать вопросы матросам, которые имели непосредственный опыт в работорговле и могли многое о ней рассказать. Кларксон собрал и использовал эти свидетельства для борьбы с торговцами, владельцами плантаций, банкирами и правительственными чиновниками — со всеми, кто был заинтересован в работорговле и в институте рабства как таковом.

Успех движения аболиционистов заключался в том, что жители Британии и Америки узнали о чрезвычайном насилии на работорговых кораблях, которое было их основным определяющим признаком.

«Самая большая драма» имела мощный финал: рисунок работоргового корабля «Брукс», на котором было изображено 482 «плотно уложенных» раба, распределенных по разным палубам и отсекам судна. В конечном итоге именно это изображение способствовало успеху движения за отмену работорговли.

В Англии и Америке символическим началом этой драмы был 1700 г. Хотя торговцы и моряки уже давно занимались продажей людей, в том году доставка невольников впервые была официально зарегистрирована в Род-Айленде (который станет центром американской работорговли) и Ливерпуле (таком же центре в Британии, а в конце XVIII в. — всей атлантической работорговли).

В конце мая 1700 г. капитан Джон Данн на судне «Элиза» отплыл из Ливерпуля в неизвестный пункт назначения в Африке и потом на Барбадос, куда он доставил 180 рабов.

В августе Николас Хилгроув на корабле «Томас и Джон» совершил рейс из Ньюпорта, штат Род-Айленд, в неуказанный пункт назначения в Африке, а затем на Барбадос, где он и его моряки выгрузили со своего небольшого судна 71 невольника. С этого времени сотни работорговцев будут совершать такие рейсы из этих и других пунктов в течение всего наступившего XVIII в. [10].

Несмотря на разницу в количестве отправленных людей, методах их пленения и пунктах назначения рейсов, устройство и внешний вид работоргового корабля за весь период с 1700 по 1808 г. практически не изменились. Иногда суда делали более вместительными, что было крайне выгодно, так как с небольшой командой на них можно было перевезти значительно больше рабов. Для того чтобы справиться со спросом на невольников, стало возрастать количество кораблей, к тому же на них постепенно стала снижаться смертность, особенно в конце XVIII в.

Однако основы управления кораблем — от плавания до сохранения и реализации человеческого груза — оставались почти неизменными. Иными словами, капитан, матрос или африканский невольник, побывавший на корабле в 1700 г., через сто лет нашел бы его практически таким же [11].

В кораблях видели удивительное и мощное сочетание военной силы, передвижной тюрьмы и торговой фактории. Суда были оснащены пушками и обладали огромной разрушительной силой, при этом их боевой потенциал мог быть направлен как против различных европейских кораблей, крепостей и портов во время традиционных международных военных конфликтов, так и против неевропейских судов и портов ради расширения имперской торговли и колониальных завоеваний.

На этих кораблях постоянно велась длительная внутренняя война, во время которой команда (превратившаяся в тюремную стражу) сражалась с невольниками (заключенными), оттачивая свое оружие на тех, кто планировал побег или бунт. Корабль был также факторией, где «производили» рабов, удваивая их экономическую ценность после перевозки с рынков Восточной Атлантики на Запад и создавая рабочую силу, которая с XVIII в. значительно оживила мировую экономику.

Доставляя рабочие руки на плантации, невольничий корабль формировал «расы». Для каждого рейса капитаны нанимали разношерстную команду матросов, которых на побережье Африки называли «белыми». В начале Среднего пути на борт судов грузили многонациональную толпу африканцев, которые в американском порту становились «черными», или «негритянской расой». Это путешествие меняло всех участников, но невольники совершали превращение насильно.

После многих рейсов и верной службы во славу атлантической экономики невольничий корабль, наконец, попал в шторм. В XVIII в. противники работорговли начали интенсивную трансатлантическую агитацию и в итоге вынудили запретить перевозку рабов на судах — по крайней мере, после того, как британское и американское правительства приняли законы 1807-1808 гг. и ввели юридический запрет на работорговлю. Незаконно она процветала еще много лет, но решающий поворот в истории человечества был достигнут. Движение аболиционистов, вместе с революцией на Гаити, стали началом отмены рабства.

*******

Любопытно, что многие важные сюжеты этой драмы никогда не изучались и в богатой исторической литературе по атлантической работорговле никто не делал темой исследования сам невольничий корабль. Существуют превосходные труды о происхождении, периодах, масштабе и прибылях работорговли, но нет собственно исторического исследования самих этих судов, благодаря которым могла вестись торговля, преобразовавшая мир. Нет ни одного исследования инструмента самого крупного в истории принудительного перемещения людей, которое стало основой мировой глобализации. Не существует никакого изучения объекта, который облегчил «коммерческую революцию Европы», строительство плантаций и глобальных империй, развитие капитализма и, в конечном счете, индустриализацию мира. Можно сказать, что именно работорговый корабль и сложившиеся на нем социальные отношения (которые остались неизученными) сформировали современный мир [12].

Исследований этого вопроса мало, в то время как труды по истории работорговли обширны и глубоки, как сама Атлантика. Среди основных книг — значительное исследование Филипа Куртина «Африканская работорговля: перепись» (1969); классическая работа Джозефа Миллера «Путь смерти: торговый капитализм и ангольская работорговля 1730-1830 гг.» (1988), в которой исследуется португальская работорговля от XVII до XIX столетия; замечательное исследование Хью Томаса «Работорговля: история африканской работорговли, 1440-1870» (1999) и изящная микроистория Роберта Хармса одного плавания из Франции на Мартинику в 1734-1735 гг. Публикация «Данных трансатлантической работорговли», собранных под редакцией Дэвида Элтиса, Стефана Д. Беренда, Дэвида Ричардсона и Герберта С. Клейна, представляет собой исключительное академическое исследование [13]. Другие важные работы по истории работорговли были написаны такими авторами, как Тони Моррисон, Чарльз Джонсон, Барри Ансворт, Фред Д’Агуар, Керил Филипс и Ману Хербштейн [14].

Эта книга не является новой историей работорговли. Это скорее нечто более скромное — описание, в котором использованы как плодотворные предыдущие исследования, так и новые материалы, которые позволяют взглянуть на предмет с другой стороны — со стороны палубы невольничьего судна. Конечно, данная книга не может дать исчерпывающего обзора всей темы. Еще должна быть написана более широкая сравнительная история кораблей всех атлантических хозяев — не только Великобритании и американских колоний, но также и Португалии, Франции, Нидерландов, Испании, Дании и Швеции. Больше внимания нужно уделить соединительным звеньям между Восточной Атлантикой, африканскими обществами, работорговыми кораблями и плантациями двух Америк. Есть все предпосылки, чтобы изучить «самую большую драму последней тысячи лет истории человечества» [15].

Постановка в центр исследования работоргового судна расширяет число и разнообразие участников этой драмы и делает само повествование, от введения до эпилога, более сложным. Если раньше историки обращали внимание только на относительно небольшие, но имеющие сильную власть группы торговцев, плантаторов, политических деятелей и аболиционистов, то теперь акцент сделан на сотнях капитанов, тысячах моряков и миллионах рабов. Невольники были первыми людьми, выступившими в качестве аболиционистов, потому что они ежедневно боролись против рабских условий на борту судов. За долгое время они нашли союзников среди столичных активистов и матросов-диссидентов, святых среднего класса и грешников пролетариата. Другими важными участниками драмы были африканские правители и торговцы, так же как рабочие Англии и Америки, которые присоединились к требованию отмены рабства и превратили его в успешное массовое движение [16].

Почему в названии книги есть уточнение — «история людей»? Барри Ансуорт ответил на этот вопрос в своем эпическом романе «Священный голод». В одном из эпизодов ливерпульский торговец Уильям Кемп и его сын Эразм говорят о своем работорговом корабле, который взял на борт живой груз в Западной Африке и отправился в Новый Свет.

В тихой комнате, отделанной дубовыми панелями и украшенной турецкими коврами, где на полках стояли бухгалтерские книги, отцу и сыну было бы трудно понять истинную ситуацию на судне или природу торговли на гвинейском побережье^6, даже если бы они захотели это сделать. Трудно, и в любом случае — незачем. «Чтобы делать что-то эффективно, мы должны сконцентрировать все усилия. Для бизнеса вникать в ситуацию опасно и разрушительно. Это может наполнить сознание ужасом. У нас есть таблицы, графики и балансы, а также законы корпоративной этики, которые позволят нам остаться деловыми и благополучными людьми в царстве бухгалтерских отчетов и успокоят нас законной прибылью. И еще у нас есть карты» [17].

Ансуорт подчеркивает значение «абстрактных понятий», которые повлияли на отношение общества к работорговле. Как будто использование бухгалтерских книг, альманахов, отчетных балансов, графиков и таблиц — этих утешительных методов работорговцев, превращало реальность в бездушную абстракцию, хотя моральные и политические резоны требовали понимать ее конкретно. Этнография работоргового судна помогает продемонстрировать жестокую правду о том, что одна группа людей (или несколько) делала для других за деньги — или, лучше сказать, за капитал. Такой подход не даст возможности скрывать действительность и ее последствия от себя и от потомков. Цифры могут прятать пытки и насилие, но европейские, африканские и американские общества все еще испытывают последствия рабства. Невольничий корабль — призрачное судно, плывущее на окраине современного сознания [18].

Я хочу закончить это вступление на личной ноте, потому что мне было очень больно писать эту книгу, и если я смог воздать должное предмету исследования, то эту книгу будет так же больно читать. Иного пути нет и не может быть. Я писал эту работу с глубоким почтением к тем, кто перенес невероятное насилие,террор и смерть. Я считаю, что мы должны помнить о том, что этот ужас всегда был и остается основой глобального капитализма.

Глава первая

Жизнь, смерть и насилие в работорговле

Путешествие в этот особый ад начинается с мозаики людских историй, чью жизнь изменила работорговля. Некоторые становились богатыми и всесильными, другие — бедными и никчемными. Подавляющее большинство перенесло чудовищное насилие, многие погибли в ужасающих условиях. Разные люди — мужчины, женщины и дети; черные, белые и мулаты; из Африки, Европы и двух Америк — все они оказались вовлечены в безумный вихрь работорговли. В их числе многочисленные и бесправные толпы рабочих — как сотни тысяч матросов в просмоленных штанах, которые сновали вверх и вниз по мачтам и реям работорговых судов, так и миллионы обнаженных рабов, томившихся в трюмах. Сверху над ними возвышалась небольшая группа могущественного атлантического правящего класса торговцев, плантаторов и политических лидеров, которые в пышных нарядах заседали в американском Конгрессе и британском парламенте. «Самая большая драма» торговли людьми вовлекала в действие и других участников — пиратов и военных, мелких торговцев и голодных рабочих, убийц и пророков. Часто их сопровождали акулы.

Капитан Томба

Среди вереницы невольников, которые пытались сопротивляться рабству, один человек стоит особняком.

Это был «высокий, сильный и смелый мужчина строгого вида». Он наблюдал за группой белых, которые, как он думал, рассматривали рабов, чтобы «их купить». Пока его товарищи по неволе предъявляли свои тела на проверку возможным покупателям, весь его вид выражал крайнее презрение. Джон Лидстайн, Старый Хвастун, глава работорговой фактории (или порта) на острове Бане в Сьерра-Леоне, приказал этому человеку подняться, чтобы «вытянуть ноги». Тот отказался. За свою дерзость он получил свирепую порку «ламантинским ремнем»[7]. Он выдержал наказание молча, лишь сжимаясь от ударов. Очевидец отметил, что он лишь пролил «одну или две слезы, которых устыдился и пытался скрыть» [19].

Этим высоким, сильным, неповинующимся человеком был капитан Томба, как объяснил Лидстайн свидетелям этого происшествия, настолько впечатленным такой храбростью, что они захотели узнать историю его пленения. Оказалось, что Томба был вождем нескольких деревень, возможно бага, вокруг реки Рио-Нуньес, которые по-своему боролись с работорговлей. Капитан Томба повел своих соплеменников жечь хижины и убить соседних воинов, которые сотрудничали с Лидстайном и другими работорговцами. Стремясь сломить его сопротивление, Лидстайн, в свою очередь, организовал ночную экспедицию, чтобы схватить опасного вождя. Томба убил двух нападавших, но все же оказался пленен.

Капитан Томба немедленно был доставлен на борт судна «Роберт» к капитану Ричарду Хардингу из Бристоля. Прикованный цепью и брошенный в трюм, Томба немедленно начал готовить побег. Он подговорил «трех или четырех из самых крепких соплеменников» и одну из женщин, которая могла свободно передвигаться по судну и, следовательно, могла узнать, когда план лучше всего претворить в жизнь. Однажды ночью эта женщина, чье имя осталось неизвестным, увидела, что оставшиеся на палубе пятеро белых уснули. Через решетку она просунула капитану Томбе молоток, чтобы он смог освободиться от пут, и «все инструменты, которые она смогла найти».

Капитан Томба подбивал всех мужчин «к скорому освобождению», но с ним решил бежать только один из них и та женщина, которая ему помогала. Наткнувшись на трех спящих матросов, он убил двоих «ударом по голове». Когда он убивал третьего, шум разбудил других двух стражей, а вслед за ними проснулись остальные члены команды, которые спали в другом месте. Капитан Хардинг схватил нож, кинулся на Томбу и «уложил его на палубе». Всех троих мятежников заковали в кандалы.

Когда пришло время наказания, капитан Хардинг, оценив «силу и цену» двух мятежников мужчин, решил, что в его экономических интересах «избить их, но сохранить им жизнь». Тогда он выбрал трех других рабов, едва вовлеченных в этот заговор, но за которых можно было получить значительно меньше денег, и использовал для устрашения остальных невольников. Они были приговорены «к жестокой смерти». Первого из них Хардинг убил сразу, после чего заставил остальных съесть его сердце и печень. Женщине «на глазах остальных рабов он много раз наносил ножом раны, пока она не умерла». Капитана Томбу, скорее всего, доставили в Кингстон, на Ямайке, с 189 другими невольниками, где он был продан по высокой цене. Дальнейшая судьба его неизвестна. ..[20]

Боцман

Лидерство среди невольников возрастало по мере плавания по Среднему пути. Матрос на борту судна «Найтингейл» рассказал историю пленной женщины, имя которой не сохранилось, но которую прозвали на корабле Боцманом, потому что она поддерживала порядок среди своих товарок. Она была твердо убеждена, что все они должны пережить испытание океаном. Она «имела обыкновение заставлять их молчать как в помещениях, так и на палубе».

Однажды, в начале 1769 г., ее власть и авторитет вступили в конфликт с одним из судовых офицеров. Она «обидела» второго помощника, который нанес ей два или три удара плеткой-девятихвосткой. Придя в ярость от такого обращения, она стала сопротивляться и напала на офицера. Он, в свою очередь, оттолкнул ее и ловко стеганул еще три или четыре раза. Когда она поняла, что ее унизили и что она не может постоять за себя и отомстить обидчику, она немедленно «взобралась на мачту и, спрыгнув вниз, разбилась насмерть». Ее тело выбросили за борт полчаса спустя, и оно было разорвано акулами [21].

Неизвестный

Некий человек плыл на борту работоргового судна «Брукс» в конце 1783-го или в начале 1784 г. вместе со всей своей семьей — с женой, двумя дочерями и матерью; все они были осуждены за колдовство. Этот человек был торговцем, он жил в деревне Солтпан на Золотом берегу. Вероятно, он был из племени фанти. Он знал английский язык, и хотя считал ниже своего достоинства разговаривать с капитаном, рассказал членам команды, как оказался в плену. Он поссорился с вождем деревни, который решил ему отомстить, обвинив в колдовстве его самого и всю его семью. Их признали виновными и продали на корабль. Теперь их везли в Кингстон, на Ямайку [22].

Когда семья была доставлена на борт, судовой врач Томас Троттер записал, что у этого человека «были все признаки глубокой меланхолии». Он был печален, подавлен, находился в состоянии шока. Остальные члены его семьи выражали все «признаки скорби». Уныние, отчаяние и даже «безразличная бесчувственность» были распространенным явлением среди невольников, только что попавших на борт работоргового судна. Команда ожидала, что со временем настроение этих людей улучшится и они привыкнут к новому и чужому для них миру из дерева.

Но мужчина сразу же отказался от еды. С самого первого дня на судне он ничего не брал в рот. Хотя такое поведение было вполне обычным, он на этом не остановился. Однажды рано утром, когда матросы спустились, чтобы проверить пленников, они увидели, что этот человек весь залит кровью. Срочно вызвали судового врача. Оказалось, что он пытался перерезать себе горло, но ему удалось только «разрезать внешнюю яремную вену». Он потерял больше пинты крови. Врач зашил рану и обследовал ослабевшего мужчину. Травмированное горло, однако, «не позволяло предпринять ничего из того, что обычно делали с людьми, отказывавшимися принимать пищу». Врач рекомендовал применить speculum oris^8 — длинное, узкое и хитрое механическое приспособление, которое позволяло открывать рот тем невольникам, которые отказывались от еды, и насильно протолкнуть в глотку кашу и хлеб насущный.

Но следующей ночью этот человек повторил попытку самоубийства. Он разорвал швы и разрезал горло с другой стороны. Врач, которого спешно вызвали, чтобы справиться с новой чрезвычайной ситуацией, промывал рану, когда человек начал говорить с ним. Он просто и прямо заявил, что «никогда не пойдет с белыми людьми». Потом он задумчиво «посмотрел на небеса» и произнес несколько слов, которые Троттер не разобрал, но понял, что невольник предпочитал смерть рабству.

Молодой доктор велел обследовать помещение, чтобы выяснить, чем этот человек мог разрезать себе горло. Матросы ничего не нашли. Внимательно изучив лежащего человека, доктор заметил кровь на пальцах и «рваные края» вокруг раны, что означало, что он разорвал шею своими ногтями. Этот человек выжил, так как ему связали руки, чтобы предотвратить «дальнейшие попытки» самоубийства. Однако все усилия оказались напрасны. Троттер позже объяснил, что «он все равно отказывался принимать пищу и умер от голода приблизительно через неделю или десять дней». Об этом сообщили капитану Клементу Ноблу. Тот заявил, что человек, поступивший таким образом, «имел все признаки сумасшествия».

Когда Томас Троттер в 1790 г. изложил эту историю на заседании парламентского комитета, где рассматривали торговлю людьми, его рассказ вызвал бурю вопросов и поднял волну дебатов. Члены парламента, защищавшие работорговлю, примкнули к капитану и пытались дискредитировать Троттера. Они отрицали, что эта смерть стала самоубийством в качестве акта сопротивления рабству, в то время как противники работорговли поддержали Троттера и обвиняли капитана Нобла. Один из членов парламента спросил Троттера: «Вы предполагаете, что человек, который попытался разорвать свое горло ногтями, был безумен?» У Троттера не было сомнений, и он ответил: «Ни в коем случае он не был безумен; я полагаю, что перед смертью он был в бреду, но в тот момент, когда его привезли на судно, я уверен, что он был в ясном уме». Решение разорвать себе горло ногтями было абсолютно рациональным ответом на рабство. Но и сегодня сильные мира сего спорят о рабе, который убил себя из сопротивления.

Сара

Когда молодая женщина была доставлена на борт ливерпульского работоргового судна «Гудибрас»[9] в Старый Калабар в 1785 г., она сразу же привлекла к себе всеобщее внимание. Она была красива, изящна и обаятельна: «В каждом жесте сквозила природная ловкость, а глаза лучились добротой». Когда африканские музыканты с инструментами дважды в день поднимались на палубу, чтобы дать рабам, которых туда выводили, «потанцевать» (невольников заставляли двигаться, чтобы их тела не ослабевали), она «делала это с большим удовольствием, прыгая по палубе под четкие ритмы африканских мелодий», — как писал сраженный ее красотой матрос по имени Уильям Баттерворт. Она была лучшей танцовщицей и певицей на судне. «Живей! Веселей!» — казалось, излучала ее душа даже в условиях неволи [23].

Другие матросы разделяли восхищение Баттерворта, как, впрочем, и капитан Дженкин Эванс, который выбрал эту молодую женщину и еще одну, сделав своими «фаворитками». Им была разрешена большая, чем остальным, свобода» в качестве некоторой компенсации за принуждение к сексуальным услугам. Матросы на невольничьих судах, такие как Баттерворт, обычно терпеть не могли фавориток капитана, поскольку они были обязаны им прислуживать. Но к этой грациозной певице и танцовщице «вся команда» испытывала настоящее уважение.

Капитан Эванс назвал ее Сарой. Он выбрал это библейское имя, связывая порабощенную женщину, которая говорила, скорее всего, на языке игбо, с красавицей женой Авраама. Возможно, капитан надеялся, что она разделит и другие качества библейской Сары, которая оставалась покорной и послушной мужу во время долгого путешествия в Ханаан.

Однако вскоре невольники подняли бунт на корабле. Они хотели «уничтожить команду и завладеть судном». Восстание было подавлено, после чего настал черед кровавых наказаний. Позже капитан Эванс и другие офицеры стали подозревать, что Сара и ее мать (которая также была на борту) были так или иначе причастны к бунту, хотя фактически женщины в нем не участвовали. Когда им учинили допрос, во время которого грозили физической расправой, они все отрицали, однако «страх или вина явственно читались на их лицах». Этой же ночью, когда невольники подняли крик, обвиняя друг друга в неудачном начинании, стало ясно, что и Сара, и ее мать не только знали о заговоре, но и были действительно вовлечены в него. Сара, вероятно, использовала свою свободу передвижения в качестве фаворитки, чтобы помочь спланировать заговор и передать инструменты мужчинам, чтобы они смогли освободиться от кандалов и наручников.

Сара выжила в плавании по Среднему пути, несмотря на наказание, которое ей, скорее всего, пришлось вынести за причастность к бунту. Она была продана в 1787 г. в Гренаде, как и другие 300 невольников. Однако ей было разрешено оставаться на судне дольше, чем остальным, вероятно, по специальному приказанию капитана Эванса. Сойдя с корабля, она унесла с собой африканские традиции танца, песни и сопротивления [24].

Юнга Сэмюэл Робинсон

Сэмюэлу Робинсону было приблизительно тринадцать лет, когда он впервые оказался на борту судна «Леди Нельсон» в 1801 г. Вместе со своим дядей капитаном Александром Коуэном и разношерстной командой из тридцати пяти человек мальчик отплыл из Ливерпуля в Демерару на Золотом берегу. Крепкий шотландский паренек совершил еще второй рейс с дядей на корабле «Полумесяц» на Золотой берег и Ямайку в 1802 г. Он вел дневники своих путешествий и использовал их, когда в 1860-х гг. решил написать мемуары. Цель его труда, как он сам писал, состояла в том, чтобы содействовать пропаганде аболиционизма. Он писал, что работорговля была неправильной, даже непростительной деятельностью, и что он слышал «так много неверных оправданий рабства в Вест-Индии и ужасов Среднего пути», что он решил «из лучших побуждений разуверить людей, которые, возможно, видели только одну сторону этого вопроса». В конце повествования он хвастливо заявил, что был «единственным из всех людей, которому работорговля послужила уроком» [25].

Робинсон рос в Гарлестоне, прибрежной деревне юго-западной Шотландии, где он слышал рассказы о мальчике, который плавал в Вест-Индию. Робинсон был очарован. Он писал, что эти рассказы привели его на невольничий корабль: «Необъяснимое желание совершить плавание так меня захватило, что мне было абсолютно безразлично, куда этот корабль поплывет, что будет в его трюме и будет он торговым или пиратским». Так как его дядя плавал на невольничьем корабле, вопрос о том, что это будет за судно, был закрыт.

Жизнь Робинсона на борту невольничьего корабля была типична для юнги. Он страдал морской болезнью, над ним смеялись и издевались старшие матросы, он дрался с другими юнгами. Однажды его послали подняться на мачту, где он находился на высоте «шестидесяти или семидесяти футов над судном, которое качалось на волнах». В тот момент, вспоминал он, «я почувствовал, как я далек от дома». Он боялся акул, которые окружали корабль с невольниками, и, когда «Леди Нельсон» достигла Рио-Сестос возле Сьерра-Леоне, он был поражен видом большого флота каноэ, набитых обнаженными африканскими мужчинами. «Я смотрел на это замечательное зрелище в состоянии полного замешательства. Это была сцена, достойная того, чтобы ее рассматривать подробно». Когда невольников перевезли на борт судна, он, судя по всему, проявил к этому меньший интерес даже для юноши его возраста. Одной из самых значительных для него встреч была встреча с пьяным и властолюбивым капитаном Джоном Уардом на невольничьем корабле «Экспедиция», на котором Робинсон был вынужден служить, чтобы вернуться домой после того, как его корабль потерпел крушение в Демераре. Однажды Уард решил, что мальчик работает недостаточно усердно и двигается слишком медленно, и он решил «подбодрить его», стегая двухдюймовой веревкой. Чтобы избежать его гнева, Робинсон спрыгнул с главной палубы на нижнюю и серьезно повредил лодыжку, из-за чего впоследствии был вынужден оставить профессию моряка.

Робинсон вспоминал о том, что побудило его впервые отправиться в море, и потом отметил, что «океанский рай, который казался мне раньше ярким, теперь потерял свой блеск». Он писал о чудовищных зверствах офицеров (включая его дядю), «о жалких порциях еды и воды» и об отсутствии всякого «морального или религиозного примера». Отправившись в море крепким парнем, уже во время второго рейса он спрашивал сам себя: «Что я теперь? Отвратительный болезненный скелет, которому нужны костыли, чтобы ползать по улице, мои надежды на выбранную профессию опрокинулись, и мое будущее покрылось мраком...»

Моряк и пират Бартоломью Робертс

Бартоломью Робертс был молодым валлийцем, который плавал вторым помощником на борту «Принцессы» — 140-тонного работоргового судна, отплывшего из Лондона в Сьерра-Леоне. Какое-то время Робертс занимался работорговлей. Он разбирался в навигации, поскольку помощник должен быть всегда готов принять командование в случае смерти капитана. В июне 1719 г. «Принцесса» была захвачена Хауеллом Дэвисом и шумной бригадой пиратов, которые спросили Робертса и его помощников, не желают ли они присоединиться «к братству». Робертс сначала колебался, зная, что британское правительство в последние годы оставляло трупы пиратов висеть на входе в порты Атлантического океана. Но вскоре он решил, что ему лучше плавать под черным флагом [26].

Это было роковое решение. Когда Дэвиса убили португальские работорговцы, Черный Барт, как прозвали Бартоломью, был избран капитаном и вскоре превратился в самого успешного морского грабителя своего времени. Он командовал маленькой флотилией судов и несколькими сотнями людей, захватив больше 400 торговых судов примерно за три года, которые пришлись на пик Золотого века пиратства. Как сам Робертс, так и ужас, который он внушал, были широко известны. Однажды его настиг военный корабль, однако офицеры, узнав, кого они встретили, развернули судно и уплыли в обратном направлении. Королевские чиновники были вынуждены защищать побережье от человека, которого они назвали «великим пиратом Робертсом». Он красовался, прогуливаясь по палубе судна, разряженный в жилет из дамасской ткани, с красным пером в шляпе и с золотой зубочисткой во рту. Его пиратским девизом был «Пусть жизнь короткая, но веселая!».

Робертс терроризировал африканское побережье, повергая всех торговцев «в панику». Он так презирал зверства капитанов на невольничьих судах, что вместе со своей командой совершал кровавый обряд, который назывался «восстановление справедливости», предавая страшной порке плененных капитанов, на которых жаловались матросы. Иногда Робертс порол их самолично. Чтобы избавиться от угрозы своим прибылям, работорговцы потребовали от парламента усилить военно-морское патрулирование берегов Западной Африки.

Корабль «Ласточка», находившийся на службе Его Величества, атаковал этого пирата в 1722 г. Робертс, который стоял на палубе, чтобы руководить сражением и воодушевлять своих людей, получил смертельное ранение картечью в горло. Его помощники решили соблюсти старинный обычай и бросили тело в воду за борт. Военный корабль разбил пиратов и, взяв в плен всех оставшихся в живых, отправил их в крепость Кейп-Кост. Там всех осудили и повесили. Капитан Челонер Огл распределил трупы по всему африканскому побережью, чтобы местные работорговцы могли повесить их как предупреждение недовольным матросам. Огл особо отметил посещение короля Уиды^10, который обещал ему пятьдесят шесть фунтов золотого песка, «если он найдет этого негодяя Робертса, который давно изнуряет его побережье».

Матрос и мелкий работорговец Николас Оуэн

Николас Оуэн был настоящим Робинзоном Крузо. Это был ирландский моряк-плут, который отправился в море после того, как его расточительный отец потерял все семейное состояние. Он пять раз пересекал Атлантику, три раза на невольничьих судах, и дважды терпел бедствие. Во время одного из рейсов был поднят мятеж, когда Оуэн и четыре его помощника, устав от «хищной рожи» своего капитана, захватили, как сказал Оуэн, «свободу, к которой бесконечно стремится каждый европеец». Недалеко от Кейп-Маунта, к югу от Сьерра-Леоне, матросы совершили вооруженный побег и в течение многих месяцев питались диким рисом и устрицами, пользуясь гостеприимством местных жителей. Второе бедствие обрушилось на них приблизительно через год, когда другие африканцы оказались не столь дружелюбными и потопили судно Оуэна из мести за учиненный голландским работорговым судном разбой, во время которого были пленены многие жители. Корабль Оуэна был разграблен, его самого взяли в плен. Он потерял все награбленное за четыре года — золото и товары, которые планировал выгодно продать. Туземцы знали, что их пленники — англичане, а не голландцы, и поэтому пощадили их. В итоге они продали их мистеру Холлу, местному белому работорговцу, на которого Оуэну пришлось работать. Скоро ему удалось поселиться отдельно, обосновавшись в небольшой разрушенной крепости на острове Йорк на реке Шербо, и стать посредником между местными африканскими племенами и европейскими торговцами [27].

Оуэн начал вести дневник, чтобы «открыть миру опасности морской жизни». Его собственная судьба стала лучшим примером. Пока он жил «на этой суровой земле», ему пришлось испытать много опасностей. Он все терпел, потому что море «никого не уважало» — оно могло уничтожить как короля, так и простого матроса. Еще более серьезной проблемой было то, что «у матроса нет средств к жизни, и ради жалованья он вынужден бороздить под парусом моря». Матрос полностью зависел от заработанных денег. Оуэн писал: «Я считаю такого моряка более несчастным, чем бедного крестьянина, который живет за счет своего труда и который может хотя бы ночью отдохнуть на соломенном матрасе, по сравнению с моряком, который должен стоять на вахте, пытаясь согреть замерзшие руки своим дыханием». Он протестовал против того, чтобы «наскребать по всему миру деньги, которые стали единственным богом человечества, — пока смерть не настигнет нас...».

Оуэн стремился избежать наемного рабства, став мелким работорговцем. Он мог бы вернуться в море, жить среди «христиан и сограждан по рождению». Но вместо этого он решил остаться с теми, кого он назвал «дикарями, чей разум не знает ни Бога, ни хороших качеств в человеке». И он обосновал этот выбор: «Некоторые люди могут посчитать это странным, что мы так долго жили здесь, хотя у нас было много возможностей вернуться отсюда домой». Он волновался, что, если бы он вернулся, злые языки прозвали бы его «Мулатом из Гвинеи». Поэтому он выбрал такую жизнь на краю империи, подчиняясь безжалостному закону «единственного бога человечества». Выбор был сделан в пользу отказа от всего, как явствует из дневника Оуэна. Он умер от лихорадки в 1759 г., в нищете и одиночестве. Последние годы он провел «погруженным в меланхолию».

Капитан Уильям Снелгрейв

Капитан Уильям Снелгрейв собирал груз африканцев на Невольничьем берегу Бенина, чтобы перевезти их в Антигуа, когда, к своему удивлению, его пригласил местный король Ардра (которого также называли Аллада). Это поставило перед ним дилемму. С одной стороны, Снелгрейв не осмеливался отказываться, если он хотел и дальше иметь возможность получать отсюда невольников. Но, с другой стороны, он полагал, что король и его люди были «жестокими каннибалами». Капитан решил проблему, взяв с собой к королю охрану из десяти матросов, «вооруженных мушкетами и пистолетами, которых дикари, которых я знал, очень боялись» [28].

Проплыв вверх по реке четверть мили, Снелгрейв добрался до короля, «сидящего на троне под тенистыми ветвями деревьев», окруженного пятьюдесятью приближенными и большим отрядом воинов, стоявших поблизости. Все они были с луками, стрелами, мечами и острыми копьями. Вооруженные моряки выстроились «напротив них, на расстоянии приблизительно двадцати шагов», пока Снелгрейв дарил подарки восхищенному королю.

Капитан вскоре заметил «маленького негритянского ребенка, привязанного за ногу и лежащего на земле».

Поблизости стояли два африканских жреца. Ребенок был «симпатичным мальчиком примерно полутора лет», но он был весь облеплен мухами и паразитами. Возмущенный капитан спросил короля: «Почему этот ребенок привязан?» Король ответил, что «его этой ночью должны пожертвовать богу Egbo». Ошеломленный этим ответом, Снелгрейв немедленно приказал, чтобы один из его матросов «отвязал ребенка». Когда тот выполнил распоряжение, один из воинов короля бросился к моряку, размахивая копьем. Тогда капитан встал и вытащил пистолет, остановив воина, повергнув короля в страх и возбудив всеобщий шум.

Когда порядок был восстановлен, Снелгрейв пожаловался королю на поведение воина. Король ответил, что Снелгрейв сам виноват, потому что не имел права приказывать матросу забрать ребенка, «который является собственностью бога». Капитан извинился, объяснив, что его религия «запрещает жертвоприношения невинных детей». Он также процитировал «золотое правило»: «Великий человеческий закон гласит — не делай людям то, что ты не хочешь, чтобы сделали с тобой». Конфликт в конце концов был разрешен — но не с помощью богословия, а за оплату, поскольку Снелгрейв предложил выкупить ребенка и протянул королю «бусы, стоимость которых составляла около полушиллинга». Король принял предложение. Снелгрейв был удивлен такой низкой цене, так как обычно такие продавцы, как король, «были готовы обмануть нас».

Оставшееся время прошло за едой — все угощались европейской пищей и напитками, которые Снелгрейв подарил королю. Им также предложили африканское пальмовое вино, но капитан отказался его выпить, так как разделял мудрое мнение, бытовавшее среди капитанов других невольничьих судов, о том, что вино могло быть «искусно отравлено». Матросы этого не боялись и пили с удовольствием. После этого король заявил, что «вполне доволен» посещением, что означало, что дальше рабов будет еще больше. Когда европейцы отправились обратно на свой корабль, Снелгрейв обратился к одному из членов команды и попросил «найти среди женщин-невольниц какую-нибудь кормилицу, которая сможет позаботиться о несчастном ребенке». Матрос ответил, что «он уже присмотрел одну». У этой женщины «было много молока в груди».

Как только Снелгрейв и матросы поднялись на борт, та самая женщина, которую они обсуждали, увидела их с маленьким мальчиком и бросилась к ним, «выхватив его из рук белого». Оказалось, что это был ее собственный ребенок. Капитан Снелгрейв купил ее, не зная об этом. Капитан отметил, что «никогда он не видел более трогательной сцены, чем встреча матери с ее маленьким сыном».

Переводчик, который был на этом судне, рассказал женщине о том, что случилось, и, как писал Снелгрейв, «о том, что я спас ее ребенка от жертвоприношения».

Эта история распространилась по всему судну среди трехсот пленников на борту, и все они «выражали мне благодарность, хлопая в ладоши, и исполняли песни, восхваляя меня». Но благодарность на этом не заканчивалась, и Снелгрейв отметил: «Это дело оказало нам большую услугу, поскольку к нам стали хорошо относиться, и поэтому у нас на судне за все время плавания не было бунта». Благосклонность к Снелгрейву сохранялась и по прибытии в Антигуа. Когда он рассказал историю ребенка и матери мистеру Стадели, рабовладельцу, «тот купил и мать, и сына и стал для них добрым хозяином».

Уильям Снелгрейв мог думать об африканцах как о «жестоких каннибалах» и думать о себе как о нравственном, цивилизованном спасителе и добром христианине, которого дикари должны были уважать и приветствовать. Он мог считать себя хранителем семей, но он же и разрушал их. Он мог радоваться гуманному исходу для этих двух невольников, но именно он отдал на плантации сотни людей, приговоренных к бесконечному тяжелому труду и преждевременной смерти. Тем не менее «золотое правило», о котором он вспомнил, вскоре станет главным постулатом движения против рабства.

Капитан Уильям Уоткинс

Когда «Африка», бристольское работорговое судно, капитаном которого был Уильям Уоткинс, встало на якорь на реке Калабар в конце 1760-х, пленники сняли кандалы, разбив их так тихо, как только было возможно. Большинству удалось освободиться от оков и выбраться на главную палубу. Они стремились добраться до склада оружия в кормовой части и захватить его, чтобы вернуть себе потерянную свободу. В таких бунтах не было ничего необычного, как писал моряк Генри Эллисон, так как невольники восставали из-за «любви к свободе», «плохого обращения» или «духа мщения» [29].

Члены команды «Африки» были застигнуты врасплох; они, казалось, понятия не имели, что у них буквально под ногами начался бунт. Но как раз в тот момент, когда мятежники «взламывали запертую дверь», с соседнего невольничьего корабля «Найтингейл» приплыли Эллисон и семь членов команды, «вооруженные пистолетами и ножами». Они увидели, что случилось, и, устроив баррикаду, начали стрелять в воздух над головами мятежников, чтобы напугать их и вынудить подчиниться. Но это не помогло, и тогда матросы открыли огонь по мятежникам, убив одного из них. Невольники предприняли вторую попытку выломать забаррикадированную дверь, но моряки держались твердо и вынудили их отступить на корму. Когда вооруженные матросы настигли бунтовщиков, некоторые из рабов выпрыгнули за борт, другие остались на палубе, чтобы сражаться. Моряки вновь стали стрелять и убили еще двоих.

Как только команда взяла ситуацию под контроль, капитан Уоткинс навел порядок. Он выбрал восемь из мятежников «для примера». Их связали, матросы команды «Африки» и восемь человек с «Найтингейла» взяли в руки кнуты. Моряки «пороли их до изнеможения». Затем капитан Уоткинс взял приспособление, которое называли «мучитель», которое состояло из комбинации поварских щипцов и хирургических инструментов. Он раскалил его добела и начал ставить клейма на тела пленных. «После этого их бросили вниз», — как написал Эллисон. Судя по всему, они все выжили.

Однако попытки поднять мятеж не прекращались. Капитан Уоткинс подозревал, что один из его собственных матросов был вовлечен в заговор, что он «подстрекал рабов на бунт». Он обвинял неназванного черного матроса, кока судна, в помощи восставшим, «потому что тот якобы снабдил их инструментами, чтобы они смогли освободиться от оков». Эллисон сомневался в этом, говоря, что это только предположение «без доказательства фактов».

Однако капитан Уоткинс все же приказал надеть на кока железный воротник, который обычно применяли в качестве наказания для самых буйных рабов. Этого человека «приковали цепью к главной мачте», где он оставался днем и ночью в течение несколько дней. Ему давали «только один банан и одну пинту воды в день». Из одежды на нем оставались только пара штанов, которые едва «защищали его от суровой ночи». Закованный матрос оставался привязанным к мачте в течение трех недель, страдая от голода.

Когда «Африка» набрала полный груз из 310 рабов и команда подготовилась к дальнему плаванию из залива Биафра, капитан Уоткинс решил, что наказание повара нужно продолжать. Он договорился с другим капитаном, Джозефом Картером, и передал кока на борт «Найтингейла», где его снова приковали к вершине главной мачты и опять давали такой же скудный паек пищи и воды. После еще десяти дней черный матрос сошел с ума. «Голод и насилие, — говорит Эллисон, — превратили его в скелет». В течение трех дней он, обезумев, изо всех сил пытался освободиться от пут, разрывая кожу цепями в нескольких местах по всему телу. Воротник на шее «нашел свой путь к костям». «Несчастный человек, — писал Эллисон, — являл самое отвратительное зрелище». После пяти недель на двух судах, «после невообразимых страданий смерть освободила его». Эллисон был одним из матросов, которым было приказано выбросить его тело за борт. Останки черного моряка были «немедленно сожраны акулами».

Капитан Джеймс Фрейзер

Томас Кларксон посетил невольничий рынок в порту Бристоля в июле 1787 г., собирая свидетельства для движения аболиционистов, где он обратился за помощью к человеку по имени Ричард Бургес, поверенному в делах, который выступал против торговли людьми. Когда в беседе были упомянуты капитаны невольничьих судов, нетерпеливый Бургес закричал, что они все давно заслуживают «быть повешенными» — все, кроме одного. Кроме капитана Джеймса Фрейзера из Бристоля, человека, который провел двадцать лет в работорговле, пять раз плавал в Анголу, Калабар, на Золотой берег и др. И при этом Бургес не был единственным аболиционистом, который уважал Фрейзера. Александр Фальконбридж, врач, который написал пламенный обвинительный акт о работорговле, плавал с Фрейзером, хорошо знал его и сказал, «что это один из лучших людей в торговле». Кларксон в итоге поддержал этот хор похвал [30].

Фрейзер управлял небольшим судном практически без применения насилия. Когда он предстал перед парламентским комитетом в 1790 г., он сказал: «Ангольские рабы миролюбивы, это редкое качество позволяло не заковывать их в кандалы; и им было разрешено самим выбирать, на какой палубе находиться, в зависимости от того, было тепло или холодно».

В результате они «веселились» на борту. Он добавил, что считает, что невольники из других мест африканского побережья совсем другие — «более порочные» и склонные к восстанию. Но в отношении ангольцев он был очень умерен в оценках: «Как только земля исчезала с горизонта, я обычно снимал с них наручники и кандалы. Во время плавания по Среднему пути я никогда не держал их закованными, за исключением нескольких преступников, которые были опасны и подстрекали невольников к бунту против белых». Он всегда следил, чтобы невольники находились в чистых помещениях, и устраивал для них «частые развлечения, привычные для их страны». Он давал им хорошую и разнообразную еду, ту, к которой они привыкли у себя на родине. Тех, кто отказывался есть, как объяснял Фрейзер, «я всегда пытался убедить, так как насилие всегда неэффективно».

Заболевших отправляли к врачу, и «врачам было приказано оказывать им хороший уход и давать все, что они попросят».

В парламентском комитете он сделал одно из самых необычных заявлений: «Обычно мы выбирали самых гуманных и добросердечных из судовой команды для того, чтобы они заботились о невольниках и обеспечивали всем необходимым». Он не прощал нарушений: «Я собственными руками наказывал матросов за то, что они плохо обращались с неграми». Следствием этого стала низкая смертность на его судах — как среди матросов, так и среди рабов (за исключением случаев эпидемии). Он настаивал, что всегда обращался с матросами «милосердно и с заботой». В качестве доказательства он говорил, что матросы стремились плавать с ним снова и снова. И действительно, Фальконбридж плавал с ним три раза [31].

Фальконбридж опровергал показания Фрейзера в нескольких ключевых моментах: он считал, что количество невольников, которых похитили ради продажи, было значительно большим, чем признавал Фрейзер, и что сам Фрейзер покупал их, не задавая вопросов, откуда их ему доставили. Материальные условия на судне были хуже, чем рассказывал капитан, и невольники были не столь веселы и миролюбивы, о чем свидетельствовали многочисленные случаи самоубийств. Однако он добавил, что капитан «всегда советовал плантаторам не разделять родственников или друзей». И Фрейзер действительно часто поступал именно так, как говорил: «обращался с невольниками хорошо; всегда позволял им глоток грога по утрам и вечерам; когда кто-нибудь заболевал, он посылал этому человеку еду со своего стола и расспрашивал каждый день о его самочувствии».

Капитан и торговец Роберт Норрис

Норрис был талантливым человеком. Он был опытным и успешным ливерпульским капитаном невольничьего судна и скопил достаточно денег, чтобы оставить плавание и заняться работорговлей. Он был также писателем и историком, рассуждавшим о пользе рабства. В 1788 г. он сделал и анонимно издал «Краткий обзор африканской работорговли, собранный на основе местных сведений». В следующем году он написал историю Западной Африки, опираясь на свой собственный опыт: «Воспоминания о правлении Босса Адде, короля Дагомеи, внутренней страны Гвинеи». В ней он оправдывал краткость своего описания Африки так: «Глупость местных жителей создавала непреодолимый барьер для исследователя». Норрис представлял Ливерпуль на парламентских слушаниях, проведенных между 1788 и 1791 гг. Он был одним из защитников работорговли [32].

В первую очередь на этих слушаниях перед комитетом палаты общин в июне 1788 г. Норрис подробно описал плавание по Среднему пути. Невольники находились в хороших условиях — в помещениях на нижней палубе, которые, как он утверждал, «матросы постоянно чистили». Помещения проветривались и были достаточно просторными. Невольники спали на чистых тюфяках, «которые были удобнее коек и гамаков». Их кормили разнообразной и вкусной едой. Мужчины и мальчики играли на музыкальных инструментах и пели, в то время как женщины и девочки «развлекали себя, делая различные украшения из бусин, которыми их снабжали в изобилии». Невольникам даже предоставляли «такую роскошь, как трубки и табак», и иногда даже глоток бренди, особенно когда было холодно. Поддерживать такие замечательные условия, как объяснил Норрис, было в интересах капитана, поскольку он получал 6% сверх своего жалованья от продажи невольников, которых он доставлял живыми и здоровыми на запад Атлантики. Норрис объяснил членам парламента, что в работорговле отлично объединялись «интерес» и «гуманность». Другое яркое свидетельство Норриса, которое не было предназначено для публикации, свидетельствует о менее идиллической истине. Норрис вел судовой журнал на корабле «Юнити» во время рейсов из Ливерпуля на Ямайку и обратно между 1769 и 1771 гг. Через неделю после того, как корабль снялся с якоря на Ямайке и поднял паруса, чтобы пересечь Атлантику, Норрис записал, что «рабы подняли восстание, в это время были убиты две женщины». Две недели спустя невольники снова подняли мятеж, на этот раз его возглавили и в нем принимали участие женщины, поэтому капитан выбрал для них специальное наказание: «каждой по 24 удара плетью». Три дня спустя они предприняли третью попытку, и несколько человек смогли избавиться от оков, однако Норрису и членам команды удалось снова заковать их в кандалы. На следующее утро рабы предприняли еще одну, четвертую, попытку освободиться: «Рабы попытались начать бунт ночью, рассчитывая перебить всех белых или утопиться». Он добавил, что они «признались в своих намерениях и что женщины, так же как и мужчины, решили, что если и на этот раз у них ничего не получится, то они выпрыгнут за борт, чтобы больше не быть закованными в кандалы. Рабы также договорились, что последним средством станет поджог судна». Они были настроены так решительно, что в случае неудачи запланировали массовое самоубийство — либо утопиться, либо сжечь всех и себя в том числе. «Их упрямство, — написал Норрис, — заставило меня потребовать казнить главаря».

Но даже на этом все не закончилось. Мужчина, которого Норрис назвал № 3, и женщина № 4 провели на корабле длительное время, продолжая сопротивляться и умерев в припадках безумия. «Они несколько раз пытались утопиться, когда поняли, что восстание не удалось».

Торговец Хэмфри Морис

На борту судна Хэмфри Мориса «Кэтрин» невольники умирали от разных причин, как об этом писал капитан Джон Дадж в 1727-1728 гг. Мужчина и женщина выскочили за борт и утонули, первый на африканском побережье, вторая во время Среднего пути. Другая женщина погибла от «паралича, у нее перестали двигаться конечности». Кто-то из мужчин умер от «печали и меланхолии», другой «от печали и безумия». «Печаль» обычно означала, что плеть на человека больше не действовала. Многие погибли из-за лихорадки, «опухоли и болей в теле», «летаргии и водянки». Кто-то был так истощен, что скончался от этого. Еще девятнадцать человек умерли, главным образом, от дизентерии. Одному мальчику удалось «сбежать, когда они проплывали мимо Дагомеи». Возможно, он был родом из этих мест [33].

Все эти безымянные люди, плюс огромная цифра в 678 человек, которых привез капитан Дадж в Антигуа, принадлежали Хэмфри Морису, выходцу из торговой семьи в Лондоне, члену парламента, другу и партнеру премьер-министра Роберта Уолпола и управляющему Государственным банком Англии. Он был вовлечен в торговлю на высшем уровне — в финансовый капитал и экономику Британской империи. Ему принадлежали роскошное родовое имение в Корнуэлле и великолепный дом в Лондоне. Слуги исполняли каждое желание этого джентльмена. Благодаря удачному браку он установил связи с другими влиятельными торговыми семьями. Он был членом правящего класса.

Морис, кроме того, был одним из сторонников свободной торговли, которые вели войну с монополией Королевской африканской компании в первые годы XVIII столетия. Именно он был хозяином фирмы, где плавал капитан Уильям Снелгрейв. Он был одним из тех, кто убедил парламент послать корабль «Ласточка», находящийся на службе Его Королевского Величества, для поимки пирата Бартоломью Робертса на побережье Африки в феврале 1722 г. Морис торговал с Европой (особенно с Голландией), с Россией, Вест-Индией и Северной Америкой, но сердце его торговой империи находилось в Африке. Он был ведущим работорговцем Лондона начала XVIII в.

«Кэтрин» была одним из небольших судов работорговой флотилии, принадлежавших Морису и названных именами его жены и дочерей. (Интересно было бы узнать, что чувствовали жена Кэтрин или дочь Сара, зная, что на невольничьих судах, названных их именами, на ягодицах невольников ставили клеймо из букв «К» или «С»...) Корабли Мориса составляли почти 10% рабов Лондона, когда городу принадлежали больше «гвинейцев», чем Бристолю и Ливерпулю. Они совершили 62 рейса, которые принесли прибыль в 12 000 ф. ст. из Африки и привезли почти 20 тыс человек на плантации Нового Света. Эти цифры не включают тех, кого продали за золото на португальские суда. Золото, как любил говорить Морис, не огорчается из-за смертности во время Среднего пути.

Морис был занятым торговцем и судовладельцем. Он делал бизнес, изучив детали торговли, которые были отражены в его подробных инструкциях капитанам. Он разъяснял им методы торговли, имеющие отличия в разных африканских портах. Он знал, что слишком долгое пребывание на побережье, пока судно собирает живой груз, провоцирует высокую смертность, поэтому он разработал систему взаимодействия между своими судами, чтобы быстро увозить невольников. Он требовал от капитанов приобретать рабов в возрасте от двенадцати до двадцати пяти лет, так, чтобы на двух мужчин приходилась одна женщина, и чтобы они были «хорошие и здоровые, не хромые и не больные». Он, несомненно, следовал рекомендациям работорговцев на Ямайке, которые советовали «стараться избегать следующих дефектов»:

карликов и слишком высоких;

уродливых;

женщин с отвисшими грудями, которых смертельно ненавидят испанцы;

желтую кожу, с пятнами или язвами;

отсутствие зубов, пальцев или глаза;

тонкие голени, кривые ноги;

страдающих лунатизмом, летаргией;

слабоумных [34].

Также в документе указывалось, чем должны питаться невольники и как нужно готовить им еду. Предписывалось, чтобы и с матросами, и с невольниками обращались одинаково хорошо. На кораблях должны быть врачи, чтобы сражаться с цингой. Морис приказал капитанам проверять, чтобы «ваши негры были чистыми и хорошо выбритыми, для того чтобы они дороже выглядели и производили хорошее впечатление на плантаторов и покупателей».

Трудно точно подсчитать, какая часть состояния Мориса, его земель, кораблей, товаров и капитала, была получена в результате работорговли. Однако известно, что, несмотря на высокие доходы, он считал их недостаточными для поддержания положенного ему образа жизни. Поэтому он обманул Государственный банк Англии (на сумму около 29 000 ф. ст. — это соответствует 7,5 млн долл, в 2007 г.), представив фальшивые векселя и пользуясь неопытностью служащих банка, фондами которого он управлял. Умер Морис 16 ноября 1731 г. в условиях, которые сильно отличались от тех, в которых находились умиравшие на борту «Кэтрин» или любого другого его корабля. Но смерть этого легендарного работорговца была все же ужасной. Люди перешептывались, что «он был отравлен».

Торговец Генри Лоуренс

В апреле 1769 г. Генри Лоуренс, один из самых богатых торговцев молодой Америки, написал капитану Хинсону Тодду, набиравшему груз на Ямайке, чтобы тот отправлялся в Чарльстон в Южной Каролине. Лоуренс был опытным работорговцем, и его беспокоило, что у Тодда как раз опыта не было. Поэтому он предупреждал капитана, что, если торговец Ямайки «должен отправить негров на шлюпке вашего корабля, примите все меры против возможного восстания. Никогда ни на минутку не давайте им возможности завладеть вами. Сделайте все возможное, чтобы они были в вашей власти. Достаточно мгновения, чтобы лишить вас этого и добиться уничтожения всей вашей команды, но все же вы все равно можете обращаться с ними со всей гуманностью». Это странное, но разоблачающее утверждение. Лоуренс требовал от капитана относиться «со всей гуманностью» к людям, которые смогут за долю секунды использовать шанс, чтобы уничтожить его самого и всю его команду. Перед такими противоречиями оказался не один только Лоуренс. Он знал о жестокой реальности работорговли и сопротивлении, которое она всегда порождала, и все же он пытался облагородить ситуацию. Возможно, он это делал из боязни напугать капитана, который мог слишком остро отреагировать и испортить его опасную, но ценную собственность. [35].

Лоуренс к этому времени уже нажил капитал на быстро развивавшейся атлантической торговле, в частности на продаже рабов. В 1749 г., двадцатипятилетним юношей, он организовал торговую компанию «Остин & Лоуренс», которая через десять лет расширилась за счет нового партнера Джорджа Эплби. Более половины рабов, которые Англия ввезла в свои колонии в Америке (ставшие потом Соединенными Штатами), попадали туда через город Чарльстон, откуда они распространялись по всему Югу. Его фирма играла в этом процессе ведущую роль, и сам Лоуренс был хорошо осведомлен об этнографических различиях африканских племен, которых доставляли невольничьи суда. Он отдавал предпочтение народам Гамбии и Золотого берега для работ на плантациях и испытывал решительное отвращение к племени игбо и ангольцам [36].

Подобно представителю предыдущего поколения Хэмфри Морису, Лоуренс организовал почти шестьдесят судов для доставки рабов. В отличие от Мориса, который, в основном, был единственным владельцем и инвестором таких рейсов, Лоуренс распределял риски, объединяя капиталы в торговую компанию. Он писал: «Африканская торговля более склонна к всевозможным несчастным случаям, чем любая другая, поэтому очень важно самому стать авантюристом, чтобы избежать разорения». Торговля была опасна, как он предостерегал капитана Тодда, но она также приносила прибыль или, как он когда-то выразился, была самым «выгодным делом». К 1760 г. Лоуренс был одним из самых богатых торговцев не только в Южной Каролине, но и во всех американских колониях.

В 1763 г. он осознанно забрал большую часть своих вложений из бизнеса работорговли, хотя, судя по его письму к капитану Тодду, он продолжал ею заниматься. Он потерял обоих партнеров и богатых покровителей, что, возможно, вынудило его прекратить рисковать. Или, возможно, богатый торговец просто больше не желал быть «авантюристом». В любом случае, он обратил свое внимание — и свою прибыль от работорговли — на разные сферы деятельности: плантации, спекуляции землей, политику. Он приобретал и объединял участки, и в течение некоторого времени у него оказалось шесть крупных плантаций. Две из них (Broughton Island, New Норе) были расположены в Джорджии и четыре — в Южной Каролине (Wambaw, Wrights Savannah, Mount Tacitus, Mepkin). Последняя плантация, его главная резиденция, составляла 3143 акра, и там целая сотня рабов выращивала рис и другие продукты на экспорт. Все это отправлялось на тридцать миль вниз по течению реки Купер к Чарльстону и оттуда вливалось в атлантическую экономику.

Лоуренс превратил экономическую власть в политическую. Его 17 раз избирали делегатом от Южной Каролины в Континентальный конгресс, где он некоторое время занимал пост председателя. Он способствовал подписанию Парижского мира, который дал американским колониям независимость^11, и в 1787 г. он был избран представителем Южной Каролины для выработки Конституции (хотя он отказался от дальнейшей службы). Этот человек, который советовал капитану Тодду стараться не попасть в руки своих пленников, ради своего богатства, положения и благородной жизни держал в своей власти плантатора и работорговца сотни и даже тысячи жизней.

Алчные грабители

У «гвинейского» берега около невольничьих судов сразу появлялись акулы. Моряки замечали их сразу, как только судно замедляло ход или вставало на якорь, вдоль всего побережья от Сенегала и Золотого и Невольничьего берега до Конго и Анголы [37].

Акул (как и других рыб) привлекали мусор и отбросы человеческой жизнедеятельности, которые непрерывно выбрасывали за борт. Подобно «алчному грабителю», акула «следит за кораблем в ожидании того, чем она может поживиться. Если в это время какой-либо человек оказывается в воде, он обречен на безжалостную гибель». Молодой Сэмюэл Робинсон вспоминал ужас перед жадным хищником: «Сам вид акулы, медленно плавающей вокруг судна, ее черный плавник, торчащий на два фута выше воды, ее широкая морда и маленькие глазки, весь ее злодейский вид вызывал дрожь даже на безопасном расстоянии». Акулы были особенно опасны, когда во время высокого прибоя торговцы плыли на лодках и каноэ от кораблей, бросивших якорь на некотором отдалении от берега. Они роились вокруг, иногда выскакивая из воды, чтобы перекусить весло, стараясь, как писал один перепуганный торговец, «увидеть дно опрокинутой лодки». Этих хищников называли «кошмаром моряков» [38].

Акулы вызывали еще больший ужас, когда умирал кто-либо из членов команды. Иногда капитаны даже пытались похоронить умерших моряков на берегу, как это было в Бонни — городе на юго-востоке Нигерии, где трупы закапывали в неглубоких могилах в песке в четверти мили от главного торгового города. Но когда река разлилась и вода размыла песок, тела оголились, вызывая вредное зловоние и приглашая голодных акул на пир. Почти по всему побережью были запрещены захоронения, чтобы избежать того, что описал Силас Толд в гавани Сан-Томэ приблизительно в 1735 г.: «Первая акула вырвала кусок из задней части тела, вторая бросилась терзать останки, третья со всей неистовостью пожирала все остальное». Команды пытались перехитрить акул, зашивая мертвых моряков в их гамаки или старую парусину и привязывая к ногам пушечное ядро, чтобы тела ушли на дно и не достались хищникам. Но и эти предосторожности часто были бесполезны. Как отметил судовой врач: «Я видел, как акулы хватают труп, едва его поглощало море; они разрывали и сжирали его вместе с гамаком, в который он был завернут, до того как тело успевало опуститься на дно» [39].

Если акула была кошмаром для моряков, то для невольников она была прямой угрозой. Тела африканских пленников, умерших на невольничьем судне, ничем не защищались. Один за другим свидетели повторяли то, что рассказал Александр Фальконбридж о гавани в порту города Бонни, где акулы роились «в почти невероятном количестве вокруг невольничьих судов и разрывали тела негров, как только их выбрасывали за борт» [40]. Голландский торговец Вильям Босман описал страшный шум, который производили четыре или пять акул, пожиравших тело. Опоздавшие акулы с такой яростью нападали на других, что «море дрожало». Это ужасное зрелище составляло один из методов устрашения невольников [41].

Акулы следовали за судами через всю Атлантику до американских портов. Как явствует из документа, отправленного из Кингстона на Ямайке, который был опубликован во многих газетах в 1785 г.: «Из-за большого количества доставленных гвинейцев здесь развелось такое неслыханное количество крупных акул (постоянно дежуривших у кораблей на побережье), что купание в реке стало чрезвычайно опасным занятием, даже выше по течению за городом. Особо крупную акулу поймали в воскресенье рядом с бортом корабля “Гиббертс”, которым командовал капитан Бойд». Аболиционисты старались предать гласности террор акул, вызванный расцветом работорговли, но этот документ появился раньше, чем началось движение за отмену рабства. Многое стало известно благодаря капитану Хью Крау, который совершил десять рейсов с грузом невольников и записал свои наблюдения: «Акулы, как известно, следовали за судами через океан, так как они пожирали тела брошенных за борт мертвецов» [42].

Капитаны невольничьих судов сознательно использовали акул, чтобы напугать рабов во время рейса. Они рассчитывали на хищников, чтобы предотвратить бегство матросов и невольников во время долгого путешествия вдоль побережья Африки, пока судно полностью не укомплектовывалось «грузом».

Офицеры военных судов тоже пользовались страхом невольников перед акулами. В конце 1780-х гг. африканский матрос из Кейп-Коста (который некогда был доставлен на Ямайку и которому удалось избежать рабства, найдя место на военном корабле), убил акулу, которая не давала матросам плавать в воде вокруг судна. Он, возможно, стал героем для своих товарищей, но у капитана было другое мнение. Ведь эта акула «предотвращала бегство с корабля», и поэтому африканский матрос «получил беспощадное телесное наказание» за то, что убил ее. Считалось, что офицеры специально прикармливали акул, чтобы удерживать их рядом с судами [43].

Страх перед акулами помогал капитанам поддерживать дисциплину. Поэтому когда исследователь Оливер Голдсмит решил написать труд по изучению акул в 1774 г., он обратился к работорговцам. Истории угнетения и зоологии пересеклись. Голдсмит рассказал о двух случаях:

«Владелец гвинейского корабля, видя, что случаи самоубийств среди его невольников участились, и зная, что эти несчастные люди верят, что после смерти они должны вернуться домой к своим семьям и друзьям, решил заставить их бояться смерти; он приказал выбросить труп за борт, привязав к его ступням длинную веревку; как только это было исполнено, за короткое время акулы сожрали все, кроме ног».

Второй случай был еще ужаснее. Некий капитан, оказавшись бессильным перед «самоубийствами», решил использовать одну из женщин «как надлежащий пример для остальных». Он приказал, чтобы ее обвязали веревкой и опустили в воду: «Когда бедное существо наполовину погрузилось в воду, раздался ужасный вопль, который сначала приписали страху утонуть; но вскоре вода вокруг покраснела и оказалось, что акула, которая следовала за судном, откусила половину ее тела». Другие капитаны невольничьих судов практиковали забаву, используя приманку из человеческих останков: «Чтобы приманить акулу, мертвого негра бросали на веревке за борт, и акулы следовали за кораблем, пока полностью не пожирали тело» [44].

Глава вторая

Эволюция невольничьих кораблей

Томас Гордон во введении к своей книге «Принципы морского строительства» (1784) заявил: «Так как корабль, без сомнения, является самой благородной и одной из самых полезных машин, которую когда-либо изобретали, всякая попытка его усовершенствовать становится важным вопросом и заслуживает изучения». Как морской инженер, он уловил сочетание величественности и полезности корабля, так как для него были важны именно технические характеристики. Гордон подчеркнул, что развитие судостроения играет роль не только в какой-то одной конкретной стране, оно принадлежит всему человечеству, объединенному благодаря кораблям, совершавшим плавания по всему земному шару. Возможно, самой важной была его оценка корабля как наиболее полезного предмета, который был когда-либо изобретен. Гордон знал, конечно, что европейское парусное судно, вариантом которого и были работорговые суда, помогло преобразовать мир с начала эпохи Христофора Колумба вплоть до его времени. Корабль стал историческим инструментом становления капитализма — новой социально-экономической системы, благодаря которой с конца XVI в. была преобразована значительная часть мира. К тому же корабли стали материальной основой — сценой, на которой развертывалось действие человеческой драмы работорговли [45].

Происхождение и развитие невольничьего корабля как механизма, изменившего мир, началось с конца XV в. В это время португальцы совершили свои исторические рейсы к западному побережью Африки, где они скупали золото, слоновую кость и людей. Эти первые «исследования» положили начало атлантической работорговле. Она стала возможной благодаря эволюции парусников — трехмачтовых галеонов, предшественников судов, которые доставят первых европейцев во все части Земли, затем перевезут новые миллионы жителей Европы и Африки в Новый Свет, чтобы заслужить, наконец, восхищение Томаса Гордона [46].

Как отмечал Карло Чипола в своем классическом труде «Оружие, паруса и империи», правящие классы западноевропейских государств смогли завоевать мир между 1400 и 1700 гг. благодаря двум серьезным техническим достижениям. Во-первых, английские мастера отлили чугунные орудия, которые получили быстрое распространение среди армий всей Европы. Во-вторых, в парусном флоте на смену «круглому судну» Северной Европы постепенно пришло весельное «длинное судно» Средиземноморья. Европейские правители с морскими амбициями велели судостроителям изменить форму корпуса, для того чтобы корабли, несущие тяжелые орудия, сохраняли маневренность. Морские сражения изменились после того, как на кораблях появились паруса и орудия, а вместо гребцов и воинов появилась малочисленная, но более эффективная судовая команда. Замена человеческой энергии на силу паруса создала корабль, сочетавший беспрецедентную маневренность и скорость с большой разрушительной силой. Когда полностью оснащенные и ощеренные пушками суда появились у побережья Африки, Азии и Америки, для местного населения они стали и чудом, и ужасом. Грохот пушки был устрашающим. Действительно, как объяснил один из строителей империи, этого было достаточно, чтобы побудить неевропейцев поклоняться Иисусу Христу [47].

Европейские правители использовали эту революционную технологию, эту новую морскую модель, чтобы пересечь под парусом моря, исследовать и покорить международные воды, чтобы торговать, бороться, захватывать новые земли, грабить чужие страны и строить свои империи. При этом они сражались друг с другом так же отчаянно, как и с чужеземцами. В значительной степени благодаря галеону и, в конечном итоге, трехмачтовому, оснащенному пушками судну они установили новый капиталистический порядок. Они быстро стали хозяевами всей планеты, о чем сказал капитану невольничьего судна Хью Крау африканский правитель города Бонни: «Бог сделал вас мудрыми, чтобы вы построили большие корабли» [48].

Корабли, таким образом, стали основой глубоких, взаимосвязанных экономических изменений, необходимых для развития капитализма: захват новых земель, пленение миллионов людей и их транспортировка в регионы, ориентированные на развитие рыночной экономики; развитие горнорудной промышленности и золотодобычи, появление плантаций табака и сахара; развитие международной торговли; и, наконец, накопление богатства и капитала в невиданных прежде масштабах. Медленно, беспорядочно, неравномерно, но с несомненной силой начали развиваться мировой рынок и международная капиталистическая система. Каждая фаза этого процесса, от появления до развития производства, торговли и строительства нового экономического порядка, потребовала многочисленных флотилий, способных транспортировать невольников-чернорабочих и новые предметы потребления. «Гвинейцы» стали опорой этой системы.

Особое значение невольничьих судов было связано с другим основополагающим учреждением современного рабства — с плантацией как формой экономической организации, которая возникла в средневековом Средиземноморье и распространилась на восточные атлантические острова (Азорские острова, Мадейру, Канарские острова и острова Зеленого мыса). Плантации в новом виде появились в Новом Свете, особенно в Бразилии, Карибском море и Северной Америке в течение XVII столетия [49], где производство сахара в 1650-е гг. создало чудовищную потребность в рабочей силе. В течение последующих двух столетий корабль за кораблем доставляли человеческий груз, в результате чего росло число африканских рабов, которых плантаторы покупали, собирали в большие группы и с помощью насилия вынуждали производить в огромных масштабах товары для мирового рынка. Действительно, как писал С. Л. Р. Джеймс о рабочих в Сан-Доминго (современное Гаити), «работая и живя сотнями вместе на огромных сахарных фабриках, которые покрывали Северную равнину, они были ближе к современному пролетариату, чем любая группа рабочих, уже существующих в то время». К 1713 г. такие плантации стали «самым значительным продуктом европейского капитализма, колониализма и морского владычества» [50].

Одна машина служила другой. В 1773 г. Плантатор из Вест-Индии писал, что плантация должна быть «хорошо сконструированным механизмом, состоящим из многих колес, которые вращаются по-разному, но в конечном итоге приводят к достижению великой цели» [51].

Эти колеса вращали африканцы, а «великая цель» была беспрецедентным накоплением капитала в мировом масштабе. Как основная часть «комплекса плантации», невольничье судно помогло североевропейским государствам, Великобритании в частности, выйти из национальных экономических пределов и, по словам Робина Блэкберна, «открыть индустриальное и глобальное будущее» [52].

Большое хорошо вооруженное невольничье судно стало мощной парусной машиной, и все же оно было чем-то бóльшим, чем представляли Томас Гордон и его современники. Корабль стал одновременно факторией и тюрьмой, и в этом сочетании заключались его триумф и ужас. Слово «фактория» появилось в языке в конце XVI в., когда расширилась международная торговля. Корень этого слова — factor — обозначал в те времена торговца. Фактория стала «учреждением для торговцев, ведущих дела в чужеземной стране». Фактория была местом, где шла торговля [53].

На побережье Западной Африки основывались крепости и торговые дома, такие как Кейп-Кост на Золотом берегу и Форт-Джеймс на острове Бане в Сьерра-Леоне. Эти крепости становились «факториями», но и сами суда тоже были факториями, так как они надолго вставали на якорь в местах, где шла торговля. Корабль использовался как место ведения всех дел. На палубах шел обмен товарами, теми, которые везли в Африку, — текстиль и огнестрельное оружие, и теми, которые отправлялись в Европу, — золото, слоновая кость и рабы. Моряк Джеймс Филд Стенфилд приплыл в 1774 г. из Ливерпуля в Бенин на борту невольничьего корабля «Орел», который долго оставался у берега как «плавучая фактория» [54].

Судно было факторией в оригинальном значении слова, но это была также фактория и в современном смысле. В XVIII в. такие парусные суда исторически были местом, куда набирали большое количество бедняков, которых капитаны и их помощники заставляли трудиться. Они выполняли всевозможные работы с использованием различных механических приспособлений в условиях жесткой дисциплины и под постоянным надзором — в обмен на деньги, заработанные в результате этой торговли. Как показала Эмма Кристофер, «матросы не только работали на глобальный рынок, но они все делали для того, чтобы создать товар, который называется “раб”, для продажи на американские плантации» [55].

Невольничье судно было также мобильной плавучей тюрьмой, пока на берегу не успели выстроить настоящих тюрем. Истина заключалась в том, что лишение свободы (в бараках, крепостях, тюрьмах) было крайне важным для развития работорговли. Само судно было просто одним из звеньев в цепи работорговли. Стенфилд назвал его «плавучей темницей», в то время как анонимный защитник работорговли высказался точнее, обозначив его «переносной тюрьмой». Ливерпульские матросы часто говорили, что, когда они попадали в тюрьму за долги в тавернах, их выкупали капитаны и возвращали рабочие руки на корабли, что для матросов означало замену одной тюрьмы на другую. И если невольничье судно казалось тюрьмой моряку, вообразите, чем оно казалось запертому в трюме невольнику! Таким образом, благородная и полезная машина, описанная Томасом Гордоном, приносила пользу одним группам людей в большей степени, чем другим [56].

Малакий Постлетуэйт: Политическая арифметика работорговли, 1745 г.

Малакий Постлетуэйт был британским торговцем и лоббистом Королевской африканской компании. В середине 1740-х гг. он вел борьбу за то, чтобы убедить парламент субсидировать работорговлю, оплачивая содержание крепостей и факторий в Западной Африке. Он утверждал, что работорговля является основой Британской империи. Его собственное положение и экономические интересы, возможно, несколько преувеличивали силу его требований от имени торговли. Но если рассматривать этот процесс в перспективе всего XVIII в., когда работорговля распространилась шире, чем предвидел Постлетуэйт, некоторые из его мыслей окажутся основой представлений правящего класса о работорговле и ее месте в большой «политической арифметике» империи [57].

Постлетуэйт выдвинул свой главный аргумент уже в самом названии его первой книги: «Африканская торговля — краеугольный камень британской плантационной торговли в Америке», изданной в Лондоне в 1745 г. Она начиналась с заявления, что «наши вест-индские и африканские отделения — самые полезные и выгодные для всей нации из всего, чем мы занимаемся». Он знал, что развитие плантаций преобразовало империю и что мощь государства прежде всего зависела от поставок живого товара. Что касается плантации и невольничьих кораблей, «то одно не может существовать без другого». Он также указал, что работорговля была важна для растущего британского капитала: невольники, которых везут из Африки, производят приблизительно семь восьмых всей британской продукции; «и они возвращают нам весьма ощутимую прибыль». Он повторил свой старый аргумент, который станет спорным в дебатах в 1780-е гг.: работорговля создала «великую плеяду мореплавателей» и была поэтому «огромной школой морских сил». Таким образом, он считал, что невольничьи корабли порождали как рабскую, так и морскую рабочую силу.

Постлетуэйт защищал то, что он вежливо называл «африканской торговлей», потому что он знал, что некоторые люди даже в 1740-е гг. уже выступали против того, что они жестко объявили «работорговлей»: «Многие выступают против этой торговли, полагая, что это варварское, жестокое и противозаконное явление для христианской страны — торговать черными!» Но, как и все работорговцы, он убедил себя, что африканцам будет лучше жить «в цивилизованной христианской стране», чем среди «дикарей». В любом случае, моральные проблемы были решены в пользу национальных, экономических и военных интересов: работорговля представляла «неистощимый фонд накопления капитала и морского могущества нации». Защитив торговлю африканцами, парламент защитил бы «счастье и процветание всего королевства». Британская атлантическая система зависела от ресурсов, рабочей силы и богатства Африки и Америки. В этом высказывании он предвосхитил известную картину Уильяма Блейка, написанную полстолетия спустя: «Европа, которую поддерживают Африка и Америка» [58].

Взгляд Постлетуэйта на «треугольную торговлю», в которой суда сначала перевозили из Европы (или Америки) промышленные товары в Западную Африку, потом там закупали рабов и перевозили их в Америку, чтобы продать на сахарные, рисовые или табачные плантации, повлиял на работорговлю в течение следующих двух с половиной столетий. Недавно ученые обнаружили, что торговля не была строго треугольной, потому что не все суда везли обратный груз в Вест-Индию или Северную Америку. Тем не менее понятие «треугольной торговли» остается ценным, потому что оно определяет три составляющих компоненты — британский или американский капитал и промышленные товары, западноафриканскую рабочую силу и американские предметы потребления (иногда редкие сырьевые ресурсы).

Во времена Постлетуэйта приблизительно 4 млн африканцев уже были перевезены на работорговых судах в порты Западной Атлантики. Как почти все другие европейские морские государства, Великобритания играла важную роль в становлении работорговли, фрахтуя и субсидируя работодателей Постлетуэйта, а именно Королевскую африканскую компанию, которая получила торговую монополию в 1672 г. Торговля рабами была столь дорогостоящей и требовала такой концентрации сил и ресурсов, что в начале развития работорговли частный капитал уже не мог финансировать ее в одиночку. Начиная с начала XVIII в. так называемые сторонники свободной торговли наконец одержали победу над торговыми монополиями, но только после того, как государство помогло создать инфраструктуру для такой торговли. Именно это толкало Постлетуэйта подать прошение о компенсации и поддержке в то время, когда работорговля еще не регулировалась законом [59].

Крупные британские и американские предприниматели не боялись вкладывать сбережения в дело, которое требовало высоких затрат и предполагало огромные риски. Мелкие торговцы зарабатывали деньги, покупая акции или помещая небольшой груз на судно, отправляющееся в «Гвинею», но к XVIII в. вся торговля находилась в твердых руках людей, которые имели огромные капиталы, богатый торговый опыт и знания. Как писал Джон Шеффилд в 1790 г., это означало, что торговлю вели «люди капитала, и мелким искателям приключений не было дано в этом участвовать». Прибыль этих крупных торговцев бывала огромной — до 100% за инвестиции в случае, если все шло удачно, но также огромными могли быть и убытки — из-за болезней, восстаний, кораблекрушений и захватов судов вражескими соперниками. Средняя норма прибыли для вкладчиков в работорговлю в XVIII столетии составляла 9-10%, что было значительным, но не чрезмерным доходом по стандартам того времени. Постлетуэйт имел в виду такие прибыли и имперские интересы, когда он отмечал, что Великобритания и морские державы Европы построили «великолепное здание американской торговли и морского могущества на африканском фундаменте» [60].

Джозеф Менести: строительство невольничьих судов, 1745 г.

Ливерпульский торговец Джозеф Менести хотел иметь два судна «для торговли с Африкой» и точно понимал, как их надо строить. Он написал Джону Баннистеру в Ньюпорт, Род-Айленд, 2 августа 1745 г., о том, что он хочет дать ему заказ. Это был рискованный момент для ведения дел, поскольку Англия была в состоянии войны и с Францией, и с Испанией, и Менести из-за французских каперов несколько месяцев назад уже потерял новый корабль, метко названный «Шанс». Тем не менее прибыль была слишком заманчивой, и такие люди, как Менести, превратили Ливерпуль — как некогда Лондон и Бристоль — в ведущие работорговые порты на британской Атлантике [61]. Менести энергично торговал в Западной Африке между 1745 и 1758 гг. и был основным владельцем по крайней мере девяти судов (еще он имел долю во владении некоторыми другими кораблями), он же был работодателем капитана Джона Ньютона [62]. Он писал Баннистеру, что «никакая другая торговля не идет с таким размахом, как африканская, и с такими высокими прибылями!» Но добавил, что «судов здесь настолько не хватает, что весной я должен нанять еще один корабль» [63].

Первым указанием Менести было то, что его корабли-тюрьмы должны были быть построены из «лучшего светлого дуба». Лесистые местности Новой Англии были богаты высококачественным, относительно стойким к гнили светлым дубом, и Менести хотел использовать именно его. Он также требовал обратить особое внимание на качество мачт. Пять недель спустя писал: «Поскольку оба корабля предназначены для Гвинеи, все мачты должны быть сделаны очень тщательно». Сломанную мачту было нелегко заменить на африканском побережье, и это могло стать причиной краха всего плавания [64].

Суда, как подробно описал Менести, должны были иметь правильные пропорции — 58 футов в длину, 22 фута в ширину и 10 футов в глубину. При этом нижняя палуба, где должны быть заперты невольники, должна иметь высоту 5 футов. Грот-мачта^12 должна была быть высотой 60 футов, другие мачты — 44 фута, стеньги^13 по 30 футов; «все остальные мачты и реи в пропорции». Работорговые суда должны быть крепкими и долговечными, поэтому, как настаивал Менести, оба судна должны быть построены из толстых 2- и 3-дюймовых досок. Он хотел, чтобы переборки были «жесткими», и требовал, чтобы «стена для пушек на главной палубе была не менее 14 дюймов». Суда нужно было хорошо вооружить, чтобы защититься против каперов, хотя количество орудий точно не было определено. В постскриптуме к письму Менести добавил: «На корме должны быть две пушки» [65].

Менести требовал, чтобы корпус корабля был «устойчивым», т. е. «острым», ради достижения большей скорости, что уменьшит продолжительность плавания и, следовательно, снизит смертность среди невольников. Кроме того, судно должно быть «приземистым» для устойчивости для возможности перевозить больше грузов — как орудий, так и большого количества различных предметов, которые эти корабли должны доставлять на африканские берега и из американских плантаций назад в Европу. Он хотел получить крепкое судно, которое не даст течь, и его живой товар не пострадает. Он требовал так расширить корму, чтобы трюм, где находятся невольники, стал более «просторным». Другая особенность судна должна состоять в том, чтобы иметь возможность огибать верхнюю и нижние палубы для кормления негров в трюме». Ребра и борта должны быть «достаточно высокими, чтобы тем самым укрепить судно по всему корпусу», а при необходимости добавлять сетку, чтобы не дать невольникам выскочить за борт. Наконец, он хотел защитить дерево от жуков, которые могут повредить корпус в тропических водах Африки. Он требовал, чтобы в то время, когда судно стоит в доке, вся поверхность древесины была просмолена и все щели были также заделаны смолой и паклей из конского волоса. После этого корпус корабля нужно обить листами меди [66].

Опасаясь войн и нападений, Менести писал, что он «хотел бы потратить как можно меньше денег на строительство судов — насколько возможно». Он хотел, чтобы корма была «простой», без окон, а в каюте капитана не было бы никаких украшений. Он требовал, чтобы все было сделано «скромно и просто». Неизвестно, сколько денегМенести заплатил за эти корабли, но Элизабет Доннан отмечает, что в 1747 г. род-айлендское судно водоизмещением в одну тонну можно было купить за 24 старых ф. ст. [67] В 1752 г. цена повысилась до 27 ф. ст. за тонну для шлюпа, 34 ф. ст. за тонну для «двухпалубного судна». Цены были меньше приблизительно на одну пятую в соседнем Массачусетсе, где судно, возможно, и было построено. Предполагая, что денежная единица — старых семь фунтов — равняется одному фунту стерлингов, и оценивая, что суда Менести с двумя палубами должны были быть не менее ста тонн водоизмещением, каждое судно должно быть оценено не менее 500 ф. ст. (что равно приблизительно 130 000 долл, в 2007 г.). Большие суда доходили до 700 ф.ст. (182 000 долл, соответственно), а особо крупные корабли — до 1000 ф. ст. (260 000 долл.), однако затраты все равно были значительно меньше полученной прибыли от груза, который эти корабли перевозили [68].

Менести понимал, что какие-то детали для строительства судов в Ливерпуле стоили дешевле, поэтому он договаривался о специальных закупках «веревок, парусов, якорей и гвоздей». К июню он уже переслал некоторые материалы — «гвозди и одинарные шипы», и надеялся, что плотники, которые строили суда, «сделают все хорошо», тем более что заработная плата в американских колониях была относительно высока. Менести знал, что судостроителям потребуется около года, чтобы закончить суда, соответственно они будут готовы в августе 1746 г. Он хотел послать хозяина за первым судном уже в апреле, чтобы проконтролировать завершение строительства и переправить парусный корабль в Африку, как только он будет готов. Стремясь скорее начать работорговлю, он добавил: «Если попадется дешевое судно такого размера, как один из этих двух кораблей, или любое другое, подходящее для Африки, его нужно немедленно купить, тогда я построю только одно судно» [69].

Менести, возможно, строил свои невольничьи суда во многих местах, или он, возможно, просто купил судно или два, которые были построены для других целей, и переделал их под нужды работорговли. Так поступало большинство работорговцев, потому что большая часть судов, используемых в работорговле, изначально не были для этого предназначены. Те корабли, о которых пойдет речь ниже — шлюпы, шхуны, бриги, — были все более-менее стандартизированы к 1720-м гг. Форма корпуса, паруса и оснащение за следующие сто лет изменились совсем немного, хотя появились более заостренные и быстроходные суда, которым было отдано предпочтение в начале XIX в. [70]

Если бы Менести заказывал свои суда несколькими годами ранее, он, возможно, отправился бы в Лондон или Бристоль, которые были главными верфями начала XVIII столетия. Но в тот момент, когда он писал Баннистеру, главное место в работорговле и строительстве невольничьих судов стал играть Ливерпуль. Так как древесины оставалось все меньше, торговцы обратили внимание на судостроение в американских колониях, где цены были ниже. Все больше и больше судов, ведущих африканскую торговлю, как писали английские торговцы, «были созданы на плантациях». Их строили в Новой Англии, особенно в Род-Айленде и Массачусетсе; в верховьях Юга, в Мэриленде и Вирджинии; после 1760-х гг. — в низовьях Юга, прежде всего в Южной Каролине. Особенно популярным среди работорговцев стал бермудский шлюп, построенный из красного кедра, который был легким, прочным и стойким к гнили. Поскольку в течение всего XVIII в. дубовые леса Северо-Восточной Америки постепенно вырубались, и стоимость доставки древесины к побережью возрастала, основным источником древесины стала южная сосна. Это значит, что вырубкой леса для строительства невольничьих судов занимались рабы, которые сами попали в Америку через Атлантику именно на таких судах. Ливерпульские судостроители даже импортировали сосну из работорговых колоний Вирджинии и Каролины, чтобы «гвинейцы» сами строили такие суда. Это был один из путей, по которому работорговля распространялась в международном масштабе. На судах привозили невольников, которые рубили деревья, чтобы строить новые корабли [71].

Судостроители Ливерпуля, превратившегося в столицу работорговли, начали получать многочисленные заказы особенно после 1750 г. Судостроение долго было основой коммерческого процветания города, и когда городские купцы стали вкладывать все более крупные инвестиции в африканскую торговлю, они начали заказывать суда на местных верфях. В 1792 г. в Ливерпульском порту было девять верфей для строительства судов и три верфи для лодок. Большинство судов было построено в «заводи» в устье реки Мерси. Там за два десятилетия до отмены рабства (в 1787-1808 гг.) ливерпульские корабельные мастера построили 469 судов — в среднем по 21 ежегодно. (Одной из лучших судостроительных компаний была компания «Хамбл & Харри», которая — и это было особенно важно для торговцев — носила весьма приятное на слух название: «Скромно и Быстро» — так переводились имена судостроителей Майкла Хамбла и Уильяма Харри.) К 1780-м гг. активистам движения аболиционистов удалось политизировать судостроение в основном регионе этой отрасли. Уильям Ретборн, ведущий квакерский^14 торговец, отказывался продавать древесину на верфи, где строили невольничьи корабли. Тем не менее строительство кораблей для перевозки невольников продолжалось в Ливерпуле вплоть до отмены рабства, после чего суда переориентировали для других целей [72].

Бывший моряк, ставший впоследствии художником, Николас Покок оставил изображение Бристольской верфи, принадлежавшей основному судостроителю Сиденхейму Тисту в 1760 г. Не совсем понятно, являются ли все изображенные на картине суда невольничьими, но очевидно, что Бристоль был в это время активно вовлечен в работорговлю и что сам Тист был одним из инвесторов. Это изображение позволяет представить, сколько рабочих рук ему было нужно для того, чтобы построить среднетоннажное судно, например водоизмещением в 200 тонн. Корабельному мастеру приходилось предпринимать целый комплекс усилий, привлекать десятки рабочих рук для судомонтажа — начиная с укладки киля и крепления шпангоутов^15. После того как был смонтирован будущий корпус судна, вокруг него выстраивался специальный настил. Конопатчики заполняли паклей из пеньки швы между досками. Как только корпус был собран, появлялись другие рабочие и начиналось новое действие. Столяры строгали древесину и составляли внутренние помещения. Кузнецы занимались железными изделиями (и доставляли на борт якоря). Каменщики укладывали огнеупорные кирпичи для камбуза (на кораблях были специальные печи и очаг), в то время как жестянщики выравнивали желоба для стоков воды, а стекольщики вставляли окна. Для установки мачт, блоков и креплений сначала требовалось их найти и заказать, а потом монтажники должны были все правильно установить. Поставщики ткани обеспечивали судно парусиной, а строители шлюпок делали и весла. Бондари обеспечивали корабль емкостями для груза, еды и воды. В зависимости от требований заказчика к украшениям и роскоши на судно прибывали художники, резчики по дереву и отделочники. Наконец, на корабль поднимались мясники, пекари и пивовары для того, чтобы снабдить судно провизией [73].

Судостроение было древним ремеслом, в котором узкоспециализированные знания передавались от мастера к ученику из столетия в столетие. В течение большей части XVIII в. мастера все еще продолжали строить на «глаз» или по модели, что означало, что чертежей в те времена практически не существовало. Судостроители пользовались несколькими изданными трудами — такими как книга Уильяма Сазерленда «Помощник судостроителя» (1711) и «Британская слава, или Судостроение» (1729), обе книги в те времена крайне популярные. Среди других широко распространенных авторов были Джон Хардинган, Манго Мюррей, Фредерик Хенрик Чепмэн, Мармадьюк Стелкарт, Уильям Хатчиссон, Дэвид Стил и Томас Гордон [74].

Судостроение было действительно международным ремеслом, и перемещение людей, которые занимались этим делом, вызывало беспокойство у многих правительств. Еще более показательным было то, что во время плаваний суда сами становились легкой возможностью передавать ремесла, знания и технологии. Судостроители регулярно изучали иностранные суда, построенные на чужих верфях, чтобы оценить уровень работ. Это способствовало распространению некоего единообразия в проектировании и строительстве. Невольничьи суда всех европейских государств XVIII в. были примерно одинаковыми как в проекте, так и в постройке [75].

И все же «наука» медленно завоевывала и преобразовывала ремесло, о чем свидетельствует появление понятия «морская архитектура» в 1780 г. в «Универсальном морском словаре» Уильяма Фальконера и создание в 1791 г. «Общества развития морской архитектуры», которое поставило задачу собрать и распространить по всему миру научную информацию по всем судостроительным вопросам. Общество публиковало труды по разным вопросам — от морских дел, тактики и военной защиты до физики (изучение свойств жидкости) и математики (различных вычислительных таблиц). Общество устраивало конкурсы и вручало награды за научные разработки — как правильно высчитывать тоннаж судна, как укрепить корпус, как избавиться от воды в трюме, как распределять мачты, стеньги и реи, как предотвратить пожар на судне и как управлять кораблем, охваченным огнем, как спасти тонущий корабль. Общество поощряло исследования «законов движения тел в воде, перемещающихся с различными скоростями». Эта наука также требовала графического воплощения, и рисунки судов стали более пропорциональными и делались с учетом перспективы, как видно по гравюре, изображающей корабль «Брукс» [76].

Капитан Энтони Фокс: команда на невольничьих судах, 1748 г.

Необычный документ, который сохранился в архивах Торгового общества в Бристоле, дает ясное представление о команде на таких судах на примере парусника «Пэгги», который должен был отправиться через Атлантику в Африку 13 августа 1748 г. Капитан Энтони Фокс составил подробный перечень «команды матросов для шнявы “Пэгги”»[16], в котором содержится богатая информация и о корабле, и о его тридцати восьми матросах. Их возраст составлял от пятнадцати до сорока двух лет. Капитан Фокс и еще два матроса были самыми старыми на борту. Средний возраст на этом судне составлял двадцать шесть лет. Эта цифра могла бы быть меньше, если исключить офицеров, которые обычно бывали намного старше. (К сожалению, Фокс не указал, кто и какую работу конкретно исполнял.) Несмотря на их относительно молодой возраст, почти треть команды — двенадцать из тридцати девяти человек, умерли во время плавания. Капитан Фокс также сделал пометку «размер», подразумевая рост матросов. Возможно, он делал такие пометки, потому что сам был самым высоким мужчиной на борту и его рост составлял пять футов и десять дюймов. В среднем рост моряков составлял пять футов [77].

Матросы на «Пэгги» были из разных регионов. Одна из колонок в перечне Фокса указывала, «где родился», а не обычное «местожительство». Члены команды главным образом происходили из портовых городов Великобритании — Англии, Уэльса, Шотландии и Ирландии. Некоторые члены команды были чужеземцами — там было четыре шведа, несколько человек из Голландии, Генуи и несколько «гвинейцев». Сам Фокс родился в Монтсеррате. Члены команды до этого плавали на различных торговых и военных судах от Великобритании до Африки, Вест-Индии, Северной Америки, Ост-Индии и Средиземноморья, особенно до Турции. Несколько матросов были демобилизованы после войны за австрийское наследство в 1748 г.[17] Перед этим они плавали на военных кораблях, находившихся на королевской службе — «Рассел», «Девоншир», «Торбей», «Лаунсестон». Один моряк служил на «Саламандре». Африканский моряк Джон Гудбой прибыл с судна под названием «Вызов военным кораблям».

Капитан Фокс также сделал пометки о «цвете лица» своей команды, вероятно для того, если ему понадобится опознать беглецов во время рейса. Однако у капитана было только две категории для обозначения цвета — «загорелый» и «черный». Большинство людей были «загорелыми», включая самого капитана. Те, которых он считал «черными», включали Роберта Мюррея из Шотландии, Питера Данфри из Ирландии, Перато Бартоломея из Генуи и африканца Джона Гудбоя. Распределение обязанностей на невольничьем корабле Фокса было обычным для крупнотоннажных парусников XVIII в., однако существовало и несколько особенностей. На обычном невольничьем корабле присутствовали: капитан, первый и второй помощники, врач, плотник, боцман, оружейник, часто бондарь (чинивший емкости), повар, 10-12 матросов, несколько человек без морского опыта и квалификации и один или два мальчишки-юнги. На крупных судах бывали даже третий и даже четвертый помощники, помощники корабельного доктора и помощники рабочих различных квалификаций, особенно плотника и оружейника, а также большое количество матросов без опыта. Необычной была численность матросов, необходимость врача и количество неквалифицированной рабочей силы. Количество дополнительных членов команды свидетельствует об опасностях работорговли и потребности в большем количестве людей, которые должны были охранять рабов и противодействовать высокому уровню смертности во время их перевозки. Распределение труда создавало определенные обязанности и структурировало взаимоотношения среди членов команды, формируя определенную иерархию труда и соответственно оплаты за него. Невольничьи суда, как и военные корабли, требовали широкого разнообразия навыков. Такой корабль был «слишком большим и требовал сложного управления», чтобы там могли работать неопытные люди [78].

Организация труда на работорговом судне начиналась с капитана, которого нанимали первым. Он же был последним, кого судовладелец отпускал со службы в конце рейса. Капитан был представителем хозяина корабля и его капитала в течение всего плавания. В его обязанности входило «управление навигацией и всем, что имело отношение к кораблю — само плавание, груз, матросы и др.». Он нанимал команду, обеспечивал корабль провизией, следил за погрузкой и разгрузкой и вел все торговые дела во время рейса — от закупки рабов в Африке до их продажи в Америке. Он следил за навигацией, компасами и отдавал приказы. На небольших судах он управлял одними из двух судовых часов. Он был монархом своего деревянного мира. Он обладал почти абсолютной властью, пользовался ею, когда было нужно поддержать порядок на борту судна.

На большей части работорговых кораблей находились по крайней мере по два помощника, так как высокая смертность диктовала необходимость наличия на борту нескольких человек, знакомых с навигацией. Главный помощник был заместителем капитана, однако и он во многом подчинялся власти капитана. Он должен был наблюдать за часами, чтобы не сбить навигацию во время плавания. Он командовал распорядком дня и назначал работы для членов команды. Также в его обязанности входило наблюдать за безопасностью судна и за невольниками. Он же следил за питанием пленников, их состоянием и здоровьем. Зачастую он отвечал за «то, чтобы были убраны помещения трюма», где содержались невольники. В тех областях Африки, где торговля осуществлялась на лодках, он отвечал за то, чтобы лодки обеспечивали бесперебойную торговлю, покупку рабов и доставку их на судно.

Капитан Уильям Снелгрейв описал основные обязанности в «Инструкциях первому помощнику во время рейса», которые он составил для своего главного помощника Джона Магнуса в 1727 г. Его главной заботой была безопасность судна. Снелгрейв советовал соблюдать строгий контроль, особенно за «крупными и сильными рабами. Постоянно проверяйте их кандалы; ставьте часовых и следите, чтобы они сделали все, чтобы предотвратить ’’восстание”; удостоверьтесь, что никто не пытается угнать лодку или прыгнуть за борт. Храните провизию в чистоте и порядке; хорошо кипятите dab-a-dab — кушанье для невольников (месиво из бобов, риса и зерна), чтобы избежать болезней; давайте им воду три раза в день, табак один раз в неделю и глоток бренди в холодные дни по утрам. Отвлекайте их музыкой и танцами по вечерам». Он предлагал привлекать некоторых рабов для уборки палуб, за что давать им по глотку спиртного «каждый раз, когда они хорошо поработают». Если среди невольников вспыхнет оспа, надо немедленно изолировать больного, чтобы предотвратить эпидемию. Если матросы заболели, им надо давать дополнительные продукты — сахар, масло, овсянку. Он добавил: «Когда кто-то из рабов умирает, надо, чтобы мистер Уилсон вместе с одним из офицеров присутствовали во время передачи тела воде; и они должны отмечать причину и время смерти». Когда умирает матрос, «составляют перечень его вещей». У главного помощника было много обязанностей и соответственно у второго, третьего и четвертого помощников [79].

Трудная работа врача состояла в том, чтобы поддерживать здоровье команды и невольников от одной стороны Атлантики до другой. Он помогал покупать рабов, тщательно осматривал каждого, чтобы выявить возможные заболевания, так как у здорового невольника больше шансов пересечь Атлантику и быть дороже проданным в Америке. После того как рабы попадали на борт, доктор ежедневно заходил к ним, чтобы проверить, выслушать жалобы, поставить диагноз болезни и дать лекарства. Он также следил за здоровьем членов команды, которые сами страдали от разных заболеваний — особенно после того, как они пересекали барьерный риф (где были распространены многочисленные тропические болезни) по пути в Западную Африку. В начале XVIII в. доктора плавали только на крупных кораблях; на маленьких быстроходных американских невольничьих судах, большинство из которых были из Род-Айленда, очень редко нанимали врачей. Вместо этого у капитана корабля была «книга рецептов» разных снадобий от болезней. После принятия Акта Уильяма Долбена, или «Закона о транспортировке рабов в 1788 г.», все британские работорговые суда были обязаны иметь доктора на борту. Врач был обязан вести записи обо всех болезнях и случаях смерти на рейсе [80].

Плотник, важный специалист в мире дерева, был ответственен за функционирование разных частей судна. Он регулярно проверял корпус, конопатил его паклей и вставлял деревянные втулки в швы между досками. Он ремонтировал мачты, реи и все остальное. Он также строил некоторые специальные сооружения на невольничьем корабле. Во время плавания по Атлантике он строил специальные помещения на главной и на нижней палубах, превращая торговый корабль в невольничье судно. Он также тщательно следил за шлюпками и яликами, которые были особо необходимы в торговле на побережье, например на Наветренном берегу. Плотники обычно некогда сами обучались у других мастеров, и теперь на корабле у них тоже были свои ученики.

В состав младших офицеров и квалифицированных рабочих входили боцман, оружейник, бондарь и повар. Боцман, как и помощник капитана, был во многом координатором действий команды. Он отвечал за оснащение судна, поддерживал на высоком уровне такелаж, якоря, на некоторых судах они следили и за женской половиной невольников. Оружейник должен был следить за огнестрельным оружием, боеприпасами, пушками, а также за замками и цепями. Это было очень важно в тот период, когда торговлю многие считали формой войны, а сами корабли превращались в плавучие тюрьмы. Бондарь делал и ремонтировал емкости и бочки, в которых хранились запасы воды, еды (и особенно сахара и табака); он мог также выполнять другие работы по дереву. На невольничьих судах (как и на других) коком зачастую был самый старший матрос, который знавал лучшие времена, а теперь был неспособен выполнять тяжелую физическую работу. Как вариант, он мог быть афроамериканцем — в XVIII в. «черный кок» стал знаковым символом на судах всех видов, включая работорговые корабли. Его работа была трудной, так как он должен был накормить до трехсот или четырехсот человек два раза в день. Однако, скорее всего, по мнению команды и невольников (если бы у нас были бы свидетельства их мнения), повара не считались «квалифицированными» рабочими.

Простой матрос был обучен пересекать море под парусом — он умел «ставить парус, обходить рифы и держать курс», как свидетельствует старая поговорка. Он мог взбираться вверх и вниз по снастям, устанавливать паруса, вязать узлы и соединять канаты, управляя судном. К 1700 г. морская рабочая сила была везде примерно одинаковой. Матросы переходили с судна на судно, выполняя примерно одни и те же задачи и обязанности. «Матрос» должен был знать судовые работы во всех тонкостях. Кроме того, имелись «младшие матросы», которые получали маленькое жалованье, потому что были моложе и неопытнее и только начинали постигать тайны морского ремесла. На работорговых судах матросы также выполняли функции охранников. Им приходилось тратить много времени на охрану невольников, пока те мылись, ели, танцевали или просто находились на главной палубе. Они были практически прислугой на корабле.

На большинстве работорговых судов, особенно после 1750 г., находилось много неопытных матросов. Это были молодые, неквалифицированные люди, часто из сельской местности, иногда горожане, которые нанимались на невольничьи суда, когда на берегу было трудно найти работу. В их обязанности входила главным образом охрана рабов, хотя их активно привлекали на различную черновую работу, не требующую квалификации. Во время плавания они обучались основным корабельным работам и через два или три рейса уже могли стать младшими матросами. До этого времени они занимали ранг юнги. Юнги, как правило, один-три мальчика возраста от восьми до четырнадцати лет, «воспитывались на море», проходя обучение обычно под началом самого капитана. Как и Сэмюэл Робинсон, они выполняли случайные работы и часто становились объектом насмешек, грубости и даже жестокости.

Томас Кларксон: разнообразие рабовладельческих судов, 1787 г.

Работорговым кораблем могло стать судно любого размера, как в июне 1787 г. Выяснил, к своему огромному удивлению, аболиционист Томас Кларксон. Он прибыл из Лондона в Бристоль для сбора сведений о работорговле. Особенно он заинтересовался «устройством и размерами» судов и количеством потенциальных рабочих для плантаций, которые там размещались. Посетив несколько месяцев назад корабль «Муха» капитана Колли, более-менее типичный корабль водоизмещением 200 тонн, который стоял на якоре на Темзе, Кларксон получил ясное представление о невольничьем корабле. Он был удивлен, обнаружив в Бристоле «два небольших шлюпа», которые должны были плыть в Африку. Один был водоизмещением только 25 тонн; его владелец намеревался набрать на него 70 рабов. Другой был еще меньше. Он имел 11 тонн водоизмещения и мог взять на борт 30 рабов. Один из сопровождавших Кларксона матросов объяснил, что суда такого размера иногда служили вспомогательными базами — т. е. судами, которые плавали вверх и вниз по западноафриканским прибрежным рекам, набирая по три-четыре невольника за один раз и переправляя их на большие суда, стоящие на якоре недалеко от берега. Крупные корабли потом направлялись в Новый Свет. Но небольшие суда, которые нашел Кларксон, как выяснилось, были невольничьими судами в собственном смысле слова и сами перевозили невольников в Вест-Индию [81].

Кларксон этому не поверил. Он даже пытался выяснить, а не обманывают ли его специально, чтобы создать у него ложное представление о работорговле, которое впоследствии будет легко опровергнуть, чтобы «свести на нет все собранные им факты». Он узнал, что один из кораблей был построен как «судно, рассчитанное на шесть человек», для плавания по реке Северн и что один корабль, если не оба, должны были быть проданы именно как прогулочные суда после того, как они перевезут рабов в Вест-Индию. Кларксон решил измерить оба судна. Он попросил, чтобы один из его компаньонов нашел судостроителя и получил от него точные расчеты. Официальная информация была сравнена с измерениями Кларксона. На большем из двух кораблей было место, где невольников можно было держать взаперти, и оно составляло 31 фут в длину и десять футов четыре дюйма в ширину, сужаясь до пяти футов по краям. На каждого невольника, как он подсчитал, приходилось приблизительно по три квадратных фута^18. На меньшем судне помещение для невольников составляло 22 фута в длину и восемь футов (сужающихся до четырех по краям) в ширину. Высота от киля до потолка составляла пять футов и восемь дюймов, по пол был поднят на три фута за счет необходимости хранить балласт, груз и провизию, тем самым на тридцать невольников приходилось четыре квадратных фута на каждого и приблизительно два фута восемь дюймов в высоту. Не доверяя одной проверке, Кларксон и еще четыре человека навели справки, действительно ли эти суда отправлялись в Африку. Все четверо выяснили, что сведения были точными, и сам Кларксон вскоре убедился в этом по официальным документам бристольской таможни [82].

Кларксон был бы удивлен еще больше, если бы узнал, что одиннадцатитонное судно, которое он обнаружил, было не самым маленьким. Десятитонное судно «Хескет» пришло из Ливерпуля к Наветренному берегу и доставило оттуда 30 невольников в Сент-Китс в 1761 г. Такие же корабли поставляли рабов на Кубу и в Бразилию еще в середине XIX в. Два судна водоизмещением в 11 тонн, «Салли» и «Приключение», совершали рейсы из Род-Айленда до Африки в 1764 и 1770 гг. Как выяснил Кларксон, даже еще меньшие суда могли стать невольничьими [83].

На другом конце шкалы находились такие корабли, как «Парр» — 566-тонный бегемот, построенный судомонтажником Джоном Райтом в Ливерпуле в 1797 г. и названный по имени владельцев Томаса и Джона Парров, членов известной работорговой семьи. Это было четырехкормовое, двухпалубное судно, с палубами длиной 127 футов и шириной 32 фута, с тремя мачтами, четырьмя галереями и резной женской фигурой на носу. Судно было хорошо вооружено и укомплектовано двадцатью восемнадцатифунтовыми и двенадцатью восьмифунтовыми орудиями. Современники отмечали, что этот корабль «считался самым красивым и самым крупным из тех, что вышли из этого порта для африканской торговли — для которой он и был выстроен». Так как этот корабль был предназначен для перевозки семисот рабов, его команда должна была насчитывать сто человек. «Парр» оказался не только самым крупным ливерпульским невольничьим кораблем, но и самым большим судном на всей британской Атлантике. Однако вскоре после спуска с верфей Райта это судно ожидал печальный и скорый конец. «Парр» попал в одну из самых крупных морских катастроф в 1798 г. во время первого же рейса в залив Биафра. После того как капитан Дэвид Кристиан достиг города Бонни и взял на борт около двухсот невольников, на судне произошел взрыв, не оставивший никого в живых. Причина взрыва осталась неизвестна [84].

Если на одном конце находились самые мелкие шлюпы водоизмещением 11 тонн, которые были описаны Кларксоном, а на другом конце — огромный корабль «Парр», какими были размеры обычных кораблей? Работорговцы Великобритании и Америки обычно использовали шлюп, шхуну, бриг, бригантину, шняву, барк и просто корабль (этим словом обозначали все суда). Невольничий корабль имел тенденцию быть среднего размера и водоизмещения. Они были меньше, чем суда, используемые в торговле с Востоком и Вест-Индией, и таких же размеров, как те, которые плавали в Средиземноморье. При этом их размер был крупнее, чем у судов, вовлеченных в североевропейскую и прибрежную торговлю. В XVIII в., как и все другие корабли, невольничьи суда стали делать более крупными, хотя чаще эта тенденция проявлялась в Бристоле, Лондоне и особенно Ливерпуле, чем в Новом Свете. Американские работорговцы и капитан ы предпочитали небольшие суда, особенно шнявы и шхуны, которые требовали малочисленных команд и перевозили меньше невольников из Африки, так как их было проще и быстрее собрать за короткий срок стоянки на африканском побережье. Британские торговцы предпочитали более крупные суда, которые, хоть создавали серьезные проблемы контроля за невольниками, но и обещали большую прибыль, чем маленькие американские корабли. Суда, построенные для одного порта, могли не подходить для других мест, как ясно дали понять в 1774 г. ливерпульские работорговцы. Они отметили, что американский невольничий корабль «Дебора» был построен для перевозки рома по обычным торговым требованиям от Род-Айленда до Африки, но он никак не подойдет для торговли в Ливерпуле» (85).

Самым маленьким судном, которое выявил Кларксон, был шлюп, обычно используемый для работорговли в американских портах. Водоизмещение таких шлюпов, как правило, колебалось от 25 до 75 тонн, они имели одну мачту, оснащение от носа до кормы, грот^19 от верха мачты до длинного бума^20 внизу; этот и поворачиваться в разные стороны. Такой корабль был быстрым и маневренным, им было легко управлять, поэтому он не требовал многочисленной команды, здесь было достаточно всего 5-10 человек. Именно такой корабль, «Ньюпортский Меркурий», появился на Род-Айленде 7 января 1765 г. Этот шлюп был «предназначен для продажи, имел 50 тонн водоизмещения и был оснащен всем необходимым для гвинейцев. Продается вместе с несколькими негритянскими юношами» [86]. Капитан Уильям Шерер оставил более детальное описание своего шлюпа «Нэнси», который был захвачен мятежной командой на реке Гамбии в апреле 1753 г. Построенный в Коннектикуте девятью месяцами ранее и имевший водоизмещение в 70 тонн, корабль представлял собой четырехкормовой шлюп с глубокой оснасткой и рулевым колесом, он имел по шесть окон на каждом борту и четыре небольших пушки. Почти весь корабль был выкрашен в черный цвет. Корма была желтой, как и занавески в каюте и небольшой орнамент. Другой орнамент был жемчужного цвета, в то время как пространство вокруг дверей и кормовой рубки было выкрашено в ярко-красный цвет. Капитан Шерер отметил, что на судне «не осталось никаких официальных таможенных бумаг, ни записей о грузе», возможно, потому что команда уничтожила их. Его вывод был следующим: «“Нэнси” является судном с очень хорошим ходом, оно быстро плавает благодаря силе ветра и своему размеру» [87].

В работорговле были широко распространены двухмачтовые суда. Шхуны, которые сходили с американских верфей в начале XVIII в., представлены кораблем «Бетси», который был продан на аукционе в Чарльстоне, Южная Каролина, в 1796 г. Его описали как «красиво украшенное судно, прекрасно приспособленное для работорговли, водоизмещением 90 тонн. Оно может отправляться в море немедленно, так как находится в отличном состоянии». Бригантина, или бриг, и шнява, которые имели похожую форму корпуса, но другую оснастку, были особенно популярны в работорговле именно благодаря своему среднему размеру. Их водоизмещение колебалось от 30 до 150 тонн, в то время как в среднем невольничьи суда имели водоизмещение в 100 тонн. У судов этого размера на тонну водоизмещения приходился больший размер палубы, как указал сэр Иеремия Фицпатрик в 1797 г. [88] Согласно Уильяму Фальконеру, составителю одного из самых больших морских словарей XVIII столетия, такой корабль был «первым среди судов, которые плавают в океане». Его чаще всего использовали в работорговле, так как он сочетал хорошую скорость и большую пропускную способность. У него было три мачты, каждая из которых состояла из собственно мачты, стеньги^21и брамселя^22. Как и военный корабль, такое судно было чем-то вроде «плавучей крепости или цитадели», неся батареи пушек и обладая огромной разрушительной силой. Как торговое судно оно колебалось в размерах в пределах от 100 до 500 тонн или больше, как «Парр», который был способен перевозить по 700-800 рабов. Среднее работорговое судно составляло около 200 тонн водоизмещения, как «Муха», описанная Кларксоном. Недалеко от среднего размера ушла «Элиза», которую продавали на аукционе в Каролинском кофейном торговом доме в Чарльстоне 7 мая 1800 г. Корабль стоял на верфи Гойера, со всей необходимой оснасткой, чтобы любой покупатель мог ознакомиться «с имеющим быстрый ход судном водоизмещением 230 тонн, с его обитым медью корпусом и двенадцатью орудиями на борту. Корабль готов к отплытию в Вест-Индию или Африку, нужно только недорого его снарядить» [89].

Поскольку за эти годы масштаб работорговли вырос, изменились и корабли. Большинство из них были типичными парусными судами своего времени, предназначенными для любого груза. Суда разных размеров и типов оставались вовлеченными в торговлю в период с 1700 до 1808 г., но после 1750 г. на верфях Ливерпуля появилось специальное работорговое судно. Это был крупный корабль, имевший несколько специальных особенностей: окна, медную обивку, большие помещения между палубами. Судно подверглось дальнейшей модификации в конце 1780-х гг. в результате давления, предпринятого движением аболиционистов и принятием в парламенте реформ законодательства, призванных улучшить состояние и моряков, и невольников. Невольничьи суда, как их описали Малакий Постлетуэйт, Джозеф Менести, Абрахам Фокс и Томас Кларксон, с разных точек зрения представляли одну из самых передовых технологий тех дней.

Джон Рилэнд: описание невольничьего корабля, 1801 г.

Джон Рилэнд читал письмо от отца с возрастающим ужасом. Наступил 1801 г., и молодому человеку пришло время возвращаться на семейную плантацию на Ямайке после того, как он изучал богословие в Оксфорде. Его отец дал ему точные инструкции: он должен был отправиться из Оксфорда в Ливерпуль, где ему нужно было купить билет как пассажиру на борт работоргового судна. Оттуда он должен был отплыть к Наветренному берегу в Африке, чтобы там наблюдать за покупкой и погрузкой «живого товара», затем переплыть с ними через Атлантику в Порт-Рояль на Ямайке. Молодой Рилэнд был охвачен антиработорговыми идеалами и имел серьезное предубеждение против торговли человеческими телами; и он не имел, как он отмечал, никакого желания быть «заключенным в плавучую тюрьму вместе с толпой больных и несчастных рабов». Он не был согласен с заверениями, что недавние данные о перевозке рабов по Среднему пути «серьезно преувеличены» [90].

Так случилось, что старший Рилэнд, как и его сын, начал испытывать сомнения по поводу рабства. Его христианская совесть, очевидно, требовала, чтобы молодой человек, который унаследует родовое имение, узнал все о работорговле. Послушный сын сделал, как приказывал отец. Он отправился в Ливерпуль и в качестве привилегированного пассажира поплыл на борту судна «Свобода», которым управлял «капитан Й***». Рилэнд составил самое детальное описание работоргового судна, которое когда-либо было написано [91].

Когда Рилэнд ступил на борт судна, которое должно было плыть к Африке через Атлантику, капитан понял, что этот человек был противником работорговли. К нему был приставлен плотник, отвечавший за деревянные части корабля, чтобы представить корабль с наилучшей стороны. По словам Рилэнда, он пытался «смягчить вопиющие обстоятельства и в Африке — во время нашего пребывания на побережье и во время последующего рейса на Ямайку». Он упомянул покупку больше чем двухсот пленников, давку, неизбежные болезни и смерть. Капитан обязался обучать своего молодого пассажира. Он сидел с ним ночами в каюте капитана (где Рилэнд спал и ел), разговаривая с ним при тусклом свете колеблющихся ламп, терпеливо разъясняя, что «дети селений» приносят пользу, будучи посланными на американские плантации, так же как на принадлежащие старшему Рилэнду.

Вскоре капитан набрал нужный «живой товар» на африканском побережье. После этого он пообещал Рилэнду, что тот теперь увидит, что «невольничье судно совсем не такое, каким он его видел до этого». Он упомянул о пропаганде аболиционистов, которая изменила общественное мнение в Англии и за границей. Несмотря ни на что, он хотел показать своему пассажиру «рабов, радующихся их счастливому состоянию». Чтобы проиллюстрировать эту мысль, он подошел к женщинам-невольницам на борту и сказал несколько слов, «на которые они ответили тремя приветствиями и громким смехом». Потом он прошел по главной палубе и «сказал те же самые слова мужчинам, которые дали ему такой же ответ». С торжеством повернувшись к Рилэнду, капитан сказал: «Ну, теперь вы убедились, что мистер Уилберфорс ошибался в отношении работорговых судов?» Он упомянул лидера парламента, который говорил об ужасах перевозки рабов^23. Но это Рилэнда не убедило. Однако он был так заинтригован, что попытался выяснить, говорит ли капитан правду. Поэтому он очень подробно исследовал «устройство этого невольничьего судна» [92].

В описании этого корабля среднего размера приблизительно 140 тонн водоизмещением Рилэнд начал с нижней палубы, где 240 невольников (170 мужчин и 70 женщин) сидели взаперти в течение шестнадцати часов в день и иногда дольше. Также он описал помещение, похожее на тюрьму, — 140 мужчин были скованы по двое в запястьях и лодыжках. Это помещение находилось под главной палубой и располагалось вокруг грот-мачты. Расстояние между нижней палубой и бимсом^24 составляло четыре с половиной фута, таким образом, большинство мужчин не могли там выпрямиться в полный рост. Рилэнд не упоминал платформы, которые обычно строили на нижней палубе, чтобы ее расширить — от края судна приблизительно на шесть футов, чтобы увеличить число рабов, которые может перевезти корабль. Судно было, вероятно, подготовлено для перевозки максимального числа рабов согласно Акту Долбена от 1788 г., по которому было разрешено перевозить по пять человек рабов на три тонны водоизмещения.

На главной палубе деревянная переборка и двери закрывали вход в мужскую часть, в стене была установлена решетка, чтобы пропускать «достаточно воздуха». С той же целью, чтобы предотвратить побег, решетки были сделаны на окнах, хотя их не всегда открывали. В конце этого помещения была «очень крепкая переборка», построенная плотником судна, чтобы не затруднять движение воздуха через нижнюю палубу. Однако, как Рилэнд полагал, вентиляция внизу была плохая, что означало, что мужчины были вынуждены находиться в «самой нечистой и душной атмосфере». Хуже того, там было слишком мало свободного пространства: выделенное каждому место было «слишком маленьким и для удобства, и для здоровья». Рилэнд увидел, что мужчины, сидевшие внизу, выглядели «мертвенно бледными, мрачными и удрученными». Оставаясь в трюме в полной темноте много часов подряд, им приходилось закрывать глаза от яркого солнечного света, когда они поднимались на палубу [93].

Часть нижней палубы, от главной мачты до бизань-мачты, была отдана женской части невольников, так как «Свобода», в отличие от большинства невольничьих судов, не имела специальных мужских помещений. Чтобы отделить мужчин от женщин, было выделено место приблизительно в десять футов, которое было оставлено между мужскими и женскими четвертями как проход для команды, так, чтобы матросы могли подходить к грузу и провизии (к еде и воде в негабаритных «гвинейских бочках»). От носа до кормы женское помещение было закрыто крепкими переборками. Для женщин, большинство из которых не были закованы, помещение было более просторным, и они были более свободны в передвижении, чем мужчины, так как здесь находилось только сорок пять человек. Решетка выступала как коробка на три фута выше главной палубы и «пропускала много воздуха», как отметил Рилэнд. Те, кто находился внизу, могли бы с этим не согласиться [94].

Два дополнительных помещения были выстроены ниже квартердека^25, который был поднят приблизительно на семь футов выше главной палубы и простирался по всей корме судна. За ними находилась каюта, где на парусиновых койках спали капитан и сам Рилэнд. Но даже эти двое самых привилегированных членов команды были вынуждены разделять свою каюту с двадцатью пятью маленькими африканскими девочками, которые спали на полу. Капитан предупредил своего компаньона, что «в первые дни будет неприятный запах», однако пообещал, что, «когда мы войдем в зону ветров, он исчезнет». Однако Рилэнд со своей джентльменской чувствительностью к запахам привыкнуть не смог, и впоследствии он писал: «В течение всей ночи я висел над толпой рабов, лежавших на полу, и зловоние от которых периодически становилось невыносимым».

Такая же ситуация была в соседнем помещении, дверь которого выходила на главную палубу. Здесь спали врач и первый помощник капитана, которые также делили свою каюту с невольниками: под ними на полу каждую ночь размещали двадцать девять мальчиков. Другие места на главной палубе предназначались для заболевших, особенно в случае дизентерии, чтобы «держать их отдельно от других». Больных мужчин размещали на палубе, соорудив для них тент из парусины; больных женщин устраивали под палубой. Немного места было оставлено для матросов, они спали в гамаках недалеко от тента, где лежали больные. Матросы надеялись, что парусина защитит их от насекомых, которые досаждали им в огромном количестве рядом с африканским побережьем.

Рилэнд заметил и другую особенность, которая была буквально основой всей жизнедеятельности организации главной палубы: там стояла перегородка — деревянный барьер десяти футов высотой, который делил судно пополам от грот-мачты и до бортов, выступая приблизительно по два фута в каждую сторону от судна. Эта перегородка была рассчитана на то, чтобы превратить любое судно в тюрьму, и она отделяла мужчин, которых держали в грузовой части судна, от женщин и служила защитным барьером, за который команда могла отступить (на женскую половину) в случае восстания рабов. Также эта перегородка выполняла охранную функцию, которая позволяла команде поддерживать порядок на борту. В этой перегородке, как отметил Рилэнд, была сделана узкая дверь, через которую мог с трудом протиснуться один человек. Всякий раз, когда невольники-мужчины находились на главной палубе, два вооруженных стража защищали эту дверь, в то время как «еще четверо с заряженными короткоствольными ружьями в руках стояли сверху этой перегородки над рабами: и два заряженных орудия были направлены на главную палубу через отверстия в этой перегородке». Угроза восстания присутствовала постоянно. Капитан уверил возмущенного Рилэнда, что «он держит такую охрану, чтобы не дать рабам восстать». Невольники уже предпринимали однажды попытку бунта, когда они были на побережье Африки, и бунт был подавлен. Когда рабы находились на палубе, она превращалась в тюремный двор.

Рилэнд отметил, что на судне был шлюп, где находились в изоляции заболевшие, но он не объяснял его назначение. Эта крепкая лодка до тридцати футов длиной, с мачтой и небольшим орудием, могла идти под парусом или на веслах и перевозить значительные грузы. Ее использовали и для буксировки судна в порту. На невольничьих кораблях, как правило, была еще одна небольшая лодка (которая называлась ялик), на ней был небольшой парус и четыре или шесть весел. Эти два судна играли важную роль на невольничьих кораблях, потому что почти вся торговля на африканском побережье велась не на берегу, а на корабле. Лодки сновали от стоящего на якоре судна до берега и обратно — переправляя в одну сторону различные изделия и товары, а в другую сторону — невольников (их также перевозили и в африканских каноэ). У обеих лодок обычно было более плоское дно, чтобы они были устойчивыми и могли нести тяжелый груз, а также для того чтобы их было проще вытаскивать на берег [95].

Невольничьи суда имели и другие важные особенности, которых не заметил Рилэнд. Оружейное помещение находилось обычно около каюты капитана (и как можно дальше от помещения с невольниками), оно всегда охранялось и было тщательно заперто. В распоряжении кока на судне находились огромные металлические чаны и медные котлы, чтобы он мог приготовить еду на 270 человек невольников и членов команды. Туго сплетенная веревочная сетка была натянута вокруг всего борта судна, чтобы не дать невольникам выпрыгнуть за борт [96].

Так как такие корабли, как «Свобода», длительное время находились на африканском побережье, собирая свой живой груз, их корпус специально был обшит медью, чтобы защитить древесину от тропических червей или моллюсков, например Teredo navalis — корабельного червя. К 1800 г. медная обшивка получила широкое распространение, несмотря на то что это было относительно недавним техническим достижением. В начале XVIII в. корабли, плавающие в тропических водах, были обшиты листами меди, обычно приблизительно в половину дюйма толщиной, которые крепились на корпус (как заказывал Менести). Начиная с 1761 г. британский королевский флот, который регулярно патрулировал тропики, с успехом экспериментировал с медной обшивкой. Уже к 1780-м гг. такая практика стала чрезвычайно распространенной [97]. Большой 350-тонный корабль «Триумф», который некогда назывался «Нэнси», был построен в Ливерпуле для перевозки невольников и выставлен на продажу на аукционе в Ньюпорте, Род-Айленд, в 1809 г. как имеющий «медный крепеж» и «два слоя меди» [98]. В последней четверти предыдущего века, с 1783 до 1808 г., одной из особенностей, обычно подчеркиваемых при продаже любого работоргового судна, был его медный корпус [99].

К тому времени, когда «Свобода» отправилась в плавание в 1801 г., некоторые из больших работорговых судов использовали виндзейль^26, чтобы увеличить вентиляцию и улучшить здоровье невольников в трюме. Виндзейль был вытяжной трубой из парусины, которую можно было изогнуть под любым углом и разместить через люк, чтобы «дать доступ свежему воздуху вниз в закрытые помещения судна». Виндзейль предназначался для сохранения здоровья моряков и теперь стал применяться в работорговле, хотя и не везде. Один современник отметил несколькими годами ранее, что только на одном из двадцати невольничьих кораблей был виндзейль, и «Свобода» была почти наверняка исключением среди большинства [100].

Рилэнд также отметил оковы, которыми обычно сковывали невольников на борту «Свободы». Тут он коснулся другой важной особенности тюремного судна: средств заточения. Это были наручники и кандалы, ошейники, цепи различных видов и, возможно, клейма. Многих рабов заковывали в тиски — средневековое пыточное орудие, в котором зажимали и выкручивали пальцы непослушного раба. При продаже работоргового корабля «Джон», о чем было объявлено в газете «Коннектикут Сентинел» 2 августа 1804 г., были перечислены «300 пар прочно сделанных кандалов» и «150 железных воротников вместе с цепями, замками и др. Все в хорошем состоянии для перевозки рабов» [101].

Эти отличительные особенности делали работорговые корабли легко узнаваемыми в случае, если они терпели крушение, как, например, бриг без мачт, «севший на риф у побережья» на Багамских островах в 1790 г. Судя по количеству кандалов на нем, это был «старый гвинеец» [102]. Несколько лет спустя, в 1800 г., капитан Делтон на корабле «Мэри-Энн» нашел другой корабль-призрак у побережья Флориды. Это было большое полузатопленное судно, лежащее на боку, без парусов и без всяких признаков людей. Им оказался корабль, названный «Гончий пес», из Портленда, штат Мэн, признанный капитаном как работорговое судно «от носа до кормы». Джон Рилэнд не переживал такой катастрофы, но он хорошо знал, что оказался на специфическом судне. Этот корабль был способен превращаться в тюрьму и перевозить африканцев по атлантическому миру, чтобы обеспечить его рабочей силой для плантаций, торговли, империи и капитализма [103].

Глава третья

Африканские дороги до Среднего пути

В конце 1794 г. приблизительно в ста милях по Рио-Погас на Наветренном берегу две группы охотников враждующих племен гола и ибау вступили в конфликт из-за спорной территории. Человек ибау преследовал зверя, как утверждали его соплеменники, но люди гола посчитали добычу своей. За этим последовало сражение, в котором был убит человек гола и ранены несколько ибау. Гола обратились в бегство, ибау вернулись с триумфом. Но вскоре оскорбленный вождь гола собрал отряд и вторгся в земли ибау, разрушив несколько деревень и забрав пленных, которых он быстро продал в рабство. Окрыленный успехом, он решил напасть на своих врагов квапа, надеясь взять в рабство все племя. После нескольких яростных сражений он допустил тактический просчет, в результате его воины попали в ловушку, а сам вождь пустился в бегство, потеряв семьсот из своих лучших воинов. Как только пленников связали, вождь ибау отправил гонца вниз по реке к побережью, объявив о желании торговать с «морскими странами». Он нашел желающих, когда работорговое судно «Чарльстон» прибыло на побережье. Капитан Джеймс Конноли послал Джозефа Хоукинса с проводником-африканцем через густой лес, чтобы купить сто воинов гола и доставить их на побережье [104].

Тем временем «самые великие воины» гола лежали обнаженными в месте заключения, «связанные без разбора веревками за руки и за ноги». Когда Хоукинс добрался в это место, вождь ибау предложил ему выбрать тех, кого он захочет. Отряд воинов ибау повел купленных пленников к морю. Невольников вели парами, на расстоянии четырех футов друг от друга, связав каждого веревками вокруг шеи и за локти, сведенные за спину. Когда их повели, пленники гола впали в «угрюмую меланхолию». Они остановились, обернулись, и «из их глаз потекли слезы» [105].

После монотонного шестидневного пути караван добрался до реки, чтобы совершить важный переход с суши на море, от своей африканской независимости к европейской собственности, от одной тирании к другой. Чтобы добраться на корабль «Чарльстон», где их ждали матросы с железными наручниками и кандалами, с корабля была послана шлюпка и две лодки с гребцами, которые должны были перевезти невольников. Надежд на спасение, казалось бы, не было. Пленники начали вопить. «Замена веревки на кандалы, — писал Хоукинс, — разрывала их надежды и сердца».

Когда гола перевозили на борт на лодках, двое из них выскочили за борт. Однако обоих схватили матросы, плывущие в маленькой лодке. Одного они схватили и вытащили из воды в лодку, другого ударили веслом по голове. Оставшиеся на борту четверо невольников и те, кого уже перевезли на корабль «подняли крик». Стоявшие на палубе попытались сбросить двоих матросов за борт, но шум привел в готовность остальную часть команды, которая выскочила на палубу с оружием и ножами. Тем временем пятеро рабов сумели освободиться от пут и изо всех сил пытались помочь развязаться другим. Те, кого уже поместили вниз, пытались схватить матросов за ноги через решетку, «крича всякий раз, когда те, кто оставался наверху, пытались ударить кого-либо из нас». В конечном счете, победа досталась матросам, правда, с большим кровопролитием с обеих сторон. Один из невольников был убит и девять были ранены. Остальных заковали в двойные кандалы. Пятеро моряков и Хоукинс (который потерял в схватке мизинец) были ранены, но ни один из них не смертельно. Рабов скоро переправили со шлюпок на «Чарльстон», где они присоединились к четыремстам другим, направляющимся в Южную Каролину. Если бы воины гола знали, что случай на охоте уведет их от дома на расстояние в пять тысяч миль в Южную Каролину! Теперь им приходится вести другую войну [106].

Для невольников гола, как для миллионов других, порабощение началось в самой Африке с того момента, как их оторвали от семьи, дома и своей земли. Большинство людей, которые оказались на работорговых судах, были захвачены силой, против их воли, обычно во время разных видов «войн» или в виде наказания за преступления. Длинный путь состоял из двух этапов, как в случае гола: первый этап проходил в самой Африке — на суше, когда приходилось добираться до побережья и работоргового судна пешком или по рекам (на шлюпках или, чаще, в каноэ). Работорговцы назвали эту дорогу «путем» — надежным маршрутом для передвижения рабочей силы из Африки в мировую экономику.

Второй этап начинался на самом работорговом судне, в океане — на переходе из Африки в порты Америки. Эти этапы объединяли конфискацию на одной стороне Атлантики и эксплуатацию на другой. Дороги и события были разными в различных областях Африки, в зависимости от видов обществ, из которых прибывали как рабы, так и работорговцы. От того, кто поработил невольников, откуда их доставили, как они оказались на работорговом корабле, как их удержали в повиновении, формировалось их отношение к рабству. Почти для всех пленников, за исключением тех, кто становился матросом, переход из Африки будет окончательным. Как только невольник попадал на судно, для него обратной дороги не было [107].

Работорговля в Африке

В 1700 г. население Западной и Западной Центральной Африки составляло около 25 млн человек, которые жили в сложной иерархии племен и зависимых сообществ по всему побережью на четыре тысячи миль — от Сенегамбии до Анголы. Мелкие племена не знали государственности, более крупные уже имели классовые различия, самые многочисленные находились в начале формирования классового общества, вожди которых управляли обширной территорией, вели прибыльную торговлю и имели армии. Последний тип часто доминировал над другими, вынуждая соседей платить дань и подчиняться в торговых и военных вопросах, при сохранении местной автономии и контроля за землями и рабочей силой [108].

Рабство было древним и широко распространенным институтом, обычно пополняемым за счет военнопленных и преступников. Работорговля велась в течение многих столетий. С VII до XIX в. более 9 млн душ было отправлено на север Сахары в результате торговых сделок арабских купцов и их исламских союзников в Северной Африке. Эти рабы продавались на крупных коммерческих рынках. Когда туда прибыли европейские работорговцы, они просто влились в уже существующий кругооборот обмена и ничего в нем не изменили [109].

Все же, как писал историк Уолтер Родни, рабство и классовые различия в первую очередь возникали в тех областях Западной Африки, где атлантическая торговля была наиболее интенсивной. Частично причиной становилось стремление капитанов работорговых судов иметь дело с правящими группировками и сильными вождями — людьми, которые могли командовать трудовыми ресурсами и поставлять «товар». Это происходило из-за того, что богатство и силовые элементы (особенно оружие) накапливались этими же людьми в результате этой же торговли. Небольшие племена, которые еще не знали неравенства, могли заниматься и занимались работорговлей, но только для того, чтобы иметь возможность покупать сельскохозяйственные продукты. Крупные племена покупали оружие и порох, превращаясь в сильные централизованные военизированные государства (Асанте, Дагомея, Ойо, нигерийские города-государства — например Конго). Они использовали огнестрельное оружие, чтобы подчинить своих соседей, которые становились источником караванов невольников, продаваемых ради следующей порции мушкетов. В областях, где работорговля была сильно распространена, вокруг продажи людей вырастали целые группы, которые занимались поимкой и транспортировкой рабов. Торговцы превратились в сильную прослойку, управляя таможней, налогами, ценами и потоком пленников. Число рабов и значение рабства как социального института в африканских обществах распространялось вместе с ростом атлантической торговли рабами [110].

К XVIII столетию Португалия, Швеция, Дания, Нидерланды, Франция и Англия — все имели свои сферы влияния и предпочтительные морские торговые порты, но в интересах африканских торговцев обычно было не давать монополию только одной европейской стране, даже при том, что они время от времени имели дела с разными странами одновременно. Торговля на африканском побережье оставалась поэтому относительно открытой и конкурентоспособной, как отмечали британские торговцы, когда они узнали, что после Американской революции африканские торговцы в Аномабу объявили о своем праве продолжать торговать с получившими независимость американцами. Торговля имела свои приливы и отливы — она возрастала после крупных внутренних войн и ослабевала после того, как источники поставки рабов были исчерпаны в результате интенсивной торговли [111].

Работорговля варьировалась в зависимости от районов и торговых партнеров, и она имела две основные формы. Первая — это «торговля в факториях», когда капитаны работорговых кораблей покупали невольников у других европейцев, проживавших в таких районах, как Кейп-Кост на Золотом берегу (теперь Гана); вторая — «торговля на лодках», которая проходила во многих областях, где не было никаких фортов и факторий, и дела зачастую велись на главной палубе невольничьего корабля, после чего каноэ, баркасы и шлюпки переправляли грузы и товары на берег и обратно. Эту торговлю иногда называли «черной торговлей», так как она велась в значительной степени африканскими торговцами, часть из которых была представителями больших торговых государств, другие — небольших групп торговцев. Иногда два типа торговли существовали вместе.

Сенегамбия

Человек, которого привез на борт торговец из народа малинке, был высокого роста — пять футов и десять дюймов, худощавый, лет около тридцати, его голова и борода были выбриты как у военнопленного. Капитан Стивен Пайк, командовавший судном «Арабелла», купил его, очевидно не посмотрев на руки: если они были грубыми — значит, этот человек привык трудиться. Но у этого человека руки были иными. Имя человека было Хиуб бен Салумена бен Хибрахема, что означало Иов, сын Соломона, сына Абрама [112]. Он был «магометанин», или мусульманин, и, кроме того, был сыном самого высокого священника, или имама, города Бунда около реки Сенегал, в королевстве Фута Джаллон. Он был схвачен, когда пытался продать «двух негров», без сомнения «язычников», чтобы купить бумагу для себя и своих грамотных единоверцев. После того как его пленили, а потом продали, ему удалось разъяснить свое высокое положение капитану Пайку. Капитан решил предложить его отцу выкупить сына, но семья жила далеко и судно скоро уплыло. В Мэриленде Иов привлек внимание одного поверенного, который был впечатлен его знаниями (тот помнил Коран с пятнадцатилетнего возраста) и его высоким социальным статусом: «Мы чувствовали, что он не обычный невольник». Его послали в Англию, где несколько джентльменов объявили сбор денег по подписке и выкупили его на свободу. Он стал знаменитым — его принимали король, королева, герцог Монтегю и многие другие. Через три года после того, как он попал на «Арабеллу», Королевская африканская компания репатриировала столь высокое лицо в Форт-Джеймс в Гамбии, где Иов немедленно купил себе рабыню и двух лошадей. Когда он возвратился к своей семье, его приветствовали «восторгом» и «наводнением из слез». Он узнал, что его отец умер и одна из его жен завязала дружбу с другим человеком, но все пятеро его детей были живы и здоровы. Королевская африканская компания надеялась, что он будет защищать их интересы, когда вернется к себе домой. Он не разочаровал их [113].

Как часть Западной Африки, самой близкой к Европе, Сенегамбия откуда был родом Иов бен Соломон, был территорией, где атлантическая работорговля имела самую длинную историю. Простираясь от реки Сенегал на юго-запад вокруг Зеленого мыса, назад на юго-восток к реке Гамбия и еще дальше на юг к реке Казаманс, страна тянулась на протяжении трехсот миль, имея на своей территории три главных водных системы, которые связывали внутренние земли с побережьем. Вдоль берега моря проживало четыре главных группы племени волофов, включая джолофов (родное племя Соломона), которые контролировали торговлю между побережьем и внутренними землями. Большинство вождей этих племен было мусульманами, но многие простые жители по крайней мере до конца XVIII в. оставались язычниками. Дальше, во внутренних землях, жило говорившее на языке манде племя малинке, также мусульмане; кроме них в центре Сенегальского бассейна жил народ фульбе (мусульмане-скотоводы) и в верхней части реки жили серраколы. В глубине обитали бамбара, которые в конце XVII в. были объединены вождем Кадианом из династии Кулубали и превращены в общество воинов-земледельцев. В южно-центральной части жили серверы и, еще дальше на юг, различные группы малинке. Между ними были вкраплены, особенно вдоль побережья, небольшие племена, такие как народ баланте и, недалеко от берега, «островные биджаго» [114].

Ислам начал распространяться в Сенегамбии с IX в. и к XVIII столетию завоевал, хотя это еще не доказано, практически всю его территорию. С ростом военной знати племени малинке, которые уже хорошо освоили верховую езду, многие люди из небольших племен были захвачены в плен и проданы в рабство. Мужчины племени биджаго, как было известно, совершали самоубийство, если их брали в плен. Джихад против неверных (и просто номинально принявших ислам вождей) шел с 1720-х по 1740-е, вспыхнув снова в 1780-1790-е гг. В это время в результате джихада в Фута Джаллоне экспорт рабов увеличился, хотя процесс закабаления не был равномерным и различался в зависимости от времени и места. Скотоводы племени фула, например, восстали против правителей сусу в 1720-е гг. и сумели получить контроль над некоторыми землями. Сопротивление порабощению было жестоким и продолжалось на работорговых судах.

Простолюдины постепенно обращались в ислам, не в последнюю очередь, чтобы спасти себя от рабства, особенно в областях бассейна реки Гамбия. Между тем ислам продолжал быстро распространяться, так как активные торговцы из народа дьюла^27 основывали новые поселения и обращали людей в новую веру. Невольников забирали из трех регионов: с побережья, из верховий рек Сенегал и Гамбия и района вокруг среднего и верхнего Нигера. Эти люди были главным образом земледельцами и пастухами и говорили на близких языках Западной атлантической группы. В Сенегамбии больше, чем где-нибудь в Гвинее, исламские / сахарские и европейские / атлантические силы встретились, столкнулись и начали взаимодействовать, в конечном счете преобразовав эту территорию. В течение XVIII в. приблизительно 400 тыс. невольников из этих земель были проданы на работорговые суда и отправлены в Новый Свет, приблизительно половину из них перевезли британские и американские суда. Иов бен Соломон — только один из двух людей, о которых известно, что они смогли вернуться домой после того, как прошли по Среднему пути [115].

Сьерра-Леоне и Наветренный берег

В течение 1750-х гг. Генри Такер был одним из «больших людей» на побережье Сьерра-Леоне — он имел деньги, власть, высокий статус и крепкое физическое здоровье. «Это полный мужчина, который поступает справедливо», — сказал мелкий белый торговец Николас Оуэн о своем хозяине. Такер был частью старинного торгового клана, ведущего начало с Питера Такера, который был агентом Королевской компании на острове Йорк в 1680-х гг., и его африканской жены. Имея корни двух культур, торговец-мулат Генри отправился в Испанию, Португалию и Англию. Он жил «в английском стиле», обставив свой дом посудой и серебром. Его платяной шкаф был набит вещами. Он приобрел благосостояние, занимаясь работорговлей, и выстроил вокруг своего дома целый город, в котором жил с шестью или семью женами, большим количеством детей, а также рабами и слугами (grumettoes). Многие были его должниками, и он мог продать любого в рабство за долги. Поэтому его боялись все, «кто имел несчастье оказаться в его власти». Оуэн добавил, что Такер «имеет репутацию справедливого торговца среди европейцев, но не среди афроамериканцев». Капитан Джон Ньютон считал его единственным честным торговцем на побережье. Такер привозил бесчисленное количество рабов на суда, где капитаны устраивали ему щедрый прием. В середине 1750-х гг. его богатство поставило его «выше королей» этого региона [116].

Регион Такера, Сьерра-Леоне и Наветренный берег, иногда называли побережьем Верхней Гвинеи, хотя отдельные районы именовали Берегом Слоновой Кости, Перечным (или Перцовым) берегом и побережьем Малагетты. Эта область простиралась от реки Казаманс, вдоль зоны дождевых лесов и нескольких хороших гаваней, до порта Ассини на краю Золотого берега. На современной карте этот район охватывает Гвинею-Бисау, Гвинею, Сьерра-Леоне, Либерию и Кот-д’Ивуар. В XVIII в. здешняя торговля отличалась от других районов побережья Гвинеи — тут продавались рабы, кокосовые орехи, воск, золото, перец и высококачественная слоновая кость. Капитаны невольничьих судов провели здесь много времени, скупая рис в качестве основной провизии для длительного атлантического путешествия по Среднему пути.

География народонаселения этого региона была одной из самых сложных в Западной Африке, так как здесь существовали несколько крупных стран и мозаика из мини-государств и племенных союзов, частично принявших мусульманство. Большинство людей жили в небольших, похожих друг на друга поселениях и занимались земледелием, рыбалкой и охотой. В некоторых местах власть принадлежала женщинам, они даже создавали тайные общества, такие как Санде и Бунду^28. Политическая децентрализация позволила таким торговцам, как Генри Такер, утвердиться вдоль побережья, организовать производство и обмен товарами во внутренних регионах, накапливая богатство и власть.

Часть небольших племен, таких как бага, буллом и кру, жили вдоль побережья, в то время как в глубине страны проживали многочисленные сусу, тене и менде, так же как народы-мусульмане фульбе и джаллонке. Самыми мелкими были племена гола и кисеи (оба племени культурно близки народу менде) и десятки других, таких как ибау и лимба. Во время завоевательных походов народа мани в конце XVI — начале XVII в. говорящие на языке манде вожди поработили мелкие племена, но были потом сами захвачены племенами сусу и фульбе. Распространение ислама шло из Сенегамбии в Сьерра-Леоне и на Наветренный берег, когда исламская теократия Фута Джаллон совершала набеги на тех, кто практиковал местные религии, и продавала их исламским торговцам на Севере или торговцам на побережье на Юге. В XVIII в. приблизительно 460 000 человек были пленены и вывезены с этой территории, что составляет около 6,5% от общего количества, вывезенного в это время. Больше 80% из них совершили трансатлантический рейс на британских и американских невольничьих кораблях [117].

Золотой берег

Джон Кейбс ворвался в форт Коменда, «проклиная» африканских торговцев из внутренних земель Золотого берега. «Они дураки», — ревел он. Они хотели получить слишком большую плату за рабов. Как они смеют просить шесть унций золота, а не общепринятые четыре? Кейбс заключил выгодную сделку в 1714 г., такую же, как все предыдущие с 1683 г., где он выступил посредником между африканским государством Эгафо^29 и европейскими работорговцами. Англичане, голландцы и французы то добивались его расположения, то проклинали. Без Кейбса «ничто нельзя сделать», говорил английский торговец; он — предатель и «настоящий трус», рычал голландец; дадим «высокие награды», заискивал перед ним француз. Кейбс работал главным образом с англичанами, много лет в качестве чиновника Королевской африканской компании, но не в качестве ее слуги, как сказали бы в те времена. Он был проницательным дельцом, работавшим на себя самого. Он уволил трех агентов компании, потому что они не смогли работать с ним. «Если мы потеряем его, то погубим наши интересы», — написал один чиновник в отчете компании в Кейп-Кост. Действительно, именно Кейбс мобилизовал рабочую силу, которая выстроила форт Коменда, где рабы добывали камень и вырубали лес для огромного здания империи. Голландцы, строившие поблизости форт Реденбург, выступали против строительства крепости, тогда Кейбс снарядил несколько военных экспедиций против голландцев, чтобы «заручиться» их согласием. Впоследствии он выстроил крупный город вокруг этого форта. Но важнее всего — то, что он торговал рабами. Через ворота форта Коменда прошли тысячи пленников на суда работорговцев. К тому времени, когда он умер в 1722 г., Кейбс стал верховным владыкой, королем торговли, имевшим собственный «табурет», знаком политической власти среди аканов^30 [118].

Люди Золотого берега давно торговали с европейцами (как видно из названия этого побережья) драгоценным металлом. Жадность, порожденная золотом, толкала европейцев на строительство крепостей, одна из которых, Эль Мина, была возведена португальцами в 1482 г., чтобы защитить их золотой запас от нидерландских, французских и английских конкурентов. В итоге сюда отправились другие европейцы, которым помогали такие люди, как Кейбс, чтобы построить здесь собственные форты. Благодаря этому здесь появилось много укреплений, растянувшихся на пятьсот миль побережья, от порта Ассини на западе до реки Вольта на востоке, восточной части современного Кот-д’Ивуара и практически всей Ганы.

Англичане распоряжались фортами и торговлей в Дикскове, Секонди, Коменде, Аномабу, Аккре и Тантуме; местом их торговых операций был Кейп-Кост. Эти торговые заставы поставляли «черное золото» — невольников в трюмы и нижние палубы судов. Строительство фортов дало начало мини-государствам, во главе которых стояли abirempon — «большие люди», такие как Кейбс и Джон Конни. Многие люди, жившие в районе Золотого берега в 1700 г., принадлежали широкой культурной группе аканов (другие были гуан, этси и га). Аканы затем разделились на враждующие государства — Денкьяра, Акваму и Акием, которые были созданы на побережье с помощью европейского огнестрельного оружия. Новую элиту назвали awurafam — «владельцы огневой силы». Политическая власть выросла из стволов ружей.

Самым могущественным племенем этого региона был народ ашанти, развитие которого с 1680 г. привело к появлению одного из самых сильных централизованных государств Западной Африки^31. Осей Туту^32 создал региональный союз «больших людей», постепенно вовлекая различные племена под свою централизованную власть как asantehene, или «глава», чье могущество символизировал золотой трон, sika dwa. Новая знать ашанти подняла прибрежные мини-государства к 1717 г. (добавив Аккру и Аданме в 1742 г.) и продолжила экспансию на север, где завоевала небольшие племена, отправляя рабов на север с торговцами народа хауса и на юг — на побережье к ожидающим невольничьим судам. Ашанти постоянно находились в состоянии войны, что видно из их названия, которое происходит от слова osa nit, что значит «из-за войны». «Настоящие» ашанти, как считалось, никогда не будут проданы в рабство. Сильная армия ашанти состояла в 1780 г. из 80 000 человек, и половина из них были вооружены мушкетами. Их работорговля в течение всего XVIII в. была не причиной, но следствием военных действий и развития государственности. Вскоре продажа рабов стала выгоднее золота, и ашанти, несмотря на свою независимость, стали надежными игроками и ценными партнерами европейцев в работорговле [119].

Другим крупным игроком стал прибрежный народ фанти, чья федерация из девятнадцати независимых племен стала ответом на экспансию ашанти. Фанти время от времени подписывали соглашения с британцами, но продолжали торговать рабами с кораблями под разными флагами. Они разными способами служили работорговле, продавая людей из глубинки или сдавая их внаем, чтобы те за деньги работали на работорговцев. Объединившись на основе матриархальных кланов, фанти использовали свое военное мастерство, чтобы защитить местную автономию, находящуюся в пределах высокоорганизованной торговой орбиты. Они действовали как посредники, соединяя ашанти из внутренних районов с английскими работорговыми кораблями на побережье. Они оставались независимыми, пока их не завоевали ашанти в 1807 г. — в год отмены рабства. В течение XVIII в. Золотой берег произвел более миллиона рабов, что составило около 15% от общего количества невольников, отправленных из Западной Африки в целом. Примерно две трети из них были переправлены на британских и американских судах [120].

Бенинский залив

Рыбацкая деревня в устье реки Формозы обычно занималась повседневными делами, но в этот день 1763 г. здесь стояла устрашающая тишина. Три человека в маленьком каноэ приплыли издалека и не подозревали об опасности, которая их поджидала. Возможно, они спрашивали себя, что это за большая бригантина, которая стояла на якоре в Бенинском заливе в окружении десяти военными каноэ. Судно «Брайтон» приплыло издалека. Оно принадлежало мистерам Джону Уэлчу (или Уэлшу) и Эдварду Парру, торговцам из Ливерпуля, капитаном корабля был Уильям Бэгшоу. Военные каноэ, которые были такими крупными, что на некоторых можно было разместить по шесть-восемь небольших пушек, прибыли из верховий реки и принадлежали человеку по имени капитан Лемма Лемма. Это был «своего рода пиратский адмирал», который торговал рабами. Все, кто жил вниз по реке, считали капитана Лемма Лемма «грабителем или похитителем людей»; все «испытывали страх, как только где-то появлялись его каноэ». Он был важным поставщиком рабов для европейских работорговцев, и поэтому капитан Бэгшоу развлекал его в течение десяти дней угощениями, напитками, гостеприимством и dashee — подарками, чтобы поощрить новые поставки рабов.

С основной палубы корабля Лемма Лемма наблюдал за приплывшими и приказал схватить их. Его люди ловко прыгнули в воду и, забрав всех троих — старика, молодого человека и девушку, — притащили их на борт судна, предлагая для продажи капитану Бэгшоу, который купил двух молодых, но отказался взять старого. Лемма Лемма отослал старика назад на одном из своих каноэ и приказал «положить его голову на одну из перекладин на лодке и отрубить ее», после чего голову и тело выбросили за борт. Капитан Бэгшоу увез остальных в Раппаханок в Вирджинии [121].

Бенинский залив, лежащий между реками Вольта и Бенин (сегодняшние Того, Бенин и Юго-Западная Нигерия), имел бурную историю работорговли в XVIII в. В течение предыдущего столетия Бенин был одним из первых королевств, которые получили от европейцев большое количество огнестрельного оружия. Однако в отличие от ашанти, у народов Бенина не было организованной власти, и они скоро пришли в упадок. Некогда процветающие области вдоль побережья были опустошены, их земли оказались заброшенными. Бенин станет основой для связей между различными племенными сообществами с невольничьими кораблями, такими как судно капитана Лемма Лемма.

Главными племенами в этой области было племя эве на западе, оно состояло более чем из ста мелких независимых деревенских общин; племя фон в центральной области и более сильные и многочисленные племена, говорящие на языке йоруба, к востоку, где ими командовала крупная империя Ойо. В начале XVIII в. основными работорговыми портами были Уида и Джейкин, порт Аллад. Эти государства оставались независимыми до 1720-1830-х, когда их завоевал народ фон и включил в Дагомею. Теперь, когда король Дагомеи Агаджа устранил посредников, он и его наследники построили сильное централизованное и относительно эффективное государство. Он организовывал систематические набеги и устраивал судебные процессы, чтобы обеспечить поставку рабов на работорговые суда, хотя внутренние районы вскоре уже истощились и не могли поставлять такое количество рабов. Дагомея имела постоянную армию с легендарным женским отрядом, но дагомейцы тем не менее в 1730-х (и регулярно после 1747 г.) начали платить дань более сильному соседнему государству Ойо, военная сила которого держалась на лошадях, коннице и контроле саванны. Длительное время связанные с путями на север и на юг (по которым проходила работорговля Сахары), племена языковой семьи йоруба к 1770-м гг. получили контроль над портами Порто-Ново, Бадагри и к XVIII в. — Лагосом. Однако в 1790-х гг. работорговые поставки стали сокращаться в связи с началом упадка культуры этого народа. В целом Бенинский залив экспортировал почти 1,4 млн рабов в XVIII в., что составляло одну пятую часть от всей торговли, из них приблизительно 15% были отправлены на британских и американских работорговых судах, которые все чаще заходили в отдаленные восточные порты [122].

Залив Биафра

Антера Дьюк был ведущим торговцем народа эфик в Старом Калабаре в заливе Биафра в конце XVIII в. Он жил в Дьюктауне, приблизительно в двадцати милях от устья реки Калабар. Он разбогател и стал членом местного сообщества Экпе (Леопардов), которое играло огромную роль в работорговле и активно занималось городскими делами. Он участвовал в так называемых «играх» — с музыкой, пением и танцами. Он устраивал похороны для знатных людей с ритуальным жертвоприношением рабов, которым отрубали голову, чтобы они сопровождали своих хозяев в мир духов. Он разрешал крупные и мелкие споры. Он даже устроил «большую церемонию» похорон капитана работоргового судна Эдварда Эспинала. Он развлекал бесконечную череду капитанов у себя дома, иногда по пять или шесть человек за один раз, выпивая mimbo (пальмовое вино) и пируя до рассвета. Капитаны, в свою очередь, присылали плотников и столяров, чтобы помочь ему в строительстве его большого дома [123].

Антера Дьюк прислушался к пальбе из орудий, что означало, что работорговое судно поднялось вверх по реке, чтобы начать торговлю. Одним «прекрасным утром», как он отметил в своем дневнике, «на реке стояло девять кораблей». Он и другие торговцы Экпе «одевались как белые» и отправлялись на борт кораблей, чтобы пить чай и вести там дела — оформить таможенные бумаги, договориться о кредите или «доверии», купить оружие и порох, продать ямс и продукты для плавания по Среднему пути. Он продавал рабов и иногда сам их отлавливал: «Мы с Томом и Джоном Аква присоединились к охотникам за людьми». В другом случае он уладил старый счет с торговцем, схватив его и двух его рабов и лично переправив их на работорговый корабль, как он с гордостью отметил в своем дневнике. Иногда он покупал рабов у торговцев из отдаленных областей. В течение трех лет он вел дневник (с 1785 по 1788 г.), в котором написал об отправке двадцати судов, которым он помог получить «рабов». Эти корабли были из Ливерпуля. Они вывезли почти 7000 мужчин, женщин и детей на плантации Нового Света. Двадцать седьмого июня 1785 г. он сделал обычную запись: «Капитан Татум отправился в путь с 395 рабами» [124].

Залив Биафра простирался вдоль береговой линии мангровых болот от реки Бенин до и через дельту реки Нигер до Кросс-ривер на западе. Благодаря таким торговцам, как Антера Дьюк, эти места стали главным и важным источником невольников для британских и американских торговцев конца XVIII в. На этой территории, где сегодня находится восток Нигерии и запад Камеруна, не было никаких крупных государств. Работорговля была организована тремя крупными, часто враждующими городами-государствами, которые сами состояли из «домов-каноэ»: Новый Калабар (по-другому называемый Elem Kalahari), Бонни и собственный город Дьюка Старый Калабар. Первые два были своего рода «монархиями», последнее больше напоминало республику, где ее основатели, народ эфик, с помощью сообщества Экпе активно пытались вовлечь чужеземцев и рабов в систему домашнего и наемного труда. («Отцы», такие как Дьюк, объединяли «сыновей и дочерей».) Вожди домов-каноэ становились богаче и сильнее, ведя дела с европейскими торговцами. Из-за этого они, возможно, были в большей степени затронуты европейским влиянием, особенно в одежде и культуре, чем народы в любой другой области Западной Африки. Такие торговцы, как Дьюк, поднимались на работорговые суда, одетые в шляпы, жилеты и брюки, они говорили по-английски, проклинали шторм, а вечером возвращались в свои дома, выстроенные в европейском стиле [125].

Главные культурные группы залива Биафра были народ ибибио, который доминировал в районе порта Андони, и более многочисленный и децентрализованный народ игбо, которые был представлен в разных районах и поставлял большую часть невольников. Другие большие группы — игала (на севере), иджо (вдоль побережья на западе) и огони (вокруг дельты Кросс-ривер). Основной формой общественной организации народов в этой области была автономная деревня. Там уже появилось классовое неравенство, но местная знать была обычно «первой среди равных». Рабство было известно, но оно было умеренным и немногочисленным. Большинство людей были земледельцами. Одно из лучших описаний образа жизни игбо можно суммировать одной фразой: «деревенская демократия».

Земли вдоль побережья залива Биафра были плотно населены на сотни миль в глубь страны. Население игбо особенно интенсивно увеличивалось в XVII в., частично благодаря росту производства ямса. Народы, живущие на побережье, обычно занимались рыболовством. Реки уходили глубоко в глубь этих земель, поэтому каноэ превратились в основной вид передвижения, коммуникации и перевозки невольников. Территории вокруг рек Нигер и Кросс-ривер стали основным районом поставок пленников, хотя некоторых везли с запада — с высокогорий Камеруна. Большинство невольников были захвачены во время мелких набегов, поскольку крупных войн здесь обычно не вели. К середине XVIII в. большая часть поставок рабов приходилась на относительно новую культурную группу — аро. Они использовали свой доступ к европейскому огнестрельному оружию, чтобы построить торговую сеть, которая связала дома-каноэ с внутренними районами. В ходе XVIII в., особенно после 1730-х гг., торговцы залива Биафра вывезли больше миллиона человек, главным образом игбо, около 86% из них — на британских и американских судах. Основная часть была привезена в Вирджинию между 1730 и 1770 гг., остальные — в Британскую Вест-Индию [126].

Западная и Центральная Африка

В соответствии со своей собственной историей бобанги изначально были рыбаками, которые отделились от других племен на реке Убанги в области Конго Западной Центральной Африки. Со временем они добились успехов и начали заниматься ремеслами и сельским хозяйством (разведением бананов и особенно маниоки), а потом местной и затем более широкой водной торговлей. До XVIII в. они все еще оставались рыбаками, но уже начали заниматься торговлей рабами. Они отправляли пленников на юго-запад на каноэ в Малебо-Пул, главную базу работорговли на побережье, где корабли стояли на якоре, как голодные звери с пустым брюхом. Бобанги различали два типа рабов, которых они продавали: первая — montamba, это люди, проданные в рабство своей семьей или племенем, обычно в качестве наказания за преступления или из-за голода и нищеты. Вторая группа, которая в XVIII в. стала возрастать, — montange, люди, ставшие рабами по трем причинам: попавшие в плен во время военных действий, захваченные во время набега и похищенные. Поскольку цены на рабов росли, торговцы бобанги собирали все больше пленников и доставляли на побережье по суше несколькими маршрутами — через города Лоанго, Бома и Амбриш. Эти торговцы-посредники заняли в обществе высокое социальное положение, поставляя XVIII в. из Лоанго рабов. Их язык стал языком всей торговли на реке Убанга и ее многочисленных притоков [127].

Западная Центральная Африка состояла из двух обширных регионов на побережье, поставлявших рабов, — Конго и Анголы. Внутри этих территорий проживали сотни разных племен. Эти земли стали основным регионом в торговле XVIII в., к 1790-м гг. превратившись в основных и единственных поставщиков рабов. Невольничьи суда все чаще курсировали вдоль всей береговой линии на тысячу двести миль от острова Фернандо-По на юг до Бенгела и Кейп-Негро. На современной карте эта территория начинается в Камеруне и простирается на юг, включая территории Экваториальной Гвинеи, Габона, Республики Конго и большую часть Анголы. Западная Центральная Африка исторически была местом португальской колонизации и их влияния как на побережье, так в глубине страны. В XVII в. это влияние заключалось в массовом обращении в христианство королевства Конго, одного из главных государств в работорговле. Британские и американские торговцы проникли сюда в середине XVIII столетия.

Главным источником рабства в этом регионе стало расширение королевства Лунда внутри Анголы. Большинство рабов были захвачены во время завоевательных походов, в результате сражений и различных вылазок. Основная часть рабов попадала в Лунда как дань, которую королевству платили подчиненные племена и государства. Государство Лунда установило весьма эффективную административную систему, используя мелкие государства, такие как Касандже и Матамба, чтобы облегчить доставку невольников на побережье и оттуда на работорговые суда. Другим активным участником в торговле людьми в Западной Центральной Африке (кроме племени бобанги) были торговцы племени вили, которые в XVII в. связали северные внутренние области с побережьем Конго. Южные государства, такие как Хамбе и Овим-бунду, также служили посредниками в обширной и весьма прибыльной торговле.

Западная Центральная Африка была территорией крайне широкого культурного и языкового разнообразия, хотя все эти народы по происхождению относятся к народам банту (лежащим в основе всей диаспоры). Политическое устройство этого региона также крайне многообразно, начиная от небольших автономных деревень до огромных королевств, среди которых самые крупные — Конго, Лоанго и Тио, и португальских колониальных государств в Луанде. Образ жизни простых жителей, по большей части подневольных, варьировался в зависимости от географических зон. Образ жизни тех, кто жил на побережье — у рек и болот, связан с водой, их средства передвижения связаны с водными путями, а основное занятие — ловля рыбы. Те, кто жил в лесах и саванне, совмещали занятия сельским хозяйством, которым обычно занимались женщины, и охоту, которую вели мужчины. Большинство народов признавали матриархат. Из-за частых войн у многих мужчин имелся разнообразный военный опыт. С ростом проникновения работорговли у многих племен и народов появилось неравенство — появились tumu — «большие люди», которые сильно облегчали ведение торговли. Главными портами — с севера на юг — были Лоанго, Кабинда, Амбриш, Луанда и Бенгела. Последний порт был построен португальцами специально для работорговли. Между 1700 и 1807 гг. торговцы переправили миллион человек через Лоанго, после 1750 г. большинство через порты Молембо и Кабинда в устье реки Конго. Только в XVIII в. отсюда было вывезено более 2,7 млн рабов. Эта цифра составляет 38% от общего количества невольников этого века, что превращало Западную Центральную Африку в одну из самых важных областей работорговли [128].

Социальный портрет невольников

Как свидетельствует история шести главных работорговых областей, большинство невольников, которые оказались на работорговых судах, попадали в рабство в результате крупных войн, когда одна или другая группа — народы фон или ашанти, например, расширяли зоны своего господства. Другим источником рабов, по свидетельству одного из исследователей, были «вечные войны» среди небольших народов. Подобно конфликту между гола и ибау, эти войны имели свою собственную геополитическую логику и причины и не всегда находились под влиянием работорговых интересов. Как отметил работорговец и историк Роберт Норрис, войны велись в Африке и до появления европейцев. Их вызывали те же причины, что и во всем мире: «амбиции, жадность, озлобление и др.». Но и защитники, и противники работорговли соглашались, что главным источником рабов была война [129].

Но в оценке этих войн они расходились. Большинство защитников работорговли соглашались, что «война» велась независимо от того, как ее называли африканские торговцы. Но они должны были признать, что этот термин обозначал разные вещи. «Грабеж... — это неназванная война!» — воскликнул ливерпульский торговец в 1784 г. Джон Мэтьюс, жестокий защитник человеческой торговли, отметил, что в Сьерра-Леоне каждую «мелкую ссору» называли войной. Судовой врач Джон Аткинс говорил, что война в Западной Африке была только другим названием для «грабежа беззащитных существ». Те, кто был настроен против торговли, шли еще дальше, настаивая, что «войны» были не чем иным, как «пиратскими экспедициями»; они даже утверждали, что этому есть свидетельства: британский моряк Айзек Паркер участвовал в таких грабительских набегах из Ньютауна в Старый Калабар в 1760-х гг. Аболиционисты утверждали, что «войной» назывались просто похищения. Кроме того, «войны» часто начинались с момента появления работоргового судна на побережье, после чего местные торговцы (с помощью оружия и капитана невольничьего судна) создавали военные отряды (обычно на каноэ). Они отправлялись в глубь страны для ведения войны и сбора рабов для их продажи капитану, который прежде всего и финансировал эти экспедиции. Другими словами, как объяснил один африканец команде корабля: «Если корабль не придет, масса, не будет никаких рабов». Война была эвфемизмом для организованного воровства людей [130].

Вторым источником рабства были судебные процессы, в результате которых африканские общества признавали людей виновными в преступлениях от случаев убийства до воровства, прелюбодеяния, колдовстве и долгах; их приговаривали к рабству и продавали африканским торговцам или непосредственно капитанам невольничьего судна. Это мало чем отличалось от транспортировки английских уголовников в американские колонии до 1776 г. от или их отправки в Ботанический залив в Австралии с 1786 г.[33] Многие африканцы и аболиционисты-европейцы чувствовали, что судебные процессы в Западной Африке были подстроены и что тысячи людей были ложно обвинены и признаны виновными, чтобы обеспечить торговлю живым товаром, насколько это было возможно. Офицер Королевской африканской компании Фрэнсис Мур отметил, что в 1730-х гг. для всех осужденных в области Гамбии «любой приговор означал рабство». Уолтер Родни заметил, что на побережье Верхней Гвинеи местная знать превращала закон «в слугу работорговли» [131].

Третьим главным источником рабства была покупка рабов на рынках и ярмарках в глубине континента, на расстоянии от побережья, часто связанного с круговоротом исламской работорговли. Продажа этих людей (большая часть из которых была свободна, но попала в неволю) особенно была распространена в Сенегамбии, на Золотом берегу и Бенинском заливе. К 1780-м гг. многие из рабов, проданных в Новом Калабаре, в Бонни и Старом Калабаре, были куплены в ста милях в глубь континента, а также в других портах, куда доставляли невольников из внутренних районов. Капитаны работорговых судов полагали, что эти люди стали рабами во время войны или в результате судебного приговора, но на самом деле их не интересовало и они не стремились узнать, откуда и как был получен их «груз». Это было не их дело, утверждали они один за другим на парламентских слушаниях между 1788 и 1791 гг. [132].

В XVII в. большинство невольников, судя по всему, попадали на побережье из районов, лежащих на расстоянии пятьдесят миль от побережья. Но в начале XVIII в., особенно после того, как в Европе был отменен контроль за работорговлей (и продажей рабов стали заниматься частные лица, а не официальные компании), торговля и районы, откуда забирались невольники, расширились — в некоторых случаях на несколько сотен миль вглубь. Большинство полагало, что от одной десятой до одной трети невольников попадали на корабли из прибрежных областей, остальные — из внутренних территорий. «Большая часть» рабов, писал Джон Аткинс, опираясь на свой опыт 1720-х гг., были «деревенскими жителями», чей разум, по его снисходительному мнению, становился тем тусклее, чем дальше от побережья они жили. «Негры побережья», с другой стороны, были сообразительные, даже более плутоватые, они чаще знали английский язык и были лучше осведомлены о работорговых судах и работорговле. Те, кто жил на побережье, вероятнее всего оказался в неволе в результате судебного приговора, в то время как рабы из внутренних районов чаще всего попадали в плен в результате «войны». К концу века все больше рабов прибывало из мест, расположенных на «очень большом расстоянии», им приходилось проводить в дороге «много лун» и быть проданными после долгого пути. Капитан корабля «Закат» был уверен, что пять мужчин, которых он купил в октябре 1793 г., проделали путь в тысячу миль [133].

Порабощение вызывало немедленное и спонтанное сопротивление, особенно когда людей угоняли или похищали. Пленники убегали, сопротивлялись, любым способом пытаясь скрыться от поработителей. Как только их хватали и собирали в караваны, основной формой сопротивления становился побег, который работорговцы попытались предотвратить с помощью вооруженной охраны и различных видов контроля. Только что плененных, особенно мужчин, связывали каждого лозой, веревками или цепями, затем за шею по двое или по четыре человека, и потом еще раз с другими такими же группами. Африканские похитители иногда привязывали к людям длинное тяжелое бревно, которое мешало передвижению, утомляло и не позволяло сбежать. Каждый член каравана был обязан выполнять определенные работы, например нести продовольствие и товары, иногда крупные бивни слонов. Одна умная группа налетчиков разработала и использовала хитрое приспособление, мешающее невольникам кричать, чтобы не привлекать внимание других племен, которые могли бы прийти на помощь пленным во время долгого пути. Другие формы сопротивления включали отказ от еды или, реже, восстание. Невольники даже сбегали в лес, образуя своего рода сообщества маронов^34. Все эти формы сопротивления были перенесены на работорговые суда и, после того как путешествие было закончено, — на плантации Нового Света [134].

Подавляющее большинство рабов были простыми людьми — земледельцами, хотя многие были скотоводами-кочевниками и охотниками-собирателями. Из более развитых обществ доставлялись ремесленники, домашние рабы и наемные рабочие. Две трети из них составляли главным образом молодые мужчины, многие из которых были опытными воинами. Примерно треть рабов приходилась на женщин, четверть — на детей, количество которых возросло к концу XVIII в. Африканская знать очень редко попадала в рабство. Знатных воинов обычно убивали после сражения, чтобы не дать им возможность организовать сопротивление новым хозяевам. Кроме того, работорговцы обычно выбирали «самых грубых и выносливых» и старались не брать «гладких негров» (как Иова бен Соломона), которым было тяжелее приспособиться к жизни на судне и к самому рабству. И в любом случае, предпочтение работорговца отдавалось молодежи, исключая взрослых и опытных, которые во многих африканских культурах занимали лидирующее положение [135].

В результате такого отбора порабощение и вывоз населения создали глубокий и устойчивый разрыв между африканцами-простолюдинами и африканской знатью. Представители последней имели огромные преимущества в культурной и политической жизни диаспоры. Многие из тех, кого незаконно признали виновными и приговорили к рабству, теряли уважение к своим правителям и органам власти, а отсутствие знати на судах и в диаспоре означало, что простые люди оказались перед необходимостью самостоятельно и творчески подойти к выбору поведения на корабле и в Новом Свете. На повестке дня стояло равенство, и, как отмечал Хью Крау, на его корабле среди пленников игбо он «видел, как они делили между собой последний кусок мяса практически на нити» [136].

Большой грабеж: Луи Аса-Аса

Как говорили французы, одним из главных источников рабства был «Большой грабеж» — внезапное организованное нападение на деревню, обычно посреди ночи. Нападающие поджигали дома и хватали испуганных жителей, спасавшихся от огня, затем в караванах гнали их на побережье и продавали там в рабство. Человек по имени Луи Аса-Аса испытал на себе «большой грабеж», когда он был мальчиком тринадцати лет. Он подробно описал свое ранение и дорогу на судно [137].

Аса-Аса жил с родителями и пятью братьями и сестрами «в стране, которая называлась Бикла, около большого города Эги», в глубине страны на «некотором расстоянии до моря». Он происходил из весьма почтенной семьи. Его отец, у которого были земля и лошадь, не был одним из «больших людей» деревни, но дядя принадлежал именно к этой прослойке, так как у него было много земли и рогатого скота, и он «мог заставить жителей работать на него». Его отец сам обрабатывал землю вместе со старшим сыном и выжигал древесный уголь, но Аса-Аса был «слишком маленьким», чтобы заниматься такой работой. Самым прочным воспоминанием о его африканской семье и жизни до рабства было то, что «мы были все очень счастливы» [138].

Скоро счастье сгорело в огне, когда «несколько тысяч» воинов адинье напали на Эги. Однажды утром перед рассветом они подожгли хижины, поднялась паника, кого-то убили, кого-то захватили в плен. Пока весь караван не был собран для отправки на побережье, пленникам связали ноги, после чего «их отпустили, однако если бы они попробовали убежать, в них бы начали стрелять» — из европейских ружей. Адинье были опытными, даже профессиональными мародерами: «они сжигали все деревни, которые встречали». Они забирали всех: «братьев и сестер, мужей и жен; не заботясь ни о чем». Они сразу же схватили дюжину из тех, кого Аса-Аса считал своими «друзьями и родственниками». Всех забрали и продали в рабство европейцам, некоторых — в обмен на «ткани или порох», других — за «соль или оружие». Иногда «они получали четыре или пять ружей за одного человека». Аса-Аса знал, что это были «английские ружья» [139].

Аса-Аса и его семья видели, как горел их дом, но они убежали из деревни, держась вместе, и два дня жили в лесу. Когда адинье ушли, они возвратились домой «и нашли каждую вещь сожженной». Жители деревни обнаружили «несколько наших соседей, которые были ранены; другие были застрелены». Аса-Аса сам «видел тела четырех или пяти маленьких детей, которые были убиты ударом по голове. Они забрали отцов и матерей, но дети были слишком маленькими, чтобы их можно было продать в рабство, поэтому их просто убили. Они убили многих, но я видел только этих. Они лежали на дороге как мертвые собаки».

Семья построила «небольшой навес» для убежища и медленно начинала «вновь обустраиваться», но неделю спустя адинье вернулись, разрушив навесы и все постройки, которые они пропустили в первый раз. Аса-Аса и его семья вместе с дядей снова убежали в лес, но на следующий день воины отправились на их поиски, вынуждая беглецов углубляться все дальше в чащу, где они прятались «почти четыре дня и ночи». Из еды у них было «несколько клубней батата», и они «наполовину ослабели от голода». Адинье скоро нашли их. Аса-Аса вспоминал: «Они приказали моему дяде подойти к ним; он отказался, тогда они сразу выстрелили и убили его». Остальные от страха убежали, но Аса-Аса, самый младший, отстал. Он залез на дерево, чтобы ускользнуть от преследователей, но все было напрасно, они его обнаружили и схватили, связав ноги. Он с грустью вспоминал: «Я не знаю, нашли ли они моего отца и мать, братьев и сестер: ведь они убежали быстрее меня и были на полмили дальше, когда я влез на дерево: с тех пор я никого из них не видел». Аса-Аса вспоминал, что вместе с ним на дерево влез и другой человек: «Я полагаю, что его застрелили, потому что я никогда больше его не видел».

Юный Аса-Аса вместе с двадцатью другими пленниками был отправлен к морю, каждый из них нес груз, частью это была провизия, которую они ели в дороге. Новых невольников не били, но один человек, бывший сосед мальчика по деревне, был убит. Он был болен и слишком слаб, чтобы нести груз, поэтому его подгоняли «копьем». Это был единственный человек, который умер в пути.

Скоро начались продажи, во время одной из них Аса-Аса и некоторые другие попали на работорговое судно. Тринадцатилетнего мальчика перепродавали «шесть раз, иногда за деньги, иногда за ткань, иногда за оружие». Даже после того, как он и его соседи по каравану добрались до побережья, их продолжали перепродавать: «Нас пересаживали с лодки на лодку и перевозили с места на место, где всякий раз продавали заново». Это заняло около шести месяцев, пока он попал к «белым людям» на их «очень большое судно» [140].

Похищение: Укоусоу Гронниосоу

Меньшим, но не менее важным источником рабства был обман, с помощью которого работорговцы охотились на наивных и доверчивых людей. В среде европейских матросов и других корабельных работников агента по найму называли «коварным духом», сам процесс называли «подстрекательством» или, иначе, похищением. В этом случае путь к судну начинался с момента согласия и переходил в принуждение, как это было в случае с мальчиком по имени Укоусоу Гронниосоу в 1725 г. [141].

Работорговец проехал долгий путь, чтобы добраться до деревни Борно около озера Чад в сегодняшней Северо-Восточной Нигерии. Когда он туда прибыл, он рассказал жителям волшебную историю. Он говорил о месте за морем, где «дома с крыльями... гуляют по воде». Он также рассказывал о каких-то «белых людях» на борту крылатых водных домов. Эти слова загипнотизировали подростка Укоусоу Гронниосоу, самого младшего из шести детей и внуков короля Заара. Позже он вспоминал: «Я был очарован этим странным местом и очень хотел туда попасть». Его семья согласилась разрешить мальчику отправиться туда. Он проехал тысячу миль с торговцем, поведение которого изменилось, как только они оказались вдали от родителей и деревни. Укоусоу Гронниосоу становился «все печальнее и разочарованнее» и начал опасаться, что его убьют. Когда Укоусоу оказался на Золотом берегу, он остался там «без друзей и без средств к существованию». Он попал в рабство.

Прибрежный король объявил, что Укоусоу Гронниосоу был шпионом и его нужно убить, но мальчик это отрицал: «Я пришел... посмотреть на дома с крыльями, которые ходят по воде, и на белых людей». Король смягчился и позволил мальчику осуществить свое желание, но со злым умыслом: его продали белому владельцу одного из тех крылатых зданий. Мальчика предложили французскому капитану, который отказался купить его, потому что тот был слишком маленьким. После того как его отправили на борт голландского работоргового судна, испугавшись, что его убьют, если от него снова откажутся, мальчик бросился к капитану и умолял, чтобы тот забрал его. Капитан отдал за него торговцу «два ярда ткани». Во время Среднего пути Укоусоу «очень страдал от морской болезни, но постепенно привык к морю, и это прошло». Он говорил, что капитан относился к нему хорошо, до тех пор, пока они не прибыли на Барбадос, где его снова продали за «пятьдесят долларов».

Работорговое судно — или «дом с крыльями», как его называл Укоусоу, — был удивительным зрелищем для того, кто его никогда раньше не видел. Исследователь Мунго Парк описал другую подобную историю в 1797 г., когда он и его проводник Карфа закончили свое путешествие в глубь Западной Африки, достигнув реки Гамбии, где они увидели шхуну, вставшую на якорь. «Это была, — писал Парк, — самая удивительная вещь, которую Карфа когда-либо видел». Африканец тщательно рассматривал корабль. Он задавал вопросы о «манере закрепления вместе различных досок, из которых было сделано судно, и как сделаны швы, что они не пропускают воду». Он был очарован «мачтами, парусами и оснащением». Больше всего он восхищался тем, как «было возможно заставить двигаться столь крупное сооружение силой ветра». Все это, как писал Парк, «было совершенно ему непонятно». Парк заключил, что «шхуна с ее канатами и якорем держала Карфу в глубоких раздумьях большую часть дня» [142].

Резким контрастом по сравнению со случаем Укоусоу и Карфы была ситуация с африканцами, которые торговали на побережье. Как описал их капитан Джон Ньютон: «Они так быстро осваивают наш язык и обычаи на судне, что уже через пять минут после того, как они поднимаются на борт, они уже точно знают, откуда корабль — из Бристоля, Ливерпуля или Лондона». Очень много африканцев, особенно среди фанти на Золотом берегу, приплывали к кораблю на каноэ, и многие из них оставались довольно продолжительное время на борту судна, поэтому они хорошо научись разбираться не только в национальных особенностях, но и чем различались эти суда. Некоторые фактически работали на трансатлантических рейсах, поэтому они отлично знали, как заставить эти большие машины «двигаться» по воде. Но начиналось ли отношение к судну с удивления или дружелюбия, скоро все подавляло насилие [143].

Точка невозврата

Процесс экспроприации в Африке разрушал жизненно важные связи пленников — их семьи, деревни, а в некоторых случаях нации и государства. Многие считали, что лишение родины равнозначно воровству. Как объяснили африканцы одному матросу невольничьего судна во время рейса в 1760-е гг., их «всех украли», хотя и разными способами. Неволя для Укоусоу Гронниосоу началась с его свободного выбора. Луи Аса-Аса описал историю своей семьи и деревни как большой грабеж, который увидел тринадцатилетний мальчик. Воины гола попадали на корабль как пленники в результате войн. Все они сначала оказывались в составе каравана, который превращался в постоянно меняющийся социальный организм. Его жизнь длилась несколько месяцев, за этот период кто-то из его членов умирал, кто-то был продан, кого-то доставляли на борт, пока корабль плыл вдоль побережья. Все, кто шел по этому пути, жили в условиях жесточайшей дисциплины под угрозой смерти, и многие не выдерживали дороги. Пленники боролись за возвращение назад, в Африку, — но безрезультатно. Они проиграли и стали изгнанниками [144].

Но после того, как караван достигал пункта назначения, все становилось еще хуже. Оказаться на зловещем судне означало, как выяснили воины гола, пережить ужасный переход от африканского к европейскому контролю. Большая часть привычного мира невольников осталась позади. Африканцы и афроамериканцы пережили мучительный переход, войдя в символическую дверь, «дверь, за которой нет возврата», такую как в Доме рабов на острове Горея в Сенегале или Кейп-Косте в Гане. Как только невольники переступали роковую черту, совершался необратимый переход. Связанным и посаженным на невольничий корабль пленникам, которые не имели возможности вернуться назад, не оставалось никакого выбора, кроме как жить в борьбе — жестокой, многогранной, бесконечной борьбе за выживание и за жизнь в новых условиях. Их старый мир был разрушен, а новый наполнен страданием. Однако в этом отчаянии находились широкие возможности для самоидентификации, взаимосвязи и активных действий [145].

Глава четвертая

Олауда Эквиано: изумление и ужас

Когда Олауда Эквиано впервые взглянул глазами ребенка на корабль невольников, который повезет его через Атлантику, он был переполнен изумлением, которое «скоро переросло в ужас». Рожденный на земле игбо (в современной Нигерии), он сначала попал в рабство в Америке, потом добился свободы, став матросом, и в конце концов превратился в ведущую фигуру движения за отмену работорговли в Англии. Изумление и ужас перед невольничьим кораблем, как он писал в своей автобиографии в 1789 г., «я не в силах описать». Именно это судно стало главным событием в его жизнеописании, так же как в жизни миллионов других, и он описал его так хорошо, как только мог [146].

Когда африканские торговцы в начале 1754 г. доставили его на борт корабля, одиннадцатилетний мальчик был немедленно схвачен членами команды, «белыми людьми с ужасной внешностью, красными лицами и длинными волосами», которые набросились на него, чтобы услышать, как он закричит. Он решил, что это «злые духи», а не люди. Когда они оставили его в покое, он огляделся и увидел на палубе огромный медный варочный котел, рядом с ним «много черных людей, скованных цепью вместе, каждый из которых выражал уныние и горе». Испугавшись, что он попал в руки к голодным каннибалам, он был «подавлен ужасом и мукой». От страха он потерял сознание.

Когда Эквиано пришел в себя, он обнаружил, что парад ужасов только начинается. Мальчика поместили в трюм, где ему сразу стало плохо от отвратительного зловония. Когда два члена команды предложили ему еду, он вяло отказался. Они вытащили его наверх, на главную палубу, привязали к лебедке и выпороли. Как только боль слегка отпустила его маленькое тело, первой мыслью было бежать, выпрыгнув за борт, хотя он не умел плавать. Но мальчик обнаружил, что невольничий корабль был оснащен сетями, чтобы предотвратить попытки отчаянного сопротивления. Таким образом, уже первое знакомство с работорговым судном сопровождалось насилием, ужасом и сопротивлением.

Эквиано, впоследствии известный как Густавус Васса, был первым человеком, кто подробно описал работорговлю с точки зрения невольника. В его время это сочинение стало самым значительным литературным трудом движения аболиционистов, и впоследствии оно оказалось наиболее полным описанием работоргового судна и Среднего пути. Но сегодня возникают сомнения по поводу места его рождения, а значит, и всего его рассказа. Действительно он родился в Африке, как сам утверждает? Или, как предположил исследователь Винсент Карретта, он родом из Южной Каролины и впоследствии приписал себе африканское происхождение, чтобы противостоять работорговле с большим моральным правом? [147]

Этот вопрос можно обсуждать, но для нас это не имеет значения. Если Эквиано родился в Западной Африке, он говорил правду — как он ее помнил, и к этому добавил воспоминания о последовавшем опыте порабощения и плавания на невольничьем корабле. Если он родился в Южной Каролине, он, возможно, собрал рассказы людей, которые родились в Африке и совершили ужасное путешествие на кораблях по Среднему пути на невольничьих судах. Таким образом, он стал хранителем устной истории работорговли, и это значит, что его сведения заслуживают не меньше доверия, чем пережитые им лично события, различие касается только источников и происхождения этого опыта. Все, кто изучал труд Эквиано — с обеих противоборствующих сторон, — соглашаются, что он говорил от лица миллионов рабов. Он написал автобиографию, в которой передал изумление и ужас перед невольничьим кораблем, в «интересах всего человечества». Он был «голосом безмолвных» [148].

Дом Эквиано

Эквиано писал, что он родился «в 1745 году в чудесной плодородной долине, которая называлась Эссака». Возможно, речь идет об Иссеке, недалеко от города Оклу в районе Нри-Оука (современный район Исуама в Центральной Нигерии) [149]. В семье он был самым младшим из семи детей, которым «удалось дожить до взросления». Его отец был уважаемым человеком как по происхождению (okpala), богатству (ogaranya), уважению к старшим (ndichie) и как член совета (ama ala), который принимал решения во всех делах деревни. Эквиано собирался следовать по стопам отца и с некоторой боязнью ожидал получения отличительных знаков ichi — шрамов на лбу. Он особенно был привязан к своей матери, которая помогала ему обучаться искусству сельского хозяйства и войны (как держать ружье и копье), и к его сестре, с которой он разделит трагедию рабства. Эквиано писал о процветании и положении своей семьи, отметив, что у его отца было «много рабов». (Правда, он поспешил добавить, что это рабство, в котором рабы жили и считались членами семьи, было совершенно не похоже на жестокую систему, которую он обнаружит в Америке.) Его деревня была расположена так далеко от побережья, поэтому он «никогда не слышал ни о белых или европейцах, ни о море» [150].

Эквиано родился в трудное время, когда по его родной земле прокатилась волна бедствий, затронувших и самого младшего мальчика. Первая половина XVIII в. отмечена длительной засухой и голодом на землях игбо, что привело к постепенному краху цивилизации Нри, частью которой был Эквиано и его деревня. Кризис способствовал тому, что работорговцам с юга, которые называли себя umu-chukwu, «дети бога», был открыт путь для проникновения в область аро, где они с помощью браков, союзов, запугивания и войны создали обширную торговую сеть. Они отправляли тысячи рабов по течению трех рек — Нигер, Имо и Кросс — в торговые города-государства Старый Калабар, Бонни и Новый Калабар. За годы с 1700-го по 1807-й больше миллиона человек попало в рабство из обширных областей залива Биафра. Некоторые были проданы тут же, многие умерли на пути к побережью. Почти 900 тыс. попали главным образом на британские суда, и после смертей во время перевозки по Среднему пути более трех четвертей миллиона человек были доставлены в портовые города Нового Света. От одной трети до трех четвертей всех невольников, вывезенных из этого региона (пропорция является спорной), происходили из земли игбо. Эквиано был один из сотен тысяч [151].

Эквиано происходил из общества, в котором земля принадлежала всем и обрабатывали ее сообща. Природа была плодородна и доброжелательна: почва была богата, писал он; сельское хозяйство было продуктивным. Жизнь была простой и небогатой, но у них было более чем достаточно пищи и, кроме того, «не было нищих». В его деревне мужчины и женщины вместе работали на полях или, например, строили дома. Используя мотыги, топоры, совки, кирки (которые Эквиано назвал «клювами»), они выращивали многочисленные зерновые культуры, прежде всего ямс, который они варили, толкли и превращали в fufu, их основной пищевой продукт. Как отметил историк Джон Ориджи, игбо в тот период были «самыми энергичными производителями ямса в мире». Они также выращивали и потребляли клубни таро, бананы, перцы, бобы различных видов, маис, коровий горох, арбузы и фрукты. Они выращивали хлопок и табак, разводили домашний скот (волов, коз и домашнюю птицу) и готовили из них продукты. Женщины пряли, ткали хлопок и делали одежду, гончары лепили посуду и изготавливали керамические трубки. Кузнецы изготавливали орудия для войны и земледелия, в то время как другие специалисты по обработке металлов создавали тонкие украшения и драгоценности. Большинство товаров потреблялось там, где их производили, торговля велась на обмен, а деньги почти не употреблялись. Все же экономика не была изолированной или автономной, так как товары, главным образом сельскохозяйственные, продавались по всему региону [152].

Семья Эквиано и его родственники жили, как и все другие, патриархальным кланом (umunne), который возглавлял один из мужчин и совет старейшин. Поскольку земля была общинной, владели и обрабатывали ее все вместе, неравенство было неразвитым, но в деревне существовало четкое разделение труда и социального статуса, о чем свидетельствует пример отца Эквиано. Эквиано также перечисляет некоторых людей — шаман, маг, мудрый человек, доктор, целитель, — иногда все эти занятия совмещал один человек одновременно — dibia, который был посредником между миром духов и объектом уважения и страха в обществе игбо. На другом социальном конце находились рабы, захваченные во время войны или признанные виновными в преступлениях (он упоминает похищение детей и прелюбодеяние). В целом различия были незначительными, и в обществе преобладало примитивное равенство. Деревня жила автономно; и действительно, не класс, не нация или этническая принадлежность, а именно сама деревня была основой общности всех ее жителей. Эквиано вспоминал, что «наше подчинение королю Бенина было практически номинальным»; по правде говоря, вероятно, никакого подчинения вообще не было — ни королю Бенина, ни кому-либо другому. Люди его области гордились своей локальностью и сопротивлением политической централизации. Они долго были известны пословицей Igbo enwegh eze, что означает, что «у игбо нет царя» [153].

Про свой народ Эквиано писал: «Мы — нация танцоров, музыкантов и поэтов». Ритуальные обычаи сопровождались сложными артистическими и религиозными церемониями, которые должны были вызывать и умилостивлять духов. Игбо верили, что граница между миром людей и духов, или живых и мертвых, была тонкой и взаимопроникаемой. И духи, как добрые, так и злые, будучи невидимыми, всегда присутствовали в обществе игбо, помогая или создавая помехи, в зависимости от того, как с ними обращались. Принесенная духам жертва (aja) приближала удачу. Люди-dibia, общаясь с духами, связывали эти два мира. Игбо также верили, что преждевременную смерть вызывают злые духи и что дух мертвого будет блуждать и искать прибежище пока тело умершего не будет должным образом захоронено. Эти верования станут серьезной проблемой на борту невольничьих судов [154].

Когда Эквиано исполнилось одиннадцать лет, набеги работорговцев на земли игбо, где жила его семья, стали распространенным явлением и, как свидетельствует его автобиография, велись многочисленными и изощренными способами. Когда взрослые отправлялись на работу в поле, они брали с собой оружие на случай нападения. Они также предпринимали специальные меры для защиты детей, оставляя им инструкции, как себя вести. Дети должны были находиться вместе и постоянно оглядываться по сторонам. Появление незнакомца вселяло страх, особенно если это были торговцы, которых называли ойибо, что значило «краснолицые люди, живущие далеко». Это были аро, «крепкие мужчины, чья кожа имела красный оттенок», с юга. Они вели законную и согласованную торговлю, и Эквиано отметил, что его собственная деревня иногда предлагала им рабов в обмен на европейские товары, огнестрельное оружие, порох, шляпы и бусинки. Такие торговцы поощряли набеги «одного небольшого государства или района на другой». Местный вождь, который хотел получить европейские товары, часто нападал «на своих соседей и вел отчаянные сражения», после чего продавал всех взятых в плен. Аро также сами похищали людей. Их главный бизнес, чего не понимал Эквиано в детстве, но выяснил впоследствии, был «захват наших людей». Они всегда носили с собой «большие мешки». Эквиано скоро увидел один из них изнутри [155].

Похищенный

«Однажды, когда все наши люди вышли на работу как обычно», Эквиано и его сестра остались дома одни. По неясным причинам взрослые не приняли обычных мер предосторожности. Вскоре через глиняную стену вокруг семейного дома перелезли двое мужчин и одна женщина и «через мгновение схватили нас обоих». Это случилось так внезапно, что дети не имели возможности «ни кричать, ни сопротивляться». Похитители заткнули им рты и «убежали в близкий лес», где детям связали руки и вели как можно дальше от деревни, пока не наступили сумерки. Эквиано не говорит, кем были его похитители, но он подразумевал, что это были люди аро. Наконец они добрались до «маленького дома, где грабители остановились для отдыха, и там провели ночь». Кляпы вытащили, но дети были так расстроены, что не могли есть. Они были «подавлены усталостью и горем, и единственным утешением стал короткий сон, который ненадолго смягчил наше горе». На следующий день начался длинный, трудный, изматывающий путь к побережью [156].

Маленькая группа шла через лес, чтобы избежать нежелательных встреч, пока они не вышли на дорогу, которая показалась Эквиано знакомой. Когда там появились люди, мальчик «начал кричать, прося их о помощи». Но все было напрасно: «Мои крики не имели никакого эффекта, кроме того, что меня быстро связали и заткнули мне рот, а потом засунули меня в большой мешок. Они также заткнули рот моей сестре и связали ее руки; так мы продолжали путь, пока не исчезли из вида тех людей». В конце следующего утомительного дня путешествия Эквиано и его сестре предложили пищу, но они отказались поесть, таким образом, используя форму сопротивления, которое будет обычным на рабском судне.

Жестоко оторванный от своей деревни, от семьи и от всего, чем он дорожил, Эквиано нашел настоящее утешение в товарищеских отношениях со своей сестрой. «Только одно нас успокаивало, — писал он, — что мы были рядом друг с другом всю ночь и обливали друг друга слезами».

На следующий день травма усилилась. Этот день стал «днем самого большого горя, который я когда-либо испытал». Похитители разделили Эквиано и его сестру, «пока мы лежали, прижимаясь друг к другу». Дети просили не разлучать их, но напрасно: «Ее от меня оторвали и немедленно забрали, в то время как меня оставили в таком ужасном состоянии, которое я не могу описать». В течение какого-то времени Эквиано «непрерывно плакал и горевал». Несколько дней он «ничего не ел, но они стали кормить меня насильно». Теперь он потерял единственное утешение — «плакать вместе с последним близким человеком». Его разрыв с семьей и родной деревней стал полным.

Это отдаление увеличивалось из-за бесконечной перепродажи мальчика. Сначала Эквиано попал к «вождю» — кузнецу, который жил «в очень приятной стране». В этой африканской семье с Эквиано обращались хорошо. Он понимал, что хоть он и «был на расстоянии многих дней пути от дома, все же эти люди говорили на одном со мной языке». Получив постепенно некоторую свободу передвижения, Эквиано старался выяснить, что находится вокруг, чтобы сбежать и вернуться в свою деревню. «Расстроенный и сломленный горем от разлуки с матерью и друзьями», он мечтал и представлял свой дом там, где восходит солнце. Однажды он случайно убил цыпленка деревенского жителя и, страшась наказания, спрятался в кустарнике в надежде сбежать. Он слышал, как его искали и говорили, что он, скорее всего, отправился домой, но что его деревня была слишком далеко и он никогда туда не попадет. Мальчик впал в «сильную панику», переживая отчаяние и ужас от того, что он никогда не сможет вернуться домой. Поэтому он вернулся к своему хозяину и после этого был снова продан. «Меня теперь увели налево от восхода солнца, по унылым дорогам и мрачным лесам, где отвратительно ревели дикие звери». Здесь работорговля была обычным делом. Эквиано отметил, что люди «здесь всегда вооружены».

Затем, среди всех бедствий, он внезапно смог испытать неожиданную радость. По пути вдоль побережья ему удалось увидеться еще раз с сестрой. Как он писал несколько раз в автобиографии, это был один из самых ярких эмоциональных моментов его жизни: «Как только сестра увидела меня, она с громким криком бросилась в мои объятия. Я был взволнован, и никто из нас не мог сказать ни слова от волнения: долго мы стояли обнявшись и могли только плакать». Эти слезы и объятия, казалось, тронули всех, включая человека, которого Эквиано посчитал их общим хозяином. Человек позволил им спать вместе, и во сне они «держали друг друга в объятиях всю ночь; таким образом, на некоторое время мы забыли свои неудачи от радости, что мы снова оказались вместе». Но когда рассвело и настало «несчастное утро», их разлучили снова, и на этот раз навсегда. Эквиано писал, что «теперь я стал более несчастным, если это было возможно, чем прежде». Он плакал о судьбе своей сестры. «Твое лицо, — с нежностью писал он спустя годы, — навсегда было запечатлено в моем сердце».

Путь по побережью продолжился. Эквиано перепродавали в разные места, пока он не попал к богатому торговцу в красивом городе Тинмах, который был расположен где-то в дельте Нигера. Здесь он впервые попробовал кокосовые орехи и сахарный тростник и увидел деньги, которые назвал «кружочками» (flkpri). Он подружился с сыном соседней богатой вдовы, мальчиком его возраста, и женщина выкупила Эквиано у торговца. С ним теперь обращались хорошо, и он забыл, что был рабом. Он ел за хозяйским столом, ему прислуживали другие рабы, он играл с другими мальчиками луком и стрелами, «так же, как когда я был дома». Следующие два месяца он медленно приживался в новой семье «и начинал примиряться с моим положением и забывать понемногу свое горе». Но однажды утром его грубо разбудили и отправили из дома назад на дорогу к побережью. Его снова лишили всего.

До этого момента почти все люди, которых Эквиано встречал в пути, принадлежали понятной ему культуре. У них были примерно те же самые «манеры, обычаи и язык»; они были игбо. Но вскоре он оказался вне близких культурных связей. Он был потрясен культурой прибрежных ибибио, которые, как он видел, не практиковали обрезание, не мылись, как был приучен он сам, использовали европейскую посуду и оружие и «боролись на кулаках друг с другом». Их женщин он считал нескромными, потому что «ели, пили и спали вместе с мужчинами». Они украшали себя странными шрамами и подтачивали зубы, делая их острыми. Больше всего его поразило, что они не приносят надлежащих жертв или подношений богам.

Когда Эквиано оказался на берегу большой реки, возможно Бонни, его удивление возросло. Повсюду сновали каноэ, и люди, казалось, жили на них с «домашней посудой и разной провизией». Мальчик никогда не видел так много воды и столько людей, которые жили и работали таким образом. Его изумление обратилось в ужас, когда торговцы посадили его в такое каноэ и лодка поплыла по реке, мимо мангровых лесов и болот.

Каждую ночь работорговцы вытягивали каноэ на берег, разжигали костры, ставили палатки или маленькие шалаши, готовили еду и спали. Утром все вставали, ели перед возвращением в каноэ и продолжали плыть вниз по реке. Эквиано заметил, с какой легкостью люди плавали и ныряли в воде. Затем путешествие продолжалось то по суше, то снова по воде, по «разным странам и народам». Через шесть или семь месяцев после того, как его похитили, он «оказался на морском берегу», вероятно в большом, шумном работорговом порту Бонни.

На волшебном судне

Корабль рабов, который вселил страх в Эквиано, когда он впервые оказался на побережье, был шхуной от шестидесяти до 70 футов длиной, с главной мачтой приблизительно 60 футов и другой мачтой около 30 футов. Корабль «Огден», с восемью орудиями и командой из 32 человек, стоял на якоре и «ждал свой груз», частью которого, как понял вдруг мальчик, станет он сам [157]. Африканские торговцы отправили его на судно в каноэ и вместе с другими заставили подняться по веревочной лестнице на главную палубу. Здесь Эквиано увидел ужасных матросов, язык которых «очень отличался от всего, что я когда-либо слышал». Он увидел медный варочный котел и печальных пленников и от страха перед людоедами потерял сознание. Черные торговцы, которые доставили его на борт, подняли его и пытались приободрить, «но все было напрасно». Он спросил, съедят ли его эти ужасные белые; они ответили — нет. Тогда один из матросов хотел дать Эквиано немного алкоголя, чтобы успокоить, но маленький мальчик испугался и отказался. Один из черных торговцев заметил его реакцию и сам протянул напиток Эквиано. Мальчик выпил, но это имело противоположный эффект от ожидаемого. Никогда не пробуя ничего подобного, мальчик впал «в настоящую панику». Но потом ему стало еще хуже. Как только черные торговцы получили оплату, они покинули судно, и Эквиано совсем отчаялся: «Теперь я понял, что меня лишили шанса увидеть родину, и у меня не осталось ни малейшей надежды вернуться на берег». После того как он почувствовал зловоние трюма и испытал порку за отказ от пищи, он стал мечтать поменяться местами «с самым последним рабом в моей стране». Наконец, в полном отчаянии он пожелал, «чтобы последний друг — Смерть — освободил бы его» [158].

Работорговля всегда собирала воедино разные группы людей и до некоторой степени выравнивала культурные различия между ними. Эквиано не смог сразу найти своих «соотечественников», и действительно, ему пришлось долго их искать. Кроме игбо, на борту судна, судя по всему, должны были быть народы нуgе, игала, идома, тив и агату, которые жили севернее родной деревни Эквиано; иджо — южнее, и восточнее — целая языковая группа — ибибио, инанг, эфик (все говорящие на языке эфик), ододоп, экой, эаджахам, экрикук, амон и энионг. Большинство этих людей говорили на разных языках, но многие, возможно большинство, должны были говорить или понимать язык игбо, который был важен для развития торговли этого региона как на побережье, так и вдали от берега. Некоторые невольники должны были говорить на смешанных языках — добавляя английские и португальские слова. Взаимопонимание на борту судна было непростым, но для понимания существовали разные средства [159].

На рабском судне Эквиано и многие другие узнали, что они были игбо. В деревне Эквиано, как и везде, термин «игбо» не был словом для определения своей идентичности. По мнению известного игбо / нигерийского автора Чинуа Ачебе, слово Igbo первоначально имело «уничижительный смысл; оно обозначало людей, прятавшихся в кустах». Слово «игбо» было оскорбительным, обозначавшим в деревне чужака. Сам Эквиано подразумевал именно презрительное значение слова «ойибо»[35], когда называл так народ аро. Но на невольничьем корабле, где все были вне своих деревень, более широкие общие черты неожиданно начали перевешивать местные различия. Культурное единство, особенно язык, несомненно, имеет решающее значение для сотрудничества и взаимодействия. Игбо, как и другие африканские народности, во многом были продуктом работорговли. Другими словами, на судне шел процесс этногенеза [160].

Вскоре Эквиано понял, что на борту корабля систематически использовалось насилие. Белые «выглядели и поступали, как мне казалось, крайне дико, я никогда не встречал среди других людей таких случаев зверской жестокости», какие регулярно происходили на борту судна. «Бедных африканцев», которые смели сопротивляться, отказывались принимать пищу или пытались выпрыгнуть за борт, избивали и пороли. Самого Эквиано несколько раз били за то, что он отказывался от еды. Он также отметил, что насилие применялось не только к невольникам. Однажды, когда мальчик с другими невольниками находился на палубе, капитан приказал выпороть белого матроса, которого «хлестали так нещадно большой веревкой около фок-мачты, что от этого он умер, и они выбросили его за борт, как скотину». Такая жестокость была не единичным случаем, но частым явлением. Использование насилия даже против команды усиливало ужас Эквиано: «Это заставило меня бояться этих людей еще больше; и я ожидал ничего иного по отношению к себе».

Одна из самых ценных частей записей Эквиано о пребывании на работорговом судне — его запись разговоров, которые велись в трюме и на палубе. Как ребенок и человек из отдаленного от побережья района, он меньше других разбирался в европейцах и их образе жизни. Стараясь найти общий язык с людьми разных культур, он искал и находил людей «его собственной нации» среди «бедных закованных невольников». После страха перед каннибализмом его больше всего заботил вопрос: «Что они сделают с нами?» Некоторые из невольников «сказали мне, что нас отправляют в страну белых людей, чтобы мы на них работали». Этот ответ, как объяснил Эквиано, его успокоил: «Если это только работа, то мое положение было не настолько отчаянным».

Однако страх перед жестокими европейцами не проходил и порождал новые вопросы. Эквиано спрашивал, «есть у этих своя страна, или они живут в этой пустоте» на корабле? Ему ответили, что «это не так, но они приплыли издалека». Все еще озадаченный, мальчик поинтересовался, «почему же во всей нашей стране мы никогда о них не слышали?». Это потому, что они «жили очень далеко». Где же их женщины, наконец поинтересовался Эквиано; «они на них похожи?». Ему ответили, что они есть, но «они остались далеко».

Затем начались вопросы о самом корабле, источнике изумления и ужаса. Все еще в потрясении от увиденного, Эквиано спросил, как судно может идти по воде. Здесь у взрослых ответы иссякли, но они объяснили, что тоже пытались это понять: «Они сказали, что не могли объяснить как, но ткани, которые, как я видел, привязаны к мачтам веревками, позволяют судну двигаться; и что у белых есть нечто волшебное, что они бросают в воду, чтобы судно остановилось». Эквиано заявил, что «был чрезвычайно поражен этим и действительно думал, что эти люди были духами». Изумление, которое вызывал корабль, усилилось, когда однажды, стоя на палубе, Эквиано увидел, что к ним приближалось другое судно. Вместе с остальными невольниками Эквиано был поражен тем, что «судно становилось тем больше, чем ближе оно подходило». Когда этот корабль бросил якорь, «я и мои соотечественники, которые это видели, были потрясены тем, что судно остановилось; все были убеждены, что это было сделано с помощью волшебства».

Средний путь

Средний путь стал для Эквиано демонстрацией жестокости, унижения и смерти [161]. Плавание началось с того, что всех невольников заперли в трюме «так, чтобы мы не могли видеть, как они управляли судном». Многое из того, на что он жаловался, пока судно стояло на якоре на побережье, внезапно стало еще хуже. Теперь, когда все были заперты в трюме, помещение было «настолько переполнено, что у каждого едва было место, чтобы повернуться». Невольники были спрессованы друг с другом, так что каждому досталось столько же пространства, как трупу в гробу. «Цепи раздирали» кожу запястий, лодыжек и шей. Рабы страдали от сильной жары, плохой вентиляции, «обильного пота» и морской болезни. Зловоние, которое сначала было «отвратительным», стало «абсолютно убийственным», потому что запах пота, рвоты, крови и «бочек с нечистотами», полных экскрементов, «почти задушили нас». Крики ужаса мешались со стонами умирающих [162].

Запертый в трюме, возможно из-за плохой погоды, в течение долгих дней, Эквиано наблюдал, как его товарищи по плаванию превращались «в жертвы самоуверенной алчности их покупателей». Судно было наполнено беспокойными духами мертвых, которых невозможно было похоронить как положено. Такие условия «унесли многих», большинство из-за «кровавой лихорадки» или дизентерии. В заливе Биафра наблюдалась одна из самых высоких смертностей во всех областях работорговли, и восемь месяцев, пока корабль «Огден» собирал свой невольничий «груз», только усугубили ситуацию. Сам Эквиано тоже заболел и ожидал смерти. К нему вернулось желание умереть, и он надеялся «положить конец моим страданиям». Когда мертвецов выбрасывали за борт, он думал, «что, оказавшись на глубине, они более счастливы, чем я. Я завидовал им и той свободе, которой они наслаждались, и часто желал поменяться с ними местами». Эквиано считал, что те, кто совершил самоубийство, выпрыгивая за борт, становились счастливыми и свободными и явно поддерживали связь с людьми на судне [163].

Но упрямая и стойкая жизнь побеждала ужас и жажду смерти. Общение с собратьями по несчастью помогло Эквиано выжить. Этим он обязан отчасти невольницам-женщинам, которые хотя и не принадлежали к народу игбо, но умывали его и по-матерински о нем заботились. Так как он был ребенком, его не привязывали, а так как он болел, то оставался «почти постоянно на палубе», где наблюдал все более суровую диалектику дисциплины и сопротивления. Команда становилась более жестокой, так как невольники пытались использовать все доступные средства сопротивления. Эквиано видел, как несколько человек из его голодных соотечественников украли несколько рыб, за что были злобно выпороты. Немного позже, в день, «когда море было гладким, а ветер слабым», он заметил, как три невольника вырвались и, перепрыгнув за борт через сетку, бросились в воду. Всех остальных команда тут же схватила и заперла в трюме, чтобы не увеличивать число самоубийств (Эквиано был убежден в смерти беглецов), затем команда спустила лодку, чтобы вернуть тех, кто прыгнул за борт. На судне поднялся «такой шум и беспорядок, которого я никогда не слышал прежде». Несмотря на усилия команды, двоим невольникам удалось достичь цели — они утонули. Третьего вернули и жестоко выпороли на палубе за то, что он «пытаться предпочесть смерть рабству». Так Эквиано описал культуру сопротивления, которая формировалась в среде невольников.

Часть стратегии сопротивления самого Эквиано состояла в том, чтобы расспрашивать матросов о работе корабля. В итоге это стало его путем к освобождению, потому что он тоже станет матросом, будет получать жалованье и выкупит свою свободу в возрасте двадцати четырех лет. Он писал о себе как о немногих людях на борту, которые были «самыми активными», что на морском языке XVIII столетия означало быстроту в выполнении судовых работ. Наблюдая за тяжелым трудом матросов, он был очарован и в то же время заинтригован их использованием квадранта^36: «Я часто с удивлением наблюдал, как матросы проводят наблюдения, но я не понимал, что это означало». Матросы заметили любопытство умного мальчика, и однажды один из них решил ему помочь. Он позволил Эквиано взглянуть через линзу. «Это усилило мое удивление; и я теперь был убежден больше, чем когда-либо, в том, что это был другой мир и каждая вещь здесь была волшебной». Это действительно был другой мир, мир мореходов, и этот мир имел тайны, которые можно было узнавать. Эквиано сделал только первый шаг [164].

Барбадос

Вскоре на горизонте показался другой мир. Увидев землю, команда «громко закричала» и проявляла разные «признаки радости». Но Эквиано и остальная часть пленников не разделяли их волнения. Они не знали, что думать. Перед ними лежал Барбадос, центр исторической сахарной революции, жемчужины в короне британской колониальной системы и одно из наиболее полно реализованных и, значит, более жестоких работорговых обществ мира. Плантации маленького острова были конечной целью пути для большинства пленников на борту судна [165].

Когда корабль бросил якорь в переполненной гавани Бриджтауна, скрытого за лесом мачт разных судов, Эквиано и его товарищей по трюму накрыла новая волна страха. В ночной темноте на борт поднялись странные новые люди, и всех невольников вывели на главную палубу для осмотра. Торговцы и плантаторы, возможные покупатели, начали сразу же тщательно рассматривать Эквиано и его товарищей по плаванию. «Они также заставляли нас прыгать, — вспоминал Эквиано, — и показывали на берег, давая нам знать, что мы должны пойти туда». Они собирали пленников в «отдельные связки» для продажи.

Все время Эквиано и, возможно, остальные «думали, что эти уродливые мужчины собираются нас съесть». Скоро всех вернули назад в трюм, где их охватил новый ужас. Как Эквиано объяснил: «Предчувствия вызывали столько страха и дрожи, что всю ночь были слышны только горькие крики». Как долго это продолжалось, неясно, но в конечном счете белые посетители доставили на корабль «с берега несколько старых рабов, чтобы нас успокоить». Эти ветераны плантации Барбадоса «сказали, что нас не съедят, но заставят работать и скоро отведут туда, где мы увидим многих наших соотечественников».

Тактика, как оказалось, сработала: «Эти слова нас убедили; и вскоре после того, как мы сошли на землю, нас окружили африканцы всех языков».

Теперь Эквиано и другие были переправлены на берег, в «торговый двор», как он назвал место, где «нас всех держали вместе как овец в отаре, без различия пола или возраста», что могло показаться странным после таких разделений на корабле. Несмотря на мрачную неопределенность новой ситуации, достопримечательности Бриджтауна наполнили Эквиано новым удивлением. Он заметил, что здесь были выстроены высокие здания, совсем не такие, как были в Африке. «Я был удивлен еще больше, — отметил он, — когда увидел людей верхом на лошадях. Я не понимал, как это было возможно; и решил, что они использовали какие-то заклятия» [166]. Другие его товарищи по неволе, однако, так удивлены не были. Некоторые «пленники» из отдаленных частей Африки, без сомнения из северной саванны, заметили, что лошади «были такими же, как у них в стране». Другие говорили, что их собственные лошади были «крупнее, чем те, которых я тогда увидел» [167].

Несколько дней спустя продажа началась с «драки». Торговцы выстроили живой товар во дворе, затем прозвучал сигнал барабанной дроби, и покупатели вступили в отчаянную схватку за рабов, которых они хотели купить. «Шум и гвалт» испугали африканцев, они приняли алчных покупателей за вестников своей гибели. Некоторые все еще боялись каннибализма. Страх был оправдан, поскольку большинство будет съедено заживо — во время смертельно изнурительной работы по производству сахара на Барбадосе.

Теперь настало время для третьей разлуки, когда были разорваны связи, возникшие на корабле во время стоянки на якоре у побережья Африки и на Среднем пути через Атлантику. Эквиано отметил, что, без всякого сомнения, в этот момент «были порваны все взаимоотношения, и большинство друзей никогда больше не увидит друг друга». Он вспоминал грустную судьбу нескольких братьев, которых держали вместе в мужском помещении на корабле и которых теперь продали по отдельности разным хозяевам. Он писал, что «было мучительно смотреть на них и слышать крики, когда их уводили друг от друга». Мужей отрывали от жен, родителей от детей, братьев от сестер. Но горевали и рыдали не только кровные родственники, страшась разлуки. Многие страдали оттого, что у них отбирали «самых близких друзей», после того как похищенные из своих родных деревень невольники объединились в «своих страданиях и печали» на борту судна. Некоторые из этих людей были вместе на корабле целых восемь месяцев еще до начала плавания по Среднему пути. Они подбадривали и поддерживали друг друга во «мраке рабства». У них было единственное утешение, которое Эквиано назвал «маленьким счастьем быть вместе» — когда они вместе страдали, вместе сопротивлялись и вместе пытались выжить. Новое сообщество, которое возникло на борту судна, теперь рвали на части, забирая невольников «в разные стороны». С глубокой печалью Эквиано отметил, что «каждое нежное чувство», которое зародилось на борту судна, теперь было принесено в жертву алчности, роскоши и «жажде наживы» [168].

Долгий путь

Для Эквиано и некоторых из его товарищей по плаванию Средний путь не завершился на Барбадосе. Некоторых из них «не смогли продать из-за их страданий». Очевидно, мучительное плавание повлияло на их здоровье и превратило здоровых людей в изнуренных, больных и подверженных меланхолии. Покупатели, судя по всему, сомневались в том, что они выживут, и не стали их покупать. Эти люди стали «рабами, от которых отказались». В течение нескольких дней они оставались на острове, потом их посадили на небольшое судно — шлюп, возможно «Нэнси», владельцем которого был Ричард Уоллис. Корабль направлялся по реке Йорк в Вирджинию. Второе путешествие было легче первого. По сравнению с работорговым судном невольников на борту теперь было намного меньше, воздух был чище и пища лучше, поскольку капитан хотел откормить рабов для выгодной продажи дальше на севере. Эквиано писал: «В этом путешествии нам жилось лучше, чем тогда, когда мы плыли из Африки, у нас было много риса и свинины». Но все равно это было слабым утешением, так как Эквиано переживал из-за разлуки с друзьями, которых продали на Барбадосе: «Теперь я полностью потерял последнее утешение, которым я наслаждался, разговаривая с моими соотечественниками; женщин, которые умывали меня и заботились обо мне, увели в разные стороны, и я никогда больше никого из них не видел». Но если бы они встретились, узы корабельной дружбы снова бы возобновились [169].

Мальчику удалось подружиться с африканцами на борту этого шлюпа, даже при том, что они не говорили на его языке. Но вскоре и эти связи оказались разорваны, так как, когда они приплыли в Вирджинию, «все мои товарищи были отправлены в разные места, и я остался один». Снова оказавшись в одиночестве, он стал завидовать тем, кто был продан вместе с другими крупными партиями. Он объяснил, что «чувствовал и считал себя более несчастным, чем мои товарищи; они хотя бы могли разговаривать друг с другом, у меня же не было никого, с кем я мог говорить и кого я мог понимать». В этой ситуации он снова начал думать о смерти: «Я постоянно горевал и тосковал и ничего не желал, кроме смерти».

Эквиано оставался в жалком одиночестве, пока бывший морской офицер, а теперь капитан работоргового судна, Майкл Генри Паскаль, не купил мальчика в подарок кому-то в Англии. Эквиано оказался на борту «Трудолюбивой пчелы», «прекрасного крупного судна, загруженного табаком и прочими товарами, которое было готово к отплытию». Средний путь мог казаться бесконечным плаванием, но теперь, по крайней мере, он находился на глубоководном судне, целью которого не была транспортировка рабов. Условия жизни здесь были лучше: «У меня был гамак, чтобы лежать, и много хорошей еды», и на первый взгляд все на борту корабля «относились ко мне очень любезно, совсем не так, каким было отношение белых прежде». Вероятно, они не были злыми духами, и постепенно всеобъемлющий и наполняющий душу страх перед «белыми людьми» начал постепенно отступать: «Я стал понимать, что не все они одинаковые». Он также начал говорить на английском языке с членами команды и продолжал изучать работу судна.

Возможно, самым важным из всего, что произошло с Эквиано на этом рейсе, было знакомство с новым товарищем по плаванию, мальчиком приблизительно пятнадцати лет, по имени Ричард Бейкер. Сын американского торговца невольниками (который сам имел много рабов), Ричард получил хорошее образование, обладал «самым любезным характером» и «большим умом». Бейкер помогал африканскому мальчику, «он относился ко мне с большим интересом и вниманием, а я в ответ очень полюбил его». Они стали неразлучными друзьями, Бейкер был переводчиком Эквиано и научил его многим полезным вещам.

Как привилегированный пассажир, Бейкер ел за столом капитана, и, когда путешествие затянулось и продовольствие стало уменьшаться, капитан Паскаль жестоко пошутил, сказав, что теперь, возможно, придется убить и съесть Эквиано. Иногда он говорил это самому Эквиано, добавляя, что «черные люди нехороши для еды», поэтому сначала они убьют Бейкера «и только потом меня». Паскаль спрашивал Эквиано, были ли его сородичи в Африке каннибалами, на что испуганный мальчик отвечал, что нет.

Эти шутки вновь разожгли страхи, которые владели Эквиано на работорговом корабле, особенно после того, как капитан приказал сократить порции еды. «В конце, — вспоминал Эквиано, — у нас было только полтора фунта хлеба в неделю, столько же мяса и по одной кварте воды в день». Они ловили рыбу, но продуктов все равно было недостаточно. Шутки капитана становились все более зловещими: «Я всерьез в это верил и был безмерно подавлен, полагая, что каждый час может стать для меня последним». Он также волновался за друга и товарища по плаванию Бейкера. Всякий раз, когда капитан или помощник звали за чем-то Ричарда, Эквиано «старался подсмотреть, не собираются ли они его убить».

Так как Эквиано верил, что миром правят духи, он очень боялся больших волн. Он считал, что «правитель морей сердится, и меня отдадут ему для успокоения». Однажды в сумерки члены команды заметили нескольких серых дельфинов около корабля. Эквиано решил, что их настигли духи моря и что его собираются принести им в жертву.

В конце плавания его разум совсем помутился от таких страданий. Он предстал перед капитаном «плача и трясясь». Наконец, после тринадцати недель, моряки «Трудолюбивой пчелы» увидели землю. «Каждое сердце на борту радовалось, что мы добрались до берега, — вспоминал Эквиано, — но больше всех я». Ужас перед невольничьим кораблем преследовал Эквиано с начала пути через Атлантику до того момента, когда он наконец не сошел с третьего судна в Фалмуте в Англии.

Черный и белый террор

Эквиано узнал весь путь от пленения в Африке до эксплуатации в Америке. Миллионы таких как он и его сестра стали «жертвами насилия африканских работорговцев, пагубного зловония “гвинейских” судов, работы в европейских колониях и ударов плетью или кнута жестоких и неумолимых надсмотрщиков». Он пережил много разлук. Остается отметить, как он сам относился к вынужденному изгнанию, как научился договариваться и общаться с другими. Процесс начался с внутренних дорог по Африке из деревни на побережье и продолжился на работорговом корабле, на побережье и во время долгого Среднего пути по Атлантике [170].

Во время изнурительной дороги к побережью Эквиано часть пути прошел со своей сестрой, последним звеном, связывавшим его с родной деревней. Он дважды присоединялся к африканским семьям, сначала в доме кузнеца в течение месяца, потом в семье богатой вдовы и ее сына в Тинмахе в течение двух месяцев. Так как его часто перепродавали, мальчику не удавалось завязать такой тесной дружбы, как с его сестрой, ни с кем из африканских торговцев, с которыми он путешествовал, ни с другими невольниками. Да и как это было бы возможно, если его покупали и продавали бесчисленное количество раз? Он был просто товаром, рабом.

Тем не менее пока еще он не был полностью оторван от своей культуры, так как по пути на побережье все еще оставался частью языкового сообщества игбо. Он писал, что «после того как его пленили, дорога заняла много дней», но вокруг говорили на «том же самом языке». Так же было и в Тинмахе. Как он пояснил, «с тех пор, как я потерял своих близких, я всегда находил кого-то, кто понимал меня, пока я не оказался на морском побережье». В дороге говорили на разных диалектах, которым он легко обучался. Он добавил, что на пути к побережью «я выучил два или три разных языка». Даже при том, что Эквиано страдал от «насилия со стороны африканских торговцев», он подчеркивал, что по дороге к побережью с ним обращались хорошо. Он был вынужден оправдать перед своими читателями этих черных людей, потому что «я никогда не встречал с их стороны жестокого

обращения с рабами, кроме тех случаев, когда те пытались сбежать».

Удивительный и ужасный мир невольничьего корабля стал для Эквиано, как для многих других, травмирующим переходом от подчинения африканским торговцам к насилию европейских хозяев. Для Эквиано это был момент настолько острого отчаяния, что он стал мечтать о смерти, и это желание впоследствии неоднократно будет возвращаться. На корабле действовало абсолютно чужое расовое мышление и восприятие. Моряки показались юному Эквиано злыми духами и внешне ужасными «белыми людьми». Более того, он внезапно испытал теплые чувства к африканским работорговцам, которые доставили его на борт судна, потому что это были «черные люди». Именно они попытались успокоить его, когда он потерял сознание на палубе, и именно они оставались для него единственной связующей нитью с домом. Когда они покинули корабль, то «оставили меня в отчаянии», лишив последней возможности «вернуться в родные края». Пройдя точку невозврата, он попытался подружиться с рабами-африканцами, так как себя он идентифицировал с «черными людьми». По крайней мере, они бы его не съели.

Для остальных обитателей корабля Эквиано использовал общее определение «белые люди», что, по его мнению, было в той или иной степени синонимом таинственного и ужасного насилия. В разговорах со своими соотечественниками, которые он потом записал, мальчик старался выяснить, откуда они приплыли, почему он не знал о них, есть ли у них женщины и что представлял собой корабль, на котором они приплыли. Большинство его замечаний о команде связано с насилием, обычно поркой за непослушание и попытки самоубийства. Самым распространенным в этих описаниях было слово «жестокость». Эквиано никогда не упоминал ни капитана работоргового судна, ни офицеров, свое понимание иерархии на судне он продемонстрировал только один раз — когда белого матроса запороли до смерти и выбросили за борт «как скотину» или животное.

Тем не менее в его повествовании было несколько моментов, когда отношения с европейцами не были отмечены насилием или жестокостью. Он пишет о том, как матрос предложил ему алкоголь, чтобы поднять настроение (хотя результатом стала еще большая паника). Иногда на их корабль поднимались матросы других невольничьих кораблей: «Несколько незнакомцев обменялись рукопожатием с черными людьми и махали руками, показывая, как я думаю, что мы должны отправиться в их страну; но мы не понимали их». Другой матрос позволил мальчику посмотреть на квадрант. Однако только когда Эквиано попал на борт «Трудолюбивой пчелы», его цельное представление о «белых людях» стало меняться. Его ранние впечатления сильно отличались от радикальных слов Библии, которые он цитировал в своей книге, что все люди были «одной крови».

Отношение к вынужденному изгнанию и разрыву всех связей проявляется в отсутствии имен в повествовании Эквиано, когда он описывает свои попытки найти свое место в мире безымянных незнакомцев. Рассказывая свою историю — с похищения из дома до прибытия в Вирджинию, за весь путь по суше и по морю, который длился шестнадцать месяцев, Эквиано не называет никого по именам — ни африканцев, ни европейцев, таким образом подчеркивая свое собственное одиночество и полное отчуждение. Он не упоминает даже имен родных — отца, матери или сестры. Это было не случайно, потому что Эквиано показал, что для него именование является актом власти, поскольку потеря имени была частью культуры порабощения, а присваивание нового имени могло быть проявлением насилия и господства. Именно на работорговом судне его имя — Олауда Эквиано — у него отняли, пока он не вернул его тридцать пять лет спустя. Он писал: «На борту африканского судна меня назвали Майклом». На следующем судне, шлюпе, плывшем в Вирджинию, его переименовали снова и назвали Джейкобом. Наконец, на борту «Трудолюбивой пчелы» его новый владелец, капитан Паскаль, дал ему четвертое имя: Густавус Васса. Эквиано с некоторой гордостью вспоминал, что он «отказывался откликаться на это имя и как мог пытался объяснить, что меня зовут Джейкобом» (почему он предпочел именно это имя, он не разъяснил). Но капитан Паскаль настаивал на этом новом имени, на которое мальчик «отказался откликаться». Сопротивление, как писал Эквиано, «принесло мне много побоев; и в итоге я подчинился». Таким образом, насилие лишило его настоящего имени, и оно же присвоило ему новое [171].

Эквиано видел, что его собратья-невольники — «большое количество черных людей, очень разных, скованных вместе цепью», составляли пеструю группу из разных классов, этнических принадлежностей и полов, перемешанных на борту работоргового судна. Он видел борьбу во имя выживания — за то, чтобы понимать и быть понятым. Для Эквиано все началось с черных торговцев, которые доставили его на борт судна. Затем он нашел своих «соотечественников» в мужском помещении трюма. Он также встретил на Барбадосе говорящих на языке игбо «многоязычных африканцев», которых работорговцы послали успокоить «негров с соленой воды», как называли новоприбывших по морю невольников. Эквиано оплакивал потерю своих соотечественников, говоривших с ним на одном языке игбо по дороге к Вирджинии: «Не было никого, с кем я мог поговорить». Но в то же время он общался с людьми, которые не знали его родного языка. Он писал, что говорил с кем-то «из отдаленного района Африки» и сам выучил английские слова, которые слышал от матросов на разных кораблях. Это, в свою очередь, помогло его общению с другими африканцами, особенно теми, кого забрали из прибрежных районов. Кроме того, Эквиано стал свидетелем появления нового языка — сопротивления действием, например, когда три раба бросили вызов команде и выпрыгнули за борт. Это способствовало сплоченности и солидарности на борту работоргового судна.

Из хрупких связей вырастало новое сообщество людей, которые назвали себя «товарищами по кораблю» [172]. Хотя Эквиано не использует именно эти слова, но он разъяснил основной принцип этих отношений. И он это сделал, описав неожиданную дружбу не с африканцем, как он сам, а с американским подростком Ричардом Бейкером, который стал его другом на корабле. Они вместе жили в тесной каюте, разделяя трудности корабельной жизни: «Мы испытали много страданий на борту; и много ночей, когда нам было плохо, мы провели лежа рядом». То же самое происходило на борту сотен разных работорговых кораблей.

Обездоленные африканцы создавали неформальные сообщества взаимопомощи, в некоторых случаях даже «нацию», в трюме невольничьего судна. Как и многие из его «соотечественников», Эквиано постепенно начал понимать новое значение пословицы игбо: «Множество — это сила» [173].

Глава пятая

Джеймс Филд Стенфилд и плавучая темница

Немногие люди в XVIII в. были лучше осведомлены о драме работорговли, чем Джеймс Филд Стенфилд. Он плавал на невольничьем корабле, который совершал рейс из Ливерпуля до Бенина и Ямайки и назад в 1774-1776 гг., и провел восемь месяцев в работорговой фактории на Невольничьем берегу. Образованный человек, он стал писателем и приобрел литературную славу при жизни. И он был, возможно, самым выдающимся актером, чья работа в театре ярко отражала триумф и трагедию человечества. Когда в конце 1780-х гг. Стенфилд, воодушевленный движением аболиционистов, решил написать об ужасах работорговли, он обладал уникальной комбинацией таланта и личного опыта [174].

Стенфилд раньше всех начал обличать работорговлю от первого лица. Его «Наблюдения во время гвинейского плавания в письмах к преподобному Томасу Кларксону» были изданы Обществом за отмену работорговли в Лондоне в мае 1788 г. [175]. Через год после того, как этот памфлет был издан, его напечатали в Америке — в семи выпусках газеты «Провиденс», которую издавали местные аболиционисты [176]. В следующем году Стенфилд вновь обратился к опыту плавания на невольничьем судне, написав поэму в трех частях под названием «Гвинейское путешествие» [177]. В 1795 г. он издал в «Масонской газете» еще одну небольшую поэму без названия, обозначив ее как «Написанную на побережье Африки в 1776 году» [178]. Собранные вместе, эти произведения представляют драматичный пересказ его опыта на борту работоргового судна. Палуба была сценой, а Атлантика — театром, в котором шло «представление гвинейского плавания» [179]. Обозреватель «Газеты для джентльменов» в 1789 г. отметил, что «Гвинейское путешествие» было, как и предыдущие «Наблюдения», «дополнением к сценическому оборудованию для отмены рабства». Метафора была ясная [180].

Стенфилд также был первым, кто написал о работорговле с точки зрения простого матроса. Именно это он сам считал особенно важным. Его злила «непроницаемая завеса... которая долгие годы скрывала транспортировку людей», и что важные сведения тщательно «прятались от публики всеми способами, которые были созданы заинтересованностью, изобретательностью и влиянием». С горьким сарказмом он спрашивает:

«Кто бы мог предоставить эту информацию? Кто те люди, которые стали бы правдивыми свидетелями? Может ли выйти вперед работорговец, который перечислит длинный перечень зверств, убийств и унижений, спровоцированных его собственной жадностью? Или милосердный капитан работоргового судна зачитает список умерших членов команды и на этот раз, одержимый справедливостью, назовет истинную причину смертей, скрытую за словами — “лихорадка, лихорадка, лихорадка" — болезни, которая до настоящего времени так удобно маскирует гибель преданной команды? А может быть, офицеры, смело презрев мысли о присяге, не думая о владельцах и торговых агентах, благородно решат изменить свою жизнь и пойдут навстречу труду, нищете, зависимости, и тогда они расскажут об отвратительных сценах, которым были свидетелями — о дикости и жестокости, орудиями которых выступали сами?»

Нет, отвечает Стенфилд, людям, материально заинтересованным в работорговле, никогда нельзя доверять, они о ней не скажут правду. Единственный человек, который мог «изложить правду просто и непредубежденно», был простой матрос, который знал работорговлю «из первых рук». Проблема состояла в том, что «оставалось мало выживших» и некому было что-либо рассказать, так как большинство матросов на работорговых рейсах либо погибали, либо сбегали. Стенфилд, таким образом, взял на себя задачу представить счет от имени умерших или пропавших без вести. Он оставил сочинение, которое было составлено и рассказано так, чтобы «представить целиком все “Гвинейское путешествие”» и раскрыть трагическую правду о работорговле и жизни простых матросов. Среди тех, кто писал поэмы о торговле человеческой плотью, он был одним из немногих, кто действительно прошел, по его словам, через «темные лабиринты жестокой торговли». Описания Стенфилдом корабля и работорговли на нем были лучшими из всего, что было написано когда-либо матросом [181].

Какой должна быть английская смола

Стенфилд стал матросом, как оказалось, в качестве акта протеста. Он родился в Ирландии в Дублине в 1749 или 1750 г. и в конце 1760-х гг. был отправлен учиться на священника во Францию. Внезапно он понял, что хочет посвятить жизнь светским занятиям. Как он написал об этом: «Наука открыла мне глаза» [182]. Он искал радости и красоты в природе и философии. Он был человеком чувства, романтиком своего времени. Молодой, энергичный, свободный и легкий на подъем, он отправился в море, выбрав занятие, которое было полной противоположностью религии. В среде моряков непочтительность, свободомыслие, разнузданность чувств и действий намного превосходили благочестие, приверженность доктринам, безбрачие и спокойные размышления. Он плавал в разные части света, и морской опыт навсегда останется определяющей чертой личности Стенфилда. В 1795 г. другой автор отметил, что Стенфилд «был настоящим матросом, таким, какой должна быть английская смола — что означало храброго, сильного и умного человека». В конце жизни Стенфилд носил матросскую рубаху под жилетом, как его изобразил на картине его более известный сын — художник Кларксон Стенфилд (названный в честь аболициониста Томаса Кларксона) [183].

Карьера Стенфилда как актера, судя по всему, началась в Манчестере в 1777 г., вскоре после того, как он оставил море. Как многие актеры его времени, Стенфилд большую часть жизни провел в нищете, и его доход был скромен и непостоянен. Кроме того, у него было десять детей от двух жен, о которых надо было заботиться, что добавляло его жизни «хронические финансовые затруднения». Тем не менее Стенфилд был человеком веселого нрава. Он был известен своей образованностью, независимым умом и запоминающейся внешностью (некоторые, однако, считали его непривлекательным). Шотландский живописец Дэвид Робертс, который подружился с ним позже, называл его «восторженным и добросердечным ирландцем». Сочетая ирландскую и морскую закваску, он был «интересным рассказчиком и исполнителем песен, некоторые из которых он написал сам» [184].

К тому времени, когда он попал на работорговый рейс, Стенфилд был уже опытным матросом, многое повидавшим. В течение нескольких лет он жил «морской жизнью» и плавал «почти по всей Европе, Вест-Индии и Северной Америке». Во время путешествий он общался со многими матросами и мог сравнить свой и чужой опыт жизни на борту работоргового корабля. Он заключил, что поведение офицеров и работорговцев на большинстве судов было примерно одинаковым. С кем-то из моряков обращались лучше, с кем-то хуже: «Я никогда не слышал ни об одном гвинейском судне, на котором обращение с ними сильно различалось» [185].

Стенфилд был простым матросом, но не типичным. По сравнению с другими моряками он был хорошо образован (он знал латынь) и был вполне обеспечен (когда он жил Ливерпуле, то мог позволить себе квартировать в трактире). Но он не был офицером и не ел за столом капитана. К концу атлантического перехода из-за высокой смертности среди членов команды он выполнял обязанности помощника врача, но впоследствии он так и остался матросом. Его уважали и ему доверяли его просмоленные собратья, которые даже просили, чтобы он «следил за их небольшими счетами» — заработками и расходами во время рейса, и защищал их от придирок капитана. В списке судовой команды его имя названо среди других, без специального выделения или пометок [186].

Стенфилд отплыл из Ливерпуля в Бенин 7 сентября 1774 г., нанявшись к капитану Дэвиду Уилсону на борт старого, прохудившегося судна, названного «Орел», которое нужно было «оставить на побережье как плавучую факторию», где шла торговля рабами [187].

Почти сразу после того, как судно ушло в плавание — в ноябре 1774 г., матросы «Орла» начали болеть и умирать. Стенфилд остался в живых, так как был отправлен вглубь «страны Гато, за много миль от моря, в сердце Африки», где прожил в работорговой крепости восемь месяцев, до конца июня 1775 г. [188].

Потом туда прибыло «свежее судно» — «Стойкий». Его капитан Джон Вебстер прибыл, чтобы вести дела от имени торговца Сэмюэла Сендиса, которому принадлежали оба судна. Уилсон принял командование над «Стойким», нанял пятнадцать человек новой команды, включая Стенфилда, забрал на борт груз пленников и поднял паруса, чтобы плыть на Ямайку. Во время Среднего пути умерло больше половины (восемь человек) из команды. В декабре капитан Уилсон продал 190 рабов на Ямайке перед возвращением в Ливерпуль, куда он прибыл 12 апреля 1776 г. Стенфилд, вероятно, помогал разгрузить судно, поскольку его последним оплаченным днем было 15 апреля 1776 г. Вместе с капитаном Уилсоном, плотником Генри Фушем и матросом Робертом Вудвардом он оказался одним из четырех членов команды «Орла», кто вернулся в порт, из которого они отплыли [189].

Создание цепи

Для Стенфилда драма гвинейского путешествия началась не на побережье Африки, и даже не на работорговом судне, а скорее в джентльменской сделке, заключенной в кофейне. Короче говоря, она началась с работорговцев и их денег — с объединения капитала в целях выкупить судно с грузом и нанять капитана и команду. Стенфилд считал это созданием первого звена цепи, которая растянется от Ливерпуля к Западной Африке и потом к Вест-Индии, метафора, которая изложена в его сочинении:

Когда жестокие торговцы соберутся,

Чтоб на полночной встрече обсудить

Коварные и черные желанья,

Раздастся звон огромной цепи,

И движенье пока лишь первого ее звена

Пронзит пространство болью.

Он приписал жестокую и скрытую силу «ненасытной алчности», за которой следуют прихоть, несдержанность, глупость и гордость. Он с самого начала настаивал на причинно-следственной связи между жадностью меньшинства в портовом городе и многочисленными страданиями большинства по всей Атлантике [190].

Стенфилд наблюдал, как торговый капитал приводил рабочую силу в движение, как на всей Ливерпульской набережной ковали новые звенья цепи:

Звон наковальни раздается далеко,

Когда все новые выковывают звенья

Цепи проклятой.

Как только судно было отремонтировано, укомплектовано и нагружено, торговцы, капитан и офицеры собирали группу «сыновей Нептуна», чтобы отплыть под парусами в Африку. «Ничего нет труднее, — писал Стенфилд, — чем найти достаточное число рук для гвинейского рейса».

Джеймс Стенфилд хорошо знал матросов. Он жил и работал с ними много лет, понимал их мысли, дела и обычаи, их хорошие и плохие качества, их изворотливость. Он знал, что им не нравилась работорговля. Он также знал, что многие из них были «веселы» и часто «беспечны», они танцевали, пили и пировали на побережье, особенно если недавно вернулись в порт после длинного, полного лишений плавания. С деньгами в карманах они были «лордами на шесть недель», а часто и на более короткий срок. Они заполняли портовые таверны, растрачивая посреди дикого веселья с трудом заработанное жалованье щедро и часто опрометчиво. Это свидетельствовало о «доверчивости, беспечности, открытости, которые отличают характер английского матроса». Стенфилд также знал, что работорговцы и капитаны судов использовали это буйство в своих интересах, чтобы заполучить матросов на борт. Он рассказал о методах работодателей и о том, как функционировал рынок рабочих рук на работорговом побережье. Его рассказ ярко описывает путь от темной таверны на берегу до городской тюрьмы и оттуда на работорговый корабль, стоящий на якоре недалеко от берега.

Всякий раз, когда надо было набрать команду на работорговый корабль, как отмечал Стенфилд, торговцы и капитаны, чиновники и агенты (недобросовестные вербовщики, которые обманом заманивали матросов на корабль) «без остановки» бродили по улицам Ливерпуля. Они затаскивали одного за другим матросов в таверны, владельцы которых были ими подкуплены и где моряков встречали музыка, проститутки и выпивка. Самого Стенфилда, когда он шел по одной из улиц, трижды пытались затащить в такие заведения. В таверне вокруг матроса сначала начиналась суета — выражение сочувствия и дружеского расположения сопровождалось бесконечным предложением выпить рому или джина. Цель состояла в том, чтобы матрос опьянел и влез в долги, благодаря чему и комплектовалась команда работорговых судов.

Многие пьяные матросы, как, возможно, и сам Стенфилд, подписывали такие «соглашения» о работе за деньги — контракт с работорговцем или капитаном — после длинного, распутного разгула. Часть этих людей были молоды и неопытны, другие были старыми волками и должны были бы знать о таких делах лучше. Стенфилд писал, что «знал много матросов, которые воображали, что им хватит хитрости не поддаться на эти уловки, и они надеялись обмануть торговцев во время ночного веселья, твердо решив не поддаваться ни на какие предложения, которые им будут сделаны». Но в пьяном состоянии они «подписывали документы с теми людьми, цели которых им были понятны, и оказывались в ситуации, ужасы которой им были знакомы». Это была опасная игра. Матросы играли и проигрывали, часто расплачиваясь своей жизнью.

Так как пьянство обычно продолжалось всю ночь до следующего утра, хозяин таверны ставил мелом отметки, отмечая растущий матросский долг: «четыре мела за один шиллинг» было частым высказыванием в Ливерпуле. Чем пьянее становились матросы, тем более творческим становился этот подсчет, и долги, реальные и фиктивные, быстро увеличивались. Матросы, которые вечером не подписали контракт, утром оказывались совсем в иной ситуации. Теперь агент предлагал задолжавшим матросам сделку. Если они согласятся отправиться на борт работоргового судна, они смогут получить деньги вперед из будущего жалованья и уплатить долг. Если матросы отказывались от сделки, то хозяин таверны звал констебля и отправлял их в тюрьму. Стенфилд описал этот процесс в поэме:

Обманной добротой

Торговцы подчиняют

Умы неосторожные

Затем, накрыв их сетью, связывают жертвы,

В долгах фиктивных обвиняют

И мрачною тюрьмой пугают.

Часть матросов сразу соглашались на сделку и шли на борт судна; другие выбирали тюрьму. Но когда они там оказывались, то осознавали, что

никакое судно здесь не наймет их;

корабли найдут других матросов,

готовых предложить свои услуги;

капитаны имеют отвращение к тому,

кого теперь зовут тюремной пташкой.

В итоге матрос оказывался:

...лишен всего, и с ним одна беда;

Ни снисхождения, ни жалости суда,

Пред ним одна теперь лишь мрачная дорога;

И демон рабства выжидает у порога,

С ухмылкой жуткой участь узника решит

И дверь тяжелую темницы отворит,

Как только даст матрос свое согласье

К гвинейским берегам плыть в одночасье.

Выйдя из тюрьмы, «несчастный», как писал Стенфилд, сразу чувствовал «весь ужас приближения судьбы». Коварный торговец сковал его ноги цепью.

В результате обмана и жульничества многие люди оказывались на борту работорговых судов. Некоторые из-за пьянства и долгов были вынуждены менять темницу на берегу на плавучую тюрьму. Это была «беспокойная молодежь» и те, кто попал сюда «по неосторожности», или же такие, кто рассчитывал обмануть вербовщика, но в итоге обманывал сам себя. «Некоторые, — писал Стенфилд, — добровольно падали в объятия горя». Другие пострадали из-за «ложных друзей»; кто-то бежал, «скрываясь от позора»; были такие, кто, без сомнения, оказался не в ладах с законом. Кого-то настигла неудача, кто-то был «утомлен горем, которое терпение не может никакое вынести». Некоторые потеряли любовь или были «охвачены безнадежной страстью». В одном стихотворении Стенфилд описал своего друга Рассела, который был человек «души нежнейшей, но, увы, не мог препятствовать жестокостям судьбы». На рабское судно он был «занесен ветрами и горячей страстью». Но, отправившись в тропики, теперь он «испытывает жар пылающий пространства». Матросы работорговых кораблей были похожи на матросов всех других судов, но все же были чуть более наивными и отчаянными. Стенфилд описал собственные побуждения в стихотворении, «Написанном на побережье Африки в 1776» (фактически 1775 г.). Он осуждает свою «опрометчивую молодость» и «юношеский азарт», из-за которых сам попал в ловушку вербовщика. Но в то же самое время он описывает и свой интерес к Африке: «богатство, пышность и красоты природы» и интерес к «наблюдениям». В «этих далеких краях» он искал «интересные истории» и «сокровища мудрости» [191].

Когда на борту «Орла» собралась команда из тридцати двух человек, пришло время отплытия. Друзья и члены семьи некоторых моряков пришли на пристань прощаться. День, как предполагалось, был праздничным, но, как писал Стенфилд, «палуба кренилась под толпой; // И горе отражалось на их лицах».

Не каждого моряка было кому проводить. Те, кого забрали из тюрьмы, не имели возможности объяснять, куда они плывут. Но даже те, у кого такая возможность была, как думал Стенфилд, «не посылали весточек друзьям, куда их путь лежит». Многие, очевидно, стыдились того, что они попали на работорговое судно, и не хотели, чтобы кто-то узнал об этом. Наконец, подошло время отплытия. Среди тех, кто оставался на берегу, «разнесся крик, разрывающий небеса». Матросы ответили им «тремя громкими криками в ответ, разнесшимися эхом приветствий».

Выйдя в море, матросы приступили к судовым обязанностям:

Стараясь удержаться на ногах,

толпа послушная узлы вязала, паруса крепила;

С усилием держала, натянув, полотна ткани,

Чтобы курс устойчивый придать громаде.

«Громада» шла теперь полным ходом к Золотому берегу и Бенинскому заливу, и несмотря на все махинации и обманы, которые делали это возможным, корабль в этот момент был величественно красив, заново покрашен, с новыми парусами и развевающимися на морском ветру цветными флагами. Все это, по мнению Стенфилда, скрывало глубокий недуг:

Сверкающие волны несут корабль,

с весельем ветер флагами играет,

раздуты гордо сияющие паруса.

За честную торговлю выдает

Свой яд коварный роскошь показная,

И под расцветкой яркой

скрывается продажная ухмылка,

Отравленная цель — ее ловушка.

Дикая жестокость

Как думал Стенфилд, рейс начался как обычно: «Матросы работали умеренно, их пропитание было достаточным; короче говоря, поведение капитана и офицеров было таким, как это было везде». Стенфилд плавал на разных судах и мог сравнивать. Кое-что стало меняться, как только земля исчезла с горизонта — корабль стал местом, «где нет никакой возможности ни сбежать, ни искать правосудия». Капитан и офицеры начали говорить о телесных наказаниях. Никого фактически не пороли, потому что, как полагал Стенфилд, это старое судно давало течь и его нужно было ставить на ремонт в Лиссабоне. Это оказывало сдерживающий эффект на офицеров [192].

Как только стало ясно, что ремонт в порту не понадобится, и судно ушло далеко на юг от Лиссабона, все переменилось. Матросов перевели на маленький рацион еды и воды. «Кварта воды в жаркой зоне!» — возмущался Стенфилд, и это при том, что ели они солонину и выполняли тяжелую физическую работу с утра до ночи. Матросы были вынуждены слизывать капли своего собственного пота. Когда Стенфилд обнаружил, что на клетках с курицами оседает роса, он каждое утро облизывал эту влагу, пока другие не раскрыли его «восхитительную тайну». Некоторые матросы так хотели пить, что сразу же выпивали всю дневную норму, как только они получали свою воду, и пребывали в состоянии «неистовой жажды» в течение следующих двадцати четырех часов. В это же время у капитана всегда было вино, пиво и вода.

Одной из причин дефицита воды, как объяснил Стенфилд, было «то, что судно было настолько набито товарами для торговли, что помещению для провизии не уделялось внимания». Это был классический случай увеличения прибыли за счет людей. Каждый «угол и закоулок [судна] переполнены; на это тратилось много усилий и изобретательности, и только жизнь матросов не имела никакой ценности». Как сказал Стенфилд, стремление к «алчному накоплению груза» также означало, что у матросов не было специального помещения, где можно было разместить свои гамаки и постельные принадлежности. Они были вынуждены «лежать на грубых» досках и канатах. Оказавшись в тропических широтах, им пришлось спать на палубе, страдая от «тяжелой мучительной влажности».

Потом последовали избиения, порка и истязания. Они начались недалеко от Канарских островов. Стенфилд подслушивал следующие «дикие наставления», которые капитан давал офицерам: «Вы находитесь теперь на гвинейском судне — никто из матросов, как бы вы резко с ними ни говорили, не должен осмеливаться на дерзкий ответ; но если они НАДЕЮТСЯ вызвать ваше недовольство, сбивайте их с ног». Скоро насилие «распространилось как зараза». Стенфилд рассказывает об одном случае жестокости, который произошел с бондарем судна, «самым незлобивым, трудолюбивым и достойным существом». Он ответил помощнику капитана шуткой и был за это избит. Когда он попытался отползти к каюте капитана, чтобы пожаловаться, он был избит второй, третий и четвертый раз, пока «матросы не бросились между ним и помощником и не унесли его прочь». Самая небольшая ошибка в работе вызывала порку, однажды трех моряков связали и пороли одновременно всех вместе. После телесных наказаний офицеры иногда буквально сыпали соль на раны — они называли это «рассол», нанося его на глубокие багровые рубцы, оставшиеся от кошки-девятихвостки — печально известного кнута из девяти ремней с узлами. Насилие совершалось без раскаяния и «без страха быть наказанным за злоупотребление властью». По мере того, как продолжалось плавание, как писал Стенфилд, «темная власть дикой жестокости росла с каждым часом» [193].

Демон жестокости

Прибытие к африканскому побережью вызвало и другие изменения, которые описал Стенфилд, — с кораблем, командой, капитаном и африканскими торговцами. Сам корабль был полностью изменен, так как матросы «построили дом» на главной палубе, соорудив некое помещение с соломенной крышей от форштевня^37 до главной мачты, чтобы защитить всех на борту от тропического солнца и пресечь возможность побега все возрастающего числа рабов. Для строительства этого сооружения обнаженным по пояс матросам приходилось под палящим солнцем работать, стоя в воде на прибрежном мелководье. Они рубили ветви деревьев и стволы бамбука, чтобы сделать навес: «Они стоят по пояс в грязи и слизи, кишащей змеями, червями и ядовитыми рептилиями; они измучены москитами и тысячами насекомых; их ноги разъезжаются при каждом ударе, но неумолимые офицеры не позволяют им ни на минуту прервать утомительную работу». Стенфилд считал, что такая работа вела к высокой смертности среди матросов, так как из-за этого сооружения, которое перегораживало палубу (чтобы отделить рабов), воздух не мог нормально циркулировать и это вредило здоровью всех на борту [194].

Ухудшающееся состояние матросов заставило капитана провести еще одно важное изменение на корабле. На Золотом берегу он нанял рабочих племени фанти, которые были «крепкими, активными, трудолюбивыми и полными храбрости» — и к тому же были привычны и к климату, и к болезням этих мест. «Многие из этого народа, — писал Стенфилд, — с детства воспитываются на европейских судах, часто посещавших побережье; они изучают языки и практикуются во всех навыках мореплавания и, конечно же, работорговли». Это было обычной практикой. Капитаны нанимали рабочих фанти, заключив письменное соглашение с их королем и английским губернатором в крепости Кейп-Коста или другой фактории. Стенфилд полагал, что такие меры были необходимы в работорговле: «Когда несчастные матросы заболевали, выносливые местные жители, с которыми капитан обращается снисходительно, работали с энергией и активностью, на которую британские матросы из-за болезней и скудного питания были больше не способны». Разношерстная команда выполняла судовые работы с того момента, когда корабль заходил на африканское побережье, и до его отплытия к пути через Атлантику. Как только они добрались до африканского побережья, сильнее всего менялся, по мнению Стенфилда, сам капитан невольничьего судна. Стенфилд писал об этом так: «Это трудно объяснить, но в тот момент, когда гвинейский капитан оказывается перед этим берегом, в нем поселяется демон жестокости». Поэт отметил этот момент в стихотворении аллегорически, поскольку демон жестокости насылается на судно дьяволом:

Лети без промедления, скорей, — велит Хозяин ночи,

Послушно обратив на судно свои очи,

Как молния стремительно летит

И капитана сердце покорит,

Чтоб беззастенчиво там править,

В груди его кровавый трон поставить.

Если по пути к Африке поведение капитана было жестоким, то теперь он просто превратился в демона и его сердце было охвачено злобой. Стенфилд не испытывал недостатка в конкретных примерах для иллюстрации таких метаморфоз. Он рассказал об одном из посетителей на борту их судна, работорговом капитане, о дикости которого ходили легенды: тот порол матросов без всякой причины; он до смерти замучил юнгу; он «наслаждался, причиняя боль другим».

В «гордом Бенине»

Большая часть книги Стенфилда описывает жизнь простого матроса на работорговом корабле, но в ней также содержатся его размышления об Африке, о торговцах и невольниках, оказавшихся на борту, и этому он уделяет много внимания. Его наблюдения основаны на личном опыте, и не только на борту судна, так как Стенфилд прожил восемь месяцев в одной из работорговых крепостей в Бенине. Нго вывод резко контрастировал с широко распространенной в то время проработорговой пропагандой Африки и ее народов: «Я никогда не видел более счастливых людей, чем в королевстве БЕНИН». Эти люди «жили в достатке и без забот», занимались различным ремеслом, особенно ткацким. За исключением работорговли, все в их обществе «было проявлением дружбы, спокойствия и первозданной независимости» [195].

Стенфилд рассматривал работорговлю как разрушительную силу, и одной из особенностей его поэмы было стремление описать это явление глазами африканцев. Как только гвинейский корабль подплыл к берегу, точка зрения поэта сместилась с судна на «первобытные леса» и реку Нигер, где местная правительница наблюдала за разворачивавшимися событиями. Теперь, когда кабальная цепь была доставлена из Ливерпуля, Стенфилд спрашивает:

Скажи, как можешь ты терпеть

Жестокую свирепейшую руку,

которая твои терзает земли?

И только наблюдать, как без пощады

Опустошает Цепь твои равнины?

Бесконечная война, порабощение, вынужденное переселение через Атлантику и перемещение запуганных людей по всему континенту привели к запустению на западноафриканском побережье, о котором писал Стенфилд. «Правительница» лишь наблюдала, как работорговцы роились «толпами дикарей» на окровавленном берегу, складывая там весь «запас своих цепей». Места поменялись. Теперь европейцы стали дикарями, которые роились на берегу с цепями в руках, чтобы связать народы Африки. Это потребовало от Стенфилда признания двойственной роли матроса, который до этого момента в стихотворении был жертвой работорговли, теперь же по необходимости сам стал обращать в такие жертвы других. Он откровенно говорит о «бедствиях, причиняемых европейскими гостями». Он отмечает, что «сыновья Европы к ним направляют корабли, несут с собой орудия горя». Он называет моряков «бледными грабителями», «торговцами человеческой кровью» и «белыми тиранами». Он упоминает «печальную покупку»: «Белые торговцы платят цену крови!» Матрос участвует в тирании.

Скоро «алчность разорила все семьи, как потопом пройдя по обездоленной земле».

Белый и черный торговец пленяют африканцев, отрывают их от их семей и сообществ, и они, закованные в предательские цепи, говорят:

Все наши царства, о, увы!

Надежд и жизни лишены,

Кто заковал их в кандалы ?

Как они попали

во власть «цепи проклятой»?

Стенфилд был убежден, что большинство невольников на борту оказались там в результате «обмана и насилия». Они не были «военнопленными», как пытались представить их защитники рабства. В Бенине он «постоянно спрашивал, но никогда не услышал ни о каких войнах». Невольников доставляли на корабль под охраной этаких «славных парней» во главе с их королем — группой кочевников-грабителей, которые «ставили свои временные жилища там, откуда им было удобнее грабить». Они не покупали рабов, но они продавали их на работорговые суда. Как писал поэт-моряк о человеке, который скоро попадет на работорговый корабль:

И человека — после всех его дневных забот —

Ловушка в темной чаще ждет...

Чтобы реально объяснить читателям последствия работорговли в Африке, Стенфилд включил в свою поэму историю африканской женщины по имени Абиеда, о том, как ее «оторвали от родственных связей» и отправили на корабль. Неизвестно, была ли она реальным персонажем, или вымышленным, или комбинацией и того и другого. В любом случае, написав о ней, Стенфилд, назвал и предал гласности проблему, которую поставили аболиционисты: особо жестокое обращение и страдания порабощенных женщин на борту невольничьего судна [196].

Абиеду схватили и отправили на корабль, когда жизнь ее, по описанию Стенфилда, была идиллией. Она — красивая и «счастливая девушка», в нее влюблен «юный Квамно», он защищал ее от нападок «белых», которые торговали рабами. Ее схватили в день давно запланированной свадьбы:

Внезапно злодеи напали,

дрожащую жертву пленили,

Грубо хватая и громко крича,

ведут к побережью добычу.

Квамно пытался спасти ее, но был убит в борьбе. Обессиленную Абиеду переправили на борт судна, где ее приковали цепью к мачте и отстегали (Стенфилд не уточнил за что). Когда она стонала от каждого удара плетью, другие женщины на борту судна, ее «печальные подруги», жалели ее и, как принято в традиционных африканских обычаях, вторили ей криками. Скоро «ее лицо окрасилось смертельной желтизной», после чего настал конец:

Забилось тело,

захлебнулся вздох в конвульсиях,

И смерть к ней подошла вплотную.

Стенфилд описал настоящую смерть, которую он, возможно, видел сам [197].

Между тем, по мере того как затягивается пребывание матросов на африканском побережье, страдания команды углублялись. Покинув судно на некоторое время, Стенфилд после возвращения обнаружил, что второй помощник «лежал на спине в лазарете, его голова свисала до пола, волосы слиплись от грязи». Вскоре он умер, но никто этого не заметил. На корме дела обстояли еще хуже, там несколько членов команды находились «на последней стадии болезни, без всяких удобств, без возможности восстановить силы, без помощи. Там они лежали и слабыми голосами умоляли о глотке воды, но не было никого, кто бы мог облегчить их мучения». Стенфилд «провел ночь страдания вместе с ними», после чего он был убежден, что еще одна такая ночь станет для него приговором. Среди этих людей мог быть его друг (Рассел), у которого из-за болезни были «желтая кожа», «гнилые раны», «парализованные конечности», и он умирал среди «грязи и крови». Последние слова Рассела были о его возлюбленной Марии. Потом тело было сброшено в «жидкую могилу», где «его ужасный труп исчез».

Стенфилд также пытался описать то, что Эквиано назвал изумлением и ужасом, которые испытывал «возбужденный гость», когда он или она попадал на борт огромного, как им казалось, волшебного работоргового корабля:

От удивления сердце жертвы готово разорваться,

Едва ступив на палубу большого корабля,

Страх, восхищенье, ужас — все сплелось едино,

Картину эту не может описать язык.

Что сверху, что внизу — везде господство горя.

Одного за другим пленников «набивают» в плавучую темницу, погружая их в «гнилостный воздух» и «смертельный мрак» трюма. Наконец судно «поднимает паруса и берег оставляет изнуренный».

Средний путь

Стенфилд и те, кто выжил на судне «Орел», вскоре попали на другой корабль, «Стойкий», который направлялся на Ямайку, и его трюм был заполнен «скованными страдальцами». Отсюда началось плавание по печально известному Среднему пути, который моряк-поэт стремился описать во всех его «истинных цветах».

В течение следующих недель судно стало еще более страшной камерой ужасов. Стенфилд начал свой рассказ, написав: «Эта кошмарная часть путешествия была одной продолжительной сценой дикости, непрестанных усилий, смертей и болезней. Телесное наказание здесь было основным развлечением» [198].

Капитан Уилсон заболел во время Среднего пути, но это, как казалось Стенфилду, только усилило его тиранию. В своем ослабленном состоянии монарх этого деревянного мира заставлял команду переносить его по всему кораблю, спрятав «рабочий нож» под рукой, чтобы немедленно метнуть его в того, кто вызовет его неудовольствие. Команда стала сокращаться. Новый второй помощник умер после того, как капитан пригвоздил его к палубе и нанес рану по голове. Повар вызвал гнев капитана тем, что небольшое количество мяса пригорело, и он был скоро «жестоко выпорот». После этого он едва мог ползти и через день-два умер.

Заболевшие матросы были вынуждены работать часто с фатальным исходом. Больной боцман был так ослаблен, что вел судно, привязав себя, так как он едва мог

держаться на ногах. Он скоро умер, и его «тело было, как обычно, брошено за борт, без всякого покрова, только в рубахе». На следующий день «его тело всплыло рядом с кораблем и в течение нескольких часов держалось рядом с судном — это было ужасное зрелище и, казалось, дало нам представление о жертве, вызывающей к небесам о мести за наше варварство!» Другой больной моряк упал из гамака и потерял сознание. Описывая, что было обнаружено на следующее утро, Стенфилд, как он сказал, «содрогался от ужаса». Человек «был все еще жив, но залит кровью — свиньи сожрали его пальцы и ноги до кости, и его тело было ими изуродовано самым отвратительным образом».

Большая часть матросов была покалечена самим капитаном, который, казалось, испытывал особое наслаждение, наблюдая за нанесением ударов. Из-за своей слабости он приказал, чтобы любого виновного привязывали к столбику кровати капитана и так пороли, чтобы он мог видеть жертву лицом к лицу «и наслаждался бы их агонизирующими криками, в то время как плоть жертв без милосердия раздирали: это было частым и любимым способом наказания». У капитана стало больше возможности получать наслаждение от пыток — в его руках теперь были и матросы, и невольники, которые, по словам Стенфилда, оказались в ловушке насилия.

Что белые, что черные — никто,

будь то невольник или же свободный,

не избежит его жестоких рук.

во власть попали бесчувственного палача.

Нет жалости ни к возрасту, ни к полу, ни к закону,

и никто не остановит рук,

невинных жертв обильно кровью обагренных.

Это было верно сказано и про матросов, и про невольников: «Порка, это любимое развлечение, применялась как к бедным неграм, так и к матросам». Ничто не могло остановить зверства — ни раса, ни возраст, ни пол, ни закон, ни милосердие.

Как и многие моряки, Стенфилд считал, что невольникам в определенном отношении жилось несколько лучше, чем членам команды. По крайней мере, у капитана был экономический стимул их кормить и поддерживать во время долгого плавания по Среднему пути. Стенфилд писал: «Рабы, учитывая внимание, которое уделяют их состоянию и пропитанию, находятся во время путешествия в лучших условиях, чем матросы». Но он также добавляет, что «что раздражение и капризы их общего тирана выплескивались на всех без всякой разницы». Он также приводил доводы против стандартного тезиса защитников рабства, которые утверждали, что «интерес» не даст капитану обращаться с «грузом» плохо. «Внутренние страсти, которые питались этой жестокостью, заставляли его терять контроль». Демон жестокости регулярно побеждал разумные доводы.

Судно было теперь переполнено «несчастным грузом». Стенфилд описал состояние невольника, зажатого в трюме ночью:

В изнеможении от горя замерев,

безжизненно в зловонном жарком трюме

изнемогают люди, их тела зажаты плотно в цепи,

пот струится, и, вдыхая лишь испаренья грязные,

лежат на жестких досках,

и оковы их разрывают их плоть,

стекает кровь, суставы рвутся,

но судно продолжает плыть!

Стенфилд постоянно, и особенно по ночам, слышал звуки невольничьих судов: «длинный стон», «надрывные мучения», крики, предсмертные песни, «вопли горя и отчаяния». Болезни были значительной частью этой жизни. Вдыхая «зараженный воздух» среди «зеленой заразы», лихорадка «разгуливала по грязной палубе». Стенфилд повторяет слова врача-аболициониста Александра Фальконбриджа о том, что работорговое судно было похоже на «скотобойню — там кровь, грязь, страдание и боль».

Стенфилд отмечал, что реакция невольников на эту мрачную действительность имела разные стадии — от печального смирения до горячего негодования:

Взгляните на несчастного — его печальны взоры,

Отчаянье в лице, и горем полны стоны,

В глазах другого — ненависть и боль.

На тиранах бледных

играет ярости его огонь!

Стенфилд описал и другой кошмар Среднего пути — когда по утрам открывались решетки и невольники выбирались на палубу после шестнадцати часов темноты в трюме. Стенфилд сравнил трюм с «вредоносной пещерой», даже пастью монстра, когда из нижних палуб

как будто изрыгает пасть густой зловонный пар,

И всюду горячее дыхание клубится.

Из этого «зловонного тумана» появлялась «шатающаяся толпа». Стенфилд описал двух мужчин, которые были «тесно связаны цепями». Их пришлось с трудом тянуть наверх. Один из них ночью умер, второй был еще жив. После того как мертвеца освободили от оков, он стал «морским грузом»; его труп «соленые монстры хватают с дикой силой». Стенфилд понял, что акулы были частью корабельного террора. Распорядок дня начинался с того, что «безрадостную трапезу готовят белые тираны». Для тех, кто отказывался есть, «порка следует за поркой, в безграничной, жестокой ярости». Боль от кнута заставляла некоторых падать в обморок. Для тех, кто был избит, но все еще отказывался от еды, на палубу приносили устрашающий расширитель рта — speculum oris.

Взгляните только на этот мерзкий механизм,

Его кривые части вскрывают сжатый рот

И, челюсть разрывая, проникают в горло.

Две женщины, которые были «одними из лучших невольниц на корабле», видели это насилие и решили протестовать. Они бросились друг другу в объятия и выпрыгнули за борт. Когда они утонули, другие женщины «страшно закричали, и многие из них были готовы следовать за своими спутницами». Их немедленно заперли, чтобы предотвратить массовое самоубийство.

Стенфилд вспомнил ночь, когда на нижней палубе рабов было так много, что они были «стиснуты до боли», но оказалось, что потребовалось найти место для новых невольников, доставленных на борт. Это привело к «сильным крикам», так как в трюме стало невыносимо тесно. В женской части одна из новых невольниц опрокинула бочонок с нечистотами. На следующее утро ее привязали к столбику кровати капитана, «лицом к его лицу», и он приказал отхлестать ее кнутом. Когда «невольный палач» (был это матрос или раб, Стенфилд не уточнил) сжалился над женщиной и не стал бить ее так сильно, как требовал, он, в свою очередь, был связан и выпорот. После этого избиение женщины продолжилось. Стенфилду, к которому после смерти врача перешла аптечка, пришлось залечивать раны на ее теле, хотя он не умел этого делать.

Наконец, Стенфилд бегло упомянул, но отказался подробно описывать случай насилия капитана над маленькой девочкой. Он только намекнул на нечто, «что

делал капитан с несчастной рабыней восьми или девяти лет». Хотя он не мог заставить себя описать подробности этого преступления — «я не могу выразить это словами», — но он настаивал на том, что оно было «слишком зверским и кровавым, чтобы быть преданным забвению». Он признал этот яркий акт примером ежедневной «дикости и деспотизма» работорговли.

Пока мрачное судно бороздило волны на пути к плантациям Карибского моря, матросы все больше слабели и умирали, и это потребовало еще одного обновления состава команды судна. Стенфилд объяснил, что, «когда команда сократилась, нагрузка на выживших увеличилась, и к концу Среднего пути пришлось отказаться от того, чтобы держать рабов в цепях». Капитан приказал освободить многих из невольников, собрать их на палубе и обучить корабельным работам, потому что «у белых людей не осталось сил тянуть канаты». Невольники «поднимали паруса вместо истощенных матросов». Таким образом, корабль невольников в пункт назначения вели люди, которых там же и продадут.

Один ужасный крик

Когда корабль приплыл в пункт назначения в Новом Свете, он подвергся еще одной трансформации. Она происходила из-за практики (которую называли «дракой») при первой продаже невольников еще на борту корабля. Главную палубу закрывали, и там становилось темно, как в шатре, из-за развешанной парусины и просмоленных тряпок:

Теперь корабль мрачный весь укрыт

Как вор ночной,

И небо закрывают

развешанные плотно ткани.

Невольников мыли, брили, покрывали их тела маслом и маскировали раны. Затем их выводили на палубу, и пленники не знали, что с ними будет дальше. Они находились в темноте, в буквальном и переносном смысле, их выстраивали рядами, они дрожали, «отупевшие и безжизненные». Как только раздавался сигнал, потенциальные покупатели бросались на борт безумной и беспорядочной толпой, набрасывая веревки — трансатлантическую цепь — на рабов, которых они собирались купить:

С веревками на шее (чтоб их вскоре заковать)

Невольники от страха цепенеют,

Спешат злодеи каждого забрать,

Добычу взяв так быстро, как умеют.

Невольники были крайне испуганы этой продажей на борту судна. Их вопли достигали небес, и слезы катились из их «израненных глаз». Кто-то из рабов настолько был охвачен страхом, что, найдя прорехи в тканях, бросился в воду, кто-то умер от испуга:

От ужаса толпа не может возмутиться,

Невольницы одной сознание мутится —

Она в глубины волн себя бросает,

...пронзительно кричит, дрожит и умирает.

На следующей стадии происходило распределение невольников, когда купленных рабов сажали в переполненные лодки и доставляли на берег. Стенфилд отчетливо осознавал, что это была еще одна разлука — на этот раз разрыв отношений, которые возникли во время плавания по Среднему пути. Когда рабов связывали для продажи, они безуспешно старались держаться рядом с кем-то из родных, друзьями и товарищами. Шум и крики не ослабевали:

Один ужасный вопль под небеса взлетает,

Рыдают близкие — их дружба умирает,

Страдает мать и ищет малыша,

Ей из уплывшей лодки отвечает

надрывный плач, что сердце разрывает...

Порабощенные были снова «оторваны от всего» — от своих товарищей по плаванию. Работорговый рейс заканчивается под «звук надрывного плача» и «криков ужаса» [199].

Настоящее просвещение

Джеймс Филд Стенфилд описал работорговлю намного более детально, подробно и драматично, чем какие-либо иные труды, опубликованные до мая 1788 г. Он был свидетелем «ужасных сцен» — такие детали, как воспаленные глаза закованных людей, которых выводили на дневной свет из трюма, или спутанные от грязи и крови волосы больного помощника, делали его рассказ ярким и запоминающимся. Критик «Ежемесячного обзора» отметил, что в «Гвинейском путешествии» Стенфилд «всякий раз так обстоятельно описывает жестокость, что заставляет нас испытывать острую боль сострадания!» Такова была стратегия Стенфилда, для него действительно было важно сделать реальными и невольничий корабль, и страдания людей на нем [200].

Стенфилд описывал судно по-разному — в зависимости от того, какие функции он исполнял на разных этапах плавания. Сначала это был объект восхищения — «громадная машина», с точки зрения тех, кто там работал, затем он превратился в «плавучую тюрьму» для матросов и особенно для невольников. Почти все они были пленниками и находились под властью насилия и смерти. Трансатлантическая цепь сковала всех, независимо от того, где она начиналась — в сопровождении констебля на дороге из ливерпульской тюрьмы или на тропах, по которым захватчики вели караваны пленников из внутренних районов Африки. Но в основном судно было кошмаром невольников, для них здесь была приготовлена целая коллекция «орудий горя»: кандалы, наручники, ошейники, замки, цепи, кошка-девятихвостка, speculum oris. Нижняя палуба была «плавучей тюрьмой» — монстром с чудовищной пастью. Корабль невольников пожирал живых людей.

Среди действующих лиц драмы Стенфилда были также «милосердные» работорговцы, жадность которых порождала еще большую алчность, разрушения и смерть. И действительно, такие убийства предполагались заранее, так как еще до начала плавания было подсчитано, при каком «числе погибших» хозяин все же получит прибыль. Затем на сцену выходит «милосердный» капитан, хозяин плавучей тюрьмы. Мучитель, насильник, убийца, он был дикарем и тираном, злобным деспотом, одержимым демоном жестокости. Он обладал «мрачной властью». Офицеры судна, потенциально благородные и храбрые люди, становились пособниками насилия, с одной стороны, и жертвами этого же насилия — с другой. Все они погибали без ухода и удобств. Стенфилд великодушно называл некоторых из них «невольными орудиями» дикости и жестокости.

Матрос, по мнению Стенфилда, это морской волк — веселый, беспечный, часто пьяный, но правдивый, трудолюбивый и добродетельный. Члены команды, многие из которых покинули обычную тюрьму, чтобы попасть в тюрьму плавучую, были в меньшей степени, чем их начальство, ответственны за ужасы работорговли, но все же были в ней замешаны — как охранники, как жестокие «орудия горя» и, в конечном счете, просто как «белые». Делая ставку на то, что читающая публика будет сочувствовать матросу как защитнику империи и символу британской гордости, Стенфилд присоединился к Кларксону и другим аболиционистам, разыгрывая расовую и национальную козырную карту.

Африканцев Стенфилд изображал по-разному. Черные работорговцы в основном прямо были названы безжалостными хищниками, такими же, как их белые «товарищи». Люди же из народа фанти, которые работали на борту судна, были названы сильными и храбрыми, возможно даже облагороженными чувством достоинства из-за того, что они были просто рабочей силой на корабле, в противоположность похитителям людей. Основываясь на своем опыте в Бенине, Стенфилд описал свободных африканцев как людей «дружелюбных, спокойных, живущих в примитивной независимости». Абиеда была до пленения «счастливой девушкой». Такие люди жили более или менее как «благородные дикари», пока европейские варвары не принесли зло, не разрушили их мир и не поработили их. «Толпа», взятая на борт судна, была жертвой, которая лишь иногда пыталась сопротивляться. Запертые в трюме, эти люди могли только страдать. Иногда на главной палубе у них появлялась возможность других действий — например, когда поднимала голову коллективная сила женщин-невольниц. На Ямайке, когда их продавали, рабы выглядели несчастными, испуганными и безжизненными. Стенфилд ничего не говорит о личных знакомствах с невольниками во время плавания (кроме, возможно, Абиеды) и сам никогда никого не пытался освободить. Очевидно, он полагал, что бессилен исправить что-либо в этой плавучей темнице. Он, конечно же, был полон сострадания, когда лечил раны невольницы, которую отстегал капитан Уилсон. После того как он покинул море, Стенфилд определенно испытывал отвращение ко всему, что он лично видел на работорговых кораблях, но потребовалось активное влияние общественного движения, которое своей агитацией подтолкнуло его к последовательной позиции ярого противника рабства. Он также сопротивлялся вульгарным расистским стереотипам своего времени и писал о работорговле с антирасовой риторикой. Все люди были, например, для него «одной крови».

В конце Стенфилд, обратившись к своему конкретному опыту, выступил против абстрактных рассказов о работорговле, что, несомненно, способствовало его отмене. Он писал: «Один реальный взгляд на трюм — одна настоящая минута, проведенная там, возбудили бы больше милосердия, чем перо Робертсона^38 или все коллективное красноречие британского сената». Реальное просвещение началось не с шотландского философа или членов парламента, а скорее со встречи матроса и раба среди «орудий горя» на борту «громадной машины» — невольничьего корабля [201].

Глава шестая

Джон Ньютон и мирное королевство

Морской капитан XVIII столетия был фигурой, обладавшей неограниченной властью, как писал Джон Ньютон своей жене, Мэри, в начале своего первого рейса в качестве работорговца: «Моему положению во время плавания в другие страны и даже в Гвинею могли бы позавидовать большинство тех, кто остается дома. Я располагаю абсолютной властью в своем маленьком владении (за исключением права на жизнь и смерть), как любой властелин в Европе. Я говорю одному “иди сюда”, и он подходит; говорю другому “сюда”, и он бежит. Если я приказываю, чтобы один человек сделал что-либо, то трое или четверо других будут стараться сделать это еще лучше. Ни один человек на корабле не начнет обедать, пока я не разрешу; нет, никто не смеет сказать, что уже 12 или 8 часов, в моем присутствии, если я не решу сказать это первым. Есть много дел, когда мне приходится сойти с корабля, и в это время строгие часовые следят, чтобы мое возвращение не стало неожиданностью, так чтобы меня встретили по должной форме. И если я отсутствую до полуночи (что я никогда не делаю без особой причины), никто не должен осмелиться закрыть глаза, пока они не будут иметь честь лицезреть меня снова. Я хотел бы, чтобы ты не осуждала меня за эти церемонии, так как я сам не ставлю их высоко; но это — старый обычай, и необходимо поддерживать его на высоком уровне; иначе, без строгой дисциплины, простые матросы станут неуправляемы».

Занимая главное место на судне, капитаны распоряжались рабочей силой, пропитанием, даже отсчетом времени. Они обладали сильной властью, поскольку должны был управлять не только большим количеством простых матросов, но и сотней невольников-африканцев [202].

Джон Ньютон долго был самым известным капитаном в истории африканской работорговли. Он совершил четыре рейса, один в качестве помощника капитана и три как капитан, в период между 1748 и 1754 гг., но известен он стал позже, когда сделал карьеру и стал активным пастором Общины евангелистов англиканской церкви. Он написал много гимнов, самый красивый из которых — «Amazing Grace» («О благодать!»), и, наконец, в конце жизни публично покаялся в своем прошлом и присоединился к аболиционистам. Он написал яркий памфлет об ужасах работорговли в 1788 г. под названием «Размышления об африканской работорговле» и также выступал свидетелем перед комитетами палаты общин в 1789 и 1790 гг. Он объявлял себя грешником, который раскаивается в своих грехах [203].

Ньютон оставил уникальный богатейший документальный отчет своего участия в работорговле в качестве матроса, «раба», помощника капитана и, наконец, капитана. Он был плодовитым автором. Как большинство хозяев корабля, он вел судовой журнал во время плавания, где детально записывал все ежедневные дела и погоду, но он пошел даже дальше. Он был энергичным корреспондентом: он написал 127 писем Мэри за время путешествия на работорговом корабле и ряд писем англиканскому священнику Дэвиду Дженнингсу. Он также вел духовный дневник на двух последних рейсах. Позже, как серьезный вдумчивый христианин, он размышлял над своей жизнью, чтобы вынести надлежащие уроки морали — в 1763 г., когда он написал ряд писем о своей духовной жизни, и в конце 1780-х, когда присоединился к движению аболиционистов. Ньютон мог рассказать о том, что происходило на палубе корабля, намного лучше других капитанов за все четыре века работорговли [204].

Джон Ньютон владел неограниченной властью в своем деревянном мире, распоряжаясь всеми повседневными делами на судне, командуя такими людьми, как Олауда Эквиано и Джеймс Филд Стенфилд. Он учреждал «строгую дисциплину» не только среди матросов, но и среди рабов, которые этому активно сопротивлялись. Он отвечал им разными способами, часто насилием, которое поддерживало и подтверждало его могущество. Его власть и положение, которые вызвали бы у Эквиано страх, а у Стенфилда ужас, казались капитану обычным делом. Делая записи о своих надеждах и опасениях, мыслях и действиях и о своих отношениях с разными людьми на корабле в осторожной, рассудительной манере, Ньютон дал нам беспрецедентную картину жизни капитана невольничьего судна.

От матроса-мятежника до капитана-христианина

Капитан Джон Ньютон был обречен стать капитаном судна. Его отец был капитаном (в средиземноморской торговле), и он привнес судовое поведение в домашнюю жизнь. Как писал его сын, «он всегда держался как бы на определенном расстоянии — серьезность, которая вызывала благоговение и заставляла меня трепетать».

Старший Ньютон приучал сына к морю с раннего возраста. Юнга Ньютон был, по словам XVIII столетия, «отдан морю» — это означало, что в возрасте одиннадцати лет он оказался на борту судна в роли ученика, изучал разные виды работ, приобретал опыт и повышал свои знания. Он совершил несколько рейсов между 1736 и 1742 гг. и в 1743 г. оказался на борту Корабля Его Величества «Харвик», после чего отец дал возможность восемнадцатилетнему сыну учиться на мичмана. Став членом королевского флота, он заручился покровительством капитана и, казалось, нашел свой путь в морском мире [205].

Но молодой Ньютон оказался довольно невоспитанным и невосприимчивым юношей, и его дорога к капитанской каюте не была прямолинейной. Живя и работая в море, он, как он сам вспоминал позже, «оказался в плохой компании и под влиянием дурного примера простых матросов», чьи взгляды и ценности он скоро впитал. Он стал вольнодумцем, распутником и мятежником. Оглядываясь назад на этот период, Ньютон вспоминал свои эгалитарные и противоавторитарные взгляды: «Я был настолько горд, что не признавал никого над собой» [206].

Однажды, когда его отправили на берег за капитаном в одной лодке с матросами, чтобы предотвратить их дезертирство, сбежал сам Ньютон, но ненадолго. Его быстро поймали, посадили в тюрьму на два дня, а потом вернули на корабль в кандалах, где его «публично раздели и отхлестали». Он был разжалован из мичмана снова в простого матроса. «Я был теперь снова брошен на самый низкий уровень, и все меня подвергали оскорблениям», — писал он. (Его оскорбляли, потому что он перед этим пользовался своим положением мичмана слишком высокомерно.) Отвергнутый Ньютоном и из-за этого решивший отомстить капитан хотел отправить беспокойного матроса в пятилетнее плавание на борту корабля, направлявшегося в Вест-Индию. Когда Ньютон узнал об этом, сначала он решил покончить жизнь самоубийством, но потом вместо этого решил убить капитана. «Я действительно обдумывал разные способы его убийства», — признавался позже Ньютон.

Жизнь капитана, возможно, была спасена случайным появлением на горизонте работоргового судна. На его борту было несколько мятежников, и капитан хотел (что было обычным делом) отдать их на борт военного корабля в обмен на некоторых военных матросов. Ньютон с энтузиазмом выразил свое согласие на такой обмен, чтобы избежать угрожавшего ему плавания в Вест-Индию. Военный капитан разрешил ему уйти и посчитал это удачным избавлением. Таким образом, Ньютон попал на работорговый корабль из-за своего собственного непослушания и элемента случайности, выразившегося в появлении другого корабля.

Оказалось, что капитан невольничьего судна знал отца Ньютона, но ни эта связь, ни новая ситуация не заставили Ньютона изменить свое поведение: «У меня было неудачное остроумие, которое может создать много врагов и неприятностей своему обладателю. В ответ на предполагаемое оскорбление я сочинил песню, в которой высмеивал капитана судна, его приказы и его самого, и скоро научил этой песне всю команду». Капитан вряд ли был доволен тем, как именно Ньютон и его друзья высмеивали его в песне, но так случилось, что он вскоре умер. Однако первый помощник, который занял место капитана, относился к Ньютону не лучше и вскоре стал угрожать вернуть его на борт военного корабля при первой же возможности. Испуганный Ньютон решил снова удрать и покинул судно, не взяв с собой ничего кроме одежды, которая была на нем. Он добрался до берега Бананового острова в устье реки Шербро на побережье Сьерра-Леоне.

Здесь Ньютон решил поработать на местного белого торговца, который действовал как посредник между африканскими торговцами и работорговыми судами. Но он поссорился со своим новым хозяином, и с ним начали плохо обращаться. Ньютон усугубил ситуацию, поругавшись с черной женой торговца, за что тот практически превратил его в раба. Ньютона заковали, морили голодом, избивали и дразнили. Его полуголое тело покрылось волдырями от жара тропического солнца, но это не препятствовало ему вспоминать Евклида, «чтобы рисовать диаграммы длинной палкой на песке». В течение долгого года он жил, питаясь кореньями и тем, что давали ему «незнакомцы и даже закованные рабы, которые тайно приносили мне еду (когда охранники этого не видели) из своего жалкого пропитания». Но помнил ли он потом эту доброту? Позже он цитировал 16-ю главу книги Иезекииля, чтобы описать себя как «изгоя, лежащего в крови». Такое обращение, как он писал, «сломило мое упорство и настроение». Ньютон считал себя «рабом», который «упал на самое дно человеческих несчастий» [207].

Но Ньютону удалось убежать от этого торговца и работать теперь на другого. Его положение значительно улучшилось, и он даже чувствовал себя счастливым, прежде всего из-за того, что он смог приспособиться к африканской культуре. Он так объяснил это превращение:

«Есть одна поговорка, ее часто используют в этих местах, о том, что белый человек произошел из черных. Это означает изменение не цвета лица, но его сознания. Я знал нескольких, кто освоился в Африке в возрасте тридцати или сорока лет, кто приспособился к характеру, обычаям и церемониям аборигенов насколько, что они предпочитали эту страну Англии: они даже стали носить талисманы и амулеты, толковать предсказания, так что даже вызывали больше доверия, чем самые мудрые среди аборигенов. Часть этого безумного увлечения захватила и меня (со временем я бы мог принять и все остальное); я вступал в самые близкие отношения с местными жителями и должен был бы жить и умереть как грешник среди них, если бы Бог не следил за мной всегда».

«Самые близкие отношения» Ньютона означают, скорее всего, что он взял африканскую «жену», и, может быть, даже не одну. Но ситуация изменилась. Белый человек, который стал черным, снова повернул назад.

После того как он попал на работу к третьему работорговцу, однажды в феврале 1747 г. он столкнулся с капитаном судна «Борзая», который сошел на берег и задавал всем потрясающий вопрос: не слышал ли кто-то здесь о человеке по имени Джон Ньютон? Оказалось, что капитан был очередным другом вездесущего отца Ньютона. Возможно, что из страха перед находящимся вдали суровым отцом Ньютон не захотел бы вернуться в Ливерпуль, но капитан был непреклонен. Он придумал хитрость, объявив, что Ньютон только что унаследовал большую сумму денег и должен вернуться в Англию, чтобы их получить. От такого Ньютону не хотелось отказываться, но, оказавшись на борту судна, он вновь начал все высмеивать и наслаждаться бравадой — он изобрел новую присягу, высмеивал «библейскую историю» и скандировал «непристойные и нечестивые слова». Капитан начал называть его Ионой, который стал источником всех проблем в рейсе.

На обратном пути Ньютон «был разбужен морским гулом и штормом, из-за которого корабль дал течь». Мокрый и испуганный, он услышал крик о том, что судно тонет. Когда Ньютон выбрался на главную палубу, один из его товарищей оказался за бортом. Во время шторма один борт оказался пробит, и вода начала заливать корабль. Волны сорвали бочки и смыли домашний скот с палубы. Ньютон и несколько других членов команды взялись за насос, в то время как другие метались с ковшами и ведрами и, выжимая одежду, затыкали ею протекающие швы корабля. К счастью, судно несло только легкий груз — воск и древесину, и оба были легче воды. Ньютон неистово качал насос и пытался вдохновлять своих помощников, но вместе с водой прибавлялось и уныние. В какой-то момент Ньютон даже уговаривал капитана продолжать, тогда «Господь пощадит нас». Он сам удивился своим словам и возвратился к насосу, где матросы обвязали себя веревками, чтобы удержаться и не быть смытыми в море. После девяти часов выматывающей работы Ньютон «рухнул в кровать» в сомнении и безразличии — нужно ли ему подниматься снова. «Он медленно начинал молиться; момент его религиозного перерождения был близок. Ветер и волны, наконец, стихли, и Ньютон посчитал свое выживание знаком, “вмешательством чудесной Божественной власти”». Команде удалось добраться до берега Ирландии и, в конечном счете, вернуться в Ливерпуль, куда Ньютон прибыл без денег, без друзей, без всякой перспективы работы, но с новой верой и желанием никогда не возвращаться в Африку [208].

Его решение не прошло испытание на прочность. Торговец Джозеф Менести, еще один друг его отца, предложил Ньютону принять командование работорговым судном. Никогда не плававший на таких кораблях Ньютон отказался принять прибыльное предложение, полагая, что ему не хватит на это ни знаний, ни опыта. Но он согласился отправиться в плавание на корабле «Браунлоу» в качестве помощника капитана Ричарда Джексона. Ньютон вел дневник, но, в отличие от других его записей, он не сохранился. Тем не менее это свидетельствует о том, что у него было для этого свободное время. Главная забота помощника капитана на африканском побережье состояла в том, чтобы «переплывать с места на место и покупать рабов». Во время сезона дождей он провел пять или шесть дней в лодке, «как говорится, вымокнув до нитки, то засыпая и просыпаясь». Он видел на берегу нескольких отравившихся матросов, «и я сам захоронил шесть или семь человек, умерших от лихорадки». «Однажды волна смыла его за борт, и волна выбросила его полумертвым на берег, так как он не умел плавать». Остальные утонули. Затем на судне среди невольников вспыхнул бунт, в результате которого многие умерли прежде, чем судно добралось до Чарльстона в Южной Каролине. Шестьдесят два человека из 218 погибли, что составляет уровень смертности в 28,4%. Ньютон, однако, не испугался и, вернувшись в Ливерпуль 1 декабря 1749 г., начал готовиться принять команду корабля «Герцог Аргайл», на котором он совершит свой первый рейс в качестве капитана. Ему было только двадцать четыре года, но море было у него в крови и у него был опыт плавания с грузом рабов [209].

Первый рейс, 1750-1751 гг.

Договорившись с мистером Менести и приступив к сборам, Ньютон начал нанимать команду. В его записях есть только список имен. Однако он составил что-то вроде коллективного портрета. Он написал, что несколько человек, как и он сам, «оказались там еще с юности, но добавил, что многие достойные люди презирают такое воспитание для своих детей». Большинство матросов были людьми в возрасте, которые обратились к работорговле, чтобы улучшить свое положение. Они были, скорее, как писал Ньютон, «шлаком и отбросами нации», нищими и обездоленными. Многие из них были тюремными пташками или беглецами — от армии, флота, от ремесленной работы или родителей. От других отвернулась удача, «кто-то был испорчен своими пороками», не в последнюю очередь алкоголизмом. Некоторые раньше были земледельцами, никогда не видели моря и не имели никакого опыта в мореходстве. Почти никто из них не имел «хороших принципов». Если вдруг среди команды на корабле оказывался кто-то достойный, как отметил с сожалением Ньютон, его изгоняли другие, менее добродетельные, члены экипажа, которых были вынуждены нанимать на работорговые суда. Управление такими грубыми людьми отнимало у капитана много времени и сил [210].

Ньютон нанял 29 мужчин и мальчиков, чтобы они выполняли определенные роли на борту «Герцога Аргайла»: врач, три помощника, боцман, плотник, стрелок, портной, повар; четырнадцать матросов, в числе которых было одиннадцать опытных мореходов и трое новичков, а также трое мальчиков или юнг. Ньютон также нанял скрипача, без сомнения для развлечения, но также и для того, чтобы устраивать для рабов то, что называли «танцами».

В полдень 2 августа 1750 г. Ньютон отдал приказ отдать якоря, после чего «Герцог Аргайл» начал плавание из Ливерпуля к побережью Африки и оттуда в Антигуа в Вест-Индии. Судно было шнявой, т. е. двухмачтовым судном скромного размера в сто тонн водоизмещения, с десятью орудиями и значительной командой в 30 человек. Корабль был старым, он был построен в 1729 г.; и это был его второй работорговый рейс. Торговец Менести настаивал, чтобы Ньютон купил и привез большой груз на небольшом судне — 250 рабов, или 2,5 человека на тонну водоизмещения. Зная это, Ньютон немедленно подсчитал количество команды: с тридцатью моряками он имел бы соотношение команды и невольников почти один к восьми, что он счел благоприятным, так как это было лучше, чем обычные один к десяти [211].

В течение всего плавания, которое длилось десять недель, «Герцог Аргайл» был переоснащен в настоящий работорговый корабль, так как плотник, стрелок и боцман знали, как это делается. Ньютон отметил 25 сентября: «Плотник начал делать решетки для женских помещений». Он также разметил несколько других помещений и начал строить переборки, чтобы сделать отдельные помещения для мужчин и мальчиков. Он построил туалет для женщин около якорных цепей, затем сделал настил на нижней палубе, расширив на шесть футов с каждой стороны внутреннюю часть судна. Между палубами на судне Ньютона оставалось около пяти футов, так что высота для невольников над и под настилом составляла примерно два фута четыре дюйма. Девятнадцатого ноября Ньютон отметил, вероятно с некоторым облегчением (потому что рабы уже начали прибывать на борт), что «плотник закончил баррикаду».

Тем временем оружейник проверял огневую мощь судна, набивал патроны, чистил орудия и заряжал их, проверяя каждое, чтобы убедиться, что они должным образом подготовлены. Нескольких матросов Ньютон осудил: «Будучи абсолютно ни на что не годным, они — худшее, что я когда-либо видел в моей жизни», — жаловался капитан. Боцман сооружал сеть, чтобы предотвратить побеги или самоубийства невольников. Седьмого декабря к работе присоединились плотник и оружейник: «В этот день четыре короткоствольных ружья были закреплены на баррикаде, которую мы соорудили на главной палубе, туда же были добавлены два орудия. Я надеюсь, этого будет достаточно, чтобы отбить у рабов любые мысли о восстании». Это оружие было поднято на палубу, чтобы стрелять в любого, «кто посмеет поднять бунт» [212].

Ньютон столкнулся с первой большой проблемой с дисциплиной команды 24 октября, когда он возвратился на судно после встречи с капитаном Эллисом на борту «Галифакса» и обнаружил, что боцман в его отсутствие «вел себя очень агрессивно, оскорбляя других членов команды, которая уже была близка к тому, чтобы создать помехи для плавания». Ньютон велел быстро заковать этого человека «в кандалы, так как он опасался волнений, после того как невольники окажутся на борту».

Ньютон, таким образом, впервые выразил свое беспокойство о возможном сопротивлении. Трех дней для боцмана оказалось достаточно. «После того как он подчинился и обещал исправиться», Ньютон позволил ему выйти из заключения. Это было всего лишь первое из действий, которые будут предприняты для дальнейшего устрашения мятежников.

Спустя неделю Ньютон обнаружил, к своему беспокойству, что полная лодка его моряков не вернулась на «Герцога Аргайла» с Банановых островов. Вместо этого они поднялись на борт французской шхуны и напились там. Потом они сошли на берег, подрались и не могли вернуться из-за сильного отлива, потому что они были слишком пьяны, чтобы грести должным образом. Ньютон был вынужден послать за ними трезвых моряков. Капитан был вынужден «дать двоим из моих людей хороший урок и заковать одного (Уильяма Лиса) в кандалы, как за его поведение в лодке, так и за его крайне неприятное поведение вечером предыдущего дня, когда он отказался встать на вахту и угрожал боцману». Лис начал дерзить и поклялся, что он не будет прислуживать Ньютону. Он говорил, что предпочитает остаться в кандалах всю дорогу до Антигуа. После того как его три дня продержали связанным на палубе, он передумал и стал просить капитана выпустить его, обещая следить за своим поведением. Ньютон принял его просьбу, но драматичная история с этим непокорным моряком была далека от окончания.

Поскольку «Герцог Аргайл» готовился отплыть от Банановых островов, Лис решил покинуть корабль, скрывшись на берегу. Ньютон в конце концов нашел его, пьяного и снова агрессивного, и был вынужден заплатить местным аборигенам галлон бренди, чтобы заковать его в кандалы и переправить на борт. Когда несколько дней спустя на корабль прибыла группа африканских работорговцев, Лис увидел среди них того, кто помогал его связать, когда он буянил на берегу. Он схватил молоток плотника и обрушил его со всей злобой на голову этого человека, но слегка промахнулся, и вместо этого удар попал тому в грудь. Ньютон был вынужден подарить этому человеку плетеную шляпу в качестве извинения. Он схватил Лиса и приковал его снова к палубе, с ним вместе были привязаны и его дружки — два Тома с не соответствующими им прозвищами: Верный Том и Правдивый Том. Ньютон потом передал эту троицу и еще одного мятежного моряка, Оуэна Кеванаха, на борт Корабля Его Величества «Неожиданность», получив взамен четырех моряков.

Вскоре началась покупка рабов. Поскольку на Наветренном берегу не было никаких крепостей, где можно было бы содержать большое количество невольников до прибытия работорговых судов, Ньютон использовал свой корабль как факторию, пуская черных торговцев на борт, так как он посылал лодку и шлюпку, чтобы забрать «груз» с берега. Он скоро понял, что эта работа не из легких. Двадцать третьего октября он встретился с капитаном корабля «Корнуолл» Дунканом, который находился на побережье уже в течение шести месяцев, и смог закупить только пятьдесят рабов.

Спешка и суматоха торговли сопровождали беспрерывное движение лодок и каноэ с берега на корабль и обратно. Береговые торговцы зажигали по ночам высокие костры, как сигнал о том, что они хотят попасть на борт. Ньютон принял на корабле высокопоставленных африканцев — короля Чарра и принца Уильяма Анса Сессарака, который возвращался на Золотой берег после посещения Англии, и провел с ним весь вечер. Все прошло «очень приятно к моему большому удовольствию», отметил Ньютон, так как Анса «был человеком твердых устоев и вежливости, такое поведение я редко встречал даже среди людей нашего цвета лица...».

Большинство посетителей судна были африканские торговцы с переиначенными на английский лад именами, типа Сэмюэла Скорняка, Желтого Билла «или самого важного из всех — торговца-мулата Генри Такера». Последнего чествовали всю ночь на борту, он имел обыкновение брать много «железных слитков» (основную торговую валюту) в кредит, «обещая доставить рабов позже». Однажды, как посетовал Ньютон, он был вынужден отдать Такеру большую часть торгового груза, но «я не могу назвать это одолжением ему денег, потому что я, скорее, обязан был дать их ему». Главным преимуществом в общении с Такером, по сравнению со всеми остальными, отмечал Ньютон, была его честность. Как написал капитан: «Я полагаю, что кроме него они были все злодеями». Ньютон чувствовал острую зависимость от этих местных торговцев, он был вынужден угождать им и из-за этого злился. Он написал 27 марта: «Наша медленная торговля и давление погоды заставляют меня угождать тем, на чье поведение я имею право обижаться и кого презираю». Он также понял, что чем дольше он останется на побережье, тем выше будет смертность на корабле. Он выяснил, что «заниматься здесь коммерцией (если я буду это делать) значит угождать и создавать удобство людям, которые редко спешат». И в конце Ньютон восклицает: «Терпение!»

Сама торговля была крайне напряженной; так что Ньютон называл ее «воинственным миром»: «Мы торгуем с оружием в руках, а они вооружены длинными ножами». Предыдущие грабежи сделали африканских торговцев осторожными, месть стала обычным делом, как и мошенничество с обеих сторон. Ньютон, возможно, был удивлен, когда обвинил черного торговца в злоупотреблениях и получил возмущенный ответ: «Что! Я что, по-вашему, белый?» [213]

Ньютон приступил к закупке живого товара сначала выборочно, как его инструктировал мистер Менести. Ему показали семь человек, но он взял только троих. Ему предлагали женщину-невольницу, «от которой я отказался из-за того, что у нее была слишком отвисшая грудь». Вскоре он отказался от двоих женщин и еще четырех невольников, которых посчитал слишком старыми. Но вскоре он осознал истину капитана Дункана. Торговля шла медленно, цены были высоки. Никакие работорговые суда не могли встать на якорь с юга Сьерра-Леоне до Мана, так как «вся страна была охвачена пламенем войны». Война могла стать источником рабов, но в настоящее время их пока не было. Ньютон был вынужден брать то, что он считал «товаром более низкого качества». Седьмого января 1751 г. он купил женщину, «у которой был очень плохой рот». Он начал, предчувствуя худшее, покупать больше детей. Он мало писал в своем дневнике о том, как люди попадали в неволю, позже, в других работах, он отметил, что некоторые были военнопленными, другие — преступниками, кто-то был рабом в Африке и был продан, остальных просто похитили. Он был убежден, что большинство из этих людей были доставлены на побережье из глубины континента. Вероятно, на их телах были видны следы тяжелого путешествия.

В начале марта возможность представилась сама. Ньютону предложили купить удивительно много рабов. Он немедленно — и справедливо — начал подозревать, что это были люди, которые недавно были проданы на французский корабль, а затем подняли мятеж и, перебив всю команду и капитана, сбежали. На берегу их снова поймали местные работорговцы и теперь продают снова. Взял ли бы он крепких мятежников на борт собственного судна? Стал бы он наживаться на неудаче другого капитана? Да. Ньютон купил две больших партии, включая «главаря мятежа». Ему «жаль, что он пользуется чужой бедой и что они уже были прежде проданы французам». Все же он был «обязан это скрыть в настоящее время и сказать об этом позже», иначе «это повредит моим собственным делам и не принесет никакой пользы пострадавшим». Он решил брать столько рабов, сколько сможет получить. Ньютон позже немного успокоил свою совесть, когда узнал от Генри Такера, что французский капитан остался жив и сам Такер выкупил его у местных каперов. Однако шесть членов команды были убиты и троих выбросили за борт. У Ньютона на борту оказались люди с опытом успешного мятежа.

Самым важным делом теперь стала охрана растущего числа невольников на борту судна, но также возросли и обычные дела по закупке и хранению провизии, обеспечению невольников едой и чистке их помещений. В начале торговли, 18 декабря, Ньютон отметил: «Так как на корабле теперь 12 рабов (из 36 необходимых), день начинается с того, что надо проверять оковы и ставить часовых». Рабов рассматривали как «врагов». Ньютон и команда считали, что невольники сделают все, чтобы избежать неволи и вернуть себе свободу. Рабов-мужчин поэтому заковывали обычным способом — парами, и при этом на палубе находилась вооруженная охрана. Ньютон также ввел за правило стрелять из небольшого орудия, часто во время еды, когда все находились на палубе, чтобы запугать невольников. Оружие было всегда начищено, заряжено и готово к стрельбе. Вокруг борта были натянуты сети, чтобы предотвратить побег, баррикада была обновлена, и в помещениях рабов постоянно велись обыски, чтобы там нельзя было спрятать никаких орудий сопротивления. Вечером 6 мая капитан написал: «Люди нашли два ножа и мешок небольших камней в мужском помещении». Мужчины-невольники были угрюмы, и многие останутся такими в течение всего рейса. «Знойные дни и сырые ночи» наполнялись напряжением [214].

Ньютон посадил под замок невольников в трюм, где они вдыхали почти невыносимую «горячую и отвратительную вонь». По ночам пленникам приходилось пробираться в темноте через плотную массу тел к «бочкам-нужникам», где они испражнялись. Разъяренные поединки вспыхивали между прикованными друг к другу соседями, на которых кто-то неосторожно наступал. Иногда, как отмечал Ньютон, бочки опрокидывались, превращая ужасающую ситуацию в невыносимую. Тем временем из-за сильной качки кандалы перетирали тела невольников (пока они лежали на грубом деревянном настиле). По утрам, когда погода была хорошей, трюм открывали и рабов выводили на главную палубу для «проветривания, еды и танцев». В это время Ньютон и его команда иногда обнаруживали мертвеца, прикованного к живому. Труп выбрасывали за борт, в то время как на живых снова надевали цепи, закрепленные кольцами в полу палубы. Здесь они питались два раза в день, пища состояла из конских бобов, гороха и риса с небольшим количеством солонины [215].

Ньютон запасал продовольствие для длинного плавания вдоль побережья и по Среднему пути по Атлантике. Он собирал дождевую воду в бочки во время штормов и пополнял запасы воды при каждой возможности. Он закупал корзинами рис, особенно когда выяснил, что в апреле покинет побережье. Он передвинул судовые печи в центр корабля, чтобы создать больше помещений для «груза». Он следил, чтобы моряки чистили помещения невольников, удаляя экскременты и грязь. Он поджигал «на нижней палубе, смолу, табак и самородную серу», чтобы дезинфицировать жилые помещения и нейтрализовать зловоние [216].

Вскоре был обнаружен новый корабельный враг: «Герцог Аргайл» кишел крысами. Ньютон писал, что «крысы нанесли большой ущерб парусам». Он вез с собой из Ливерпуля котов, но они сдохли, и теперь нельзя было найти других ни за какие деньги. Ньютон приказа чинить испорченные паруса, но выяснил, что крысы разгрызали ткань быстрее, чем ее восстанавливали. Скоро крысы добавили и другую неприятность в корабельную жизнь: «На борту их стало так много, что они были готовы сожрать любой предмет». Голодные существа перегрызали корабельные канаты «и кусали спящих людей».

Управление беспокойной командой становилось проблемой. Уилл Лапворт, один из матросов, которые перешли на борт судна Ньютона с Корабля Его Величества «Неожиданность» в обмен на четырех мятежных моряков, ворвался в каюту капитана и нашел бочонок бренди, после чего был по приказу Ньютона закован в наручники и получил дюжину ударов плетью кошкой-девятихвосткой. Ньютон также узнал, что третий помощник Джон Гамильтон имел опыт работорговли, и что он «застрелил человека во время последнего рейса где-то за Кейп-Маунтом». Теперь помощник отправлялся за невольниками на лодке в те же места, и это заставило Ньютона опасаться мести, которой славились аборигены.

Ньютон обменивался информацией с другими капитанами на побережье. Он узнал о судьбе корабля «Одлингтон», также принадлежащего мистеру Менести. На нем произошла резня, африканцы в Рио-Сестос «убили помощника и еще одного человека». Он обратился к капитану Джасперу с корабля «Принц Генри», «чтобы узнать, не могу ли я получить рабочие руки». (Ему предложили только неопытных людей низкой квалификации за полную цену, и он отказался.) Он узнал, что капитаны Пембертон, Фриман и Уэйнрайт потеряли свои корабли вместе с командой. Он посчитал «странным, что на трех судах подряд вспыхнули мятежи». Он не стал выяснять, имели ли условия работы и жизни для моряков на побережье какое-либо отношение к этой странности.

Еще более серьезной, чем мятеж моряков, стала для капитана проблема здоровья команды. Африканские тропики несли смерть европейцам, это знали все, и поэтому работорговцы, подобно Менести, и другие капитаны, как Ньютон, заранее нанимали более многочисленную команду, как это было сделано на «Герцоге Аргайле». Несмотря на то что владельцы судов заранее планировали преждевременную смерть членов команды и поэтому нанимали больше людей, чем было нужно, угроза болезней оставались серьезной проблемой, как заметит несколько лет спустя сам Ньютон. На большинстве рейсов численность и физическая выносливость моряков уменьшались обратно пропорционально росту купленных рабов, так как чем больше невольников оказывалось на борту, тем сложнее было их охранять.

Члены команды начали умирать после 10 декабря, когда корабль достиг побережья. Эдвард Лоусон умер от лихорадки и был захоронен так быстро, что это «было чрезвычайно оскорбительно». Месяц спустя полная лодка команды возвратилась к судну с расстроенным здоровьем после того, как они закупили рис, слоновую кость и одиннадцать рабов. Один человек уже умер и был похоронен на берегу, четверо были настолько больны, что заставили грести женщин, которых они купили. Один скоро умер от «лихорадки», другие, включая врача и нескольких рабов, тоже заболели. Ньютон попросил прислать другого врача с близлежащего работоргового корабля, тот поднялся на борт и сделал все что мог, но это не помогло. Главный помощник Джон Брайдсон скоро умер от болезни, которую Ньютон назвал «самой сильной лихорадкой, которую я когда-либо видел». Немного здоровых членов команды делали все что могли, чтобы похоронить тела товарищей.

Невольники начали умирать после 9 января, первой умерла «прекрасная рабыня — женщина № 11» — из-за «летаргического расстройства, от которого редко оправляются». Мертвые члены команды были поименованы и захоронены, в то время как умершие африканцы отмечались по номерам, под которыми они фиксировались на борту судна, а их тела просто выбрасывали за борт — акулам на съедение. Боясь эпидемии, Ньютон приказал, чтобы моряки очищали помещения, окуривали судно в течение двух часов и мыли палубы с уксусом. Все же в марте смерти на нижней палубе продолжались: «Мужчина № 6, мальчик № 27, мужчина № 33 — все умерли от лихорадки, которая полностью истребила наши лекарства». Пребывание на побережье затягивалось, скоро должен был наступить сезон дождей, в это время заболела еще дюжина человек; № 100, 79 и 92 умерли. Последнюю из них, юную девочку, Ньютон отослал на берег к черному торговцу, не потому что хотел помочь ей справиться с болезнью, а «чтобы избавить судно от неприятности». Очевидно, она не могла страдать в тишине, как предпочитал капитан. «Герцог Аргайл» теперь имел «печальный вид больного судна», и скоро здесь стало все настолько плохо, что Ньютон был вынужден отменить религиозные службы. Однако к началу мая ситуация стабилизировалась. «Я полагаю, что моя торговля в этом рейсе закончена», — написал Ньютон. Десять дней спустя он бросил якорь в Антигуа, и самая опасная часть рейса была закончена.

Вскоре после того, как африканское побережье осталось позади, Ньютон, возможно, пожалел о своем решении купить рабов, которые подняли мятеж на французском корабле. Вечером 26 мая молодой человек, который находился «весь рейс в оковах», сначала из-за крупной язвы и с тех пор из-за кажущегося хорошего поведения работал на судне и смог передать свайку^39 вниз рабам, которые освободили себя от оков. Они сделали это быстро и спокойно, так как «инструмент не производил большого шума», и вскоре почти двадцать человек сломали и сняли кандалы. Однако заговор был обнаружен. Один матрос заявил о том, что видел, как молодой человек передал свайку вниз (хотя почему на это ушло больше часа, осталось тайной). Ньютон немедленно вернул всех мятежников в их оковы. На следующий день он «наказал шестерых из главарей», но не сказал, что именно он с ними сделал. Вероятнее всего, он отхлестал их кошкой-девятихвосткой. Он также приказал, чтобы плотник восстановил переборку в трюме, которую повредили мятежники.

Ньютон полагал, что в этом проявилась «милость Провидения», благодаря чему и он сам, и его команда выжили. «Их заговор был очень хорошо подготовлен, — писал он, — и будь у них времени часом дольше, они причинили бы нам большие неприятности». Он также чувствовал, что он удачно выбрал время: «У меня есть основание быть благодарным, они не делали попытки поднять мятеж, пока мы были на побережье, когда по 7-8 человек из нашей команды отсутствовали одновременно, а те, кто оставались на судне, были крайне заняты». Ньютон также знал, что сопротивление не было прекращено. Рабы «все еще выглядели мрачными и угрюмыми и несомненно имели злой умысел и, если они могли, нашли бы возможность его проявить». Он надеялся, что публичное наказание (независимо от того, каким оно будет) и стрельба из орудий с «Божьей помощью помогут полностью вызвать в них благоговение». На повестке дня встало устрашение.

Несколько недель спустя Ньютон оказался в другой ситуации. Выяснилось, что кто-то из рабов «нашел средство отравить воду в бочках на палубе. Они сумели опустить один из своих “фетишей”, или “талисманов”, без сомнения со злорадным проклятием, в бочку воды». Ньютон полагал, что это было сделано для того, чтобы «убить всех тех, кто пил из этих бочек». Он опасался, что это случилось из-за того, что он дразнил суеверных язычников. Он закончил: «Если Богу будет угодно, чтобы они не делали худших вещей, чем околдовывать нас до смерти, они нам не будут опасны, хотя это и неприятно».

На «Герцоге Аргайле» было несколько смертных случаев среди моряков и рабов, но корабль прошел Средний путь, прибыв в Антигуа 3 июля 1751 г. Ньютон не написал ничего в журнале о продаже этих 146 человек, которых он транспортировал по Карибскому морю. Он отметил деловитым тоном, что забрал новый груз и отправился в обратное плавание в Ливерпуль «битком забитым». На обратном пути он перенес смерть своего друта доктора Роберта Артура, затем ураган, который вынудил моряков вычерпывать воду помпой, чтобы корабль не затонул. Он прибыл в Ливерпуль 7 октября 1751 г. Его судовой журнал заканчивается словами «хвала Всевышнему».

Однако результатом рейса и для владельца, и для капитана стали потери. Ньютон лишился почти четверти команды (умерло 7 моряков из 30) и невольников — умер каждый шестой (28 человек из 164). Последние цифры, без сомнения, были бы больше, если бы Ньютон смог взять на борт 250 рабов, как хотел мистер Менести. Главная задача работоргового корабля, как Ньютон позже объяснял, состоит в том, что он должен «быть полон». Этого не случилось, и разница между предназначенным и фактическим грузом стала главной причиной того, что рейс не принес выгоды. Карьера Ньютона едва не рухнула [217].

Второй рейс, 1753 г.

Джон Ньютон впервые увидел «Африканца», свое новое судно, «на стропилах верфи» в Ливерпуле, когда его еще строили. Он сдерживал себя во время праздника в честь спуска судна на воду, понимая, что ему теперь требуется более серьезный настрой. Жизнь Ньютона совершила крутой религиозный поворот за несколько месяцев от его первого до второго плавания, он начал вести духовный дневник, преследуя три цели: «принести глубокое раскаяние в моих прошлых грехах и безумствах», «расширить образ мыслей» и «обратить мое сердце к совершенному миру и милосердию ко всему человечеству». Переживая, что раньше он отступал от веры, он дал зарок молиться два раза в день, изучать Библию, соблюдать священный день отдохновения, быть примером для других и быть «хорошим воином Христовым». Осознав свои прошлые неудачи и опасаясь новых «потерь», он искренне молился за успех рейса [218].

«Африканец» покинул Ливерпуль 30 июня 1752 г. Как и «Герцог Аргайл», новое судно было шнявой скромного водоизмещения в сто тонн. Мистер Менести все же процветал, несмотря на невыгодный рейс, сделанный Ньютоном. Судовладелец вновь потребовал от капитана Ньютона, чтобы тот собрал 250 невольников на Наветренном берегу (Сьерра-Леоне, Рио-де-Нуньес, Кейп-Мезурадо, Кейп-Пэл). Рабов надо было доставить на этот раз в Сент-Китс. Команда была немного меньше — всего двадцать семь матросов, с тем же самым разделением рабочей силы. Только двоих из членов команды, стюарда Джозефа Феллоуэса и юнгу Роберта Кроппера, капитан нанял вновь после предыдущего рейса [219].

Если бы не сильная гроза, которая потрепала «Африканца» 11 ноября и поразила нескольких моряков молнией, плавание проходило бы тихо и спокойно. Однако Ньютон уделял больше внимания изучению Библии, латинского и французского языков, чтению классиков и математике, чем корабельным делам, что было ошибкой. В своем духовном дневнике он подробно и регулярно записывал повседневный распорядок дня — чтение религиозных книг, занятия, отдых. Он полагал, что жизнь в море была хороша для «пробужденного сознания», особенно если это помогает исправить «грубые грехи» других людей. Он написал в четверг 13 августа, что прибыл в Сьерра-Леоне «со всеми в добром здравии, избежав большого количества несчастных случаев во время плавания». Он назвал свое судно «мирным королевством» [220].

Вскоре Ньютон начал уделять особое внимание исправлению «грубых грехов» моряков, иначе говоря, он стал заниматься преобразованием их характеров и спасением их душ. Он считал необходимым бороться с «необразованностью и грубым поведением большинства матросов, их распущенностью, безверием, бесчувствием» и многими другими пороками, с которыми часто приходилось сталкиваться в плаваниях, особенно в африканских рейсах. Он отметил, что «успех риска» работорговли стоит многих жизней и душ. Он решил проводить церковную службу дважды по воскресеньям и требовать строгого соблюдения праздничных дней. Матросы, однако, не приветствовали его забот, и в своих письмах набожный капитан не раз отмечал, что ему удалось изменить только одного из них... [221]

«Грубые грехи» не только не искоренялись, но становились все хуже. Пока капитан занимался религиозными упражнениями, несколько из его моряков организовали мятеж. Пятнадцатого ноября моряк Уильям Куни сообщил капитану, что Ричард Свейн заставлял его подписать договор мятежников, в котором они поклялись хранить заговор в тайне и помогать друг другу. Их целью были захват судна и превращение его в пиратский корабль.

Ньютон был удивлен: «Я полагал, что огражден от подобной опасности, так как все на корабле вели себя тихо и спокойно во время рейса, и я не помню никаких жалоб или обид». Был ли он слишком невнимателен к делам команды и жил только своей жизнью? Ньютон внезапно попал в «щекотливое положение». Он и оставшаяся ему верной часть команды должны были быть настороже и опасаться как невольников, так и заговорщиков. «Хуже всего было то, что я не мог точно знать, кто именно поддерживает мятеж», — писал Ньютон [222].

Второй информатор, моряк Джон Седлер, донес, что слышал разговор о заговоре, который замышляли несколько моряков, включая Свейна и Джона Форрестера. Один из них сказал, что «кое-кто должен заплатить за все, а другие спрашивали, уверен ли он, что члены команды не отвернутся от него, едва он скажет им хоть слово». В другом случае Седлер слышал, что Форрестер сказал «в ясных выражениях», что он «убил бы мистера Велша, доктора, или по крайней мере оставил бы его едва живым». Седлер закончил ужасным доказательством: несколькими днями ранее, когда он был на берегу, «Свейн приложил усилия к тому, чтобы убедить его и остальных сбежать».

Ньютона спасла, как он полагал, болезнь: «Я думаю, что болезнь, которая началась на борту в течение этих трех дней (начиная с 12 ноября), предотвратила черный замысел, который был почти готов к исполнению, и эта неожиданная задержка помогла выявить бунт». Форрестер и другой матрос, вовлеченный в заговор, Питер Макдоналд, заболели, задержав начало мятежа, так же, как и задержка возвращения Свейна на корабль, когда Куни успел рассказать Ньютону о заговоре. Как только Свейн возвратился, капитан заковал его в двойные оковы. За ним после выздоровления последовал Форрестер. Макдональд, который «впал в беспамятство и бредил во время болезни», «присоединится к ним, но он вскоре умер» [223].

Ньютон не был уверен, как именно надо наказать мятежников и восстановить свою власть над командой. Он, очевидно, решил не пороть Свейна и Форрестера, частью из-за опасения вызвать возмущения у тех, кто пока открыто не поддерживал мятеж. Он решил не обращаться с заговорщиками резко, «но все же я не думаю оставить дело без последствий, чтобы пресечь другие такие попытки». Он приступил к наказанию главных заговорщиков. Он обратился к Дэниелу Томсону — капитану корабля «Граф Галифакс», у которого было «большое и чистое судно» (т. е. без невольников), чтобы тот забрал Свейна и Форрестера и передал их на первый же военный корабль, который они встретят. Томсону идея не очень нравилась, но Ньютон убедил его забрать их [224].

Ньютон заключил, что он спасся «благодаря вмешательству Божественного Провидения» и понял, что он должен «поразмышлять над моим избавлением». Он возблагодарил Господа и прочитал особую молитву, чтобы Бог хранил его от этого «несчастья самого черного вида».

Ему удалось избежать апокалипсиса и наконец взять ситуацию в свои руки. Как только были удалены Свейн и Форрестер, он написал: «Я очень доволен, что убрал их с судна, и хотя я должен сказать, что они вели себя спокойно во время заключения, но я не мог оставаться в постоянной тревоге, ведь раздор среди нас стал бы большой поддержкой невольникам. Я знал, если бы ситуация бы обострилась, они бы к ним присоединились». Один «черный заговор» мог бы привести к худшему бунту, который мог стать «и белым, и черным» [225].

Вскоре после того, как Свейн и Форрестер были удалены с «Африканца», Ньютон выяснил, что его опасения были не напрасны. Капитан сам спустился в трюм и «удивился, увидев, как рабы пытались выбраться из оков». Он быстро организовывал обыск в мужском помещении и после допроса нашел нескольких «мальчиков», которые имели свободу передвижения на судне. Были обнаружены «несколько ножей, камни, оружие и долото». Ньютон предпринял полное расследование. Он подозревал, что мальчики передали инструменты мужчинам, и он заковал их в оковы и начал пытать, чтобы «убедить их сознаться». Их поместили в тиски и стали увеличивать «понемногу» давление. В итоге он выяснил, что в заговор вовлечены восемь мужчин и четыре мальчика, которые снабжали их «инструментами». На следующий день он «проверил» рабов-мужчин, вероятно тоже тисками и, скорее, больше, чем «немного». Шестерых из них он наказал, скорее всего, кошкой-девятихвосткой, четырех поместил в «воротники» — хитрое изобретение из железа, которое мешало двигаться и почти не давало вздохнуть. Опасаясь, что у него было «мало рук» (так как осталось только 20 членов команды, и несколько из них — юнги) и что ему не хватит людей, чтобы охранять рабов, среди которых было много крепких мужчин, Ньютон решил отослать черных главарей бунта на борт корабля «Граф Галифакс».

«Божественное Провидение» защитило его еще раз, и благодарный Ньютон записал в духовном дневнике:

«Господь Всевышний, мой Спаситель. Будь ко мне всегда милостив, я всегда твердо верю в Тебя, сделай так, чтобы я мог держать себя в постоянной готовности к таким частым и внезапным несчастьям, избежать которые, как говорит мне мой опыт, я могу только с Твоей помощью. И если в любое время Ты, Господи, сочтешь нужным ниспослать на меня смерть, когда я буду выполнять свой долг, и я предстану перед Тобой, благодаря благодати, которая дает мне силу веры в заступничество моего Спасителя, я буду надеяться передать мою душу в Твои милосердные руки и перейти от смерти к вечной жизни. Аминь».

Его мольба признавала вероятность смерти в работорговле, и он не просил, чтобы Бог избавил его от смерти, потому что таков был характер этого бизнеса, но он скорее просил помочь ему быть готовым встретить смерть достойно. Таким было духовное упражнение Ньютона после восстания рабов.

К концу года Ньютон восстановил порядок и спокойствие на корабле среди членов его команды. Тридцать первого декабря он написал в его духовном дневнике благодарность за хорошее здоровье и «бодрый ум». Вспоминая о прошлом в день нового года, он писал о своих грехах, которых было слишком много, чтобы их все перечислить, благодарил за здоровье и благословлял друзей, хозяина корабля и свою жену. В конце он подробно написал обо всех случаях избавления «от невидимого зла, своевременно узнав о мятеже, в который были вовлечены мои люди, и впоследствии избавлен от другого мятежа среди рабов». Он хотел не просто написать об этом, но и «закрепить воспоминание в своем сердце». Таким образом, «даже в спокойное время я всегда буду испытывать благодарность и поддерживать свой дух, когда появятся другие опасности». Его душа была «легка и довольна», но он знал, что долго так не будет. Опасности, окружающие его, были слишком серьезными [226].

Тридцать первого января Уильям Куни, который доносил капитану о членах команды, «затащил одну невольницу на квартердек к себе и использовал как скотина на виду всех, кто был на палубе». Изнасилованная женщина, которая была известна только как № 83, была беременна. Ньютон заковал Куни, отметив в журнале: «Я надеюсь, что это было первым таким делом на борту, и я полон решимости хранить молчание, если возможно». Не ясно, что именно он подразумевал под словом «молчать». Что, он хотел молчать о таких случаях? Или чтобы молчали такие злодеи, как Куни? Или он боялся услышать громкий протест невольников, когда они узнают о том, что случилось? Вывод Ньютона заключался в его беспокойстве за собственность: «Если что-нибудь случится с женщиной, я обвиню в этом его, поскольку она была на большом сроке беременности».

Вскоре после этого Ньютону приснился странный и тревожный сон. Его ужалил скорпион, и некий человек вытащил «жало», чтобы ослабить боль. Кто-то объяснил ему, что сон пророчит, «что с ним скоро что-то случится», но Ньютон не должен ничего бояться, поскольку вреда с ним не произойдет. Что означал этот сон? Кто был скорпионом, что было жалом и кто был его целитель? Может, речь шла о матросах, мятеже и информаторе Уильяме Куни? Действительно ли рабы готовили бунт, а юнги добыли для них инструмент? Капитан решил, что жало означало богатого черного работорговца по имени Брайен, который обвинил Ньютона в «изнасиловании одной из его женщин». Ньютон опасался причалить, чтобы заниматься делами, поскольку он может оказаться «среди разгневанной толпы торговцев, у которых всегда под рукой яд, если они не осмелятся использовать более открытые методы мести». Ньютон составил заявление о своей невиновности в присутствии другого капитана, его помощника и врача и послал этот документ на берег торговцу. После чего продал ему большую лодку за четыре тонны риса и уплыл.

Ньютон провел восемь с половиной месяцев на побережье, собирая человеческий груз. На судне снова начались болезни, хотя теперь капитан регистрировал смертные случаи не с таким усердием, как во время первого рейса. Возможно, он привык к ним, или, возможно, он не хотел оставлять письменного свидетельства о количестве умерших, которое его хозяин мог бы проверить. В любом случае он понимал, что на этот раз торговля шла лучше, чем у других капитанов на этом побережье, и его благосостояние росло вместе с уровнем здоровья и настроения среди невольников. Опасаясь в течение многих месяцев, «что они постоянно будут пытаться поднять против нас бунт», а также понимая, что «они ведут себя слишком спокойно, что очень подозрительно, потому что они могут выжидать удобный случай», Ньютон заметил, что их поведение и даже их «нрав», казалось бы, стали меняться. Они стали вести себя как «дети в большей семье», а не невольники в кандалах и цепях. «Во всех смыслах они были более аккуратными, обязательными и внимательными, чем белые люди». Ньютон был доволен, но не настолько, чтобы ослабить бдительность. Он и его команда продолжали охранять невольников, «как диктует обычай и благоразумие». Он ссылался на Библию, чтобы подчеркнуть свою уязвимость: «Если Бог не будет хранить город, то его стража напрасно будет бодрствовать». Это было верно для любого судна, но Ньютон полагал, что «еще больше это касается “гвинейского” корабля».

Когда «Африканец» приближался к Сент-Китсу, Ньютон распорядился о том, чтобы матросы подготовили человеческий товар для продажи: рабов «побрили». Он опасался, что торговля будет плохой и что, возможно, потребуется еще один переход к Ямайке или Вирджинии. Описывая долгую стоянку на побережье и продолжительное плавание по Среднему пути, он написал 3 июня: «Мы так долго держали невольников на борту, что их терпение лопнуло, и я уверен, что мы бы их потеряли, если бы пришлось плыть с ними дальше». Этого не случилось, его опасения не оправдались, так как он продал в Сент-Китсе груз полностью — 167 мужчин, женщин и детей. После обычного обратного плавания Ньютон прибыл в Ливерпуль 29 августа 1752 г.

Ньютон снова не оправдал надежд своего судовладельца, хотя он добился большего успеха, чем в предыдущем рейсе. Он взял на борт только 207 рабов, а не 250, которых он должен был купить, к тому же смертность была ниже, чем во время первого рейса. Он потерял 40 рабов — 19,3% от общего количества. Среди матросов умер только один (из 27). Но не это спасло деньги мистера Менести. Он сэкономил на жалованье четверых беглецов и троих уволенных ранее, потому что им не нужно было платить в Ливерпуле.

Снова Ньютон жаловался, что выгоды работорговли на Наветренном берегу «сильно преувеличены».

Третий рейс, 1753-1754 гг.

После короткого отдыха в течение восьми недель, 23 октября 1753 г., Ньютон отбыл из Ливерпуля в свое третье плавание в качестве капитана. Мистер Менести снова дал ему судно «Африканец», чтобы он совершил еще один рейс к Наветренному берегу и Сент-Китсу. Ньютон на этот раз нанял тридцать человек, несколько больше, чем в первый рейс, помня о болезнях и угрозах восстаний рабов. Распределение рабочей силы оставалось таким же, с одним исключением. Ньютон взял с собой старого товарища по имени Джоб Льюис, который переживал не самые удачные времена и оказался на корабле как «добровольный помощник капитана». Четыре члена команды остались в списке с прошлого рейса: главный помощник Александр Уэлш, второй помощник Джеймс Биллиндж и юнги Роберт Кроппер и Джонатан Айрленд. Первые два имели денежный стимул, вторые, вероятно, не имели никакого выбора. Важно отметить, что из простых матросов никого не наняли повторно. Возможно, они сами не хотели с ним плавать, так как капитан принуждал их соблюдать религиозные требования [227].

Ньютон снова оставил полный и подробный график: ранний подъем, прогулка по палубе, чтение двух или трех глав Библии, завтрак. По воскресеньям он проводил религиозные службы для команды в 11:00 утра. Он пил чай в 16:00, после чего проводил «урок Священного Писания» и снова гулял по палубе. Между этими занятиями он занимался делами, хотя его письма свидетельствуют, что он все меньше уделял внимание мирским проблемам и все больше интересовался вопросами благочестия. Он много писал о духовной жизни, меньше о ежедневных корабельных делах. Однако он всегда сохранял оптимизм и писал: «Мы все в добром здравии и хорошем настроении» — и выражал надежду на быстрое плавание. Он прибыл к африканскому побережью без особых инцидентов 3 декабря 1753 г.

Ньютон был вынужден несколько раз укреплять дисциплину, но за это время ни разу не возникла угроза мятежа (как во время предыдущего рейса). Двадцать первого декабря он оказался в щекотливой ситуации. Плотник, который повел себя вызывающе и отказался выполнять приказы других офицеров (пока Ньютона не было на судне), даже «сильно оскорбил» второго помощника, не закончил строить совершенно необходимую баррикаду. Поэтому Ньютон дал ему всего лишь две дюжины ударов «кошкой» и добавил, что «не мог позволить себе заковать его». Два дня спустя он отметил, что «плотник работает над баррикадой». Позже, во время стоянки на побережье, Ньютон имел дело с бегством матроса. Член его команды по имени Мануэль Антонио, португальский матрос, который отправился из Ливерпуля, сбежал, когда лодка, на которой он плыл, остановилась в Качуго. Он говорил о плохом обращении, но все офицеры клялись (возможно, не столь искренне), что «его никто ни разу не ударил». Ньютон полагал, что он сбежал, потому что он был замечен «в краже ножей и табака» [228].

Вскоре после того, как они достигли побережья, Ньютон узнал местные новости: корабль «Скаковая лошадь» был «захвачен», «Приключение» было «полностью потеряно» из-за восставших, а на «Борзой» трех членов команды убили в Киттаме. Торговля шла медленно, а «подлость» торговцев возрастала. Ньютон быстро уставал от «шума, жары, дыма и торговых дел». Он поссорился с Джобом Льюисом, чье богохульство подрывало мечту капитана о положительном влиянии христианства на членов команды. Ньютон также начал волноваться о «грязных вопросах денег»: будет ли этот рейс еще одной неудачей для него. Он писал своей жене Мэри, утешая ее: «Возможно, мы не сможем разбогатеть — но это не важно. Мы богаты своей любовью». Но такое рассуждение не впечатлило бы мистера Менести... [229]

Ньютон решил снова использовать чужое бедствие в своих интересах. Тридцатого декабря он выкупил «Скаковую лошадь», возможно у людей племени сусу, которые захватили и разграбили корабль. Это было маленькое судно 45 тонн водоизмещением, но его корпус был недавно обшит медью. Ньютон заплатил скромную сумму 130 фунтов и назначил своего друга Льюиса капитаном этого корабля. Судно пришлось переоснастить, на что ушло приблизительно три недели. Главная задержка произошла 21 февраля, когда капитан Льюис умер. Ньютон раздал его одежду офицерам и передал команду корабля главному помощнику Александру Уэлшу. Ньютон надеялся, что покупка «Скаковой лошади» послужит интересам мистера Менести, но план был, конечно, корыстным: он послал бы несколько из своих моряков на борт и отплыл бы с побережья Африки раньше, после четырех месяцев, с небольшим грузом в 87 рабов, сократив тем самым опасное пребывание на побережье. Это должно было уменьшить уровень смертности, потому что он оставил «Скаковую лошадь» на побережье, чтобы на корабль собрали остальную часть рабов [230].

Восьмого апреля 1754 г., через день после того, как «Африканец» отбыл с побережья Африки, Ньютон размышлял над новостями и сведениями, которые обсуждали капитанов: «Это было фатальным сезоном для многих людей на побережье. Я думаю, что никогда не слышал о таком количестве умерших, потерянных или пострадавших в течение года. Но я оставался в совершенном здравии и не потерял ни белых, ни черных». (Он расценил смерть Льюиса как смерть на отдельном судне и поэтому не нес за это ответственности.) Все же десять дней спустя, в начале Среднего пути, Ньютон обнаружил, что, пожалуй, поторопился. Он сам заболел изнурительной лихорадкой. Замученный жаром и воспалением глаз, он решил, что умирает. Он был напуган возможностью гибели «посреди этого бескрайнего океана, не имея рядом друга», и решил «готовиться к вечности». Он молился и написал прощальное письмо Мэри.

Но оказалось, что Ньютону повезло, и он не заболел «самой опасной разновидностью» лихорадки и избежал болей и бреда, которые наблюдал среди заболевших матросов и невольников. Он томился в течение 8-10 дней и чувствовал себя «слабым и разбитым» весь следующий месяц, как только лихорадка прошла, даже после того, как судно прибыло в Сент-Китс 21 мая. Одна из причин, почему выздоровление было таким длительным, как считал сам Ньютон, состояла в том, что он великодушно распределил запасы (продовольствия и воды) «среди больных матросов, прежде чем мне самому стало плохо».

После беспрепятственного плавания из Сент-Китса Ньютон оказался в Ливерпуле 7 августа 1754 г. Его третий рейс оказался самым быстрым и во многом самым легким, но было непонятно, будет ли он успешен и в экономическом смысле. Ньютон, конечно, в этом сомневался. Он понимал, что «Африканец» выполнил рейс без особых бедствий. «Он обошел многие церкви в Ливерпуле, чтобы воздать благодарность за благословение, отмечая всюду, что он не потерял ни матросов, ни невольников». Это было замечено и «об этом стали много говорить в городе», объяснял он, «и я полагаю, что это было первым таким случаем». Он считал, это было признаком «Божественного Провидения» [231].

Не важно, испытывал ли он сомнения, или гордость, или то и другое вместе, Ньютон был повторно нанят мистером Менести и скоро нанял команду для нового работоргового судна «Пчела». Прошло только два дня пути под парусами, когда карьера и жизнь Ньютона совершили неожиданный поворот. Как он писал позже, «Господу было угодно остановить меня болезнью». Ньютон перенес апоплексический удар, «очень сильный, который угрожал мне немедленной смертью, и я оставался без признаков жизни и без дыхания в течение приблизительно часа».

По совету врачей он оставил командование судном и работорговлю вообще — но не по своему собственному выбору, как он отметил. В конце концов он нашел работу землемером в Ливерпуле. Пройдут годы, прежде чем он выскажет критические слова о торговле рабами, и пройдут еще три десятилетия, прежде чем он объявит себя противником рабства.

Потерянный и найденный

Джон Ньютон считал, что он был капитаном невольничьего судна не по своей воле. Как он сам писал, «он был доволен, что меня отметило Провидение». Иногда он просил, «чтобы Господь, когда подойдет время, предоставил мне возможность быть там, где я бы мог быть связан со своим народом и обычаями и был бы освобожден от разлук с домом, которые стало все труднее выносить». Среди доводов осуждения работорговли он выделил один из трех. В письме к Дэвиду Дженнингсу с побережья Сьерра-Леоне в августе 1752 г. Ньютон отметил, что некогда он был «потерян» как «несчастный отступник», но теперь, на работорговом судне, как христианский хозяин, снова «нашел себя». Этот жестокий шквал был описан им позже в гимне «О, Благодать! (Спасен Тобой)», который Ньютон написал двадцать один год спустя, в 1773 г. [232].

Христианство Ньютона сыграло двойную роль в его жизни на борту работоргового судна. С одной стороны, оно служило защитой против осознания жестокостей, которые он совершал. Он мог давать клятву в капитанской каюте делать «добро моим собратьям» и в то же время отдавать приказы убивать невольников. С другой стороны, его христианство ограничивало, но не устраняло жестокость, принятую на работорговых судах. Он убеждал себя не забывать свой собственный опыт матроса, которого сурово наказывали на борту «Харвика», и раба, которым помыкали, когда он жил на Банановом острове. Он уговаривал себя не быть жестоким с матросами, которые организовали мятеж среди команды во время его второго рейса. Он привнес определенный христианский патернализм в свои отношения с матросами, но, очевидно, не в отношения с рабами. И даже при том, что Ньютон не был более жесток, чем большинство капитанов невольничьих судов XVIII в., он тем не менее столкнулся с мятежом среди своей команды и восстанием рабов. Он отвечал на это цепями, кнутами и тисками, т. е. настоящим насилием [233].

Когда Ньютон сидел в капитанской каюте 13 июля 1753 г. и писал при свечах своей жене, он оглядывался на свою жизнь, особенно на свое собственное рабство в 1745 г. на Банановом острове, где он находился «в презренном состоянии неволи и болезни». За восемь коротких лет он прошел долгий путь. Теперь он был женат, имел небольшое состояние и положение, стал гордым христианином. Он объяснил, что Бог «вывел меня, как я могу сказать, из рабства в землях египетских — от рабства и голода на побережье Африки к моему сегодняшнему положению». Его судьбу в эту минуту разделял с ним его маленький деревянный мир. Восемьдесят семь мужчин, женщин и детей совершали под его командованием плавание по Среднему пути, чтобы попасть в тяжелую неволю. Ньютон, возможно, сам избежал Египта, но теперь зато работал на фараона. Он был слеп ко всему... [234]

Глава седьмая

Собственный ад капитана

Семья, друзья и любимые собрались на пристани в Ливерпуле, чтобы попрощаться с мужчинами, отплывающими на борту работоргового судна, включая главного помощника Джона Ньютона, когда корабль поднял паруса в сторону Наветренного берега в Африке в начале 1748 г. Работорговля в Ливерпуле быстро развивалась, создавая как широкие возможности, так и серьезные опасности для горожан. «Прощание» буквально означало надежду. Торговцы и капитаны часто заказывали службы в церкви по воскресеньям и просили членов конгрегации упомянуть имена каждого человека на борту судна и молиться за безопасность и успех плавания. Все понимали, что волна рук на пристани может стать последней связью с любым из членов команды, от капитана до юнги. Смерть на море не щадила никого и «никого не уважала», она могла прийти в любое время, особенно в работорговле — как от несчастного случая или болезни, так и от рук человека. Такое прощание перед длинным и рискованным рейсом всегда имело сильный эмоциональный заряд [235].

Капитан Ричард Джексон стоял на квартердеке корабля «Браунлоу», и казалось, что его не трогали чувства толпы. Однако он остро чувствовал, что, когда судно отходит от причала, происходит очень серьезное изменение. Он и его люди оставляли надолго общество — на год или больше, отплывая в места, где такие социальные институты, как семья, церковь, государство и правительство были в недосягаемости.

«С соответствующим моменту самообладанием», о котором писал позже капитан Ньютон, и, возможно, с пренебрежением к религиозному подтексту этого события капитан Джексон прощался с людьми, стоящими на пирсе, и бормотал про себя: «Теперь у меня свой собственный ад!»

Капитаны были облечены сильной властью, потому что они занимали стратегическое положение в быстро развивающейся международной капиталистической экономике. Их власть происходила из морского обычая, но также и из законов и социальной географии. Государство разрешило капитанам использовать телесные наказания, чтобы поддержать «подчинение и порядок» среди команды, так как именно главный человек на корабле связывал рынки мира. Сопротивление капитану рассматривалось законом как мятеж или бунт, наказанием за оба была виселица. Географическая изоляция судна, которое находилось вдали от общественных судебных учреждений, была источником и оправданием раздутых полномочий власти капитанов [236].

Капитан работоргового судна Ричард Джексон был ярким примером человека такого типа. Как и другие капитаны, он был подобен мастеру — высококвалифицированному и опытному ремесленнику, который умел разбираться в сложном механизме. Он обладал техническими знаниями о работе судна, разбирался в естествознании — силе и направлении ветров, течении, расположении земель, морей и неба, а также имел социальные знания о том, как иметь дело с большим количеством людей. Он был торговым представителем разных культур на обширных рынках. Он действовал как хозяин и координатор разношерстной и часто плохо выполнявшей распоряжения команды наемных работников. Он служил начальником, тюремщиком и рабовладельцем, перевозящим сотни заключенных с одного континента через моря на другие. Чтобы преуспеть в этих разнообразных ролях, капитан должен был быть в состоянии «нести ответственность» за себя, за судно, за товар и за невольников [237].

Путь на корабль

«Крау, береги глаз!» — приказал ливерпульский торговец Уильям Эспинелл, когда он отправлял своего одноглазого капитана Хью Крау из города Бонни купить большую партию рабов в июле 1798 г. Крау уже сделал пять рейсов в Африку и продолжал свою долгую успешную карьеру капитана невольничьего судна, сделав еще пять рейсов, из которых один будет последним перед отменой работорговли в 1807 г. Крау оставил мемуары о своей жизни в работорговле, которые были изданы посмертно его друзьями в 1830 г. В них он рассказал о том, какой путь он прошел от места своего рождения до каюты капитана работоргового судна [238].

Крау родился в 1765 г. в Ремси, на северном побережье острова Мэн, расположенного в Ирландском море приблизительно в восьмидесяти милях к северо-западу от Ливерпуля, быстро развивающегося портового города. С юности он был слеп на «глаз с правого борта», однако всегда мечтал о море. Его отец был почтенным ремесленником, который работал на побережье. «Так как я рос в портовом городе, — объяснил Крау, — то, естественно, питал склонность к морской жизни». Отец отдал его в ученики кораблестроителю, где Крау проработал два года и многому научился, прежде чем в семнадцать лет попал в свое первое плавание на корабле, перевозившем уголь. Вскоре он стал начал плавать все дальше и дальше, посетив за следующие четыре года Ирландию, Барбадос, Ямайку, Чарльстон, Ньюфаундленд, Норвегию и другие места. Он испытал морскую болезнь, каторжный труд у насоса, ураганы, плохое обращение (со стороны коллег-матросов), чуть не утонул (но был спасен коллегами-матросами), участвовал в мятеже (вместе с коллегами-матросами) против пьющего и неопытного капитана. После того как Крау прошел пять рейсов, его ученичество закончилось, и он стал простым матросом. Он держал свой единственный глаз всегда открытым, чтобы не упустить свой главный шанс. Он изучил навигацию, купил квадрант и начал продвигаться вверх по морской иерархии.

С самого начала у него было «предубеждение» против работорговли, но, как он объяснил, в конечном счете его соблазнили предложением перейти главным помощником на борт «Принца», плывущего на Золотой берег в октябре 1790 г. Как помощник капитана, он совершил еще четыре рейса в Африку, после чего Эспинелл предложил ему возглавить свою собственную первую команду. После шестнадцати лет в море, половина из которых прошла в работорговле, тридцатитрехлетний Крау взял штурвал «Мэри», судна водоизмещением в 300 тонн [239].

Капитан, которого в 1798 г. нанял Эспинелл, имел типичное происхождение, но не число глаз и не способность выжить в смертоносной работе. Большинство людей стали капитанами работорговых судов после принятия многочисленных мелких решений, а не единственного большого. Они росли на берегу, были «рождены для моря», оказывались на борту работоргового корабля (возможно, не по своему выбору), переживали свой первый рейс, медленно поднимались по иерархической лестнице судна, приобретали опыт, поддерживали свою репутацию среди капитанов и торговцев и, наконец, достигали того, что получали свой собственный корабль. Историк Стивен Берент выяснил, что 80% капитанов британских работорговых кораблей в Ливерпуле и Бристоле в период между 1785 и 1807 гг. попали на них из торгового флота. У некоторых были отцы, которые были торговцами, обычно довольно скромными. Некоторые, как Джон Ньютон, были сыновьями капитанов, другие — капитанов невольничьих судов, как Нобл или Лейс в Ливерпуле и Девольф в Род-Айленде. Но большинство было, как Крау, сыновьями ремесленников, жившими на побережье. Семейные связи часто приводили к капитанской каюте, но только после значительного опыта в море. В среднем, первое работорговое судно капитаны получали в Ливерпуле в тридцать лет и в Бристоле в тридцать один год. Путь на корабль был похожим и у капитанов невольничьих судов на Род-Айленде, хотя американцы на этом специализировались реже. Историк Джей Кутри выяснил, что капитаны делали в среднем 2,2 плавания в Африку, но в целом вся группа из 50 капитанов сделали каждый по 5 рейсов или больше. Автор, который знал несколько семей, вовлеченных в британскую торговлю, заметил, что «такова опасная природа работорговли, что большинство капитанов судов, занимающихся этим, считает удачей сохранение жизни и здоровья после четырех рейсов». «Удача» было правильным словом, потому что капитан, который пережил четыре рейса или больше, зарабатывал целое состояние, которое было значительнее того, что могли скопить люди их происхождения. Это была опасная, но прибыльная и свободно выбранная работа [240].

Торговый капитал

Капитан получал свою команду от владельца корабля или нескольких владельцев, которым принадлежало судно и которые финансировали рейс. После того как его нанимали, он становился служащим и деловым агентом, ответственным за собственность в этой торговле — сложной, опасной, потенциально смертельной и отдаленной от глаз и, следовательно, от контроля вкладчиков. Как сказал ливерпульский торговец Дэвид Туохи, который писал капитану корабля «Блейдс» Генри Муру в 1782 г.: «Вам доверен большой капитал и вам приличествует быть очень осмотрительными во всех ваших решениях, очень внимательным в мельчайших деталях вашего поведения». Стоимость некоторых работорговых судов и их грузов составляла целых 10 000-12 000 ф. ст., что равно примерно 1,6-2 млн долл, сегодня. Власть капитана зависела прежде всего от его связи с капиталистами [241].

Что предлагали капитаны взамен? Опыт двух видов. Первым был морской опыт — знание навигации и технических тонкостей, личные взаимоотношения капитана и матросов. Более конкретным был второй опыт работорговли. Первый опыт был абсолютно необходим, второй не столь обязателен, хотя и желателен, потому что знания владельцев кораблей о работорговле часто устаревали. Несколько торговцев, таких как Дэвид Туохи, служили капитанами невольничьих судов и накопили капитал, чтобы перейти в разряд вкладчиков. Они знали точно, что происходило на этих судах, и они превратили свои знания и опыт в свой бизнес. Большинство работорговцев, однако, никогда не плавало на работорговых кораблях, они никогда не были в Африке, никогда не переживали трудностей Среднего пути. Они знали об опасностях и риске работорговли, и они знали кое-что об атлантических рынках, на которые они выходили, но вряд ли у многих из них было ясное понимание того, что конкретно происходило на борту их кораблей. Ньюпортские торговцы Джекоб Ривера и Арон Лопес прямо заявили о своей неопытности капитану Уильяму Инглишу в 1772 г.: «Мы ничего не знаем о торговле на Наветренном берегу». Большая часть того, что нужно было знать о работорговле, могло быть получено только опытным путем. Торговец Томас Лейланд написал капитану Чарльзу Уатту, ветерану пяти рейсов: «Мы доверяем вашему долгому опыту в Конго». Большинство владельцев невольничьих судов хотели иметь за штурвалом своего корабля капитана, который был проверен и заслуживал доверия, чтобы это был «хороший муж» для собственности торговца [242]).

Судовладельцы писали подробные письма с инструкциями для капитанов, которых они нанимали. Они разъясняли, что должен был делать капитан, когда и куда он должен был плыть и как он должен был вести дело в качестве представителя торговца. Текст писем варьировался частично из-за региональной специфики способов ведения коммерции и частично из-за различия в опыте и темпераменте торговцев, которые это писали, и капитанов, которые эти письма получали. Торговцы, которые сами были капитанами невольничьих судов, часто оставляли длинные, сложные инструкции, так же как и торговцы, которые обучали неопытного капитана. Владельцы судна, которые уже нанимали этого капитана раньше и доверяли его знанию и поведению, писали более короткие письма. Эти бумаги свидетельствуют о способах организации работорговли и о том, как нужно вести этот бизнес [243].

Письма суммировали общее практическое знание работорговли и выражали самые глубокие страхи вкладчиков. Они повторяли основные неприятности, которые будут «свидетельствовать о полном крахе вашего плавания», а именно несчастные случаи, мятеж или восстание матросов и рабов и более всего высокий уровень смертности. Томас Лейланд попросил капитана Цезаря Лоусона в 1803 г. остерегаться «восстания, мятежа и пожара». Как другие торговцы, он также волновался о «высокой смертности как среди афроамериканцев, так и среди европейцев» в работорговле [244].

В большинстве писем выражено беспокойство о пути, который должен пройти корабль, например из Бристоля в Англии или из Бристоля на Род-Айленде, к одному или более пунктам в Африке, о Среднем пути в Вест-Индию или Североамериканский порт и обратно. Иногда торговцы прямо называли африканского или европейского торговца, у которого капитан должен был купить рабов, — у короля Барры или старика Планкетта в Королевской африканской компании. Иногда торговец называл имена агентов, которые будут заниматься продажей «груза» на Ямайке или в Вирджинии. Нужно было учитывать и непредвиденные обстоятельства. Капитан должен уметь оценивать изменение рынков с обеих сторон Атлантики. Многое оставлялось на усмотрение, как написал один из торговцев, «вашему благоразумию, чтобы сделать так, как вы посчитаете правильным в этой ситуации» [245].

Торговцы в Африке имели дело с множеством предметов потребления. Они диктовали капитану, как правильно обменивать текстиль, металлоизделия (ножи, мотыги, медные кастрюли), оружие и другие вещи на слоновую кость или «клыки». Также требовалось золото (особенно в начале XVIII в.), древесина бафия (за ее яркий цвет), воск, пальмовое масло и перец. Одному капитану советовали в торговле активно использовать фактор «любопытства». Но, конечно, главным объектом покупки в XVIII в. был человеческий товар [246].

Большинство торговцев требовали от своих капитанов покупать молодых людей, и если об этом не упоминалось, то это подразумевалось. Хэмфри Морис хотел получить людей возрастом от двенадцати до двадцати пяти лет, по двое мужчин на одну женщину, что было типичным соотношением. Томас Лейланд хотел получить главным образом мужчин, но «в различном исчислении — половину, в основном, негров-мужчин от 15 до 25 лет, три восьмых — мальчиков от 10 до 15 лет, и одну восьмую — женщин в возрасте от 10 до 18 лет». При этом все должны быть «хорошо сложенными, полногрудыми, энергичными и без физических дефектов». Джеймс Ларош, с другой стороны, предпочитал девочек в возрасте от десяти до четырнадцати лет, «очень черных и полных». Один торговец Южно-морской компании сделал путающий запрос в 1717 г., чтобы ему привезли «только девственниц». Сильные, здоровые молодые люди, наиболее вероятно, переживут пребывание на побережье и Средний путь. Торговцы часто советовали капитанам избегать «стариков или женщин с обвислой грудью» или людей с физическими дефектами, такими как грыжа или хромота [247].

Инструкции определили заработную плату для офицеров, но не для матросов, которые подписывали прямые контракты и с которыми обычно договаривался сам капитан. Доход помощников, доктора и самого капитана был более сложным, поскольку в него входила не только заработная плата, но и комиссии и льготы. Пример такого детального расчета был сделан в письме с инструкциями, которые в 1776 г. написала группа владельцев капитану шнявы «Африка» Томасу Бейкеру. Бейкер получал 5 ф. ст. в месяц плюс комиссия — 4 раба с каждой сотни, доставленной и проданной, за среднюю стоимость от продажи. Он также получал еще 7 рабов в качестве «льгот», которые продавались вместе с другими рабами и составляли его собственную выгоду по текущему курсу. Другим офицерам платили (дополнительно к их заработной плате, составлявшей приблизительно 4 ф. ст. в месяц) следующим образом: главный помощник Уильям Рендалл получал двух «льготных» рабов; второй помощник Петер Бирч — одного «льготного» раба; доктор Томас Стефенс одного раба плюс «главные деньги» и еще по одному шиллингу за каждого африканца, который будет доставлен живым в Тобаго. Последний пункт был «стимулом, чтобы заботиться о рабах до места их продажи» [248]. Могло случиться, что судно Бейкера потерпело бы кораблекрушение прежде, чем взять рабов на борт, но, если бы рейс прошел как запланировано, он получал бы 5 ф. ст. в месяц в течение двенадцати месяцев, эквивалент стоимости 10 рабов (из 250 рабов по 28 ф. ст. каждый) и еще 7 рабов за ту же стоимость. Таким образом, он заработал бы приблизительно 536 ф. ст. за рейс, что сегодня составило бы в современной валюте 100 000 долл.

Простой матрос на том же самом судне получил бы 24 ф. ст., или 4500 долл. На большем судне (и, вероятно, за более продолжительный рейс) капитан получил бы 750 ф. ст., как Роберт Босток в 1774 г. (774 ф. ст.) или Ричард Чедвик (993 ф. ст.) в 1754 г. [249]. Капитан Джеймс Пенни потерял четырнадцать моряков и 134 раба на рейсе в 1783-1784 гг., но все же заработал 1940 ф. ст., или больше чем 342 000 долл, сегодня [250].

«Привилегия» и продажа рабов, купленных за свои деньги, вели к значительно большему доходу и ставили офицеров выше простых матросов, что было, в конце концов, главным пунктом доходов. [251].Соглашение о заработной плате связывало интересы капитана (и главных офицеров) в рейсе с вложившим капитал владельцем судна или, другими словами, дало им всем, особенно капитану, материальную долю в рейсе. Делая капитана партнером, разделявшего все риски, торговцы накладывали на него обязательства личного интереса. Как объяснил Мэтью Стронг капитану Ричарду Смиту в 1771 г.: «И в ваших интересах, и в наших доставить груз в целости и сохранности» [252].

Следующей большой проблемой было управление рейсом — как поддержать судно на плаву и сохранить на нем порядок. Здесь судовладельцы давали общие инструкции о том, что судно должно оставаться чистым, отремонтированным и в рабочем состоянии («нужно заботиться о вашем корабле»), с надлежащими продуктами и дисциплиной среди моряков и рабов. Торговцы обычно приказывали, чтобы капитан сотрудничал с другими капитанами, когда они будут на побережье Африки, и выяснял у них новости при каждой возможности [253].

Иногда судовладельцы пытались вмешиваться в непосредственное управление рейсом. Так, ливерпульский торговец Джеймс Клеменс сделал три рейса в Анголу в 1750-е гг. и имел свои соображения о том, что и как должно быть сделано. Он составил подробные инструкции капитану Уильяму Спирсу, опытному капитану, когда он готовился к плаванию на корабле «Смотрящий» в Анголу и затем на Барбадос в 1767 г. Клеменс потребовал, чтобы судно было «чистым», а перед отправкой было «подправлено» так, чтобы нижняя палуба стала сухой и более здоровой для невольников. У него были четкие представления о необходимости свежего воздуха и вентиляции, и он объяснял Спирсу, что нельзя помещать шлюпку и ялик около решеток, чтобы они не мешали циркуляции воздуха. Он также разъяснял, как использовать «регулируемый парус главной мачты», чтобы направлять его вниз и проветривать мужскую уборную внизу. Клеменс хотел, чтобы рабы мылись по вечерам; они должны были «растирать друг друга тряпками каждое утро для восстановления кровообращения и предотвращения опухолей». Он требовал, чтобы их определенным образом кормили, поскольку ангольские рабы были «приучены к очень небольшому количеству пищи у себя дома» и не должны поэтому быть перекормлены. Он хотел, чтобы «несколько белых с оружием постоянно были готовы» предотвратить бунт не только потому, что любое сопротивление опасно, но и потому, что, если мятеж будет подавлен, невольники «начнут тосковать и не станут снова легки в общении». Некоторые из-за этого впадут в меланхолию и зачахнут, поэтому лучше восстание предотвратить. Клеменс также указывал, что команда должна получать немного бренди и табака время от времени, «что будет полезно (если порции будут разумные) и для вас, и для судна». Он предупреждал Спирса против открытого огня около бочек с горючим бренди: «Нельзя нести с собой огонь, когда идут за бренди». После этих и многих других советов он великодушно соглашался оставить остальное на усмотрение Спирса [254].

Торговцы очень боялись несчастных случаев всех видов, особенно кораблекрушения, и в своих инструкциях они настаивали на том, как его надо предотвращать. На деревянном судне особенно опасным был огонь. «Больше всего, — писал Томас Лейланд, — опасайтесь огня, его последствия ужасны». Нужно было с осторожностью использовать свечи для освещения. Дэвид Туохи написал: «Будьте внимательны с порохом и бренди, так много несчастных случаев со смертельным исходом случаются из-за них обоих». Были известны случаи, когда рабы могли случайно или специально подорваться из-за сопротивления и нежелания подчиниться [255].

Сопротивление и матросов, и рабов было вторым большим несчастьем. Матросы, как известно, часто бунтовали, дезертировали и поднимали мятеж. Капитаны были вынуждены охранять груз, особенно ром и бренди, и быть уверенными, что матросы не имеют к ним доступ. Они также должны были быть осторожными, как ясно дал понять Клеменс: «Не позволяйте, чтобы мятежные или пьяные попадали в лодки с невольниками». Страх был двойным. Если матросы сбегали с баркасом или яликом, капитан не только терял рабочую силу, но и важное средство передвижения. Последним несчастьем был прямой мятеж, захват судна командой, что в XVIII в. случалось довольно часто и что было потенциальной опасностью для любых торговцев [256].

Судовладельцы боялись самоубийств и особенно восстания среди невольников. В 1725 г. Исаак Хобхауз и его совладельцы советовали, что невольники должны быть ограничены в свободе и быть закованы в цепи, «чтобы они не выпрыгнули за борт». Хэмфри Морис писал капитану Джеремии Пирсу в 1730 г., что «вы должны опасаться худшего, что может случиться с вами во время намеченного рейса, и особенно надо быть всегда готовым подавить восстание негров». Судовладельцы постоянно убеждали капитанов сохранять бдительность и постоянно вооружать часовых. Один безымянный судовладелец из Новой Англии написал капитану Уильяму Эллери в 1759 г.: «Поскольку у вас есть оружие и люди, я не сомневаюсь, что, если потребуется, вы их правильно используете» [257].

Поддержание надлежащей дисциплины было непростым делом. Судовладельцы предполагали, что капитан будет управлять командой и невольниками в соответствующей манере и что насилие будет использоваться только в качестве устрашения, как было принято на море. Они также знали, что насилие могло легко превратиться в жестокость и что это могло привести к катастрофическим последствиям, таким как мятеж матросов или восстание рабов. Они поэтому пытались разграничить порядок и злоупотребление или, как выразился Хью Крау, необходимость и жестокость, поощряя первое и запрещая последнее. Хэмфри Морис обычно говорил своим капитанам: «Будьте внимательны и добры по отношению к вашим неграм и не позволяйте вашим офицерам и матросам с ними плохо обращаться» [258].

Лечение рабов было щекотливым вопросом, и торговец за торговцем описывали неуклюжий баланс, на который они надеялись: относитесь к рабам по-доброму, но не слишком. Действовать надо с «таким количеством милосердия, которое позволяет безопасность». Другой торговец добавил: «Во время покупки и Среднего пути вы, без сомнения, увидите, насколько уместно смотреть на рабов с вниманием и снисходительностью, которые требует милосердие и позволит безопасность». Этот пункт точнее всего подтверждал признание судовладельцев того, что насилие было существенной частью управления работорговым судном. Инструкции допускали много интерпретаций [259].

Только один торговец, Роберт Босток из Ливерпуля, кажется, когда-либо угрожал наказать капитана, если он плохо будет обращаться с невольниками. В 1791 г., после того, как в Англии и по всей Атлантике начало расти движение аболиционистов, Босток написал капитану корабля «Бесс» Джеймсу Фрееру: «Я особенно прошу, чтобы вы относились к рабам с человечностью и сохраняли их от несчастных случаев и от ваших офицеров или матросов. Они не должны обращаться с ними плохо, когда те заболеют. И если будут получены доказательства того, что вы использовали больных рабов или заставляли офицеров их использовать и т. д., вы в этом случае потеряете свои льготы и комиссионные». Это было серьезной угрозой, поскольку комиссионные и льготы составляли львиную долю дохода капитана. Однако нет никаких сведений о том, что Босток или кто-либо из торговцев когда-либо наказывал капитана за плохое обращение с невольниками [260].

Самую серьезную угрозу представляла, безусловно, высокая смертность, которая резко возрастала в результате несчастных случаев, мятежа или восстания, но чаще всего во время эпидемий. Эта хроническая опасность касалась и матросов, и рабов, так же как офицеров и даже непосредственно капитана. Бристольские владельцы шнявы «Африка» писали капитану Джорджу Меррику в 1774г.: «В случае вашей смерти, которую, мы надеемся, Господь предотвратит, ваш главный помощник мистер Джон Меттьюс должен взять командование над нашим судном и следовать нашим приказам и инструкциям и так далее». В 1801-1807 гг. приблизительно один из семи капитанов умирал во время рейса. Это означало, что торговцы должны были подготовить цепь замен с одним и иногда двумя помощниками, готовыми занять пост капитана. Эта недолговечность власти на борту судна, возможно, увеличивала ее жестокость [261].

Широко известно, что Западная Африка была «кладбищем для моряков», поэтому судовладельцы часто комментировали необходимость заботиться об их здоровье.

Они советовали, чтобы моряки оставались трезвыми, так как несдержанность в тропиках, как полагали, способствовала преждевременной смерти. Они также указывали, чтобы матросам был обеспечен надлежащий уход, «особенно если они заболели или плохо себя чувствуют», и что они не должны перегружаться или переутомляться в жарком климате. Некоторые торговцы понимали, что смертность среди моряков и рабов связана: «Мы рекомендуем вам заботиться о белых для того, что, когда ваша команда была здорова, тогда они будут в состоянии заботиться о неграх» [262].

Здоровье невольников имело еще большее значение. Томас Старк явно дал это понять, когда он написал капитану Джеймсу Вестмору в 1700 г., что «весь доход от рейса зависит от того, как вы будете заботиться о сохранности негров». В 1785 г. два американских судовладельца, Джозеф и Джошуа Графтон, писали об этом же: «Ваш рейс почти во всем зависит от здоровья рабов». Одна группа торговцев убеждала капитана, чтобы он держал овец и коз на борту для того, чтобы делать «бульон» и кормить больных рабов. Постепенно владельцы кораблей все чаще понимали, что длительное пребывание на побережье часто приводит к большему количеству смертельных случаев. Роберт Босток писал капитану Сэмюэлу Гемблу в 1790 г., что во время коротких остановок и быстрых переходов высокая смертность встречается реже. Некоторые судовладельцы даже советовали своим капитанам оставлять побережье, прежде чем судно полностью наберет рабов, чтобы уменьшить смертность. Так, группа бристольских вкладчиков написала в 1774 г.: «Если вы собрали половину рабов, не оставайтесь долго на одном месте, если есть возможность, поскольку риск болезней и смертей очень высок» [263].

Стараясь вникнуть во все детали управления рейсами, торговцы понимали, что все зависело от знаний и усмотрения капитана. Как писали Джозеф и Джошуа Графтон в 1785 г., «мы представляем проведение рейса на ваше усмотрение и благоразумие, не сомневаемся, что вы сделаете все возможное, чтобы служить нашим интересам во всех случаях». Это было необходимо, так как морской «обычай», который давал капитану огромную власть в море, формировал определенное соглашение. Кроме того, африканская торговля была непредсказуема и велась вдали от европейских и американских портов. Самые сложные торговые планы могли потерпеть крах на острых скалах новых и непредвиденных событий. Торговец Морис, например, много лет посылал работорговые корабли торговать в Вайду. Но капитан Снелгрейв написал о том, что король Дагомеи разбил и победил там торговцев в апреле 1727 г. Что теперь? Или Снелгрейв мог написать, что на борту матросы начали мятеж или невольники подняли кровавый бунт. Что делать? Решать должен был капитан [264].

Снаряжение работоргового корабля

Морской врач Томас Бултон издал книгу «Прощание матроса, или Снаряжение гвинейского корабля, комедия в трех актах» в 1768 г. Скорее всего, он писал пьесу на основании личного опыта, так как вскоре он снова плыл на работорговом корабле «Восхищение», вышедшем из Ливерпуля в Кейп-Маунт в июле 1769 г. Но то, что казалось смешным в 1768 г., не было уже таковым в декабре 1769 г., когда Бултон сидел на мачте судна и наблюдал, как рабы подняли жестокое восстание, убив девять его товарищей по плаванию. Благодаря вмешательству Томаса Фишера, капитана корабля «Белка», Бултон выжил и описал эти события в газете «Ньюпортская торговля» 9 июля 1770 г. Его отсчет был буквально «историей падения с вершины вниз» [265].

«Прощание матроса» было, с другой стороны, историческим документом, потому что Бултон с точки зрения офицера рассказал о том, как капитаны и помощники набирали команду работоргового судна. О чем не писал Бултон — соответственно о том, как капитан принимал на работу своих офицеров, особенно первого и второго помощников и врача (как самого Бултона). Небольшой состав офицеров играл важную роль, он являл социальную основу власти капитана на борту судна. Капитан искал опытных мужчин на эти должности, которые знали и уважали традиции моря вообще и пути работорговли в частности. Он хотел найти людей, которым он мог доверять, часто нанимая тех, кто уже с ним плавал раньше и хорошо выполнял свою работу. Лояльность была настолько важна, что на должности офицеров будут иногда вербовать членов семьи. Эти офицеры помогали потом капитану в трудной задаче набора команды. Вероятно, что сам Бултон принимал участие в вербовке и что этот опыт был основанием его пьесы. В комедии он описал правдивые случаи найма для работы в смертоносной работорговле.

Пьеса начинается с того, что капитан Шарп, «владелец судна, стоящего на реке Мерси», и Уилл Уифф, его помощник, набирают команду. Восемь дней шнява стояла на реке, «капитан кипятился, что ни одного человека не могут нанять». Но вот от Уиффа приходят хорошие новости. Он с 5 часов утра искал моряков и уже подобрал двух крепких мужчин, и, возможно, скоро к ним добавится еще один. У него есть знакомая домовладелица, госпожа Кобвеб, которая позаботится о трех пьяных моряках за его деньги. Капитан одобрил помощника и сказал, что это было хорошей работой, но добавил, что нужно «прицепить новую приманку на ваши крюки и снова забросить удочки». Он заканчивает маленьким советом: «Покажите им бутылку со спиртным, стакан и содовую, и они немедленно станут матросами». Грог, «ликер жизни и душа моряка», были основой в комплектовании команды работоргового судна.

Бултон изображает и добровольный, и принудительный вариант найма команды, и не удивительно (с точки зрения офицера), что он описывает их в лучшем свете. Он рассказывает, как капитан и помощник убеждают матросов подняться на борт. Офицеры встречаются с ними в трактире, они уговаривают их, поют вместе с ними песни и пьют грог. Уифф объявляет, что он «рожден для моря» и был «всегда другом моряка». Единственная причина, по которой судно еще не подняло паруса, в том, что он и капитан не могут найти достаточно человечных офицеров: «Нет, мои помощники должны быть мужчинами, в которых есть милосердие». Не будет никаких «тростниковых офицеров» (он имеет в виду бамбуковую трость боцмана) для «братьев-матросов». Капитан Шарп заявляет: «Меня воспитало море», что он «друг матросов», и добавлял, что он — простой и откровенный человек, противник всякой иерархии и притеснений. «Я не господин ваш и не ваш капитан; называйте меня Джеком Шарпом, моряком, и будь я проклят, если я хочу слышать другое обращение — я такой же, как море или берег». Их судно? Это «прекрасная шнява, которая когда-либо плавала по морям». Они связаны с «самой здоровой частью побережья», их рейс непродолжителен, а матросы получат хороший заработок. Капитан и помощник даже обращаются к женам моряков, обещая хорошие условия и безопасное возвращение их мужей. Одна из них, Молл, отмечает с иронией: «Да, если бы все работорговые капитаны имели такой характер, они не испытывали бы недостатка в матросах, которые плавали бы с ними».

Капитан и помощник охотятся за наивными и простаками. Когда шут Боб Блаф спрашивает: «А что за место эта Гвинея?», Уифф отвечает, что это место, где много золота и нет никакой работы, вполне традиционная Утопия или «земля Кокань». Там ничего не надо делать, только «положить голову на колени нежной распутницы, пока она будет перебирать ваши волосы; и когда у нас будет столько денег, сколько мы захотим, мы отправимся на Ямайку и купим красное дерево, чтобы сделать из него сундуки и хранить в них деньги; в то время как реки рома, холмы сахара и горы из лимонов составляют напиток императоров — кто ж не хочет пойти в Гвинею?» Обещание денег и африканских женщин было частью заманивания, и действительно, большинство работорговых судов брали нескольких новичков, оставшихся без работы или только прибывших из сельской местности, у кого не было никакого опыта в море и, возможно, никакого знания о «Гвинее».

Бултон описывает принудительную сторону вербовки, когда два пьяных моряка и друга, Питер Пип и Джо Чиссел, оказались в тюрьме. Туда их отправила домовладелица, которой они задолжали деньги. Ни один не был в Африке, но они знают, что единственный способ выйти из тюрьмы состоит в том, чтобы наняться на корабль к такому капитану, как Джек Шарп, который заплатит их долги. Пип заявляет, что он готов идти. Он клянется протрезветь в Африке и стать «сухим как вяленая рыба». Чиссел колеблется, опасаясь, что работорговое судно будет хуже тюрьмы. Он рассказывает историю о Уилле Уедже, который назвал капитана мошенником, за что тот выбил ему левый глаз. Наконец капитан Шарп увидел их и предложил выкупить. Они колеблются, но вскоре соглашаются. Наконец, команда набрана, и шнява отплывает в Африку.

Два реальных моряка, Силас Толд и Уильям Баттерворт, настаивали, что капитаны далеко не то же самое, что «море или берег». Принимая матросов на работу в порту, капитаны очаровывали матросов и подлаживались под них. Свой первый работорговый рейс Толд провел на борту «Короля Георга», которым руководил Тимоти Такер: «Большего злодея, я твердо верю, никогда не существовало, хотя дома он принимал характер святого». У Баттерворта был подобный опыт с капитаном Дженкином Эвансом на корабле «Гудибрас». Он был «сама снисходительность, вежливость и любезность», принимая на работу на берегу, но на борту судна он стал «угрюмым и злым тираном». Он был «законченным лицемером». Капитан становился другим, как только он получал в распоряжение свой собственный ад [266].

Головорез

В течение нескольких месяцев, пока собирали членов команды (некоторые из которых поднимались на борт в последнюю минуту, трезвые или пьяные, с помощью силы или приманки), капитан готовился к плаванию и работал вместе с одним из судовладельцев, который действовал от имени всей группы вкладчиков. Судно обычно требовало ремонта, это значило, что капитан должен был иметь дело с небольшой армией мастеров — от судомонтажников, конопатчиков, столяров, кузнецов, каменщиков, стекольщиков до мастеров по мачтам и блокам, производителей канатов, монтажников, кораблестроителей, бондарей, живописцев и обойщиков. В конце он должен был убедиться, что все было сделано должным образом. Тогда появлялись поставщики-мясники с говядиной, пекари с булками, пивовары с пивом. Особо важной была вода. Капитан следил, чтобы у врача были все медицинские инструменты и лекарства и чтобы у оружейника были необходимые пистолеты, мушкеты и маленькое оружие, чтобы вызывать благоговение у невольников. Он проверял орудия подчинения: наручники, кандалы, ошейники, цепи, так же как плеть кошку-девятихвостку, расширитель рта и тиски, — все это составляло важную часть груза, поднимаемого на борт и хранимого под замком. Капитан также должен был вести счета каждого члена команды, отмечать оплату, ассигновать часть заработной платы женам или членам семьи и отслеживать покупки моряков в течение всего рейса. Тем временем помощники и команда готовили паруса, оснащение, инструмент и якорь, проверяли все и готовили к отплытию. К тому времени, когда судно выходило в море, капитан полностью управлял всем — техникой, грузом, пищей и водными запасами,так же как всей микроэкономикой и социальной системой. Мир судна был его миром [267].

Как только начинался рейс, капитан укреплял свою повседневную власть над судовыми работами и людьми, которые их выполняли. Он частично передавал эту власть своим помощникам, которые наблюдали за различными работами на корабле, но ни у кого не было сомнений в том, кто всем руководит. Он также устраивал и занимал внутреннее святилище власти — каюту капитана. Здесь он спал, ел более качественную и отдельно приготовленную пищу обычно с судовым врачом и помощниками, вел различные счета: судовой журнал, бухгалтерскую книгу учета продуктов и воды, потребляемую и замененную во время рейса, кредиты и долги с различными торговцами, груз, купленный и проданный. Никто не входил в каюту без разрешения, и только помощники капитана могли к ней приближаться. Каюта также была местом, где капитан укреплял свою власть с помощью тел невольниц, поскольку он обычно брал «жен» или «фавориток» и вынуждал их оставаться в его покоях и доставлять ему сексуальное удовольствие. На борту «Чарльстона» в 1795 г. капитан и все офицеры взяли по 3-4 «жены» каждый и продали их за «хорошую цену», как только они достигли Нового Света. То, что происходило в каюте капитана, всегда было чем-то вроде тайны для команды, но так и было запланировано. Большинство капитанов создавало то, что позже назовут «изоляцией команды». Слишком дружественные отношения с командой или невольниками только уменьшали бы его власть. Дистанция между ним и матросами, формальность отношений и серьезность перевозки груза только ее увеличивали [268].

Укрепление власти было главной задачей капитана. Частично это было морской традицией, частично — вопросом опыта и знаний. Любой капитан, который хорошо знал парусное судно, внушал уважение, которое было сильнее, если капитан раньше уже плавал к африканскому берегу. Другие аспекты власти основывались на заключенных контрактах, которые подписывали матросы, обещая повиновение. Отказ подчиниться привел бы к потере заработка и / или наказанию, которое осуществлял либо сам капитан, либо государство. Власть капитана на борту любого парусника в XVIII в. была персональной, сильной и произвольной. Он знал своих матросов и управлял этим маленьким социальным миром. Но как все понимали, работорговые суда и их капитаны были разными. Поскольку невольничий корабль был наполнен взрывоопасными социально напряженными отношениями, капитаны часто шли на чрезвычайные меры, чтобы укрепить власть с самого начала. Для команды этот процесс часто начинался сразу после того, как они теряли из виду землю.

Много капитанов невольничьих судов принимали властный стиль корабельного лидерства, которому можно подвести итог одним словом: «головорез». Они расхаживали, они бушевали, они запугивали, они ужасали. Одним из лучших примеров такого типа был легендарный Томас «Головорез» Робертс, который провел девять рейсов из Ливерпуля между 1750 и 1768 гг. Как писал Дикки Сэм, ливерпульский автор, который использовал документы и местный фольклор, чтобы написать в 1884 г. историю работорговли в его городе, Робертс был «рожден головорезом». Это была «часть его природы». Но независимо от того, каким он был от рождения и по своей природе, он был известен большими зверствами в работорговле, чем другие капитаны, которые были «бесстрашными, смелыми и жестокими». XIX в. придумал специальное слово bucko (не брезгующий рукоприкладством), чтобы описать этот подвид. Капитан-головорез или помощник-головорез были трудными людьми, которые всегда шли дальше обычных требований корабельной дисциплины. Но это все соответствовало задаче [269].

Один из главных способов, с помощью которых капитан устанавливал свою власть, было частичное или полное запугивание команды. Некоторые капитаны решали с самого начала плавания проявить свою власть: они приказывали, чтобы все мужчины (кроме офицеров) поднимались на палубу со своими сундуками. После этого они их разбивали, ломали и сжигали, обычно ссылаясь на поиск украденного, но скорее утверждая этим символическую уверенность в том, что капитан имеет власть над всеми аспектами жизни подчиненных [270].

Также капитаны выбирали одного члена команды для того, чтобы запугать остальных. Обычно это был юнга, или повар, или черный матрос [271]. Если запугивание иногда заканчивалось убийством (или самоубийством), оно также приводило при случае к зверскому убийству капитана из мести. Так было, например, с капитаном Джоном Коннором, который был убит командой в 1788 г. Его поведение было отмечено непрерывной «варварской жестокостью» [272].

Даже если никого специально не выбирали для запугивания, жесткая дисциплина была обычной на работорговых судах. Самым важным «инструментом исправления» была плеть кошка-девятихвостка, которая легко превращалась в пыточный инструмент. Морской хирург Александр Фальконбридж описал ее как «ручку или стебель, сделанный из веревки трех с половиной дюймов в окружности и приблизительно восемнадцати дюймов в длине, на которой закреплены девять ветвей, или хвостов, с тремя или больше узлами на каждой». «Кошку» использовали в ежедневной социальной работе — от случаев незначительных нарушений и несоблюдения дисциплины до серьезных наказаний как матросов, так и рабов. (Некоторые капитаны отказывались хлестать моряков на виду у рабов, в то время как другие делали это преднамеренно и еще приказывали, чтобы матроса стегал раб.) Некоторые офицеры настольно привыкли использовать «кошку», что даже спали с нею. Цель этих девяти хвостов с тремя узлами на каждом (в некоторые была вплетена проволока) состояла в том, чтобы разодрать кожу жертвы. Но «кошка» не была единственным инструментом поддержания дисциплины. На судне было много предметов, которые можно использовать как оружие: багры с крючком, ножи, вилки, булавки, свайки и болты. Капитаны также не смущались заковывать мятежных моряков в кандалы и в крайних случаях даже в железные воротники, обычно предназначенные для большинства непослушных рабов. Капитан использовал всю технологию насилия, чтобы управлять командой [273].

Некоторые капитаны утверждали свою власть иначе, например, поместив команду на «урезанный паек» по дороге к африканскому побережью или во время Среднего пути. Объяснялось это тем, что из-за неблагоприятных условий плавание удлинялось, провизию достать было трудно, и возникла необходимость ее сохранения. Или капитан просто объявлял, что он нанимал матросов не для того, чтобы их «откармливать». Моряки горько жаловались, считая, что капитан лишал их провизии, чтобы экономить на затратах и, следовательно, увеличить прибыль для себя и судовладельцев.

Еда моряков была невысокого качества, и оно еще ухудшалось во время рейса. Мясо растворялось в рассоле, хлеб так кишел червяками, что они из него просто выползали. Вода была особым источником конфликтов, особенно когда судно находилось в тропических широтах. Многие капитаны невольничьих судов использовали причудливый обычай, чтобы ограничить потребление воды. Бочонок с водой, который охраняли с оружием, устанавливали на грот-марсе. Морякам приходилось подниматься на самый верх, если они хотели выпить воды [274].

Другой важной возможностью контролировать внутреннюю экономику была продажа по раздутым ценам различных вещей, таких как «спецодежда» (рубахи, брюки, куртки, шапки), ножи, табак, бренди и ром, когда корабль был в море. Это также вызывало негодование среди матросов, потому что высокие цены сокращали их заработную плату. В конце длинного, опасного рейса у некоторых матросов не оставалось жалованья, которое им должны были бы заплатить, и некоторые совершали то, что называлось «бристольский рейс», когда они возвращались в порт, откуда начинали плавание, и оказывались еще должниками капитана. Это, в свою очередь, порождало своего рода долговую кабалу, которая давала капитану готовую рабочую силу для следующего работоргового рейса [275].

Торговец

Как только работорговый корабль достигал побережья Африки, капитан превращался теперь в купца, покупая и продавая товары и живой груз у европейских и африканских торговцев на африканском побережье. Знание и опыт требовались как для «торговли на берегу», так и для «торговли на корабле», но особенно они ценились во втором случае и во всех других вариантах прямой торговли без посредников с африканцами. У капитанов невольничьего судна, которые уже вели торговлю людьми в этой специфической области, было большое преимущество. В течение XVIII в. они могли найти переводчиков на почти любой части побережья, и, конечно, многие африканские торговцы говорили на гибридном языке или креольском английском наречии. Все же у капитана, который знал один или более африканских языков, были большие торговые преимущества. Это давало больше возможностей тем, кто «вырос» в работорговле и таким образом изучил с юности африканские языки.

Хью Крау начал карьеру позже, но сделал много рейсов как матрос, помощник капитана и как непосредственно капитан к заливу Биафра, и он гордился тем, что умел говорить на языке игбо. Благодаря своей кипучей энергии Крау стал любимцем среди торговцев, с которыми он вел дела, или он выдавал желаемое за действительное в своих мемуарах.

Установление власти в пределах торговых отношений было делом нелегким, и иногда капитаны прибегали к грозной силе орудий на корабле, которым они командовали. В тех областях, где работорговый корабль мог бросить якорь близко от берега, капитан мог сделать пару выстрелов из орудий в направлении торговой деревни, чтобы «поощрить» местных торговцев доставить большее количество рабов или предлагать их по более низким ценам. Моряк Генри Эллисон свидетельствовал перед парламентом, что в 1760-х гг. он видел семь или восемь капитанов невольничьих судов, устроивших огненный концерт «красными горячими выстрелами» по торговому городку на реке Гамбии, они подожгли несколько зданий, чтобы заставить торговцев снизить цены. В июне 1793 г. нечто подобное произошло в Камеруне, когда капитан Джеймс МакГалли нацелил орудие на каноэ черного торговца, убил одного и потом отправил сообщение, что никто не должен продавать рабов никому другому, пока капитан МакГалли не наберет столько людей, сколько ему нужно. Все же необходимо подчеркнуть, что это было исключение из правил. Большинство капитанов тщательно выстраивали свои отношения с африканскими торговцами, особенно если они рассчитывали на длительные экономические отношения. Торговля зависела в значительной степени от доверия и согласия [276].

Чтобы начать торговлю, капитан приказывал, чтобы матросы достали из трюма разные дорогостоящие промышленные товары, которые будут обменены на человеческий груз. Когда главная палуба судна превращалась в рынок, капитан становился «большим человеком», торгуя наравне с другими «большими людьми», иногда с местным «королем», которому он платил пошлину. Также он подкупал местного главу той или иной группировки и торговцев, давая им dashee, или «подарки», чтобы поощрить доставку рабов на судно. Он угощал их едой и ромом и часто приглашал некоторых из более важных торговцев отдохнуть на борту судна. Сложный, затянувшийся процесс ведения дел означал, что трюм начнет медленно заполняться невольниками, которых отправят в Америку. Работа капитана в качестве торгового и делового агента была описана в подробностях в документе, представленном Уильямом Дженкинсом, плававшим на корабле «Молли» в 1759-1760 гг. во время рейса в Бонни [277].

Дженкинс перечислил товары, которые владельцы судна погрузили на борт, прежде чем он уплыл из Бристоля, и которые теперь были выложены на палубе для продажи. Груз состоял из огнестрельного оружия и боеприпасов, тканей, металла и металлоизделий, алкоголя и других товаров, таких как головные уборы и бусы. Большую часть груза составляли мушкеты (шестьсот штук), короткоствольные ружья, кремни и порох. Затем, в порядке уменьшения ценности, — разные ткани и одежды, произведенные в Англии и Индии; железные копья и медные пруты, ножи и железные горшки; и многое другое. Капитан Дженкинс также имел на борту «1885 галлонов бренди в бочках», так же как в бутылках и маленьких бочонках, которые назывались caggs [278].

Самой замечательной в этом документе была осторожная запись Дженкинса о его деловых операциях с африканскими торговцами начиная с короля Бонни, которому он заплатил пошлины и плату за лес и воду. Дженкинс записал все имена торговцев. Он заплатил dashee Лорду Йорку, Черному Тому, Джентльмену Парламента, Виселице и еще семидесяти пяти другим, которые были разделены на две основные группы, одна из которых была связана с королем, а вторая — с «большим» торговцем Джоном Мендозой. Из восьмидесяти человек, которые получили dashee, пятьдесят восемь никогда не доставили на «Молли» ни одного раба. В примечании было отмечено: «Король Бонни — можно доверять», и были перечислены товары, которые будут даны в обмен на рабов в будущем рейсе. Дженкинс ясно намеревался построить и поддерживать длительные рабочие отношения [279].

Большинство покупок были мелкими, так как торговцы доставляли одного, двух или троих рабов на борт за один раз, что было типично почти по всему побережью. Только три продавца поставили больше двадцати человек; еще шестеро доставили немногим больше десяти, и только несколько человек из них привели по десять человек за один раз. Ведущим поставщиком был Джемми Шарп, который посетил судно 7 раз и продал 28 рабов. Из тех, кто действительно поставлял рабов, 24 торговца получили dashee, в то время как 25 их не получили. Но те, кто имел dashee, доставили 216 рабов, больше, чем три четверти из 286, купленных Дженкинсом. Среди тех, кто продавал рабов, все кроме 15 человек поднялись на борт один раз; в целом эта группа поставила 267 рабов, 93,3% от общего количества. Постоянным посетителем на «Молли» был человек по имени Тиллебо, который поднимался на борт продавать рабов 11 раз. Известно, что капитан Дженкинс провел 160 сделок, чтобы закупить рабов, которые позволили ему «набрать невольников» на свое судно быстрее, чем обычно, — всего за три месяца. В итоге он собрал груз из 125 мужчин, 114 женщин, 21 мальчиков и 26 девочек. Ясно, что такие контакты стоили вложений, и капитан провел свою торговлю успешно. Но капитана ждали новые испытания — теперь, когда на борту появилось 286 своенравных африканских невольников.

Брат капитан

Капитаны работорговых судов устанавливали отношения друг с другом за те несколько месяцев, пока они занимались закупкой рабов на побережье Африки. Здесь, в различных портах, они неоднократно встречались, обедали компанией в два-три и больше человека на различных судах или с африканскими торговцами на берегу, преодолевая изоляцию команды и делясь новостями и полезными знаниями. Уильям Смит, инспектор Королевской африканской компании, отметил, что капитаны и офицеры работорговых судов, стоявших на реке Гамбия в 1726 г., «посещали друг друга ежедневно». То же самое было везде, где было несколько кораблей. Даже при том, что они конкурировали друг с другом, чтобы провести торговлю быстрее и с большей пользой, набрать больше рабов и отплыть скорее в Новый Свет, в целом они действовали в общих интересах [280].

Джон Ньютон посещал и общался с другими капитанами регулярно, обмениваясь полезной информацией всех видов: о государственной торговле, ценах на рабов, о новостях, о бедствиях и катастрофах. Он просил одного капитана забрать его мятежных моряков и непослушных рабов, другого — предоставить врача. Он участвовал в «шутках» с равными себе, большей частью это были, очевидно, сексуальные подшучивания. Другие дразнили Ньютона за рабскую преданность единственной женщине — его жене Мэри; он возражал, говоря, что «они, наоборот, — рабы сотен женщин», многих из которых они купили на побережье. Капитаны общались непринужденно, с привычной легкостью прибегая к языковым особенностям своего ремесла.

Часто информация, которой они обменивались, могла стать вопросом жизни или смерти. Они неоднократно говорили о бедствиях, захвате судов африканцами, кровавыми восстаниями, пропаже без вести матросов, о взрывах и кораблекрушениях. Капитан Стрит передал важные сведения, сообщив с Рио-Понгас новости о Наветренном берегу в 1807 г. Он перечислил тринадцать работорговых судов и сообщил время, когда они планируют набрать невольников и отплыть; он отметил, что их капитаны с большим трудом смогли закупить необходимое количество риса, которым они должны были потом кормить рабов во время Среднего пути; он рассказал, что два судна были повреждены рабами с местной фактории. Он также описал бунт и покушение на капитана МакБриджа и высокую смертность на его судне «Работник», а также о массовом бегстве матросов с судна «Байем» [281].

Главным образом капитаны говорили на встречах о делах — о пригодности рабов и прежде всего о ценах на них, но также об отношениях с черными торговцами (кому можно было доверять, а кому нет), и какие именно товары стремились купить африканцы. Они могли также поделиться запасами, предоставить квалифицированную рабочую силу (плотника или врача), лекарства, продукты или товары — правда только до тех пор, пока такая помощь не угрожала интересам самих торговцев и судовладельцев, на которых они работали. Почетное место на этих встречах принадлежало капитану, который знал местность лучше всего. Матрос Уильям Баттерворт описал обычай, по которому «самый старый» капитан среди собравшихся (в смысле самый опытный) первым вел судно вверх по реке Калабар для торговли [282].

Капитаны также обменивались мнениями о своих офицерах, матросах и рабах. Здесь репутация офицера могла либо подтвердиться и усилиться, либо, наоборот, оказаться уничтоженной, поскольку все капитаны обращали внимание на квалифицированных и надежных людей, которых они могли бы нанять или, наоборот, отказывались бы нанимать в будущем. Они также часто жаловались на докторов и их квалификацию. Они могли обвинить их в том, что те не смогли предотвратить смерти, и в нескольких случаях возникали серьезные конфликты между капитанами и их обычно более образованными и иногда «просвещенными» судовыми врачами [283].

Беседы о матросах и рабах имели тенденцию концентрироваться на их неповиновении. Занесение простых матросов в черный список было одной из задач таких встреч, здесь также принимали решения об удалении мятежных матросов и о замене их на моряков с других кораблей, если это было возможно. Капитаны обменивались мнениями о наказаниях, предлагая друг другу помощь и поддержку. Беседы об африканских рабах, несомненно, были наполнены расистскими оскорблениями в адрес различных этнических групп и их поведения на судне. Существовало неписанное правило братства капитанов работорговых судов на побережье: они, независимо от национальности, приходили на помощь друг другу в случае мятежа команды или бунта невольников [284].

Коллектив капитанов работорговых судов иногда действовал как своего рода правительство на побережье Африки. Когда возникали проблемы и надо было к кому-то обратиться в данной области, то созывался совет, на который приходили все соседствующие капитаны. Как военно-морские офицеры, которые встречались, чтобы совещаться о стратегии сражения, капитаны работорговых судов обдумывали и вырабатывали коллективное суждение о том, как им лучше поступить. Они могли решить судьбу главаря неудавшегося восстания, как просил Уильям Снелгрейв у группы из восьми капитанов в 1721 г. По их приговору корабли должны были подойти как можно ближе друг к другу, вывести всех рабов на палубу, вздернуть преступника на воздух и затем стрелять в него, пока он будет висеть, чтобы все это видели и запомнили урок устрашения. Раб, о котором шла речь, спорил со Снелгрейвом, полагая, что он имеет слишком большую экономическую ценность, которую надо оберегать. Он ошибся. Снелгрейв и другие капитаны были настроены довести до всех невольников сообщение, что так будет с любым африканцем, который убьет «белого». Хью Крау созвал на встречу всех капитанов в Бонни, чтобы спросить, что нужно сделать с помощником, который часто напивался пьяным, разжигая мятеж среди команды и заставляя капитана опасаться за свою жизнь. По их приговору ему было позволено иметь свою каюту (потому что он был из «почтенной семьи в Ливерпуле»), но с него были сняты его обязанности [285].

Капитаны также сильно хвастались между собой тем, как они смошенничали в торговле с помощью алкоголя, пустых бочонков пороха, больших частей тканей, отрезанных от рулонов, в обмане «числом, весом мерой или качеством того, что они покупали, всевозможными способами». Ньютон вспоминал, что «человека, который был самым ловким в таком мошенничестве, сочли самым умным в делах». Это и было искусством торговли. Капитаны в итоге демонстрировали дух товарищества, сообщество интереса, осознание вида. Их встречи представляли своего рода общества взаимопомощи богатых белых людей [286].

Тюремщик

Длительная, неспешная покупка невольников велась в пределах «воинственного мира» на побережье Западной Африки. Невольники проводили на судне по шесть и больше месяцев после того, как их купили, и шесть-десять недель на борту во время Среднего пути. Несколько капитанов попытались разбавить «груз», смешивая народы различных африканских культур и языков, чтобы минимизировать их способность общаться, сотрудничать и сопротивляться, но это было делом трудным, дорогостоящим и непрактичным. Учитывая конкурентоспособность работорговли и природу ее организации с африканской стороны, капитаны почти не имели над собой контроля и поэтому могли покупать рабов и брать то, что они могли получить. В течение этого долгого промежутка времени капитан да и все члены экипажа полагали, что люди, взятые на борт, удерживаются против их воли, и что они сделают все возможное, чтобы сбежать. Власть капитана зависела прежде всего от грубого насилия.

Первый контакт с невольником происходил обычно при осмотре и покупке рабов в крепости, в фактории, в прибрежной деревне или уже на самом судне. В этот момент капитан и доктор оценивали возраст человека, здоровье и его работоспособность. Они также «прочитывали» то, что «отметила родина человека» — ритуальные шрамы, отличительные у каждой западноафриканской культурной группы, и потом на основании опыта выбирали вероятные линии поведения, например народа игбо. Мудрость капитанов требовала не допустить самоубийства, и поэтому за рабами надо все время наблюдать; короманти были непокорными, их нужно было заковывать в цепи; ангольцы были пассивны, их заковывать не надо. С этим была связана оценка отношений, т. е. вероятность, с какой каждый невольник будет сотрудничать с капитаном или сопротивляться корабельному режиму. Если капитан решил покупать данного человека, он предлагал комбинацию товаров и торговался, пока поставщики рабов не соглашались его продать. С этого момента невольник, неважно, был ли это мужчина, женщина, мальчик или девочка, превращался для капитана в цифру. Купленного первым называли № 1 и так далее, пока судно полностью не «собирало рабов» и не было готово отплыть в Америку.

Капитаны различались по степени их причастности к ежедневным занятиям на судне. Большинство оставались несколько отчужденными и отдаленными, их видели только в определенные, ограниченные часы, когда они вышагивали по квартердеку. Некоторые могли появиться среди рабов-мужчин, но только иногда и под вооруженной охраной, и лишь немногие, кажется, спускались к рабам в трюм при любых обстоятельствах. Капитан Фрэнсис Мессервай с корабля «Феррере» выяснил причины такого различия в 1721 г. Соглашаясь с мнением капитана Уильяма Снелгрейва, Мессервай был виновен в «излишней заботе и слишком большой доброте к неграм на борту его судна», в том, что он оказывал помощь, например, в приготовлении и раздаче пищи для рабов. Снелгрейв писал: «Я не мог воздержаться от наблюдений за тем, насколько он был неблагоразумен. Капитану следовало лишь иногда проходить в трюм, он должен наблюдать за управлением на корабле; он должен иметь очень много белых вооруженных людей, когда он туда ходит, или иначе невольники захватят его под свою власть, если рабы наберутся храбрости взбунтоваться».

Мессервай, очевидно, презрел этот совет, так как вскоре начал прохаживаться среди рабов, пока они ели, и невольники «схватили его и выбили ему мозги теми плошками, из которых они едят вареный рис». Они подняли бунт, который долго готовили, во время которого погибло 80 африканцев — кого-то из них застрелили, кто-то утонул (когда они выскочили за борт), кто-то умер от голода, потому что они отказались есть (когда были начаты наказания). Мораль истории для Снелгрейва заключалась в том, что капитан должен соблюдать осмотрительность в повседневных делах, так как пленники изучили иерархию на судне и при первой возможности нанесут удар по самому важному человеку на борту: «Рабы всегда стремятся найти главного человека на судне, которого они скоро отличают из-за уважения, которое проявляет к нему остальная часть команды». Выяснить, кто был самым важным человеком на работорговом судне, не составляло труда [287].

Каждый раз, когда новая группа рабов попадала на борт, капитан и команда старались определить, кто из них мог стать, как они говорили, «стражем или авторитетом для рабов» [288]. Этим людям, по мнению капитана и офицеров, можно было доверять, и поэтому их привлекали для поддержания порядка на корабле.

Тем, кто проявлял лояльность по отношению к своим хозяевам, и особенно если они были влиятельными людьми и их могли послушаться соплеменники на борту, иногда предлагали сделку. «Стражей» выбирали, чтобы они «командовали остальными». Любой, кто знал английский язык, мог служить переводчиком для его или ее соотечественников и, возможно, для других. Женщинам предлагали работу на кухне, иногда они становились личными поварами капитана (что подразумевало несколько иные обязанности). Один африканец работал портным. Но самыми важными были те, кто помогал управлять невольниками и держать их в подчинении. Капитан (или помощник) также предлагали мальчикам, которые могли передвигаться по судну, чтобы они шпионили за мужчинами и сообщали о заговорах [289].

Уильям Снелгрейв рассказал о том, как можно использовать рабов для управления невольниками на судне. Одна старая женщина, очевидно из окружения короля Дагомеи, возможно даже его бывшая жена, потеряла его расположение и была приговорена к смерти. По приказу короля ей связали руки и выбросили из каноэ в воду к акулам. Так или иначе, но женщина пережила это испытание и была спасена матросами Снелгрейва. Они доставили ее на борт судна. Снелгрейв боялся, что король будет мстить, если узнает, что капитан спас эту женщину, поэтому ее спрятали. «Разумная» женщина, понимая, что ее возраст делает ее «бесполезной» рабыней, чувствовала себя благодарной Снелгрейву за спасение и делала все, чтобы помочь ему во время рейса. Из-за высокого социального положения ее хорошо знали многие невольники на борту. Она использовала свое влияние, чтобы убедить их, что «белые люди» были не такими плохими, как им говорили; она утешала пленников, помогая им «успокоить их ум». Она имела особое влияние, как писал Снелгрейв, на «женщин-негритянок, которые досаждали нам больше всего своими криками и воплями». «Благодаря этой женщине там царил теперь такой порядок и спокойствие, которых никогда не было в прежних рейсах». Снелгрейв выразил ей благодарность, найдя для нее «щедрого и хорошего» владельца — Чарльза Данбара из Антигуа. Стратегия сотрудничества могла помочь удерживать порядок на судне [290].

Другой вид сотрудничества или ведения дел был менее добровольным и до некоторой степени не отличался от насилия и сексуального злоупотребления африканскими женщинами на борту. Капитаны, и реже офицеры, брали «фавориток» из числа невольниц, поднимая их из трюма до каюты капитана, что означало просторное помещение, большее количество пищи, больше свободы и, возможно, в некоторых случаях не такая жестокая дисциплина. Такой случай произошел с рабыней на борту шхуны Джона Фокса, которую африканцы знали под именем Амба, а европейцы и капитан называли ее Бетси. Томас Бултон жаловался на африканскую женщину, которая привыкла к своему привилегированному положению с капитаном Джоном Тайтлом настолько, что она завладела властью на судне. Он написал стихотворение «Дизия, африканская леди»:

Копченой красотой он так захвачен,

Что как помощником ее своим назначил;

Она всех в строгости держала

И воду, спрятав, постоянно запирала;

Пока ей можно высоко стоять —

Никто не смеет жажду утолять.

Всякий раз, когда капитан уставал от фавориток, он удалял их из «высокой инстанции» и находил им замену прямо за дверьми своей каюты, которая на многих рабских судах примыкала к женской половине [291].

Капитаны старались заинтересовать чем-то рабов, чтобы обеспечить их хорошее поведение. Хью Крау обучил некоторых невольников работе с орудиями в 1806 г., когда на них напали французские каперы. В свою очередь, объяснял он, невольникам «были выданы пара штанов, рубашки и шапки». Они «очень гордились этим обмундированием» и, таким образом, выглядели больше похожими на команду, чем другие невольники. Многие капитаны давали вознаграждение рабам за работу, которую они делали на борту, выдавая им табак или бренди, например за то, что они чистили трюм. Другими стимулами были бусы, дополнительная порция еды или привилегия не быть закованным в цепи. Во время восстания 1704 г. семнадцатилетний раб заслонил капитана от удара палкой во время мятежа, получив в результате перелом руки. Он был вознагражден тем, что его отпустили на свободу по прибытии в Вирджинию. Эти положительные стимулы были важны для укрепления власти капитана, они помогали сохранять порядок на борту, но при этом не были явными. Работу на судне могли получить лишь немногие невольники, огромное большинство покорялись грубой силе и ужасному насилию [292].

Порядок на работорговом судне во многом зависел от так называемого показательного наказания и его сдерживающего эффекта. Поэтому если такой инструмент дисциплины помогал капитану устанавливать и поддерживать власть среди моряков, то еще более действенным он был по отношению к невольникам. Плеть кошка-девятихвостка использовалась в полной мере, она взвивалась всякий раз, когда невольники находились на палубе, особенно во времени приема пищи. Помощники и боцман пользовались этой плетью, чтобы «поощрить» людей повиноваться приказам — быстрее передвигаться, строиться в аккуратную линию, есть должным образом. Человека, который отказывался от пищи, мог ждать более длинный разговор с этой «кошкой», и действительно, это было единственным способом, который мог заставить его есть. Для тех, кто отказывался, в игру вступал другой функциональный инструмент насилия, speculum oris — расширитель рта. Сама нижняя палуба могла также использоваться для того, чтобы наказывать непокорных, как это было на борту одного работоргового корабля в 1768 г.: «Капитан не переживал за то, что кто-то томился внутри трюма в течение нескольких дней, он считал, что, если они как следует пропотеют, это сбавит их пыл». Когда он наконец позволил им подняться на главную палубу, рабы восстали. После того как порядок был восстановлен, капитан был вынужден пообещать, что «ни одна душа не увидит солнце, пока они не прибудут на Барбадос» [293].

Чаще всего после неудавшихся восстаний капитаны приказывали хлестать, мучить и казнить мятежников на главной палубе, тем самым максимально усиливая террор. В этот момент капитан терял свою изолированность и демонстрировал власть с предельными усилиями и эффектом. Во время таких назидательных публичных наказаний капитан сам обычно держал «кошку» или поворачивал тиски, мучая мятежников и устрашая их соотечественников. Другой инструмент, который часто использовали, назвали «мучителем». Это была большая кухонная вилка, которую раскаляли добела и протыкали тела мятежников. Ничто так не стимулировало жестокость капитана, как желание невольников сопротивляться ему [294].

Дикий дух торговли

Когда капитан Ричард Джексон пробормотал во время отплытия на корабле «Браунлоу», что теперь у него есть собственный ад, он назначил сам себя дьяволом. Многие на борту его судна соглашались с этим, включая его главного помощника Джона Ньютона, который, вспоминая о Джексоне, самого себя изображал святым. Все же в разговорах о своем плавучем аду Джексон сообщил кое-что о себе и капитанах невольничьих кораблей вообще, включая Ньютона. Их власть неизбежно зависела от того, в какой степени они будут использовать жестокое обращение и страдания в качестве средства контроля за людьми; таким образом, все зависело от насилия. Именно поэтому аналогия с адом, где люди испытывают ужасные мучения, была вполне уместна, и именно поэтому аболиционисты с такой легкостью демонизировали капитана невольничьего судна в своей пропаганде. Не все владельцы «гвинейских» судов были дьяволами, но почти у каждого дьявол сидел внутри. Это не было недостатком личности или характера. Этого требовала работа капитана и экономическая система, которой она служила [295].

Ньютон смог понять это только в конце жизни. Он плавал на многих работорговых кораблях матросом, помощником, капитаном и пассажиром и много знал о методах власти разных капитанов. Он настаивал, что было «несколько честных и милосердных людей» в этой торговле. Он знал «несколько командующих африканскими судами, которые были благопристойными и уважаемыми людьми, и они поддерживали надлежащую дисциплину и порядок на судне; но гораздо больше было других». Среди этих «других», включая Джексона, жестокость стала определяющей чертой власти капитана, и она стала общей характеристикой капитанов невольничьих судов [296].

Ньютон видел все цвета жестокости — главным образом багряный, синий и красный. Капитаны обвиняли больных матросов в том, что они ленятся, затем стегали их так, что те умирали от побоев. Капитаны развлекали себя мучениями матросов в течение монотонных часов долгого плавания: «Их главным развлечением было сделать матросов как можно более несчастными». Для невольников, конечно, насилие было более частым явлением. Капитаны навязывали сексуальный террор невольницам. Террор по отношению к мужчинам тоже был сильным, хотя различался методами. Ньютон видел «немилосердную порку, которая продолжалась, пока у бедных существ не оставалось сил даже стонать от страданий, и пока у них едва оставались признаки жизни». Он видел, как невольники агонизировали в течение многих часов и иногда дней в тисках. Он знал одного капитана, который «без всякого интереса изучал вопрос, как сделать смерть мучительной насколько возможно».

Ньютон не мог заставить себя ни изложить полную историю террора на рабском судне читателям своей брошюры «Мысли об африканской работорговле», ни рассказать о нем в отчете специальному комитету палаты общин, где он давал показания. Но он рассказал все в подробностях в частном письме аболиционисту Ричарду Филипсу в июле 1788 г. Он пояснил, что говорил о капитане, с которым он плавал, Ричарде Джексоне, владельце ада на борту «Браунлоу» в 1748-1749 гг. Ньютон «часто слышал о его жестокостях от него самого». (Стоит обратить внимание на слово «часто» и на особую гордость за это.) После неудавшегося восстания Джексон приговорил непослушных рабов к смерти, затем выбрал им разные способы казни. Первую группу «он связал и стал разрубать топором — сначала ноги ниже колена, потом до бедра; то же самое он делал с руками — сначала до локтя и затем до плеч, так что тело превращалось в обрубок, в конце он отрубал им головы. Пока он продолжал эту операцию, он бросал окровавленные части тел в невольников, которые были прикованы цепью на главной палубе».

Так как этого ему показалось мало, капитан Джексон решил наказать другую группу иначе. «Он завязал верхнюю часть их голов веревками, так чтобы оставалась возможность их стягивать рычагом: от поворота рычага веревка натягивалась, пока он не добивался того, что глаза рабов вылезали из орбит. Когда он насытил себя их мучениями, он отрубил им головы».

Неясно, слышал ли Ньютон просто об этих наказаниях, или сам их видел, или даже, возможно, участвовал в них. Личные воспоминания громче, чем звуки истории. Ньютон, возможно, описывал определенный случай на борту «Браунлоу», где было подавлено восстание рабов и они были подвержены дикому наказанию. Безопасность сильнее человечности. Если Ньютон был вовлечен в эту ужасную практику — а скорее всего, он должен был в этом участвовать, и, возможно, даже, как помощник капитана, был палачом, — это был не единственный случай, когда ему было удобно перепутать то, что он делал, с тем, о чем он мог слышать и знать. В своих «Мыслях об африканской работорговле» Ньютон писал, что «видел» использование тисков, «ужасное приспособление, которое с помощью неумолимого винта может нанести невыносимое мучение». Это было в узкотехническом смысле правдой: Ньютон «видел» тиски в действии, потому что сам он использовал их — ни больше и ни меньше. Ньютон писал Мэри, что он был «абсолютным властителем в моем маленьком государстве (за исключением жизни и смерти)». Но история Ньютона о капитане Джексоне ясно давала понять, что «иметь свой собственный ад» означало, что жизнь и смерть исключены не были.

Ньютон развивал теорию о том, почему работорговле были присущи насилие, жестокость и террор. Он объяснил, что большинство «гвинейских» капитанов, но не все, были жестокими или, как он выразился на христианском языке, «бессердечными» в той степени, которая будет непонятна для тех, кто не имел никакого опыта в такой торговле. Он писал: «Дух жестокости завладевает теми (хотя, как я наблюдал, бывают исключения), кто осуществляет власть на борту африканского невольничьего судна, от капитана до низших чинов. Это — дух торговли, который, как отравленный воздух, настолько заразен, что немногие могут избежать его». Насилие и страдание были столь распространенными на работорговых судах, что установление дисциплины и контроля за человеческим «грузом» имело тенденцию непосредственно «зачеркивать совесть, искоренять жалость и милосердие и превращать сердце в сталь, стойкую ко всякой чувствительности». Работорговля, таким образом, порождала и воспроизводила как среди офицеров, так и среди членов команды черствое и суровое моральное бесчувствие.

Однако самым диким и бесчувственным духом все же был одержим капитан — суверен деревянного мира, «абсолютный монарх в своих распоряжениях». Для тех, кто был «воспитан» в этой торговле, приобретение опыта и ожесточение сердца шли рука об руку. Ньютон объяснил: «Многие капитаны выросли в этой торговле; пройдя несколько стадий от ученика и подмастерья до мастера, они приобретают жестокость вместе с опытом и знанием торговли». Обучение жестокости было частью обучения торговле, как понял капитан Боуэн, когда он пытался ограничить свирепое насилие своего помощника, «проявленное в Ливерпуле». Боуэн объявил этого человека «неизлечимым» и избавился от него и затем совершил свой единственный работорговый рейс в качестве капитана. Ньютон тоже был частью системы террора, которая применялась как к матросам, так и к невольникам и которая не только практиковала безжалостное насилие, но и прославляла его [297].

Слова Ньютона подтверждаются мнением многих других, вовлеченных в торговлю. Как объяснял моряк Уильям Баттерворт, «циклоп выковал закаленные сердца офицерам».

Моряк Силас Толд, который был «спасен» от работорговли обращением в христианство в Бостоне в 1734 г., признал, что жестокость капитана и террор были вопросом не личности, а системы. Он сказал о себе с потрясающей честностью: «Я, вероятно, мог бы (при поддержке капитана) показать себя столь же диким, как самый печально известный среди них». Уильям Лей, написав сочинение «Африканец» о работорговле в 1787-1788 гг., сделал такой же вывод. «Жестокое поведение некоторых капитанов» было не проблемой, а частью «общей жестокости всей системы». Таков был окончательный смысл ада Ричарда Джексона на борту «Браунлоу» [298].

Глава восьмая

Громадная машина матроса

Проходя по прибрежным улицам Ливерпуля в пять часов утра 1775 г., двое мужчин вслушивались, не раздадутся ли где звуки скрипки. Один из них был капитаном работоргового судна, другой, по всей видимости, врач; они «искали рабочие руки», чтобы повести корабль в Кейп-Маунт в Африке, где им предстояло собрать живой товар и пересечь потом Атлантику, чтобы добраться до американских плантаций. Услышав музыку, они разыскали, откуда она доносится, «естественно, заключив, что в такое время в таком заведении мог бодрствовать только матрос». Они нашли то, что искали [299].

Момент для найма матросов был неудачный, и они знали это. В Ливерпуле возрастало недовольство, так как работорговцы сократили заработную плату, и скоро тысячи рассерженных матросов хлынут на те же улицы, по которым шли эти двое. Так как им все же надо было набрать команду, они нервно вошли в дверь, откуда доносились звуки скрипки. Там они обнаружили хозяйку заведения, то ли спящую, то ли лежащую в обмороке, или, возможно, даже избитую, так как она сидела на стуле «без головного убора, веки ее были черные как уголь, на лбу большая шишка, и запекшаяся кровь из ноздрей залила нижнюю часть лица». Рядом на опрокинутом столе лежал, как они предположили, ее муж, вокруг валялись пустые стаканы, жестяная кварта и бутылка в пинту^40. Он тоже был в плохом виде. Его парик валялся за дымоходом, куртка сброшена, рука сжимала сломанную трубку, чулки свалились до лодыжек, обнажив ушибы на ногах. Офицеры обошли обоих и пошли на звуки музыки, «если их можно было назвать музыкой». Поднявшись по лестнице, они подошли к комнате, «в которую так и приглашала заглянуть полуоткрытая дверь» [300].

Они увидели слепого скрипача и одинокого матроса, который «прыгал и скакал по всей комнате в одной рубахе и штанах». «Плясавшая звезда» не замечала посетителей, пока, наконец, после очередного «пируэта» матрос не остановился и, заметив их, смерил негодующим взглядом. На грубом «соленом языке» он поинтересовался, что им нужно. Врач понял, что «было бы опасно ему говорить правду» о том, что они нанимают матросов на работорговый корабль, поэтому «скромно намекнул ему», что им нужны люди, чтобы работать на судне, предназначение которого они пока из осторожности не называли.

Моряк ответил «залпом проклятий» и начал ругать посетителей за глупость. Вряд ли найдутся матросы, как он сказал, «которые поверят, что он отправится в море, пока он может платить скрипачу и танцевать всю ночь или спать так долго, как ему захочется». Нет, он не пойдет в море, пока его не погонит туда нужда, а сейчас у него в кармане есть пятнадцать шиллингов. Он собирался вскоре потратить и эти деньги: «Думаю, это случится уже сегодня. Но наплевать на это!» Сейчас он хотел только плясать.

Капитан и врач выслушали его и решили, что на это ответить нечего. Они повернулись, чтобы уйти, но моряк окликнул их: «Послушайте, джентльмены!» Он сказал: «Эта сука с черными глазами там внизу задумала выгнать меня завтра прочь». И теперь он решил сыграть с ней злую шутку, потому что она хотела от него избавиться и сдать констеблю, который упрятал бы его в тюрьму за долги. Тогда она поступит так, как поступают все ливерпульские хозяева и хозяйки: продаст матроса какому-нибудь «гвинейцу» и заберет его аванс за два-три месяца, чтобы расплатиться с долгом. Если господа вернутся завтра, то матрос, как он сказал, мог бы «сыграть злую шутку» и покинуть город прежде, чем она успеет сделать свою грязную работу. Матрос объявил, что он «забыл спросить, куда вы направляетесь», но отмахнулся, решив, что это не имеет значения.

Возвращаясь к прерванной пляске, он проревел: «Ну-ка, играй, старый слепой мошенник!»

Это был веселый морской волк, «бродяга», который плясал, выпивал, сквернословил, не думая о завтрашнем дне. Но он был свободолюбивым человеком и пытался сохранить свою независимость, которую могли обеспечить только полные карманы и его потенциальные работодатели, на которых он смотрел с презрением. Отправится ли он в Африку? Возможно: этот вопрос он оставил открытым. С фатализмом космополита он не интересовался, где именно может пригодиться его морская рабочая сила. Его стремление найти работу было продиктовано исключительно экономической необходимостью. Как пролетарий, он зависел от заработной платы. Он возвращался в море, когда его карманы пустели.

Такие столкновения часто имели место в контексте двух различных, но связанных между собою войн. Первыми были войны между нациями, и это было частым явлением XVIII в. Действительно, в период между 1700 и 1807 гг. Великобритания и ее американские колонии почти полвека вели военные действия против Франции или Испании за рынки, торговлю и саму империю. Когда вербовщики невольничьих судов говорили с пляшущим моряком в Ливерпуле в 1775 г., уже начались события, которые превратятся в войну Америки за независимость. Британия предпримет массовую мобилизацию военной рабочей силы.

Эта мобилизация усилила второй, более древний и менее формальный вид войны между классами за морскую рабочую силу — между королевскими чиновниками, судьями, торговцами, капитанами и офицерами, с одной стороны, и матросами — с другой. Первые старались укомплектовать матросами свои военные, торговые и каперские суда, и часто члены этой группы соперничали друг с другом за право нанимать рабочие руки, но все вместе они боролись с матросами. Они прибегали к насилию или разным уловкам, к обещаниям более высокой оплаты и лучших условий труда, им служили отряды вербовщиков. В этой войне за свой труд матрос боролся за собственную независимость и интересы.

Присоединился ли пляшущий моряк к работорговому судну? Врач не пояснил. Но ясно, что тысячи людей так поступали. Год за годом торговцы и капитаны, так или иначе, находили достаточное количество рабочих рук, которые отправлялись под парусами на множестве судов к западному побережью Африки. Чтобы доставить 3,5 млн рабов в Новый Свет, они нанимали команды, которые насчитывали 350 000 человек. Приблизительно 30% из них составляли офицеры и квалифицированные рабочие, у которых были материальный стимул, и поэтому они совершили больше рейсов, чем простые матросы. Каждый, кто не меньше трех раз ходил в такие плавания, входил в группу квалифицированных морских офицеров, и их число насчитывало примерно 35 000 человек. Если простые матросы (включая юнг и новичков) делали один или два рейса (полтора в среднем), их общая численность составляла приблизительно 210 000 человек.

Как торговцам и капитанам это удавалось? Как они выигрывали войну за морскую рабочую силу или, по крайней мере, как им удавалось достигнуть своих экономических целей в работорговле? Как они нанимали тысячи рабочих рук для торговли, в которой условия труда были ужасными, заработная плата низкой, пища отвратительной, а вероятность смерти (из-за чрезмерно жесткой дисциплины, бунтов рабов или болезней) была высокой? Эта глава посвящена труду и опыту матросов в работорговле на примере жизни и сочинений моряка-поэта Джеймса Филда Стенфилда. Это рассказ о войне, деньгах, классах, насилии, расе и смерти, обо всем, что было связано для моряков с их плавучим рабочим местом, которое Стенфилд назвал «громадной машиной» [301].

Из порта на корабль

Говоря о войне за морскую рабочую силу, врач делает заключения о найме людей на работорговый корабль, которые повторяют строки из произведений Стенфилда. «Тяжелый труд погрузки людей», говорил он, был «безусловно самой неприятной частью неприятного рейса». Морякам не нравилась работорговля, они презирали длительное заключение и «плохое обращение» с ними офицеров. Как и пляшущий моряк с пятнадцатью шиллингами, большинство матросов «никогда не пошли бы в море, если бы у них были гроши в карманах, и только нужда заставляла их идти в плавание, особенно на работорговом корабле». Только после того, как они истратили все свои наличные деньги и накопили долги у местных домовладелиц, только после того, как они оказывались в тюрьме, они соглашались совершить рейс в «Гвинею» — «как цену за их свободу». Только при таких обстоятельствах моряки выбирали «плавание вместо заключения, так как их торопят избавиться от тюрьмы и отправиться на борт судна, где они остаются без надежды увидеть берег, пока судно не доплывет чаще всего до Вест-Индии». Врач, защищавший работорговлю, и матрос, настроенный против работорговли, соглашались друг с другом в том, что работа на корабле невольников была подобна тюрьме [302].

Многие моряки объясняли, как они попали на работорговое судно. Среди тех, кто сделал добровольный выбор, был Уильям Баттерворт, который еще мальчиком увидел кузена, одетого в униформу Королевского флота, и сразу решил свое будущее: он будет моряком. Он сбежал в Ливерпуль в 1786 г., встретил вербовщика, затем познакомился со старым матросом, который предостерегал его против работорговли. Баттерворт не мог возразить ему ни словом, поэтому с непобедимым невежеством спросил: если «другие рискнули своими жизнями и благосостоянием, почему же не могу я?». В итоге он подписал контракт [303]. Уильям Ричардсон, двадцатидвухлетний ветеран двадцати рейсов на судне (перевозящем уголь из Шилдса в Лондон), плавал на «прекрасном судне» по Темзе, влюбился в это занятие и отдался плаванию, не заботясь о том, что с этим может быть связано [304]. Джон Ричардсон был разжалован из гардемарина в Королевском флоте, потому что у него была привычка напиваться и буянить, и был брошен в тюрьму.

Он обнаружил себя на работорговом судне, без морской формы, и начал свой новый путь на борту [305].

Многие матросы попадали на работорговые суда не по своей воле. Силас Толд был отдан в учение в море в возрасте четырнадцати лет. Его хозяин брал его в три плавания в Вест-Индию и затем отправил к капитану Тимоти Такеру на корабль «Верный Джордж», направляющийся в Гвинею [306]. Томас Томпсон однажды нанялся на корабль, плывущий в Вест-Индию, но был «коварно обманом отправлен в Африку» [307]. В другой раз судовладельцы «окрутили его» долгом и вынудили после тюрьмы плыть с жестоким капитаном, которого он презирал [308]. Генри Эллисон совершил десять работорговых рейсов и считал, что некоторые матросы пришли в работорговлю добровольно, но «безусловно, большая часть сделала это по нужде». Некоторые пошли на это, потому что никто их больше не нанимал; некоторые пришли на корабль, потому что у них были большие долги, и они хотели избежать тюрьмы. Эллисон знал много таких матросов и говорил, что они были «прекрасными моряками» [309].

Матросы на работорговых судах имели разное социальное происхождение и занятия — от сиротских приютов и тюрем до почтенных рабочих и даже людей из семей среднего класса. Но в Великобритании и Америке XVIII век ставил матросов на одну из самых последних ступеней на профессиональной лестнице. И действительно, Джон Ньютон описывал их как «мусор нации», как людей, избежавших «тюрем и стеклянных домов»[41]. Он добавил, что большинство из них были «с юности воспитаны в торговле» (как Толд), кто-то был «мальчишкой, сбежавшим от родителей или хозяев» (как Баттерворт), еще часть людей «попали сюда из-за своих пороков» (как Ричардсон) [310]. Хью Крау с этим соглашался. «Белые рабы», которые служили на борту его судов, были, по существу, «отбросами общества»: это были арестанты либо новички в морском деле, выучившие несколько морских фраз и нанятые обманом, небольшое число составляли расточительные неудачники — сыновья джентльменов [311]. Как писал работорговец Джеймс Пенни, некоторые из новичков, плававших на ливерпульских судах, были городскими пролетариями, «праздными людьми из промышленных городов», таких как Манчестер [312].

Защитники работорговли особенно подчеркивали значительное количество landsmen — сухопутных жителей, которые нанимались на работорговые суда. Некоторые утверждали, что они составляли половину или больше каждой команды [313]. Они действительно составляли часть списка матросов, но весьма скромную. Уильям Ситон нанял только двоих, когда он плыл на корабле «Быстрый» в 1775 г. Во время военного рейса 1780— 1781 гг., когда потребность в рабочих руках была крайне высока и все старались нанять работников с суши, на корабле «Ястреб» их было только три из сорока одного члена команды [314]. Те, кто начал работу в море новичками, от рейса к рейсу поднимались по морской лестнице, становясь сначала «полуматросом», потом «матросом на три четверти» за более высокую плату и, наконец, полноценным матросом [315].

Джеймс Филд Стенфилд недооценил число моряков, присоединившихся к работорговому судну по доброй воле, которая часто выступала в тандеме с необходимостью или принуждением. Вербовщики не только «продавали» матросов «гвинейским» капитанам, они поставили их с согласия этих людей, как в случае Уильяма Баттерворта.

Хозяин бросил Томаса Томпсона в тюрьму, после чего он «согласился» пойти на корабль. Выбор был также обусловлен нуждой бедного моряка, который находил место на работорговом судне за сорок шиллингов в месяц в мирное время или шестьдесят и даже семьдесят шиллингов в месяц во время войны, что было на 20-25% выше, чем в других отраслях. Такой матрос также получал гарантируемое количество пищи (хотя и сомнительного качества) в продолжительном рейсе. Многие работорговцы позволяли матросам отдавать часть своего жалованья женам или матерям, которые могли получать эти деньги ежемесячно в порту. И хотя такая практика обычно запрещалась, у людей, которые имели немного денег и нанимались на работорговый корабль, была перспектива частного занятия торговлей в местном масштабе — такими предметами, как ножи или головные уборы, которые можно было обменять на ценные вещи (попугая или небольшой кусок слоновой кости) в Африке [316].

Работорговля прежде всего давала наличность — рост заработной платы за два или три месяца. Это был соблазн, который заставлял матросов присоединиться к торговле, которую они не любили. Простой моряк получал от 4 до 6 ф. ст. (в 1760 г.), что по сегодняшним меркам составило бы между 1000 и 1500 долл., это значительная денежная сумма для бедного человека, особенно в тяжелые времена, а у него была семья, которую нужно кормить. Иногда деньги приводили к дикому и распутному разгулу. Таможенник в Ливерпуле настаивал на этом пункте перед парламентом в 1788 г. Матросы были «беспечным сборищем людей», которые жили только днем сегодняшним и не думали о завтрашнем, поэтому аванс «приводит большую часть из них в самые опасные рейсы». Этот стереотип, несмотря ни на что, отражал истинное положение вещей. Как пролетарии без других средств к существованию, матросы мечтали и нуждались в наличности, даже когда ее цена была непомерно высокой [317].

Работорговля предлагала перспективы роста в должности, хотя и ограниченные, как подчеркнула историк Эмма Кристофер. Как в любой торговле, способные и честолюбивые люди могли бы подняться по этой лестнице, особенно когда умирали те, кто занимал более высокий пост, что в таких плаваниях случалось часто. Силас Толд прошел три рейса как ученик и только затем поднялся выше. Только после более десяти рейсов Генри Эллисон поднялся от положения юнги, как сам он свидетельствовал в 1790 г.: «Должность стрелка была самой высокой из тех, что у меня были когда-либо». Он преодолел стену, которая отделяла бедных от тех, кто получил какое-то образование, необходимое для изучения навигации и ведения журналов [318].

Матросы на работорговых судах были «самой разношерстной командой во всем мире». Многие, возможно даже большинство, были британцами в широком смысле слова — жителями Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии, британских колоний, — но на судах было много других европейцев, африканцев, выходцев из Азии и др. Команда корабля «Брюс Гроув» состояла из 31 человека, в том числе четырех шведов, португальца, индуса и даже черного повара. Американское судно «Тартар» обслуживала меньшая, но не менее разноцветная команда из 14 человек — из Соединенных Штатов (Массачусетса в Южной Каролине), Дании, Франции, Пруссии, Сицилии и Швеции. Бондарь был «почетным гражданином» Сан-Доминго, новой революционной республики на Гаити, а кок судна родился в Рио-Понгас на Наветренном берегу в Африке [319].

Как и кок с «Тартара», многие матросы присоединились к работорговому судну на африканском побережье, и у многих народов, таких как фанти и кру, был морской опыт. Некоторые были grumettoes — кто работал в течение короткого времени на борту работорговых судов на побережье. Другие совершили трансатлантические рейсы. Журнал заработной платы на корабле «Ястреб», которым командовал капитан Джон Смейл и чья команда была набрана от Ливерпуля до Золотого берега и реки Камерун и Сан-Лусии в 1780-1781 гг., перечисляет имена: Акуэй, Ланселоте Эбби, Куджо, Кваши, Ливерпуль и Джо Дик — все они были людьми народа фанти, работавшими за жалованье. Четверым из них дали аванс золотом еще на африканском побережье. Свободные матросы африканского происхождения также присоединялись к судам, когда их рейсы начались в европейских и американских портах, не в последнюю очередь из-за того, что у них было мало возможностей для трудоустройства и мореходство было одним из самых открытых и доступных способов заработать на жизнь. Джеймс Филд Стенфилд, возможно, не понимал ни мотивов этих людей, ни соблазна в виде денег для тех матросов, которые были беднее его, что, в свою очередь, заставляло его недооценивать роль выбора, необходимого для многих [320].

Культура простого матроса

Каждый моряк, который пришел на борт работоргового корабля, делал это в рамках классовых взаимоотношений. Он подписывал контракт с торговцем и капитаном, поставив иногда только крест вместо имени, чтобы трудиться за денежное вознаграждение. В течение следующих 10-14 месяцев все они будут вести совместную жизнь на корабле: плыть в Африку и Америку, выполнять различные виды работ, жить, есть и спать в условиях твердой иерархии и жестокой дисциплины. Они были частью миниатюры, осколком классового общества на судне [321].

Все же каждый матрос не поднимался на борт как самостоятельная личность. В большинстве случаев он принадлежал сильной и самобытной культуре, как выяснил Сэмюэл Робинсон во время двух рейсов, когда он мальчишкой плавал на борту работорговых судов в 1800 и 1804 гг. Матросы, у которых он учился, выработали свой собственный способ изъясняться (этот язык был полон морских фраз и метафор), собственную походку (широко шагая, чтобы сохранить равновесие на палубе во время качки), собственный способ видеть и воздействовать на мир. Все это было основано на их совместной и опасной работе. Жизни матросов зависели друг от друга, и их социальные отношения отражали эту главную истину. Робинсон отметил, что у них была «сильная привязанность друг к другу и к своему кораблю». Солидарность была профессиональной повесткой дня, и любимой поговоркой среди матросов была «Один и все».

Робинсон также отметил, что матросы испытывали привязанность к своей работе, поскольку плавание было единственной жизнью для человека, сильного духом. С аутсайдерами этой культуры могли и поступали одинаково. Моряки мало уважали сухопутных жителей и презирали солдат, с которыми они дрались по любому поводу. Последствия этого для африканцев, особенно выходцев из внутренних районов, будут весьма значительными. На борту судна матросы издевались над мальчишками и новичками, они могли их бить и мучить. Но постепенно за долгое время плавания новые члены постепенно входили в мир матросов, частично обучившись работе, частично пройдя ритуальное посвящение, как, например, когда новичков крестил Нептун при «пересечении линии» тропика Рака или экватора в первом же дальнем рейсе. Эмма Кристофер отметила, что матросы практиковали «вымышленное родство», чтобы включить в свой круг рабочих разных специальностей, национальностей, культур и расовой принадлежности. Разношерстная команда нашла единство в работе. Они становились «просмоленными братьями».

Учиться быть матросом означало уметь встречать без страха опасность и жить так, как хотелось. Физическое и умственное превосходство было поэтому основой культуры матросов, как Робинсон отметил: «Было хорошо известно, что моряки, как класс, имеют веселый, безрассудный характер, они склонны видеть во всем светлые стороны и стойко переносят лишения и усталость, которые привели бы в уныние и парализовали любых других людей, и то, что они считают комфортом, является лишь скрытым страданием». Пережитые вместе опасности и страдания матросов создали определенную этику взаимопомощи. Робинсон выяснил, что матросы были «добры, чистосердечны и щедры». Это была не просто моральная позиция, но стратегия выживания, основанная на понимании факта, что распределение рисков спасает всех. Лучше поделиться тем, что у тебя есть, в надежде, что кто-то другой поделится с тобой, когда у тебя ничего не будет, чем-нибудь или всем, что будет у «просмоленного брата». В результате такой уверенности, как отметил Робинсон, «стремление к богатству считается подлостью, не достойной никого, кроме самого низкого негодяя».

В эту культуре глубоко укоренилась оппозиционная чувствительность, которую Робинсон описал на примере раздачи пищи, когда на борту его судна делили мясо и хлеб среди матросов. «Вместо выражения благодарности», которую Робинсон ожидал услышать, «все начинали проклинать свои глаза, и руки-ноги в частности, и говорить, что никто из них не был никогда на борту подобного борделя, и выражали общее пожелание, чтобы судно, капитан и его владельцы, все до единого, были посланы в определенное место, которое нельзя назвать». Эти отношения нашли выражение во время рейса в различных формах сопротивления: в дезертирстве, мятежах и пиратстве. Против концентрированной власти капитана простые матросы утверждали снизу свою собственную власть. Они также обладали властью над теми, кто был ниже их и кто определял границы их профессиональной культуры.

Работа на судне

На пути из британского или американского порта до Западной Африки моряки занимались тем же, как и на большинстве глубоководных судов. Они несли вахту — на правом и левом борту, ими руководил капитан, или главный помощник на небольших судах, или несколько помощников на больших. Все были на палубе, работая весь день, с 8:00 до 18:00, затем отдыхали по четыре часа до и после следующего утра. Помощник или боцман следили за вахтами, ударяя в судовой колокол или свистя в свисток. Небольшой отрезок времени, который имел каждый матрос для отдыха, мог быть отменен в случае непогоды, когда были необходимы все рабочие руки, чтобы регулировать паруса и сохранять курс корабля. Уильям Баттерворт жаловался, что он «никогда не наслаждался сном за весь рейс» [322].

В каждой вахте матросы были разделены по 5-6 человек, которым помощник капитана еженедельно выдавал паек. Как свидетельствовал один из работорговцев в 1729 г.: «Обычно паек, который выдается матросу во время рейса в Африку, составляет пять фунтов хлеба в неделю на каждого человека. Кроме этого, он включает кусок говядины от четырех до пяти фунтов (вес до того, как мясо было засолено), который делится на пятерых матросов в день, а также пинту или полфунта гороха в день или смеси гороха и муки». Этот рацион разбавлялся рыбой, если моряки были достаточно умелыми, чтобы ее поймать. Грог и иногда бренди были также важными частями еженедельного рациона, и из-за них часто возникали ссоры. Иногда капитан сокращал паек, уменьшая количество пищи и питья, что неизбежно приводило к проклятиям, особенно если рацион в каюте капитана оставался неизменным [323].

Работа, которую выполняли матросы, была традиционной — удерживать, натягивать, регулировать паруса (часто наверху мачты), чтобы собрать или развернуть парус, вести судно в нужном направлении за штурвалом (обычно в течение двух часов); все это проходило под руководством помощника капитана на вахте. Многие капитаны клялись, что у них на борту никто не будет бездельничать, и каждый рабочий час был заполнен до отказа — вплоть до уборки палубы. Матросы плели циновки, толстые сети из пряжи или маленьких веревок, чтобы защитить груз от трения, делали сетки. Когда судно приближалось к африканскому побережью, матросы спускались в трюм и выносили оттуда товары для обмена.

Однако работорговый корабль имел несколько отличительных черт. На судне, где охрана и вахта были вопросом жизни и смерти, стрелок проверял и чистил пушки. Он также был обязан следить за короткоствольными ружьями и орудиями, в то время как другие матросы готовили боеприпасы и патроны. Моряки вязали сеть, которую использовали, чтобы предотвратить бегство невольников с корабля или не дать нежелательным африканским торговцам подняться на него. Капитан Уильям Миллер на корабле «Черный принц» отметил в своем судовом журнале в 1764 г.: «Люди занимаются плетением сетей и других необходимых вещей». Моряки также пересчитывали и складывали раковины каури в мешок для торговли^42 [324].

Когда работорговое судно подходило к побережью Африки, матросы становились больше чем моряками. Они продолжали выполнять работы на судне, следили за якорем, поднимали паруса, чтобы корабль мог держать нужное направление, особенно если капитан хотел вести «курсирующий рейс», в котором он закупал рабов в нескольких местах, что было распространено на Наветренном берегу. Матросы убирали судно, чинили паруса, восстанавливали оснащение, охраняли склады. В это же время они, как пояснил Джеймс Филд Стенфилд, строили навес из соломы или парусины над большей частью палубы, обеспечивая защиту от палящего солнца и сохранение пленников, которых купит капитан. Как только начинались покупка и продажа, матросы садились в шлюпки и баркасы и отплывали иногда на большие расстояния от судна на берег и обратно, чтобы поддержать связь с другими кораблями, привезти на корабль товары, людей, пищу (зерно, рис, воду). Как только все было приобретено и как только капитан начинал покупать рабов, менялась социальная функция матросов: они превращались в тюремщиков. Они оставались таковыми 7-10 месяцев или больше до возвращения, из которых 5-7 месяцев они проводили на побережье и 2-3 месяца во время Среднего пути, пока судно не прибывало в пункт назначения — в американский порт.

Как только невольники оказывались на борту, «вахта» приобретала новое значение. Капитан требовал от охраны не отлучаться и сохранять бдительность на главной палубе в любое время, даже если невольников там не было. Каждый вахтенный был вооружен, кто-то пистолетами, другие мушкетами. У всех были ножи с шнуром на рукоятке, за который нож привязывался к запястью матроса, чтобы невольники не смогли его легко вырвать и отнять [325]. Главной заботой во время рейса было не допустить побегов и бунтов, которые казались рабам легко осуществимыми — ведь берег еще был рядом и у них была надежда вернуться домой (даже при том, что по дороге его или ее ожидали новое пленение и перепродажа). Задачей матроса было сохранять бдительность и беречь новую живую собственность капитана и судовладельца.

После того как не менее десяти невольников были доставлены на борт, всех их заковывали или связывали. Под руководством капитана и помощника, так же как оружейника или стрелка, матросы надевали на рабов кандалы, связывая мужчин парами, левыми запястьем и лодыжкой одного за правые запястье и лодыжку другого. После этого всякий раз, когда невольники выходили на главную палубу, матросы проверяли цепи на ногах и скрепляли их в группу по 10 человек на палубе. Матросы должны были проверять кандалы на мужчинах тщательно и регулярно, по крайней мере два раза в день, утром и вечером [326]. Женщин и детей обычно не связывали, если только они не оказывали сопротивление и были покорны. Как только все было готово, члены команды строили «баррикаду» и оснащали ее мушкетами. Два матроса оставались на посту рядом с четырехфунтовым орудием, «повернув ствол так, чтобы обстрелять главную палубу, если случай к этому вынудит» [327].

Пока судно заполнялось, моряки следили за повседневной жизнью пленников в трюме и на главной палубе. В трюме моряки помогали «рабам убираться», т. е. чистить те места, где каждый раб сидел или лежал во время Среднего пути. Главный помощник и боцман, с плетью кошкой-девятихвосткой в руке, контролировали эту уборку; второй помощник и стрелок следили за женщинами. Моряки помогали сковывать невольников вместе, «следя за их руками и ногами и заставляя их сидеть при этом неподвижно». Того, кто «не добирался быстро до своего места», подгоняли «кошкой». Джордж Миллар, который служил на корабле «Кентербери» во время рейса в Старый Калабар в 1767 г., писал: «Я должен был заботиться о рабах, следить за уборкой и не давать им драться друг с другом» [328].

Когда невольники находились на главной палубе в течение дневных часов, часть матросов спускалась в трюм, чтобы убрать их помещения. Иногда эта работа выполнялась непосредственно невольниками, но чаще матросами, которые искренне презирали такое занятие. У этой работы было несколько видов, что-то было повседневной обязанностью, что-то нужно было делать по необходимости. Постоянной задачей был вынос бочек с нечистотами. Александр Фальконбридж писал: «В каждом помещении стояли три или четыре больших ведра конической формы, около двух футов в диаметре в основании и одного фута сверху; к ним, когда необходимо, подходили негры». Матросы также натирали палубу, используя песок и другие абразивы, чтобы удалить высушенную грязь, рвоту и слизь. Один раз в неделю или две матросы после чистки окуривали помещения разными способами. Капитан Уильям Литтлтон требовал поставить «раскаленный брусок в уксус», чтобы дым проникал повсюду. Моряк Сэмюэл Робинсон писал, что на судне нижняя палуба «сохранялась в идеальном порядке, она была вымыта и вычищена песком два раза в неделю, просушена с помощью жаровен и окурена уксусом и табачным дымом; в то время как большие бадьи с нечистотами закрывались и устанавливались на надлежащих расстояниях» [329].

Другая ненавистная работа матросов заключалась в охране трюма и рабов. Не все капитаны требовали этого; некоторые считали достаточным запирать рабов внизу и проверять их только утром. Но на многих судах капитаны требовали выполнять эту обязанность, и Уильям Баттерворт оставил детальный отчет о том, к чему это приводило. После неудавшегося бунта капитан Дженкинс Эванс «посчитал необходимым, чтобы один человек находился в мужском помещении по ночам». Когда Баттерворт услышал, что настала его очередь идти туда, он чуть не умер от ужаса. Он подумал: «Незавидная ситуация!» Но поскольку это был приказ, он и второй матрос были назначены нести вахту именно в трюме. Мечтая, чтобы невольники оказались бы в своих «родных лесах» и чтобы сам он находился в безопасности «в родном городе», Баттерворт спрятался, чтобы избежать этой обязанности. Но напрасно: его нашли и отправили вниз на четыре часа. Когда Баттерворт добрался до своего поста, он нашел человека, которого должен был сменить «на самом верху лестницы», ведущей в трюм, «его руки крепко сжимали решетку, а в глазах стояли слезы». Он был напуган, как и Баттерворт, который сел столь далеко от рабов, как только мог, «на самом почтительном расстоянии». Время шло медленно, пока он слушал звон кандалов на невольниках из племени короманти и главарей из народа игбо после бунта, которых сковали цепью по десять человек. Баттерворт был в шоке от того, что вскоре был вынужден встать на вторую четырехчасовую вахту, во время которой ему пришлось использовать свою кошку-девятихвостку (которую он назвал «мандатом власти на нижней палубе») и ударить «старого преступника». Тот, хотя и был закован, смог приблизиться к нему. Баттерворт хотел спать, но боялся, что его разорвут на части, если он задремлет. Он начал медленно говорить с невольниками игбо около лестницы, надеясь найти в них союзников. На следующий день во время новой смены он решил, что его политика сработала, и она дает ему гарантию безопасности. Немного позже он узнал, что планировался новый бунт. У двоих мужчин, которых Баттерворт «охранял», оказались большие ножи. Очевидно, его посчитали слишком незначительной мишенью [330].

Именно поэтому другой важной обязанностью матросов был ежедневный поиск у пленников острых инструментов или каких-либо предметов, которые можно было использовать в качестве оружия против команды в случае восстания, или против себя в случае самоубийства, или друг против друга в частых ссорах, которые вспыхивали в жарких, переполненных трюмах. На некоторых судах это значило обрезать ногти потенциальным мятежникам. Все матросы должны были следить за более свободными женщинами и детьми, чтобы они не передавали инструменты через решетку вниз в трюм. Матросов посылали вниз, чтобы они пресекали драки, которые вспыхивали во время конфликтов из-за мест, болезней, чистоты или из-за культурных различий. Хвастаясь своей человечностью (без очевидной иронии), работорговец Роберт Норрис объяснял, что такое внимание было необходимо, чтобы «сильные не угнетали слабых» [331].

Каждое утро около восьми часов, если погода была хорошая, одни матросы брали оружие, в то время как другие выводили невольников снизу, ставя мужчин перед баррикадой, женщин и детей — в кормовой части. После того как мужчин заковывали в цепь на палубе, матросы помогали им вымыть сначала лица и руки, затем тела, пока врач ходил рядом, слушал жалобы и искал первые признаки болезней. Около десяти часов матросы раздавали завтрак, который обычно состоял из африканской пищи в зависимости от того, из какой местности был невольник: рис для жителей Сенегамбии и Наветренного берега, зерна для жителей Золотого берега, ямс для людей из заливов Бенин и Биафра. Матросы также разливали в миски воду. После еды они собрали посуду и ложки и все это мыли. В полдень приходило время других дел. Важная роль среди них отводилась так называемым «танцам».

Врачи и работорговцы полагали, что упражнения помогут поддержать здоровье невольников. Поэтому каждый день африканцы были обязаны танцевать (а на многих судах и петь). Танец мог принимать разные свободно выбранные формы под аккомпанемент африканских инструментов (играли в основном женщины) или тоскливого звона цепей (звенели в основном мужчины). Некоторые отказывались принимать участие в этих упражнениях, другие делали это тайком. К тем, кто отказывался, приходила «кошка», которой владел помощник или боцман.

То же самое касалось приема пищи: некоторые люди отказывались есть, преднамеренно или из-за болезни и подавленности. Насилие вынуждало их подчиняться. Идеальным инструментом принуждения была вездесущая «кошка», к которой прибегали офицеры. Многочисленные свидетели отмечали, что она тем не менее срабатывала не всегда: многие все равно отказывались есть, принуждая применить к ним другие, более сильные средства, включая раскаленный уголь и, наконец, speculum oris — расширитель рта. Матросы помогали проводить эти пытки, но инициативу на себя не брали.

В определенное время дня мужчинам и женщинам предлагали хлеб и иногда трубку с табаком и глоток бренди. На некоторых судах женщинам и девочкам давали бусины, чтобы они могли делать украшения. Обед раздавали около четырех часов, обычно он состоял из европейского продовольствия — гороха с соленым мясом или рыбой. Многие повара делали dab-a-dab — смесь риса, небольшого количества соленого мяса, перца и пальмового масла. В конце дня, где-нибудь между 16:00 и 18:00, мужчин уводили и запирали внизу. Женщины и дети обычно оставались на палубе дольше, пока их тоже не запирали в темноте на 12-14 часов [332].

«Танец» и прием пищи правдиво свидетельствовали о работорговом корабле: офицеры приберегали для себя средства насилия. Только капитану и врачу, как сказал Исаак Уилсон, было разрешено наказывать рабов на борту судна. Другие с этим соглашались. Александр Фальконбридж утверждал, что только капитану, главному помощнику и самому врачу разрешили использовать кошку-девятихвостку. Простые матросы редко владели «кошкой», и, как правило, только в двух ситуациях: когда они спускались вниз или в случае наказаний за неудавшееся восстание [333].

В последнюю очередь работа матросов состояла в подготовке невольников для продажи, когда судно приближалось к порту назначения. Как подчеркнула историк Эмма Кристофер, это было своего рода производством, в котором матрос превращал африканского пленника в товар для продажи. Прежде всего они снимали кандалы с запястий и лодыжек мужчин приблизительно за десять дней до прибытия, чтобы позволить натертым ранам зажить. Потом невольников мыли, брили бороду и иногда голову мужчинам и использовали разные снадобья, чтобы скрыть их раны. Седые волосы сбривались или перекрашивались в черный цвет. Наконец, матросы натирали тела африканцев пальмовым маслом. Весь этот процесс повышал ценность товара. Благодаря рабочим рукам матросов на судно были погружены дорогостоящие предметы потребления, вскоре доступные для продажи [334].

Моряки, рабы и насилие

Ливерпульский автор Дикки Сэм описал жестокую действительность жизни раба, прошедшего этот путь: «Капитан запугивает матросов, матросы мучают рабов, сердца рабов разрываются от отчаяния». В этих словах заключена важная правда. Насилие спускалось вниз от капитана и офицеров к матросам и невольникам. Матросы, часто сами избитые и оскорбленные, изливали свое тяжелое положение на еще более презренных и бессильных пленников. То, как это происходило на любом корабле, в значительной степени зависело от капитана, который имел огромную власть для управления кораблем по своему усмотрению. Несмотря на то что капитаны и офицеры были главными агентами дисциплинарного насилия, именно матросы держали передовую линию фронта социальной войны на судне. Это нужно подчеркнуть особо, потому что Джеймс Филд Стенфилд в своем драматическом изложении работоргового путешествия имел тенденцию смешивать матросов с рабами [335].

Наименее задокументированный тип насилия на невольничьем корабле был, вероятно, самым распространенным — это было грубое, иногда жестокое повседневное обращение. Доктор Экройд Клакстон, врач на корабле «Юный герой», отмечал, что капитан Молино обращался с невольниками хорошо, но матросы — плохо. Однажды на судно была доставлена группа больных рабов, которых на палубе укрыли парусиной, скоро она вся была перепачкана «их кровью и слизью, которые они не могли сдержать». Матросы, которые должны были убирать эту парусину, рассердились и жестоко их избили. Это так напугало больных рабов, что они после того «ползали к бадье и сидели там, напрягая внутренности». Это, как отметил врач, привело к разрывам «прямой кишки, что было невозможно полностью излечить». Таким был один из тысяч случаев повседневного террора [336].

Самый большой взрыв насилия со стороны команды судна следовал за неудавшимся восстанием рабов. Главарей на глазах всех невольников страшным образом наказывали на главной палубе. Когда офицеры уставали от исполнения наказания, они передавали «кошку» матросам, которые продолжали снимать кожу с жертв. В другом случае матросы, как было известно, замучили побежденных мятежников, разрезав в нескольких местах их кожу ножами. Иногда матросы должны были применять ужасающие средства наказания. Они не только удерживали невольников в заточении, но и злобно наказывали тех, кто попытался из него убежать.

Крайнюю степень насилия, совершаемого командой, когда «работа» включала в себя прямое убийство, иллюстрирует случай на борту другого судна в 1781 г. Капитан Люк Коллинвуд плыл со своей командой из 17 человек и «грузом» из 470 с трудом собранных рабов из Западной Африки на Ямайку. На судне вскоре началась эпидемия: погибли 60 африканцев и 7 членов команды. Опасаясь, что рейс будет «испорчен», Коллинвуд собрал команду и сказал: «Если бы рабы умерли от болезни естественной смертью, это была бы потеря владельцев судна; но если они были выброшены живыми в море, это была бы потеря страховщиков», которые застраховали рейс. Некоторые члены команды, включая помощника Джеймса Келсала, возражали, но Коллинвуд настоял на своем, и тем же вечером команда выбросила 54 раба, связав им руки, за борт. Они выбросили еще 42 человек два дня спустя и 26 невольников через некоторое время. Десять пленников наблюдали отвратительное зрелище и выпрыгнули за борт по собственной воле, совершив самоубийство и доведя число смертей до 132 человек. Коллинвуд позже притворился, что он был вынужден так поступить из-за нехватки воды, но ни команда, ни невольники не были посажены на урезанный паек, и на судне, когда оно причалило, все еще было 420 галлонов воды. Дело рассматривал суд, потому что страховщик отказывался заплатить требуемые суммы владельцам, которым был предъявлен ответный иск. Расследование этого дела обнародовало жестокость работорговли, и, как оказалось, оно стало поворотным моментом для аболиционистов, таких как Олауда Эквиано и Гранвиль Шарп, стоявших в начале набиравшего силу движения. Возможно, это было самым захватывающим злодеянием за 400 лет истории работорговли. И оно во многом произошло из-за согласия матросов выполнить приказ и выбросить живых людей за борт [337].

К одному из самых важных аспектов насилия, творимого командой над невольниками, обратился преподобный Джон Ньютон в своей брошюре «Мысли об африканской работорговле», изданной в Лондоне в 1788 г. Он нарисовал пугающую картину:

«Когда женщин и девочек берут на борт судна, голых, дрожащих, испуганных, почти замученных холодом, усталостью и голодом, они часто удивляются экстравагантной грубости белых дикарей. Бедные существа не могут понять язык, который они слышат, но взгляды и манеры им хорошо понятны. Добычу делят на месте и сохраняют, пока не представится удобная возможность. Там, где сопротивление и отказ были абсолютно бесполезны, никто не рассматривал даже возможности простого согласия».

Далее Ньютон заявил, что «это не предмет для выступления», даже при том, что «чудовищность» того, что происходило на работорговых судах, была в то время «немного известна здесь». Возможно, он и другие аболиционисты считали это слишком тонким предметом для общественного обсуждения, или, возможно, они уклонялись от этой темы, потому что такое насилие находилось в противоречии с их желанием сделать британского матроса жертвой работорговли и объектом всеобщей симпатии. Его не нужно было изображать как «белого дикаря», сексуального хищника, последовательного насильника. Все же такими некоторые моряки и были. Вполне вероятно, что кто-то из них нанимался на работорговые рейсы в первую очередь из желания иметь неограниченный доступ к телам африканских женщин. Томас Бултон подразумевал это, когда в его пьесе «Прощание матроса» помощник говорит с потенциальным матросом о «мягкой африканской распутнице», которая ждет, чтобы он нанялся на корабль. Что подумал бы настоящий моряк, когда он присоединился к род-айлендскому работорговому судну под названием «Свободная любовь»? [338]

Работорговцы приложили все усилия, чтобы уменьшить эту проблему, подчеркивая, что «хорошее обращение» на борту судна не означало злоупотребления женщинами-рабынями членами команды. Член парламентского комитета, занимающийся расследованием, спросил у Роберта Норриса: «Были ли попытки предотвратить насилие белых мужчин над черными женщинами?»

Норрис решительно отвечал, что «капитан отдавал такие приказы именно с этой целью». Задававший вопросы, очевидно, сочувствовал работорговле и, возможно, считал такой ответ недостаточным, поэтому он переспросил, чтобы убедить всех присутствующих в том, что к сексуальному насилию на корабле не относились терпимо. Он спросил: «Если британский моряк совершал насилие над негритянской женщиной, разве он не был бы строго наказан капитаном?» Норрис ответил, что его «резко порицали, конечно». Джон Нокс добавил, что обычно этот вопрос оговаривался в контракте, и, если моряк оказывался виновным, с него брался штраф — жалование за целый месяц [339]. «Хороший порядок», описанный торговцами, согласно Ньютону (чье знание работорговли опиралось на более раннее время), был довольно редким явлением. Говоря о команде, Ньютон написал: «На борту нашего судна их сдерживали, и так же бывает на других судах, но такая сдержанность далеко не общее правило». Все зависело от капитана, у которого была власть защитить рабынь, если он этого хотел. Ньютон знал несколькиъ капитанов, которые поддерживали надлежащую дисциплину, но они составляли меньшинство: «На некоторых судах, возможно на большинстве, такое поведение никто не ограничивал». Любой, кто делал свою работу должным образом, «мог делать то, что ему нравилось». Преподобный Уильям Ли добавлял, что работорговые рейсы часто демонстрировали «разного рода общение» и дикие «сцены распущенности». Вопросы морали, как сокрушались оба чиновника, никогда не ставились [340].

На борту судна остро вставала проблема классовых различий. Большинство свидетелей корабельной жизни соглашались, что у офицеров был неограниченный доступ к рабыням, чего не было у простых моряков. Александр Фальконбридж написал, что «на борту некоторых судов простым матросам разрешают общаться с теми из черных женщин, чье согласие они смогут обеспечить». Ни один из писателей не задумался над тем, что могло означать «согласие» в ситуации, когда женщины не имели ни защиты, ни прав и были, по словам Ньютона, «брошены без всяких ограничений на произвол первого встречного».

И все же отрывочные сведения дают понять, что кто-то из африканских женщин входил во взаимоотношения с матросами, что подразумевало некоторую долю их согласия. Возможно, это была возможность для женщин улучшить свое положение, т. е. заключить стратегический союз с одним человеком в качестве защиты против других хищников. Чем выше в корабельной иерархии находился ее защитник, тем лучше и надежней была защита. Когда моряк брал такую женщину себе, он давал ей возможность пользоваться его провизией, что спасало деньги капитана и судовладельца. Ли предположил, что некоторые такие союзы приводили к трагическим сценам, когда судно прибывало в американский порт и наступало время продажи невольников. Он сказал, что «женщины-негритянки, когда их забирали от моряков, с которыми они сожительствовали», иногда пробовали «броситься за борт или сбежать с судна» [341].

Нет оснований считать, что события, описанные Джоном Ньютоном, разрывавшие сердце капитана, меньше относятся к матросам. Скорее наоборот, это касалось их больше, потому что матросы были в ежедневном тесном контакте с невольниками, с которыми они разделяли жизнь от 2 до 10 месяцев рейса. Некоторые капитаны говорили о том, что необходимо ограничивать матросов и вмешиваться в процесс, в котором они сами занимали председательствующее место. Уильям Снелгрейв был уверен, что отчаянные восстания невольников были вызваны «плохим обращением с этими бедными людьми, пока их перевозили на наши плантации». В 1791 г. капитан Королевского флота Джон Сэмюэл Смит свидетельствовал, что у него была неприятность среди матросов на работорговом флоте, потому что они были так больны, что стали представлять угрозу заразить других мужчин на борту его судна. Но те двое, на которых он сумел надавить, «оказались такими жестокими, бесчеловечными молодцами, что мы были вынуждены прогнать их с корабля, хотя они и были хорошими моряками» [342].

Список погибших

Вдоль всего побережья Западной Африки моряки сталкивались с барьерным коралловым рифом необычного вида. Он состоял из микроорганизмов и был поэтому крайне патогенным, что сделало этот район могилой для «белых людей». Половина европейцев, которые путешествовали к Западной Африке в XVIII столетии, большей частью это были именно моряки, умерли в течение года. Первыми причинами высокой смертности были «лихорадки» — малярия и желтая лихорадка, которую переносят как москиты, оказавшиеся на борту судна, так и насекомые, которые размножались в стоячей воде внизу корпуса судна. Другими причинами смерти были дизентерия, оспа, несчастные случаи, убийства и иногда цинга.

Частые болезни (при отсутствии должного ухода), вместе с тяжелой работой и плохими условиями жизни (изнуряющим трудом, плохой пищей и жесткой дисциплиной), означали, что команда на борту работоргового судна часто умирала в еще больших пропорциях, чем невольники. Хотя бывало иначе, в зависимости от причин и периодов (больше во время плавания вдоль побережья и в начале рейса) и с вариациями в зависимости от африканского региона: Золотой берег был сравнительно здоровым местом, бухты Бенин и Биафра — более смертоносными.

Изучая высокий уровень смертности среди членов команд на 350 бристольских и ливерпульских работорговых судах между 1784 и 1790 гг., комитет палаты общин нашел, что умерло 21,6% моряков, что соответствовало численности, указанной Томасом Кларксоном, и совпадает с современными исследованиями. Примерно 20 тыс. британских моряков умерли между 1780 и 1807 гг. Для моряков и африканских невольников, живущих в течение нескольких месяцев на борту рабского судна, это путешествие было само по себе борьбой за жизнь [343].

История работорговли полна ужасных историй о смертях членов команды в результате болезней, когда рейсы заканчивались крахом. Один капитан в 1721 г. назвал своих больных моряков «ходячими призраками». В судовом журнале следующего столетия есть запись о моряках, которые напоминали «воскресших мертвецов». Чаще всего это было результатом болезней, а не сопротивления. Капитан Дэвид Харрисон принес новости в Провиденс, Род-Айленд, в 1770 г. с реки Гамбия, где «целая команда» брига «Элизабет» умерла, оставив стоять на якоре корабль-призрак. В 1796 г. капитан Кук из Балтимора «потерял все рабочие руки, кроме одного негра и мальчика». Иногда опустошались целые семьи моряков. Когда Иосиф Боуэн из Баррингтона, Род-Айленд, умер на побережье Африки в 1801 г., газета отметила, что его отец потерял в море пятерых сыновей за пять лет [344]. Свидетели имели в виду не только невольников, когда называли работорговые суда «морским лазаретом», местом, где люди страдали от всех видов смертельных болезней [345].

Жуткий портрет раненых и погибших рисуют ходатайства моряков или их семей перед Торговым обществом в Бристоле от имени мужчин, которые проводили на судах по пять или больше лет. Джон Филдинг заработал цингу, из-за которой он потерял пальцы на левой ноге. Бенджамин Уильямс страдал от язв на ногах, в итоге правую ногу ему ампутировали. У Уильяма Виктора были поломаны обе ноги, когда на него рухнула балка помещения для невольников, которое он строил на палубе для продажи рабов в Вирджинии. Джон Смит и Корнелиус Калаган «были охвачены депрессией из-за того, что восставшие невольники лишили их зрения». Тем, кого просто покалечили, еще повезло. Джон Гренвил умер после падения с главной палубы. Ричард Рат «утонул, когда каноэ перевернулось у побережья Африки», Уильям Девис и шесть остальных моряков утонули, когда перевернулся их баркас. Джеймс Хардинг был отравлен африканскими торговцами, а Джордж Хенкок был убит во время «восстания рабов» [346].

Условия на судах были настолько плохими, что моряки иногда совершали самоубийство, особенно когда их запугивали капитан или его помощник. Капитан Томас Такер так ужасно оскорбил повара Джона Банди, набросившись и нанеся ему удар в лицо, что жизнь бедного человека, как написал Силас Толд, «стала печальной». Когда он намекнул, что он выбросится за борт, его товарищи по плаванию попытались отговорить его, но однажды утром в восемь часов он все же «утопил себя в море». Томас Джульетт, пятнадцатилетний мальчик на борту «Брюса Грова», заявил после плохого обращения с ним помощником судна, что он «устал от такой жизни», и скоро исчез. Ирландский мальчик по имени Пэдди сделал то же самое на борту «Англичанина» в 1762 г.: ему угрожал помощник телесным наказанием за то, что он не вскипятил чайник вовремя, в итоге мальчик выпрыгнул за борт и утонул [347].

Физическое уменьшение численности команды, которое начиналось на побережье Африки, и рост смертности в течение Среднего пути создавали буквально фатальное противоречие: команда болела, слабела и умирала как раз в то время, когда на судно попадало большее количество невольников. На борту оставалось слишком мало рабочих рук, чтобы плыть под парусом и принимать меры по предотвращению восстания рабов. Очевидец на борту работоргового корабля писал: «Мы скрываем смерть моряков от негров, выбрасывая тела за борт по ночам, чтобы не дать им искушения поднять восстание, видя, что среди нас так много заболевших и умерших и нас теперь осталось всего 12 человек». Кроме того, одним из преимуществ баррикады было то, что рабы не видели, что происходило за ней, и, таким образом, не могли понять, сколько моряков были еще живы и работали на той стороне [348].

Когда матрос умирал, проходила простая церемония похорон, потому что они были «простыми людьми», ради которых никто не заботился о сложных ритуалах. Если это происходило на побережье Африки, капитан обычно предпринимал некоторые усилия, чтобы захоронить тело на берегу (в торговом порту Бонни, например, было специальное место на реке для погребения моряков). Если это происходило в море, труп зашивали в мешковину или старую парусину и выбрасывали вниз с привязанным к ногам пушечным ядром, чтобы тело утонуло. Но даже это скромное погребение ожидала опасность, главным образом со стороны акул, которые, как было известно, разрывали труп на части прежде, чем он опускался на дно. Много моряков окончили свой путь не просто в безымянной могиле, но став «пищей для рыб». Это был позорный конец жизни [349].

Такие люди оставили не много следов. Жизнь простого матроса Джорджа Гловера закончилась по неизвестной причине на борту корабля «Эссекс», которым командовал капитан Питер Поттер, 13 ноября 1783 г. Поттер разрешил забрать некоторые предметы из личных вещей моряка. По морскому обычаю они были проданы «с мачты» его товарищам по плаванию, а доход предназначался вдове или членам семьи. Самой ценной среди вещей Гловера была его куртка, проданная за тринадцать шиллингов и шестипенсовик. У него было две пары брюк, одна из которых была «ни на что не годна». Остальное составляли две рубашки (шерстяная и фланелевая), ботинки, пара чулок, пара застежек, сумка и ничего не стоящая шляпа. Одну из рубашек, ботинки и шляпу он купил у капитана во время рейса за высокую цену. В конце все, что Гловер имел на борту судна, стоило меньше, чем полтора фунта, и даже эта сумма была довольно сильно завышена, так как моряки всегда старались помочь семье погибшего, покупая вещи дороже, чем они стоили. Другие умершие матросы оставляли немного больше или немного меньше, чем Гловер. Один человек оставил после себя «говорящего попугая, заботу о котором взял на себя бондарь» [350]. Когда такие корабли, как «Эссекс», возвращались в Ливерпуль, там проходила «печальная церемония». Семья и друзья членов команды собирались в доке, куда вставало судно, чтобы услышать, как кто-то на борту читал вслух «список погибших» [351].

Мятеж и дезертирство

По дороге с Золотого берега в 1749 г. капитан «Антилопы» Томас Сандерсон приказал матросам вернуться на палубу. Несколько человек отказались. Те, кто все еще признавал его власть, выполнили второй приказ, чтобы арестовать пять человек, оставшихся внизу. Они заковали Эдварда Саттла, Майкла Симпсона, Джона Тернера, Уильяма Перкинса и Николаса Барнеса в кандалы. Сандерсон хотел избавиться от них и поэтому передал на другое торговое судно, стоявшее на якоре поблизости. Тем временем три других члена команды захватили баркас и удрали [352].

У капитана Сандерсона появилась проблема, и не только из-за мятежа. У него в трюме было значительное количество пленных рабов, и он потерял одну треть своей команды. Поэтому он вернул пятерых мятежников на борт, но они снова отказались работать, и на сей раз они были вооружены ножами. Когда Сандерсон продолжал настаивать и приказал сняться с якоря, Джон Тернер пригрозил, «что убьет первого же человека, который притронется к цепи, чтобы вытащить якорь». В итоге Сандерсон обратился за помощью к другому работорговцу, капитану Холмсу, который приехал на борт и сделал выговор команде. Мятежники угрожали выкинуть его за борт. Сандерсон понял, что он больше не может рассчитывать на повиновение со стороны собственной команды, поэтому он обратился к голландскому капитану, который прислал к нему свою группу моряков. Они подавили волнение и поместили мятежников снова в кандалы.

Однако из-за нехватки рабочих рук Сандерсон освободил их снова, вероятно после того, как они дали клятву повиноваться, но которая вскоре испарилась в прибрежном тумане. На сей раз моряки подняли мятеж и потребовали, чтобы Сандерсон «сам стал пленником». Они захватили власть и заковали Сандерсона, врача и некоторых других в цепи, пообещав, что им не причинят вреда. Позже они посадили капитана и его сторонников в лодку, снабдили провизией и отправили на берег. Их подобрал работорговый корабль «Вероника», чей капитан Джозеф Беллами шел на помощь оказавшемуся в таком же бедствии другому капитану. Беллами немедленно отправился в преследование за «Антилопой». В конце концов мятежники были пойманы и в третий раз закованы в кандалы.

После возвращения на свой корабль капитан Сандерсон обнаружил на борту много пустых бутылок и, что более важно, подготовленный порох (для защиты или, наоборот, для взрыва судна, он не уточнил). Он также выяснил, что его ценный груз «товаров из Индии» (хлопковые ткани) был вскрыт командой и ткани были розданы женщинам-невольницам. Когда кто-то спросил закованных мужчин, что они планировали сделать с судном, один из них, возможно капитан Тернер, как его назвали, сказал, что «часть команды была за то, чтобы идти в Бразилию, а другие за то, чтобы отвести судно к острову Евстафии и там избавиться от него». Он упомянул рабов в трюме. Мятеж был только частичным освобождением.

Заявление на судебном разбирательстве, которое сделал помощник врача Уильям Стил, ясно раскрыло причины мятежа. Во-первых, несколько моряков решили, что Сандерсон нарушил главный обычай, являющийся железным правом матросов на грог. Жалуясь, что Сандерсон не давал им «крепких напитков, как было в обычае судовладельцев», два матроса решили взять решение этого вопроса в свои руки. Они ворвались в чулан, нашли алкоголь, освежили глотки, напились и поссорились с капитаном Сандерсоном. Второй причиной стали «плохие и неустроенные условия жизни на борту и поведение капитана по отношению к ним», что, очевидно, включало насилие. Когда Сандерсон объявил, что они поплывут под парусами далеко на восток к побережью Гвинеи, на палубе поднялся ропот недовольства. Моряки «сказали, что капитан обращался с ними так плохо в начале плавания, что они решили сойти на берег, иначе он будет обращаться с ними хуже, чем на других судах», подразумевая корабли, которые торгуют в этом районе. Его тирания усилилась бы в изоляции. Третьей причиной (или, возможно, это была иллюстрация второй причины) было избиение капитаном боцмана. Несколько членов команды смели возразить капитану и говорить, что он «не должен бить старика» (подразумевая боцмана, который был пожилым). За этим последовала громкая ссора, во время которой команда говорила с капитаном «на плохом языке». Конфронтация, которая, очевидно, имела место ночью перед первым прекращением работы, возможно, была решающим моментом [353].

Капитану повезло, что он сохранил жизнь [354]. Мятежники на борту судна «Попытка» в 1721 г. выпороли капитана Джона Ро, в то время как на других судах капитанов убивали, обычно по тем же самым причинам, как и на «Антилопе» [355]. Мятежник на борту «Абингтона» в 1719 г. прокомментировал условия службы, воскликнув: «Черт побери, лучше быть повешенным, чем так жить!» [356] Моряки на борту «Бакстона» в 1734 г. обезглавили капитана Джеймса Берда топором. После того как голова была отрублена, матрос Томас Уильямс вздохнул от облегчения: «Будь проклят, собака, наконец я сделал это. Мне жаль, что это не было сделано раньше». Через два года восставшие моряки на борту «Жемчужины» пощекотали нервы капитану Юстасу Хардвику и другим, спрашивая, помнят ли они судьбу капитана Берда, и угрожая, что с ними произойдет то же самое [357]. На борту «Тьюксбери» в 1737 г. «молодые парни» из матросов избили капитана по лицу и выбросили его за борт. Мятежник Джон Кеннеди, как слышали, сказал, что теперь «у них будет достаточно рома», в то время как Джон Рирден сказал, что теперь капитан «не убьет полдюжины из нас».

Арестованные и доставленные в крепость Кейп-Коста, где их судили и признали виновными, двое из мятежников были отданы на семь лет в услужение к торговцам, пять других были повешены на воротах крепости [358].

Некоторые мятежники становились пиратами, особенно в 1710-х и 1720-х гг., когда такие моряки, как Робертс на «Черном Барте», бороздили моря, грабили суда и создавали кризис в атлантической системе торговли. То поколение пиратов было сокрушено кровавой кампанией военно-морского патрулирования, тем не менее мятежники на побережье Африки иногда превращались в пиратов. В 1766 г. офицер работоргового порта Аномабо уведомлял торговцев, что «побережье кишит пиратами и что один из таких кораблей имеет на борту 34 человека и хорошо оснащен орудиями и стрелковым оружием». Пираты захватили 12-14 маленьких судов, они «имели на борту 1200 стерлингов товарами и 50 унций золотого песка». После мятежа на борту «Черного принца» в 1769 г. моряки «подняли черный флаг» и изменили название судна на «Свобода» [359].

Матросы участвовали и в других формах сопротивления кроме мятежа и пиратства, обычно это было дезертирство. Эмма Кристофер доказала, что частым явлением был побег на побережье Африки. Все же для моряков и для рабов, которые сбегали с судов, свобода была труднодостижима, так как работорговцы (которые были всегда союзниками капитанов) обычно хватали и возвращали сбежавших обратно на корабли (за особую плату). Акулы, которые медленно кружились вокруг судов в западноафриканских водах, также сдерживали моряков, мечтавших о побеге, хотя некоторые предпочитали встретиться с одним чудовищем, чтобы избежать другого. Другим фактором против дезертирства было решение самих моряков. Так, один из них объяснил на суде, что он и его помощники «намеревались спастись» от своего капитана в Бонни, но не сделали этого, потому что это было «дикое место, населенное каннибалами» [360].

Конец рейса

Для моряка работорговый рейс всегда заканчивался одним из четырех вариантов: смертью, сопротивлением (дезертирство или мятеж, у которого, в свою очередь, могло быть несколько результатов — от спасения до повешения), законным или незаконным сходом на берег в порту после Среднего пути и, наконец, сходом на берег в порту приписки после обратного пути.

В конце Среднего пути многие капитаны оказывались перед проблемой. На двухсоттонном судне требовалось 35 человек команды, чтобы они могли обеспечить охрану 350 невольников, теперь им нужно было везти сахар (или другой груз) в пункт назначения, но капитан, желая сэкономить, оставлял только 16 или меньше человек. Что случилось с внезапно ставшими лишними членами команды? Некоторые умерли, некоторые сами пожелали покинуть капитана и судно с ликованием, даже несмотря на потерю жалованья. Но много матросов хотели сохранить с трудом заработанные деньги и возвратиться в порт приписки, не в последнюю очередь к семьям и друзьям. Работорговые капитаны разрабатывали стратегию, как им поступать с этим излишком рабочей силы [361].

К концу Среднего пути, вместе с улучшением обращения с невольниками (чтобы подготовить их к рынку), капитан начал обращаться с командой, или по крайней мере с частью из них, очень жестко, в надежде, что кто-нибудь из них оставит корабль, когда они доберутся до порта. Так поступали не все, но многие капитаны, поэтому такая практика была широко известна. Как свидетельствовал в парламенте в 1790 г. лорд Родни, военный человек, моряк, герой, спаситель Британской империи, «рыцарь самого благородного ордена Бани, адмирал Уайта и вице-адмирал Англии»: «Я полагаю, было много случаев резкого обращения капитанов на работорговых кораблях, чтобы избавиться от моряков в Вест-Индии» [362].

Так было задумано; и действительно, торговцы иногда явно прибегали к злоупотреблениям, чтобы избавиться от лишней команды прежде, чем закончить рейс. Миль Барбер писал капитану Джеймсу Пенни в 1784 г.: «Я желаю, чтобы вы отправили несколько иностранных матросов, если это возможно, в Сент-Китс или в Сент-Томас, чтобы освободиться от обязательств перед ненужной частью команды». Он знал, что это было незаконно, поэтому советовал Пенни разъяснить помощникам, что об этом не стоит «упоминать». Даже если торговцы не требовали, чтобы капитаны избавились от моряков, те обычно делали это без напоминаний. Капитан Фрэнсис Поуп писал род-айлендскому торговцу по имени Абрахам Редвуд в 1740 г.: «Я думаю оставить так мало матросов, настолько возможно в ваших интересах». Прибыль от рейса возрастала при экономии на трудовых расходах, как вынужден был признать защитник рабства лорд Шеффилд. Но были и другие возможности. Учитывая плохое обращение и напряженные отношения на работорговом судне, капитаны иногда хотели избавиться от непокорного или «создающего беспорядки» матроса. Другая часть экономии делалась на том, что некоторые матросы, иногда большинство команды, теряли здоровье к моменту окончания рейса настолько, что они просто не могли работать. Они страдали от малярии, офтальмии (болезни глаз), «гвинейских червей» (паразиты, которые вырастали до огромных размеров, обычно в ногах) и язв различных видов, инфекционной африканской болезни кожи и др. [363].

Эти матросы прибывали в Вест-Индию в жалком состоянии. На Барбадосе моряк Генри Эллисон видел «несколько человек в большом бедствии, они нуждались в самом необходимом, их конечности гнили, их пожирали паразиты, пальцы ног просто отваливались, и не было рядом никого, кто мог бы им помочь». Пейзаж вдоль доков был таким на Ямайке, где моряки «лежали на причалах и других местах в ужасном и беспомощном состоянии». Многие были в таком жутком виде, «их ноги были разъедены от коленей до лодыжек так, что никакое судно вообще не возьмет их на борт». Некоторых из этих людей он знал лично. С ними обращались «по-варварски», обманывая в заработной плате. Эллисон приносил им еду со своего корабля. Их называли по-разному: «хозяевами пристани», «владельцами баркасов» или, когда рядом не было никаких строений, «бездомными». Они иногда заползали в пустые бочки из-под сахара в доках, чтобы там умереть [364].

Эти моряки были эквивалентом «мусора», потому что они были слишком больны, чтобы быть проданными за полную ценность, но и среди них было различие: «белых», конечно, нельзя было продавать, но, с другой стороны, этих несчастные моряки не имели вообще никакой ценности у людей, на которых они работали в прошлом много месяцев. Их нельзя было продать, но можно было выгнать и выбросить с судна. Бедные, больные моряки превращались в нищих и заполняли доки почти каждого работоргового порта в Америке.

Это стало достаточно серьезной проблемой, настолько, что власти различных колониальных и портовых городов приняли меры и создали несколько специальных больниц для моряков. В Бриджтауне и Барбадосе богадельни были переполнены моряками с работорговых судов. Также их открывали на берегах и в гаванях Доминиканской Республики и Гренады. В сообщении из Чарльстона в 1784 г. было отмечено, что «не меньше шестидесяти моряков с африканских судов были брошены в этот город, большая часть из них умерли и были похоронены за городом». На Ямайке уже в 1759 г. был принят закон, который был возобновлен позже, — об «искалеченных» и нетрудоспособных моряках, в 1791 г. большую часть «среди тех, кто находится в Кингстонской больнице, составляют матросы работорговых судов». Оставшиеся «хромые и больные моряки» создавали «большие неприятности для жителей Кингстона», так что ямайский законодательный орган принял закон, требующий от судовладельцев гарантировать безопасность от оставшихся на берегу инвалидов [365].

Два матроса, которые стали «хозяевами пристани», сами описали свое тяжелое положение. Уильям Баттерворт, который разодрал ногу, упав вниз в трюм через люк, в Кингстоне был освобожден капитаном от работы. Он чувствовал, что он «начал дрейфовать в странной стране, слабый, хромой, но свободный и с небольшими деньгами!». Джеймс Таун оказался в подобной ситуации: «Я сам решил остаться на берегу в Чарльстауне, в Южной Каролине, с двумя другими моряками без денег. Эти двое вскоре умерли» [366].

Восстание: Ливерпуль, 1775 г.

Моряки только что закончили перестраивать корабль «Дерби» для отправки в Анголу и на Ямайку. Капитан Люк Манн нанял их месяцем раньше за тридцать шиллингов в месяц, но 25 августа сообщил, что он заплатит только двадцать шиллингов, потому что «здесь много желающих работать», так как в гавани находилось много безработных моряков. Решение пришло непосредственно от владельцев судна, особенно от местного торговца, Томаса Ятеса. Команда «Дерби» разозлилась. Они просто перерезали всю оснастку и сбросили паруса на носовую часть палубы [367]. Кто-то вызвал констеблей, которые арестовали 9 матросов, их судили и бросили в тюрьму.

Тем временем слухи об этом событии распространились по всей береговой линии, и скоро две или три тысячи матросов (по разным подсчетам) подняли дубинки — их традиционное оружие — и подошли к Старой башне на Водной улице, чтобы освободить своих «просмоленных братьев». Матросы выломали окна и ворвались в здание тюрьмы, где они разорвали все бумаги. Тюремщики сдались, 8 матросов были освобождены, и все надеялись, что испытание на этом закончилось. Когда толпа с криками приветствия вынесла освобожденных, они поняли, что одного из товарищей оставили внутри, и вернулись обратно. Они нашли этого человека и освободили, а заодно и женщину, которая была заключена в тюрьму за то, что она помогала мятежникам. Моряки выстроились вокруг доков и до полуночи пугали местных жителей, так как они громко ликовали, празднуя победу. Вскоре они начали срывать оснащение на других судах в гавани, где только могли [368].

Инцидент на борту «Дерби» вырос из прямого действия в забастовку и в конце концов в городское восстание. В субботу и воскресенье, 26 и 27 августа, было тихо, но каждую ночь моряки, возбужденные продолжающимися усилиями торговцев сократить заработную плату, окружали доки, резали паруса, обездвижив суда в динамичном портовом городе. Утром в понедельник матросы сошли с кораблей, чтобы подговорить других присоединиться к прекращению работы. Тех, кто отказывался, прогоняли силой. Как объяснил моряк Томас Кокер, «матросы садились на все суда и выгоняли отовсюду всех людей». Забастовка распространялась, и обычно шумная береговая линия стала тихой. Встретившись позже в тот же день в своем штабе на Северной улице, матросы решили забрать разницу в заработной плате у торговцев в здании Товарной биржи. Они были страшно разозленными, но пошли туда мирно и без оружия. Понимания они не встретили. Поскольку они ничего не добились, некоторые их них угрожали вернуться на следующий день, чтобы все тут разрушить. Торговцы приняли эти угрозы близко к сердцу, испугавшись второй, более сильной конфронтации, и забаррикадировали биржу. Они также наняли военных и вооружили добровольцев, некоторые из которых были людьми «высокого положения», и заплатили еще 120 рабочим, чтобы защитить здание [369].

В полдень во вторник, 29 августа, моряки вернулись в еще большем количестве и воинственном настроении, «крича и угрожая». Они все еще желали вести переговоры, но снова на их обиды никто не ответил. Все более и более возбужденные местные власти зачитали мятежникам Закон о бунте и потребовали, чтобы они разошлись. Матросы отказались и окружили биржу. Несколько протестующих начали бросать палки и камни в окна. Моряк Джон Фишер разбил окна граблями. Поскольку конфликт расширялся, кто-то внутри биржи, возможно торговец Томас Редклифф или кто-то из охраны, кого звали Томас Эллис, направил оружие на протестующих. Раздался рев выстрелов, и несколько моряков упали замертво. «Отовсюду слышались мрачные крики и стоны раненых», — писал очевидец. Хаос мешал разобраться в числе жертв. Не меньше двух и не больше семерых моряков было убито, от пятнадцати до сорока были ранены. Все знали, что после перестрелки матросы нанесут ответный удар, поэтому все дома в городе приготовились к самообороне. Богачи прятали ценности и отсылали детей в другие места. Работорговец Томас Стейнфорт спрятал серебро на сеновале [370].

В среду утром тысяча моряков вышли на улицы с красными лентами на шляпах. Они ворвались в оружейные магазины и склады, забрали триста мушкетов в одном месте, порох в другом, короткоствольные ружья и пистолеты в третьем. Но даже этого оружия было слишком мало, чтобы осуществить их замысел, поэтому они забрали лошадей, привели их к причалу и, погрузив судовые орудия на телеги, повезли их к бирже [371]. Скоро «грохот мечей и орудий» заполнил булыжные улицы города. Матросы прошли толпой за Джорджем Оливером, который нес «кровавый флаг», что означало, что они не согласны на компромиссы. Это была борьба не на жизнь, а на смерть. К полудню они расставили орудия в стратегических точках на Дейл-стрит и Кастл-стрит, так что могли напасть на биржу и севера и с юга. Восставшие потратили «большую часть дня», обстреливая здания пушечными ядрами и выстрелами. «Стреляйте в гуся!» — раздался крик. Моряки в ярости наводили орудия и мушкеты на вырезанную в камне «птичью печень» — символ всесильной Ливерпульской корпорации и самого города. Они разнесли его. Огонь был так силен, что «не осталось ни одного целого стекла во всей округе». Безостановочный обстрел привел к осаде и, как написал репортер, к смерти еще четверых людей [372].

Как только стрельба повелась по центру торговли, привилегии и власти, город охватил террор. Торговцы стояли на углах улиц, наблюдая сражение «со страхом, написанным на их лицах». Один человек сказал с удивительной искренностью: «Я — трус, и это истина, но я думаю, что такое напугало бы любого». Городские власти признали свою неспособность защитить город от гнева моряков, поэтому они обратились за помощью. Два человека поспешили в Манчестер, настаивая, что, если быстро не прибудет военная помощь, «Ливерпуль будет превращен в пепел и все жители будут убиты». Это было, конечно, преувеличением, с тем чтобы заставить поспешить Королевский полк драгунов лорда Пемброка. Поскольку власти усилили обороноспособность, матросы начали обстрел в новых направлениях. В конце дня некоторые моряки начали ломиться в двери домов и «просить» деньги, иногда под прицелом, чтобы похоронить тех, кого убили на бирже. Другие организовывали группы, которые под бой барабанов и с флагами направлялись к домам работорговцев. Очевидцы говорили, что «большое число моряков прошли туда со знаменами судов и с флагами, вооруженные короткоствольными ружьями, мушкетами и другим оружием» [373].

Первым торговцем, к которому они пришли, был Томас Редклифф, который, как полагали, сделал первый выстрел в день столкновения на бирже. Он жил на Фрог-лейн, к северо-востоку от биржи. Когда моряки дошли до его дома, они ворвались внутрь и начали выбрасывать вещи на улицу. По свидетельству очевидцев, они вытащили дорогую мебель и расколотили ее. Они выкинули шкафы с одеждами из прекрасной ткани, которые «порвали на части». Они разбили дорогой фарфор и разорвали старинные книги. Они выбросили «перины и подушки, разорвали их и рассеяли перья по воздуху». К своему удивлению, они обнаружили, что хозяин заполнил кровати слуг не перьями, а мякиной пшеницы, и это оскорбление не скоро забудут низы Ливерпуля. Не все было разрушено, многое унесли женщины из толпы, которых называли матросскими «шлюхами» [374].

Затем они влезли в сады Рейнфорда и в дом Уильяма Джеймса, одного из самых крупных африканских торговцев, который владел 29 работорговыми судами. Джеймс узнал об этом заранее и унес все ценное из дома в свое загородное поместье и даже укрепил дом от нападения, но напрасно. Моряки разбили ставни и окна, толпа вопила: «Давайте сюда, надо разломать дом!» Джозеф Блейк и другие матросы направили орудия на здание, чтобы никто из дома не смог оказать сопротивление. Толпа ворвалась в дом и выкинула мебель (кровати, стулья, столы), постельные принадлежности, одежду, оловянную посуды, фарфор и серебряные ложки. Снова власть денег была опозорена и разбросана по улице. Убытки составляли около 1000 ф.ст. (177 000 долл, в пересчете на 2007 г.) или больше. Мятежники открыли два подвала, оттуда был вынесены бочки с вином и ромом, которые они, что характерно, не разбили, и высокие часы с маятником, внутри которых прятался перепуганный негритянский мальчик. Он, очевидно, уцелел [375].

Дома двух других торговцев также подверглись нападению, хотя менее пагубному: это были дома Томаса Ятеса на Кливлендской площади, владельца судна «Дерби» (с которого начался конфликт), и Джона Симмонса, который жил на площади Святого Павла. Ни в одном из четырех домов, когда туда врывались моряки, хозяев не было. По свидетельству Томаса Мидлетона, их всех бы убили, если бы кого-нибудь там обнаружили бы. Поползли зловещие новости, что моряки «решили идти ко всем работорговцам города». Они задумали продолжить «смелый произвол» [376].

Настало время свести счеты, и не только с торговцами. Капитан невольничьего судна Генри Биллинг рассказал о матросе Томасе Персоне, который услышал, как одна женщина назвала какого-то прохожего работорговым капитаном, и погнался за ним с дубиной. Капитан корабля «Бенин» Томас Бланделл увидел толпу моряков и «побежал по Ганновер-стрит, чтобы не встретиться с ними». Капитан Энтони Тейлор спрятался, «испугавшись выйти на улицы, так как мятежники угрожали его жизни». Один перепуганный очевидец был вынужден признать, что «они вели себя очень хорошо со всеми, за исключением тех, кем они были недовольны» [377].

В четверг утром торговцы подняли оливковую ветвь, посылая делегацию к штабу восставших, чтобы начать переговоры, и предлагая работу матросам, если они прекратят протестовать. В это время большинство матросов были заняты похоронами убитых, и, следовательно, они не могли рассмотреть это предложение. Делегатам, однако, удалось переговорить с Джорджем Хиллом, лондонским моряком и лидером восстания. Хилл был стрелком судна; он нежно отзывался о своем орудии, называя его «моей старой женушкой». Он не принял предложение, сказав делегатам, что он «моряк и не привык пользоваться лопатой». Кроме того, он чувствовал, что у него и его помощников дела еще не завершены. Он «поклялся, что не успокоится, пока не будет разрушена биржа, и ничто другое его не удовлетворит». Как только его товарищи будут должным образом похоронены, оставшиеся в живых доставят еще большее орудие, чтобы направить его на здание биржи: «Они были настроены не оставить камня на камне». С этими словами представители торговцев вынуждены были уйти [378].

Тем временем полк лорда Пемброка шел всю ночь под дождем из Манчестера. По свидетельству одного из джентльменов, сопровождавшего войско, когда они прибыли в Ливерпуль около 16:00 в четверг, они нашли «почтенных» людей Ливерпуля, через щели в ставнях всматривающихся на улицу, ожидая их прибытия. Они поняли, что моряки согласны на разговор, но конница быстро разогнала толпу, и все в беспорядке отступили. Войска окружили приблизительно 50 протестующих и бросили их в Ланкастерскую тюрьму. К утру пятницы восстание было подавлено. Драгуны позже хвалились, «что они спасли город от нависшего разрушения». Однако моряки нападали не на всех, а только на тех, кто был связан с работорговлей... [379]

Возвращение плясавшего моряка

Присоединился ли плясавший моряк к Ливерпульскому восстанию? Когда начались «беспорядки», он проклинал свои деньги и хвастался независимостью. Нетрудно предположить, что он присоединился к своим просмоленным братьям, чтобы выразить классовую ненависть — рубя оснастку судов, паля из орудий по бирже и громя добро ненавистных торговцев, выброшенное на улицы. Он участвовал бы в том, что современная практика назвала бы «забастовкой», как называли в этот специфический исторический момент воинственные действия моряков, когда они нанесли «удар», сбросив вниз паруса на своих судах. Он также участвовал бы в одном из самых крупных городских восстаний конца XVIII в. на Атлантике, в единственном выступлении, когда толпа напала на государственную и деловую власть.

Или, наоборот, моряк встретил бы капитана и врача утром после пляски под скрипку и нанялся бы на работорговое судно, «громадную машину»? Он нашел бы на судне две палубы и два противоположных сообщества, одно вертикальное, другое горизонтальное. Первым было корпоративное сообщество, связывающее всю команду сверху иерархии до ее основания, чему подвела итог фраза «один и все». Вторым было классовое сообщество, в котором он будет рядом с другими простыми матросами стоять против капитана и офицеров. На рейсах, направлявшихся в Африку, где капитан утверждал свои полномочия с помощью дисциплины, отношения между офицерами и моряками станут главной линией напряженности, первым противоречием корабельного сообщества.

Когда судно прибывало на африканское побережье и большое количество невольников поднималось на борт, все менялось. Теперь матросы надзирали за вынужденными танцами африканских рабов. Моряки превращались в тюремщиков, силой удерживая сотни африканцев на судне против их воли. В этот момент было неважно, как сам моряк оказался на борту и насколько он ненавидел капитана. Конфликты, которые возникали в порту или во время рейса, начинали затмеваться. Новый социальный цемент — страх — связывал всю команду от капитана до юнги, жизнь которых теперь зависела от их общей бдительности и совместных действий и сотрудничества против многочисленной и потенциально опасной группы невольников. Так как матрос и капитан стали ближе друг к другу, корпоративное сообщество становилось сильнее, а классовые противоречия становились слабее, хотя до конца не исчезали. Теперь более глубокий антагонизм потребовал установки на судне новой дисциплины. Ее стали называть «расизм».

Также некоторое значение приобрел культурный или этнический фон матросов, так как на судне и на побережье Африки они станут «белыми», по крайней мере на какое-то время, пока «громадная машина» помогала поддерживать расовые категории и создавала идентичность. Это была обычная практика для всех участников работорговли, африканцев или европейцев, именовать команду судна «белыми» или «белыми людьми», даже когда команда была разноцветной, а не исключительно белой. Статус моряка как «белого человека» гарантировал, что он не будет продан на рынке рабов, и это же давало ему право применять насилие, чтобы следить за дисциплиной среди невольников от имени торговца и его капитала. Один из уроков на работорговом корабле заключался в том, как показал Уильям Снелгрейв, что невольники никогда не должны «поднимать восстание или предлагать ударить белого», за это их «строго наказывали». Но этот статус не гарантировал, что сам моряк не будет объектом насилия и жестокой дисциплины со стороны капитана и его офицеров, и это не давало ему никаких других привилегий на борту судна [380].

Основное и главное противоречие на судне — между капитаном и командой — на побережье Африки и время преодоления Среднего пути отходило на второй план. И даже при том, что матросы получали «заработную плату белых», у них были свои жалобы по поводу своего нового статуса. Они горько сетовали и подчеркивали, что с ними обращались корыстно и непорядочно — что невольникам на борту было лучше, чем им. Они жаловались на свое место отдыха: когда африканские пленники поднимались на борт, матросам места не оставалось, и им негде было спать. Они жаловались на здоровье: матрос с работоргового суда «Альбион» прибыл на борт судна «Приключение», состоящего на службе английской короны на Наветренном берегу в 1788-1789 гг., и объявил, что «врач на их корабле пренебрег больными матросами, заявляя, что ему платили только за то, чтобы он сопровождал рабов». Моряки громко жаловались на пищу: рабы ели лучше, чем они. Их продукты питания были более свежими и разнообразными, но, по словам Сэмюэла Робинсона, если матроса «заставали за тем, что он ухватил горстку рабской пищи, пока он раздавал им еду, его строго наказывали». Один моряк жаловался, что матросы иногда были вынуждены «просить продовольствие у рабов». Так называемые свободные рабочие считались хуже рабов, так как в последних торговцы и капитан вкладывали намного больше капиталов как в ценную собственность. Моряки также обнаружили, что «привилегия иметь белую кожу» полностью терялась во время Среднего пути, когда к концу рейса они становились избыточной рабочей силой. Моряков унижали и выбрасывали, они часто не имели сил постоять за себя, так как были тяжело больны. Классовые отношения возвращались вместе с желанием отомстить [381].

Моряк был третьим участником между двумя более значимыми игроками: торговец, его капитал и его класс, с одной стороны, и африканский невольник, его рабочая сила и их «созданный класс» — с другой. В борьбе за среднее положение и за ограничение эксплуатации своей рабочей силы матрос сопротивлялся сокращениям заработной платы, как в Ливерпуле в 1775 г., но он не ударялся в работорговлю. Он просто боролся за большее жалованье. Таков был трудовой предел его радикализма, его практики солидарности [382].

Его противоречивое положение нашло отражение в пьянстве, в возможном безумии и трагическом результате, который произошел на борту работоргового судна, вернувшегося с гвинейского побережья в Северную Америку в 1763 г. Матрос, «напившись пьяным, снял с себя одежды и раздал их рабам; затем поднял негритянского мальчика на руки и сказал: “У него теперь будет слуга”»; после чего выпрыгнул с ним в воду, и оба утонули... [383]

Глава девятая

От невольников до товарищей по плаванию

Человек отказывался есть. Он был болен и уже превратился в скелет. Он твердо решил умереть. Капитан Тимоти Такер был возмущен и опасался, что его примеру последует кто-либо из двухсот невольников на борту его судна, «Верный Джордж», которое плыло через Атлантику на Барбадос в 1727 г. Капитан повернулся к черному юнге Робину и приказал принести кнут. Это была не плеть — кошка-девятихвостка, а нечто напоминающее хлыст. Он связал человека и отстегал его. «От шеи до лодыжек все превратилось в кровавые раны», как сказал Силас Толд, моряк и член команды, который описал эту историю несколько лет спустя. За все время порки этот человек не оказал сопротивления и не сказал ничего, что могло разозлить капитана, который теперь угрожал ему на его языке: «Он tickeravoo его»,т. е. собирался убить его, на что человек ответил: «Adomma», что значило «пусть так» [384].

Тогда капитан оставил этого человека «в состоянии ужасающей агонии», а сам отправился обедать на квартердек, обжираясь «как боров», как написал Толд. После того как капитан закончил обед, он был готов возобновить наказание. На сей раз он позвал другого юнгу, Джона Леда, чтобы тот принес ему два заряженных пистолета из его каюты. Капитан Такер и Джон Лед вышли на главную палубу и подошли к безымянному участнику голодовки, который сидел спиной к судовому орудию. С «ядовитой и злобной усмешкой» Такер направил пистолет на невольника и повторил, что убьет его, если тот не начнет есть. Человек ответил, как прежде, «Adomma». Капитан поднес пистолет к его лбу и нажал на спусковой механизм. Человек «мгновенно обхватил голову руками» и уставился капитану прямо в лицо. Кровь полилась из раны, как «из продырявленного бочонка», но несчастный не упал. Капитан пришел в бешенство, он выругался, повернулся к юнге и крикнул, что «это его не убьет», затем приставил другой пистолет к уху невольника и выстрелил снова. К чрезвычайному изумлению Толда и всех, кто там был, «тот не упал даже тогда!» Наконец капитан приказал Джону Леду, чтобы тот выстрелил человеку в сердце, и только после этого «он замертво рухнул на палубу».

Из-за этого «необычного убийства» остальная часть невольников подняла бунт в мстительном гневе «против команды судна с целью убить нас всех». Матросы спрятались, отступив за баррикаду. Оказавшись там, они заняли свои позиции у орудий, обстреливая главную палубу выстрел за выстрелом и раскидывая мятежников во все стороны. Кто-то из рабов бросился вниз в трюм, другие выскочили за борт. Как только команда восстановила порядок на главной палубе, они спустили лодки, чтобы вытащить людей из воды, но им удалось спасти только одного или двух от «насилия моря» и собственных усилий, которые предпринимали рабы, чтобы утопиться. Погибло большое, но точно не известное число невольников. Так, индивидуальный акт сопротивления привел к коллективному восстанию, и одна форма сопротивления породила другую. Отказ от еды привел к своего рода мученичеству, к восстанию и, как только оно потерпело неудачу, к массовому самоубийству [385].

Подобные сцены происходили на работорговых судах одна за другой. Они воплощали, с одной стороны, прочную взаимосвязь дисциплины и сопротивления и, с другой, крайнее насилие капитана по отношению к невольникам в надежде, что террор поможет ему управлять ими. Ответом рабов стало сопротивление такой агрессии как индивидуально, так в конечном счете коллективно. Возникает вопрос: как заставить многоэтническую массу из нескольких сотен африканцев, заброшенных вместе на работорговый корабль, действовать совместно? С того момента, как их доставили на борт судна, пленники должны были подчиняться новому порядку, соблюдать который их заставляли с помощью насилия, медицинских осмотров, нумерации, заковывания в цепи, «заключения в трюме» и разного рода занятий — от еды и «танцев» до работы. Тем временем невольники общались между собой и сопротивлялись, индивидуально или коллективно, что означало, что внутри каждого судна формировалась оппозиционная культура. В тени смерти миллионов людей, которые совершили большой атлантический переход на работорговом судне, появились новые формы пригодного для такой жизни языка, новые средства выражения, новое сопротивление и новый смысл общности. Отсюда берет начало морское происхождение культур, которые были сразу и афроамериканской, и панафриканской, творческой и, следовательно, нерушимой [386].

Посадка на корабль

В зависимости от местоположения судна в Африке и того, как была организована торговля в местном масштабе, некоторые невольники, которые оказывались на борту, осматривались врачом и капитаном (или его помощником) на берегу, в то время как других проверяли сразу на палубе. Физическое состояние пленников менялось в зависимости от того, как они были захвачены, как далеко их пленили, в каких условиях и как долго доставляли на побережье. Кто-то был болен, кто-то ранен, некоторые были изнурены, некоторые были все еще в шоке или начали впадать в «меланхолию». Однако все они должны были быть в разумном или, по крайней мере, адекватном состоянии, иначе их никто потом не купит.

Затем начинался процесс снятия и замены одежд под угрозой насилия как со стороны черных, так и белых торговцев. Это же касалось имен, личностей и в конечном итоге всей культуры; во всяком случае, именно на это надеялись узурпаторы. Различные торговцы и капитаны приводили официальную причину для лишения невольников их одежды: «сохранить их здоровье», т. е. уменьшить вероятность паразитов и болезней. Некоторые из женщин, когда их раздевали, немедленно садились на корточки, чтобы прикрыть половые органы. (Иногда капитаны давали женщинам маленький лоскут ткани, чтобы обернуть вокруг талии.) Возможно — хотя эта причина не упоминалась, — что капитаны не хотели оставить возможность пленникам прятать под одеждой оружие [387].

После этого психическое состояние пленников значительно менялось. Двадцатисемилетняя женщина, которая прошла сотни миль до побережья, следила за членами команды судна с «огромным удивлением». Она никогда не видела раньше белых людей и была исполнена любопытства. Работорговец Джон Мэттьюс описал человека, который смотрел «на белого с изумлением, но без страха». Он тщательно рассматривал кожу белого, потом свою собственную, волосы белого и свои «и часто заливался смехом, видя разницу между собой и, по его мнению, неотесанным белым». С другой стороны, Мэттьюс также отметил, что намного больше людей на борту впадало в состояние паники, «вялого бесчувствия», в котором они оставались в течение долгого времени. Эти люди думали, что «белый покупает их, чтобы принести жертву своему богу или просто съесть его» [388].

Каннибализм был одним из понятий, из-за которого велась война, которую называли работорговлей. Европейцы долго оправдывали и саму торговлю, и собственно рабство, утверждая, что африканцы были дикими людоедами, которых нужно сделать цивилизованными, насильно прививая им «более передовую» жизнь и образ мыслей христианской Европы. Многие африканцы были в равной степени уверены, что странные бледные мужчины в зданиях с крыльями были каннибалами, которые ждут только одного — съесть их плоть и выпить их кровь. Эта вера усиливалась, поскольку многие из африканской знати использовали работорговлю, чтобы дисциплинировать своих собственных рабов: «Хозяева или жрецы заявляли рабам, что европейцы убьют и съедят их, если они будут вести себя плохо и вынудят своих владельцев перепродать их. Тем самым рабы оставались в подчинении и в большом страхе перед тем, чтобы быть проданными европейцам». В любом случае огромное число людей, таких как Эквиано, добирались до судна в болезненном страхе, что их съедят заживо. Такая вера в некоторых областях Африки была распространена больше, чем в других: люди из внутренних районов верили в это с большей вероятностью, чем люди на побережье; народ игбо соглашался с этим скорее, чем аканы. Страх перед тем, что тебя съедят, оказался веской причиной для сопротивления — от голодовки до самоубийства и до восстания [389].

Самыми позорными символами порабощения на борту работоргового судна были инструменты насилия: наручники, кандалы, ошейники и цепи. Многие из невольников были уже связаны, когда они поднимались на борт судна, особенно так называемые крепкие мужчины (физически сильные взрослые), но этот процесс шел дальше — от африканской лозы к железной технологии европейцев, которая вызывала особый ужас. Наручники имели несколько форм, от простых до круглых зажимов. Кандалы для ног, известные как bilboes (ножные кандалы), состояли из прямого железного прута, по которому двигались металлические петли. У прута один конец был закругленный, другой имел замок или обычное прибитое кольцо, через которое цепь могла двигаться, когда два пленника выходили на палубу. Большинство наказаний было предназначено для непокорных рабов, их шеи были зажаты в большие железные воротники, которые крайне мешали передвижению и не давали возможности лечь или отдохнуть. Смысл всего этого состоял в ограничении свободы передвижения и контроле за потенциальным сопротивлением.

По общему правилу всех мужчин заковывали, женщин и детей оставляли свободными. Но капитаны по-разному пользовались оковами. Некоторые всегда сковывали одни народности (людей фанти, ибибио), но не других (народы чамбра, анголы), которых не считали готовыми к сопротивлению. Пленников народа асанте приковывали цепями, в зависимости от того, как и почему они попадали на судно. Иногда капитаны клялись, что они выпускали мужчин из цепей, как только отплывали от африканского побережья, хотя опытные люди в это не верили. Другие капитаны использовали только наручники или кандалы, но не всё одновременно. Какой-то капитан рассказал, что он расковывал мужчин из цепей, как только они, казалось, «смирялись» со своей судьбой на борту судна. Непокорных женщин тоже заковывали [390].

Железо причиняло плоти страдания. Даже минимальное движение становилось болезненным. Попытка потянуть себя и своего прикованного товарища через массу тел на нижней палубе к бочкам, где справляли нужду, была мучительной и, как и принудительный «танец» на главной палубе, превращался в пытку. В конце 1780-х гг. юный Джон Рилэнд помогал (в Англии) старому африканцу по имени Цезарь, который все еще мучился шрамами от кандалов на работорговом судне. Кожа на его лодыжках была «порезанная и бугристая», не в последнюю очередь из-за того, что он был прикован цепью к человеку, языка которого не понимал, и это мешало им координировать свои движения. Когда его товарищ заболел и бился в конвульсиях, металл раздирал обоих мужчин. Ношение этих кандалов, как Цезарь объяснил Рилэнду, никогда не забудется: «Железо вошло в наши души!» [391]

С самого начала истории работорговли европейцы стали контролировать тела рабов, нанося на них клейма — раскаленные символы европейской собственности на плоти, обычно на плече, верхней части груди или бедре. Чаще всего так поступали покупатели — представители крупной торговой компании, таких как Королевская африканская компания или Южная морская компания. Некоторые торговцы требовали, чтобы капитаны клеймили рабов, которые принадлежали им по праву льгот, и тогда они должны были сами нести ответственность за их смерть. Но такая практика постепенно сходила на нет. К началу 1800-х об этом упоминалось все реже [392].

Был и другой, «более рациональный» способ превращать людей в собственность. На борту каждого судна в XVIII в. существовала система учета, по которой все пленники превращались в безликие номера. Каждому невольнику присваивался свой номер и иногда новое имя. Но система номеров была более распространенной и удобной для капитанов и врачей, которые обычно записывали в своих списках и журналах смерть мужчины «№ 33», мальчика «№ 27», женщины «№ 11» или девочки «№ 92». Согласно официальным документам рейса, каждый раб был безымянным числом в бухгалтерской системе. Капитаны нумеровали всех живых, когда они попадали на борт; врачи перечисляли мертвых, когда их выбрасывали за борт [393].

Работа

Значительная часть невольников работала на борту судна, имея разные обязанности, важные в корабельной экономике. Самой распространенной была «внутренняя» работа в широком смысле, по выполнению необходимых ежедневных дел на корабле. Многие женщины участвовали в приготовлении пищи. Они делали то, что было им более знакомо; чистили рис и другое зерно. Женщины также были поварами (вместо или в некоторых случаях рядом с коком), делая еду для сотен людей на борту. Иногда женщина-невольница (если она заслуживала доверия) могла готовить более высококачественную пищу, которую подавали к столу капитана. Другие африканцы, мужчины и женщины, мыли и убрали палубы, очищали и дезинфицировали помещения, где они сами находились. Некоторые занимались стиркой и починкой одежды команды. Они часто получали «плату» — глоток бренди, немного табака или дополнительной пищи [394].

Другая рабочая сила привлекалась обычно в случае опасности. Во время шторма или повреждения судна африканских мужчин могли мобилизовать на работу с насосами. Капитан судна «Мэри» Джон Роулинсон в 1737 г. разрешил расковать негров, чтобы они помогли откачивать воду, так же как капитан судна «Чарлстон» Чарльз Харрис в 1797 г. Он писал в письме: «Было необходимо расковать некоторых из самых способных невольников и дать им работу; часто они выполняли ее, пока хватало сил». Их сила, возможно, отличалась от силы тех, кого нанимали в портах [395].

Во время войн некоторые капитаны выбирали часть мужчин, чтобы научить их владеть ножами, мечами, пиками, стрелковым оружием или орудиями в случае нападения вражеских каперов. Капитан Эдвардс на шняве «Морской цветок» оказался перед испанскими каперами в 1741 г. только с 6 моряками и мальчиком и с 159 рабами. Вместо того чтобы сдаться, он открыл помещение, где хранилось стрелковое оружие, и раздал пистолеты и ножи некоторым невольникам, которые «боролись так отчаянно, отстреливаясь и направляя огонь в каперов, когда они попытались дважды пересесть на корабль, что своей храбростью спасли судно и груз», тот «груз», которым были они сами! Каперы были вынуждены «исчезнуть» без добычи, получив незначительный ущерб. Капитан Питер Уайтфилд Бранкер свидетельствовал перед палатой лордов, что во время рейса в 1779 г. он обучал большое количество рабов каждую ночь во время Среднего пути: «У меня было по крайней мере 150 рабов, которые могли пользоваться оружием, парусами и стрелковым оружием; у меня было 22 матроса; на каждую мачту приходилось по 10 невольников, которые без перерыва учились обращаться с парусами на судах Его Величества» [396].

Последний комментарий указывает на общие работы для всех мальчиков и мужчин — помогать ставить паруса. Это часто было вопросом необходимости. Когда 10 матросов сбежали с корабля «Меркурий» в 1803-1804 гг., их «места были заняты негритянскими рабами». Чаще это происходило не из-за дезертирства, а из-за болезней и смертей среди членов команды, что вынуждало капитанов ставить невольников на работу вместо моряков. Когда 19 из 22 членов команды судна «Фетида» заболели в 1760 г., они «установили парус с помощью наших собственных рабов, потому что не было никакой возможности продолжить плавание», написал плотник судна, который медленно слеп от «расстройства» глаз. Многие капитаны объявили, что они практически никогда не возвращались в порт без рабочих сил невольников [397].

Африканские мальчики на борту судна работали наряду с матросами, и действительно, некоторые из них становились потом моряками. Некоторые были рабами-льготами капитана, чья рыночная стоимость после обучения возрастала. Один капитан утверждал, что мальчикам «разрешили работать наверху с матросами и их расценивали как собственность судовых владельцев». Это было преувеличением, но оно частично содержало правду, которую подтверждали другие капитаны. Когда работорговое судно «Бенсон» подошло к кораблю «Нептун» в начале 1770-х, помощник Джон Эшли Холл, «увидел только двух белых, которые разворачивали паруса, остальные были мальчиками-неграми и рабами». На борту «Элизы» в 1805 г. трое мальчиков по имени Том, Питер и Джек не только помогали плыть под парусами, но они говорили с другими пленниками и призывали их учиться у команды [398].

Борьба

Насилие лежало в самом сердце работоргового судна. Обстрелянное судно было инструментом войны, империи и, конечно, принуждения разного вида, которое испытывали на борту все.

Почти все на работорговом судне угрожало насилием или уже содержало его. Не удивительно поэтому, что африканцы, смирившиеся со своим положением на корабле, иногда ссорились между собой, учитывая страх, гнев и расстройство, от которых они страдали. Причинами конфликтов среди рабов были прежде всего обстоятельства, связанные с дикими условиями жизни и лишением свободы в жарком, переполненном людьми, зловонном трюме. Также к конфликтам вели причины, связанные с разностью культур.

Вредные условия жизни в трюме вызывали бесконечное число драк, особенно по ночам, когда заключенные были заперты внизу без охранников. Чаще всего такие столкновения происходили из-за того, что кому-то надо было добраться через тела до бочек, в которые справлялась нужда. Борьба была страшней в мужских помещениях не только потому, что мужчины были более склонны к рукоприкладству, но потому, что они были закованы, что делало поход к бочкам крайне затрудненным. В 1790 г. член палаты общин парламента, расследующий работорговлю, спросил врача Александра Фальконбриджа: «Знаете ли вы о ссорах между скованными вместе рабами?» Он ответил, что «такое случалось часто, как я думаю, на всех работорговых судах». И так и было. Среди мужчин в трюме шли «непрерывные ссоры» [399].

Любой человек, который хотел справить естественную нужду, должен был скоординировать подход к бочкам со своим товарищем, с которым они были скованы вместе и который в тот момент не хотел быть потревоженным, — одно это уже вызывало ссоры. Если партнер соглашался, два человека пытались пробиться через множество тел, все время учитывая качку. Неизбежно один человек наступал или падал на другого, кто, в свою очередь, был разбужен «и, видя в этом обиду», ударял «случайного обидчика». Кто-то наносил ответный удар, чтобы защититься. Взрыв в таких обстоятельствах был быстр, и скоро инцидент превращался в то, что моряк Уильям Баттерворт назвал «сражением» [400].

Но это, однако, было меньшим злом по сравнению с тем, что происходило, когда начиналась эпидемия дизентерии или любой другой болезни, следствием которой была диарея во всем трюме. Охваченный внезапными позывами не всегда мог добраться до бадей вовремя, или в некоторых случаях он был просто слишком слаб, чтобы передвигаться, особенно если бочки стояли в отдалении. Когда больные испражнялись там, где они лежали, вспыхивали разъяренные стычки. Это и действительно грязные условия жизни на нижней палубе были особым мучением для жителей Южной Африки, которые, как было известно, гордились личной чистотой. Конфликты становились поэтому хроническими [401].

Другой аспект борьбы был культурным, и здесь каждый капитан судна оказывался перед дилеммой. Капитан Джеймс Боуэн заметил, что, когда «мужчины различных народностей» скованы вместе, они чаще «ссорятся и дерутся». Вместо того чтобы координировать общее движение, один человек «тянет другого за собой», вызывая ссору. Некоторые капитаны говорили, что они не сковывали мужчин, которые не могли понять язык друг друга. Но это было опасно. Когда рядом оказывались мужчины одной народности, появлялся риск их сотрудничества и, следовательно, заговора. Нужно ли было сковывать мужчин различных наций и идти на риск драк, беспорядков и ранений? Боуэн решил таким образом добиться уменьшения конфликтов, но другие капитаны, возможно, выбирали иной путь [402].

Народы фанти и чамбра, живущие на Золотом Берегу, были показательным примером конца XVIII столетия. Люди фанти долго были главными работорговыми партнерами британцев, но даже в этом случае некоторые из их людей оказывались на борту судов в качестве рабов, если они совершали какие-то преступления. Чамбра (иногда их ошибочно называют данко) — люди глубинки, занимавшиеся сельским хозяйством, были убеждены, что они попали на суда из-за махинаций похитителей людей фанти: «Они рассматривают тех как виновников своих несчастий, — писал капитан невольничьего судна, — и считают их орудием, которое использовали для того, чтобы лишить их родной страны». Когда эти две группы оказывались на одном судне, они жестоко боролись. Действительно, когда фанти подняли восстание, как они часто делали, чамбра «как будто мстили им и всегда помогали команде подавить мятеж и вернуть их в подчинение». Фанти, другими словами, были их большими врагами, чем европейская команда; если они хотели что-то, то чамбра всегда стремились к противоположному [403].

Борьба среди невольников вела к серьезным ранениям и даже смертям. Во время приема пищи на борту «Флориды» в 1714 г. невольники «начали драку, во время которой было нанесено несколько смертельных укусов».

Кое-что подобное, должно быть, случилось на «Саундауне», так как капитан Сэмюэл Гембл отметил в судовом журнале 4 апреля 1794 г.: «В 18:00 доктор ампутировал мужчине палец после драки с другим рабом в 17:00, но он начал умирать и отбыл из этой жизни. Это был № 10». Капитан, торгующий в Новой Каледонии, писал о «жестоком и кровавом» характере рабов, которых он купил там. Они «всегда ссорились, кричали и дрались, и иногда они душили и убивали друг друга, без всякого милосердия, как случилось с несколькими людьми борту нашего судна». Некоторым капитанам, возможно, казалось, что у них на борту идет хаотическая и ужасная война всех против всех [404].

Большая часть драк происходила на нижней палубе или в трюме, но иногда они вспыхивали на главной палубе — например, во время долгого Среднего пути или из-за нехватки провизии, когда всех на борту сажали на маленький паек. В этой ситуации голодные люди боролись за еду, таким образом разрешая работорговым капитанам хвастать, что они гуманно защищали слабых пленников от сильных. Порабощенные женщины, как известно, дрались во время дневных занятий на главной палубе за бусины для украшений, которые им раздавали. Младшие пленники иногда насмехались над старшими: «Часто рабы-мальчишки дразнили мужчин, которые, будучи закованными, не могли с легкостью побежать за ними и наказать» [405].

Смерть

Болезнь и смерть были центральными проблемами на работорговых судах. Несмотря на усилия торговцев, капитанов и врачей, у которых была прямая материальная заинтересованность в здоровье своих пленников, болезни и смерть изводили корабли, хотя процент смертельных случаев в течение XVIII столетия уменьшился. Некоторые пленники попадали на суда в плохом состоянии здоровья из-за недостаточного питания и тяжелых условий их доставки на побережье. Пленники с Золотого Берега, казалось, были самыми здоровыми, и поэтому смертность среди них была ниже, в то время как пленники из бухт Бенина и Биафра умирали в значительно большем количестве. Все же даже на сравнительно здоровых рейсах, в которых умерли только 5-7% невольников, были случаи травм, ставших причиной смертей на небольших судах, переполненных людьми, в условиях, когда все находятся друг к другу слишком близко. Иногда начинались не поддающиеся контролю катастрофические эпидемии, поэтому работорговое судно называли «морским лазаретом» и «плавучим катафалком». Был известен случай с кораблем «Брудс», который напоминал огромный гроб с сотнями тел, аккуратно лежащих внутри. Слабые призрачные стоны доносились постоянно из трюма: «Yarra! Yarra!» («Мы больны!») или «Kickerabool! Kickerabool!» («Мы умираем!») [406].

«Эпидемия на судне», по всеобщему мнению, была ужасом, который трудно было представить. Больные лежали на голых досках, без постельных принадлежностей, трение, вызванное качкой судна, натирало кожу на бедрах, локтях и плечах. Люди в трюмах иногда просыпались утром и оказывались прикованными к трупам. Большинство судов не имело место для «больницы», и даже если ее там устраивали, потребность в ней быстро превышала ее возможности. Луи Аса-Аса отметил, что многие больные люди на его судне не получали медицинской помощи. Некоторые не хотели этого. Капитан Джеймс Фрейзер писал, что африканцы были «естественно несклонны принимать лекарства», под которыми он подразумевал европейские средства. Самое известное изображение судна, охваченного эпидемией, принадлежит доктору Александру Фальконбриджу, который описал свои посещения нижней палубы, где люди мучились от диареи и лихорадки: «Палуба была покрыта кровью и слизью, и мне показалось, что я нахожусь на скотобойне, это единственное, с чем я могу это сравнить. А из-за зловония и грязи воздух был совсем невыносим» [407].

Журналы врачей, сохранившиеся за период между 1788 и 1797 гг. (и представленные палате лордов), свидетельствовали о главных причинах смертей, которые были описаны с различной точностью, четкостью и объяснениями. Чаще всего это была дизентерия (бациллярная и амебная), которую в это время называли «понос» или «кровавый понос». Второй причиной смертей была «лихорадка», описанная докторами в нескольких проявлениях: «возбуждение» или «беспокойство», «воспаление плевры», «гнилая» и «злостная» лихорадки. Эти болезни включали малярию (ее вид смертоносный вид Plasmodium falciparum, а также истощающие тело Plasmodium vivax и Plasmodium ovale), желтую лихорадку, даже при том, что у многих жителей Южной Африки был частичный иммунитет к этим болезням. Другими, не столь частыми причинами смерти были корь, оспа, грипп, хотя любая из этих болезней могла опустошить судно в любое время. [408]. Цинга более известна как недостаток витамина С, в XVIII в. эта болезнь стала отступать, хотя она уничтожала многие суда, капитаны которых не давали людям или не могли достать продукты питания и особенно цитрусовые плоды. Еще одной причиной смертности было обезвоживание, всегда смертельная опасность в тропиках, на адской нижней палубе судна с ограниченным количеством воды. Среди других случаев смерти были: депрессия («установленная меланхолия»), инфекция («умерщвление»), удар («удар»), сердечный приступ («распад мускульных функций»), в меньшей степени паразиты («черви») и кожное заболевание («язвы»). Менее точные причины смерти описаны в журналах как «горячка», «конвульсии» и «бред». Наконец, социальные (в противоположность медицинским) причины смерти включали «плохое настроение», «прыжки за борт», «нанесение себе ран» и «восстание». Большинство судов испытало многие из этих болезней, и на некоторых судах они объединялись. Корабль «Граф Норд» в 1784 г. перенес смертельную комбинацию дизентерии, кори и цинги, которая за небольшое время убивала по 6-7 пленников в день, достигнув цифры в 136 смертельных исходов в целом. Последнее слово о причине смерти принадлежит не доктору, а скорее аболиционисту Д. Филмору. Некоторые люди, как он предположил, умерли от «разбитого сердца» [409].

Можно только предполагать отношение африканцев к этой бесконечно повторяющейся катастрофической смертности и выбрасыванию тел за борт к акулам, ждущим внизу. Но мы, возможно, сможем осознать его культурное значение, если поймем, что многие народы из западноафриканских обществ верили, что болезни и смерть были вызваны злыми духами. Очевидец, который знал Наветренный Берег достаточно хорошо, отмечал, что смерть, как там полагали, была делом рук «некоего злонамеренного врага». Николас Оуэн, который прожил много лет в Сьерра-Леоне, считал, что африканцы в этой области «верят, что любая болезнь — это дело рук ведьм или дьявола». Нетрудно вообразить, кем был бы злонамеренный враг на борту работоргового судна, но выводы, которые можно было бы сделать, пока остаются неназванными. К этому надо добавить нарушение почти всех западноафриканских культурных предписаний о том, какие ритуалы надо соблюсти в случае смерти — как человек должен был быть похоронен, что надо положить ему с собой и как именно его дух должен попасть в иной мир. Надо отметить, что разноэтнические африканцы обязательно пришли бы к общему согласию в этом вопросе; дело в том, что порабощение и лишение свободы препятствовало совершению общепринятых обычаев похорон. Даже при том, что судовой врач делал все, чтобы невольники выжили, болезнь и смерть были главным орудием устрашения на борту работоргового судна [410].

Построение Вавилонской башни

Западная Африка — одна из самых богатых лингвистических зон в мире, и народы, которых перевозили на работорговых судах, принесли с собой языковое многообразие. Европейские и американские работорговцы знали и видели в этом преимущество. Ричард Симпсон ясно выразил эту позицию в своем судовом журнале в конце XVII в.; «Средство, используемое теми, кто торгует в Гвинее, чтобы удержать негров в подчинении, состоит в том, чтобы набирать их из разных частей страны, так чтобы они говорили на разных языках; чтобы они обнаружили, что они не могут действовать совместно, потому что у них нет возможности договориться друг с другом, так как они не понимают друг друга». Инспектор Королевской африканской компании Уильям Смит выразил ту же самую идею. Языки области Сенегамбии были «столь многочисленными и настолько отличными», как он писал, «что уроженцы разных берегов одной реки не понимают друг друга». Если взять на борт «людей разного вида, вероятность того, что им удастся организовать заговор, будет не больше, чем строительство Вавилонской башни». В этом, как он заметил, «состоит маленькое счастье европейцев». Наоборот, торговцы волновались о сотрудничестве и восстании, когда у них было слишком много людей на борту, кто был взят «из одного города и говорил на одном языке» [411].

Верно, что на любом работорговом судне было несколько африканских культур и языков на борту, поэтому было ясно, что это создавало серьезную проблему среди невольников. Капитан Уильям Снелгрейв был убежден, что пленники с Наветренного Берега на борту «Элизабет» не были вовлечены в восстание, потому что они «не понимали ни слова» языка его организаторов с Золотого Берега. Очень редко случалось так, что на борту появлялся кто-то, кого не понимал никто. Так случалось редко, но, если это все же происходило, последствия могли быть трагичными. Как объяснил врач Экройд Клакстон: «Был один человек, который говорил на языке, неизвестном никому, это сделало его жизнь несчастной и заставляло его всегда выглядеть крайне удрученным, я полагаю, это привело его в состояние безумия» [412].

Однако в последнее время исследователи стали подчеркивать уровень взаимопонимания среди западноафриканцев, по крайней мере в некоторых крупных культурных регионах, и предполагать, что языковые различия на борту невольничьих судов были менее экстремальными, чем было принято считать. В течение долгого времени языки перемешивались благодаря торговле, особенно вдоль береговой линии Западной Африки и на многих больших реках, которые простирались глубоко внутрь континента. Особенно важным в межафриканской коммуникации было то, что один очевидец назвал «морским языком» [413].

Некоторые из таких морских языков были гибридными языками, сформированными в целях и в результате ведения торговли между людьми, говорящими на разных языках. В Западной Африке для создания таких гибридных языков обычно использовали английский и португальский языки. Другую их составляющую образовывали африканские языки, такие как фанти, игбо и др., которые подходили для этой цели. По словам капитана Джеймса Ригби, все прибрежные народы, которые жили и трудились от Кейп-Маунта до Кейп-Пальмаса на Наветренном Берегу на расстоянии приблизительно 250 миль, понимали друг друга. Томас Томпсон, миссионер, который жил на Золотом Берегу, отмечал небольшие общие языковые зоны в «размер округа», как и существование морских языков, которые соединяли людей на больших расстояниях, например в 300 миль от мыса Аполлония до реки Вольта. Жители Сьерра-Леоне в 1790-е гг. говорили на lingua franca^43, но они также говорили «на английском, французском, нидерландском или португальском языке с терпимой беглостью». Капитан Уильям Маккинтош в 1770-е гг. выяснил, что невольники, купленные в Галаме, которые происходили из центра Сенегала, «отлично понимали язык тех рабов, которых я купил на Золотом Берегу». Обе группы очевидно происходили из внутренних районов страны, поэтому имели общность языков [414].

На корабле африканцы говорили как с друг с другом, так и с матросами, изучая английский язык. Они запоминали разговорную лексику и технические морские термины. Последние были особенно важны для мальчиков, которые трудились рядом с моряками. Но для невольников изучение английского языка становилось срочной задачей. Когда пленник по имени Джек с Наветренного Берега оказался на борту «Эмили» в 1784 г., «он едва говорил на английском языке», но за долгий период плавания «он узнал его лучше» и смог рассказать историю своего похищения. Это был морской язык, который станет все более важным для людей, связанных с англоязычными колониями [415].

Разнообразие языков, на которых говорили на судне, отнюдь не исчерпывало возможностей коммуникации. Моряки Уильям Баттерворт и Сэмюэл Робинсон вспоминали о том, что они говорили с пленниками «знаками и жестами»; и, конечно, африканцы тоже общались так же и друг с другом. Кроме того, на каждом судне существовали различные важные формы выразительной культуры: можно было петь и танцевать (по собственному выбору, а не по принуждению), отбивать ритм (все деревянное судно было одним обширным ударным инструментом), рассказывать истории. Очевидцы оставили «замечательные» и «удивительные» воспоминания об африканцах, что было, конечно, основано на устном творчестве. Они также рассказывали об историях, которые рассказывали женщины, «на манер басен Эзопа», и этот Эзоп был африканцем. Другой формой выразительной культуры были инсценировки, которые разыгрывали с большой экспансией и, возможно, терапевтическим социальным значением на главной палубе работоргового судна, которая превращалась в сцену. Доктор Торн Троттер отмечал, что «некоторые мальчики на нашем судне» — печально известном «Бруксе» в 1783-1784 гг. «играли в своего рода игру, которую они назвали «Взятие в рабство, или Борьба в кустарнике». Они разыгрывали свои истории, показывая, как злодеи захватили их и их семьи в плен. Троттер говорил: «Я видел, как они выполняют разные движения, прыгают, ползут и отступают, при этом жестикулируют». Когда Троттер спросил про эту игру у женщин-невольниц, «мне ответил только взрыв горя». Такие сцены позволяли воспроизводить, обсуждать, оплакать и не забывать драму лишения собственности и свободы [416].

Общение в трюме

Лучшее описание того, как происходило общение невольников в трюме, было оставлено моряком Уильямом Баттервортом в его рассказе о рейсе на борту «Гудибраса», плывшего из Ливерпуля в Старый Калабар, Барбадос и Гренаду в 1786-1787 гг. Капитан Дженкинс Эванс сначала купил 150 человек, среди которых, как отметил Баттерворт, были «четырнадцать различных племен или народностей». Не ясно, сколько культурных групп было среди окончательно собранной группы в 360 человек, с которыми он отправился по Среднему пути, но ясно, что доминирующей группой на борту были люди игбо, как это было почти на всех судах, ведущих торговлю в заливе Биафра в это время [417].

Баттерворт продемонстрировал, как общались люди, которые были отделены друг от друга перегородками трюма. После того как не удалось восстание, целью которого было «уничтожить команду и овладеть судном», так как их не поддержали женщины, невольники осыпали друг друга злыми обвинениями. Мужчины, запертые внизу в носовой части судна (которые находились под неусыпной охраной вооруженных матросов, шагающих над их головами по решетке на главной палубе), кричали женщинам, что они трусы и предатели «не пожелавшие помочь им возвратить их свободу», а женщины им громко отвечали, что «они решили, что заговор обнаружен и их план разбит». Перед этим, когда капитан пытался узнать у них что-либо, женщины отрицали, что они знали о заговоре, но теперь выяснилось иное. Команда на палубе слышала всю горячую перепалку. Некоторые из них поняли речь невольников, вероятно включая капитана Эванса, который совершил по крайней мере два предыдущих рейса к заливу Биафра. Любое непонимание преодолевалось с помощью африканского мальчика по имени Бристоль, который знал все языки этой местности и выступал как корабельный переводчик.

Не побоявшись, что капитан и команда могут узнать об этом, некоторые из мужчин решили организовать второе восстание, на этот раз с женщинами, которые казались полны решимости на сей раз создать о себе лучшее мнение. Общение было теперь продолжено «посредством мальчиков; они избавили невольников от необходимости перекрикиваться с одного конца корабля на другой». Мальчики бегали взад и вперед между переборками в разных помещениях трюма, передавая шепотом сообщения от мужчин к женщинам и снова назад. Иногда кто-то нарушал тайну и говорил громко, особенно одна сильная женщина, прозванная «Боцман Бесс», которая в глазах Баттерворта была «Амазонкой во всех смыслах слова». Она была назначена «начальницей над женщинами ее страны» и получала матросскую еду от капитана Эванса. На этот раз мятежники планировали сломать переборки и пробиться на главную палубу, после чего Бесс и другие женщины вооружат их инструментами кока — вилками, ножами, топором, чтобы начать бунт. Заговор был погашен прежде, чем он начался, с помощью Бристоля. Главарей мужского пола выпороли, в то время как Боцмана Бесс и четырех других женщин завернули в мокрую парусину и оставили на палубе, чтобы «остыть».

Баттерворт также отметил и другие важные средства общения, особенно среди женщин, которые были размещены рядом с ним и за кем он мог наблюдать вблизи. Он отметил, как одна безымянная женщина «пользовалась всеобщим уважением» среди невольниц и особенно среди ее собственных «землячек». Она была «оракулом», «оратором» и «певицей». Одна из ее главных целей состояла в том, чтобы «облегчить часы ее сестер в изгнании». Ее культурная принадлежность неизвестна, хотя возможно, что она не принадлежала народу игбо, поскольку Баттерворт не мог понять ее. Она, однако, имела большой успех, адресуясь к многоэтнической аудитории, и ее преждевременная смерть вызвала долгий и громкий плач среди невольниц.

Когда эта женщина говорила или пела, остальные невольницы на корабле «Гудибрас» усаживались на квартердеке в кружок, «самые молодые образовывали внутренний круг и так далее, в зависимости от возраста». Певица стояла или, скорее, становилась на колени в центре, напевая «медленный патетический речитатив», без сомнения описывая печаль из-за потери своей страны и свободы. Судя по тону, настроению и эмоциям, Баттерворт предположил, что «она могла говорить о друзьях, оставшихся далеко, о доме, которого больше нет». Она также вела торжественные речи, некоторые из которых, как полагал Баттерворт, были декламациями по памяти, возможно, эпической поэзии. В этих речах «сменялись страсти; захватывающая радость или горе, удовольствие или боль» в зависимости от рассказа и обстоятельств. Окружающие женщины и девочки были вовлечены в рассказ через традиционную африканскую форму вопрос — ответ. Они присоединялись как «своего рода хор, завершая определенные предложения». Это был очень тесный вид общения, и «в воздухе висел дух торжественности». Такие выступления производили эффект даже на молодого англичанина, который не понимал слов: он обнаружил, к своему удивлению, что «проливает слезы жалости». Баттерворт полагал, что эти сборы женщин были проявлением «меланхолии» и пробуждением мыслей.

Баттерворт также показал, как информация расходилась с одной части нижней палубы по всему судну, быстро и подобно взрыву. Однажды судовой врач Дикинсон сказал невольнице (возможно, в шутку), что после остановки в Барбадосе им предстоит долгий рейс в течение двух месяцев или больше — и это после изнурительного восьминедельного атлантического плавания. Женщина разозлилась, что их мучения в море продлятся, и передала в гневе эту новость другим невольницам, с которыми она находилась в одном из помещений внизу. Внезапно, как написал Баттерворт, «как пороховой снаряд, зажженный с одной стороны, новость попала через помещение мальчиков к мужчинам, выразившим крайнее недовольство». Баттерворт услышал «громкий ропот, который поднимался снизу» и испугался «ужасного взрыва». Тогда капитан Эванс быстро собрал доктора Дикинсона и всех невольников — и мужчин, и женщин — на палубу. Капитан объяснил рабам (и всему судну), что доктор сказал неправду и они скоро прибудут в Гренаду. Он сделал выговор врачу и вынудил его принести всем извинение, чтобы удержать порядок после сердитого ропота.

Пение

Как ясно дал понять Баттерворт, одним из постоянных звуков на корабле рабов была песня. Моряки иногда играли на разных инструментах и пели, но чаще — и днем, и ночью — пели сами африканцы. Частично петь их принуждали, но больше они пели «по собственной воле». В пении принимали участие все. «Мужчины поют песни своей страны», песни своей культуры, объяснил некий капитан невольничьего судна, «и мальчики танцевали, чтобы развлечь их». Ведущая роль в пении на борту работоргового судна принадлежала, по мнению Баттерворта, женщинам [418].

Песня была существенным средством общения между людьми, которые не могли общаться. Баррикада на главной палубе отделяла мужчин от женщин и не давала им видеть друг друга, но она не могла заблокировать звук или препятствовать разговорам. Помощник по имени Джанверин, который сделал четыре рейса в Африку в конце 1760-х и в начале 1770-х гг., отмечал: «Они часто поют, мужчины и женщины, отвечая друг другу, но что является предметом их песен, я не могу сказать» [419].

И, конечно, был еще один важный момент: пение на африканских языках давало невольникам своего рода общение, которое не могли понять многие из европейских капитанов и членов команды. Пение было также способом найти членов семьи, соседей и соотечественников и идентифицировать себя с культурными группами, которые были на судне. Это был способ сообщить важную информацию об условиях, подготовке восстания, о разных событиях, о том, куда судно шло. Пение было средством формирования общих знаний и коллективной идентичности.

Некоторые члены команды, однако, знали языки, на которых пели люди, или они заставляли кого-то переводить все в целом или что-то конкретное. Показательными примерами были два морских врача, которые совершали рейсы в конце 1780-х гг., один в Габон, другой в Бонни. Они описали принудительное пение, которое могло значительно отличаться по тону и содержанию. Под африканский бой барабанов и под угрозой кошки-девятихвостки, обвивающей их тела, невольники были вынуждены петь определенные песни: «Messe, Messe, Mackaride», что значило «Хорошо жить и хорошо общаться с белыми людьми». Невольники, как объяснил один из врачей с сарказмом, были обязаны таким образом «хвалить нас за то, что они жили так хорошо». На другом судне невольник спел песню не похвалы, а протеста: «Madda! Maddal Yiera! Yiera! Bernini! Bernini! Madda! Aufera!» Эта песня означала, что «они все больны и скоро умрут». Этот врач добавил, что «они также пели песни, выражавшие их страх перед поркой или что им дадут мало еды, особенно их родной пищи, и они никогда не вернутся в свою родную страну» [420].

Не все песни тем не менее были протестом, поскольку музыка могла удовлетворять разные цели. Невольник на борту корабля «Анна», стоявшем на якоре в Старом Калабаре в 1713 г., спел песню похвалы капитану Уильяму Снелгрейву после того, как тот спас ребенка одной из женщин на корабле от принесения в жертву местным африканским королем. Невольники на борту «Гудибраса» спели «песни радости» после того, как их недовольное «бормотание» вызвало извинение и разъяснение капитана о длительности и месте назначения их рейса. Пение часто продолжалось по ночам, когда невольники тосковали и выражали надежду попасть в «страну Макарара». Вице-адмирал Королевского флота Ричард Эдвардс отметил, что после прибытия работорговых судов в Вест-Индские порты «негры обычно казались веселыми и пели песни, о прибытии “гвинейца” вы узнаете по танцам и пению негров на борту». Чему именно они должны были радоваться, вице-адмирал не сказал [421]. Веселые песни, однако, были исключением. Гораздо более привычными были печальные ночные песни в трюме. Всякий раз, когда невольники, особенно женщины, оставались одни, они пели песни «жалоб», как это называли очевидцы один за другим. Это были грустные и скорбные песни о потере, лишении свободы и порабощении, которое сопровождалось общим плачем. «Некоторые из женщин имели обыкновение петь очень сладко, жалобным голосом, когда оставались одни», — вспоминал Джон Рилэнд. Они пели о том, что потеряли семью, друзей, соотечественников; их песни были «печальными жалобами изгнания из их родной страны». Томас Кларксон говорил о пении женщин, которые медленно сходили с ума, пока они были прикованы цепью к мачте на главной палубе: «В песнях они призывают своих потерянных родных и друзей, они прощаются со своей страной, они вспоминают об изобилии их родной земли и счастливые дни, которые они провели там. В других случаях они не поют, не говорят, но, охваченные меланхолией, изливают свое горе в потоках слез. Иногда они танцуют и кричат в ярости. Такими были ужасные сцены, которые приходилось наблюдать в тоскливых трюмах работоргового судна» [422].

Одним из аспектов этих песен был повтор истории, как это делали гриоты^44. Моряк Дэвид Хендерсон слышал песни об «истории их страданий и их бедственном положении». Доктор Джеймс Арнольд также услышал женщин, поющих «историю их жизни и их разрыва с друзьями и родиной». Он отметил, что эти песни сопротивления

358 Глава девятая. От невольников до товарищей по плаванию

были хорошо поняты капитаном Джозефом Вильямсом, который посчитал их «очень неприятными». Он выпорол женщин «ужасным образом» за то, что они смели вспоминать свою историю с помощью песен; часто их раны заживали долго — по 2-3 недели. Борьба за память, которую вели эти женщины, была их попыткой сохранить историческую идентичность в ситуации полного изменения социального положения. Это был центральный элемент активной и растущей культуры противостояния на борту судна [423].

Сопротивление: отказ от еды

Если общий опыт порабощения, в том числе регламентация поведения и тесное распределение по группам на работорговом судне, создавал потенциал для возникновения сообществ среди африканских заключенных и если социальные практики — работа, общение и пение — помогали им это осознать, то не было ничего лучшего для осознания коллективной идентичности, чем сопротивление. Это было само по себе новым языком действия, которым пользовались, когда люди отказывались от пищи, прыгали за борт или поднимали восстание. Это был универсальный язык, который понимали все независимо от культурного фона, даже если они хотели не говорить на этом языке сами. Каждый акт сопротивления, мелкий или крупный, боролся с порабощением и социальной смертью, поскольку он создавал творческий потенциал и возможность будущего. Каждый отказ связывал людей прочными узами общей борьбы [424].

Атлантическая работорговля во многих смыслах была четырьмя столетиями голодовок. С начала торговли в начале XV в. до ее завершения в конце XIX в. невольники-африканцы отказывались от пищи. Когда некоторые невольники оказывались на борту судна, они впадали в «неподвижную меланхолию», депрессию, во время которой они ни на что не реагировали, в том числе на приказание есть пищу. Другие заболевали и были уже неспособны что-либо съесть, даже если бы захотели. И все же, кроме подавленных и больных, была еще более многочисленная группа, среди которых не было ни первых, ни вторых, так как отказ от еды для них был сознательным выбором, который удовлетворял нескольким важным целям. Поскольку главным требованием судовладельцев к капитану была доставка живых, здоровых африканцев в порты Нового Света, любой, кто отказался от хлеба насущного по любой причине, подвергал опасности прибыль и ниспровергал власть. Отказ от еды был поэтому актом сопротивления, которое, в свою очередь, вдохновляло невольников на другое неповиновение. Во-вторых, как оказалось, отказ был тактикой переговоров. Плохое обращение могло вызвать голодовку. В-третьих, такой отказ помогал создать корабельную культуру сопротивления, «нас» против «их». Смысл голодовок был следующим: мы не будем собственностью; мы не будем трудовой силой; мы не позволим вам съесть нас заживо.

В 1801 г. на судне Джона Рилэнда «Свобода» несколько невольников отказались от еды. Охранявший их в это время офицер сначала поклялся, что он бросит их за борт, если они не начнут есть; потом он угрожал им плетью-кошкой, что, как ему показалось, должно было сработать: «Рабы тогда сделали вид, что они едят, положив немного риса в рот; но всякий раз, когда офицер отворачивался, они выплевывали его в море». Моряк Джеймс Морли также видел, что рабы только изображали, что они едят, держа пищу во рту, «пока их почти не задушили». Офицеры проклинали их за то, «что они тупые негры».

Они пытались вынудить их поесть, используя «кошку», тиски, «круглый нож» или палку (чтобы открыть рот), расширитель рта speculum oris, или «рожок», чтобы протолкнуть пищу в упрямое горло [425].

Любой, кто сопротивлялся пище, бросал прямой вызов власти капитана, поскольку пример был заразительным и имел пагубный результат. Это ясно дал понять моряк Исаак Паркер, когда он свидетельствовал перед комитетом палаты общин, расследующим работорговлю в 1791 г. На борту «Черной шутки» в 1765 г. маленький ребенок, мать которого была также на борту, «из-за плохого настроения сказал, что не будет есть», отказываясь и от груди, и от стандартной еды из риса, смешанного с пальмовым маслом. Капитан Томас Маршалл ударил ребенка «кошкой», это увидели невольники-мужчины через щели баррикады и начали «сильно роптать». Тем не менее ребенок по-прежнему отказывался есть, и день за днем капитан брал «кошку» в руки и привязывал к шее ребенка манговое полено длиной от восемнадцати до двадцати дюймов и весом от двенадцати до тринадцати фунтов. «В последний раз, когда он поднял ребенка и выпорол его», сказал Паркер, он «выпустил его из рук» на палубу, говоря: «Проклятье... Я заставлю тебя есть или я буду твоей смертью!» Ребенок умер меньше чем через час. В качестве последнего акта жестокости капитан приказал, чтобы мать ребенка сама бросила маленький труп за борт. Когда она отказалась, он избил ее. В итоге она подчинилась и потом «была в ужасном состоянии и кричала в течение нескольких часов». Даже самый юный мятежник — ребенок, если он отказался от еды, не мог быть оставлен на борту судна. [426].

Методы капитана Маршалла, который боялся заразы неповиновения, иллюстрирует случай, который произошел перед Высоким судом Адмиралтейства в 1730 г. Джеймс Кеттль, капитан корабля «Лондон» (принадлежавшего Южной морской компании), обвинял матроса Эдварда Фентимана в том, что он был слишком жестоким с невольниками. Он избил безымянную рабыню, после чего все остальные — их было 377 на борту — отказались от хлеба насущного. Это, в свою очередь, привело к тому, что капитан избил Фентимана. Он объяснил это избиение на суде, оценив произошедшее как серьезную проблему. Она заключалась в том, что «природа и нрав негров часто приводят на торговых судах к тому, что, если любого из них избивают или оскорбляют, все остальные возмущаются, становятся угрюмыми и отказываются от еды. Многие из них из-за этого слабели и умирали» [427].

Доктор Т. Обри подтвердил слова капитана, подняв проблему на более высокий уровень обобщения. С точки зрения врача на работорговом судне он рассказал, что плохое обращение с невольниками часто приводило к отказу от пищи. Как только они прекращали есть, «они теряли аппетит и заболевали, частично из-за голода, а частично от горя». Еще более показательным было заявление о том, что, как только они принимали свое сопротивление близко к сердцу, «никакое искусство врача не могло им помочь; они не будут есть, потому что хотят скорее умереть, чем быть больными». Он описал различные сильные средства, которые использовали, чтобы заставить людей принимать пищу. Но все это, по его мнению, бесполезно, если человек решил отказаться от хлеба насущного. Как и Кеттль, Обри объяснил, что голодовка была тактикой, используемой в борьбе, которая бушевала на борту каждого работоргового судна [428].

Голодовка на борту «Верного Джорджа», как вспоминал Силас Толд, привела непосредственно к восстанию, а после его подавления к массовому самоубийству. Процесс сопротивления также шел и в обратном направлении, поскольку голодовки часто следовали за подавлением бунта. После того, как пленники поднялись на борт одного из судов в 1721 г., «около восьмидесяти из них» были убиты или утоплены. Большинство из тех, кто выжил, как писал капитан Уильям Снелгрейв, «становились настолько упрямыми, что некоторые из них голодали до смерти, упрямо отказываясь от хлеба насущного». После восстания на неназванном судне на реке Бонни в 1781 г. трое из раненых зачинщиков «приняли решение голодать до смерти». Им угрожали, избивали, но «никакое устрашение не дало эффекта, и они не съели ни куска хлеба и от этого умерли». Аналогично на борту «Осы» в 1783 г. произошло два восстания. После первого, во время которого невольницы схватили капитана и попытались выбросить его за борт, 12 человек умерло от ран и отказа от еды. После второго, еще большего взрыва 55 африканцев умерли, «глотая соленую воду огорчения и разочарования, от ушибов и голода» [429].

Прыжки за борт

Возможно, еще более драматичной формой сопротивления, чем голодовка, были прыжки за борт. Некоторые надеялись таким образом спастись, пока корабль стоял в африканском порту, в то время как другие предпочитали захлебнуться, но не стать рабами на далеких плантациях Нового Света. Этот вид сопротивления был широко распространен и вызывал столь же широкий страх у работорговцев. Торговцы предупреждали капитанов об этом в своих наставлениях, формальных и неофициальных. Капитаны, в свою очередь, следили, чтобы вокруг их судов были развешены сети. Они также приковывали пленников цепями всякий раз, когда они выходили на главную палубу, и в то же время ставили бдительную охрану. Когда невольнику действительно удавалось оказаться за бортом, капитаны срочно посылали спасательные экспедиции на лодках, чтобы поймать и вернуть их на борт.

У африканских женщин была большая свобода передвижения по судну, чем у мужчин, таким образом они могли играть ведущую роль в этом виде сопротивления. В 1714 г. четыре женщины, одна из которых была «на большом сроке беременности», выскочили за борт корабля «Флорида», отплывавшего из Старого Калабара. Как заметили люди на борту, они «удивили нас, насколько хорошо они умели плавать». Команда немедленно отправилась за ними, но поймала только беременную женщину, потому что она «не могла двигаться так же хорошо, как остальные». В Аномабо на Золотом Берегу в 1732 г. капитан Джеймс Хогг посреди ночи обнаружил, что шесть женщин выскочили за борт, и только активное вмешательство команды воспрепятствовало тому, чтобы остальные не последовали за ними. Такое спасение было опасно даже для опытных пловцов, какими были многие невольники, происходившие из прибрежных областей. Любого, кого вытаскивали из воды, — и больше всего тех, кто выпрыгнул сам, — ожидало серьезное наказание, в некоторых случаях смерть (как средство устрашения для других) после возвращения на борт судна. Даже если бы беглецам удалось уплыть, слишком велика была вероятность того, что их поймают африканские каперы и снова вернут на невольничьи корабли. Наконец, многие прибрежные воды кишели акулами. Капитан Хью Крау вспоминал двух женщин народа игбо, которые вместе выпрыгнули за борт, но были немедленно разорваны акулами [430].

Некоторые пленники прыгали за борт спонтанно, в ответ на какое-то конкретное событие, не готовясь заранее. В 1786 г. группа из шести «разгневанных или испуганных» людей, после того как они увидели, как труп их умершего товарища был препарирован доктором для выяснения причины смерти, «бросились в море и немедленно утонули». За несколько лет до этого еще 40 или 50 невольников выпрыгнули за борт во время драки, из-за ужасающей манеры продажи рабов на палубе судна в Ямайке. Сто мужчин выпрыгнули с судна «Принц Оранский» после того, как с них сняли кандалы, когда корабль зашел в порт Сент-Китс в 1737 г. Тридцать три человека отказались от помощи моряков и утонули. Они «решили умереть и немедленно пошли на дно». Причина массовой акции, по мнению капитана Джафета Берда, состояла в том, что один из соотечественников невольников поднялся на борт и «в шутку» сказал им, что белые люди их лишат их зрения и потом съедят... [431]

Одним из наиболее ярких выражений этого смертельного исхода была радость, с которой люди погружались в воду. Моряк Исаак Уилсон вспоминал о невольнике, который выскочил в море и «погружался на дно, как будто ликуя, что ему удалось сбежать». Другой африканец увидел, что сети вокруг одного из бортов были убраны, чтобы опорожнить бочки с нечистотами, и «бросился за борт». Когда моряки спустились за ним и почти настигли, этот человек нырнул вниз и выскочил снова на некотором расстоянии от них, ускользая от захватчиков. В это время, как вспоминал врач судна, он «всем своим видом выражал, и мне трудно описать это словами, счастье от того, что он сбежал от нас». Наконец он снова нырнул, «и мы его больше не видели». После того как было подавлено кровавое восстание на борту «Нассау» в 1742 г., капитан приказал всем раненым рабам на палубе, чьи раны вряд ли заживут, «прыгнуть в море», что многие из них и сделали, отправившись на встречу со смертью с «радостным видом», как сказал юнга на этом корабле. То же самое произошло на борту несчастного корабля «Зонг». Когда капитан Люк Коллинвуд приказал 122 заболевшим невольникам броситься за борт, еще 10 человек сделали это же по своей воле [432].

Голодовки и прыжки за борт были не единственными средствами самоуничтожения. Некоторые больные люди отказывались от врачебной помощи, потому что «они хотели умереть». Две женщины нашли возможность задушить себя на борту «Элизабет» в 1788-1789 гг. Другие разрезали себе горло разными с трудом добытыми острыми инструментами или собственными ногтями. Моряк по имени Томпсон отметил, что он «знал, что все рабы в трюме единодушно переходили на подветренную сторону во время бури, чтобы спровоцировать крен судна, предпочитая утопить себя, нежели продолжать оставаться в том положении и попасть в чужеземное рабство» [433].

Более редкие, но самые серьезные массовые самоубийства влек за собой взрыв судна. В январе 1773 г. невольники в трюме на борту «Новой Британии», используя инструменты, которые достали для них мальчишки, перерубили переборки и добрались до оружейного склада. Они захватили оружие и больше часа сопротивлялись матросам, неся существенные потери с обеих сторон. Когда они поняли, что их поражение неизбежно, «они подожгли проклятое судно», убив почти всех на борту — около трехсот человек. Когда капитан Джеймс Чарльз узнал в октябре 1785 г., что гамбийские невольники успешно захватили голландское работорговое судно (перебив капитана и команду), он решил идти за этим судном, не в последнюю очередь рассчитывая покорить их и получить корабль в свою собственность. После трехчасового преследования несколько добровольцев из его собственной команды решили перебраться под оружейным огнем на мятежный корабль. Десять моряков и офицер взобрались на борт и после переговоров «смогли захватить мятежников». Пока продолжалось сражение, кому-то из невольников удалось подорвать судно: «ужасный взрыв унес все души на борту». Обломки корабля упали на палубу судна «Африка» капитана Чарльза [434].

Несмотря на то что самоубийства проходят кроваво-красной нитью через все документы по истории работорговли, трудно быть до конца уверенным в их количестве. Одним из вариантов подсчета могут стать записи, которые в определенный период обязаны были вести судовые врачи в журналах по Акту Долбена или Биллю о перевозке рабов 1788 г. В течение периода с 1788 до 1797 г. врачи 86 судов регистрировали в журналах причины смерти африканцев, и количество самоубийств там выглядит довольно угрожающим. Двадцать пять врачей описали случаи, которые им казались тем или иным видом самоуничтожения: на восьми судах произошло по одному или более случаев выпрыгивания людей за борт; трое перечисленных самоубийц — «исчезнувшие» после восстания пленники (без сомнения, они оказались за бортом); трое других использовали разные неназванные способы самоубийства; и еще двенадцать причин смерти были названы словами: «потерялись», «утонули», «скверное настроение» и «аборт». Почти на одной трети судов были засвидетельствованы случаи самоубийств, но эти цифры сильно занижены, поскольку у врачей была материальная заинтересованность в том, чтобы не сообщить о смертях в то время, когда шли острые дебаты о жестокости работорговли [435]. Другой причиной уменьшения или сокрытия числа самоубийств было вмешательство английского суда, когда судья Менсфилд на летнем заседании в 1785 г. постановил: страховые компании обязаны платить за застрахованных рабов, которые умерли в результате восстаний, но не будут платить за тех, кто умер от истощения, воздержания или отчаяния. Это значило, что за тех, «кто умер, прыгнув в море, нельзя было получить плату» [436].

Восстание

Сотни тел, упакованных вместе в трюме, были мощным источником энергии, материальное выражение которой иногда можно было просто увидеть. Например, когда работорговое судно проплывало в прохладной зоне дождей, через решетки из трюма и с главной палубы, где работала команда, поднимался пар от массы разгоряченных тел. На борту работоргового корабля «Соловей» в конце 1760-х гг. моряк Генри Эллисон увидел, «что пар вырывался через решетки как из печи». Весьма часто человеческая печь взрывалась — в настоящее восстание. В этом случае специфическая война, которая была работорговлей, переходила в открытую фазу [437].

Все же восстание на борту не было естественным процессом. Оно являлось результатом осторожных усилий, детальной подготовки и точного выполнения. Каждое восстание, независимо от его результата, было заметным достижением, поскольку само работорговое судно было устроено и организовано так, чтобы предотвратить любой бунт. Торговцы, капитаны, офицеры и команда предпринимали различные профилактические меры против этого. Каждый на корабле понимал, что невольники восстанут в ярости и уничтожат всех, если появится хоть полшанса для этого. Для тех, кто управлял работорговым судном, восстание было, без сомнения, самым страшным кошмаром. Оно могло уничтожить и доход, и саму их жизнь во вспышке взрыва.

Коллективное действие начиналось со взаимосвязи людей, перед которыми вставали общие проблемы и которые сообща искали пути их решения. Они вели разговоры маленькими группами по два-три человека, сблизившись в сыром и зловонном трюме, так что их не могли слышать ни капитан, ни команда. Нижняя палуба обычно была переполнена, но невольники все же могли передвигаться, даже будучи закованными в кандалы; таким образом, потенциальные мятежники могли перемещаться и искать друг друга, чтобы договариваться. Как только они вырабатывали план действий, основные заговорщики давали sangaree, т. е. клятву верности на крови, которая подтверждалась тем, что они «высасывали несколько капель крови друг у друга». После этого они подговаривали остальных, помня про опасное противоречие: чем больше людей вовлечено в заговор, тем больше шанс на успех, но в то же самое время больше вероятность, что кто-то их выдаст. Многие поэтому выбрали небольшое количество преданных бойцов, полагая, что, как только восстание начнется, остальные к ним присоединятся. Большинство заговоров тщательно готовилось, и мятежники поджидали лишь удобного момента для нанесения удара [438].

Участники заговора, осуждаемого в работорговле, были африканцами, которые были закованы и посажены на цепь в трюме или на палубе. Но и женщины, и дети играли при этом важные роли, не в последнюю очередь благодаря тому, что они имели возможность свободно передвигаться по судну. Действительно, женщины часто играли ведущую роль в восстаниях, как, например, в случае, когда они схватили капитана «Осы» Ричарда Боуэна в 1785 г. и попытались выбросить его за борт.

Невольники на борту корабля «Единство» (1769—1771), как и рабы на «Томасе» (1797), восстали «с помощью женщин». В других случаях женщины использовали свою близость к власти и свободу передвижения, чтобы запланировать убийства капитанов и офицеров или передать инструменты мужчинам в трюм. Мальчики на борту «Новой Британии», поставленной на якорь в Гамбии, пронесли мужчинам в трюм «некоторые плотнические инструменты, с помощью которых они разрушили нижнюю палубу и получили доступ к оружию, пулям и пороху» [439]. Крайне важным элементом любого восстания было наличие предыдущего опыта бунта у его участников. Некоторые из мужчин (племени гола) и, возможно, некоторые женщины (из Дагомеи) были воинами и, следовательно, всю свою жизнь занимались тем, что воспитывали в себе храбрость и дисциплину и имели опыт ведения боевых действий. Они умели сражаться в ближнем бою, действовать скоординированно и удерживать позицию, а не отступать. Другие обладали ценными знаниями о европейцах, их обычаях, даже о кораблях. Моряк Уильям Баттерворт говорил, что среди невольников были люди, «которые жили в Калабаре и соседних городах и так изучили английский язык, что могли разговаривать очень хорошо. Эти мужчины за какие-то проступки лишились свободы и теперь были настроены вернуть ее любым способом. В течение некоторого времени сеяли семена сомнения в умах менее виновных, но одинаково несчастных рабов обоих полов». Такие сообразительные мужчины и женщины из портовых городов могли «читать» своих похитителей как никто другой, а некоторые из них умели даже «читать» их корабли. Особыми жителями портовых городов были африканские матросы, которые прошли обучение на европейских парусных судах и становились поэтому самыми ценными людьми во время восстания. Народ кру с Наветренного Берега и люди фанти с Золотого Берега, как было известно, были особенно хорошо осведомлены о европейских судах и парусах, хотя многие другие прибрежные народы в них тоже разбирались. Когда такие попадали на работорговые корабли, капитаны требовали особых мер предосторожности [440].

Познания невольников в использовании европейского оружия были очевидны на борту судна «Томас», которое стояло на реке Гамбия в марте 1753 г. Все 87 невольников «смогли тайно выбраться из своих кандалов», затем вышли на палубу и выбросили главного помощника за борт. В панике моряки начали угрожать рабам оружием и загнали их вниз. Но кто-то из мятежников заметил, что огнестрельное оружие не стреляет должным образом, после чего они возвратились на палубу, нападая на членов команды. В итоге только восемь моряков бросились в лодку и сбежали, бросив судно «во власть рабов», которые внезапно перестали быть рабами. Когда два капитана невольничьего судна попытались отбить корабль, им было оказано ожесточенное сопротивление: «Рабы использовали против них оружие, судя по всему имея в этом опыт». Использование огнестрельного оружия невольниками не было редкостью, если они могли до него добраться [441].

Некоторые культурные группы были известны своей непокорностью. Исследователи отмечали, что у пленников из областей Сенегамбии была особая ненависть к рабству, которая делала их опасными на борту судов. Согласно служащему Королевской африканской компании Уильяму Смиту, «гамбийцы, которые по своей природе праздны и ленивы, ненавидят рабство, и они не оставят ни одной попытки, иногда самой отчаянной, чтобы вернуть свою свободу». Племя фанти с Золотого Берега было готово «на любое рискованное предприятие», включая восстание, как отметил доктор Томас Троттер на основании своего опыта 1780-х гг. Александр Фальконбридж с ним соглашался: народы Золотого Берега были «очень смелы и решительны, и среди них чаще происходят восстания на борту судна, чем среди негров любой другой части побережья». Люди ибибио из бухты Биафра, также известные как quaws, а в Америке moco, были, по мнению капитана Хью Крау, «самым отчаянным народом», всегда оказывавшимся «первым в любом восстании среди рабов» в конце XVIII в. Они убили многих членов команды и, как было известно, взрывали суда. «Женщины этого племени, — добавлял Крау, — столь же свирепы и мстительны, как мужчины». Действительно, люди народа ибибио считались настолько опасными, что капитаны старались «иметь лишь несколько человек (насколько возможно) из этого народа среди своего живого “груза”». Когда капитаны действительно брали их на борт, они «всегда были обязаны предоставить отдельные помещения на нижней палубе или в трюме для этих мужчин». Ибибио были единственной группой, столь известной своей непримиримостью, что капитанам приходилось держать их в изоляции [442].

Каждая из основных линий вербовки, среди женщин, мальчиков и этнических групп, содержала в себе возможность разделения. Бывали случаи, когда мужчины или женщины поднимали восстание, которое другие не поддержали, и поэтому команде было легко подавить такой бунт. Например, когда женщины напали на капитана Бауэна в 1785 г., мужчины бездействовали, в то время как женщины не поддержали мужчин во время бунта на корабле «Гудибрас» в 1786 г. Мальчики, как было известно, передавали не только острые инструменты невольникам-мужчинам, но также и информацию команде, рассказывая матросам о готовящихся в трюмах заговорах. И если определенные африканские группы были склонны к восстанию, из этого не следовало, что их воинственное настроение разделяли остальные. Ибибио и игбо являлись «заклятыми врагами», чамбра презирали фанти, во время восстания в конце 1752 г. игбо и короманти начали воевать друг другом. Не всегда бывает ясно, были ли эти разногласия вызваны предшествующими конфликтами, недостаточной коммуникацией и подготовкой или нежеланием поддержать бунт [443].

Восстания требовали знакомства с кораблем; поэтому люди перешептывались о том, что они знали о трюме, нижней палубе, главной палубе, капитанской каюте, оружейной комнате и о том, как им действовать, используя эти знания. Невольники выяснили, что им нужны три определенных вида знаний о европейцах и их технологиях, которые были связаны с тремя разными фазами восстания: как освободиться от цепей, как найти и использовать против команды оружие и как плыть под парусом, если они одержат победу. Восстания срывались и терпели поражение во время одного из этих этапов.

Железная технология наручников, кандалов и цепей была в значительной степени эффективна, ее длительное использование в течение многих веков на невольниках и на всех видах заключенных доказало ее бесспорную результативность. Но тем не менее невольники-мужчины в трюмах регулярно находили способы освободиться из этих пут. Иногда кандалы были немного свободны, и рабы, используя слюну и корчась от усилий, могли из них выбраться. В других случаях они использовали гвозди, щепки и другие предметы, чтобы вскрыть замки. Острыми инструментами (тесак, нож, молоток, долото, топор), которые доставали для них женщины или мальчики, они выламывали железо. Особой трудностью была необходимость соблюдать тишину, чтобы не быть обнаруженным в процессе обретения свободы. Как только цепи были разбиты, мятежники должны были пройти через укрепленные решетки, которые всегда были заперты. Обычно они дожидались утреннего выхода на палубу, если не было возможности (исходя из количества членов команды) сделать этого ночью [444].

Следующий шаг должен был освободить взрывную энергию из трюма. Звуки, которые оттуда доносились, казались испуганному матросу «необычным шумом» или «ужасными воплями», которые мог издать «матрос, которого убивают». Африканский военный клич пронзал тихое утро. Главное было нанести удар быстро, неожиданно, сильно и яростно, потому что это могло вынудить команду спустить шлюпки для спасения. Тем временем на носу судна начинался рукопашный бой, и, если бы большому числу невольников удалось освободиться из кандалов, у них был решающий перевес сил перед моряками, которые их охраняли. У матросов, однако, были кинжалы, у мятежников не было никакого оружия, кроме того, что они могли найти на палубе, — это был крепеж, палки, возможно пара весел. Если бы женщины поднялись вместе с мужчинами, то борьба вспыхнула бы и в кормовой части судна, за баррикадой, где у них был доступ к более существенным орудиям, таким как багры с крючком и топор повара. Большинство мятежников оказывались в положении одной такой группы, ворвавшейся в полночь на залитую лунным светом палубу: «У них не было ни огнестрельного, ни другого оружия, кроме предметов, которые они могли найти на палубе и использовать» [445].

Когда моряки выскочили на палубу, чтобы подавить восстание, они бросились к оружию, приготовленному в баррикаде, и начали стрелять в невольников. Они также применили орудие, которое стояло на баррикаде, что позволило им начать серьезную стрельбу. Это был переломный момент. Чтобы добиться победы, мятежникам надо было прежде всего разрушить баррикаду, потом попасть в оружейный склад, который располагался как можно дальше от помещений, где содержали мужчин, — на корме, около каюты капитана, и этот склад охраняли члены команды. Многие пытались пробиться через маленькую дверь баррикады или сломать стену, высота которой колебалась от восьми до двенадцати футов, с острыми крючьями наверху. Если им удавалось проломить ее, если они могли добраться до оружейного склада и вскрыть помещение и если они умели пользоваться европейским огнестрельным оружием (а среди африканцев было много людей с военным опытом), они могли добиться результата, как мятежники на борту судна «Анна» в 1750 г.: «Негры добрались до пороха и оружия около 3 часов утра, они напали на белых и почти всех ранили, кроме двоих, кому удалось скрыться: негры направили судно к берегу на юг от мыса Лопес и спаслись бегством» [446].

Пока бушевало восстание, мятежники действовали по заранее подготовленному плану. Что они собирались сделать с командой? По большей части ответ был один — их убивали. Так поступили на одном из кораблей Бристоля, когда в 1732 г. невольники «восстали и уничтожили всю команду, отрубив капитану голову, руки и ноги». Такое решение было непростым, потому что вряд ли среди африканцев были люди, которые могли вести парусное судно по морю. Отсутствие такого знания, как полагали европейцы, было самым серьезным основанием для защиты судна от восстания в открытом море. Как заметил Джон Аткинс в 1735 г.: «Обычно считается, что невежество негров в навигации служит гарантией от мятежа». Именно поэтому восставшие брали за правило оставлять в живых несколько членов команды, чтобы они помогли с навигацией и вернули судно обратно в Африку [447].

Восставшие на борту работорговых судов обычно достигали одного из трех результатов. Первый исход был достигнут в 1729 г. на борту корабля «Клэр» на расстоянии десяти лиг от Золотого Берега. Там началось восстание, и «мятежники, захватив оружие и порох», загнали капитана и команду в баркас, чтобы спастись от их ярости, и судно перешло под полный контроль невольников. Не ясно, пересекли ли мятежники под парусом море или просто позволили ему дрейфовать к берегу, но в любом случае они смогли добраться до побережья и спастись недалеко от крепости Кейп-Коста. Еще более драматичное восстание произошло на Наветренном Берегу в 1749 г. Невольники взломали замки на кандалах, оторвали доски на палубе, вступили в драку с командой и в конце концов через два часа пересилили их, вынудив отступить к каюте капитана и запереться внутри. На следующий день, когда пленники вскрыли квартердек, пять членов команды выскочили за борт, пытаясь сбежать, но обнаружили, что африканцы знали, как использовать огнестрельное оружие, в результате их застрелили, и они умерли в воде. Победившие мятежники приказали, чтобы сдалась и остальная часть команды, угрожая взорвать женские помещения, если они откажутся. Судно вскоре село на мель, и, прежде чем его покинуть, победители все разграбили. Некоторые из них выбрались на берег, но не обнаженные, как от них требовал порядок на судне, а в одежде членов команды [448].

Иногда восстание приводило к взаимному уничтожению сторон. Это произошло, судя по всему, на борту «корабля-призрака», которое было обнаружено в водах атлантического течения в 1785 г. Неназванная работорговая шхуна отплыла около года назад к побережью Африки из Ньюпорта на Род-Айленде. Теперь на нем не было ни парусов, ни команды, на борту осталось пятнадцать африканцев, и те были в «крайне истощенном и несчастном состоянии». Те, кто их обнаружил, предположили, что они «долго находились в море». Предполагалось, что невольники подняли восстание на борту, «убив капитана и команду», и что во время восстания или после него «многие африканцы, должно быть, умерли». Возможно, никто из них не знал, как пересечь под парусом море, и они дрейфовали, медленно умирая [449].

Однако чаще всего результатом корабельного восстания было его подавление, после чего начинались пытки, мучения и террор. Те, кто возглавлял бунт, становились примером остальным. Их пороли, прокалывали, резали, растягивали, ломали им кости, казнили — все согласно разгоряченному воображению капитана невольничьего судна. Во время этих диких казней война продолжалась — невольники отказывались кричать, когда их хлестали, и шли на смерть спокойно, как делали печально известные короманти^45, презирая «наказание, даже смерть». Иногда части тела побежденного разбрасывали среди остальных по всему судну, как напоминание о том, что случится с теми, кто посмеет снова бунтовать. Каждый такой пример доказывал, что работорговое судно было хорошо организованной цитаделью для контроля за людьми. По замыслу его хозяев, пленникам было чрезвычайно трудно захватить корабль и отплыть на свободу [450].

Главной причиной восстания было само рабство. И объяснения, которые давали сами африканцы на борту, только доказывало верность этих слов. Моряк Джеймс Тауэн, который знал основной торговый язык Наветренного Берега «почти так же, как английский язык», разговаривал с невольниками и выяснил, что их оскорбляло. Когда его спросили на заседании комиссии парламента 1791 г., знал ли он, что они делали попытку восстания на борту, он сказал, что знал. Его тогда спросили: «Вы когда-либо интересовались причинами таких восстаний?» Он ответил: «Да, мне говорили: что заставило нас сделать этих людей рабами и увезти из их страны? Ведь у них были жены и дети, и они хотели быть с ними». Другими причинами, которые делали восстание вероятным, были близость к берегу (так как они боялись навигации в открытом море), плохое здоровье или слабая бдительность команды. Также фактором, усиливающим возможность бунта, был прежний опыт любого сопротивления у африканцев [451].

Историк Дэвид Ричардсон доказал, что восстания на борту работорговых судов существенно затрагивали саму торговлю. Они вызвали потери, увеличивали затраты судовладельцев и создавали препятствия для вкладчиков, о которых автор «Бостонского информационного бюллетеня» писал в 1731 г.: «Как восстания рабов, так и другие неприятности последних рейсов к Золотому Берегу причинили большой ущерб нашей торговой прибыли». Ричардсон считает, что восстания происходили на одном из десяти судов, среднее количество умерших в этом случае составляло примерно 25 тыс. и что всего в результате погибло около 100 тыс. ценных невольников. Восстания также производили и другие экономические эффекты (более высокие затраты, снижение потребностей), что «значительно уменьшало отгрузку рабов» в Америку — на 1 млн во всей истории работорговли и на 600 тыс. в период 1698-1807 гг. [452].

Восстания также затронули и читающую публику, поскольку газеты по обе стороны Атлантики без конца публиковали хронику кровавых бунтов. Противники работорговли стали активно обсуждать сопротивление, которое велось на нижней палубе и в трюмах, отмечая «отчаянную решимость и удивительный героизм невольников». Они настаивали, что заключенные просто пытались возвратить «потерянную свободу» — свое естественное право. Когда после 1787 г. в Великобритании и Соединенных Штатах начались общественные дебаты о работорговле, аболиционисты постоянно обращались к теме сопротивления невольников для опровержения заявлений сторонников продажи людей о «якобы пристойных условиях» на борту судов. Если бы работорговые суда действительно были удобными, как описывали торговцы и капитаны, почему тогда многие невольники шли на верную смерть и пытались уморить себя голодом, выброситься за борт или поднять восстание? [453].

Томас Кларксон писал о «сценах яркого героизма, которые неоднократно происходили в трюмах или на палубах работорговых судов». Столь велики и благородны были такие действия, что «эти люди часто затмевают блеском своих деяний знаменитых героев Греции и Рима». Он также отмечал: «Но насколько различны судьбы первых и вторых. Деяния первых оценивают как нарушение законов, за что их наказывают пытками или смертью, в то время как последние были удостоены общественных наград. Деяния первых усердно предаются забвению, так что от них не остается и следов, в то время как подвиги последних старательно записывали в качестве примеров для будущих времен» [454].

Кларксон был прав, говоря о героизме, пытках, смерти и о бесконечном прославлении истории Греции и Рима, но он был неправ в оценке наследия мятежников. Больше всего на борту корабля восстания влияли на невольников, несмотря на разную степень их участия в мятеже. Те, кто отказался принять рабство, начали борьбу, которая продолжалась несколько веков. Как мученики, они остались жить в фольклоре и в памяти людей, запертых в трюме, на побережье и на плантациях. Мятежников будут помнить, и борьба продолжится [455].

Возвращение домой в Гвинею

Опыт смерти и стремление к разным формам сопротивления были связаны с широко распространенными на Западе Африки верованиями. С начала XVIII столетия до отмены рабства большинство пленников полагало, что после смерти они вернутся на родину. Это позволило им «встречать свою судьбу с силой духа и истинным безразличием». Такие верования были особеняо распространены среди народов залива Биафра, но они также встречались среди жителей Сенегамбии, Наветренного Берега и Золотого Берега. Они сохранялись еще долго после плавания по Среднему пути. В Северной Америке и Вест-Индии люди африканского происхождения часто выражали радость, даже экстаз во время похорон, потому что покойный «вернулся домой в Гвинею» [456].

Когда в начале XVIII в. безымянный очевидец писал об умерших на корабле невольниках, он заметил, что «они верят, что после смерти вернутся в свою страну, что заставляло некоторых из них отказываться от пищи. Для многих это был способ возвратиться домой». Женщина из Старого Калабара, которая в 1760-х гг. довела себя голодовкой до гибели на борту работоргового судна, сказала другим невольницам перед тем, как умереть, что «она уходит к своим друзьям». В конце столетия Джозеф Хоукинс писал, что после смерти народы ибау «должны возвратиться в их собственную страну и остаться там навсегда свободными от забот и боли». Аболиционисты знали о вере в переселение душ, как объяснял Томас Кларксон: «По мнению африканцев, только смерть должна освободить их из рук угнетателей, и после того, как они умрут, они немедленно окажутся на родных равнинах, где снова будут жить вместе с родными в спокойствии и радости. И так сильно на них влияют эти представления, что они часто доводят их до крайности, когда они решают поставить точку в своей жизни. «Когда кто-то умер, другие африканцы говорят, что «он ушел в свою счастливую страну» [457].

Очевидец-европеец, который разговаривал с различными пленниками на борту судна, отметил, что «многие считали, что они окажутся в своей стране в своем же теле». Некоторые думали, что они возвратятся к прежней жизни, даже в свое «старое жилье». Другие (которых он назвал «более умными» африканцами) полагали, что они найдут себя на «обширной земле, о которой при жизни ничего не могли знать». В «африканском раю» они будут наслаждаться радостями и роскошью жизни и не иметь никаких забот. Рабы, исповедующие ислам, повторяли «закон... который знают все истинные мусульмане!». Но у них, судя по всему, бытовали разные мнения о том, кто будет сопровождать их в загробной жизни, «будут ли они жить со своими старыми женами» или возьмут «девственниц». По словам автора, который собирал эти сведения, антропологический вывод был следующим: «Их мнение по этому вопросу, нужно признать, является столь темным и непонятным, равно как и недостаточным, что не заслуживает нашего внимания» [458].

Работорговцы и капитаны судов этому всячески препятствовали и уделяли вере в ее теории и практике большое внимание. Они не только ставили сети, чтобы предотвратить самоубийства, и применяли инструменты принудительного кормления, но также обратились к особым средствам террора. Так как африканцы верили, что они возвратятся на родину в собственных телах, капитаны специально совершали надругание над трупами в профилактических мерах воздействия на остальных. Один капитан собрал невольников на главной палубе, чтобы все увидели, как плотник отрубил голову рабу, чье тело потом выбросили за борт, после чего «сообщил им, что, если они хотят вернуться в свою страну, им придется сделать это безголовыми». Он повторил ужасный ритуал со всеми приговоренными. То же делал капитан Уильям Снелгрейв. Обезглавив человека за то, что он возглавил восстание, капитан объяснил: «Мне пришлось так поступить, чтобы наши негры поняли, что, если они последуют такому примеру, будут наказаны таким же образом. Ведь большинство африканцев полагают, что, если их предадут смерти, но не расчленят, они смогут вернуться в свою страну, после того как их выбросят за борт». Хью Крау знал, что эти верования часто «обезоруживали мятежников». Ко многим ролям, которые играл капитан невольничьего судна в расцветающей капиталистической экономике Атлантики, нужно добавить еще одну: террорист [459].

Понятие «вернуться домой в Гвинею» также предполагает, что целью восстания был не всегда захват судна. Во многих случаях истинной целью было коллективное самоубийство, как объяснил Томас Кларксон: пленники часто «решают поднять мятеж, надеясь таким образом встретить желанную смерть и рассчитывая в то же время забрать с собой несколько жизней своих угнетателей». Учитывая такое объяснение, нужно считать успешными (с точки зрения тех, кто их поднимал) гораздо большее число восстаний. Смерть и загробное возвращение полностью избавляли мятежников от неволи, рабства и изгнания [460].

Связи

Порабощение разрушало структуры родства и влияло на жизнь всех, кто был вынужден находиться на борту работоргового судна. Несмотря на то что эта сила глубоко подрывала все связи и приводила к дезориентации, невольники не оставались пассивными. Они делали все возможное, чтобы сохранить свои родственные связи, и, что важно, они старались создать новые — на корабле или в караванах, факториях и крепостях на пути к судну. Олауа Эквиано стремился установить отношения со своими «соотечественниками», это слово могло обозначать как людей его народа игбо, так и всех африканцев, с которыми он делил судно. То, что антропологи называют «вымышленным родством», было фактически бесконечно повторяемым рядом миниатюрных взаимоподдерживающих социальных групп, которые формировались на нижней палубе или в трюме работоргового корабля. Эти «родственники» называли себя «товарищами или друзьями по плаванию».

Во-первых, на корабле существовали реальные родственные связи. Мужья и жены, родители и дети, родные братья, члены семей и их многочисленные родственники часто оказывались на одном судне, как об этом писали многие историки. Это происходило из-за способов и методов первичного порабощения в Африке. В результате «большого грабежа» и поджога домов в деревнях посреди ночи целые семьи и кланы, а иногда даже племена были схвачены, ограблены, отведены на побережье и проданы все вместе как «военнопленные». Как писал Джон Торнтон, «корабль мог быть заполнен не только людьми одной культуры, но и людьми, которые выросли вместе» [461].

Кроме того, невольники могли встретить потерянных родных на борту работоргового корабля. Мужчина из племени игбо — embrenche, — «принадлежащий к высшему классу» (как отец Эквиано), встретил на палубе судна женщину с такими же, как у него, «чертами лица и цветом кожи» — свою сестру. Эти двое «стояли в тишине и изумлении» и смотрели друг на друга с самой большой любовью, а «потом бросились в объятия друг другу». «Чрезвычайно умную и развитую» пятнадцатилетнюю девочку доставили на борт судна с другого корабля, где она обнаружила свою восьмилетнюю сестру, «девочку с похожими на нее чертами лица», которая на три месяца позже старшей сестры попала в неволю. «Они обняли друг друга». На кораблях часто «встречались родственники — братья и сестры, жены и мужья и др.». Но из-за того, что мужчины и женщины были разделены, семьям было нелегко поддерживать друг друга. Связь между мужьями и женами, например, «поддерживали мальчишки, которые могли бегать свободно по нижней палубе» [462].

Сохранившиеся документы не позволяют нам рассмотреть этот процесс подробно, но постепенно понятие родства стало расширяться от простых семейных связей к новым отношениям «товарищей по плаванию», возникавшим в трюмах среди друзей и соотечественников. Основой этого процесса была общность многих западноафриканских культур, как объяснял Джон Мэттьюс: «Люди народа Сьерра-Леоне обладали необычайной “легкостью”, с которой они могли устанавливать новые связи». Капитан Джеймс Боуэн описал, как проходил этот процесс среди невольников. На его судне среди африканцев «формировались разные отношения». Это не были, как он ясно дал понять, традиционные семейные связи, но нечто новое. Эти люди «обнаружили тягу друг к другу, чтобы быть все время вместе, делить одну пищу и спать на одной доске во время плавания». Таким образом, в трюме их объединяло как насилие, террор, ужасные условия, так и общность действий, сопротивление и, наконец, возможность выживания на нижней палубе невольничьего корабля. Они строили «новые связи»: они становились «товарищами по плаванию» [463].

Доктор Томас Уинтерботтом объяснил значение этого понятия. Он работал врачом в колонии Сьерра-Леоне в начале 1790-х и наблюдал связь между родством в Африке, взаимоотношениями на борту судна и в Новом Свете. Он отмечал, что в определенные периоды слово «папа» или «отец» стало обращением к любому мужчине в качестве уважения, а слово «мама» или «мать» добавляли к именам многих женщин. Такое, как он отметил, «встречалось и среди рабов в Вест-Индии». Томас Уинтерботтом проследил, как судно способствовало установлению этих связей: «Достойно замечания, что те несчастные люди, которые приплыли в Вест-Индию на одном судне, с тех пор сохраняют друг к другу сильную и нежную привязанность: для них термин “товарищ по плаванию” почти эквивалентен понятию “брат” или “сестра”, так что между ними практически никогда не возникает брачных отношений». Это явление преобладало по всей Атлантике: в голландских колониях те, кто приплыл на одном судне, назвали друг друга sibbi или sippi. В португальской Бразилии словом для мореходного родства было malungo. Среди креолов французских Кариб — bailment. В Вирджинии до Барбадоса и Ямайки это были «товарищи по плаванию». Такое родство было шире обычного, и плывшие вместе на судне позже учили детей называть своих товарищей по плаванию «дядей» или «тетей». Говоря о социальных отношениях на борту судна во время Среднего пути, моряк Уильям Баттерворт отмечал, что «многое менялось за несколько недель плавания» [464].

Доказательство таких изменений проявлялось в крайнем беспокойстве и расстройстве, когда товарищей по плаванию разлучали во время продажи в конце рейса. Частью эти переживания отражали страх перед неизвестным, которое ожидало их на плантациях, но многие люди действительно теряли связи, прошедшие проверку мучениями и отчаянной надеждой на борту судна. На слушаниях в палате общин по поводу работорговли между 1788 и 1792 г. врачу Александру Фальконбриджу и моряку Генри Эллисону задавали один и тот же вопрос: «Вы видели горе невольников, когда их продавали в Вест-Индии?» Они подтвердили, что да, «им было трудно расставаться друг с другом». Фальконбридж засвидетельствовал четыре таких случая, в то время как чаще плававший Эллисон свидетельствовал о десяти таких случаях. Так было продано больше четырех тысяч африканцев. Они говорили не только о формальных семьях, которых было меньше; скорее они делали вывод о невольниках, которым «было жалко, что их разделяли друг от друга» [465].

Другие очевидцы подтвердили глубину таких наблюдений. Доктор Томас Троттер писал, что люди на его судне «жить не могли без своих друзей по несчастью, когда их разделяли». Он добавлял, что «иногда продавали отдельно мужей и жен», но было «много других степеней родства» — другими словами, от простой семьи до расширенной, к взаимоподдержке между соседями по деревне, соотечественниками, новыми товарищами по плаванию. Капитан Боуэн попытался удержать для продажи целиком всю группу «связанных кровным родством или новыми отношениями», но потерпел неудачу. С «воплем и плачем» их разделяли, и, как понял капитан, они уже никогда не встретятся снова. Однажды, когда судно встало на якорь в Чарлстоне в Южной Каролине в 1804 г., продали по отдельности трех девушек «из одной страны». Это вызвало «страшную тоску» у одной из них, она «была переполнена ужасом и тревогой из-за того, что ее отделяли от двух подруг». Они, в свою очередь, «смотрели на нее печально. Наконец они бросились в объятия друг другу и стали жалобно причитать, они рыдали, кричали и орошали друт друга слезами». Наконец их разлучили, после чего одна из девушек сняла с себя «нитку бус с амулетом, поцеловала его и повесила на шею подруги» [466].

Другой пример корабельного сообщества отражен в комментариях капитана Томаса Кинга, ветерана девяти гвинейских рейсов между 1766 и 1780 гг. Капитан Кинг рассказал о случаях, когда среди невольников на борту оказывались «религиозные деятели» определенных групп, которые подбивали их на восстание. Эти духовные лидеры побуждали других «совершить попытку бунта, чтобы вернуть судно к берегу и создать там небольшую общину». Таким образом, корабль формировал новый вид сообщества, который зародился в момент доставки первых африканских Адама и Евы на работорговый корабль и развивался впоследствии на плантациях, в церковных общинах и в городских сообществах. В результате алхимических реакций под воздействием силы сопротивления привычные связи переродились в новые узы родства. Таинственным образом работорговый корабль стал местом творческого сопротивления для тех, кто выяснил, что все они теперь стали «черными людьми». С ошеломительной силой из сообщества людей, вместе переживших страдания на борту работоргового судна, возникли дерзкие, жизнеутверждающие афроамериканская и панафриканская культуры [467].

Глава десятая

Долгий рейсработоргового судна «Брукс»

К концу 1780-х гг. работорговые суда пересекали Атлантику тысячами, предоставляя миллионы пленников на плантации Нового Света и помогая создать новую сильную атлантическую экономику капитализма. Внезапно в 1788-1789 гг. их всех отозвали домой. Моряки обвиняли в этом аболиционистов, которые считали происходящее на этих судах нравственно непростительным и требовали обнародовать в портах Англии и Америки — в Лондоне, Ливерпуле, Бристоле, Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии случаи насилия, которые на них творились. Противники работорговли развернули агитацию и интенсивную кампанию, чтобы открыть глаза читающей публике на работорговые суда и вывести эти корабли, которые долго существовали за границами гражданского сознания, на яркий свет и общественный суд, который, как они надеялись, должен проходить под новым политическим контролем [468].

Познакомить свободных граждан с жизнью рабов можно было разными путями — с помощью брошюр, выступлений, лекций и даже с помощью поэзии. Однако самым сильным методом воздействия был визуальный. Аболиционисты распространяли гравюры с изображением работоргового судна, и, как оказалось, именно эти изображения стали наиболее эффективным средством пропаганды, которую когда-либо могло вести социальное движение. Самыми известными из них, вплоть до сегодняшнего дня, стали гравюры с изображением судна «Брукс», изданные Уильямом Элфордом — главой Плимутского общества за отмену работорговли в ноябре 1788 г. Эта гравюра дополнялась и переиздавалась по всей Атлантике в последующие годы, и действительно, в ней со всей яркостью была отражена жестокость атлантической работорговли и борьба против нее в XVIII и XIX вв. Томас Кларксон пояснил в своей истории движения за отмену работорговли, что эти изображения произвели «мгновенное впечатление ужаса на всех, кто их видел». Это дало зрителям «гораздо более точную картину ужасов транспортировки африканцев, чем они думали, книга способствовала тому, что публика приняла нашу сторону» [469].

Распространение изображений корабля «Брукс» было частью большой стратегии, которая ставила целью просветить, взволновать и возмутить людей в Великобритании и Америке, где работорговля еще продолжалась. В 1787 г. в Манчестере радикал Томас Купер объяснил: «Каждый человек осуждает работорговлю вообще; но необходимо демонстрировать отдельные примеры чудовищности этой торговли, чтобы те, кто просто желает блага делу в целом, мог перейти к активным действиям». Для этого знания о работорговле должны быть конкретными, фактическими, раскрывающими истории людей. Их не нужно преувеличивать, необходимо просто «показывать бедствия, которые терпят миллионы существ», а также насилие, которое были «санкционировано законом, а алчность и насилие претворили в жизнь». Он также добавил, что «это особое страдание, с сопутствующими обстоятельствами, не может оставить равнодушным, не взволновать, не вызвать сострадание» и не заставить людей действовать. Купер ясно сформулировал принципы, которые много лет будут успешно отстаивать аболиционисты [470].

Корабль «Брукс» представил в графическом виде бедствия и чудовищность работорговли полнее, чем все остальное. Результатом кампании, которую вели аболиционисты, стало широкое распространение изображений этого работоргового судна как средоточия насилия, жестокости, ужасных условий и чудовищной смерти. Они показали на страшных конкретных деталях, что работорговый корабль был местом, где господствовала дикость, и такой корабль превращался в огромный, технологически сложный инструмент пыток. Общественному мнению продемонстрировали, что судно, которое перевозило миллионы африканцев в рабство, несло и нечто другое: семена собственного разрушения... [471]

Почему «Брукс»?

Путь «Брукса» к позору начался с простого примечания, которое было написано капитаном королевского флота Парри. Его отправили в Ливерпуль, чтобы измерить тоннаж и внутренние размеры нескольких работорговых судов. Он записал: «Корабль “Брукс”, 297 тонн водоизмещения, имеет несколько различных помещений для негров площадью 4178 квадратных футов, в одной части — 5 футов и 6 дюймов в длину, 18 дюймов в ширину — помещаются все люди, которые там находились (609 человек). Другая половина составляла 5 футов в длину и 13 дюймов в ширину или по 6 футов и 10 дюймов на каждого человеку на борту». Парри осмотрел 26 судов и подробно измерил 9 из них. Три из этих девяти были крупнее «Брукса», а пять мельче. Когда он разделил площадь каждого судна в квадратных футах на число рабов, привезенных в последнем рейсе, «Брукс», как оказалось, занял второе место с конца по метражу, приходящемуся на каждого невольника. Во всех других отношениях числа более или менее совпадали [472].

«Брукс» оказался главным орудием пропаганды аболиционизма после того, как в Плимуте и Лондоне комитеты за отмену работорговли получили доступ к подсчетам Парри, вероятно благодаря премьер-министру Уильяму Питту, который послал Парри в Ливерпуль. В оригинальном тексте Элфорд предвосхитил часть объяснений, представляя «Брукс» как «крупный корабль». Лондонский комитет, который очевидно одобрил деятельность плимутских единомышленников, посчитал необходимым, по словам Кларксона, «выбрать какое-нибудь судно, которое было занято работорговлей, сделать его точные замеры и получить справедливое представление о способе транспортировки рабов». «Брукс» поэтому имел три преимущества: во-первых, этот корабль случайно оказался первым в списке капитана Парри, и, значит, он был выбран наугад. Во-вторых, размеры «Брукса» не давали возможность «жаловаться на преувеличение» расчетов противниками отмены работорговли. В-третьих, это «судно, было известно в торговле» [473].

Корабль был построен в 1781 г. и назван именем ливерпульского работорговца Джозефа Брукса-младшего, который стал первым владельцем этого судна. Это был большой корабль по стандартам того времени — даже для работорговли, он имел 297 тонн водоизмещения (среднее число составляло около 200 тонн). Корабль был построен «для работорговли», как отметил капитан Парри в своем отчете. На корабле было по 14 окон с каждой стороны судна, чтобы проветривать трюм, где находились невольники. (Другие «грузы» — за исключением рогатого скота — не требовали такой вентиляции.) «Брукс» прожил долгую жизнь работоргового корабля, сделав 10 успешных рейсов почти за четверть века. Его капитаны купили предположительно около 5163 африканцев, 4559 из которых они доставили живыми, смертность на судне составила 11,7%, что соответствует среднему уровню смертности на судах в течение четырех столетий работорговли (12,1%), но была высокой для своего времени (средний уровень смертности на британских судах между 1775 и 1800 г. составлял от 7 до 9,5%). Перед принятием Акта Долбена «Брукс» вез значительно больше рабов, чем будет показано в различных диаграммах: 666 рабов в 1781-1783 гг.; 638 в 1783-1784 гг.; 740 в 1785-1786 гг.; и 609 в 1786-1787 гг. Это был последний рейс перед осмотром капитана Парри [474].

Рисунок первый: Плимут

В верхней части большого изображения, созданной Элфордом и Плимутским комитетом, был изображен «Брукс» с 294 африканцами, закованными и аккуратно распределенными в четырех помещениях, названных слева направо (с кормы корабля): «помещение для девочек», «помещение для женщин», «помещение для мальчиков» и «мужское помещение». Каждый человек был изображен отчетливо, на них были надеты только набедренные повязки. Лодыжки мужчин были закованы цепями. На широком рисунке, размер которого составлял 20 на 30 дюймов, судно занимало меньше четверти места. Сразу под судном был заголовок «План нижней палубы африканского судна с неграми в пропорции один на тонну». В середине было другое изображение, в овале был показан раб в цепях, его руки подняты в вопросе «разве я не человек и не брат?». Слева от овала были изображены наручники и плеть кошка-девятихвостка. Это было первым изображением будущего символа Общества за отмену работорговли [475].

Под этим изображением и заголовком были размещены две колонки (8 параграфов) объяснительного текста, который занимал оставшиеся три четверти всего рисунка. Текст начинался словами: «Вышеупомянутая гравюра представляет нижнюю палубу африканского судна водоизмещением 297 тонн, с рабами, собранными в нем в пропорции около одного на тонну». Следующий параграф описывает распределение пространства: мужчины получили площадь 6 футов на 16 дюймов; мальчики — 5 футов на 14 дюймов; женщины — 5 футов 10 дюймов на 16дюймов; девочки — 4 фута на 14 дюймов. Высота между палубами составляла 5 футов 8 дюймов. Там же было представлено краткое описание социально-бытовых условий на борту судна — как мужчины были скованы, как невольники выходили на палубу, чтобы там получить пищу. Недавно принятый Акт Долбена, который ограничил численность рабов с соответствии с тоннажем судна, упомянут прежде, чем текст возвращается к вопросу площадей и затем к «тысяче других бедствий», выпадавших на долю невольников (быть оторванными от их семьи и родины, «работать без оплаты и без надежды» и в конечном счете достигнуть преждевременной смерти).

Там же было дано объяснение, что текущая кампания велась только за отмену работорговли, а не за эмансипацию рабов, поскольку некоторые ложно утверждали, что это нанесет удар по «частной собственности». Напротив, отмена работорговли привела бы к лучшему результату работы тех невольников, которые уже находятся в собственности: «Частная собственность не только не уменьшится, но укрепится благодаря отмене работорговли».

Предпоследний короткий параграф опровергал аргумент, выдвинутый сторонниками работорговли, «что ее отмена создаст проблемы для моряков и уничтожит значительный источник коммерческой прибыли». Исследование Томаса Кларксона продемонстрировало, что работорговля не была «источником прибыли» для моряков, а скорее их кладбищем. Кроме того, сомнительный и неопределенный характер работорговли делал ее опасной, иногда губительной для вкладов торговцев.

Текст заканчивался призывом к действиям. В нем было сказано, что парламент начал изучение работорговли и обращался к гражданам с просьбой «идти вперед» и предоставлять соответствующую информацию, чтобы «выявить и осветить» все темные места (по-видимому, в темном трюме «Брукса» и других работорговых судов). В конце текста было сказано, что сила и активность социального движения возрастает: «Люди должны объединиться, а не действовать поодиночке, чтобы иметь возможность выполнить столь важную моральную и религиозную обязанность и положить конец практике, которая без преувеличения может быть названа одним из самых страшных зол на земле». Плимутский комитет решил, что «1500 экземпляров гравюры, на котором изображено положение рабов на кораблях, с объяснительным текстом должны быть розданы бесплатно» [476].

Транзит: Филадельфия и Нью-Йорк

Самые ранние версии гравюры «Брукс», напечатанные в Филадельфии и Нью-Йорке, повторяли изображение и текст плимутской модели. Первая из них была издана Мэтью Кэри в издательстве «Американский музей» в мае 1789 г., а потом распечатана в количестве 2500 экземпляров. Кэри изменил расположение изображения и текста, поместив «Брукс» сверху вытянутой страницы, заголовок над рисунком и «Замечания о Работорговле» снизу. Он сократил размер до 30 на 16 дюймов (33 на 40 сантиметров), вероятно из-за того, что рисунок был издан журналом. Нью-йоркский издатель Сэмюэл Вуд объединил филадельфийский текст и плимутское изображение. Его версия была крупнее, чем вариант Кэри, и составляла 19 на 24 дюйма (48 на 60 сантиметров), хотя он был меньше, чем оригинал из Плимута [477].

Американские издатели сделали три главные поправки к тексту, убрав два куска и один добавив, из-за чего эти варианты стали сильно различаться. Во-первых, Кэри убрал стоявшего на коленях раба и сократил полностью параграф, объясняющий, что кампания против работорговли не подразумевала эмансипацию рабов и что это не повредит, а якобы укрепит частную собственность. Он добавил новый параграф в начало текста, ясно показав, что это было работой Пенсильванского общества за отмену рабства. Все пространство теперь использовалась исключительно для бичевания работорговли.

Новый параграф также усиливал идентификацию зрителя с «несчастными африканцами» на борту «Брукса». «Нашему взгляду представлена одна из самых неприятных картин — многие человеческие существа, упакованные рядом как вещи, подобно сельдям в бочке, и доведенные до такого состояния, что они практически заживо похоронены, им едва хватало воздуха, чтобы сохранить жизнь и осознавать весь ужас их положения». Заокеанское путешествие было достаточно жестким, как сам Кэри знал из своего опыта принудительного перемещения из Ирландии в Филадельфию в 1784 г., но эти «несчастные изгои» на картине перенесли нечто значительно худшее, так как они были зажаты так, что не могли ни сидеть, ни повернуться, и страдали от морской болезни и других проблем. Глядя на этот рисунок, как написал Кэри, «мы понимаем, что нет более выразительной иллюстрации варварства работорговли» [478].

«Улучшенное» изображение: Лондон

В «Истории подъема, продвижения и отмены африканской работорговли британским парламентом» (1808) Томас Кларксон описал изображение «Брукса»: «Комитет в Плимуте был первым, кто предложил эту идею; но в Лондоне теперь его улучшили».

Усовершенствование приняло форму усиления драматизма и расширения как изображения, так и текста по всей верхней части гравюры. Теперь она была озаглавлена более кратко — «План и помещения работоргового судна», который в конечном счете превратится в более известное «Описание работоргового судна». Лондонские изменения отразили глубокое знание облика и функционирования работорговых судов. Вероятно, здесь нашел отражение личный опыт самого Кларксона, который следил за рисунками и написал новый текст. Он продемонстрировал эмпирический и научный подход к «Бруксу» во всех отношениях. Заявленная цель состояла в том, чтобы объективно представить «факты» о работорговом судне, которые не могли быть оспорены «теми, кто в нем участвовал» [479].

Единственное изображение нижней палубы «Брукса» на плимутской иллюстрации было теперь заменено семью отдельными картинками (или «продольным разрезом»), представлявшими все судно; на двух нисходящих изображениях был нарисован трюм, на одном было

показано, что тела лежат просто на досках палубы, другой изображал их на настилах, поднятых на два с половиной фута выше; два рисунка представляли половину палубы на корме судна; и два поперечных рисунка изображали вертикальное расположение палуб и настилов. Количество текста удвоилось, от двух колонок и 1200 слов до четырех колонок и 2400 слов. Сама гравюра в целом стала больше — примерно двадцать на тридцать дюймов (пятьдесят на семьдесят один сантиметр) — и изображение судна занимало больше места, две трети всего пространства. «Брукс» теперь содержал 482 мужчин, женщин, мальчиков и девочек, столько, сколько было разрешено Актом Долбена. Каждый человек был тщательно изображен в соответствующем помещении [480].

Новые изображения «Брукса» были сделаны в определенный момент преобразований. В течение конца XVIII и начала XIX вв. судостроение в Англии менялось, двигаясь в сторону современной промышленности. Искусство судостроения и навыки были «улучшены» теми, кто следовал за новыми законами науки. План Лондонского комитета и помещения «Брукса», как указал критик Маркус Вуд, сделан в «просвещенном» стиле. Они были напечатаны с ободрения Общества усовершенствования военно-морской архитектуры, которая была создана в это же время, когда было организовано международное сотрудничество — в интересах общественной пользы и новой науки судостроения [481].

Эмпирический и научный подход также проявились в увеличении текста, первая половина которого касалась практического вопроса нахождения человеческих тел на борту «Брукса». Сведения капитана Парри о судне были переданы в точных деталях: текст включал 25 измерений длины, широты и высоты; тоннаж (297 номинальное, 320 измеренное); число моряков (45); число рабов (609), из них мужчины (351), женщины (127), мальчики (90), девочки (41). Размер пространства на одного человека из каждой категории определен и сопровождается вычислением того, сколько людей может быть помещено в каждой определенной части судна, в сравнении гипотетических чисел с фактическими данными. Затем следует детальное обсуждением высоты палубы и «высоты» помещений, в котором показано, что сами доски, на которых лежали рабы, уменьшали вертикальную высоту до двух футов шести дюймов, это слишком мало места даже для того, чтобы взрослый человек мог просто сидеть. Рисунок представляет минимум давки, поскольку на нем показано только 482 раба, а не 609, которых фактически перевозил «Брукс». Такая площадь не оставляет места в каждом помещении для «бадей» и «подпорок, чтобы поддерживать палубы». Это позволяло поместить намного больше рабов, чем был позволено законом, согласно наблюдениям Парри и различных ливерпульских делегатов, которые свидетельствовали перед палатой общин. Рисунок при всем ужасе того, что он изображал, сильно преуменьшал проблему. [482].

Вторая половина лондонского текста смещается от организации корабельного пространства (и уходит далеко от практического обсуждения «Брукса») к опыту жизни невольников на борту судна, который был дополнен страданиями «наших товарищей», чьи тела были перебиты, а кожа стерта трением цепей от качки судна. Здесь же приведено краткое описание всех оков и повседневной жизни на борту судна — кормление, «проветривание», «танцы», а также болезней и смерти. Смертность приведена на основе статистики, представленной очевидцем доктором Александром Фальконбриджем, который ярко описал ужасы жизни в трюме, особенно во время вспышек эпидемий, которые превращали палубы в «скотобойню». «Человеческое воображение», объяснил Фальконбридж, «не может представить картину более ужасную или отвратительную» [483].

Заключительная колонка раскрывала условия жизни матросов. У них не было никакого помещения для сна и отдыха на переполненных работорговых судах; они страдали от вони, поднимающейся из трюма; они болели и умирали в большом количестве, превращая работорговлю в «настоящую могилу для матросов». Лондонский текст, как и филадельфийский и нью-йоркский, исключал параграф о защите «частной собственности», но он сохранил окончательный приговор, убеждающий зрителей принять меры, чтобы отменить зло работорговли [484].

«Отличное знание навигации»

В июне 1787 г., спустя меньше чем месяц после того, как был сформирован Лондонский комитет за отмену работорговли, Кларксон и его сторонники оказались перед проблемой. Они решили отменить работорговлю, но не знали как. В Кембридже Кларксон составил основные тезисы о рабстве, но у него было мало документов. Этого было недостаточно, чтобы представить общественности или членам парламента, которые уже были наслышаны о рассмотрении разных дел, но все еще требовали новых свидетельств. Поэтому 12 июня комитет решил, что Кларксон должен отправиться в Бристоль, Ливерпуль и в другие места для «сбора информации о работорговле» [485].

С этой целью Кларксон разработал целую стратегию. Он должен был стать историком по социальным вопросам. Он собирался отправиться на биржу и таможню Бристоля и Ливерпуля, чтобы полностью погрузиться в судовые журналы и отчеты, по которым он сможет вычислить уровень смертности. Он должен получить имена двадцати тысяч матросов и узнать, что с ними случилось. Он должен собрать документы, такие как контракты, листы получения жалованья, как напечатанные, так и рукописные, чтобы исследовать уровень занятости. Самое важное, что он должен был найти людей на побережье, чтобы поговорить с ними. Кларксон также решил обратиться к устным источникам информации, которые неожиданно станут историей, рассказанной снизу.

Кларксон отправился в путь по портам 25 июня 1787 г.; начал он с Бристоля. Он пережил момент отчаяния, когда при въезде в город внезапно осознал, против чего он хочет выступить. Он боялся власти богатых, корыстных людей, он знал, что должен будет бросить им вызов. Он ожидал преследований, когда начнет собирать эти свидетельства. Он даже задал себе вопрос: «Как мне выйти из этого живым?» Некоторые из поддерживавших его активистов в Лондоне, должно быть, задавались тем же вопросом, поскольку в течение следующих недель они писали своим друзьям в Бристоле и спрашивали, жив ли еще Кларксон [486].

Сам он сначала решил найти членов партии квакеров и других союзников, которые поддержат его в изысканиях. Люди, с которым он хотел поговорить, были «почтенными» свидетелями — это были торговцы и капитаны кораблей, которые хорошо разбирались в работорговле. Но как только они узнавали о намерениях Кларксона, его начинали избегать. Встретившись на улице, они переходили на другую сторону, как будто, как вспоминал сам Кларксон, «я был волком, тигром или каким-то другим опасным хищником». Судовладельцы и торговцы запретили своим подчиненным разговаривать с ним. Кларксон скоро «должен был оставить надежду собрать хоть какие-либо сведения». Он был бы вынужден повернуться к тем, у кого был конкретный опыт и знание: простым матросам [487].

Кларксон записал, как произошла его первая встреча с моряками. Третьего июля он пересек реку Эйвон и «увидел лодку с надписью “Африка”». Кларксон приветствовал матросов и поинтересовался, принадлежат ли они работорговому кораблю «Африка», на что те ответили утвердительно. Тогда он спросил, не боялись ли они плыть в Африку из-за частых случаев смерти среди моряков. Ответ продемонстрировал менталитет космополитического фатализма. Один из моряков сказал: «Если моя судьба умереть в Африке, тогда я умру, а если нет, то я не умру, хотя я и поеду туда. И если моя судьба выжить, то я могу выжить везде». Разговор перешел на работорговый корабль «Братья», который в это время находился в Кингроуде и готовился к отплытию. Его задержали, потому что капитан Хьюлетт, «жестокий негодяй», не смог набрать команду. Большая группа подписала контракт, но, оценив характер своего нового капитана, немедленно дезертировала. Кларксон записал эту информацию. Он мог бы также сказать, что его собственное образование вступило в новую фазу [488].

Позже он размышлял над значением этой встречи: «Я не могу описать свое чувство, наблюдая тех бедняг с “Африки”. Их было семь человек — все молодые, приблизительно 22 или 23 лет, и очень здоровые — они были настоящими моряками; и я думаю это были самые прекрасные товарищи, которых я когда-либо встречал. Мне трудно описать мои чувства, когда я понял, что некоторые из них были обречены и, независимо от того, какое у них было сейчас настроение, они никогда не увидят больше свой родной дом. Я подумал, насколько уменьшилась слава британского флага из-за того, что были уволены такие благородные товарищи — сильные, здоровые, выносливые, энергичные, — они могли бы позволить нам бросить вызов нашим врагам французам».

С неким чувством национальной гордости, восхищаясь этими «столпами государства», Кларксон впоследствии сделал матросов и их опыт основой агитации за отмену работорговли. Он все больше осознавал, что на их свидетельства и информацию можно положиться и что именно они могут осветить ситуацию в трюмах работорговых кораблей.

Кларксон вскоре нашел своего первого информатора, Джона Дина, черного матроса, чья искалеченная спина стала ужасным доказательством пыток во время работы на работорговом корабле. Он встретил ирландского хозяина бара по имени Томпсон, который между полуночью и 3 часами утра провел его по Болотной улице и показал места, где гуляли матросы и которые были полны «музыкой, плясками, беспорядками, пьянством и обещаниями». Он встречал моряков — хромых, ослепших, покалеченных и страдающих от лихорадки. Он узнал об убийстве Уильяма Дайна главным помощником на корабле «Томас». Он разыскал членов команды и собрал достаточно доказательств, чтобы арестовать помощника и привести его в городской суд, где его встретили «дикие взгляды работорговцев» при исполнении служебных обязанностей. Такая открытая враждебность испугала противников рабства среди представителей среднего класса Бристоля, которые «боялись выступить открыто». Моряки, однако, стекались к аболиционисту, чтобы описать «различные сцены варварства», о которых они знали. Кларксон наконец нашел тех, «кто был лично знаком с ужасами работорговли» [489].

Он услышал, что работорговое судно «Альфред» только что возвратилось в порт и там находился человек по имени Томас, который получил серьезную травму от рук капитана Эдварда Роба. После долгих поисков он нашел Томаса в съемной комнате в ужасном состоянии. Его ноги и тело были обернуты в мягкую фланель, чтобы дать отдых ранам. Обезумев, Томас не мог понять, кто такой Кларксон. Он впал в испуг и возбуждение от присутствия незнакомца. Не был ли он адвокатом? Он неоднократно спрашивал, как написал Кларксон, «не пришел ли он с намерением принять сторону капитана? А может, он хочет убить его?». Кларксон объяснил, «что прибыл, чтобы принять его сторону и наказать капитана Роба». Томас не мог в это поверить, возможно потому, что он бредил, или потому, что он не мог представить, что джентльмен решил встать на его защиту. Не имея возможности нормально поговорить с этим человеком, Кларксон пытался выразить ему свою симпатию. Роб избивал Томаса так часто, что тот хотел совершить самоубийство, выпрыгнув за борт в кишащие акулами волны. Однако моряка спас помощник капитана, после чего его приковали цепью к палубе, где избиения продолжались. Вскоре после посещения Кларксона Томас умер, но образ оскорбленного искалеченного человека не оставлял Кларксона «ни днем, ни ночью». Такие истории рождали «огонь негодования» [490].

Ливерпуль — родина Джозефа Брукса-младшего и корабля «Брукс» — оказался еще более жестким, чем можно было ожидать от порта, в котором находилось в четыре раза больше работорговых судов, чем в Бристоле. Когда люди узнали, что в городе появился человек, который собирает сведения в пользу отмены работорговли (а это может разрушить «славу» города), и что этот человек каждый день обедает в трактире «Доспехи короля», любопытные приходили посмотреть и поговорить с ним. Это были главным образом работорговцы и капитаны. Они вовлекали Кларксона в энергичные дебаты, которые быстро перерастали в оскорбления и угрозы. Кларксон был счастлив, что его сторонником был доктор Александр Фальконбридж, «спортивный и решительно выглядевший человек», который совершил четыре рейса на торговых кораблях и мог добавить силу мускулатуры к словам и сделать спор более аргументированным, чем Кларксон в одиночку. Всякий раз, когда Кларксон выходил на поиск информации по ночам, Фальконбридж был с ним, всегда «хорошо вооруженный». Анонимные авторы писем угрожали Кларксону смертью, если он немедленно не уедет из города. Мало того что он никуда не собирался, он отказался поменять жилье, поскольку это продемонстрирует «страх перед моими посетителями» и окажет его делу плохую службу [491].

Большинство работорговцев и капитанов Ливерпуля начали избегать Кларксона, а те, кто не скрывался от него, хотели его убить. В один из бурных дней толпа из восьми или девяти человек (двух-трех из которых он видел в «Доспехах короля») попыталась сбросить его с плавучего пирса. Это не остановило Кларксона, скорее он преисполнился еще большей решимости. Кларксон собрал, как он решил, достаточное количество доказательств, чтобы судить торговца, капитана и помощника капитана за убийство матроса по имени Питер Грин, но его друзья в Ливерпуле запаниковали, испугавшись, что его самого «разорвут на части, а дом, в котором он квартировал, сожгут дотла». Аболиционист доктор Джеймс Кюрри критиковал Кларксона за то, что он предпочитал собирать доказательства «среди самого низкого класса моряков», а не добродетельных граждан. Проблема была в том, что «почтенные» люди, которые выступали против рабства, как Кюрри, жили в страхе перед работорговцами и отказывались высказываться. То же самое было и в Бристоле [492].

Тем временем слухи о Кларксоне и его деятельности, распространились по всему побережью, моряки начали приходить по двое и трое в «Доспехи короля», чтобы рассказать о зверствах и плохом обращении. Кларксон писал, что хотя никто «не подходил ко мне, чтобы рассказать о работорговле вообще, они говорили со мной о своих обидах в надежде на возмездие». В конце Кларксон помог морякам начать судебные преследования, возбудив девять дел в Бристоле и Ливерпуле. Ни один из капитанов не пришел в суд, но Кларксону удалось в каждом случае выиграть деньги для оскорбленных матросов или их семей. Он добился этих маленьких побед, оплачивая жизнь 19 свидетелей из простых матросов за свой счет. Он хотел быть уверенным, что они не окажутся на судне в середине Атлантики, а будут у него под рукой во время суда. Основываясь на насилии, учиненном над моряками, он заключил, что работорговля была «варварской системой с начала до конца» [493].

Говоря о себе в третьем лице, Кларксон подвел итог своего опыта общения с матросами в Бристоле и Ливерпуле: «Некие лица, не связанные с законом, за три месяца подали ему не менее шестидесяти трех заявлений, чтобы добиться возмездия для тех матросов, которые испытали на себе ярость офицеров на разных кораблях». Все, кроме двоих, продолжали плавать на работорговых судах. Кларксон был тронут не только рассказами, но и физическим состоянием этих людей. Об этом он написал в предисловии к своей брошюре о доказательствах, собранных у Джона Дина и других моряков. Он писал: «У меня была явно видимая демонстрация этих доказательств — их искореженные тела» [494].

Почти все, что Кларксон делал для движения аболиционистов в последующие годы, было продиктовано его деловыми отношениями с моряками. Сведения, которые он получил от них, он описал в работе «Рассуждения о нецелесообразности африканской работорговли», изданной в июле 1788 г., и в «Рассуждениях о сравнительной эффективности отмены работорговли», напечатанных в апреле 1789 г. Но, возможно, самой важной в этом отношении была коллекция двадцати двух бесед с моряками, названная «Свидетельства различных людей о работорговле, собранные во время поездки осенью 1788 года», которая была издана в апреле 1789 г. — в тот момент, когда Лондонский комитет подготовил «План и помещения работоргового судна». Оба этих документа были распространены среди членов парламента, чтобы собрать голоса против работорговли, дебаты о которой были намечены на май. Шестнадцать человек из тех, кто давал показания, были заняты в работорговле, шесть остальных наблюдали ее непосредственно, большинство из них плавали в Африку с Королевским флотом. Половина из тех, кто работал на судах, находилась на последней ступени иерархической лестницы — в качестве простых матросов или юнг. Двое были торговыми капитанами, шестеро — помощниками или квалифицированными рабочими (хотя трое из них поднялись с более низких разрядов) [495].

Очень поучительно рассматривать текст и изображение корабля «Брукс» рядом с матросскими рассказами, потому что изображение в мрачных деталях подтверждает ту информацию, которую Кларксон собрал по поручению Лондонского комитета в июне 1787 г. Матрос за матросом рассказывали ему о жизни на разных палубах — в трюме, на нижней и на главной палубах; о том, как рабы-мужчины были скованы цепью вместе; как невольников запихивали в трюм; как они питались, как их охраняли и заставляли «танцевать» вместо упражнений; как они болели и сколь высока была смертность среди моряков и невольников. Матросы объяснили Кларксону, что работорговля не была «яслями» для моряков, как настаивали защитники работорговли, а скорее была для них кладбищем. Главное, что надо отметить, что почти каждый отдельный факт, описанный в тексте рядом с изображением «Брукса», подтверждался беседами Кларксона, которые были записаны до того, как было задумано и осуществлено издание этой гравюры [496].

Жестокая ирония состояла в том, что именно моряк стал объектом симпатий в растущем движении аболиционистов. Хотя сами матросы совершали много ужасного в этой торговле. Безусловно, Кларксон и члены Лондонского комитета подчеркивали тяжелое положение «бедных африканцев», но они не собирали историй их жизни на работорговом корабле во время Среднего пути, что было легко сделать в Лондоне, Ливерпуле и Бристоле. Опыт рабов был, в конце концов, самой глубокой историей (буквально из трюма). Олауда Эквиано хорошо понял исключительность и потребность в африканском голосе, когда он издал автобиографию «Рассказ о жизни Олауда Эквиано, или Густавуса Вассы, африканца» (1789). Подчеркивая мрачную судьбу моряков, Кларксон и его сторонники считали, что британское правительство и общественность ответят на обвинение в расизме и национализме. Однако это была опасная ставка, поскольку рассказы простых моряков не оставались без классовых насмешек. Когда моряк Исаак Паркер предстал перед палатой общин в марте 1790 г., «весь комитет надрывался от смеха». Защитники работорговли насмехались над Уильямом Уилберфорсом, лидером аболиционистов в парламенте: «Может быть, вы приведете еще уборщиков и палубных чистильщиков против наших адмиралов и людей чести? Убирайтесь с такими свидетелями!»

Паркер отвечал бесстрашно, просто и кратко, он рассказал о телесных наказаниях, о пытках, о смерти ребенка-невольника от рук капитана Томаса Маршалла, когда малыш отказывался от еды на борту его судна в 1764 г. Как и многие другие моряки, Паркер говорил правду, его подробный, конкретный рассказ проклинал работорговлю способами, которые никогда, возможно, не применялись в абстрактных моральных обвинениях [497].

Томас Кларксон, молодой и немного наивный представитель среднего класса, ставший кембриджским проповедником, столкнулся лицом к лицу с классовой борьбой, которая бушевала на судах и в работорговых портах вдоль побережья. Он бесстрашно встал на сторону моряков. Таким образом, он получил от матросов сведения, которые стали неоценимыми для движения аболиционистов. Он нашел дезертиров, калек, мятежников, уволенных, короче говоря диссидентов, которые знали работорговлю изнутри и могли рассказать о ней пугающую правду. Он использовал эти истории, чтобы превратить работорговлю из абстрактного и отдаленного понятия в нечто конкретное, живое и непосредственное. «Брукс» стал, таким образом, победой для последователей кларксоновской радикальной журналистики на всем побережье. С большим и далеко идущим агитационным эффектом он привнес в движение то, что называл «первоклассными морскими знаниями». Это было основополагающее достижение [498].

«Брукс» во время дебатов

Противники и сторонники работорговли вели разъяренные дебаты в период между 1788 и 1792 г., в которых работорговое судно вообще и «Брукс» в частности играли основную роль. Работа Кларксона среди матросов сделала возможным новый виток знаний — пролетарский опыт и превращение одного вида знания в другие. Он организовывал встречи моряков с членами парламента, которые проводили исследование работорговли, и затем со столичной читающей публикой, жаждущей информации об ужасных вещах, которые по большей части случались вне берегов их собственного опыта. Публикуя рассказы моряков, Кларксон позволил им появиться в новых устных и печатных формах: в речах (Уильям Уилберфорс), лекциях (Сэмюэл Тейлор Кольридж), стихах (Роберт Саути, Ханна Мор), проповедях (Джозеф Пристли), иллюстрациях (Исаак Кришанк), в свидетельствах, статистических подсчетах, статьях, брошюрах и книгах, появлявшихся по всей Атлантике. Образ и реальность невольничьего корабля, как и почти все аспекты исследований Кларксона, были широко распространены. Гравюра «Брукс» переиздавалась и циркулировала в тысячах копий по Парижу, Эдинбургу, Глазго. Через Атлантику она попала в Филадельфию, Нью-Йорк и Чарльстон, Ньюпорт и Род-Айленд, где газеты сообщали о том, что можно купить «гравюру о страданиях наших ближних на невольничьем судне». «Брукс» стал центральным изображением этого периода, гравюра висела в общественных местах во время требования подписать ходатайства об отмене рабства в домах и тавернах по всей Атлантике [499].

Уильям Уилберфорс сочинил незабываемую фразу, когда он увидел это изображение: «Так много страданий в таком маленьком помещении — это больше, чем когда-либо представлялось человеческому воображению». Эти слова свидетельствовали о стратегическом выборе тем и задач. Один за другим аболиционисты разносили молву об ужасах работоргового судна — избиениях, случаях жестокости, тирании капитана, болезнях и смертях, короче говоря, обо всем том, что описал Кларксон в беседах с матросами. Работорговля могла сохраняться так долго, потому что она велась далеко за пределами метрополии. Теперь ее противники были полны решимости показать ее зловонную, жестокую реальность так, чтобы об этом узнали все в Европе [500].

Те, кто пытался отразить нападение, например делегаты из Ливерпуля, на парламентских слушаниях бессовестно рисовали невольничий корабль как безопасный, современный, гигиеничный вид транспорта. Роберт Норрис, сначала капитан, а потом работорговец, объяснял совету и парламентскому комитету, что для невольников выстроены чистые помещения (вычищенные благовониями и известью); у них хорошая пища, много музыки, пения и танцев; у них есть даже предметы роскоши: табак, бренди, а для женщин — бусины. Пленники спали на «чистых настилах», которые были гораздо полезнее, чем «кровати или гамаки». Капитан Норрис даже выбросил свой матрац, чтобы спать на таком же жестком настиле! Теснота не была проблемой, потому что невольники «лежат друг рядом с другом по собственной воле». Они фактически сами предпочитали находиться «в толчее». Над головами у них была «просторная решетка» и «целый ряд окон повсюду со всех сторон судна, что давало свободную циркуляцию свежего воздуха». Норрис таким образом защищал работорговое судно, но его описания рядом с ужасными свидетельствами аболиционистов казались абсурдными. Приглашая Уилберфорса отказаться от насмешек в известной речи от 12 мая 1789 г., где он издевался над ароматизированными помещениями, прекрасной пищей и судовыми развлечениями, Норрис изображал корабль «как место для удовольствий и развлечений». Разве африканцы не «радовались своему заключению»? [501]

Сторонники торговли проигрывали спор о невольничьем корабле, и они это знали. Это стало тем яснее, чем чаще стало произноситься слово «милосердие». Покупка рабов была фактически гуманитарным актом, потому что те, кого не купят, будут убиты дикими африканскими каперами. Английские работорговцы, оказывается, спасали жизни! Еще более красноречивым признаком стало стратегическое отступление. Оказавшись перед бранью, бесконечным повторением свидетельств ужасов работоргового судна, защитники рабства согласились, что на судах имели место некоторые «злоупотребления», и пытались не допустить полной отмены работорговли. Они быстро возвращались к своему главному экономическому аргументу: у торговли людьми могли быть свои прискорбные аспекты, но работорговля, как и весь комплекс рабства на Атлантике, поддерживала национальные и имперские экономические интересы Великобритании. Африканская торговля была существенной частью всей торговли, промышленности и занятости, объясняли торговцы, промышленники и рабочие Ливерпуля, Бристоля, Лондона и Манчестера в их петициях. Если нарушить эту торговлю, это будет на руку Франции, главному сопернику Англии. Во время дебатов для сторонников работорговли самой эффективной возможностью отклонить нападки аболиционистов было сменить предмет спора [502].

Изображения работоргового судна вообще и «Брукса» в частности постоянно фигурировали в парламентских дебатах. Сэр Вильям Долбен, умеренный член парламента, который представлял Оксфордский университет, поднялся на борт работоргового судна, стоявшего на якоре на Темзе, и это изменило его жизнь. Внезапно испытав судьбу «бедных, несчастных невольников», которые находились в переполненном помещении, он заставил компанию уменьшить эту давку. Когда обычно красноречивый лорд Чарльз Джеймс обратился к палате общин в апреле 1791 г., он остановился в безмолвии перед описанием Среднего пути, отослав своих товарищей — членов парламента «к гравюре, изображавшей невольничий корабль; там глаз мог бы увидеть то, что невозможно описать словами». Вскоре после этого лорд Виндхем пытался выразить страдания, которые порождает эта торговля: «Помещения невольничьего судна не оставляют ни слов, ни аргументов для спора» [503].

«Брукс» оказывал влияние и на революционный Париж, где Кларксон провел шесть месяцев в 1789 г., везде распространяя это изображение. Он сообщил, что после того, как епископ Шартрский увидел изображение работоргового судна, он объявил, что «нет ничего более дикого». Когда архиепископ Экс-ан-Прованса увидел это изображение, он «был столь поражен ужасом, что едва мог говорить». Граф Мирабо, великий оратор Французской революции, был очарован изображением и немедленно вызвал резчика по дереву, чтобы сделать модель «из маленьких деревянных мужчин и женщин, которые были раскрашены в черный цвет, чтобы представить рабов, находящихся в помещениях». Он держал трехфутовую миниатюру в своей столовой и планировал использовать ее в речи против работорговли в Национальном собрании. Когда король Людовик XVI попросил генерального банкира и государственного министра Жака Неккера принести ему материалы, чтобы он мог узнать о неожиданно жестокой торговле человеческой плотью, советник принес брошюру Кларксона «О нецелесообразности работорговли» и «изделия, произведенные африканцами», но отказался показать королю план работоргового судна. Он подумал, «что это подействует на Его Величество слишком сильно, а он тогда был нездоров» [504].

Во время широких общественных дебатов радикалы-аболиционисты не довольствовались простым изображением страданий порабощенных африканцев; они подробно представили индивидуальные и коллективные акты борьбы против условий, с которыми они столкнулись на работорговых судах. Они защищали право рабов поднимать бунт, чтобы вернуть украденную у них «свободу». Кларксон пошел дальше, он защищал революцию на Гаити, утверждая, что освободившиеся там рабы «пытались доказать свои неизменные права человека». Перспектива и действительность восстания проявились в тексте, который сопровождал изображение «Брукса»: Плимут, Филадельфия и Нью-Йорк в своих изображениях этого корабля упоминали об этом один раз, в лондонской версии об этом было сказано дважды. Аболиционисты изменили свою визуальную пропаганду, чтобы включить изображение восстания рабов на море. Возможно, иллюстрация, озаглавленная «Представление восстания на борту невольничьего судна», которая появилась в работе Карла Бернарда Уодстрома «Рассуждения о колонизации, особенно на западном побережье Африки... в 2 частях» (1794) (на ней была изображена команда, стреляющая из-за баррикады в непослушных рабов), была впоследствии добавлена к уже известному варианту изображения «Брукса»? [505]

Новые дебаты

Роль «Брукса» расширилась, когда возникла новая драма с другим кораблем, и она стала центром национальных дебатов в Вестминстере в 1790 г. Парламентские слушания вели доктор Томас Троттер и капитан Клемент Нобл, которые плавали на «Бруксе» в 1783-1784 гг. Доктор был молодым врачом Королевского флота, который был демобилизован после американской войны, после чего нанялся на работорговый корабль. Он был в ужасе от своего опыта и теперь выступал против работорговли [506]. Капитан совершил девять рейсов в Африку, два как помощник и семь как капитан. Четыре последних рейса он плавал на «Бруксе» до того, как план и изображение судна были опубликованы. Он разбогател и стал судовладельцем и работорговцем. Он был верным защитником этой торговли [507].

Словно для того, чтобы усилить описание «Брукса», Троттер объяснил комитету, что условия на нижних палубах ужасны. Невольников заковывали, любого нарушителя ждала встреча с «кошкой». В результате масса людей была «упакована» так тесно, что Троттер, который спускался туда ежедневно, не мог «идти среди них, на кого-нибудь не наступив». Кроме того, в тесном помещении невольники задыхались и жили в «страхе удушья». Некоторые, он полагал, от этого и умерли. Троттер также рассказал о «танцах» на «Бруксе». Невольникам, закованным в кандалы, «приказали вставать и делать те движения, какие они могут». Те, кто сопротивлялся, «были вынуждены двигаться из-за ударов “кошки”», но многие продолжали сопротивляться и «отказывались делать это, даже под угрозой серьезного наказания» [508].

Расследование продолжил допрос капитана Нобла. Один человек, который видел изображение корабля на гравюре, спросил о том, сколько места приходилось на одного раба. Нобл ответил: «Я не знаю, я никогда не измерял это и не делал никаких вычислений их помещений; у них всегда было место, чтобы лечь, и на корабле было три таких помещения, где они лежали друг рядом с другом; они всегда так делают, даже если помещение наполовину пустое». Условия на нижней палубе, как он свидетельствовал, были хорошими, и он об этом знал, потому что, как он сказал, в отличие от некоторых капитанов заходил туда часто. Он признал, что некоторые из рабов огорчались, когда они попадали на корабль, «но они скоро переставали грустить и находились вообще в очень хорошем настроении все то время, пока были на борту». В отличие от Троттера, он добавил, что рабы-мужчины «очень любили танцы». Некоторые казались не в духе, и, возможно, помощнику приходилось «убеждать танцевать». Если убеждение не имело успеха, «им было позволено делать то, что им нравится» [509].

Рассказывая о злоупотреблениях капитана властью, Троттер заявил, что матросы, как и африканские пленники, угнетались тираном, «характер которого был совершенно благоприятен для торговли». Троттер однажды слышал, как капитан хвастался перед группой других капитанов наказанием, которое он придумал для моряков на предыдущем рейсе. Он вез дюжину маленьких экзотических африканских птиц, чтобы продать их в Вест-Индии. Все они погибли, и он начал подозревать, что птиц убил черный матрос из Филадельфии. Капитан приказал, чтобы этого человека отстегали и затем приковали цепью на двенадцать дней к одной из мачт и чтобы ему давали есть по одной из этих крошечных умерших птиц на каждый день (размер этих птиц был между воробьем и дроздом). Эти слова Нобл сопровождал выражением «триумфа и удовлетворения». Когда он закончил, капитаны «приветствовали его изобретение нового наказания». Троттер был потрясен таким «экстравагантным варварством». Он добавил, что несколько матросов на его собственном рейсе были «нещадно пороты» и что плохое обращение Нобла чуть не вызвало мятеж [510].

Капитан Нобл отвечал, представляя себя разумным и гуманным человеком, который управлял счастливым судном. Он хорошо обращался с моряками и рабами и поэтому добился минимальной смертности. На рейсе с Троттером он потерял только трех моряков, из них один умер от оспы, другой утонул, и последний умер «естественной смертью». Он потерял пятьдесят восемь рабов и обвинял в этом доктора Троттера, который, по его мнению, был «очень невнимателен к своим обязанностям» и «тратил слишком много времени на одевание». (Был ли Троттер денди?) Нобл утверждал, что ни один его раб не умирал из-за «плохого обращения». Он вспоминал, что наказал матроса «за то, что он оскорблял рабов и был очень дерзок по отношению ко мне; я думаю, что это был единственный раз, когда кого-то из моряков выпороли в этом плавании». Да, он был таким хорошим и добрым хозяином, что его матросы всегда хотели плыть с ним снова. «Я не помню случая, чтобы было наоборот», — уверенно заявил он [511]..

К несчастью для капитана Нобла, отчеты об осмотре «Брукса» соответствуют рассказу Троттера об отношениях команды к капитану, так как только 13 из 162 человек нанялись снова на следующий рейс, и большинство из них были помощники (у которых был особый стимул), члены семьи или ученики, у которых не было никакого выбора. Можно сказать, что капитана перед парламентским комитетом подвела память, но будет более точно сказать, что он солгал [512].

Вслед за изображениями «Брукса» Троттер вернул безликих, лежащих на спине пленников к жизни своим ярким свидетельством. Как и Кларксон, он доводил устную историю до парламентского комитета. Он говорил с мужчинами, женщинами и детьми, которые были на борту, — с кем-то на английском языке, с некоторыми на языке жестов («жестов и движений», как он сам назвал это) и с некоторыми через переводчиков. Он объяснил: «Было только несколько рабов, о ком я не смог узнать, как именно они попали в неволю». Троттер отметил две главные этнические группы на борту «Брукса», которые имели длинную историю антагонизма в Африке: прибрежные фанти и те, которых он назвал «данко», кто жил фактически внутри страны чамбра (словом «данко» фанти обозначали «глупцов»). В отличие от капитана Нобла, который убеждал черных торговцев «доставить ему рабов любым образом», он никогда не сомневался в их праве на продажу этих людей и никогда не спрашивал, как эти люди стали рабами. Троттер спросил, как они попали на судно, и обнаружил, что их ложно называли «военнопленными». Он также узнал, что разлука с семьей и домом приводила людей в отчаяние. По вечерам Троттер часто слышал, что рабы издавали «воющий печальный стон как выражение крайней степени мучения». Он спросил женщину, которая служила переводчиком, в чем было дело. Она ответила, что такой плач означал, что люди просыпались от мечты вернуться домой и понимали, что они находятся в трюме на борту ужасного судна [513].

Рассказ врача «Брукса» совпадал с текстом аболиционистов, который сопровождал изображение судна, изданного полутора годами ранее. Главными темами было положение матросов и, что более важно, рабов; как последних заковывали и запирали в тесных помещениях; как они организовывали сообщества, как они выживали или не выживали. К тому времени, когда Троттер предстал перед специальным комитетом палаты общин в мае 1790 г., движение аболиционистов уже сформировало общественное мнение по поводу работорговли. Любопытный поворот судьбы? Изображение «Брукса» помогло создать общественное мнение о том, что фактически случилось на этом корабле. Томас Кларксон и его сторонники распространили гравюру в парламенте и, кроме того, сотрудничали с Уильямом Уилберфорсом и другими членами парламента, чтобы подготовить вопросы для допросов Троттера, Нобла и других свидетелей о пространстве для невольников, повседневной жизни и положении как матросов, так и рабов.

Воздействие

Кларксон настаивал, что сила изображения «Брукса» заключалась в возможности заставить зрителя сочувствовать «несчастным африканцам» в трюме и на нижней палубе судна. Изображение «давало зрителю такое представление о страданиях африканцев во время Среднего пути, что они могли непосредственно высказаться о бедствиях, творимых там». Рисунок волновал зрителей и, как надеялся Томас Купер, заставлял их присоединяться к дебатам о работорговле, причем делать это с новым, более сердечным отношением и пониманием того, что там происходило. Иллюстрируя ужасы перевозки рабов, гравюра обращалась к эмоциям зрителей и запечатлевала проблему в памяти: «Она вызывала слезы жалости к страдальцам и оставляла их несчастья в сердцах смотрящих». Таким образом, этот рисунок стал «языком, который был понятен всем». Кларксон смог сделать то, что современные ученые назвали бы «иконографией» и «визуальным выражением» движения за отмену работорговли [514].

Кларксон был прав в оценке его эффекта. Он передавал гравюру из рук в руки, он разговаривал о работорговле с большим количеством людей. Это изображение стало средством создания новой организации, поэтому Кларксон должен был понимать, какое влияние гравюра оказывает на людей и как можно опираться на чувства, которые она вызывала. Поэтому его можно заслуженно считать интерпретатором изображения «Брукса». И все же, несмотря на то что обо всем было сказано и должным образом признано, Кларксон полностью не раскрыл силу этой гравюры. Она имела и другое значение, которое Кларксон понимал, но редко обсуждал.

Оригинальное название плимутской гравюры было «План нижней палубы африканского судна с неграми в пропорции один к тонне». Ссылки на пропорцию, на число людей при тоннаже судна относились к дебатам, которые велись вокруг Акта Долбена, или «Акта о перевозке рабов», который получил королевское одобрение в июле 1788 г., за четыре месяца до того, как появилось изображение «Брукса». Дебаты касались доходности работорговли. Изображение судна и текст должны быть прочитаны не только рядом с беседами, собранными и изданными в «Свидетельствах», но также и с «Размышлениями относительно сравнительной эффективности отмены работорговли», брошюра, которую написал Кларксон, когда изображение работоргового судна было издано впервые.

Кларксон начал брошюру с утверждений, сделанных представителями Ливерпульского общества защиты работорговли перед палатой общин в 1788 г. Мистер Пигго, «глава торговцев Ливерпуля», свидетельствовал, что «один человек на одну тонну... будет практически означать отмену работорговли». Другие делегаты хором повторяли этот же рефрен. Роберт Норрис добавил, что в пропорции один к одному «не будет никакой прибыли». Александр Дезил утверждал, что работорговля была уже в состоянии упадка и что любое ограничение численности рабов, которых можно привезти, «не поможет ей». Джеймс Пенни предположил, что пропорция меньше чем два раба на тонну водоизмещения лишит возможности «торговать с прибылью»; полтора к одному или один к одному будут равны отмене работорговли. Джон Тарлетон объяснил, что он был «уполномочен торговцами Ливерпуля сказать, что меньше чем два раба на тонну водоизмещения полностью отменили бы африканскую работорговлю». Джон Мэттьюс сделал более детальный подсчет, оценив прибыль и потери на стотонных судах: два с половиной к одному (плюс 761 фунтов 5 шиллингов и 6 пенсов), два к одному (плюс 180 фунтов 3 шиллинга и 6 пенсов), полтора к одному (минус 206 фунтов 19 шиллингов 9 пенсов) и один к одной второй (меньше 590 фунтов 1 шиллингов). Ливерпульские делегаты, таким образом, выступили против изменений в транспортировке рабов, и они сильно пострадали от принятия Акта Долбена, который установил соотношение количества рабов на тонну водоизмещения как пять к трем на первых двухстах тоннах и одного к одному свыше этого количества. Но скоро они решили «плыть по течению» и расценили реформу как способ парировать полную отмену рабства.

Изображение «Брукса» не было просто критическим анализом работорговли, но и критикой более гуманной реформы работорговли, так как на изображении «Брукса» было не 609 рабов, которых действительно доставил этот корабль из Африки в Америку, но меньшее и более цивилизованное число: 482 человека. Как и брошюра Кларксона, рисунок продемонстрировал, что даже после реформы перевозка оставалась ужасной. Многие, как отметил Кларксон, смотрели на гравюру и «считали реформу улучшенным варварством». [515].

Понятие «варварства» — ключ к пониманию скрытого значения «Брукса»; Мэтью Кэри назвал это изображение «поразительной иллюстрацией дикости работорговли». Епископ Шартрский считал, что «Брукс» сделал все рассказы о варварстве работорговли правдоподобными. Многие из этих рассказов шли от матросов, которые описывали собственное положение на корабле. После бесед с ними Кларксон заключил, что торговля человеческой плотью была варварской с начала до конца. Одна только отмена могла «разрушить навсегда источники дикости» в работорговле. Кто был проводниками этого сильного, жестокого варварства? Или, поставив тот же самый вопрос иначе, кто придумал это ужасающее судно? Кто спроектировал его? Кто думал о том, как доставить людей на борт? «Брукс» вызывал не только «слезы жалости», но и шок морального изумления [516].

Воздействие этих вопросов увеличивалось по мере того, как изображение «Брукса» получало широкое распространение. Когда символ страдающего раба Общества за отмену работорговли исчез с плимутской гравюры, так же как из текста исчезла ссылка «на страдающих существ», и когда заголовки стали печатать более мелким текстом, зрители перестали понимать, что они смотрят на пропаганду аболиционистов. Они могли думать, что это был чертеж судостроителя для работорговца. Двусмысленность была самым полезным моментом для движения аболиционистов, поскольку это позволило им демонизировать своих врагов. Кто был варваром в конце концов? Конечно, не африканцы и не моряки, которые, несмотря на их технические знания, были вторичными жертвами работорговли.

Практическим проводником насилия, жестокости, пыток и террора был капитан невольничьего судна, как неоднократно рассказывали Кларксону матросы. В своих «Рассуждениях» он назвал работоргового капитана «самым презренным человеком на Земле». Капитан Клемент Нобл утверждал, что он «не знал плана» его собственного судна, что он «никогда не измерял его и не делал вычислений размеров помещений, в которых находились рабы», но он, конечно, знал, как разместить сотни тел в ограниченном пространстве, как дала ясно понять гравюра «Брукс». Он сделал это не очень аккуратно, возможно используя опыт, а не научное знание, но он сделал это — с помощью насилия и ради прибыли. Он был, как считал Томас Троттер, исполнителем «варварства» [517].

Над капитаном стоял еще более жестокий варвар; это был его работодатель, торговец, с которым Кларксон вел смертный бой. Он обратился в своих «Рассуждениях» ко всей общественности кроме «работорговцев», которые даже попытались его убить. Именно они были скрытыми агентами, стоящими за «Бруксом», создателями инструмента пытки. Они придумали и построили суда, они были окончательными архитекторами общественного строя, они были организаторами торговли и получали прибыль от этого варварства [518].

Жестокость торговца была двоякой: практической и теоретической. И то и другое было существенным для производства товарных «рабов» для глобального рынка труда на работорговом судне. Насилие порабощения и насилие абстракции развивались вместе и укрепляли друг друга. Чем больше тел попадало в рабство, перевозилось и подвергалось эксплуатации, тем лучше торговцы умели вычислять короткие и долгосрочные трудовые потребности и измерять и регулировать межнациональный поток трудовой силы с помощью работорговых судов для плантаций, рынков и для всей системы атлантического капитализма [519].

Гениальность изображения «Брукса» заключалась в том, чтобы проиллюстрировать — вместе с критическим анализом — оба вида насилия, придав им зловещий индустриальный оттенок. В этом образе было то, что шотландский аболиционист назвал «строгой экономией», так как «на судне не оставалось ни одного места, которое не было занято». Такой подход предполагал тщательно разработанное массовое производство тел и преднамеренное, систематическое уничтожение индивидуальной личности. Изображение насилия и террора давало представление о варварской логике и холодном, рациональном менталитете торговца — процесс, в котором люди превращались в собственность, рабочая сила — в вещь, товар, лишенный всех этических норм.

В беспокойную эру перехода от морали к политической концепции экономики «Брукс» представлял кошмарный итог этого процесса. Это была новая, современная экономическая система во всей ее ужасающей наготе, капитализм без набедренной повязки, как отметил Уолтер Родни. Иначе не было другой причины назвать «Брукс» «выдающимся кораблем». Он был сам по себе концентрацией капитала, и он раскрывал капиталистические представления о мире и о том, каким он должен быть. [520].

Превращение людей в собственность вызывало не только социальную смерть, но также и смерть физическую, которая происходила на работорговом судне — даже при том, что торговцы и капитаны попытались сохранить жизни рабов, чтобы продать их в Америке, а жизни моряков — ради рабочей силы и безопасности. Даже в этом случае торговцы заранее предусматривали смерть при планировании каждого рейса. Рабы и моряки умирали, но они были просто нейтральными эмпирическими фактами деловой жизни. Современные военные мыслители назвали бы эти смертельные случаи «косвенным ущербом»; для торговцев и капитанов они были «убытком» груза и рабочей силы. Не случайно, как отмечали исследователи, «Брукс» был изображен похожим на гроб [521].

Самые радикальные аболиционисты считали смертельные случаи убийством. Выбрасывание за борт 122 человек с главной палубы корабля «Зонг» было очевидным убийством, что аболиционисты, такие как Олауда Эквиано, Гранвиль и Шарп, осуждали. Но что можно сказать о людях, которых хлестали до смерти после неудавшейся попытки бегства? Что можно сказать о тех, кто умер просто потому, что они оказались в смертельных обстоятельствах? Можно сказать, что это было «социальным убийством». Многочисленные критики работорговли, от Оттобана Куано до Д. Филмора, не имели никаких сомнений: работорговля была преднамеренным убийством. В каждом рейсе торговцы и капитаны, такие как Джозеф Брукс-младший и капитан Клемент Нобл, сталкивались с этими проблемами и делали «дьявольские расчеты» о насилии, терроре и смерти. Их убийственная логика и практика убийства были представлены общественному мнению «рассчитанными дюймами» в виде «плана и помещений работоргового судна “Брукс”» [522].

Конечный порт

Используя изображение корабля «Брукс» и другие средства агитации и убеждения, которые имелись в их распоряжении, аболиционисты в Великобритании и в Америке в итоге предъявили возросший национальный счет за работорговлю. На обеих сторонах Атлантики в одно и то же время с 1787 до 1808 г. они вели различные формы борьбы. Они укрепили трансатлантическое сотрудничество и взаимосвязь между активистами движения с помощью разных средств и методов, что привело к формальной отмене работорговли в этих странах. Таким судам, как «Брукс», было юридически запрещено выходить из британских или американских портов как для сбора рабов в Африке, так и для доставки их на плантации обоих Америк.

Меньше чем за пять лет такой интенсивной агитации 2 апреля 1792 г. во время продолжавшихся всю ночь парламентских дебатов благодаря ярким выступлениям ораторов был достигнут компромисс, предложенный здравомыслящим шотландцем Генри Дандасом — о «постепенной» отмене работорговли. Однако вскоре после этого, из-за революций во Франции и Сан-Доминго^46, международный контекст движения аболиционистов перешел на новый этап, и внутриполитический радикализм в Англии напугал правящую элиту. Законопроект об отмене работорговли, предложенный палатой общин, встретил сильное сопротивление палаты лордов. Когда в феврале 1793 г. вспыхнула война с Францией, национальные и имперские интересы Англии затмили все остальное, заставив аболиционистов уйти на много лет в тень. В 1794 г. Кларксон оставил общественную деятельность. Но маленькие победы тем не менее все же были одержаны, и в 1799 г. был принят закон, который расширил ограничения Акта Долбена 1788 г.

В 1806 г. движение аболиционистов начало возрождаться, и в том же году парламент принял Билль об иностранной работорговле, запретив британскую торговлю людьми в испанских и голландских колониях Нового Света. Это подготовило путь к отмене работорговли, которая произошла 1 мая 1807 г. [523].

Иначе проходил этот процесс в Соединенных Штатах, где главной проблемой была не погрузка рабов на суда, а скорее их ввоз и продажа плантаторам. В 1700-е гг. борьбу с работорговлей активно вели квакеры, такие как Энтони Бенезет, так как американское движение за независимость от Великобритании уже сформировало идеологию свободы. Континентальный конгресс объявил о запрещении в 1774 г. британского импорта, включая рабов. Аболиционисты нашли невероятных союзников в лице чесапикских рабовладельцев, таких как Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон^47, чьи рабы воспроизводили себя сами, что делало импорт рабочих рук не только ненужным, но и неэкономным. В первом проекте Декларации независимости Джефферсон резко критиковал английского короля Георга III за разрешение работорговли, но это оскорбляло патриотов из Южной Каролины и Джорджии, которым требовались рабочие руки рабов. Компромисс был достигнут в конституционных дебатах 1787 г.: Статья I в 9-м разделе разрешила работорговлю до 1808 г. Но аболиционисты продолжали действовать на государственном уровне, и в 1788-1789 гг. им удалось принять законы, ограничивающие торговлю в Нью-Йорке, Массачусетсе, Род-Айленде, Пенсильвании, Коннектикуте и Делавэре. Они одновременно расширили сотрудничество с активистами в Англии и подали прошение в Конгресс в 1790 г. В 1791 г. произошла революция в Сан-Доминго, которая заставила испугавшихся американских владельцев закрыть порты для работорговых судов. После долгой политической борьбы закон об отмене работорговли был одобрен 2 марта 1807 г., и окончательно он был принят 1 января 1808 г. Акт был практически почти бесполезным, он означал, что незаконная торговля продолжится в течение многих десятилетий, но тем не менее формально победа была одержана [524].

После резких дебатов и встряхнувших мир революций во Франции и на Гаити, после внутреннего переворота и реакции в Великобритании, Америке и по всей Атлантике «Брукс» продолжал плавать. Судно сделало семь страшных рейсов в Африку, в 1791, 1792,1796, 1797, 1799, 1800-м и последний в мае 1804 г., каждый раз отплывая из его родного порта Ливерпуль. Во время последнего рейса капитан Уильям Мердок приплыл к Конго-Ангольскому побережью с командой из 54 человек, чтобы собрать 322 невольника. После того, как был пройден Средний путь в Южную Атлантику, во время которого умерло только 2 африканца и 2 моряка, «Брукс» приплыл в Монтевидео на Ла-Плате, где изверг из себя 320 душ, после чего судно отправилось в свое последнее плавание.

Старый работорговый корабль рассохся, его корпус, который провел в тропических водах более двадцати трех лет, прогнил. Легендарное судно было приговорено и, скорее всего, сломано в конце года. Работорговля была запрещена три года спустя. Судно, сыгравшее решающую роль в работорговле и в борьбе с ней, добралось до своего тихого и жалкого конца, далеко от глаз как торговцев, так и аболиционистов. Тем не менее, его изображение курсировало по всей Атлантике в течение многих десятилетий, олицетворяя ужасы работорговли и помогая международной борьбе против рабства [525].

Заключение

Заключение

Бесконечный путь

Капитан Джеймс Девольф, член самой крупной работорговой семьи Новой Англии, только что вернулся в Ньюпорт, Род-Айленд, после плавания к Золотому берегу на корабле «Полли», небольшом двухмачтовом судне. Он собрал 142 невольника из племени короманти и доставил 121 из них живыми в Гавану на Кубе. Один из его моряков, Джон Кренстон, появился перед Федеральным судом 15 июня 1791 г., чтобы рассказать о «негритянской женщине... выброшенной живьем за борт упомянутого корабля». Совершил ли капитан Девольф убийство? [526] Женщина, как заявил Кренстон, заболела сифилисом. Капитан приказал привязать ее к мачте в назидание другим. Она провела там два дня. «Ночью (после двух дней) склянки пробили 4 часа, когда капитан собрал всех на палубе и сказал, что, если мы оставим рабыню, она заразит остальных и он потеряет много рабов. Тогда он спросил, хотим ли мы выкинуть ее за борт. Мы ответили: нет. Мы не хотели делать таких вещей. Тогда он сам подскочил к ней со словами, что выкинет ее сам. Он приказал Тому Гордону идти за ним и отстегал ее, привязав к стулу и завязав ей рот и глаза как маской, а потом в таком виде приказал выкинуть ее за борт».

Капитан Девольф не только не боялся потерять свой живой товар, он, очевидно, сам страшился заразы, поэтому использовал стул, чтобы не трогать женщину. В этот момент другой моряк, Генри Кленнен, присоединился к нему, чтобы помочь выбросить ее в воду. Так как капитан решил убить женщину, Кренстон и другие моряки «вышли и оставили их» [527]. Кренстон видел женщину живой у мачты приблизительно за две минуты до того, как ее бросили вниз.

«Вопрос: Вы слышали, что она говорила или производила какой-нибудь шум, когда ее бросили вниз?

Ответ: На ней была повязка, так что она не могла ничего сделать и привлечь внимание других рабов, чтобы они не восстали.

Вопрос: Помните ли вы, что сказал капитан после того, как все было закончено?

Ответ: Он сказал, что ему жалко потерять такой хороший стул.

Вопрос: Был ли кто-то, кто пытался помешать капитану выбросить ее за борт?

Ответ: Нет. Матросы сказали только, что не хотят в этом участвовать».

В заключение Кренстон подтвердил, что ни он, ни остальная часть команды не боялись заболеть, так как они не трогали ее [528].

Порт и весь район гудели о скандале. Об инциденте сообщили не менее пяти газет, и общественность подняла шум. Сильная волна осуждения прокатилась в начале июля, когда большое жюри предъявило капитану Джеймсу Девольфу обвинение в убийстве [529].

Все же коварный капитан Девольф опередил моряков, аболиционистов и власти. Видя, что обвинения нарастают, он быстро уехал из Ньюпорта и отправился в новое плавание к Золотому берегу. Он хотел дождаться, пока утихнет шум. В октябре 1794 г. — через три года после этого случая — он принял меры, чтобы уволить двух членов команды «Полли» — Исаака Стокмана и Генри Кланнена, но не в Род-Айленде, а на Синт-Эустатиусе, работорговом порту в Вест-Индии [530].

Стокман и Кланнен подтвердили слова Кренстона, но отметили, что у них не было выбора и они совершили все по его приказу. Женщина создавала опасность. Если бы члены команды заболели и умерли, они не смогли бы справиться с большим числом невольников, так как короманти «были известны способностью к бунту». Эти потенциально смертельные обстоятельства «заставили принять неприятную альтернативу, которая была единственным средством решения в этой ситуации» [531].

Но «ситуация» на «Полли» была в значительной степени создана самим капитаном Девольфом. Как судовладелец и капитан, он решил получить максимальную прибыль, наняв небольшую команду и не взяв судового врача. Он купил невольников из «народа, известного способностями к бунту». Именно он подписал страховой полис, который возместит его расходы только в случае смерти не больше чем 20% невольников, таким образом, убив одного человека, он сэкономил на прибыли от остальных... [532]

Другие аспекты этой ситуации были следствием не того, что Девольф сделал, а того, что привело к неизбежному упадку работоргового судна как учреждения атлантического капитализма. Во-первых, капитан и команда боялись невольников короманти, потому что эти люди славились мятежами на работорговых судах и на плантациях Нового Света. (Поколением раньше они подняли восстание на Ямайке, что стало одним из самых кровавых восстаний рабов на Атлантике.)

Другая причина исходила от аболиционистов Великобритании и Америки. После инцидента на корабле «Зонг», когда капитан Люк Коллинвуд в 1781 г. приказал морякам выбросить за борт 122 пленника, противники работорговли подняли крик об убийстве и настояли, чтобы капитаны невольничьих судов не имели права убивать африканских невольников безнаказанно. Храброе появление Джона Кренстона перед членами большого жюри (в годы подъема агитации аболиционистов в 1788-1792 гг.) позволяет предположить, что идеи аболиционистов начали распространяться среди матросов, от которых зависела работорговля. Здесь, на «Полли», и в род-айлендском зале суда в 1790-1791 гг., был заключен союз, который вскоре разрушит работорговлю: это были непокорные африканцы и диссидентствующие моряки в союзе со столичными антирабовладельческими активистами среднего класса. Они объединились, чтобы изменить атлантическую силу и ограничить власть капитана невольничьего судна [533].

Они еще не были достаточно сильны: капитан Девольф разбил их обвинения в убийстве. Доказательство Стокмана и Кланнена помогли опровергнуть решение судьи в Сент-Томасе в апреле 1795 г. о невиновности Девольфа, так как на том слушании не было свидетельств против него. Важную роль сыграла семья Девольф, члены которой оказали негласное влияние на это разбирательство. В течение многих лет после того, как большое жюри вновь обвинило его в убийстве, маршалу Бристоля все еще было сложно арестовать Джеймса Девольфа — члена крупной и влиятельной фамилии. Американское обвинение формально никогда не было отклонено, хотя проблема осталась. Сильный клан Девольфов одержал победу [534].

Судьбы трех главных действующих лиц драмы подчеркивают различия в опыте работорговли. Джон Кренстон исчез где-то на берегу. Невольница, имя которой навсегда утеряно, утонула, пытаясь освободиться от стула, который был так дорог капитану. Ее товарищи по плаванию были доставлены в Гавану на Кубу в начале 1791 г. Они, вероятно, закончили свои дни, выращивая там сахар, который, как говорили представители аболиционистов, был смешан с кровью. Некоторые из них встретили смерть на одной из трех плантаций самого Девольфа, которые он купил на этом острове. Но они продолжали свою традицию сопротивления [535].

Капитан Джеймс Девольф процветал в сердце тьмы, наживая огромное богатство на работорговле. Он финансировал и получил прибыль еще от двадцати пяти рейсов как единственный торговец и судовладелец, и он также вкладывал капитал в другие суда, обычно в сообществе со своим братом Джоном. Он стал не только самым богатым членом семьи Девольфов, но и самым богатым человеком в стране и в целом регионе. На свое богатство, которое аболиционисты осуждали как «прибыль от угнетения», он построил Маунт Хоуп, один из самых роскошных особняков во всей Новой Англии. В конце жизни он стал сенатором Соединенных Штатов... [536]

«Самая большая драма», пересмотр

К тому времени, когда Великобритания и Соединенные Штаты отменили работорговлю в 1807-1808 гг., что перевозили работорговые суда? Они доставили 9 млн человек из Африки в Новый Свет (3 млн еще будут привезены). В течение долгого XVIII в. одни только британские и американские работорговые суда доставили 3 млн человек. Человеческие потери колебались: приблизительно 5 млн умерло в Африке, на судах и в первый год работы в Новом Свете. В течение периода 1700-1808 гг. приблизительно 500 тыс. человек погибло на пути к кораблям, еще 400 тыс. умерли на их борту, и одна четверть миллиона погибла после того, как суда приплыли в порт назначения. Ко времени отмены работорговли примерно 3,3 млн рабов трудились на атлантическом «комплексе плантаций» — на американцев, британцев, датчан, голландцев, французов, португальцев и испанцев. Приблизительно 1,2 млн из них работали в Соединенных Штатах, еще 700 тыс. в британских карибских колониях. Результат их работы не был всегда одинаков. В 1807 г. Великобритания импортировала для внутреннего потребления 297,9 млн фунтов сахара и 3,77 млн галлонов рома, все это было произведено рабами, так же как 16,4 млн фунтов табака и 72,74 млн фунтов хлопка, которые почти целиком были произведены руками невольников. В 1810 г. порабощенное население Соединенных Штатов произвело 93 млн фунтов хлопка и больше 84 млн фунтов табака; в целом они стоили 316 млн долл. Робин Блэкберн оценил, что к 1800-м гг. основанное на рабстве производство Нового Света «стоило рабам 2 500 000 000 часов тяжелого труда» и было продано за «сумму, которая, возможно, составила не меньше чем 35 000 000 ф. ст.», или 3,3 млрд по курсу 2007 г. [537].

Как отметил в. Дюбуа, работорговля была «самой большой драмой последней тысячи лет истории человечества» — транспортировка 10 млн человек из темной красоты их родного континента в новооткрытый Эльдорадо Запада. Они «спустились в ад», место мучения и страдания. Так было и с убитой женщиной с завязанными глазами и ртом, и с ее товарищами по плаванию, которые, как и миллионы других, были оторваны от родины и перевезены через Атлантику, чтобы производить богатство «Эльдорадо» — богатство для других. Дюбуа пишет о рабстве в целом, но он знал, что работорговое судно составляло один из кругов ада. То, что делали такие капитаны, как Джеймс Девольф и Ричард Джексон, которые превратили свои суда в плавучий ад и использовали насилие, чтобы управлять на борту моряками и рабами. Люди на корабле были «белыми рабами» и «черными рабами», как назвал их один из капитанов: по его мнению, между ними было «единственное различие — в цвете лица». Инструментами для выполнения этой задачи были маски и повязки, стулья, плеть кошка-девятихвостка, тиски, speculum oris, ножи, пистолеты, орудия и акулы. Само судно было во многих отношениях дьявольской машиной, одним большим инструментом пытки [538].

Драма, однако, шла не только на судне, о чем прекрасно знали и Дюбуа, и Девольф. Работорговое судно было опорой быстро растущей атлантической системы капитала. Это связало рабочих, свободных, несвободных и полусвободных, в капиталистических и некапиталистических обществах на нескольких континентах. Работорговые рейсы в портах Великобритании и Америки, где торговцы объединили свои деньги, построили или купили судно, привели к установке межнационального передвижения людей и событий. Это движение включало инвесторов, банкиров, клерков и страховых агентов. Правительственные чиновники, от таможни до министерства торговли и законодательных органов, играли роль больших и маленьких регулировщиков. Для сбора различного дорогостоящего груза на судне, которое будет продано на побережье Африки, торговые капиталисты мобилизовали энергию производителей и рабочих в Великобритании, Америке, Европе, Карибском море и Индии, чтобы получить текстиль, металлоизделия, оружие, ром и другие изделия. Чтобы построить судно, торговый капиталист нанимал судомонтажников и небольшую армию ремесленников, от плотников до продавцов соли. Портовые рабочие заносили товары в трюм судна, которое пересечет под парусом всю Атлантику.

На побережье Африки капитан выступал как представитель торгового капитала, ведя дело с другими торговцами. Некоторые из них были европейцами, занимающимися управлением в крепостях и факториях. Остальные были африканцами, которые вели торговлю и использовали своих собственных чиновников, местные власти и государство. Как и их британские и американские братья, африканские торговцы использовали разных помощников. Это были прямые поставщики «нерабских» предметов потребления; каперы, налетчики и похитители (отличавшиеся масштабом операций по захвату рабов); и, наконец, мужчины на каноэ и другие рабочие на побережье, которые сотрудничали непосредственно с капитанами невольничьего судна и моряками, чтобы обмениваться товарами и людьми на борту судна. Значительное количество африканцев стало матросами на работорговых судах на краткие или длительные периоды времени.

После того как работорговое судно заканчивало Средний путь и прибывало в американский порт, местные британские и американские торговые капиталисты заключали новые контакты, чтобы начать продажу и получить прибыль от живого товара. Торговцы под надзором колониальных чиновников брали на себя ответственность за сделки, нанимая капитана и команду невольничьего судна с помощью местных черно-белых докеров и с помощью голодных на трудовые руки плантаторов, которые покупали пленников. После продажи рабы производили предметы потребления на местных плантациях, которые потом покупали эти же капитаны и загружали на судно для обратного плавания. Таким образом благодаря обширным связям торговцы с помощью работоргового судна создавали и координировали первичный кругооборот атлантического капитализма, который был столь же прибыльным для некоторых, насколько для других он был заполнен террором и смертью.

Работорговое судно не только поставляло миллионы людей для рабства, оно также готовило их к нему. Приготовления включали различные манипуляции для продажи людей: бритье и стрижку, грим, скрывающий раны и седину, пальмовое масло для натирки тел. В эти приготовления обязательно надо включить и подчинение дисциплине. Пленники знакомились с «белым хозяином» и его необузданной властью, так же как с насилием «надзирателей» — помощников капитана, боцмана или простых матросов. Они подчинялись силе, которая удерживала их в повиновении, хотя они превосходили своих захватчиков численностью один к десяти. Узники сообща ели и жили в ужасных условиях в трюмах и помещениях, похожих на барак. Они еще не пробовали изнурительный и выматывающий труд на плантациях, но уже были рабочей силой, которую использовали на судне на тяжелых работах, от выкачивания воды помпой до регулировки парусов. Они подчинялись даже сексуальному принуждению. Нужно также отметить, что в подготовке пленников к рабству опыт работоргового судна играл большую роль, так как здесь их пытались отучить от любого сопротивления. Однако невольники находили новые методы выживания и взаимопомощи, новые средства сообщения и солидарности среди многоэтнической массы. Они получали новые знания — о том, что из себя представляет судно, белые люди и они сами, как товарищи по плаванию. Важным стал тот факт, что судно положило начало культуре сопротивления, методов переговоров и восстания.

Согласование снизу

Как свидетельствовал Джон Кренстон перед Род-Айлендским большим жюри, многие из его «просмоленных братьев» — те самые люди, которые помогали построить благосостояние капитану Девольфу и его классу, часто оказались в состоянии рабов после завершения рейса. Так называемые «хозяева пристани», «жители побережья» — больные, искалеченные моряки были выброшены капитанами в доки и гавани почти всех американских портов, от Чесапика до Чарльстона и Кингстона на Ямайке, Бриджтауна на Барбадосе. У них не было никакой работы, потому что их никто не нанимал, опасаясь заразы. У них не было денег, потому что капитаны их обманули и лишили жалованья. У них не было никакой пищи и убежища, потому что у них не было денег. Они бродяжничали по всей береговой линии, ложась спать под балконами зданий, подъемными кранами, навесами и в пустых бочках из-под сахара — везде, где только они могли защитить себя.

Они кошмарно выглядели. Некоторые были покрыты ушибами, синяками и кровавыми шрамами от цинги. Многие мучились от гнойных язв, вызванных гвинейскими червями, которые откладывали личинки под кожей на ногах людей и вырастали до четырех футов длиной, терзая человека. Некоторые тряслись от малярии. У многих были раздуты конечности и гнили пальцы на ногах. Кто-то ослеп, став жертвой разных паразитов, распространенных в западноафриканских реках. У некоторых все тело было перебито по любезности их капитана. У них были «трупные взгляды», а многие действительно были близки к смерти. Они «просили еду у других моряков». Один капитан назвал их «самыми несчастными людьми, с которыми я когда-либо встречался в моей жизни». Эти моряки — «отбросы» работорговли зависели от милосердия других. Более здоровые «братья-матросы» приносили им пищу и пытались заботиться о них, но их собственные средства были весьма ограниченны [539].

Был и другой источник помощи, возможно неожиданный. Офицер Королевского флота Томпсон отметил, что, когда некоторые из этих матросов были при смерти, «негры жалели их и из сострадания относили в свои хижины», как отметил мистер Джеймс. Другие свидетели отмечали, что «кого-то из них забирали к себе негритянские женщины, и, если это случалось вовремя, они получали исцеление». Моряк Генри Эллисон отмечал, что у этих несчастных не было места, если только «негры не были время от времени достаточно любезны, чтобы отвести их в свои хижины». Люди, которые жалели матросов, понимали, кем они были, и «знали, как лечить западноафриканские болезни, от которых эти матросы пострадали. Многие, вероятно, знали моряков лично» [540].

Сострадание не заканчивалось предоставлением пищи, убежища и ухода. Оно простиралось и в загробную жизнь. Когда моряки умирали «от страдания, голода и болезни, их хоронили из милосердия те же самые люди». В Кингстоне Эллисон сам видел, «что негры несли трупы к реке, чтобы там предать земле». Другой морской офицер, Ниниан Джефри, «посетил негритянский праздник в Спрингпате и видел кладбище для негров, где предавали земле тела этих “хозяев причалов”...» [541].

В чем было значение такого сострадания и милосердия? Возможно ли, что невольники, которые плыли на работорговом судне, точно знали, насколько ужасной была жизнь всех обитателей этого корабля, поэтому они могли пожалеть своих бывших тюремщиков? Термин «товарищ по плаванию» был широким определением, позволявшим невольникам проявлять милосердие по отношению к тем людям, которые осуществляли контроль над их порабощением на борту работоргового судна [542].

Точный расчет траектории

Я хочу закончить книгу на личной ноте. Я хотел подвести черту, рассказав историю капитана Джеймса Девольфа, моряка Джона Кренстона и безымянной африканской женщины в маске по трем причинам. Во-первых, история показывает трех центральных актеров «самой большой драмы». Кроме того, эта история завершает повествование, которое начиналось с тяжелой судьбы африканской женщины, чье имя тоже осталось неизвестно. Во-вторых, этот рассказ подводит итог насилия на борту работоргового судна и в то же самое время показывает рост сил, которые приведут к концу саму работорговлю. В-третьих, это привлечет внимание к факту, который требует акцента: драма, которая теряла значение на палубе работоргового судна, стала возможна и, можно даже сказать, была порождена капиталом и властью людей, далеких от судна. Драмы, которые привели капитанов, матросов и африканских пленников на борт работоргового судна, были частью более крупной драмы — возвышения и движения капитализма по всему миру.

История Джеймса Девольфа необычна не тем, что он запачкал свои руки кровью. Руки, которые бросили женщину за борт, посчитают прибыль за столом торговца и в конце займутся утверждением законодательства в Сенате Соединенных Штатов. Девольф был исключительным персонажем, но его пример не был уникальным случаем. Люди, которые извлекали выгоду из работоргового судна, были обычно отдалены от мучений, страданий, зловония и смертей на его борту — и в физическом, и в психологическом отношениях. Торговцы, правительственные чиновники и правящие классы широко пользовались огромными выгодами, которые давало работорговое судно и система, которой оно служило. Девольф присоединился к ним, очевидно совершив только один еще рейс (чтобы избежать наказания властей после убийства), затем он поднялся по экономической лестнице от капитана к более благородному статусу работорговца. Большинство торговцев, как Хэмфри Морис и Генри Лоуренс, изолировали себя от человеческих проблем посредством денежных вкладов, они думали о работорговом судне абстрактно, сводя проблему насилия до цифр в бухгалтерских книгах и записей прибыли и потерь.

Вместе с ростом численности людей в мире, я убежден, пришло время произвести и другие подсчеты. Что делает потомков Девольфа, Мориса и Лоуренса — их семьи, их класс, их правительства и общество, которые они помогли построить, — должниками потомков порабощенных людей, которых они ввергли в неволю? Это сложный вопрос, но правосудие требует, чтобы он был поставлен, — и на него нужно дать ответ, если мы хотим преодолеть когда-нибудь наследие рабства. Не может быть никакого согласия без правосудия.

Это не новый вопрос. Капитан Хью Крау отметил в своей биографии, изданной после отмены работорговли, что существовала возможность «дать некоторую компенсацию Африке за то зло, которое Англия, возможно, причинила ей». Он имел в виду филантропию и то, что назовут «законной торговлей» в Африке, т. е. продажу «предметов потребления», а не людей. Но даже капитан невольничьего судна признал, что необходимо что-то сделать, чтобы возместить чудовищную историческую несправедливость. Речь идет, конечно, не только о работорговле, но и обо всем опыте рабства [543].

Великобритания и Соединенные Штаты добились существенных успехов по сравнению с прошлыми поколениями, подтвердив, что работорговля и рабство были важными частями их истории. Это стало возможным, после того как в 1960-е и 1970-е гг. возросло движение различных народов за расовое и классовое правосудие с обеих сторон Атлантики и появилась необходимость написать новую историю и провести научные споры по ее итогам. Ученые, учителя, журналисты, музейные работники и многие другие специалисты вдохновлялись этим движением, чтобы описать прошлое африканцев и афроамериканцев и создать новое знание и общественное понимание этой проблемы.

Однако я предполагаю, что никакая страна еще не обозначила более темную и более жестокую сторону этой истории, которую составляет террор. Насилие и террор были основой формирования атлантической экономики и ее сложной трудовой системы в XVII и XVIII вв. Даже лучшие историки работорговли и рабства имели тенденцию преуменьшать, можно даже сказать, узаконивать насилие и террор, которые составляют предмет их изучения [544].

Большинство исследований Среднего пути и работорговли сконцентрировались только на одном аспекте этой проблемы. Изучая выступления аболиционистов в XVIII в., многие историки из-за недоверия к пропаганде и сенсационности их заявлений сосредоточились на определении уровня смертности во время Среднего пути, которая возрастала и была синонимом ужаса работорговли. Следовательно, подсчет количества перевезенных людей и численности смертей в пути стали ключевыми вопросами исследований. Однако мне кажется, что такой подход имеет ряд ограничений.

Одна из главных целей этой книги состояла в том, чтобы расширить представления о работорговле и рассмотреть смерть в качестве одного из аспектов устрашения, чтобы доказать, что насилие превратилось в человеческую драму, разыгрывавшуюся на одном судне за другим, и что этот террор превращал работорговое судно в ад. Численность умерших можно подсчитать и дать ответ на этот вопрос в кратком статистическом анализе — действительно бескровном, который просто констатирует, что часть людей создали террор, а другие его испытали и ему сопротивлялись.

Акцент исключительно на терроре не делает вопрос более простым. И при этом историк не может дать на этот вопрос случайный ответ. Эксплуатация неоплаченной рабочей силы должна быть просчитана, чтобы представить полный учет ценности их труда. Компенсация заключается, по моему мнению, в законе, но правосудие не может просто представить денежный баланс, так как нельзя действовать по правилам игры, которая породила работорговлю. Какова в любом случае была бы цена террора? Какова цена массовой преждевременной смерти? Эти вопросы являются частью общей проблемы расизма, особенно если они дополнены классовым угнетением, и они все еще не решены [545].

В заключение я хочу сказать, что ответы на эти вопросы должны быть даны социальным движением за правосудие, во главе с потомками тех, кто больше всего пострадал от наследства работорговли, рабства и расизма, который они породили. Нужно присоединиться к более широкой борьбе за прекращение насилия и террора, которые всегда были основой роста и развития капитализма. Именно по этой причине я хотел закончить книгу свидетельством матросов о невольниках, заботящихся о больных и умирающих моряках в карибских портах. Это было самое щедрое милосердие, которое я обнаружил в ходе своего исследования. Эти благодеяния, совершенные людьми, у которых не было ни еды, ни дома, ни здоровья, ни места для похорон, как оказалось, создали предпосылки иного будущего. Их вера и наши усилия сделают справедливость возможной. Длинный путь корабля невольников сможет наконец завершиться, и «самая большая драма» человечества действительно станет великой.

Благодарность

Я никогда не смог бы написать эту книгу без помощи моей семьи, друзей, коллег и большого количества полезных незнакомцев. Я благодарю сотрудников Национального морского музея в Гринвиче; Бристольского архива (особенно Пэта Денни, архивариуса Общества торговых предпринимателей); библиотеки Бристольского университета; Бристольского городского музея; Морского музея Мерсисайда (в частности, Тони Тиббса и Дона Литтлера); Ливерпульского архива; Библиотеки колледжа Святого Иоанна и Библиотеки Кембриджского университета; Национального архива; палаты лордов; Королевского медицинского колледжа; Библиотеки общества друзей; Исторического общества Бристоля (Род-Айленд); Исторического общества Ньюпорта (Род-Айленд); Библиотеки Джона Картера Брауна; Публичной библиотеки Провиденса; Библиотеки Бейкера в Гарвардской школе бизнеса; Исторического общества Нью-Йорка; Библиотеки рукописей Сили Г. Мадда Принстонского университета, Библиотеки Роберта У. Вудраффа, Университетского центра Атланты; Публичной библиотеки округа Чарлстон; Научно-исследовательского центра и специальных коллекций Эйвери, Библиотеки Адлстона, Библиотеки колледжа Чарлстона (Южная Каролина); Исторического общества Южной Каролины. Я также благодарен замечательным сотрудникам Хиллман-библиотеки Питтсбургского университета, особенно Филу Уилкину, который помог мне получить необходимые исследовательские материалы.

Благодарю Национальный фонд гуманитарных наук и Американский совет научных обществ за дружескую поддержку. В моих исследованиях мне оказал разнообразную и щедрую помощь Питтсбургский университет, и особенно Центр латиноамериканских исследований, Центр западноевропейских исследований, Университетский центр международных исследований, Центральный фонд развития исследований, Управление научных исследований и его ректор Джордж Клинцинг, Факультет искусств и наук и его декан Н. Джон Купер.

Мне посчастливилось обсуждать этот проект со многими заинтересованными и внимательными слушателями. Спасибо организаторам мероприятий и тем, кто пришел и высказал свое мнение: Эрику Чейфицу (Корнелльский университет); Карен Купперман, Синклеру Томсону и Майклу Гомесу (Нью-Йоркский университет); Мэдж Дрессер (университет Западной Англии); Питеру Уэю (университет Боулинг-Грин); Эндрю Уэллсу и Бену Мэддисону (университет Уоллонгонга); Кассандре Пайбус (Центр изучения колониализма и его последствий, университет Тасмании); Рику Халперну (университет Торонто); Перл Робинсон (университет Тафтса); Уильяму Кичу (университет Брауна); Саймону Льюису (Колледж Чарльстона); Модхумита Рой (Марксистская литературная группа); Филлис Хантер (Университет Северной Каролины-Гринсборо); Кирку Сэвиджу (факультет истории искусства и архитектуры) и Алехандро де ла Фуэнте (факультет истории) Питтсбургского университета. Я также воспользовался идеями и предложениями коллег, выступавшими в июле 2005 г. во Фримантле (Австралия) на конференции «Средний путь: путешествие по океану как социальный процесс», организованной Кассандрой Пайбус, Эммой Кристофер и Терри-Энн Уайт.

Работая в течение последних тридцати лет в различных морских архивах, я долго шел к пониманию того, что можно написать историю невольничьего корабля, но еще больше времени мне понадобилось на то, чтобы принять его вызов. Эта идея впервые появилась в конце 1990-х гг., когда я посетил заключенных в камере смертников в Пенсильвании во время работы комиссии по отмене смертной казни — современной системы насилия. Я благодарю многих людей, с которыми я познакомился во время этой долгой и продолжительной борьбы: наша общая работа нашла отражение на разных страницах этой книги. Окончательно я принял решение написать эту книгу в 2003 г. после встреч с целым рядом талантливых ученых на Сойер-семинаре по теме «Возмещение ущерба в социальной мысли, праве и литературе», проходившем в Калифорнийском университете в Ирвине. Особенно ценным тогда и до настоящего времени стало знакомство с Сайдией Хартман, автором нового глубокого исследования «Потеря матери: путешествие по атлантическому рабовладельческому пути».

Мне много помогали мои коллеги и студенты из Питтсбургского университета. Джозеф Аджайе уже давно стал жизненно важным источником знаний и мудрости по африканской истории. Стефан Уилок побуждал меня задуматься о технологии порабощения, в то время как Джером Бранч помог понять концепцию «товарищей по плаванию». Сеймур Дрешер и Ребекка Шамуэй читали главы и делились со мной опытом. Патрик Мэннинг был образцом научного и товарищеского великодушия, поддержав меня в начале работы над этим проектом, оказав помощь в середине и представив многочисленные практические советы в конце. Роб Рук разделял со мной взлеты и падения и многое другое, не в последнюю очередь баскетбольные сезоны Питтсбурга. Эти и другие люди — Алехандро де ла Фуэнте, Лара Патнэм, Билл Чейз, Рид Эндрюс и участники семинара по истории рабочего класса — на протяжении многих лет помогали превратить исторический факультет и Питтсбургский университет в мой счастливый дом. У меня были отличные помощники в исследованиях. Трое моих бывших студентов, Хизер Луни, Ян Хартман и Мэтт Мейдер, проделали поистине выдающуюся работу, не только собирая первичные источники, но и ставя острые вопросы по этим материалам. Мои аспиранты в прошлом и настоящем были постоянным источником энтузиазма, помощи и вдохновения благодаря Айзеку Кертису, Джону Донохью, Никласу Фрикману, Габриэле Готлиб, Форресту Хилтону, Морису Джексону, Эрику Кимбаллу, Кристоферу Магре, Майклу Маккою, Крейгу Марину, Скотту Смиту, Карстену Воссу и Корнеллу Уомаку. Особая благодарность Никласу, Габриэле, Крису и Форресту, которые помогли мне с исследованиями, а также моему сыну, Зику Редикеру, который приложил руку к своей области интересов, а именно африканской истории.

Я в особом долгу перед Питером Лайнбо, чья дружба и сотрудничество на протяжении многих лет были основой в разработке этого проекта. Майкл Уэст, выдающийся ученый-активист Африки и черной Атлантики, с самого начала и до конца горячо поддерживал этот проект. Великолепный морской художник и писатель Уильям Гилкерсон протянул руку моряка с помощью в работе над второй главой. Джордж Берджесс, координатор музейных программ и директор флоридской программы исследований акул, Флоридский музей естественной истории и Департамент ихтиологии Флоридского университета помогли мне понять историю и поведение акул, в то время как Питер ван дер Мерве из Национального морского музея оказал щедрую помощь Джеймсу Филду Стенфилду (в пятой главе). Дэвид Элтис любезно представил последние данные по обновленной трансатлантической работорговле (базу данных на компакт-диске). Родерик Эбанкс поделился своими знаниями по исторической археологии на Ямайке. Я выражаю благодарность им всем.

Пять превосходных историков прочитали всю рукопись и применили к ней свои огромные знания. Особенно горячо я благодарю Кассандру Пайбус, талантливую писательницу и историка, которая помогла мне увидеть новые возможности изложения; Эмму Кристофер, чье новаторское изучение работорговли моряков помогло сделать мою собственную книгу возможной; и Робина Блэкберна, чьи синтетические, сравнительные и всесторонние исследования атлантического рабства были образцом для моей работы. Айра Берлин, блестяще переосмысливший опыт рабства в новом мире, высказал характерные четкие предложения. Кеннет Морган, чье собственное предстоящее исследование британской работорговли обнулит научный стандарт, помог мне во многом, поделившись своими экстраординарными знаниями источников и многочисленными осторожными, но подробными комментариями. Я благодарю всех за то, что они предлагали, включая комментарии, которые я был слишком упрям, чтобы принять.

Мой агент, Сэнди Дейкстра, помогла мне продумать проект и найти нужных издателей по обе стороны Атлантики. Морин Сагден предоставила экспертное редактирование текста. Спасибо Элеоноре Бирн из издательства «John Murray» и моим превосходным редакторам из «Viking Penguin» (USA) — Венди Вулф и Эллен Гаррисон, которые сопровождали, поддерживали и помогали мне на этом пути, особенно в самый сложный период окончания работы. Последняя благодарность — моей семье. Моя жена, Венди Голдман, читала, обсуждала, спорила и бесконечно мне помогала — больше, чем кто-либо другой. Книга посвящена ей и моим детям, Зику и Еве Редикер.

Сокращения (в примечаниях)

An Account of the Life

Told S. An Account of the Life, and Dealings of God with of the Life Silas Told, Late Preacher of the Gospel wherein is set forth The wonderful Display of Divine Providence towards him when at Sea; His various Sufferings abroad; Together with Many Instances of the Sovereign Grace of GOD, in the Conversion of several Malefactors under Sentence of Death, who were greatly blessed by his Ministry. London: Gilbert and Plummer, 1785

BL

British Library, London

BCL

Bristol Central Library, Bristol, England

BRO

Bristol Record Office, Bristol, England

Clarkson,History

Clarkson T. The History of the Rise, Progress, and Accomplishment of the Abolition of the African Slave-Trade by the British Parliament. London, 1808. Vols. 1-2

Donnam II

Donnan E. (ed.) Documents Illustrative of the History of the Slave Trade to America. Washington, D.C.: Carnegie Institution of Washington, 1931. Vol. II: The Eighteenth Century

Donnam III

Donnan E. (ed.) Documents Illustrative of the History of the Slave Trade to America. Washington, D.C.: Carnegie Institution of Washington, 1932. Vol. III: New England and the Middle Colonies

Donnam IV

Donnan E. (ed.) Documents Illustrative of the History of the Slave Trade to America. Washington, D.C.: Carnegie Institution of Washington, 1935. Vol. IV: The Border Colonies and Southern Colonies

HCA

High Court of Admiralty

HCSP

Lambert Sh. (ed.) House of Commons Sessional Papers of the Eighteenth Century. Wilmington, Del.: Scholarly Resources, 1975. Vols. 67-73

HLRO

House of Lords Record Office, Westminster

HLSP

Torrington F. W. (ed.) House of Lords Sessional Papers. Dobbs Ferry, N. Y.: Oceana Publications, 1974. Session 1798-1799, vols. 2-3

LRO

Liverpool Record Office, Liverpool

Memoirs of Crow

Memoirs of the Late Captain Hugh Crow of Liverpool. Comprising a Narrative of his Life together with Descriptive Sketches of the Western Coast of Africa, particularly in Bonny, the Manners and Customs of the Inhabitants, the Production of the Soil, and the Trade of the Country, to which are added Anecdotes and Observations illustrative of the Negro Character, chiefly compiled from his own Manuscripts: with Authentic Additions from Recent Voyages and Approved Authors. London: Longman, Rees, Orme, Brown, and Green, 1830; rpt. London: Frank Cass & Co., 1970

MMM

Merseyside Maritime Museum, Liverpool

NA

National Archives of the United Kingdom, Kew Gardens, London

NMM

National Maritime Museum, Greenwich

Substance

[Clarkson T. (ed.)] The Substance of the Evidence of Sundry Persons on the Slave-Trade Collected in the Course of a Tour Made in the Autumn of the Year 1788. London, 1789

PL

Records of the County Palantine of Lancaster

Three Years of Adventures

Butterworth W. [Schroder H.] Three Years Adventures of a Minor, in England, Africa, and the West Indies, South Carolina and Georgia. Leeds: Edward Barnes, 1822)

TSTD

Eltis D., Behrendt S. D., Richardson D., Klein H. S. The Trans-Atlantic Slave Trade: A Database on CD-ROM. Cambridge: Cambridge University Press, 1999

Примечания

1. Реконструкция переживаний женщины в общих чертах основана на рассказе моряка Баттерворта о том, как он попал на борт судна «Гудибрас» в 1786 г. в Старом Калабаре в бухте Биафра. Другие подробности взяты из многочисленных описаний невольников, перевозимых на каноэ на невольничьи суда. Слова на языке игбо взяты из словарного перечня, собранного капитаном Хью Крау во время его путешествий в Бонни и другие порты в регионе. См.: Three Years Adventures, Р. 81-82; Memoirs of Crow. P. 229-230. Также см.: Smith R. The Canoe in West African History // Journal of African History. 1970. No 11. P. 515-533. «Луна» была обычным западноафриканским способом исчисления времени, равным примерно месяцу.

2. DuBois W. Е. В. Black Reconstruction in America: An Essay toward a History of the Part Which Black Folk Played in the Attempt to Reconstruct Democracy in America, 1860-1880. New York: Harcourt, Brace and Company, 1935. P. 727. Значение этой цитаты Дюбуа было подчеркнуто в работе: Linebaugh Р. All the Atlantic Mountains Shook // Labour / Le Travailleur. 1982. No 19. P. 63-121. Я в долгу перед этой статьей и нашей совместной работой за многие фундаментальные идеи этой книги.

См. также: Linebaugh Р., Rediker М. The Many-Headed Hydra: Sailors, Slaves, Commoners, and the Hidden History of the Revolutionary Atlantic. Boston: Beacon Press, 2000.

3. Эти и другие цифры по всей книге основаны на новом, еще не опубликованном издании TSTD, любезно предоставленном Дэвидом Элтисом. О происхождении и росте атлантического рабовладельческого строя см.: Eitis D. The Rise of African Slavery in the Americas. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

См. также: Blackburn R. The Maying of New World Slavery: From the Baroque to the Modern, 12-1800. London: Verso, 1997. Джером С. Хэндлер отметил, что свидетельств от лица самих африканцев сохранилось крайне мало. См.: Handler J. S. Survivors of the Middle Passage: Life Histories of Enslaved Africans in British America // Slavery and Abolition. 2002. No 23. P. 25-56.

4. Оценки смертности перед посадкой на корабль варьируются довольно широко. Для Анголы Джозеф Миллер предположил, что 25% невольников умерли на пути к побережью и еще 15% — сразу после захвата. См.: Miller J. Way of Death: Merchant Capitalism and the Angolan Slave Trade, 1830-1830. Madison: University of Wisconsin Press, 1988. P. 384-385.

Патрик Мэннинг настаивает на более низком диапазоне, от 5 до 25%. См.: Manning Р. The African Diaspora: A History Through Culture. New York: Columbia University Press, 2008. Пол Лавджой предлагает более узкий диапазон, от 9 до 15%. См.: Lovejoy Р. Transformations in Slavery: A History of Slavery in Africa. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 63-64.

Герберт С. Клейн также предполагает, что смертность на побережье была, вероятно, столь же низкой или ниже, чем во время Среднего пути (т. е. около 12% или меньше). См.: Klein Н. S. The Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 155.

5. Cugoano O. Thoughts and Sentiments on the Evil of Slavery. Orig. publ. London, 1787; rpt. London: Penguin, 1999. P. 46,85.

6. Восточная Африка (включая Мадагаскар) стала источником нескольких тысяч пленных в 1790-х гг., но не считалась важной торговой зоной этого периода в целом.

7. Далби Томас в Королевской африканской компании, 15 февраля 1707 г., упомянут: The Notorious Triangle: Rhode Island and the African Slave Trade, 1700-1800. Philadelphia: Temple University Press, 1981. P. 43.

8. Steckel R. H., Jensen R. A. New Evidence on the Causes of Slave and Crew Mortality in the Atlantic Slave Trade // Journal of Economic History. 1986. No 46. P. 57-77; Behrendt S. D. Crew Mortality in the Transatlantic Slave Trade in the Eighteenth Century // Slavery and Abolition. 1997. No 18. P. 49-71.

Песня о Бенине цитируется по книге: Rediker М. Between the Devil and the Deep Blue Sea: Merchant Seamen, Pirates, and the Anglo-American Maritime World, 1700-1750. Cambridge: Cambridge University Press. P. 47.

TSTD свидетельствует, что уровень смертности на британских судах между 1700 и 1725 гг. составил 12,1%, а за период 1775-1800 гг. снизился до 7,95%.

9. Mintz S. W., Price R. The Birth of African-American Culture: An Anthropological Perspective. Orig. publ. 1976; Boston: Beacon Press, 1992.

Небольшой перечень творческих работ по культурным связям между Африкой и Америкой включал бы авторов: Thornton J. Africa and Africans in the Maying of the Atlantic World, 1400-1800. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; 2nd ed., 1998; Carney J. A. Black Rice: The African Origins of Rice Cultivation in the Americas. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001 ; Heywood L. M., ed. Central Africans and Cultural Transformations in the American Diaspora. Cambridge: Cambridge University Press, 2002; Sweet J. H. Recreating Africa: Culture, Kinship, and Religion in the African-Portuguese World, 1441-1770. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003; Falola T., Childs M. D., eds. The Yoruba Diaspora in the Atlantic World. Bloomington: Indiana University Press, 2004; Curto J. C., Lovejoy P. E., eds. Enslaving Connections: Changing Cultures of Africa and Brazil During the Era of Slavery. Trenton, N.J.: Africa World Press, 2005; Matory J. L. Black Atlantic Religion: Tradition, Transnationalism, and Matriarchy in the Afro-Brazilian Candomblé. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2005.

10. TSTD, #15123, #20211.

11. Davis R. The Rise of the English Shipping Industry in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. London: Macmillan, 1962. P. 71, 73; Lamb D. P. Volume and Tonnage of the Liverpool Slave Trade, 1772-1807 // R. Anstey, P. E. H. Hair, eds. Liverpool, the African Slave Trade, and Abolition. Chippenham, England: Antony Rowe for the Historical Society of Lancashire and Cheshire, 1976, rpt. 1989. P. 98-99. Постоянная эксплуатация невольничьего судна позволяет исследовать его историю на следующих страницах.

12. Dow G. F. Slave Ships and Slaving. Salem, Mass.: Marine Research Society, 1927; Villiers P. Traite des noirs et navires négriers au XVIII siècle. Grenoble: Editions des 4 Seigneurs, 1982; Boudriot J. Traite et Navire Negrier. Self-pub-lished, 1984 — исследование корабля «Аврора»; недавно опубликована работа Swanson G. Slave Ship Guerrero. West Conshohocken, P.A.: Infinity Publishing, 2005.

13. Curtin Ph. D. The African Slave Trade: A Census. Madison: University of Wisconsin Press, 1969; Miller J. Way of Death; Thomas H. The Slave Trade: The Story of the African Slave Trade, 1440-1870. New York: Simon and Schuster, 1999; Harms R. The Diligent: A Voyage Through the Worlds of the Slave Trade. New York: Basic Books, 2002; Eltis D. et al., TSTD. Другие важные работы: DuBois W. E. B. The Suppression of the African Slave-Trade in the United States of America, 1638-1870. Orig. publ. 1896; Mineola, N.Y.: Dover Publications, Inc., 1970; Davidson B. The African Slave Trade. Boston: Little, Brown, 1961; Mannix D. P, Cowley M. Blacky Cargoes: A History of the Atlantic Slave Trade, 1518-1865. London: Longmans, 1963; Rawley J. A. The Transatlantic Slave Trade: A History. New York: W. W. Norton, 1981; недавно опубликована работа : Bailey A. C. African Voices of the Atlantic Slave Trade: Beyond the Silence and the Shame. Boston: Beacon Press, 2005.

14. Morrison T. Beloved. New York: Alfred A. Knopf, 1987; Johnson Ch. Middle Passage. New York: Plume, 1991; Unsworth B. Sacred Hunger. New York: W. W. Norton, 1993; D’Aguiar F. Feeding the Ghosts. London: Chatto & Windus, 1997; Phillips C. The Atlantic Sound. New York: Alfred A. Knopf, 2000; Herbstein M. Ama: A Novel of the Atlantic Slave Trade. Capetown: Picador Africa, 2005.

15. Много новых данных собраны молодыми учеными, чьим трудам я очень обязан: Christopher Е. Slave Trade Sailors and their Captive Cargoes, 1730-1807. New York: Cambridge University Press, 2005; Smallwood S. E. Saltwater Slavery: A Middle Passage from Africa to American Diaspora. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 2006; Taylor E. R. If We Must Die: Shipboard Insurrections in the Era of the Atlantic Slave Trade. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2006; Brown V. The Reaper’s Garden: Death and Power in the World of Atlantic Slavery. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, forthcoming; Byrd A. X. Captives and Voyagers: Black Migrants Across the Eighteenth-Century World of Olaudah Equiano // Ph.D. dissertation, Duke University, 2001; Jackson M. ‘Ethiopia shall soon stretch her hands unto God’: Anthony Benezet and the Atlantic Antislavery Revolution // Ph.D. dissertation, Georgetown University, 2001.

16. Drescher S. Whose Abolition? Popular Pressure and the Ending of the British Slave Trade // Past & Present. 1994. No 143. P. 136-166.

17. Unsworth B. Sacred Hunger. P. 353. Я в долгу перед исследованием Д. Маккентун ( Gesa Mackenthun, “Body Counts: Violence and Its Occlusion in Writing the Atlantic Slave Trade”), представленным на Мемориальной конференции Фрэнсиса Баркера в 2001 году.

18. Sayer D. The Violence of Abstraction: The Analytic Foundations of Historical Materialism. Oxford: Basil Blackwell, 1987.

19. Atkins f. A Voyage to Guinea, Brasil, and the West Indies: In His Majesty’s Ships, the Swallow and Weymouth. London, 1735; rpt. London: Frank Cass, 1970. P. 41-42, 71-73.

20. TSTD, #16303.

21. Testimony of Henry Ellison, 1790 // HCSP, 73:376. Cm.: TSTD, #17707.

22. Testimony of Thomas Trotter, 1790 // HCSP, 73:83, 88, 92; Testimony of Clement Noble, 1790 // Ibid. P. 114-115. Троттер отметил в своем исследовании “Observations on the Scurvy, with a Review of the Theories lately advanced on that Disease; and the Theories of Dr. Milman refuted from Practice” (London, 1785; Philadelphia, 1793) 23, что на корабле были в основном две народности — фанти и «динга» (т. е. чамба). При этом фанти жили на побережье и поэтому лучше говорили по-английски, чем люди чамба.

23. Three Years Adventures. Р. 80-81,108-112.

24. TSTD, #81890.

25. Robinson S. A Sailor Boy’s Experience Aboard a Slave Ship in the Beginning of the Present Century. Orig. publ. Hamilton, Scotland: William Naismith, 1867; rpt. Wigtown, Scotland: G. C. Book Publishers Ltd., 1996; TSTD, #88216 (Lady Neilson or Nelson), #80928 (Crescent).

26. Captain Charles Johnson // General History of the Pyrates , ed. Manuel Schonhorn. London, 1724, 1728; rpt. Columbia: University of South Carolina Press, 1972. P. 194-287; TSTD, #76602; Norris R. Memoirs of the Reign of Bossa Ahadee, King of Dahomy an Inland Country of Guiney, to which are added the Author’s Journey to Abomey, the Capital, and a Short Account of the African Slave Trade. Orig. publ. London, 1789; rpt. London: Frank Cass and Company Limited, 1968. Р. 67-68. О предпосылках появления пиратов поколения Робертса см.: Rediker M. Villains of All Nations: Atlantic Pirates in the Golden Age. Boston: Beacon Press, 2004.

27. Owen N. Journal of a Slave-Dealer: A View of Some Remarkable Axedents in the Life of Nics. Owen on the Coast of Africa and America from the Year 1746 to the Year 1781, ed. Eveline Martin. Boston: Houghton Mifflin, 1930. Об одном его плавании свидетельствовал капитан Вильям; TSTD, #36152.

28. Captain William Snelgrave // A New Account of Some Parts of Guinea and the Slave Trade. London, 1734; rpt. London: Frank Cass & Co., Ltd., 1971, introduction; TSTD, #25657.

29. Interview of Henry Ellison // Substance. P. 224-225; TSTD, #17686.

30. Testimony of James Fraser, 1790 // HCSP, 71:5-58; Testimony of Alexander Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:293-344. The quote by Burges is in: Clarkson T. History. Vol. 1. P. 318.

31. В ранних плаваниях Фрейзер не мог сохранить экипаж из одних и тех же членов команды от одного рейса к другому, но к концу 1780-х гг. две трети моряков, необычайное число, нанялись к нему снова после предыдущего рейса. A Muster Roll for the Ship Alexander, James Fraser Master from Bristol to Africa and America. P. 1777-1778; A Muster Roll for the Ship Valiant, James Fraser Master from Africa and Jamaica. P. 1777-1778; A Muster Roll for the Ship Tartar, James Fraser Master from Bristol to Africa and America. P. 1780-1781; A Muster Roll for the Ship Emilia, James Fraser Master from Dominica. P. 1783-1784; A Muster Roll for the Ship Emilia, James Fraser Master from Jamaica. P. 1784-1785; A Muster Roll for the Ship Emilia, James Fraser Master from Jamaica. P. 1785-1786; A Muster Roll for the Ship Emilia, James Fraser Master from Africa. P. 1786-1787; A Muster Roll for the Ship Emilia, James Fraser Master from Africa. P. 1787-1788; Muster Rolls, 1754-1794. Vol. 8-9, Society of Merchant Venturers Archives, Bristol Record Office; TSTD, #17888, #17895, #17902, #17920, #17933, #17952, #17967, #17990.

32. Anonymous. A Short Account of the African Slave Trade, Collected from Local Knowledge. Liverpool, 1788; Norris R. Memoirs of the Reign of Bossa Ahddee, v; Testimony of Robert Norris, 1788 // HCSP, 68:3-19; Testimony of Robert Norris, 1790 // HCSP, 69:118-120, 202-203; The Log of the Unity, 1769-1771 // Earle Family Papers, D/ EARLE/1/4, МММ; TSTD, #91567.

33. List of the Slaves that Dyed on Board the Katharine Galley, John Dagge Commander, 1728, Trading Accounts and Personal Papers of Humphry Morice. Vol. 5; Humphry Morice to William Clinch, September 13, 1722, M7/7; Humphry Morice to Captain William Boyle, May 11,1724, M7/10. Humphry Morice Papers, Bank of England Archives, London; TSTD, #76558.

В этой главе я в долгу перед авторами: Rawley J. A. Humphry Morice: Foremost London Slave Merchant of his Time // London: Metropolis of the Slave Trade. Columbia and London: University of Missouri Press, 2003. P. 40-56. См. также: Humphry Morice // Dictionary of National Biography, ed. Sidney Lee. London: Oxford University Press, 1921-22. P. 13:941.

34. Basnett, Miller, and Mill to Humphry Morice, Kingston, November 9,1722, f. 29-30, Correspondence of Humphry Morice, Miscellaneous Letters and Papers, Add. Ms. 48590B, BL.

35. Henry Laurens to Hinson Todd, April 14,1769 // G. C. Rogers, D. R. Chesnutt, P. J. Clark, eds. The Papers of Henry Laurens. Columbia: University of South Carolina Press, 1978. Vol. 6. P. 43 8 (first quotation).

См.также: Vol. 1. P. 259 (second quotation). Это исследование опирается на работы: Rawley J. A. Henry Laurens and the Atlantic Slave Trade // London: Metropolis of the Slave Trade. P. 82-97, и Taylor C. J., ed. Laurens, Henry // American National Biography Online. February 2000. http://www.anb.org/ articles/01/01-00495.btml.

См. также: Littlefield D. C. Rice and Slaves: Ethnicity and the Slave Trade in Colonial South Carolina. Champaign-Urbana, 111: University of Illinois Pre^s, 1981; McMillan f.A. The Final Victims: Foreign Slave Trade to North America, 1783-1810. Columbia: University of South Carolina Press, 2004.

36. Из 1382 рабовладельческих рейсов, которые доставили 264 536 рабов в американские колонии / Соединенные Штаты между 1701 и 1810 гг., 761 кораблей доставили 151 647 человек в порты Каролины, подавляющее большинство из них в Чарльстон. Эти цифры представляют собой 55% рейсов и 57% выгруженных рабов. Расчеты на основе TSTD.

37. Об акулах на реке Гамбия см.: Park М. Travels into the Interior of Africa, Performed Under the Direction and Patronage of the African Association, in the Years 1795,1796, and 1797, ed. Kate Ferguson Marsters. Orig. publ. 1799; rpt. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2000. P. 28; в Сьерра-Леоне см. : Matthews J. A Voyage to the River Sierra Leone, on the Coast of Africa, containing an Account of the Trade and Productions of the Country, and of the Civil and Religious Customs and Manners of the People; in a Series of Letters to a Friend in England. London: B. White and Son, 1788. P. 50; на реке Бонни см.: Falconbridge A. An Account of the Slave Trade on the Coast of Africa. London, 1788. P. 51-52,67; о крокодилах на реке Конго см.: A Battle Between a Tiger and an Alligator; Or, wonderful instance of Providential Preservation, described in a letter from the Captain of the Davenport Guineaman // Connecticut Herald. 1808. June 28.

Больше об акулах в американских водах см.: Fowler H. W. The Marine Fishes of West Africa, Based on the Collection of the American Museum Congo Expedition, 1909-1915 // Bulletin of the American Museum of Natural History. New York: American Museum of Natural History, 1936. P. 70,1:23-92; a также Cadenat J., Blache J. Requins de Mediterranee et d’Atlantique (plus Particulièrement de la Cote Occidental d’Afrique). Paris: Editions Office de la Recherche Scientifique et Technique Outre-Mer, 1981.

О происхождении английского слова «акула» см.: Oxford English Dictionary, s.v. “Shark” // Ballads & Broadsides. 1867. P. 147, BL; а также Castro J. I. On the Origins of the Spanish Word Tiburon and the English Word ‘Shark’ // Environmental Biology of Fishes. 2002. No 65. P. 249-253.

38. Natural History of the Shark, from Dr. Goldsmith and other eminent Writers // Universal Magazine. 1778. No 43. P. 231; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 29-32; Memoirs of Crow. P. 264; Smith W. A New Voyage to Guinea: Describing the Customs, Manners, Soil, Climate, Habits, Buildings, Education, Manual Arts, Agriculture, Trade, Employments, Languages, Ranks of Distinction, Habitations, Diversions, Marriages, and whatever else is memorable among the Inhabitants. London, 1744; rept. London: Frank Cass & Co. Ltd., 1967. P. 239.

См. также: Testimony of Fraser // HCSP, 71:24.

39. An Account of the Life. P. 40; Atkins J. A Voyage to Guinea. P. 46. Толд не сказал, был ли этот человек рабом или моряком. Похоже, что все же он был матросом, потому что он рассказал историю в контексте опасной работы, выполняемой командой. См.также: FalconbridgeA. Account of the Slave Trade. P. 67, который отметил, что африканцы хоронили своих мертвых на «расстоянии от моря, чтобы акулы не могли их учуять»

40. Falconbridge A. Account of the Slave Trade. P. 67; Smith W. A New Voyage. P. 239. См. также: Voyage to Guinea, Antego, Bay of Campeachy, Cuba, Barbadoes, etc. (1714-1723), Add Ms. 39946, BL; [John Wells], Journal of a Voyage to the Coast of Guinea, 1802, Add. Ms. 3, 871, Cambridge University Library; Ship’s Log, Vessel Unknown, 1777-1778, Royal African Company, T70/1218, NA.

41. Bosman W. A New and Accurate Description of the Coast of Guinea. London, 1705. P. 282. Жители Западной Африки имели как свои собственные обширные знания об акулах, так и свои собственные отношения с ними. Говорили, что жители Нового Калабара считают акулу священной, но соседние народы бонни и фанти не разделяли их точку зрения и поедали ее с усердием, как делали многие другие морские народы. Сторонники работорговли часто подчеркивали, что африканцы используют акул в своих собственных системах социальной дисциплины: осужденных за преступления в некоторых районах бросают в кишащие акулами воды. Те, кто пережил «суд акулы», а некоторые и вовсе выжили, были признаны невиновными в уголовных обвинениях. См.: Captain John Adams. Sketches taken during Ten Voyages to Africa, Between the Years 1786 and 1800; including Observations on the Country between Cape Palmas and the River Congo; and Cursory Remarks on the Physical and Moral Character of the Inhabitants. London, 1823; rpt. New York: Johnson Reprint Corporation, 1970. P. 67; Winterbottom T. An Account of the Native Africans in the Neighbourhood of Sierra Leone, to which is added An Account of the Present State of Medicine among them. London, 1803; London: Frank Cass & Co., 1969. P. 256; From a speech given by Mr. Shirley to legislature of Jamaica // City Gazette and Daily Advertiser. 1788, December 19; Testimony of Fraser, 1790 // HCSP, 71:18; Memoirs of Crow. P. 36,44,84.

42. Norwich Packet or, the Country Journal. 1785. April 14; Memoirs of Crow. P. 266. Сегодня в мире насчитывается около 350 видов акул, и около четверти из них можно найти в водах Западной Африки. Два самых распространенных вида акул, плававших вокруг невольничьих судов, были бычья и тигровая акулы. Оба вида распространены от Сенегала до Анголы и часто встречаются в соленых и пресноводных заливах, лагунах, реках, переходящих в воды прозрачные или мутные и неглубокие, до трех футов глубиной, их можно увидеть у причалов в гаванях, близких к человеческому жилью. Оба вида имеют неизбирательный аппетит. Джон Аткинс писал в 1735 г. об акулах, которых он встретил в реке Сьерра-Леоне: «Их прожорливость ни в чем себе не отказывает; холст, веревки, кости, покрывало и т. д.» (Atkins J. A Voyage to Guinea. Р. 46). Научившись (в некоторых случаях в течение нескольких месяцев) рассматривать корабль как источник пищи, бычьи и тигровые акулы могли совершать трансатлантические миграции. Но невольничий корабль, как большой плавучий объект, своего рода «движущийся риф» в глубоководных океанских водах, также привлекал другие виды, такие как голубая акула, шелковистая акула, короткохвостый мако и океаническая белокрылая, которые тоньше, быстрее первых, а также известны тем, что набрасываются на людей. Число хищников в американских прибрежных водах увеличивалось, так как к ним присоединялись мигрировавшие за невольничьим кораблем бычьи и тигровые акулы Западной Атлантики. Акулы следовали за кораблями как непрерывно, так и передавая корабль по эстафете. См.: Leonard J. V. Compagno, comp., Sharks of the World: An Annotated and Illustrated Catalogue of Sharks Known to Date. Rome: United Nations Development Programme, 1984. Part 2. P. 478-481, 503-506.

43. Connecticut Gazette. 1789. January 30; Memoirs of Crow. P. 266. Рассказ о нападении акулы в Вест-Индии в 1704 г. изложен моряком, дезертировавшим с судна. См.: A narrative of the wonderful deliverance of Samuel Jennings, Esq. (no place of publication, 1765).

44. Natural History of the Shark. P. 222-223, 231-233; Pennant T. British Zoology. Chester: Eliza. Adams, 1768-1770. Vol. 111. P. 82-83.

45. Gordon T. Principles of Naval Architecture, with Proposals for Improving the Form of Ships, to which are added, some Observations on the Structure and Carriages for the Purposes of Inland Commerce, Agriculture, etc. London, 1784. P. 23.

См. также: Blackburn R. The Maying of New World Slavery: From the Baroque to the Modern, 1402-1800. London: Verso, 1997. P. 376.

О переходе к капитализму см.: Dobb М. Studies in the Development of Capitalism. New York: International Publishers, 1964; Wallerstein I. The Modern World-System: Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century. New York: Academic Press, 1974; Hilton R., ed. The Transition from Feudalism to Capitalism. London: New Left Books, 1976; WolfE. Europe and the People Without History. Berkeley: University of California Press, 1982.

46. Romola, Anderson R. C. The Sailing-Ship: Six Thousand Years of History. Orig. publ. 1926; New York: W. W. Norton, 1963. P. 129; Greenhill B. The Evolution of the Wooden Ship. New York: Facts on File, 1988. P. 67-76.

Увлекательная работа была проделана недавно морскими археологами, которые раскопали и проанализировали материальную культуру невольничьих судов, см.: Burnside М, Robotham R. Spirits of the Passage: The Transatlantic Slave Trade in the Seventeenth Century. New York: Simon & Schuster, 1997; о корабле «Генриетта Мария» см.: Svalesen L. The Slave Ship Fredensborg. Bloomington: Indiana University Press, 2000. Взгляды автора, который издаст свою важную книгу на эту тему в ближайшее время, см.: Webster J. Looking for the Material Culture of the Middle Passage I I Journal of Maritime Research. 2005; текст доступен по ссылке: http://www.jmr. nmm.ac.uk/server/show/ConJmrArticle.209.

47. Cipolla С. Guns, Sails, and Empires: Technological Innovation and the Early Phases of European Expansion, 1400-1700. New York: Pantheon Books, 1965.

48. Memoirs of Crow. P. 137. Король Холидей сделал эти замечания в 1807 г., разгневанный тем, что работорговля подходит к концу. Английский король, поскольку у него был большой корабль, мог выслать «плохих людей» далеко, в Ботани-Бей, например, в Австралию, но теперь король Холидей ничего не мог сделать.

49. Curtin Ph. The Rise and Fall of the Plantation Complex: Essays in Atlantic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Ch. 2.

50. fames C. L. R. The Blacky Jacobins: Touissant L’Ouverture and the San Domingo Revolution. Orig. publ. 1938; New York: Vintage, 1989. P. 85-86; Blackburn R. Maying of New World Slavery. P. 350.

51. Martin S. An Essay on Plantership. London, 1773.

52. Blackburn R. Making of New World Slavery. P. 515.

Вклад рабства в подъем капитализма остается предметом ожесточенных споров. Основные моменты и противоположные точки зрения включают работы авторов: Williams Е. Capitalism and Slavery. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1944; Drescher S. Econocide: British Slavery in the Era of Abolition. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1977; Eltis D., Engerman S. L. The Importance of Slavery and the Slave Trade to Industrializing Britain // Journal of Economic History. 2000. No 60. P. 123-144; Morgan K. Slavery, Atlantic Trade and the British Economy, 1660-1800. Cambridge: Cambridge University Press, 2001; Inikori J. Africans and the Industrial Revolution in England: A Study in International Trade and Economic Development. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

53. О «плавучей фактории» см.: Gill C. Merchants and Mariners in the 18th Century. London: Edward Arnold, 1961. P. 91-97.

54. Stanfield J. F. Observations on a Guinea Voyage, in a Series of Letters Addressed to the Rev. Thomas Clarkson. London: James Phillips, 1788. P. 5.

Два подробных списка грузов, направляющихся за море, см.: Estimate of a Cargo for the Hungerford to New Calabar for 400 Negroes, May 1769; Estimate of a Cargo for 500 Negroes to Bynin, 1769, D.M.15, Bristol University Library.

55. Rediker M. Between the Devil and the Deep Blue Sea: Merchant Seamen, Pirates, and the Anglo-American Maritime World, 1700-1780. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Ch. 2; Christopher E. Slave Trade Sailors and Their Captive Cargoes, 1730-1807. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Ch. 5.

56. Stanfield J. F. The Guinea Voyage, A Poem in Three Boofy. London: James Phillips, 1789. P. 26; Idem. An Apology for Slavery; or, Six Cogent Arguments against the Immediate Abolition of the Slave Trade. London, 1792. P. 45.

57. Postlethwayt M. The African Trade, the Great Pillar and Support of the British Plantation Trade in America. London, 1745; Idem. National and Private Advantages of the African Trade Considered: Being an Enquiry, How Far It concerns the Trading Interests of Great Britain, Effectually to Support and Maintain the Forts and Settlements of Africa. London, 1746.

58. Изменение взглядов Постлетуэйта в 1750-х и 1760-х гг. от «законной торговли» к аргументам аболиционистов см.: Clarkson Т.; а также Brown С. L. Moral Capital: Foundations of British Abolitionism. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006. P. 272-274.

59. Davies K. G. The Royal African Company. New York: Atheneum, 1970. Для изучения крепостей и факторий работорговли в конце XVIII в. см.: Transcripts of Official Reports and Letters Relating to the State of British Settlements on the Western Coast of Africa in 1765, King’s MS #200, BL; Sundry Books and Papers Relative to the Commerce to and from Africa delivered to the Secretary of State of the African and American Department by John Roberts, Governor of Cape Coast Castle, 13th December 1779, Egerton 1162A-B, BL.

См. также: Martin E. C. The British West African Settlements, 1750-1821. London: Longmans, 1927.

60. Sheffield J. L. Observations on the Project for Abolishing the Slave Trade, and on the Reasonableness of attempting some Practicable Mode of Relieving the Negroes. Orig. publ. London, 1790; 2nd ed.: London, 1791. P. 21; Anstey R. The Atlantic Slave Trade and Abolition, 1760-1810. London, 1975. Ch. 2, esp. 48,57; Richardson D. Profits in the Liverpool Slave Trade: The Accounts of William Davenport, 1757-1784 // Roger Anstey and P. E. H. Hair, eds. Liverpool, the African Slave Trade, and Abolition. Chippenham, England: Antony Rowe for the Historical Society of Lancashire and Cheshire, 1976, rpt. 1989. P. 60-90; Mein H. S. The Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 98-100; Morgan K. James Rogers and the Bristol Slave Trade // Historical Research. 2003. No 76. P. 189-216.

61. Joseph Manesty to John Bannister, August 2,1745, John Bannister Letter-Book, no. 66, f. 2, Newport Historical Society, Newport, Rhode Island. Письмо опубликовано в Donnan III. P. 137.0 корабле «Шанс» см.: TSTD, #90018.

62. У нас есть отчет об одном из плаваний Менести. Адлингтон, хозяин Джона Перкинса, отплыл из Ливерпуля на африканское побережье в 1754-1755 гг. Перкинс доставил 136 рабов (50 мужчин, 25 женщин, 38 мальчиков и 23 девочки, некоторые из них «дикие и неуправляемые») в торговую фирму Case & Southworth в Кингстоне, Ямайка. Заплатив комиссию капитану, «поголовные деньги» врачу и гонорар агенту, Менести получил доход в размере 5047 фунтов, 15 шиллингов, 6 пенсов (около 1 млн долл, в 2007 г.), из которых он вернул стоимость первоначального груза и заработную плату команде (сколько, неизвестно). См.: Sales of 136 Negroes being the Ship Adlington’s Cargoe John Perkins Master, from Africa on acct of Joseph Manesty & Co. Merchts in Liverpool, Case & Southworth Papers, 1755, 380 MD 35, LRO.

63. Manesty to Bannister, June 14, 1747, Bannister Letter-Book, no. 66. Менести был главным владельцем кораблей «Одлингтон», «Африканец», «Энсон», «Пчела», «Шанс», «Герцог Аргайл», «Джун», «Безупречный» и «Спенсер». Ему принадлежала также доля в собственности на суда «Лебедь» и «Фортуна». Между 1745 и 1758 годами он будет инвестировать в девятнадцать рейсов. См.: TSTD, #90018, #90136-90141, #90174, #90350, #90418-90419, #90493-90495, #90558, #90563, #90569, #90653, #90693.

По мнению Элизабет Доннан, Джон Баннистер происходил из бостонских купцов и приехал в Ньюпорт после 1733 г. Он сам был торговцем и вкладчиком. Вполне вероятно, что он был посредником, который устанавливал связи с судостроителями. Баннистер скоро закажет строительство своего собственного судна для работорговли. Он был единственным владельцем судна «Хардман», которое в период с 1749 по 1754 г. совершило три рейса из Ливерпуля в Африку и Вест-Индию (TSTD, #90150-90152).

64. Joseph Manesty to Joseph Harrison, from Liverpool, September 10,1745 // Donnan III. P. 138.

65. Два других заказа, размещенных членами ведущей работорговой семьи Новой Англии, Девольф из Бристоля, Род-Айленд, см.: Agreement between William and James D’Wolf and John, Joseph and Joseph Junr Kelly of Warren, January 8,1797, Folder B-10, Ship’s Accounts; Memorandum of an Agreement between John and James D’Wolf and builder William Barton, March 13, 1805, Folder B-3, Orozimbo, Captain Oliver Wilson, James D’Wolf Papers, Bristol Historical Society, Bristol, Rhode Island.

66. Stammers M. К. ‘Guineamen’: Some Technical Aspects of Slave Ships // Transatlantic Slavery: Against Human Dignity, ed. Anthony Tibbies. London: HMSO, 1994. P. 40. Следует отметить, что работорговые корабли стали меньше, быстрее и дешевле после отмены рабства, для того чтобы избежать обнаружения и ареста морскими патрулями и уменьшить расходы, если их все же захватят.

Что касается качки и крена судна, см. жалобу купца Джона Герара о том, что многие рабы «от усталости и кувыркания так страдали, что теперь им стало гораздо хуже». См.: John Guerard to William Jolliffe, August 25,1753, John Guerard letter book, 164-67, South Carolina Historical Society, Charleston.

67. Здесь и на протяжении всей книги тоннаж судна относится не к весу, а к грузоподъемности. «Тун» в Средние века обозначал бочку (примерно сорок кубических футов в емкости) для перевозки вина между Францией и Англией. Судно, способное нести сотню «тунов», было однотонным. Но со временем тоннаж приобрел другие значения и рассчитывался различными способами в разных странах. Переход от «регистровой тонны» к «измеренной тонне» был санкционирован в Великобритании актом парламента в 1786 г. Я не предпринимал никаких усилий для стандартизации показателей тоннажа и представлял их так, как первоначально сообщалось в источниках. См.: Lane F. С. Tonnages, Medieval and Modern // Economic History Review, 17,1964. P*213-33.

68. Одним из таких кораблей мог бы стать «Энсон», построенный в Ньюберипорте, штат Массачусетс, и названный в честь адмирала, который совершил кругосветное плавание и захватил испанское судно с сокровищами в 1744-1745 гг., или корабль «Лебедь», который был построен в Суонси, штат Массачусетс. См.: TSTD, #90174, #90160-90162. О ценах на другие работорговые корабли см.: Ralph Inman to Peleg Clarke, Boston, May; 1772 // Donnan III, 257; Terry R., ed. Some Old Papers Relating to the Newport Slave Trade // Bulletin of the Newport Historical Society. 1927. No 62. P. 12-13; Wilson v. Sandys, Accounts for the Slave Ships Barbados Packet, Meredith, Snow Juno, Saville, and Cavendish: Liverpool, St. Christophers, Grenada, 1771, Chancery (C) 109/401, NA.

69. Manesty to Harrison // Donnan III. P. 138.

70. Parry J. H. Trade and Dominion: The European Oversea Empires in the Eighteenth Century. London: Weidenfeld and Nicolson, 1971. P. 12; Anderson and Anderson . The Sailing-Ship. P. 178; Goldenberg J. A. Shipbuilding in Colonial America. Charlottesville: University of Virginia Press, 1976. P. 32-33; Behrendt S. D. Markets, Transaction Cycles, and Profits: Merchant Decision Making in the British Slave Trade // William and Mary Quarterly. 2001. No 58. 3rd ser. P. 171-204.

71. Stewart-Brown R. Liverpool Ships in the Eighteenth Century, including the King’s Ships built there with Notes on the Principal Shipwrights. Liverpool: University of Liverpool Press, 1932. P. 75.

72. Williams D. W. The Shipping of the British Slave Trade in its Final Years, 1798-1807 // International Journal of Maritime History. 2002. No 12. P. 1-25.

73. Shipbuilding in Colonial America. P. 55-56,89. о корабельных печах см.: John Fletcher to Captain Peleg Clarke, London, October 16,1771, Peleg Clarke Letter-Book, Newport Historical Society, no. 75 A.

74. Cm.: Sutherland W. The Shipbuilder’s Assistant (1711); Idem. Britain’s Glory; or, Ship-Building Unvail’d, being a General Director for Building and Compleating the said Machines (1729); Hardingham J. The Accomplish’d Shipwright (1706); Murray M. Elements of Naval Architecture (1764); Chapman F. H. ap, Architecturia Mercatoria Navalis (1768); StalkattM. Naval Architecture (1787); Flutchinson W. Treatise on Naval Architecture (1794); Steel D. The Elements and Practice of Rigging and Seamanship. London, 1794; Idem. The Ship-Master’s Assistant and Owner’s Manual. London, 1803; Idem. The Elements and Practice of Naval Architecture (1805); Gordon T. Principles of Naval Architecture.

В XVIII в. в Британской Северной Америке не было издано ни одной книги по кораблестроению, поэтому корабелы использовали европейские книги и следовали их дизайну. См.: Chapelle Н. I. The Search for Speed Under Sail, 1800-1855. New York: W. W. Norton, 1967. P. 6-8.

75. Chapelle H. I. Search for Speed. P. 412-414.

76. Falconer W. Universal Dictionary of the Marine. London: T. Cadell, 1769; revised edition, 1784, s.v., “architecture (naval)”; Rules and Orders of the Society for the Improvement of Naval Architecture. London, 1791; The Address to the Public, from the Society for the Improvement of Naval Architecture. London, 1791; Catalogue of Books on Naval Architecture. London, 1791; An Address to the Public, from the Society for the Improvement of Naval Architecture. London, 1792; Report of the Committee for Conducting the Experiments of the Society for the Improvement of Naval Architecture. London, 1799. P. 1 (quotation).

77. An Account of Men Belonging to the Snow Peggy the 13th of August 1748 // Anthony Fox, Master, 1748-1749, Muster Rolls, vol. I (1748-1751), Society of Merchant Venturers Archives, BRO. Cm. : TSTD, #11519. Davis R. The Rise of the English Shipping Industry in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. London: Macmillan, 1962. Ch. 6-7; Rediker M. Between the Devil and the Deep Blue Sea. Ch. 2; Earle P. Sailors: English Merchant Seamen, 1650-1775. London: Methuen, 1998.

78. Slush B. The Navy Royal: or a Sea-Cool Turn’d Projector. London, 1709. P. viii.

Типичную схему оплаты труда для всех членов экипажа судна см.: A List of the Seamen on board Ship Christopher Ent’d 19 June 1791 // Ship Christopher’s Book, 4th Voyage // Rare Book, Manuscript and Special Collections Library, Duke University.

79. W.S. (William Snelgrave). Instructions for a First Mate When in the Road at Whydah // n.d., Humphrey Morice Papers, Bank of England Archive, Lendon.

80. Помощник капитана Род-Айленда Томас Элдред свидетельствовал, что «на судах, идущих из Америки в Африку, было принято не иметь на борту врача». «Чаще всего они давали лекарства по книге рецептов, которая была у них на борту». См.: Testimony of Thomas Eldred, 1789 // HCSP, 69:166.

81. Цитаты в этом и следующем абзацах см.: Clarkson Т. History. Vol. 1. Р. 327-330. Одним из небольших судов, возможно, была «Муха», двадцатисемитонное судно под командованием капитана Джеймса Уокера, которое 7 августа 1787 г. отбыло из Бристоля в Сьерра-Леоне, где должно было забрать 35 пленников и доставить их в Тортол. См.: TSTD, #17783.

Информацию о более крупном лондонском судне с тем же названием см.: TSTD, #81477.

82. О том, сколько места у пленников было ниже палубы, см. : Garland Ch., Klein H. S. The Allotment of Space for Slaves Aboard Eighteenth-Century British Slave Ships // William and Mary Quarterly. 1985. No 42. 3rd ser. P. 238-248.

83. TSTD, #90950, #3777, #4405, #36299, #36406.

84. Stewart-Brown R. Liverpool Ships in the Eighteenth Century. P. 29, 127-129. Cm.: TSTD, #83006. О других катастрофах см.: TSTD, #90157 (корабль «Мартон» погиб вместе с 420 невольниками, о чем писала газета Georgia Gazette, December 3, 1766); #78101 («Новая Британия» утонула с 330 невольниками, писал Connecticut Journal, August 20,1773); #82704 (Корабль «Меркурий» погиб с 245 невольниками, указывал Enquirer, September 26,1804); #25648

(«Независимость» погибла вместе с 200 невольниками на борту, отмечено в the American Mercury, August 20,1807).

85. Hayley and Hopkins to Aaron Lopez, London, July 20,1774 // Donnan III. P. 291; Minchinton W. Characteristics of British Slaving Vessels, 1698-1775 // Journal of Interdisciplinary History. 1989. No 20. P. 53-81.

Согласно данным TSTD, голландские невольничьи суда, как правило, были самыми крупными в XVIII в., в среднем 300 т, за ними следовали французские работорговые суда в 247 т. Средний вес судна, выходящего из Северной Америки, составлял около 100 т. Стивен Д. Берендт делает важное замечание: «В целом купцы посылали небольшие корабли на политически децентрализованные прибрежные рынки за периодическими поставками рабов, а большие суда — в порты или лагуны с политической централизацией и коммерческой инфраструктурой для поддержания крупномасштабных поставок рабов». См.: Berendt S. Т. Markets, Transaction Cycles, and Profits. P. 188.

86. Newport Mercury. 1765. January 7.

87. Pennsylvania Gazette. 1753. June 21. Falconer W. Universal Dictionary of the Marine, s.v., “sloop”.

88. City Gazette and Daily Advertiser. 1796. November 28; Falconer W. Universal Dictionary of the Marine, s.v., “ship”.

89. South-Carolina State Gazette and Timothy s Daily Adviser. 1800. May 7; Sir Jeremiah Fitzpatrick, M.D. Suggestions on the Slave Trade, for the Consideration of the Legislature of Great Britain. London: John Stockdale, 1797. P. 6,17,62. Барк был еще одним трехмачтовым кораблем, с квадратной оснасткой на носу и грот-мачтой, но с носовой и кормовой оснасткой на бизани, без бизань-мачты. Он был менее распространен, чем корабль.

90. Riland R. J. Memoirs of a West-India Planter, Published from an Original MS. With a Preface and Additional Details. London: Hamilton, Adams & Co., 1827.

91. Рилэнд родился на Ямайке в 1778 г. и был отправлен юношей в Англию для обучения. Адам Хохшильд указал, что редакторы этой посмертно изданной книги включили плагиат из отчета о рабовладельческом путешествии аболициониста Закария Маколея, который был опубликован в журнале Christian Observer в 1804 г. Он был опубликован в журнале, ed., Life and Letters of Zachary Macaulay (London: Edward Arnold, 1900. P. 86-89). Hochschild A. Bury the Chains: Prophets and Rebels in the Fight to Free an Empire’s Slaves. Boston: Houghton Mifflin, 2005. P. 253-255, 398.

Читатели должны иметь в виду, что доказательства, представленные в этом разделе, основаны не на одном, а на двух различных путешествиях и источниках.

92. Когда Рилэнд плыл на работорговом корабле, он был человеком смешанной преданности. Он симпатизировал антирабовладельческому делу, но в то же время был глубоко заинтересован в рабовладельческой системе, что сам охотно признавал. Оказавшись на борту корабля, он почувствовал, что его «состояние зависит от коммерческого процветания колоний», в том числе от работорговли. Он также сознавал, что его путешествие «было очень благоприятным примером таких приключений».

93. Я вывел тоннаж судна Рилэнда из числа рабов, взятых на борт, используя соотношение, созданное Актом Долбена 1788 г. — примерно 1,8 рабов на одну тонну грузоподъемности. Судно Маколея (144 т) погрузило 244 невольников и доставило 225 из них живыми в Кингстон.

94. Согласно универсальному словарю морского пехотинца Уильяма Фальконера, решетки были «своего рода открытыми крышками люков, образованными несколькими небольшими планками или досками из дерева, которые пересекают друг друга под прямым углом, оставляя квадратный интервал между ними. Они нужны для того, чтобы пропускать воздух и свет в нижние помещения корабля, особенно когда качка или погода делают необходимым закрытие перегородок между палубами».

95. Falconer W. Universal Dictionary of the Marine, s.v., “boat”, “long-boat”, “yawl”; Stammers M. K. ‘Guineamen’. P. 40.

96. Томас Кларксон отмечал, что «кормовая часть судна — это место, во-первых, где стоят сундуки, а во-вторых, где сосредоточены те, кто может работать на судне. Поэтому самые слабые [пленники, часто маленькие девочки] помещаются раздельно». См.: Clarkson to Comte de Mirabeau, Nov. 17,1789, ff. 3-4, Papers of Thomas Clarkson, Huntington Library, San Marino, California.

На публичный аукцион выставлены «четыре больших железных котла, подходящих для гвинейца или военного судна», см.: South-Carolina State Gazette and Timothy’s Daily Adviser. 1799. June 14. О «гвинейских бочках» см.: Weeden W. В. Economic and Social History of New England, 1620-1789 . New York: Hillary House Publishers, Ltd., 1963. Vol. II. P. 458.

97. О методах обшивки см.: Providence Gazette, and Country Journal. 1770. July 7; 1774. April 9.

98. Newport Mercury. 1809. March 25. Самое раннее упоминание о медной обшивке, которое я нашел, появилось в записях Королевской африканской компании в 1720-х гг. См.: Ship’s Book (unidentified), 1722-1724, Treasury (T) 70/1227, NA.

99. Письмо из Ливерпуля от 15 августа 1791 г.: «В этот день новое судно для африканской торговли было спущено на воду со стапеля близ королевского причала для того же самого почтенного купца; оно обшито по новому принципу медью — все листы сделаны холодным способом вместо обычного способа отливки, от чего ожидают больших выгод». См.: City Gazette and Daily Advertiser. 1971. October 26; TSTD, #80733.

100. Falconer W. Universal Dictionary of the Marine, s.v. “wind-sail”.

101. Connecticut Centinel. 1804. August 2.

102. Providence Gazette; and Country Journal. 1790. August 5.

103. Providence Gazette. 1800. July 19.

104. Этот и следующие три абзаца основаны на книге: Hawkins J. History of a Voyage to the Coast of Africa, and Travels into the Interior of that Country; containing Particular Descriptions of the Climate and Inhabitants, particulars concerning the Slave Trade. Troy, N.Y.: Luther Pratt, 2nd ed., 1797. Р. 18-149. Хоукинс был молодым человеком, не имевшим никакой собственности, но получившим образование; он совершил плавание на борту невольничьего судна «Чарльстон» в 1794-1795 гг.

Исследования региона Рио-Понгас в этот период см.: Mouser В. L. Trade, Coasters, and Conflict in the Rio Pongo from 1790 to 1808 // Journal of African History. 1973. No 14. P. 45-64.

105. Хоукинс называл противников в этой войне «гала» и «эбо». Так как этот регион находился далеко внутри страны, можно предположить, что это были гола, но в то же время вторые не были народом игбо, которые жили в нескольких сотнях миль к востоку в современной Нигерии. Я считаю, что ЕЬо — это народ ибау, на основе информации в книге: Murdock G. Р. Africa: Its People and Their Culture History. New York: MacGraw-Hill Book Company, 1959. P. 91.

106. Д. Д. Фэйдж усомнился (но не отверг окончательно) в подлинности рассказа Хоукинса. См.: Hawkins’ Hoax? A Sequel to ‘Drake’s Fake’ // History in Africa. 1991. No 18. P. 83-91.

В настоящее время появились дополнительные доказательства, подтверждающие его достоверность. Во-первых, Фейдж ничего не знал об ибау и поэтому ошибочно предположил, что Хоукинс потерял игбо на Наветренном берегу. Во-вторых, появление «Чарльстона» было отмечено в газетах уже 5 января 1795 г., а о его возвращении та же газета писала летом 1795-г. (24 июля 1795 г., 5,7 и 15 августа 1795 г.), и в Columbian Herald or the Southern Star (14 августа 1795 г.), где было размещено объявление о продаже «груза рабов». Эти даты совпадают с рассказом Хоукинса. В-третьих, Хоукинс рекламировал свою книгу в Charleston City Gazette и Daily Advertiser (14 и 15 марта 1797 г., 16 августа 1797 г.), чего он, вероятно, не сделал бы, если бы это было обманом.

107. Концепцию Среднего пути как связующего звена экспроприации в одном месте с эксплуатацией в другом см.: Linebaugh R, Rediker М. The Many-Headed Hydra: Sailors, Slaves, Commoners, and the Hidden History of the Revolutionary Atlantic. Boston: Beacon Press, 2000.

Идея была развита в различных статьях, см.: Rediker М., Pybus С, Christopher Е., eds. Many Middle Passages: Forced Migration and the Maying of the Modern World. Berkeley: University of California Press, 2007.

108. В этих и последующих главах я опирался на работы: Rodney W. The Guinea Coast // J. D. Fage, R. Olivier, eds. The Cambridge History of Africa. Cambridge: Cambridge University Press, 1975. Vol. 4, From c. 1600 to c. 1700; Fage J. D. History of West Africa. London: Cambridge University Press, 1969; 4th ed.; Ajayi J. F., Crowder M. History of West Africa. London: Longman, 1971, 1974; 2 vols.; Isichei E. A. A History of African Societies to 1810. Cambridge: Cambridge University Press, 1997; Thornton J. Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400-1800. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; 2nd ed., 1998; Gomez M. A. Exchanging Our Country Marks: The Transformation of African Identities in the Colonial and Antebellum South. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1998; Lovejoy P.E. Transformations in Slavery: A History of Slavery in Africa. Cambridge: Cambridge University Press, 2000; 2nd ed.; Ehret Chr. The Civilizations of Africa: A History to 1800. Charlottesville: University of Virginia Press, 2002; Gomez M. A. Reversing Sail: A History of the African Diaspora. Cambridge: Cambridge University Press, 2005; Manning P. The African Diaspora: A History Through Culture. New York: Columbia University Press, forthcoming, 2008. Также ценные исследования : Klein H. S. The Middle Passage: Comparative Studies in the Atlantic Slave Trade. Princeton: Princeton University Press, 1978; Idem. The Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1999; Postma J. The Atlantic Slave Trade. Westport, Conn.: Greenwood Press, 2003. Специализированные исследования для каждого региона перечислены в следующих разделах.

109. Manning Р. African Diaspora; Wolf E. Europe and the People Without History. Berkeley: University of California Press, 1982. P. 206.

110. Rodney W. A History of the Upper Guinea Coast, 1545-1800. Oxford: Clarendon Press, 1970. P. 114.

111. South Carolina Gazette. 1784. August 3.

112. Более современная транскрипция была бы Аюб ибн Сулейман ибн Ибрагим или Аюба Сулейман Диалло.

113. Bluett Т. Some Memoirs of the Life of lob, the Son of Solomon, the High Priest of Boonda in Africa, Who was a Slave about two years in Maryland; and afterwards being brought to England, was set free, and sent to his native Land in the year 1734. London, 1734. P. 12-17,44-48; Job ben Solomon to Mr. Smith, January 27,1735-1736 // Donnan II. P. 455; Moore F. Travels into the Inland Parts of Africa. London, 1738. P. 69, 204-209, 223-224. См. также: Middleton A. P. The Strange Story of Job Ben Solomon I I William and Mary Quarterly. 1948. No 5. 3rd ser. P. 342-350; Grant D. The Fortunate Slave: An Illustration of African Slavery in the Early Eighteenth Century. London: Oxford University Press, 1968.

114. Roberts R. Warriors, Merchants, and Slaves: The State and the Economy in the Middle Niger Valley, 1700-1914. Stanford, Calif: Stanford University Press, 1987. Ch. 3.

115. Diouf S. A. Servants of Allah: African Muslims Enslaved in the Americas. New York: New York University Press, 1998. P. 164-66; Gomez M. A. Black Crescent: The Experience and Legacy of African Muslims in the Americas. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 68-70; Searing J. F. West African Slavery and Atlantic Commerce: The Senegal River Valley, 1700 —1860. New York: Cambridge University Press, 1993; Barry В. Senegambia and the Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1998; WrightD. R. The World and a Very Small Place in Africa. London: ME Sharpe Inc., 2004.

116. Owen N. Journal of a Slave-Dealer: A View of Some Remarkable Axedents in the Life of Nics. Owen on the Coast of Africa and America from the Year 1746 to the Year 1757 / ed. Eveline Martin. Boston: Houghton Mifflin, 1930. P. 76; Newton J. Journal of a Slave Trader, 1750-1754/ ed. Bernard Martin and Mark Spurrell. London: Epworth Press, 1962. P. 43.

117. Hawthorne W. Planting Rice and Harvesting Slaves: Transformations Along the Guinea-Bissau Coast, 1400-1900. Portsmouth, N.H.: Heinemann, 2003. Ch. 3; Brooks G. E. Eurafricans in Western Africa: Commerce, Social Status, Gender, and Religious Observance from t he Sixteenth to the Eighteenth Century. Ath Press, 2003. P. 178, 246-247; Shaw R. Memories of the Slave Traded, University Historical Imagination in Sierra Leone. Chicago: University of Chicago; Afro-British Integration on the Sherbro Coast // African Bulletin. 1983. No 12. P. 82-107; Rodney W. The Rise of the Mulatto Traders // History of Upper Guinea Coast.

118. Diary and Accounts Commenda Fort, In Charge of William Brainie, 1714-1718 // Donnan II. P. 186; Henige D. John Kabes of Kommenda: An Early African Entrepreneur and State Builder // Journal of African History. 1977. No 13. P. 1-19.

Хениге пишет: «Кейбс был на службе Королевской африканской компании в том смысле, что он получал там зарплату и, несомненно, выполнял работу от ее имени. Но он не был — и не считал себя — ее “слугой”».

119. Boateng Y. М. The Return: A Novel of the Slave Trade in Africa. New York: Pantheon Books, 1977. P. vii.

120. Kea R. A. Settlements, Trade, and Polities in the Seventeenth-Century Gold Coast. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1982; Kwame Yeboa Daaku. Trade and Politics on the Gold Coast: 1600-1720: A Study of the African Reaction to European Trade. New York: Oxford University Press, 1970; Shumway R. Between the Castle and the Golden Stool: Transformations in Fante Society, 1700-1807 // Ph.D. dissertation, Emory University, 2004; St. Clair W. The Grand Slave Emporium: Cape Coast Castle and the British Slave Trade. London: Profile Books, 2006.

См. также статьи: Gutkind P. C. W. Trade and Labor in Early Precolonial African History: The Canoemen of Southern Ghana // C. Coquery-Vidrovitch, P. E. Lovejoy, eds. The Workers of the African Trade. Beverly Hills: Sage, 1985. P. 25-50; The Boatmen of Ghana: The Possibilities of a Pre-Colonial African Labor History // M. Hanagan, Ch. Stephenson, eds. Confrontation, Class Consciousness and the Labor Process. New York: Greenwood Press, 1986. P. 123-166.

121. Stanfield J. F. Observations on a Guinea Voyage, in a Series of Letters Addressed to the Rev. Thomas Clarkson. London: James Phillips, 1788. P. 20; Interview of Henry Ellison // Substance. P. 218-219; Testimony of Henry Ellison, 1790 // HCSP, 368-369, 383.

122. Newbury C. W. The Western Slave Coast and Its Rulers. Oxford: Clarendon Press, 1961; Manning P. Slavery, Colonialism and Economic Growth in Dahomey, 1640-1660. Cambridge: Cambridge University Press, 1982; Law R. The Slave Coast of West Africa 1550-1580: The Impact of the Atlantic Slave Trade on an African Society. Oxford: Clarendon Press, 1991; Law R. The Oyo Empire, c. 1600 c. 1836: A West African Imperialism in the Era of the Atlantic Slave Trade. Oxford: Clarendon Press, 1977; Law R., Mann K. West Africa in the Atlantic Community: The Case of the Slave Coast // William and Mary Quarterly. 1999. No 54. 3rd ser. P. 307-334.

123. Дневник Антера Дюка существует в двух формах: оригинальный текст на пиджин-английском языке и «современная английская версия». См.: Forde С. D., ed. Efik Traders of Old Calabar...; The Diary of Antera Duke, an Efik, Slave-Trading Chief of the Eighteenth Century. London, 1956. P. 27-115. См. записи о следующих днях: June 5, 1787; August 29,1785; January 27, 1788; April 8,1785; September 26, 1785; December 25,1787 (a Christmas Day party); October 9, 1786; October 5,1786; May 26,1785; October 23,1785; March 21,1785; January 30,1785; August 9,1786 June 27,1785.

В начале своей карьеры в 1769-1770 гг. Дюк был одним из тридцати торговцев Старого Калабара, которые продавали рабов на корабль «Добсон» капитану Джону Поттеру. Сам Дюк продал 37 человек вместе с тысячью плодов батата, за которые заработал 4400 медных денег, что эквивалентно 1100 железным слиткам или 550 бочонкам пороха. См.: Hair Р. Е. Н. Antera Duke of Old Calabar-A Little More About an African Entrepreneur // History in Africa. 1990. No 17. P. 359-365.

124. Двадцать судов (которые совершили двадцать пять рейсов), упомянутых Дюком, можно найти в базе данных работорговли. Фактическое и (в восьми случаях) условное число рабов, отправленных в эти путешествия, составляло 10 285 человек (хотя и не все из Старого Калабара), в среднем 411 человек на корабль.

См.: TSTD, #81258, #82312, #81407, #81841, #82233, #82326, #83268, #83708, #81353, #81559, #81560, #81583, #82362, #82543, #83063, #81913, #82327, #83168, #83169, #83178, #84050, #83365, #83709, #84018, #84019.

125. Блестящее исследование этого региона см. Sparks R.J. The Two Princes of Calabar: An Eighteenth-Century Atlantic Odyssey. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004.

126. Horton R. From Fishing Village to City-State: A Social History of New Calabar // M. Douglas, Ph. M. Kaberry, eds. Man in Africa. London, 1969. P. 37-61; Latham A. J. H. Old Calabar, 1600-1891: The Impact of the International Economy upon a Traditional Society. Oxford: Clarendon Press, 1973; Northrup D. Trade Without Rulers: Pre-Colonial Economic Development in South-Eastern Nigeria. Oxford: Clarendon, 1978; Isichei E. A. A History of the Igbo People. New York: St. Martins Press, 1976; Chambers D. B. ‘My own nation’: Igbo Exiles in the Diaspora // Slavery and Abolition. 1997. No 18. P. 72-97; Northrup D. Igbo: Culture and Ethnicity in the Atlantic World // Slavery and Abolition. 2000. No 71; Chambers D. B. Ethnicity in the Diaspora: The Slave Trade and the Creation of African ‘Nations’ in the Americas // Slavery and Abolition. 2001. No 22. P. 25-39; Idem. The Significance of Igbo in the Night of Biafra Slave-Trade: A Rejoinder to Northrup’s ‘Myth Igbo’ // Slavery and Abolition. 2002. No 23. P. 101-120; Idem. Murder at Montpelier: Igbo African in Virginia. Jackson: University of Mississippi Press, 2005.

127. Harms R. River of Wealth, River of Sorrow: The Central Zaire Basin in the Era of the Slave and Ivory Trade, 1500-1891. New Haven: Yale University Press, 1981. P. 7,8,27,33, 35,92.

128. Birmingham D. Trade and Conflict in Angola: The Mbundu and Their Neighbors Under the Influence of the Portuguese, 1483-1790. Oxford: Oxford University Press, 1966; Thornton J. K. The Kingdom of Kongo: Civil War and Transition, 1641— 1718. Madison: University of Wisconsin Press, 1983; Harms R. River of Wealth, River of Sorrow; Miller J. Way of Death: Merchant Capitalism and the Angolan Slave Trade, 1730-1830 (1988); Klein H. S. The Portuguese Slave Trade from Angola in the Eighteenth Century // Journal of Economic History. 1972. No 32. P. 894-918.

129. Testimony of Robert Norris, 1789 // HCSP 69:38-39. Cm. также: Thornton J. Africa and Africans. P. 99-105.

130. Anonymous Account of the Society and Trade of the Canary Islands and West Africa, with Observations on the Slave Trade (n.d., but c. 1784), Add. Ms. 59777B, f. 42V, BL; Matthews J. A Voyage to the River Sierra Leone, on the Coast of Africa, containing an Account of the Trade and Productions of the Country, and of the Civil and Religious Customs and Manners of the People; in a Series of Letters to a Friend in England. London: B. White and Son, 1788. P. 85-86; Atkins J. A Voyage to Guinea, Brasil, and the West Indies; In His Majesty’s Ships, the Swallow and Weymouth. London, 1735; rpt. London: Frank Cass, 1970. P. 176; Testimony of Thomas Trotter, 1790 // HCSP, 73:83-84; Clarkson T. An Essay on the Slavery and Commerce of the Human Species, particularly the African, translated from a Latin Dissertation, which was honoured with the First Prize in the University of Cambridge for the Year 1781, with Additions. London, 1786; rpt. Miami, Fla.: Mnemosyne Publishing Co., 1969. P. 45; Testimony of Henry Ellison, 1790 // HCSP, 73:381. См. также: Thornton J. Warfare in Atlantic Africa: 1500-1800. London: Routledge, 1999. P. 128. О ввозе оружия в Западную Африку, особенно за период 1750-1807 гг ., см.: Inikori J. Е. The Import of Firearms into West Africa 1750-1807: A Quantitative Analysis // Journal of African History. 1977. No 18. P. 339-368; Richards W. A. The Import of Firearms into West Africa in the Eighteenth Century // Journal of African History. 1980. No 21. P. 43-59.

131. Moore F. Travels into the Inland Parts of Africa. P. 30; Rodney W. History of the Upper Guinea Coast. P. 114.

132. Barry B. Senegambia and the Atlantic Slave Trade. P. 6-7.

133. Atkins J. A Voyage to Guinea. P. 180; Mouser B., ed. Slaving Voyage to Africa and Jamaica: The Log of the Sandown, 1793— 1794. Bloomington: Indiana University Press, 2002. P. 81-82; Clarkson T. Letters on the Slave-Trade and the State of the Natives in those Parts of Africa which are Contiguous to Fort St. Louis and Goree. London, 1791.

134. Роберт Норрис писал, что «махеи» сопротивлялись порабощению королем Дагомеи в 1750-х и 1760-х гг., спасаясь бегством в труднодоступную горную местность, где они защищали себя. См.: Norris R. Memoirs of the Reign of Bossa Ahddee, King of Dahomy, an Inland Country of Guiney, to which are added the Author’s Journey to Abomey, the Capital, and a Sort Account of the African Slave Trade. Orig. publ. London, 1789; rpt. London: Frank Cass and Company Limited, 1968. P. 21-22.

См. также: Rashid J. A Devotion to the Idea of Liberty at Any Price’: Rebellion and Antislavery in the Upper Guinea Coast in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // S. A. Diouf, ed. Fighting the Slave Trade: West African Strategies. Athens: Ohio University Press, 2003. P. 137,142.

135. Falconbridge A. An Account of the Slave Trade on the Coast of Africa. London, 1788. P. 20.

О детях см.: DipteeA. A. African Children in the British Slave Trade During the Late Eighteenth Century // Slavery and Abolition. 2006. No 27. P. 183-196; Lovejoy P. E. The Children of Slavery-the Transatlantic Phase // Ibid. P. 197-217.

136. Captain William Snelgrave. New Account of Some Parts of Guinea and the Slave Trade. London, 1734; rpt. London: Frank Cass & Со., 1971. P. 49; Memoirs of Crow. P. 199-200; Manning P. Primitive Art and Modem Times // Radical History Review. 1985. No 33. P. 165-181.

137. Большой грабеж описан Кларксоном. См.: Clarkson Т. Letters on the Slave-Trade; основано на его беседах с Жоффруа де Вилленкувом, адъютантом французского губернатора работоргового порта Гори в Сенегамбии. См. Letter II.

138. Луи Аса-Аса, по-видимому, родился вскоре после того, как в Британии и Соединенных Штатах стало расти движение за отмену работорговли, затем его вывезли из Западной Африки на французском корабле, и в обоих случаях его жизнь выходит за рамки границ нашего исследования. Однако то, о чем он рассказал, согласуется с сохранившимися свидетельствами о британской и американской торговле в более ранний период, и в любом случае африканские рассказы о работорговле настолько редки, что делают краткий, но яркий рассказ Аса-Аса чрезвычайно ценным. См.: Narrative of Louis Asa-Asa, a Captured African // The History of Mary Prince, a West Indian Slave, Related by Herself ed. Moira Ferguson. Orig. publ. London and Edinburgh, 1851; rpt. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1993. P. 121-124.

139. Я не смог идентифицировать воинов адинье.

140. Хронология жизни Луиса Аса-Аса запутанна; и действительно, он мог работать на плантации Нового Света, хотя свидетельства, собранные Томасом Принсом, подразумевают, что Аса-Аса прибыл из Сьерра-Леоне прямо в Англию. Когда он сказал, что «друзья и родственники» были захвачены адинье и уведены в рабство, он добавил: «Я знаю это, потому что впоследствии видел их в рабстве на другой стороне моря».

141. Narrative of the Most Remarkable Particulars in the Life of fames Albert Ukawsaw Gronniosaw, African Prince, As related by Himself. Bath, 1770.

142. Park. Travels into the Interior of Africa, Performed under the Direction and Patronage of the African Association, in the Years 1795,1796, and 1797/ed. Kate Ferguson Marsters. Orig. publ. 1799; rpt. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2000. P. 303.

143. Newton J. Thoughts upon the African Slave Trade. London, 1788. P.23-24.

144. Testimony of Ellison // HCSP, 73:381.

145. Diedrich V, Gates H. L., Jr., Pedersen C., eds. Black Imagination and the Middle Passage. New York: Oxford University Press, 1999.

146. Olaudah Equiano. The Interesting Narrative of the Life of Olaudah Equiano, or Gustavus Vassa, the African. Written by Himself. London, 1789; reprinted: The Interesting Narrative and Other Writings. New York: Penguin, 1995 / ed. Vincent Carretta. P. 55-56 (далее цит. no: Equiano. Interesting Narrative). Биографию Эквиано см.: Walvin }. An African’s Life: The Life and Times of Olaudah Equiano, 1745-1797. London: Cassell, 1998; Carretta V. Equiano the African: Biography of a Self Made Man. Athens and London: University of Georgia Press, 2005.

См. также статьи нигерийского историка: Afigbo А. Through a Glass Darkly: Eighteenth-Century Igbo Society through Equiano’s Narrative // Afigbo A. Ropes of Sand: Studies in Igbo History and Culture. Ibadan: University Press Ltd., 1981. P. 145-186.

147. Я согласен с такими учеными, как Пол Лавджой и Александр Берд, которые утверждали, что глубокое знание Эквиано культуры игбо, включая язык, подтверждает его утверждение, что он действительно родился там, где он сказал. См.: Carretta V. Equiano the African. P. xi-xix; Byrd A. X. Eboe, Country, Nation, and Gustavus Vassa’s Interesting Narrative // William and Mary Quarterly. 2006. No 63. 3rd ser. P. 123-148; LovejoyP. Autobiography and Memory: Gustavus Vassa, alias Olaudah Equiano, the African // Slavery and Abolition. 2006. No 27. P. 317-347; Edwards P, ShawR. The Invisible Chi in Equiano’s Interesting Narrative // Journal of Religion in Africa. 1989. No 19. P. 146-156.

148. Большинство согласится с утверждением Карретты о том, что в своих работах о неволе во время Среднего пути Эквиано «высказался за миллионы своих соотечественников-африканцев». См.: Carretta V. Equiano the African. P. xix; Afigbo A. Through a Glass Darkly. P. 147. Для исследования мнений самих африканцев о Среднем пути и работорговле см.: Handier J. S. Survivors of the Middle Passage: Life Histories of Enslaved Africans in British America // Slavery and Abolition. 2002. No 23. P. 25-56.

Я следую примеру Карретты, рассматривая описание Эквиано его ранней жизни как истинное, и прошу читателя иметь в виду, что его рассказ может воплотить коллективное знание.

149. Три места были предложены в качестве места рождения Эквиано. Исследователь Джонс выдвинул предположение, о том что это Северная Ика в регионе Игбо, Адиель Афигбо считает его родиной область города Нсукка, Катерина Эчолону (как и многие другие ученые) считают, что он родился в Иссеке. См.: Jones G. I. Olaudah Equiano of the Niger Ibo // Ph. D. Curtin, ed. Africa Remembered: Narratives by West Africans from the Era of the Slave Trade. Madison: University of Wisconsin Press, 1967. P. 61] Afigbo A. Through a Glass Darkly. P. 156; Catherine Obianju Acholonu. The Home of Olaudah Equiano-A Linguistic and Anthropological Survey // Journal of Commonwealth Literature. 1987. No 22. P. 5-16.

150. Цитаты в этом разделе из Equiano. Interesting Narrative. P. 32-33, 35, 37, 38, 46. См. также: Forde D., Jones G. I. The Ibo and Ibibio-Speaking Peoples of South-Eastern Nigeria. London: Oxford University Press, 1950. P. 37; Jones G. I. The Trading States of the Oil Rivers. London: Oxford University Press, 1962; Idem. Olaudah Equiano of the Niger Ibo. P. 64. Если Эквиано был знаком с оружием, то возникает вопрос, был ли он так невежественен в отношении европейцев и моря, как он утверждал?

151. Dike К. О., Ekejiuba F. The Am of Southeastern Nigeria, 1650-1980. Ibadan: University Press Ltd., 1990. Этот раздел во многом обязан работе Дугласа Б. Чемберса Douglas В. Chambers: ‘Му own nation: Igbo Exiles in the Diaspora // Slavery and Abolition. 1997. No 18. P. 72-97; Ethnicity in the Diaspora: The Slave Trade and the Creation of African ‘Nations’ in the Americas // Slavery and Abolition. 2001. No 22. P. 25-39; The Significance of Igbo in the Bight of Biafra Slave-Trade: A Rejoinder to Northrup’s ‘Myth Igbo’ // Slavery and Abolition. 2002. No 23. P. 101-20; Murder at Montpelier: Igbo Africans in Virginia. Jackson: University of Mississippi Press, 2005, esp. ch. 2,3.

152. Afigbo A. Economic Foundations of Pre-Colonial Igbo Society // Ropes of Sand. P. 123-144; Oriji J. N. Traditions of Igbo Origin: A Study of Pre-Colonial Population Movements in Africa. New York: Peter Lang, 1990. P. 4; Chambers D. B. Murder at Montpelier. P. 39-40.

153. Northrup D. Trade Without Rulers: Pre-Colonial Economic Development in South-Eastern Nigeria. Oxford: Clarendon, 1978. P. 15; Chambers D. B. Murder at Montpelier. P. 191; Afigbo A. Through a Glass Darkly. P. 179.

154. Chambers D. B. My own nation. P. 82; Idem. Murder at Montpelier. P. 59-62.

155. Northrup D. Trade Without Rulers. P. 65-76.

156. Цитаты в этом разделе из Equiano. Interesting Narrative. P. 46-54.

157. И Каретта (Equiano the African. P. 34) и Лавджой (Autobiography and Memory) предполагают, что, возможно, Эквиано плыл на корабле «Огден», я склонен с ними согласиться. О деталях плавания см..: TSTD, #90473.

158. Цитаты из Equiano. Interesting Narrative. Р. 55-57. Реакция Эквиано на корабль была удивительно схожей с реакцией английского мальчика Джека Кремера, который в 1708 г., примерно в восемь лет, поднялся на борт морского судна: «В течение одного-двух дней меня не замечали, и я не мог понять, в каком мире нахожусь, среди духов или людей. Все казалось странным; разные странные выражения дьяволов, которые я всегда считал сновидением и полагал, что я никогда не просыпался по-настоящему». См.: Сгеmег J. Ramblin Jack: The Journal of Captain John Cremer, 1700-1774 R. Reynall Bellamy. London: Jonathan Cape, 1936. P. 43. Уильям Баттлворт также заявил, что «поражен изумительными образцами морской архитектуры», когда подростком впервые увидел ливерпульские доки.

159. Kolapo F. J. The Igbo and Their Neighbours During the Era of the Atlantic Slave-Trade // Slavery and Abolition. 2004. No 25. P. 114-133; Chambers D. B. Ethnicity in the Diaspora. P. 26-27; Idem. Significance of Igbo. P. 108-109; Northrup D. Igbo: Culture and Ethnicit in the Atlantic World // Slavery and Abolition. 2000. No 21. P. 12.

Одним из главных недавних научных открытий в области истории работорговли является то, что в собирании рабов было меньше случайности и, следовательно, меньше культурного смешения, чем считалось ранее. Напротив, общение культурных групп в африканских портах облегчало общение на борту судна. Дополнительную информацию по этому вопросу см. в гл. 9. О влиянии культуры Африки на Америку см.: GomezМ. A. Exchanging Our Country Marks: The Transformation of African Identities in the Colonial and Antebellum South. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1998; Morgan Ph. D. The Cultural Implications of the Atlantic Slave Trade: African Regional Origins, American Destinations and New World Developments // Slavery and Abolition. 1997. No 18. P. 122-145; Hall G. M. Slavery and African Ethnicities in the Americas: Restoring the Links. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

160. Chinua Achebe. Handicaps of Writing in a Second Language // Spear Magazine. 1964; цит.: Lovejoy P. Autobiography and Memory. Также см.: Byrd A. X. Eboe, Country, Nation. P. 127, 132,134,137. Для более широкого исследования значения слова «игбо», которое включает в себя «народ» и «лесной житель», см.: Oriji J. N. Traditions of Igbo Origins. P. 2-4. О происхождении народа Игбо см.: Chambers D. В. Му own nation. Р. 91; Ethnicity on the Diaspora. P. 25-39.

161. Неизвестно, сколько человек погибло, пока судно стояло на якоре у берега и совершало атлантический переход, известно только, что капитан «Огдена», видимо, планировал собрать «груз» из 400 человек и фактически доставил 243.

162. Equiano. Interesting Narrative. Р. 58-59.

163. Forde D., Jones G. I. Ibo and Ibibio-Speaking Peoples. P. 27; Afigbo A. Through a Glass Darkly. P. 181.

Самоубийства на невольничьем корабле, возможно, были более распространены среди народа игбо, чем среди других африканцев. Майкл Гомес утверждал, что у плантаторов существовал стереотип о том, что игбо были предрасположены к самоубийству. Возможно, он имел действительную основу. A Quality of Anguish: The Igbo Response to Enslavement in the Americas // P. E. Lovejoy, D. V. Trotman, eds. Trans-Atlantic Dimensions of the African Diaspora. London: Continuum, 2003. P. 82-95.

164. Я принимаю дату рождения (1742) и хронологию жизни Эквиано, предложенную Лавджоем в «Autobiography and Memory».

165. Equiano. Interesting Narrative. P. 60-61.

166. Chambers D. B. My own nation. P. 86.

167. To, что Эквиано никогда не видел лошадей, подтверждает аргумент в пользу его происхождения из Центральной земли игбо, где из-за мух цеце лошадей не было, а не с севера, где они были. См.: Forde D., Jones G. I. Ibo and Ibibio-Speaking Peoples. P. 14; Afigbo A. Through a Glass Darkly. P. 150.

168. Как отмечалось выше, «Огден» провел восемь месяцев на побережье, собирая свой человеческий груз.

169. Цитаты в этом разделе из Equiano. Interesting Narrative. Р. 62-67; Carretta V. Equiano the African. P. 37.

170. Equiano. Interesting Narrative. P. 52. Мир атлантической работорговли был в некотором смысле небольшим. Эквиано оказался на побережье, чтобы плыть в Америку, в тот момент, когда там был Джон Ньютон, и, если бы он отважился отправиться дальше на Восток, мог бы доставить его в Новый Свет. Более того, в 1789 г., когда Эквиано написал свои мемуары, он уже был знаком с рассказом Джеймса Филда Стенфилда о «Гвинейском путешествии» и цитировал его замечания о характере народов Бенина. Вполне вероятно, что Ньютон и Стенфилд читали в свою очередь автобиографию Эквиано, поскольку оба следили за проходившими в то время дебатами о работорговле. О Стенфилде и Ньютоне см. гл. 5, 6. Цитаты в них приведены по изд.: Equiano. Interesting Narrative. Р. 51, 55,56,63,64.

171. Afigbo A. Through a Glass Darkly. P. 152.

172. Mintz S. W., Price R. The Birth of African-American Culture: An Anthropological Perspective. 1976,1992.

Чемберс критикует Минца и Прайса, но пишет о важности связей народа игбо в середине XVIII в. в Вирджинии. См.: Chambers D. В. Murder at Montpelier. Р. 94.

173. Byrd А. X. Eboe, Country, Nation. P. 145-146; Afigbo A. Economic Foundations. P. 129.

174. Stanfield J. F. Observations on a Guinea Voyage, in a Series of Letters Addressed to the Rev. Thomas Clarkson. London: James Phillips, 1788.

Я хотел бы поблагодарить Питера ван дер Мерве из Национального морского музея Гринвича за то, что он поделился своими превосходными исследованиями о семье Стенфилдов и за его серьезные советы по многим вопросам.

Я многим обязан его работам: Stanfield, James Field (1749/50-1824) // Oxford Dictionary of National Biography. Oxford: Oxford University Press, 2004; The Life and Theatrical Career of Clarkson Stanfield // Ph.D. dissertation, University of Bristol, 1979; James Field Stanfield (1749/1750-1824): An Essay on Biography; paper delivered to the conference on Provincial Culture, Sheffield City Polytechnic, 1981 (копия которого была любезно предоставлена автором). Позволяют расширить информацию работы: van der Merwe Р, Took R. The Spectacular Career of Clarkson Stanfield, 1793-1867; Seaman, Scene-painter, Royal Academician Sunderland Art Gallery exhibition catalog; Tyne and Wear Museums, Newcastle on Tyne, 1979.

175. Кларксон и Лондонский комитет заплатили Стенфилду 39 фунтов, 8 шиллингов и 9 пенсов за право публиковать наблюдения о рейсе в Гвинею. Это была значительная сумма, почти такая же, какую он заработал бы за время своего путешествия: оплата 20 месяцев примерно по 40 шиллингов в месяц. Неясно, как Стенфилд вступил в контакт с аболиционистами и насколько они поощряли его сочинения или помогали ему, пока он их писал. Поэма также была опубликована комитетом годом позже. См.: Clarkson Т. History. Vol. 1. Р. 498.

176. Providence Gazette; and Country journal. 1788. September 13-November 8.

177. Stanfield f. F. The Guinea Voyage, A Poem in Three Books. London: James Phillips, 1789. Аболиционисты в Род-Айленде и, возможно, в других городах продавали экземпляры этой поэмы, см.: Newport Mercury. 1790. February 22; Providence Gazette; and Country journal. 1790. March 6.

178. Stanfield J. F. Written on the Coast of Africa in the year 1776 // Freemasons Magazine, or General Complete Library. 1795. No 4. P. 273-274.

Это был, по-видимому, единственный комментарий Стенфилда о работорговле, когда он в ней участвовал. «Наблюдения» и «Путешествие в Гвинею» были написаны соответственно 11 и 12 лет спустя, уже после того, как возникло движение аболиционистов и стало возможным говорить о работорговле по-новому. Не похоже, чтобы Стенфилд вел дневник путешествия, и, значит, он писал исключительно по памяти, хотя, надо заметить, его память считалась «поразительной» теми, кто знал его по театру, где он был известен своими «удивительными способностями к быстроте запоминания», то есть скоростью, с которой он мог запоминать свои роли. См.: Observations. Р. 36; Wilkinson Т. The Wandering Patentee; or, A History of the Yorkshire Theaters. York, 1795. Vol. 111. P. 22.

179. Guinea Voyage. P. hi.

Историк Дж. P. Олдфилд отмечал, что Стенфилд «явно намеревался шокировать своих читателей: некоторые сцены, которые он описывает, были чрезвычайно графичны даже по стандартам XVIII века». Он добавляет, что наблюдения были не только сенсационными, они проливают свет на природу работорговли. См. его введение: Observations / J. Oldfield, ed. The British Transatlantic Slave Trade. London: Pickering & Chatto, 2003. Vol. Ill: The Abolitionist Struggle: Opponents of the Slave Trade. P. 97-136.

180. Gentleman’s Magazine. 1789. Vol. 59. P. 933.

Несколько лет спустя было опубликован текст Стенфилда «Ап Essey on the Study and Composition of Biography (London, 1813), в список подписчиков вошли такие выдающиеся борцы с рабством, как Томас Кларксон, Джеймс Карри, Уильям Роско и Грэнвилл Шарп. См. стр. 345-357.

181. Observations. Р. 2,3,4; Guinea Voyage. Р. 2.

Из многих, кто писал поэмы о работорговле, только Стенфилд, Томас Бултон , Томас Брэнаган и капитан Джон Марджорибенкс действительно совершили путешествие на работорговли корабле.

Я благодарен Джеймсу Г. Баскеру за дискуссию по этому вопросу. См. великолепную подборку: Amazing Grace: An Anthology of Poems about Slavery, 1660-1810. New Haven: Yale University Press, 2002. P. 402.

Эдвард Раштон из Ливерпуля также совершил такое путешествие (во время которого подхватил заразную форму офтальмии и потерял зрение). Он писал поэмы против работорговли, но никогда не писал ничего конкретного. См. его: West-Indian Eclogues. London, 1797.

182. Written on the Coast of Africa. P. 273; van der Merwe P. James Field Stanfield (1749/1750-1824): An Essay on Biography. P. 2.

Внук Стенфилда, Филд Стенфилд (1844-1905), написал в неопубликованных семейных мемуарах: «На этом этапе его взгляды изменились, и он резко завершил свое образование. Реакция была действительно настолько велика, что на время заставила его отбросить все занятия, несмотря на то что он достиг больших достижений как в классических, так и в математических науках. Он все бросил и отправился в море, где занялся работорговлей на побережье Гвинеи». См.: Field Stanfield’s unfinished MS memoir of his father Clarkson Stanfield, f.i.

Я благодарен Питеру ван дер Мерве за то, что он поделился со мной этим документом, и Лиаму Чемберсу за его соображения об ирландцах, которые учились во Франции в этот период.

183. Written on the Coast of Africa. P. 273; Wilkinson T. The Wandering Patentee. Vol. III. P. 22. Дополнительные биографические сведения о его современниках, не все точные, см.: Notes, fames Field Stanfield // Notes and Queries. 1897. No 60. 8th ser. P. 301-302; записи Джона Уильяма Белла (1783-1864) на лицевой стороне копии The Guinea Voyage, A Poem in Three Books, to which are added Observations on a Voyage to the Coast of Africa, in a series of letters to Thomas Clarkson A. M. by fames Field Stanfield, formerly a manner in the African trade. Edinburgh: J. Robertson, 1807. Данная копия хранится в Сандерлендской библиотеке.

Двое знакомых Стенфилда утверждали, что он давал показания в палате общин по поводу работорговли, но ни Питер ван дер Мерве, ни я не смогли это подтвердить. Сандерлендский историк Нил Синклер недавно обнаружил доказательства участия Стенфилда в слушаниях, но он обозначен не как свидетель, дававший показания, а как человек, помогавший публиковать доказательства против работорговли. См. листовку “Slave Trade”, подписанную “E.S.” (DV1/60/8/29, Durham County Record Office, Durham, England).

184. David Roberts, Manuscript Record Book, 1796-1864, f. 197, Yale Center for British Art, New Haven, copy in the Guildhall Library, цит. no: van der Merwe P. James Field Stanfield (1749/1750-1824): An Essay on Biography. P. 1. Песни Стенфилда см.: Patrick O’Neal, An Irish Song // Weekly Visitant; Moral, Poetical, Humourous, &c. 1806. P. 383-384.

185. Observations. P. 21,35,11. Смерть экипажа, свидетелем которой стал Стенфилд, была редким, но не исключительным случаем.

186. Observations. Р. 36.

187. «Орел» был построен в Ирландии за 13 лет до этого — в 1745 г., и поэтому был более чем пригоден для выхода на пенсию в качестве «плавучей фактории».

188. Капитан Джон Адамс описал Гато как главный торговый город с 15 тыс. жителей, расположенный примерно в сорока милях от берега. См. его: Sketches fallen during Ten Voyages to Africa, Between the Years 1786 and 1800; including Observations on the Country between Cape Palmas and the River Congo; and Cursory Remarks on the Physical and Moral Character of the Inhabitants. London, 1823; rpt. New York: Johnson Reprint Corporation, 1970. P. 29.

189. Капитан Уилсон подал список в таможню 11 мая 1776 г. См.: Board of Trade (ВТ) 98/36, Liverpool muster rolls, 1776, NA. Стенфилд ошибся, что только три члена команды вернулись в Ливерпуль.

Я благодарен Кристоферу Магре за помощь в исследовании этого вопроса. См.: Observations. Р. 5,19, 26.

Еще больше об этом плавании см.: True Blue; TSTD, #91985.

190. Цит. по: Observations. Р. 7,6,8,9, 7; Guinea Voyage. Р. 3-4,5, 8,6,4,5,6,7.

191. Written on the Coast of Africa. P. 273.

192. Цит. no: Observations. P. 10,13,14,11,12,15; Guinea Voyage. P. 10.

193. О таких же оскорблениях и унижениях во время плавания рассказано в Guinea Voyage. Р. 23-24.

194. Цит. по: Observations. Р. 15-16, 17-18, 23; Guinea Voyage. Р. 19. Другие описания трудной работы матросов в воде см.: Testimony of James Arnold, 1789 // HCSP, 69:128.

195. Цит. no: Observations. P. 21,19, 20, 25; Guinea Voyage. P. 15, 13, 33,14,17, 30, 31, 17,18, 26, iv, 3, 23, 19.

В этом можно видеть вероятное влияние квакера Энтони Бенезета. Превосходный рассказ о его жизни и мыслях см.: Jackson М. ‘Ethiopia shall soon stretch her hands unto God’: Anthony Benezet and the Atlantic Antislavery Revolution // Ph.D. dissertation, Georgetown University, 2001.

196. История Абиеды появляется в Guinea Voyage. P. 29-31. Стенфилд связывает случай с Абиедой с рекой Формоза, он пишет: «Никогда не видели еще такую нимфу глубокие, прозрачные волны Формозы» (29).

Следует также отметить, что имя Квамно — вариант имени, распространенного на Золотом берегу, — Ouamino. Томас Кларксон включил рассказ об африканской женщине, которую он назвал Абейда, в письмо графу де Мирабо 13 ноября 1789 г. См.: Papers of Thomas Clarkson, Huntington Library, San Marino, California, f. El.

В том же письме он ссылается на невольничий корабль как на «плавучую темницу», фразу, использованную Стенфилдом.

197. van derMerwe Р. James Field Stanfield (1749/1750-1824): An Essay on Biography. P. 3.

198. Цит. no: Observations. P. 26, 27, 28-29, 30, 31, 32-33, 29; Guinea Voyage. P. iv, 19,26,21,27, 28, 34,16, 24, 32, 22.

199. Цит. no: Guinea Voyage. P. 34,35, vi.

200. Monthly Review; или Literary Journal. Vol. 81. 1789. P. 277— 279.

201. Observations. P. 30. Стенфилд ссылается здесь на парламентские дебаты о работорговле и, как нам кажется, на преподобного Уильяма Робертсона, шотландского пресвитерианского теолога и историка, который выступал против работорговли.

202. Newton J. Letters to a Wife, Written during Three Voyages to Africa, from 1750 to 1754. Orig. publ. London, 1793; rpt. New York, 1794. P.61-62.

203. Amazing Grace // The Worlds of the Reverend John Newton, Late Rector of the United Parishes of St. Mary Woolnoth and St. Mary Woolchurch-Haw, Lombard Street, London. Edinburgh: Peter Brown and Thomas Nelson, 1828. P. 538-539; Newton J. Thoughts upon the African Slave Trade. London, 1788; Testimony of John Newton, 1789 // HCSP, 69:12, 36, 60, 118; 73:139-151. Рассказ о деятельности Ньютона в качестве священника см.: Hindmarsh D. В. Newton and the English Evangelical Tradition: Between the Conversions of Wesley and Wilberforce. Oxford: Clarendon Press, 1996. Об истории создания его знаменитого гимна см.: Turner S. Amazing Grace: The Story of America’s Most Beloved Song. New York: Ecco Press, 2002.

204. Newton J. Journal of Slave Trader, 1750-1754/ed. Bernard Martin and Mark Spurrell. London: Epworth Press, 1962; Newton J. Letters to a Wife; John Newton Letter-book (“A Series of Letters from Mr. to Dr. J [Dr. David Jennings]”, 1750-1760,920 MD409, Liverpool Record Office; John Newton, Diaries, December 22, 1751-June 5, 1756, General Manuscripts C0199, cm.: Seeley G. Mudd Manuscript Library, Princeton University; Haweis T. An Authentic Narrative of Some Remarkable and Interesting Particulars in the Life of Mr. Newton, Communicated, in a Series of Letters to the Rev. Mr. Haweis, Rector of Aldwinkle, Northamptonshire. Orig. publ. London, 1764; rpt. Philadelphia, 1783.

205. Цит. no: An Authentic Narrative. P. 14, 22, 29, 33, 36-37, 41, 44, 43, 47, 56, 57, 58, 74, 76, и по другим источникам, обозначенным в этих же текстах.

206. John Newton to David Jennings, October 29, 1755; Newton Letter-book, f. 70.

207. Newton J. Thoughts upon the African Slave Trade. P. 98.

208. Newton J. Letters to a Wife. P. 21-22.

209. Newton J. Thoughts upon the African Slave Trade. P. 101.

В ходе восстания один член экипажа и три или четыре африканца были убиты. См.: Testimony of Newton // HCSP, 73:144.

Подробнее об этом восстании см.: TSTD, #90350.

210. Newton to Jennings, August 29, 1752, Newton Letter-book, ff. 28-30. Newton J. Journal of Slave Trader. P. 2, 9-10,12-15, 17-22, 24-25, 28-34, 37-38,40, 42-43, 48-50, 52, 54-56 и ДР- '

211. TSTD, #90350.

212. Для другого примера использования поворотных орудий см.: Voyage to Guinea, Antego, Bay of Campeachy, Cuba, Barbadoes, &c. (1714-23), Add. Ms. 39946, f. 10, BL.

213. Newton J. Thoughts upon the African Slave Trade. P. 106,107.

214. Newton J. Letters to a Wife. P. 29.

215. Newton J. Thoughts upon the African Slave Trade. No 11; Testimony of John Newton // HCSP, 69:118, 73:144,145.

216. О снабжении продовольствием на побережье Западной Африки см.: Behrendt S. D. Markets, Transaction Cycles, and Profits: Merchant Decision Making in the British Slave Trade I I William and Mary Quarterly. 2002. No 58. 3rd ser. P. 171-204.

217. Newton ]. Thoughts upon the African Slave Trade. P. 110.

218. Newton ]. Letters to a Wife. P. 86; Entry for December 22,1751, Newton Diaries, ff. 2, 5; Newton J. Journal of Slave Trader. Р. 65,69-72,75-77,80-81 и др. Источники, перечисленные там же.

219. TSTD, #90418. Работа команды в этом плавании была, по существу, такой же, как и в предыдущем: плотник делал переборки, внутренние помещения, платформу и баррикаду; оружейник следил за оружием; боцман ставил сети; все остальные занимались другими видами корабельных работ.

220. Newton J. Letters to a Wife. Р. 77, 71-72; Entry for August 13, 1752, Newton Diaries, f 37; Authentic Narrative. P. 85-86.

221. Entry for July 23,1752, Newton Diaries, f. 23.

Примерно в это же время Ньютон обратился к англиканскому священнику Дэвиду Дженнингсу с предложением написать «Руководство по религиозному обучению моряков», которое содержало бы краткое и простое изложение Библии, молитв и проповедей и которое должно было обращаться к «особым искушениям и грехам, присущим длительным плаваниям». См.: Newton to Jennings, August 29,1752, Newton Letter-book, f. 37.

222. О круговой схеме см.: Rediker М. Between the Devil and the Deep Blue Sea: Merchant Seamen, Pirates, and the Anglo-American Maritime World, 1700-1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 234-235.

223. Entry for November 19,1752, Newton Diaries, ff. 49-50.

224. Там же. О корабле «Граф Галифакс» см.: TSTD, #77617.

225. Там же.

226. Entry for December 11,1752, Newton Diaries, ff. 61,64.

227. TSTD, #90419. Цит. no: Newton J. Letters to a Wife. P. 118— 120,126, 129-130, 143, 149,188 и др. источникам, названным в этих текстах.

228. Newton J. Journal of Slave Trader. P. 88,92-93.

229. Там же. P. 88.

230. Там же. P. 92-93.

231. Entry for August 29,1753, Newton Diaries, f. 88.

232. Newton ]. Letters to a Wife. P. 83-84; An Authentic Narrative. P. 95; Newton to Jennings, August 29, 1852, Newton Letter-book, f. 26; Amazing Grace // The Works of the Reverend John Newton. P. 538-539; Testimony of Newton // HCSP, 73:151.

233. Entry for December 8,1752, Newton Diaries, f. 53.

234. Newton J. Letters to a Wife. P. 137. См. также: Testimony of Newton // HCSP, 73:151.

235. John Newton to Richard Phillips, July 5, 1788, published: Phillips M. Memoir of the Life of Richard Phillips. London: Cm.: Seeley and Burnside, 1841. P. 29-31.

236. Фраза «подчинение и порядок» была использована лордом Кеньоном в деле «Смит против Гудрича», в котором помощник подал в суд на капитана невольничьего судна за жестокое нападение. См.: Times. 1792. June 22. Аналогичное правовое обоснование было приведено в деле Лаудена против Гудрича, кратко изложенное в Dunlap’s American Daily Advertiser. 1791. May 24. Более широкое описание полномочий капитана см.: Rediker М. Between the Devil and the Deep Blue Sea: Merchant Seamen, Pirates, and the Anglo-American Maritime World, 1700-1780. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Ch. 5.

237. Письма с инструкциями см.: Henry Wafford to Captain Alexander Speers of the Brig JVelly, 28 September 1772, David Tuohy papers, 380 TUO, 4/6, LRO; Captain Peter Potter to William Davenport & Co., November 22, 1776, “Ship New Badger’s Inward Accots, 1777”, William Davenport Archives, Maritime Archives & Library, МММ, D/DAV/10/1/2. Cm.: TSTD, #92536.

238. Memoirs of Crow. P. 67,13,2, 29.

239. TSTD, #83183. Какой корабль Крау имел в виду, там не обозначено.

240. Behrendt S. D. The Captains in the British Slave Trade from 1785 to 1807 // Transactions of the Historical Society of Lancashire and Cheshire. 1990. No 140. P. 79-140; Coughtry J. The Notorious Triangle: Rhode Island and the African Slave Trade, 1700-1807 . Philadelphia: Temple University Press, 1981. P. 50-53; Africanus. Remarks on the Slave Trade, and the Slavery of Negroes, in a Series of Letters. London: J. Phillips, and Norwich: Chase and Co., 1788. P. 50. См. также: Christopher E. Slave Trade Sailors and Their Captive Cargoes, 1730-1807. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 35-39.

Берендт пишет, что британские капитаны, совершившие несколько плаваний, «часто приобретали большие богатства от работорговли», особенно если они входили в число тех 10%, которые также были совладельцами своих судов.

Герберт Клейн отмечает, что капитан мог накопить «приличное состояние» за два-три рейса. См.: Klein Н. S. The Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 83. О случаях, когда капитаны имели неприятности с нанимавшими их торговцами, см.: Ford А. С., ed. Ап Eighteenth Century Letter from a Sea Captain to his Owner I I New England Quarterly. 1930. No 3. P. 136-145; Robert Bostock to James Cleveland, January 20,1790, Robert Bostock Letterbooks, 387 MD 54-55, LRO; William Grice’s Statement of Facts // King’s Bench Prison, July 2, 1804, “Miscellaneous Tracts, 1804-1863”, 748F13, BL.

241. Letter of Instructions from David Tuohy (on behalf of Ingram & Co.) to Captain Henry Moore of the Ship Blayds, 25 July 1782, Tuohy papers, 380 TUO, (4/9).

Еще одна причина, по которой он советовал соблюдать осторожность, заключалась в том, что Мур никогда не бывал в Кейп-Косте или Лагосе. См.: TSTD, #80578.

Для исследования вопроса планирования и координации между судовладельцами и капитанами см.: Behrendt S. D. Markets, Transaction Cycles, and Profits: Merchant Decision Making in the British Slave Trade // William and Mary Quarterly. 2001. No 58. 3rd ser. P. 171-204. О практике ведения дел см.: Morgan К. Remittance Procedures in the Eighteenth-Century British Slave Trade II Business History Review. 2005. No 79. P. 715-749.

242. Jacob Rivera and Aaron Lopez to Captain William English, Newport, November 27, 1772 // Donnan III. P. 264; Thomas Leyland to Captain Charles Watt of the Fortune, April 23, 1805, 387 MD 44, Thomas Leyland & Co., ships’ accounts 1793-1811, LRO. См. также: Samuel Hartley to James Penny, September 20, 1783, Baillie v. Hartley, exhibits regarding the Slave Ship Comte du Nord and Slave Trade; schedule, correspondence, accounts, E 219/377, NA.

243. Письма с инструкциями существуют для всего периода 1700-1808 гг. и для каждой крупной области работорговли: Сенегамбии, Сьерра-Леоне / Наветренного берега, Золотого берега, заливов Бенин и Биафра, Конго и Анголы. См., например, Thomas Starke to James Westmore, October 20, 1700 // Donnan IV. P. 76; William Boyd to Captain John Connolly, Charleston, July 24, 1807 // Ibid. P. 568-569. Cm. также: Humphry Morice to William Snelgrave, October 20, 1722, “Book Containing Orders & Instructions to William Snelgrave Commander of the Henry for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c . on the said Coast. 2d Voyage. Anno 1721”; Humphry Morice to William Snelgrave, October 20, 1722, “Book Containing Orders & Instructions for William Snelgrave Commander of the Henry for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c. on the said Coast. 3d Voyage. Anno 1722”; Humphry Morice to William Snelgrave, September 22, 1729, “Book Containing Orders & Instructions for William Snelgrave Commander of the Katharine Galley for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c. on the said Coast. Sth Voyage. Anno 1729”; the Humphry Morice Papers, Bank of England Archives, London.

244. Morice to Clinch, September 13,1722, Monce Papers; Thomas Leyland to Captain Caesar Lawson of the Enterprize, 18 July 1803, 387 MD 43, Leyland & Co., ships’ accounts; Owners’ Instructions to Captain Young, 24 March 1794, Account Book of Slave Ship Enterprize, DX/1732, MMM. Cm.: TSTD, #81302.

245. Humphry Morice to Edmund Weedon, March 25, 1725, “Book Containing Orders & Instructions for Edmund Weedon Commander of the Anne Galley for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c. on the said Coast. 4th'Voyage. March the 25th: Anno 1722”; Morice Papers; Jonathan Belcher, Peter Pusulton, William Foy, Ebenezer Hough, William Bant, and Andrew Janvill to Captain William Atkinson, Boston, December 28, 1728 // Donnan III. P.38.

246. Isaac Hobhouse, No. Ruddock, Wm. Baker to Captain William Barry, Bristol, October 7,1725 // Donnan II. P. 329; Joseph and Joshua Grafton to Captain ..., November 12, 1785 // Donnan III. P. 80.

247. Humphry Morice to William Clinch, September 13, 1722, “Book Containing Orders & Instructions for William Clinch Commander of the Judith Snow for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c. on the said Coast. Voyage 1. Anno 1722”, Morice Papers; Thomas Leyland to Captain Charles Kneal of the Lottery, 21 May 1802, 387 MD 42, Leyland & Co., ships’ accounts; James Laroche to Captain Richard Prankard, Bristol, January 29, 1733, Jeffries Collection of Manuscripts, vol. XIII, Bristol Central Library; Owners’ Instructions to Captain William Young, March 24, 1794, Account Book of Slave Ship Enterprize Owned by Thomas Leyland & Co., Liverpool, DX/1732, МММ; the South Sea Company: Minutes of the Committee of Correspondence, October 10,1717 // Donnan II. P. 215; Boyd to Connolly, July 24,1807 // Donnan IV. P. 568.

248. John Chilcot, P. Protheroe, T. Lucas & Son, Jams. Rogers to Captain Thos. Baker, Bristol, August 1,1776, Account Book of the Africa, 1774-1776, BCL.

Отчет о плавании корабля «Африка» см.: Minchinton W. Е. Voyage of the Snow Africa I I Mariner’s Mirror. 1951. No 37. P. 187-196.

249. Behrendt S. D. Captains in the British Slave Trade. P. 93; Sales of 338 Slaves received per the Squirrel Captain Chadwick on the proper Account of William Boats Esq. & Co Owners of Liverpool, Owners // Case & Southworth Papers, 1754-1761, 380 MD 36, LRO.

250. Ball, Jennings, & Co. to Samuel Hartley, September 6, 1784, Baillie v. Hartley, E 219/377. Доход составил 122 113 ф. ст., комиссия 634 190 ф. ст. для офицерского состава, 84 ф. ст. для заработной платы матросам.

251. Льготы менялись в разные периоды. В XVIII в. капитан и другие офицеры выбирали рабов, которых они хотели взять с собой в качестве дополнительной льготы к оплате (оставляя себе тех, кого можно продать дороже других), но если эти рабы умирали, их меняли на других, чтобы потеря дохода шла за счет владельца. Чтобы предотвратить такую практику, судовладельцы приказали капитанам клеймить отобранных рабов на берегу в присутствии других офицеров. Но это не помогало, так как все офицеры могли иметь общую заинтересованность в этом вопросе и прикрывали друг друга. Поэтому торговцы стали применять другой метод, указывая, что льготным рабом будет не отдельный человек, а средняя стоимость раба после продажи всех привезенных на корабле невольников в порты Нового Света. Это создало стимул, чтобы заботиться обо всех рабах, но это также приводило к тому, что больных и слабых рабов убивали перед прибытием в порт, потому что их низкая стоимость отразилась бы и на прибылях капитана. См. также: Christopher Е. Slave Trade Sailors. R 34-35.

252. Mathew Strong to Captain Richard Smyth, January 19, 1771, Tuohy papers, 380 TUO (4/4).

Похоже, что только немногие капитаны действительно были совладельцами корабля и груза. Из 41 капитана (на 45 кораблях), для которых были написаны инструкции, известно, что в 39 случаях им писали владельцы кораблей. Только четыре из 39 капитанов имели свою долю: Уильямс Шпеере числился «третьим владельцем» корабля «Рейнджер» в 1767 г. Дэвид Туохи был «четвертым владельцем» «Салли» в том же году. Томас Бейкер и Генри Мур были седьмым и шестым владельцами соответственно своих судов в 1776 и 1782 гг.: TSTD, #91273, #91327, #17886, #80578. См. также: Dresser М. Slavery Obscured: The Social History of the Slave Trade in an English Provincial Port. London and New York: Continuum, 2001. P. 29; Behrendt S. D. Captains in the British Slave Trade. P. 107; Coughtry J. The Notorious Triangle. P. 49-5 0.

253. Instructions to Captain Pollipus Hammond, Newport, January 7,1746// Donnan III. P. 138.

254. Letter of Instruction from James Clemens to Captain William Speers of the ship Ranger, 3 June 1767, Tuohy papers, (4/2). О плаваниях Клеменса см.: TSTD, #90408, #90613, #90684.

255. Leyland to Kneal, 21 May 1802, 387 MD 42, Leyland & Co., ships’ accounts;"Henry Wafford to Captain Alexander Speers of the Brig Nelly, September 28,1772, Tuohy papers, 380 TUO (4/6).

256. James Clemens, Folliott Powell, Henry Hardware, and Mathew Strong to Captain David Tuohy of the ship Sally, 3 June 1767, Tuohy papers, 380 TUO (4/2). См. также: Robert Bostock to Captain Peter Bowie of the Jemmy, July 2, 1787, Robert Bostock Letter-books, 1779-1790 and 1789-1792, 387 MD 54-55, LRO.

О мятеже матросов см. гл. 8.

257. Hobhouse, Ruddock, and Baker to Barry, October 7, 1725 // Donnan II. P. 327-328; Humphry Morice to Jeremiah Pearce, March 17, 1730, “Book Containing Orders & Instructions for Jeremiah Pearce Commander of the Judith Snow for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c. on the said Coast. 7th Voyage. Anno 1730”, Morice Papers; Unnamed Owner to Captain William Ellery, January 14,1759 // Donnan III. P. 69.

258. Humphry Morice to Stephen Bull, October 30, 1722, “Book Containing Orders & Instructions for Stephen Bull Commander of the Sarah for the Coast of Africa with an Invoice of his Cargoe and Journal of Trade &c. on the said Coast. 2d Voyage. Anno 1722”, Morice Papers; Memoirs of Crow. P. 22.

259. John Chilcott, John Anderson, T. Lucas, and James Rogers to Captain George Merrick, Bristol, 13th October 1774, Account Book of the Africa, 1774-1776, BCL; Boyd to Connolly, July 24, 1807 // Donnan IV. P. 568.

260. Robert Bostock to Captain James Fryer of the Bess, no date (but 17910, Bostock Letter-books, 387 MD 54-55. Cm.: TSTD, #80502.

Я не нашел никаких подобных угроз в инструкциях судовладельцев.

261. Chilcott et al. to Merrick, October 13, 1774, Account Book of the Africa, 1774-1776. BCL; Behrendt S. D. Crew Mortality in the Transatlantic Slave Trade in the Eighteenth Century // Slavery and Abolition. 1997. No 18. P. 49-71.

262. Там же. См. также: Davies A. G.The Living and the Dead: White Mortality in West Africa, 1684-1732 // S. L. Engerman, E. D. Genovese, eds. Race and Slavery in the Western Hemisphere: Quantitative Studies. Princeton: Princeton University Press, 1975. P. 83-98.

263. Starke to Westmore // Donnan IV. P. 76; Joseph and Joshua Grafton to Captain ***, November 12, 1785 // Donnan III. P. 78-79; Chilcott et al. to Merrick, October 13,1774, Account Book of the Africa; Robert Bostock to Captain Samuel Gamble, November 16, 1790, Bostock Letter-books 387 MD 54-55; Chilcott et al. to Baker, August 1, 1776, Account Book of the Africa.

264. Joseph and Joshua Grafton to Captain ***, November 12, 1785 // Donnan III. P. 80; William Snelgrave to Humphry Morice, Jaqueen, April 16,1727, Morice Papers.

265. Boulton T. The Sailor’s Farewell; Or, the Guinea Outfit, a Comedy in Three Acts. Liverpool, 1768; Newport Mercury. 1770. July 9.

Когда позже Бултон написал The Voyage, a Poem in Seven Parts (Boston, 1773), он не упомянул о болезненном воспоминании (если он писал о том же самом путешествии).

Он не упомянул ни о рабах, ни об их восстании. См.: TSTD, #91564.

266. An Account of the Life. P. 19; Three Years Adventures. P. 6. Бултон не упомянул об одном из самых важных средств вербовки: об агентах по найму, которые не стеснялись прибегнуть к всевозможным гнусным средствам, чтобы заполучить матросов на борт работорговых судов.

267. Пример тщательной подготовки к плаванию см.: Account Book of the Africa, 1774-1776, BCL.

268. Hawkins J. A History of a Voyage to the Coast of Africa, and Travels into the Interior of that Country; containing Particular Descriptions of the Climate and Inhabitants, particulars concerning the Slave Trade. Troy, N.Y.: Luther Pratt, 2nd ed., 1797. P. 150.

269. Dicky Sam. Liverpool and Slavery: An Historical Account of the Liverpool-African Slave Trade. Liverpool: A. Bowker & Son, 1884. P.21-22.

270. Interview of Mr. Thompson in: Substance. P. 24; Testimony of James Towne, in 1791 // HCSP, 82:27.

271. К примеру, см.: Times. 1808. January 12; Newport Mercury. 1767. June 15; An Account of the Life. P. 26; Enquirer. 1806. September 12; Unparalleled Cruelty in a Guinea Captain (H. Forshaw, printer,* no place, no date, but c. 1805), Holt and Gregson Papers, 942 HOL 10, LRO.

272. Connecticut Courant. 1789. August 10. См. также: American Minerva. 1974. May 15.

В том случае, когда капитан невольничьего судна просто ударил кулаком члена команды, обращение с ним все равно можно назвать «очень мягким». См.: Масnаmеrа and Worsdale v. Barry, August 26, 1729, Records of the South Carolina Court of Admiralty, 1716-1732, f 729, National Archives, Washington, D.C.

273. Anecdote XI (about the Othello, Captain James McGauley) I I Substance. P. 134; TSTD, #82978.

О том, как капитаны приказывают рабам бить плетьми или оскорблять матросов, см.: Seamen v. John Ebsworthy (1738), “Minutes of the Vice-Admiralty Court of Charles Town, South Carolina”, 1716-1763, Manuscripts Department, Library of Congress, Washington, D.C.; Barker R. The Unfortunate Shipwright, or, Cruel Captain, being a Faithful Narrative of the Unparalleled Sufferings of Robert Barker, Late Carpenter on board the Thetis Snow of Bristol; on a Voyage from thence to the Coast of Guinea and Antigua. Orig. publ. 1760; new edition, London, “printed for the SUFFERER for his own Benefit; and by no one else”, 1775. P. 26.

274. Macnamera and Worsdale v. Barry, South Carolina Admiralty, ff. 713, 729.

Об использовании оружия см. Testimony of James Towne, 1791 // HCSP, 82:29.

275. Wage Books for the Swift (1775-76), Dreadnought (1776), Dalrymple (1776), Hawk (1780-81), Hawk (1781-82), Essex (1783-84), Essex (1785-86), all in the William Davenport Archives, D/DAV/3/1-6, МММ. См.: TSTD, #91793, #91839, #91988, #81753, #81754, #81311, #81312. На корабле «Африканец» капитан Джеймс Уэстмор заработал больше денег, продавая предметы экипажу (8913 ф. ст.), чем на своей зарплате 6 ф. ст. в месяц. См.: Accompts submitted by the Plaintiff in the Court of Chancery suit Capt. James Westmore, commander, v. Thomas Starke, owner of the slaver ‘Affrican Galley’ concerning expenses incurred by Westmore on a voyage from London to Virginia via St. Thomas’ Island, Gulf of Guinea, and back, 20 Apr. 1701-4 Dec. 1702. Add. Ms. 45123, BL.

276. Testimony of Henry Ellison, 1790 // HCSP,73:371;Law Report, Tarlton v. McGawley // Times. 1793. December 24.

Другие пример угроз или реального насилия см.: Captain Baillie to the Owners of the Carter, Bonny, January 31,1757 // Donnan II. P. 512; Thomas Starke to James Westmore, no date // Donnan IV. P. 80; Testimony of Alexander Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:321.

277. Account Book of the Molly, Snow, Slave Ship, dated 1759— 1760. Manuscripts Department, MSS/76/027.0, NMM.

Я идентифицировал это плавание как указанное TSTD, #17741, даже несмотря на то, что здесь встречается расхождение в датах. «Молли» покинула Бристоль 4 декабря 1758 г., рабы были проданы в Вирджинии 15 июля 1759 г., после чего корабль вернулся в Бристоль 22 ноября 1759 г. Однако бухгалтерская книга учета невольников, которую вели на корабле «Молли», датирована 1759-1760 гг. (Она не могла относиться к следующему плаванию судна, которое началось в Бристоле 4 апреля 1760 г., потому что продажа рабов в данном случае происходила не в Вирджинии, как говорится в этой книге, а на Ямайке.) Другим доказательством того, что речь идет именно об этом корабле, является количество доставленных рабов. Сведения из других источников подтверждают, что судно продало 238 рабов, есть предположения, что изначально на корабле было 292 невольника. Число в книге учета — 286 купленных рабов. Запись 1760 г., по-видимому, основана на окончательном подсчете, сделанном 14 апреля 1760 г. кем-то с инициалами PFW, возможно торговцем или клерком, но не владельцем судна, которым был Генри Брайт.

О других, менее подробных книгах учета, см.: Slave Trader’s Accompt Book, compiled on board the schooner ‘Mongovo George’ of Liverpool, 1785-1787, Add. Ms. 43841, BL; Plimpton G. A., ed. The Journal of an African Slaver, 1789— 1792 // Proceedings of the American Antiquarian Society. 1929. No 39. P. 379-465.

278. О влиянии африканского спроса на торговлю см.: Richardson D. West African Consumption Patterns and their Influence on the Eighteenth-Century Slave Trade // H. A. Gemery, J. S. Hogendorn, eds. The Uncommon Market: Essays in the Economic History of the Atlantic Slave Trade. New York: Academic Press, 1979. P. 303-30.

279. О характеристике торговли в соседнем Старом Калабаре в этот период см.: Love joy Р. Е., Richardson D. Trust Pawnship, and Atlantic History: The Institutional Foundations of the Old Calabar Slave Trade // American Historical Review. 1999. No 104. P. 333-355.

Капитан Дженкинс действительно вернулся в Бонни, совершив еще шесть рейсов между 1760 и 1769 гг. См.: TSTD, #17493, #17531, #17599, #17626, #17635, #17722.

О списке торговцев с Наветренного берега, с которыми капитан Пол Кросс вел дела, см.: Trade book, 1773, Paul Cross Papers, 1768-1803, South Caroliniana Library, Columbia.

280. Smith W. A New Voyage to Guinea: Describing the Customs, Manners, Soil, Climate, Habits, Buildings, Education, Manual Arts, Agriculture, Trade, Employments, Languages, Ranks of Distinction, Habitations, Diversions, Marriages, and whatever else is Memorable among the Inhabitants. London, 1744; rpt. London: Frank Cass & Co., 1967; J.W. [John Wells]. Journal of a Voyage to the Coast of Guinea, 1802, Add. Ms. 3, 871, f. 10, Cambridge University Library; Captain Thomas Earle to Mrs. Anne Winstanley, Calabar, August 30, 1751, Earle Family Papers, МММ.

281. Smith W. A New Voyage to Guinea: Describing the Customs, Manners, Soil, Climate, Habits, Buildings, Education, Manual Arts, Agriculture, Trade, Employments, Languages, Ranks of Distinction, Habitations, Diversions, Marriages, and whatever else is Memorable among the Inhabitants. London, 1744; rpt. London: Frank Cass & Co., 1967; j.W. [John Wells]. Journal of a Voyage to the Coast of Guinea, 1802. Add. Ms. 3, 871, f. 10, Cambridge University Library; Captain Thomas Earle to Mrs. Anne Winstanley, Calabar, August 30,1751, Earle Family Papers, МММ.

282. Three Years Adventures. P. 27.

283. О капитанах, которые обвиняли судовых врачей, см.: Viscountess Knutsford, ed. Life and Letters of Zachary Macaulay. London: Edward Arnold, 1900. P. 86; Captain Japhet Bird to ***?, Montserrat, February 24, 1723 // Donnan II. P. 298; Barque Eliza’s Journal, Robert Hall, Commander, from Liverpool to Cruize 31 Days & then to Africa & to Demarary; mounts 14 Nine & Six Pounders, with 31 Men & boys. T70/1220, NA.

284. Testimony of Thomas Trotter, 1790 // HCSP, 73:88-89.

285. Snelgrave W. A New Account of Some Parts of Guinea and the Slave Trade. London, 1734; rpt. London: Frank Cass & Co., 1971. P. 181-85; Memoirs of Crow. P. 148-149.

286. Брюс Моузер пишет: «Среди капитанов-европейцев, которые посещали побережье, царил особый дух товарищества». См.: Mouser В., ed. A Slaving Voyage to Africa and Jamaica: The Log of the Sandown, 1793-1794. Bloomington: Indiana University Press, 2002. P. 78.

287. Snelgrave W. A New Account. P. 185-191.

Роберт Норрис объяснил парламентскому комитету в 1789 г., что он не спускался в трюм к рабам, потому что это не входило в его обязанности. См. Testimony of Robert Norris // HCSP, 68:8.0 капитане, который был чрезвычайно внимателен к состоянию невольников , см.: Log of the Brig Ranger, Captain John Conan, Master, 1789-1790,387 MD 56, LRO.

288. Testimony of George Malcolm, 1799 // HLSP, 3:219.

289. Aubrey T. The Sea-Surgeon, or the Guinea Man’s Vade Месит. In which is laid down, The Method of curing such Diseases as usually happen Abroad, especially on the Coast of Guinea: with the best way of treating Negroes, both in Health and in Sickness. Written for the Use of young Sea Surgeons. London, 1729. P. 129-130.

290. Srtelgrave W. A New Account. P. 103-106.

291. Providence Gazette; and Country Journal. 1766. December 27; см. также: An Account of the Life. P. 26; Testimony of Zachary Macaulay, 1799 // HLSP, 3:339; Three Years Adventures. P. 85; Boulton T. The Voyage. P. 27.

Сам Бултон, возможно, питал любовный интерес к Диции, так как она, как он написал, «разрушила мой душевный покой».

292. Memoirs of Crow. Р. 102; Snelgrave W. A New Account. P. 165— 168.

293. Connecticut Journal. 1768. January 1.

294. Evening Post. 1809. March 16.

295. Newton to Phillips // Phillips M. Memoir of the Life of Richard Phillips. P.29-31.

296. См. примеч. 202,203,204 к гл. 6.

297. Interview of Captain Bowen // Substance. P. 47.

О капитане вест-индского корабля, который принял командование работорговым кораблем, но не применял обычную жестокость, см.: Interview of Mr. Thompson // Ibid. P. 208-209.

298. Three Years Adventures. P. 41; An Account of the Life. P. 84; Africanus. Remarks on the Slave Trade. P. 47-48.

299. Anonymous Account of the Society and Trade of the Canary Islands and West Africa, with Observations on the Slave Trade (n.d., but 1779-84), Add. Ms. 59777B, BL.

Автор лечил болезни во время путешествия, что говорит о том, что он был врачом

300. Вербовку можно датировать на основании комментария автора о том, что это было «в начале волнений», которые произошли в конце лета 1775 г. (а не в апреле, как он отметил несколько лет спустя, когда он писал свой труд). См.: Rose R. В. A Liverpool Sailors’ Strike in the Eighteenth Century // Transactions of the Lancashire and Cheshire Antiquarian Society. 1958. No 68. P. 85-92; Extract of a Letter from Liverpool, September 1,1775 // Morning Chronicle and London Advertiser. 1775. September 5, republished: Brooke R. Liverpool as it was during the Last Quarter of the Eighteenth Century, 1775 —1800. Liverpool, 1853. P. 332.

301. На протяжении всей этой главы я хотел бы подчеркнуть свою признательность Эмме Кристофер за ее прекрасное исследование, см. Christopher Е. Slave Trade Sailors and Their Captive Cargoes, 1730-1807. New York: Cambridge University Press, 2005.

302. Anonymous Account of the Society and Trade of the Canary Islands and West Africa, with Observations on the Slave Trade (n.d„ but 1779-84), Add. Ms. 59777A, 3-5, BL.

Главный вывод Кристофер: морякам не нравилась работорговля. См.: Christopher Е. Slave Trade Sailors. Р. 26-27.

303. Three Years Adventures. P. 6-10.

Паркер объяснил: «Мне захотелось побывать на побережье Гвинеи», а Николас Оуэн добавил: «Я был из тех, кто хотел увидеть то, чего никогда раньше не видел». См.: Testimony of Isaac Parker, 1790 // HCSP, 73:137; Owen N. Journal of a Slave-Dealer: A View of Some Remarkable Axedents in the Life of Nics. Owen on the Coast of Africa and America from the Year 1746 to the Year 1757 / ed. Eveline Martin. Boston: Houghton Mifflin, 1930. P. 43.

304. Colonel Spencer Childers, ed. A Mariner of England: An Account of the Career of William Richardson from Cabin Boy in the Merchant Service to Warrant Officer in the Royal Navy [1780 to 1819] as Told by Himself. Greenwich: Conway Maritime Press, 1970. P. 41-42. О плавании на корабле см.: TSTD, #83598.

305. Barker R. The Unfortunate Shipwright & Cruel Captain. London, 1756; Idem. The Unfortunate Shipwright, or, Cruel Captain, being a Faithful Narrative of the Unparalleled Sufferings of Robert Barker, Late Carpenter on boar the Thetis Snow of Bristol; on a Voyage from thence to the Coast of Guinea and Antigua. Orig. publ. 1760; new edition, London, “printed for the SUFFERER for his own Benefit; and by no one else”, 1775. P.5-6,8.

Ричардсона позже повысят до третьего помощника, прежде чем его снова арестуют за мятеж. Он умер во время плавания.

306. An Account of the Life. P. 2-3, 10, 19. Cm.: TSTD, #16490. Николас Оуэн тоже ушел в море на работорговце, после того как расточительный отец промотал семейное состояние. См.: Owen N. Journal of a Slave-Dealer. Р. 1.

307. Interview of Mr. Thompson // Substance. P. 24.

О команде из Бостона, обманутой относительно места назначения невольничьего корабля, см.: Commercial Advertiser. 1799. September 24.

308. Там же. На борту «Бенсона» в 1787 г. находилось 13 моряков, все они влезли в долги еще в порту. См.: Anecdote X // Substance. Р. 133.

309. Interview of Henry Ellison // Substance. P. 38.

310. John Newton Letter-book. A Series of Letters from Mr. *** to Dr.J. *** (Dr.David Jennings), 1750-1760,920 MD 409, LRO. Простые матросы занимали низкое место в классовой структуре Британии XVIII в., как ясно показала политическая арифметика Грегори Кинга (1688), Джозефа Мэсси (1760) и Патрика Колкууна (1803); см.: Mathias Р. The Social Structure in the Eighteenth Century: A Calculation by Joseph Massie // Economic History Review. 1957. No 10. New Series. P. 30-45.

Об американских матросах XVIII в. см. Smith В. G. The Vicissitudes of fortune: The Careers of Laboring Men in Philadelphia, 1750-1800 // S. Innes, ed. Work and Labor in Early America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1988. P.221-251.

311. Memoirs of Crow. P. 169.

312. Testimony of James Penny, 1789 // HCSP, 69:118.

313. (Robert Norris). A Short Account of the African Slave Trade, Collected from Local Knowledge. Liverpool, 1788. P. 14; Testimony of John Knox, 1789 // HCSP, 68:150; Testimony of Thomas King, 1789// Ibid. 68:321.

Лорд Шеффилд предположил, что две трети из них — землевладельцы. См. его: Observations on the Project for Abolishing the Slave Trade, and on the Reasonableness of attempting some Practicable Mode of Relieving the Negroes. Orig. publ. London, 1790; 2nd ed., London, 1791. P. 18.

314. Wage Book for the voyage of the ship Hawk from Liverpool to Africa, John Small Master, 1780-1781, William Davenport Archives, Maritime Archives & Library, D/DAV3/4, МММ. См.: TSTD, #91793, #81753.

315. Wage Book for the Voyage of the Ship Essex from Liverpool to Africa and the West Indies, Captain Peter Potter, 1783-1784; Wage Book for the Voyage of the Ship Essex from Liverpool to Africa and Dominica, Captain Peter Potter, 1785-1786, William Davenport Archives, Maritime Archives & Library, D/ DAV/3/5, D/DAV/3/6, МММ.

316. Систематического изучения ставок заработной платы моряков-работорговцев не проводилось, поэтому эти замечания носят умозрительный характер. О заработной плате моряков всех профессий в начале XVIII в. см.: Davis R. The Rise of the English Shipping Industry in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. London: Macmillan, 1962. P. 135— 137; Rediker M. Between the Devil and the Deep Blue Sea: Merchant Seamen, Pirates, and the Anglo-American Maritime World, 1700-1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Appendix С. P. 304-305.

Про доходы этих людей см.: Diary and Accounts, Commenda Fort, in Charge of William Brainie, 1714-1718 // Donnan II. P. 190.

317. Answers from the Collector and the Comptroller, 1788 // HCSP, 69:161.

Примеры того, что моряки часть жалованья передавали женам, пока сами они были в море, см.: Receipts for wages paid to Ellen Hornby on account of her husband, 1785-1786, D/DAV/15/5/4; Receipts for wages paid to Mary Loundes on behalf of Her husband, 1786, D/DAV/15/2/13, Miscellaneous Items from the William Davenport Archives, Maritime Archives & Library, МММ.

318. An Account of the Life. 58; Testimony of Henry Ellison, 1790 // HCSP, 73:381-82.

319. ).W. [John Wells], Journal of a Voyage to the Coast of Guinea, 1802, Add. Ms. 3,871, Cambridge University Library, f. 1; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience aboard a Slave Ship in the Beginning of the Present Century. Orig. publ. Hamilton, Scotland: William Naismith, 1867; rpt. Wigtown, Scotland: G. C. Book Publishers Ltd., 1996. P. 14; Case ofthe Tartar, 1808 // Donnan IV. P. 585; Christopher E. Slave Trade Sailors and their Captive Cargoes. Ch. 2, “The Multiracial Crews of Slave Ships”. P. 52-89.

См. также: Black Sailors on Liverpool Slave Ships, 1794-1805; Black Sailors on Bristol Slave Ships, 1748-1795; Black Sailors on Rhode Island Slave Ships, 1803-1807. P. 231-238.

320. Wage Book of Hawk, 1780-1781, D/DAV/3/4; TSTD, *81753. Похоже, что он принадлежал второму помощнику Хью Ланселоту, возможно, как его льгота.

Об африканских матросах см.: Christopher Е. Slave Trade Sailors. Р. 57-58, 70-73; Scott III J. S. The Common Wind: Currents of Afro-American Communication in the Era of the Haitian Revolution // Ph.D. dissertation, Duke University, 1986; Bolster W. f. Blackjacks: African American Seamen in the Age of Sail. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1997.

321. Этот и следующие четыре абзаца опираются на книгу: Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. Р. 24,32-33; Rediker М. Between the Devil and the Deep Blue Sea. Ch. 2.

322. Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 15; Three Years Adventures. P. 24.

323. Daniel Macnamera and Nicholas Worsdale of the Snow William v. Thomas Barry, August 26, 1729, Records of the South Carolina Court of Admiralty, 1716-1732, f. 745, National Archives, Washington, D.C. Cm.: TSTD, #16546.

324. A Journal of an Intended Voyage to the Gold Coast in the Black Prince her 8th Commencing the 5th of September 1764. BCL; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 39; TSTD, #17573.

325. Captain William Snelgrave. A New Account of Some Parts of Guinea and the Slave Trade. London, 1734; rpt. London: Frank Cass & Co., 1971. P. 165-167,170.

326. Testimony of John Knox, 1789 // HCSP, 68:179.

327. Testimony of William James, 1789 // HCSP, 69:137; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 54-55; Memorandum of the Mortality of Slaves on Board the ‘Othello’ while on the Coast of Africa and On her Passage to the West Indies. Accounts of the Othello, 1768-1769 // Donnan III. P. 235; TSTD, #36371.

328. Interview of Mr. James // Substance. P. 14; Testimony of Ellison, Noble, Trotter, and Millar, all 1790 // HCSP, 375, 119, 85,394.

329. Testimony of Ecroyde Claxton, 1791 // HCSP, 82:33; Testimony of William Littleton, 1789 // HCSP, 68:294, 309 Snelgrave W. A New Account. P. 163-164; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 55.

330. Three Years Adventures. P. 113-126.

Роберт Норрис отмечал, что в трюме на каждом корабле «должны быть два белых человека, которые следят за неграми, и у них должно быть два фонаря». См. также: Testimony of Isaac Wilson, 1790 // HCSP, 72:289. Было также отмечено, что моряки не допускаются на женскую половину по ночам.

331. Riland R. J. Memoirs of a West-India Planter, Published from an Original MS. With a Preface and Additional Details. London: Hamilton, Adams & Co., 1827. P. 60-61.

332. Norris R. // HCSP, 68:4-5; Interview of Mr. Bowen // Substance. P.44.

Я привел здесь свидетельство работорговца и представителя Ливерпуля Джона Мэттьюса, который представил парламенту «один день из судового журнала», рассказав о жизни рабов на борту невольничьего судна. См. HCSP, 68:19.

333. Testimony of Alexander Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:323; Testimony of James Arnold, 1789 // HCSP , 69:125-126; Testimony of Henry Ellison, 1790 // HCSP, 73:375; Testimony of James Towne, 1791 // HCSP, 82:20.

334. Christopher E. Slave-Trade Sailors. Ch. 5; Interview of Ellison// Substance. P. 36; Three Years Adventures. P. 133.

335. Dicky Sam. Liverpool and Slavery: An Historical Account of the Liverpool-African Slave Trade. Liverpool: A. Bowker & Son, 1884. P. 36.

336. Testimony of Ecroyde Claxton, 1791 // HCSP, 82:33-34.

337. Documents Related to the Case of the Zong of 1783. REC/19, Manuscripts Department, NMM.

Суд постановил, что страховая компания не несет ответственности за оплату убитых рабов; см. также: Ваnсот I. Specters of the Atlantic: Finance Capital, Slavery, and the Philosophy of History. Durham, N.C.: Duke University Press, 2005.

338. Boulton T. The Sailor’s Farewell, or the Guinea Outfit. Liverpool, 1768; TSTD, #36127; Klein H. S. African Women in the Atlantic Slave Trade // C. Robinson, M. A. Klein, eds. Women and Slavery in Africa. Madison: University of Wisconsin Press, 1983. P. 29-38.

339. Robert Norris, 1789 // HCSP, 68:9, 12; John Knox, 1789 // HCSP, 68:171.

340. О дискуссиях по заработной плате и о проблеме сексуального насилия см.: Desbrough v. Christian (1720), НСА 24/132,24/133.

341. Africanus. Remarks on the Slave Trade, and the Slavery of Negroes, in a Series of Letters. London, J. Phillips and Norwich: Chase and Co., 1788. P. 46; Falconbridge A. An Account of the Slave Trade on the Coast of Africa. London, 1788. P. 30.

342. Snelgrave W. A New Account. P. 162; Testimony of John Samuel Smith, 1791 / /HCSP, 82:140.

343. Steckel R. H., Jensen R. A. New Evidence on the Causes of Slave and Crew Mortality in the Atlantic Slave Trade // Journal of ‘Economic History. 1986. No 46. P. 57-77; Behrendt S. D. Crew Mortality in the Transatlantic Slave Trade in the Eighteenth Century // Slavery and Abolition. 1997. No 18. P. 49-71. Стекель и Йенсен подсчитали, что 60% моряков умерли от лихорадки, в то время как Берендт считает, что цифра выше и составляет 80%. Берендт также отмечает, что смертность экипажа падала в конце XVIII и начале XIX вв.

344. William Snelgrave to Humphry Morice, October 23, 1727, Trading Accounts and Personal Papers of Humphry Morice. Vol. 2, The Humphry Morice Papers, Bank of England Archives, London; Mouser B., ed. A Slaving Voyage to Africa and Jamaica: The Log of the Sandown, 1795-1794. Bloomington: Indiana University Press, 2002. P. 60; Providence Gazette; and Country Journal. 1770. December 8; Federal Gazette & Baltimore Daily Advertiser. 1796. March 12; Courier. 1801. March 25.

345. William Snelgrave to Humphry Morice, October 23, 1727, Trading Accounts and Personal Papers of Humphry Morice. Vol. 2, The Humphry Morice Papers, Bank of England Archives, London; Mouser B., ed. A Slaving Voyage to Africa and Jamaica: The Log of the Sandown, 1795-1794. Bloomington: Indiana University Press, 2002. P. 60; Providence Gazette; and Country Journal. 1770. December 8; Federal Gazette & Baltimore Daily Advertiser. 1796. March 12; Courier. 1801. March 25.

346. Прошения моряков (1765-1774) и «Счета денег для помощи морякам и инвалидам» (1747-1787), документы находятся в Society of Merchant Venturers Archive и Bristol Record Office. Представители первого общества торговали во многих частях света и предлагали помощь своим морякам независимо от маршрута их плаваний. Здоровье моряков, плававших на работорговых кораблях, было явно хуже, чем у моряков, которые работали на других судах. См. Press J. The Merchant Seamen of Bristol, 1741-1789. Bristol, 1976.

347. An Account of the Life. P. 26; Wells J. Journal of a Voyage. F. 19; Interview of Ellison // Substance. P. 40.

348. Voyage to Guinea, Antego, Bay of Campeachy, Cuba, Barbadoes, &c. (1714-1723), Add. Ms. 39946, BL, ff. 12-13; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 97.

349. О похоронном обряде см. Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 92.

350. Inventory of the Cloths belonging to George Glover taken at his disease (decease) by Thos. Postlethwayt on board the Essex the 12 day of Nov 1783 // Wage Book for the Voyage of the Ship Essex from Liverpool to Africa and the West Indies, Captain Peter Potter, 1783-1784, William Davenport Archives, Maritime Archives & Library, D/DAV/3/5, МММ. Аналогичные списки заработной платы на корабле «Эссекс» во время его следующего плавания в 1785-1786, см. в D/DAV/3/6. См. TSTD, #81311, #81312.

351. Times. 1788. March 15. Списки погибших хранятся один у врача, другой — у капитана см.: Hoskins J. List of Mortality of the Ship’s Company, 1792-1793. Certificates of Slaves Taken Aboard Ships, 1794, HL/PO/JO/lO/7/982, HLRO, Westminster; Peter Potter to William Davenport, February 21,1784, Letters from Captain Peter Potter to William Davenport & Co., 1783— 1784, D/DAV/13/1/3, МММ.

352. На основании информации Томаса Сандерса и Вильяма Стила (1750), НСА 1/58, ff. 1-10.

Исход дела неизвестен, но расстрел мятежников не был маловероятным. См. TSTD, #17198.

353. Несколько лет назад, когда Сандерсон работал помощником капитана на работорговом корабле, на него подали в суд за избиение матроса двухдюймовым канатом. См.: Thomas Powell v. Eustace Hardwicke, 1739, HCA 24/139.

354. Мятежники иногда отправляли капитана и других офицеров на берег, как это сделали люди с «Антилопы». Некоторые сажали их в шлюпку в открытом море (что означало почти верную смерть), а некоторое небольшое количество были убиты сразу. Эта глава основана на выборке из 37 мятежей, имевших место между 1719 и 1802 гг.

355. American Weekly Mercury. 1721. December 7. См. TSTD, #75419.

356. Информация о Джоне Бикноре, Meeting of the Grand Court of Jamaica, January 19,1720, HCA 137/14, f. 9. Этот рейс корабля «Абингтон» в TSTD не указан, но обозначен следующий . См. #16257.

357. Examination of Thomas Williams (1734), HCA 1/56, f. 90; Powell v. Hardwicke (1738), HCA 24/139. Первое упоминание о мятеже на корабле «Бакстон» появилось в American Weekly Mercury 26 сентября 1734 г.. См. также: Boston News-Letter. 1734. October 3; TSTD, #16758, и о корабле «Жемчужина» #16870. Рассказ о многочисленных убийствах топорами на борту корабля «Вильгельм» в 1767 г. в Бристоле см.: Boston News-Letter and New-England Chronicle. 1767. April 10; TSTD, #17634.

358. О корабле «Тьюксбери» см.: The Tryals of Seven Pyrates, viz. James Sweetland, John Kennelly, John Reardon, James Burdet, William Buckley, Joseph Noble, and Samuel Rhodes, for the Murder of Capt. Edw. Bryan of the Tewksbury of Bristol; and Running Away with, the said Ship, November 2. Bristol, 1738; Boston Gazette. 1738. March 13; Proceedings of a Court of Admiralty held at Cape Coast in Africa the 19th November 1737 for the Trials of James Sweetland and other for Murder & Piracy. HCA 1/99, ff. 1-4.

В других случаях капитан или помощник были убиты матросами в спонтанном акте мести, без попытки захватить корабль. На корабле «Прекрасная дева», плывшем из Бристоля в 1792 г., «черный человек по имени Джо или Куджо, вместе с Джоном Диксоном и Джоном Оуэнсом», убили помощника Роберта Миллагана. См.: Times. 1794. November 8.

359. Maryland Gazette and News Letter. 1766. October 16, reprinted: Donnan II. P. 528-529; Connecticut Journal. November 17,1769, New London Gazette. 1769. December 15. Cm. TSTD, #17691 (Black Prince).

О мятеже, во время которого матросы убили капитана и пытались свалить его смерть на восстание рабов, см.: New-York Gazette. 1765. March 11.

360. Christopher E. Slave-Trade Sailors. P. 127-132; Interview of James Towne // Substance. 56; Information of Hector McNeal (November 1731), HCA 1/56, f. 44.

361. Моряки иногда дезертировали, надеясь получить заработную плату, убежав из портов Вест-Индии или Америки в Англию, где не хватало рабочих рук. См.: Rediker М. Between the Devil and the Deep Blue Sea. P. 136-138.

362. Testimony of Lord Rodney, 1790 // HCSP, 72:182-183. Подобные свидетельства см. Testimony of Sir George Young // HCSP, 69:155; Testimony of Sir George Young, 1790 // HCSP, 73:211-212; Testimony of Thomas Clappeson, 1791 // HCSP, 82:214.

363. Lord Sheffield. Observations. P. 18; Captain Francis Pope to Abraham Redwood, Antigua, May 24, 1740 // Donnan III. P. 135; Miles Barber to James Penny, March 11, 1784, Baillie v. Hartley, exhibits regarding the Slave Ship Comte du Nord and Slave Trade, E 219/377, NA. См. также: Samuel and William Vernon to Captain John Duncan, Newport, April 8, 1771: «Если у вас больше рабочих рук, чем необходимо, и вы можете отпустить их на хороших условиях, то лучше всего сделать это и избежать всех возможных расходов на вашем судне». См.: Donnan III. Р. 248.

О судебных исках, поданных моряками, брошенными работорговцами в Вест-Индии, см.: Soudin v. Demmerez (1720), HCA 24/133; Fernando v. Moore (1733), HCA 24/138.

364. Interview of Ellison // Substance. P. 41; Interview of Towne // Substance. P. 60. См. также: William James, 1789 // HCSP, 68:139; Testimony of John Ashley Hall // HCSP, 72:233; Testimony of James Morley // HCSP, 73:164,168.

365. Testimony of John Simpson // HCSP, 82:44 (Barbados); Testimony of Robert Forster, 1791 // HCSP, 82:134 (Dominica, Grenada); Connecticut journal. 1784. December 22 (Charleston); Hercules Ross, 1791 // HCSP, 82:260; Testimony of Mark Cook, 1791 // HCSP, 82:199 (Jamaica).

366. Three Years Adventures. P. 137; Testimony of James Towne // HCSP, 82:30.

367. Первым исследовал это событие R. Brooke, Liverpool as it was, который плодотворно использует статьи лондонских газет. Лучшим исследованием этой забастовки остается спустя почти полвека: Rose R. В. A Liverpool Sailors’ Strike in the Eighteenth Century. P. 85-92. Другими владельцами «Дерби» были Джон Йейтс, Сэм Паркер и Томас Данн. См. TSTD, #92523.

368. Этот и предыдущий абзац опираются на две статьи лондонских газет: Gazetteer and New Daily Advertiser, September 4, 1775, и Morning Chronicle and London Advertiser, September 4, 1775. И Брук, и Роуз (цитированные выше) повторяют ошибку, которая появилась в нескольких газетных статьях, что Йейтс был капитаном «Дерби», а не одним из его владельцев. Роуз также говорит, что марш протеста моряков состоялся в субботу утром, 26 августа, но другие источники доказывают, что он произошел в понедельник.

369. Gazetteer and New Daily Advertiser. 1775. September 4.

370. Information of James Waring , September 4, 1775, Records of the County Palantine of Lancaster, PL 27/5, NA; Morning Chronicle. 1775. September 4.

Сведения о Томасе Стэйнфорте были получены Бруком из устного рассказа его сына Сэмюэла, см. Brook R. Liverpool as it was. P. 339.

371. Оценки количества орудий, использованных моряками, колебались от двух до шести.

372. Information of Richard Downward the Younger, September 2, 1775, PL27/5; Gazetteer. 1775. September 4 and 6. Были ли это моряки, или люди, пытающиеся защитить биржу, источник не говорит.

373. Information of William Sefton , September 3, 1775, PL 27/5; Morning Chronicle. 1775. September 8; Gazetteer. 1775. September 8.

374. Morning Chronicle. 1775. September 8; 1775. September 11; Gazetteer and New Daily Advertiser. 1775. September 6. Много лет спустя Ричард Брук беседовал с кем-то, кто «принимал участие в нападении на дом мистера Рэдклиффа». Этот человек рассказал ему о находке «мякины», это слово низы потом долго использовали в качестве прозвища мистера Рэдклиффа. Сын мистера Рэдклиффа позже подтвердил эту историю. См.: Brooke R. Liverpool as it was. P. 341.

375. Morning Chronicle. 1775. September 4; 1775. September 8; Gazetteer. 1775. September 6; Information of John Huddleston, September 1, 1775; Information of John Adams, September 2,1775, PL 27/5; Brooke R. Liverpool as it was. P. 341; Williams G. History of the Liverpool Privateers and Letters of Marque: With An Account Of The Liverpool Slave Trade, 1744-1812. London, 1897; rpt. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2004. P. 557.

376. Morning Chronicle. 1775. September 4; Daily Advertiser. 1775. September 5; Information of Thomas Middleton , September 28,1775, PL 27/5; Chester Chronicle. 1775. September 4.

377. Information of Thomas Blundell , September 2, 1775; Information of Anthony Taylor, September 2, 1775; Information of Henry Billinge, September 27, 1775, all in PL 27/5; Morning Chronicle. 1775. September 8.

378. Information of Cuthbert Bisbronney, September 2, 1775; Information of William Stanistreet, September 2,1775.

379. Morning Chronicle. 1775. September 11; Council Book of the Corporation, 1775. Vol.2. P. 717-718, цит.: Brooke R. Liverpool as it was. P. 345.

380. Snelgrave W. A New Acccount. P. 162-163. Cm.: Christopher E. Slave-Trade Sailors. Ch. 6.

381. Testimony of John Simpson, 1791 // HCSP, 82:42; Interview of George Millar // Substance. P. 3; Testimony of Sir George Young // HCSP, 73:136; Three Years Adventures. P. 41; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 56; Testimony of Richard Story, 1791 // HCSP, 82:13; Interview of Thompson // Substance. P. 24.

На суде в 1701 г. утверждалось, что Джон Бэбб разрешил матросам брать пищу рабов, после чего многие умерли. См.: John Babb v. Bernard Chalkley (1701), HCA 24/127.

382. Сокращение заработной платы в Ливерпуле в августе 1775 г. было вторым за короткий период времени. Еще в середине июня 1775 г. матросы на работорговых кораблях, выходивших из Ливерпуля, получали обычную норму в 40 шиллингов в месяц. См.: Wage Book for the voyage of the ship Dalrymple from Dominica to Liverpool, Patrick Fairweather, Master, 1776, William Davenport Archives, Maritime Archives & Library, D/DAV/3/3, МММ. См. также: TSTD, #91988.

383. Newport Mercury. 1763. July 18.

384. An Account of the Life, P.22-24. О плавании корабля «Верный Джордж» см.: Newport Mercury. 1763. July 18.

385. Piersen W. D. White Cannibals, Black Martyrs: Fear, Depression, and Religious Faith as Causes of Suicide Among New Slaves // Journal of Negro History. 1977. No 62. P. 47-59.

386. Mintz S. W., Price R. The Birth of African-American Culture: An Anthropological Perspective. Orig. publ. 1976; rpt. Boston: Beacon Press, 1992; Gomez M. A. Exchanging Our Country Marks: The Transformation of African Identities in the Colonial and Antebellum South. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1998; Smallwood S. E. Saltwater Slavery: A Middle Passage from Africa to American Diaspora. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006.

387. Testimony of George Millar, 1790 // HCSP, 73:394; Testimony of William Littleton, 1789 // HCSP, 68:299;Rob/'nsonS.ASailor Boy’s Experience aboard a Slave Ship in the Beginning of the Present Century. Orig. publ. Hamilton, Scotland: William Naismith, 1867; rpt. Wigtown, Scotland: G. C. Book Publishers Ltd., 1996. P. 55; Atkins J. A Voyage to Guinea, Brasil, and the West Indies; In His Majesty’s Ships, the Swallow and Weymouth. London, 1735; rpt. London: Frank Cass & Co., 1970. P. 180.

388. Three Years Adventures. P. 84; Matthews J. A Voyage to the River Sierra Leone, on the Coast of Africa, containing an Account of the Trade and Productions of the Country, and of the Civil and Religious Customs and Manners of the People; in a Series of Letters to a Friend in England. London: B. White and Son, 1788. P. 151-152.

389. Testimony of Thomas Poplett, 1789 // HCSP, 69:26; Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 78; Testimony of Thomas King, 1789 // HCSP, 68:333; Captain William Snelgrave. A New Account of Some Parts of Guinea and the Slave Trade. London, 1734; rpt. London: Frank Cass & Co., 1971. P. 171—172; Three Years Adventures. P. 95-96, 125; Testimony of James Fraser, 1790 // HCSP, 71:34. См. также: Rice A. J. Radical Narratives of the Blacky Atlantic. London: Continuum, 2003. P.120-146.

390. Snelgrave W. A New Account. P. 163; Testimony of Fraser, 1790 // HCSP, 71:34.

391. Riland R. J. Memoirs of a West-India Planter, Published from an Original MS. With a Preface and Additional Details. London: Hamilton, Adams & Co., 1827. P. 20-24; Testimony of Ecroyde Claxton, 1791 // HCSP, 82:34.

Работорговец Джон Фонтейн свидетельствовал в 1789 г.: «Это зависит от того, к какому народу они принадлежат. Данко никогда не заковывают в кандалы — они снабжают большим количеством рабов. Фанти всегда заковывают в кандалы. Ашанти и другие народы — по необходимости, и в соответствии с совершенным ими преступлением». См.: HCSP, 69:269.

392. Terry R. Some Old Papers Relating to the Newport Slave Trade // Newport Historical Society, Bulletin 62.1927. P. 23.

393. Medical Log of Slaver the ‘Lord Stanley,’ 1792, by Christopher Bowes, MS. 129. d.27., Royal College of Surgeons, London. О нумерации тел см.: Smallwood S. E. Saltwater Slavery. P. 178.

394. Journal of the Ship Mary, 1795-96 // Donnan III. P. 375. Cm. также: Three Years Adventures, Memoirs of Crow. P. 38, 40; Testimony of Fraser, 1790 // HCSP, 71:45; Testimony of Alexander Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:294.

395. Boston Weekly News-Letter. 1737. September 1, Boston Gazette. 1762. November 22; ParkM. Travels into the Interior of Africa, Performed under the Direction and Patronage of the African Association, in the Years 1795, 1796, and 1791 / ed. Kate Ferguson Marsters. Orig. publ. 1799; rpt. Durham and London: Duke University Press, 2000. P. 305.

396. Pennsylvania Gazette. 1741, July 30; Royal Georgia Gazette. 1781. June 14; Testimony of Peter Whitfield Branker // HLSP, 3:190. См. также: Testimony of Captains Richard Pearson and John Olderman // Ibid., 121, 151. О других случаях, когда невольники участвовали в сражениях с каперами , см.: Boston Weekly News-Letter. 1760. July 31; Massachusetts Spy: Or, the Worcester Gazette. 1798. April 4; Commercial Advertiser. 1805. July 19; American Mercury. 1806. October 2; Testimony of James Penny, 1789 // HCSP, 69:117; Memoirs of Crow. P. 102.

397. Enquirer. 1804. September 26; Barker R. The Unfortunate Shipwright, or. Cruel Captain, being a Faithful Narrative of the Unparalleled Sufferings of Robert Barker, Late Carpenter on board the Thetis Snow of Bristol; on a Voyage from thence to the Coast of Guinea and Antigua. Orig. publ. 1760; new edition, London, “printed for the SUFFERER for his own Benefit; and by no one else”, 1775. P. 20; Testimony of John Olderman // HLSP, 3:150; Captain James Penny to Miles Barber, July 24, 1784, Baillie v. Hartley, exhibits regarding the Slave Ship Comte du Nord and Slave Trade; schedule, correspondence, accounts, E 219/377, NA; Newport Mercury. 1765. November 18.

398. Barque Eliza’s Journal, Robert Hall, Commander, from Liverpool to Cruize 31 Days & then to Africa & to Demarary; mounts 14 Nine & Six Pounders, with 31 Men & boys. Royal African Company Records, T70/1220, NA; Testimony of Peter Whitfield Branker // HLSP, 2:119; Testimony of John Ashley Hall // HCSP, 72:233,273.

399. Testimony of Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:303; Testimony of Fraser, 1790 // HCSP, 71:28.

400. Three Years Adventures. P. 116-17; Testimony of John Ashley Hall, 1790 // HCSP, 72:230.

401. Falconbridge A. An Account of the Slave Trade. P. 26.

402. Testimony of James Bowen, 1789 // HCSP, 69:125; Testimony of John Knox, 1789 // HCSP, 68:158.

403. Captain John Adams. Sketches taken during Ten Voyages to Africa, Between the Years 1786 and 1800; including Observations on the Country between Cape Palmas and the River Congo; and Cursory Remarks on the Physical and Moral Character of the Inhabitants. London, 1823; rpt. New York: Johnson Reprint Corporation, 1970. P. 9.

404. Voyage to Guinea, Antego, Bay of Campeachy, Cuba, Barbadoes, &c. (1714-1723), Add. Ms. 39946, ff. 9-10, BL; Mouser B., ed. The Log of the Sandown. P. 103; The Slave Trade at Calabar, 1700-1705 // Donnan II. P. 15; Information of James Towne // Substance. P. 236.

405. Falconbridge A. An Account of the Slave Trade. P. 28; Examination of Rice Harris (1733), HCA 1/56, ff. 73-74; Testimony of James Arnold, 1789 // HCSP, 69:126.

406. Aubrey T. The Sea-Surgeon, or the Guinea Man’s Vade Месит. In which is laid down, The Method of curing such Diseases as usually happen Abroad, especially on the Coast of Guinea: with the best way of treating Negroes, both in Health and in Sickness. Written for the Use of young Sea-Surgeons. London, 1729. P. 129-32; Atkins J. AVoy age to Guinea. P. 60; Testimony of Trotter, 1790 // HCSP, 73:84-85.

Много случаев отношения к смерти среди африканцев исследовано с большим пониманием, см.: Brown V. The Reaper’s Garden: Death and Power in the World of Atlantic Slavery. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, forthcoming.

См. также: Kiple K. F. The Caribbean Slave: A Biological History. Cambridge: Cambridge University Press, 1984. P. 1-75.

Полезным резюме обширных исследований о смертности в работорговле является работа: Klein Н. S. The Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 130-142.

407. Testimony of Fraser, 1790 // HCSP, 71:58; Falconbridge A. An Account of the Slave Trade. P. 32; Testimony of Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:303.

408. Extracts of such Journals of the Surgeons employed in Ships trading to the Coast of Africa, since the first of August 1788, as have been transmitted to the Custom House in London, and which relate to the State of the Slaves during the Time they were on Board the Ships. Slave Trade Papers, 3 May 1792, HL/ PO/JO/10/7/920; Log-books, etc. of slave ships, 1791-7. Main Papers, 17-19 June 1799, Hl/PO/JO/10/7/1104; Certificates of Slaves Taken Aboard Ships, 1794, HL/PO/JO/lO/7/982, все находятся в HLRO.

Следует отметить, что далеко не все врачи перечислили причины смерти; архивы содержат более восьмидесяти шести журналов. Некоторые из этих журналов (хотя и не все) легли в основу исследования Ричарда X. Штекеля и Ричарда А. Йенсена: Steckel R. Я, Jensen R. A. New Evidence on the Causes of Slave and Crew Mortality in the Atlantic Slave Trade // Journal of Economic History. 1986. No 46. P. 57-77.

409. Trotter T. Observations on the Scurvy, with a Review of the Theories lately advanced on that Disease; and the Theories of Dr. Milman refuted from Practice. London, 1785; Philadelphia, 1793. P. 14; Captain James Penny to Miles Barber, July 1,1784, Baillie v. Hartley, E 219/377, NA; Case of the Mermaid, July 10, 1739 // Donnan III. P. 51-52; Philmore J. Two Dialogues on the Man-Trade. London, 1760. P. 34-35; Fnedenberg Z. B. Medicine Under Sail. Annapolis, Md.: Naval Institute Press, 2002.

О медицинском журнале, в котором корабельный врач Кристофер Боуз вел учет больных на борту «Лорда Стэнли» в 1792 г., см.: Medical Log of Slaver the ‘Lord Stanley’, 1792.

Боуз лечил 33 человек: 24 мужчин, 3 мальчиков, 3 женщин и 3 девочек — от различных недугов, среди которых диарея, тремор, дизентерия, лихорадка, боли (кишечник, грудь, колено, лодыжка, голова), 16 из них умерли: трое на берегу и тринадцать во время Среднего пути (из 392 человек на борту). Этот корабль имел сравнительно низкий уровень смертности — чуть более 4%. См.: TSTD, #82365.

410. Anonymous Account, Add. Ms. 59777B, f. 39V; Owen N. Journal of a Slave-Dealer: A View of Some Remarkable Axedents in the Life of Nics. Owen on the Coast of Africa and America from the Year 1746 to the Year 1757 / ed. Eveline Martin. Boston: Houghton Mifflin, 1930. P. 90; Winterbottom T. An Account of the Native Africans in the Neighbourhood of Sierra Leone, to which is added An Account of the Present State of Medicine among them. London, 1803; rpt. London: Frank Cass & Co., 1969, Vol. I. P.236.

См. также: Atkins f. A Voyage to Guinea. P. 79, 101; Matthews J. A Voyage to the River Sierra Leone. P. 123; Curtin Ph. Epidemiology and the Slave Trade // Political Science Quarterly. 1968. No 83. P. 190-216; Kiple K., Higgins B. Mortality Caused by Dehydration during the Middle Passage // J. Inikori, S. Engerman, eds. The Atlantic Slave Trade: Effects on Economies, Societies, and Peoples in Africa, the Americas, and Europe. Durham, N.C.: Duke University Press, 1992. P. 322-331; Sheridan R. B. The Guinea Surgeons on the Middle Passage: The Provision of Medical Services in the British Slave Trade // International Journal of African Historical Studies. 1981. No 14. P. 601-625; Fett Sh. Wording Cures: Healing, Health, and Power on Southern Slave Plantations. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002.

411. Richard Simsons Voyage to the Straits of Magellan & S. Seas in the Year 1689. Sloane 86, BL, f. 57; Smith W. A New Voyage to Guinea: Describing the Customs, Manners, Soil, Climate, Habits, Buildings, Education, Manual Arts, Agriculture, Trade, Employments, Languages, Ranks of Distinction, Habitations, Diversions, Marriages, and whatever else is memorable among the Inhabitants. London, 1744; rpt. London: Frank Cass &Co., 1967. P. 28; Snelgrave W. A New Account. P. 187-188; Atkins J. Voyage to Guinea. P. 72.

Джон Адамс также использовал аналогию с Вавилонской башней при обсуждении разнообразия западноафриканских языков. См.: Adams J. Sketches taken during Ten Voyages to Africa. P. 64. См. также: Thornton J. Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400-1800. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; 2nd ed., 1998. P. 19-20,183-205.

412. Snelgrave W. A New Account. P. 177-80; Testimony of Claxton // HCSP, 82:36; Testimony of Fraser // HCSP, 71:13; Testimony of Falconbridge // HCSP, 69:48.

413. (Thomas Thompson). Memoirs of an English Missionary to the Coast of Guinea. London, 1788. P. 28-29.

414. Testimony of James Rigby, 1799 // HSLP, 3:88; [Thompson 71]. Memoirs. P. 28-29; Testimony of William Mcintosh, 1789 // HCSP, 68:194; Winterbottom T. An Account of the Native Africans. 1:11 ; Thornton J. Africa and Africans. Ch. 7.

См. также: Окоп Edet Uya. The Middle Passage and Personality Change Among Diaspora Africans // J. E. Harris, ed. Global Dimensions of the African Diaspora. Washington, D.C.: Howard University Press, 1993, 2nd ed. P. 87.

415. Falconbridge A. I I HCSP, 72:294; Linebaugh P. All the Atlantic Mountains Shook // Labour / Le Travail. 1982. No 10. P. 87-121.

416. Robinson S. A Sailor Boy’s Experience. P. 78; Three Years Adventures. P. 136. См. также: Testimony of Olderman // HLSP, 3:175; Matthews J. A Voyage to the River Sierra Leone. P. 99; Testimony of Trotter // HCSP, 73:84.

417. Three Years Adventures. P. 11-12,120,93-94.

418. Testimony of Robert Norris, 1789 // HCSP, 68:7.

419. Interview of Mr. Janverin // Substance. P. 249.

420. Testimony of Arnold // HCSP, 69:126; Testimony of Claxton // HCSP, 82:36.

421. Snelgrave W. A New Account, introduction; Three Years Adventures. P. 131-32; Testimony of Robert Heatley, 1789 // HCSP, 69:123.

422. Riland R. J. Memoirs of a West-India Planter. P. 58-59; Thomas Clarkson to Comte de Mirabeau, November 8, 1789, ff. 1-2, Papers of Thomas Clarkson, Huntington Library, San Marino, California. См. также: Falconbridge A. An Account of the Slave Trade. P. 30; Testimony of Falconbridge // HCSP, 72:307; Testimony of Ellison // HCSP, 73:376; Testimony of James Towne, 1791 // HCSP, 82:22; Testimony of Claxton // HCSP, 82:36.

423. Testimony of David Henderson, 1789 // HCSP, 69:139; Testimony of Arnold I I HCSP, 69:127.

424. Bly A. Y. Crossing the Lake of Fire: Slave Resistance During the Middle Passage, 1720-1842 // Journal of Negro History. 1998. No 83. P. 178-86; Rathbone R. Resistance to Enslavement in West Africa // De la traite a I’esclavage: actes du colloque international sur la traite des noirs / ed. Serge Daget. Nantes, 1988. P. 173-184.

425. Riland R. J. Memoirs of a West-India Planter. P. 52; Testimony of James Morley, 1790 // HCSP, 73:160-61

426. Testimony of Isaac Parker, 1790 // HCSP, 73:124-25, 130, #91135

427. Edward Fentiman v. James Kettle (1730), HCA 24/136; TSTD, #76618. О других доказательствах того, что невольники прекращали есть, если с ними плохо обращаются, см.: Testimony of James Towne, 1791 // HCSP, 82:21. Пример, когда порабощенные прибегли к коллективной — и успешной — голодовке в поддержку подвергшегося жестокому обращению африканского переводчика на борту корабля, см.: The Deposition of John Dawson, Mate of the Snow Rainbow, 1758 // Donnan IV. P. 371-372.

428. Aubrey T. The Sea-Surgeon. P. 128. Есть мнение, что насилие не порабощало волю невольников , см.: Interview of Janverin // Substance. P. 249.

429. Snelgrave S. A New Account. P. 190; Anecdote IX (author unnamed) // Substance. P. 315-316; Jones v. Small, Law Report // Times. 1785. July 1.

430. Voyage to Guinea, Add. Ms. 39946, f. 8 (TSTD, #75489); Memoirs of Crow. P. 44; James Hogg to Humphry Morice, March 6, 1732, Humphry Morice Papers, Bank of England Archives, London.

431. Connecticut Journal. 1786. February 2; Testimony of Falconbridge, 1790 // HCSP, 72:307-308; Extract from a Letter on Board the Prince of Orange, April 7, 1737 // Boston News-Letter. 1737. September 15.

432. Testimony of Isaac Wilson, 1790 // HCSP, 72:281; Testimony of Claxton // HCSP, 82:35-36; Pennsylvania Gazette. 1788. May 21 (статья Гэнди, но без подписи). Кларксон пересказал свою историю в письме к Мирабо от 9 декабря 1789 г.: Papers of Clarkson, Huntington Library. О корабле Zong см.: Granville Sharp to the Lords Commissioners of the Admiralty, London, July 2, 1783, Documents Related to the Case of the Zong of 1783, Manuscripts Department, REC/19, f. 96, NMM.

433. Testimony of Wilson and Falconbridge // HCSP, 72:279, 300; Log of the Brig Ranger, Captain John Corran, Master, 1789-1790, 387 MD 56, LRO; [John Wells]. Journal of a Voyage to the Coast of Guinea, 1802, Add. Ms. 3, 871, f. 15, Cambridge University Library; Testimony of Mr. Thompson // Substance. P. 207.

434. Extract of a letter to Mr. Thomas Gatherer, in Lombard Street; dated Fort-James, River Gambia, April 12, 1773, Newport Mercury. 1773. December 27; Independent Journal. 1786. April 29. Пример такого взрыва на французском работорговом корабле см.: Newport Mercury. 1792. March 3. О других случаях массовых самоубийств после неудачных мятежей см.: Newport Mercury. 1765. November 25; Connecticut Journal. 1768. January 1; The Log of the Unity, 1769-1771, Earle Family Papers, D/EARLE/1/4, МММ; Providence Gazette; and Country Journal. 1791. September 10.

435. См. ссылку 408 выше.

436. О решении закона см.: Jones v. Small, Law Report // Times. 1785. July 1. Подобно другим формам сопротивления, прыжки за борт были распространены от Атлантического океана до метрополии, где различные писатели увековечивали в поэзии выбор смерти вместо бесчестного рабства. Широко известная аболиционистская поэма «Жалоба негра», написанная совместно, но анонимно ливерпульскими патрициями Уильямом Роско и доктором Джеймсом Карри, говорит об африканском герое Маратане: «Завтра белый человек напрасно // будет гордо считать меня своим рабом! // О мои оковы, я выбираю главное — // и устремляюсь в Царство храбрых». См.: Dr. James Currie to Admiral Sir Graham Moore, 16 March 1788, 920 CUR 106, Papers of Dr. James Currie, LRO. Поэма впервые была опубликована в World и позже была перепечатана в США. См.: Federal Gazette, and Philadelphia Evening Post. 1790. April 8. Об этом же у Роско в его The Wrongs of Africa (London, 1788). См. Basker J. G. Amazing Grace: An Anthology of Poems About Slavery, 1660-1810. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2002.

437. Testimony of Ellison // HCSP, 73:374 . Классическая статья на эту тему : Greene L. Mutiny on the Slave Ships // Phylon. 1944. No 5. P. 346-354. См. также важную работу: Taylor E. R. If We Must Die: Shipboard Insurrections in the Era of the Atlantic Slave Trade. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2006.

438. Testimony of Arnold // HCSP, 69:130. Снелгрейв (A New Account. P. 167) с удивлением отметил, что всего 20 человек подняли мятеж на борту «Графа Галли» в 1704 г. Действительно, их число иногда было меньше. Мятежники иногда ошибались, рассчитывая, что, когда бунт начнется, остальные к ним присоединятся.

439. Times. 1785. July 1; Log of the Unity, Earle Family Papers, D/ EARLE/1/4; Connecticut Journal. 1786. February 2; Testimony of Robert Hume, 1799 // HLSP, 3:110; Testimony of Trotter // HCSP, 73:87; Atkins J. A Voyage to Guinea. P. 72-73.

О мальчике см.: Extract of a letter to Mr. Thomas Gatherer, April 12, 1773 // Newport Mercury. 1773. December 27. Cm. также: Uya. The Middle Passage and Personality Change. P.91.

440. Three Years Adventures. P. 96; Snelgrave S. A New Account. P. 77; Testimony of Fountain // HCSP, 68:273; Thornton J. Warfare in Atlantic Africa. P. 140.

441. Pennsylvania Gazette. 1754. May 16. О случаях, когда невольники использовали европейское оружие в ходе восстания, см. Lieutenant Governor Thomas Handasyd to the Board of Trade and Plantations, from Jamaica, October 5, 1703 // Donnan II. P. 4; Boston News-Letter. 1731. May 6 (также Boston Gazette. 1731. April 26); Bath Journal. 1749. December 18; Boston Gazette. 1756. October 4; Pennsylvania Gazette. 1764. May 31; New London Gazette. 1772. December 18; Newport Mercury. 1773. December 27; William Fairfield to Rebecca Fairfield, Cayenne, April 23,1789 // Donnan III. P. 83; Providence Gazette; and Country Journal. 1791. September 10; Massachusetts Spy: Or, the Worcester Gazette. 1798. April 4; Federal Gazette & Baltimore Daily Advertiser. 1800. July 30; Newburyport Herald. 1808. March 22.

По оценкам Иникори, в период с 1750 по 1807 г. в Западную Африку ежегодно ввозилось от 150 000 до 200 000 единиц оружия, в то время как Ричардс оценивает это число в 283 000 — 394 000 единиц. См.: Inikori J. The Import of Firearms into West Africa 1750-1807. P. 348; Richards W. A. The Import of Firearms into West Africa in the Eighteenth Century. P. 43-44.

442. Smith W. A New Voyage to Guinea. P. 28. О короманти см.: Trotter T. Observations on the Scurvy. P. 23; Falconbridge A. An Account of the Slave Trade. P. 70. См. также: Snelgrave W. A New Account. P. 168-169, 177-178. О народе ибибио см.: Memoirs of Crow. P. 98-99,200-201.

Дэвид Ричардсон предположил, что невольники из сенегальского региона (наряду с людьми Сьерра-Леоне и Наветренного берега) чаще других поднимали мятежи, недалеко от них были народы Золотого берега. См.: Richardson D. Shipboard Revolts, African Authority, and the Atlantic Slave Trade // William and Mary Quarterly. 2001. No 58. 3rd ser. P. 76-77.

443. Felix Farley’s Bristol Journal. 1753. March 24.

444. Smallwood S. E. Saltwater Slavery. P. 123.

445. Newburyport Herald. 1801. December 4.

446. Boston Post Boy. 1750. August 13.

447. Pennsylvania Gazette. 1732. November 9; Atkins J. A Voyage to Guinea. P. 175-176; см. также: Three Years Adventures. P. 103.

448. Boston News-Letter. 1729. September 18; TSTD, #77058; Bath Journal. 1749. December 18; TSTD, #90233.

449. American Mercury. 1785. January 31.

450. Testimony of Ellison // HCSP, 73:375; Snelgrave S. A New Account. P. 167, 173; Anecdote I (author unnamed) // Substance. P. 311; Testimony of Arnold // HCSP, 69:134.

451. Testimony of Towne, 1791 // HCSP, 82:21; Richardson D. Shipboard Revolts. P. 82-90.

452. Boston News-Letter. 1731. September 9; Richardson D. Shipboard Revolts. P. 74-75.

453. Clarkson T. An Essay on the Slavery and Commerce of the Human Species, particularly The African, translated from a Latin Dissertation, which was honoured with the First Prize in the University of Cambridge for the Year 1785, with Additions. London, 1786; rpt. Miami, Fla.: Mnemosyne Publishing Co., 1969. P. 88-89.

454. Newburyport Herald. 1801. December 4; Clarkson to Mirabeau, December 9, 1789, ff. 1-2, Papers of Clarkson, Huntington Library.

455. Piersen W. D. White Cannibals, Black Martyrs. P. 147-159.

456. Anonymous Account, Add. Ms. 59777B, ff. 40-41, Testimony of John Douglas, 1791 // HCSP, 82:125; Michael Mullin , Africa in America: Slave Acculturation and Resistance in the American South and British Caribbean, 1736-1831. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 1992. P. 66-69; Smallwood S. E. Saltwater Slavery. P. 147.

См. также интересный обзор: Isichei E. Transformations: Enslavement and the Middle Passage in African American Memory // E. Isichei. Voices of the Poor in Africa. Rochester, N.Y.: University of Rochester Press, 2002. P. 77-85.

457. Voyage to Guinea, Add. Ms. 39946, ff. 9-10; Testimony of Millar // HCSP, 73:394; Hawkins J. A History of a Voyage to the Coast of Africa. P. 108; Clarkson T. An Essay on the Slavery and Commerce of the Human Species. P. 143-144; Times. 1790. February 2; Atkins J. A Voyage to Guinea. P. 175-176.

458. Anonymous Account, Add. Ms. 59777B, ff. 40-41V.

459. Testimony of Claxton, 1791 // HCSP, 82:35; Snelgrave S. A New Account. P. 183-184; Memoirs of Crow. P. 26.

Снелгрейв добавил, что ни человек, которого казнили, ни кто-либо из других короманти (с Золотого берега) не верили в возвращение после смерти, но что «многие из тех, кто был на борту из других стран, имели такое мнение».

460. Clarkson to Mirabeau, December 9, 1789, f. 1, Papers of Clarkson, Huntington Library.

461. Thornton J. Africa and Africans. P. 195.

462. Three Years Adventures. P. 80-82; Testimony of William James // HCSP, 69:49; Testimony of Wilson // HCSP, 72:281— 282; Testimony of Arnold // HCSP, 69,50,137-138; Testimony of Trotter // HCSP, 73:97,99-100.

О случае с женщиной, которая покинула невольничий корабль и нашла своего мужа, от которого ее оторвали два года назад, см.: Sun, 1805. November 18.

463. Matthews J. A Voyage to the River Sierra Leone. P. 153; Interview of Bowen I I Substance. P. 230.

Обратите внимание на комментарий Джона Торнтона о широко распространенном среди западноафриканских культур умении взаимодействовать с «чужеземцами»: Africa and Africans. Р. 218.

464. Winterbottom Т. An Account of the Native Africans. 1:212; Three Years Adventures. P. 126.

Уинтерботтом также рассказал историю своего друга на Ямайке, который встретил африканца, возвращавшегося домой поздно вечером «с коробкой на голове». В ней находилось «сердце его товарища по кораблю, которое он нес в поместье в нескольких милях отсюда, где жило несколько друзей покойного, чтобы они могли поплакать над ним. Он сказал, что уже плакал над телом прошлой ночью, когда предавал его земле, и теперь он намерен присоединиться к своим друзьям, которые жили в отдалении, и вместе повторить ту же церемонию» (1:212-13). См. также: Uya. The Middle Passage and Personality Change. P.93.

Я хотел бы поблагодарить моих коллег Джерома Бранша и Шелома Гудена за ценное обсуждение этой темы.

465. Testimony of Falconbridge // HCSP, 72:308; Testimony of Ellison // HCSP, 73:381.

466. Testimony of Trotter // HCSP, 73:88; Interview of Bowen // Substance. P. 230; Extract of a letter from Charleston to the Editor of the Repertory, dated March 8th // Massachusetts Spy, or Worcester Gazette. 1804. April 4.

Автор думал, что эти трое могли быть сестрами, но, похоже, изменил свое мнение на «подруг».

467. Testimony of Thomas King, 1789 // HCSP, 68:333; Testimony of Arnold // HCSP, 69:50. О примерах Адама и Евы см.: Mouser В. The Log of the Sandown. P. 64; An Account of the Life. P. 29. См. также: DieneD., ed. From Chains to Bonds: The Slave Trade Revisited. Oxford: Berghahn, 2001.

468. В течение 1788-1789 гг. невольничьи суда совершили 197 рейсов из британских портов, 19 рейсов из американских портов. Данные, полученные из TSTD.

469. Clarkson Т. History. Vol. И. Р. 111.

470. Cooper Т, Esq. Letters on the Slave Trade: First Published in Wheelers Manchester Chronicle and since re-printed with Additions and Alterations. Manchester, 1787. P. 3-5.

О новых исследованиях возникновения и ранней истории этого движения см.: Brown С. Moral Capital: Foundations of British Abolitionism. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006.

471. Блестящие современные исследования корабля см.: Oldfield J. R. Popular Politics and British Anti-Slavery: The Mobilisation of Public Opinion against the Slave Trade, 1787-1807. London: Frank Cass & Co., 1998. P. 99-100, 163-166; Lapsansky Ph. Graphic Discord: Abolitionist and Antiabolitionist Images I IJ. Y. Fagan, J. C. Van Home, eds. The Abolitionist Sisterhood: Women’s Political Culture in Antebellum America. Ithaca and London: Cornell University Press, 1994. P. 201-230; Finley Ch. Committed to Memory: The Slave-Ship Icon and the Black-Atlantic Imagination // Chicago Art Journal. 1999. P. 2-21; WoodM. Imagining the Unspeakable and Speaking the Unimaginable: The ‘Description’ of the Slave Ship Broods and the Visual Interpretation of the Middle Passage // K. Ouinsey, N. E. Didicher, W. S. Skakoon, eds. Lumen: Selected Proceedings from the Canadian Society for Eighteenth-Century Studies. Edmonton: Academic Printing and Publishing. P. 211-245; Wood M. Blind Memory: Visual Representation of Slavery in England and America, 1780-1865. Manchester and New York: Manchester University Press, 2000. P. 14-77.

472. Admeasurement of the Ships at Liverpool from Captain Parrey’s Account, no date (1788), Liverpool Papers, Add. Ms. 38416, f. 209, BL; Dimensions of the following Ships in the Port of Liverpool, employed in the African Slave Trade // HCSP, 67.

473. Plan of an AFRICAN SHIP’S Lower Deck with NEGROES in the proportion of only One to a Ton. Plymouth, 1788. Оказывается, что репродукция T. Deeble Бристоля (17562/1, БРО) идентична плимутской. См. Plan and Sections of a Slave Ship. London: James Phillips, 1789; Clarkson T. History. Vol. III. Следует отметить, что за отправкой Парри в Ливерпуль в первую очередь стояли аболиционисты. Питт выступал против торговли, и его собственная цель в сборе данных о размерах невольничьих судов состояла в том, чтобы позволить аболиционистам и их союзникам в палате общин «обнаружить любые искажения» (которые представители Ливерпуля могли бы сделать во время слушаний о работорговле, проводимых по требованию короля Георга III в начале 1788 г.). См.: Clarkson Т. History. Vol. I. Р. 535-536; Meeting of April 22, 1788, Minutes of the Abolition Committee, Add. Ms. 21255, BL.

474. Dimensions of the following Ships in the Port of Liverpool // HCSP, 67.

Информация о плавании корабля «Брукс» появилась в TSTD, #80663-80673.

475. Plan of an AFRICAN SHIP’S Lower Deck.

476. Олдфилд отмечает, что Элфорд был другом Питта. См.: Popular Politics and British Anti-Slavery. P. 99.

477. План нижней палубы африканского корабля с неграми в пропорции приблизительно один на тонну (Филадельфия: Мэтью Кэри, 1789); план нижней палубы африканского корабля с неграми приблизительно один на тонну (New York: Samuel Wood, n.d.).

478. Филип Лапсански пишет: «Знаменитое изображение поперечного сечения невольничьего корабля, заполненного прикованными черными телами, лежащими на каждом доступном дюйме судна, было перепечатано бесчисленное количество раз на протяжении всей эпохи американского рабства». См.: Charles Crawford’s expanded edition of his pamphlet Observations on Negro Slavery. Philadelphia, 1790; Branagan T. The Penitential Tyrant. New York, 1807; различные издание «Истории» Кларксона и три издания памфлета Сэмюэла Вуда Mirror of Misery (1807,1811,1814). См.: Lapsansky Ph. Graphic Discord. P. 204.

479. Clarkson T. History I I Plan and Sections of a Slave Ship.

480. Отмеченное капитаном Парри число 609 невольников было до принятия закона Долбена.

481. Wood М. Blind Memory. Р. 29-32. Публикации общества по улучшению военно-морской архитектуры, см. гл. 2, примеч. 76.

Об изменениях в судостроительной отрасли см.: Linebaugh Р. The London Hanged: Crime and Civil Society in the Eighteenth Century. London: Allen Lane, 1991. Ch. 11.

482. Бывший капитан невольничьего судна, потом ставший торговцем, Джеймс Пенни свидетельствовал в июне 1788 г., что существует «средняя ширина 14 дюймов для взрослых, 12 дюймов для мальчиков и девочек». Testimony of James Penny, June 13 and 16,1788 // HCSP, 68:39.

483. Цит. no: Falconbridge A. An Account of the Slave Trade on the Coast of Africa. London, 1788 — памфлет, изданный Лондонским комитетом.

484. Есть свидетельства спора между Плимутским и Лондонским комитетами по поводу изображения корабля, но его природа неясна. Уильям Элфорд отметил «вопросы Лондонского комитета по плану палубы работоргового судна, опубликованные нами», на которые он ответил «сильными» выражениями и за что позже извинился. См.: William Elford to James Phillips, March 18,1789, Thompson-Clarkson MSS, vol. II, 93, Friends House Library, London.

485. Meeting of June 12,1787, Minutes of the Abolition Committee, Add. Ms. 21254.

486. Clarkson T. History. Vol. I. P. 293-94,307. Большинство цитат в оставшейся части этого раздела взяты из этой двухтомной «Истории».

487. Там же. Vol. 1. Р. 322, 344,364.

488. Clarkson’s Journal of his Trip to the West Country, June 25—July 25, 1787 // Correspondence and Papers of Thomas Clarkson, St. John’s College Library, Cambridge University. Cm.: TSTD, #17982 (Africa), #17985 (Brothers).

489. Clarkson T. History. Vol. I. P. 316,323, 330,359, 361,365. Многие моряки боялись работорговцев и не хотели давать показания перед парламентом.

490. Clarkson’s Journal of his Trip to the West Country; Clarkson T. The Impolicy of the Slave Trade. London, 1788. P. 44-45; Clarkson T. History. Vol. I. P. 301,310-318.

491. Clarkson T. History. Vol. 1. P. 385-388,409. Позже Кларксон снял вторую комнату подальше от «Доспехов короля», где он мог спокойно беседовать с моряками и писать.

492. Clarkson Т. History. Vol. I. Р. 407, 410; Wilson Е. G. Thomas Clarkson: A Biography. New York: St. Martin’s Press, 1990. P.35.

493. Clarkson T. History. Vol. I. P. 392, 395,408,438.

494. Clarkson T. An Essay on the Impolicy of the Slave Trade. P. iii.

495. Важно отметить, что Кларксон в августе 1788 г. предпринял вторую поездку, чтобы собрать дополнительные свидетельства моряков, и что эти беседы отражают те же сведения, которые были получены во время посещений других портов, кроме Бристоля и Ливерпуля.

496. Clarkson Т. History. Vol. 1. Р. 329; Sherborne Mercury. 1788. December 8; 1790. February 1, цит. no: Oldfield J. R. Popular Politics and British Anti-Slavery. P. 100.

Олдфилд отмечает, что «совершенно не ясно, кто создал оригинальный рисунок» невольничьего корабля (182). И все же Кларксон, безусловно, сыграл в этом ведущую роль. Он посетил Плимут в ноябре 1788 г. и позже записал: «Я заложил основу для другого комитета», частью которого должны были стать его исследования о работорговых кораблях и его беседы с матросами, которые цитировались в тексте плимутского изображения «Брукса». Он также разыскал и расспросил Уильяма Дава, матроса из Ливерпуля, который в то время жил в Плимуте и работал бондарем. Кларксон призвал Плимутский комитет провести самостоятельно аналогичные исследования, и они это сделали. Когда позже противники отмены рабства утверждали, что Кларксон преувеличил злоупотребления и жестокость, практикуемые в работорговле, Уильям Элфорд обратился к местным разысканиям, чтобы опровергнуть эти обвинения: «Обширные доказательства, которые они смогли собрать по этому вопросу, подтверждают и поддерживают слова мистера Кларксона самым полным и исчерпывающим образом». Два свидетеля, упомянутые в местной газете Sherborne Mercury, Джеймс Браун и Томас Белл, оба моряка Королевского флота, и обоих благодарили как за «очень важные сведения, которые они передали, так и за сведения, которые они представят в будущем». Кларксон получил свидетельства Белла, матроса, «воспитанного в море», и имел возможность просмотреть некоторые его личные бумаги при подготовке публикации в 1789 г. The Substance of the Evidence. Белл рассказал ему о жестокостях капитанов как по отношению к матросам, так и невольникам на борту корабля «Нелли», включая ужасную историю о том, как свиньи на борту корабля поедали плоть живых и мертвых рабов.

497. Extract of a letter received from England // Pennsylvania Gazette. 1791. April 13; Testimony of Isaac Parker, 1791 // HCSP, 73:123-39.

498. Clarkson T. An Essay on the Comparative Efficiency of Regulation or Abolition as applied to the Slave Trade. London: James Phillips, 1789. P. 52.

499. Newport Mercury. 1790. February 22; Providence Gazette; and Country Journal. 1790. March 6.

О реакции правительства штата Южная Каролина на рисунок «Брукса» и пророческого замечания, что «этот штат будет последним, кто согласится на уничтожение столь бесчеловечной транспортировки», см.: Dunlap’s American Daily Advertiser. 1972. February 2. См. также: Drescher S. Capitalism and Anti-Slavery: British Mobilization in Comparative Perspective. New York: Oxford University Press, 1987. P. 24.

500. Речь Уильяма Уилберфорса перед палатой общин: On the Horrors of the Slave Trade, May 12, 1789 // W. Cobbett, ed. The Parliamentary History of England, From the Norman Conquest in 1066 to the year 1803. London: T. Curson Hansard, 1806-1820. P. 28 (1789-1791). См. также: Drescher S. People and Parliament: The Rhetoric of the British Slave Trade // Journal of Interdisciplinary History. 1990. No 20. P. 561-580.

501. Testimony of Robert Norris // HCSP, 73:4-5,8,10; 69:203.

502. Anstey R. The Atlantic Slave Trade and Abolition, 1760-1810. London, 1975. P. 293; Drescher S. Capitalism and Anti-Slavery. P. 20; Thomas H. The Slave Trade: The Story of the African Slave Trade, 1440-1870. New York: Simon and Schuster, 1999. P. 513-515; Hochschild A. Bury the Chains: Prophets and Rebels in the Fight to Free an Empires Slaves. Boston: Houghton Mifflin, 2005. P. 153-158.

503. Parliamentary Register. London, 1788. Vol. 23. P. 606-607; Фокс и Виндхем цитируются по Clarkson Т. History, 1:11, 187; 2:326, 457. LoGerfo J. W. Sir William Dolben and the ‘Cause of Humanity’ I I Eighteenth-Century Studies. 1973. No 6. P.431-51.

Акт Долбена был возобновлен в 1789 г., в него были внесены новые статьи о защите матросов, затем он был изменен в 1794 и 1797 гг. и принят королем Георгом III как постоянный закон в 1799 г., с. 80.

504. Clarkson Т. History. Р. 151-55.

Дневник Кларксона, в котором отражена его поездка во Францию в 1789 г.: Thomas Clarkson Collection, Robert W. Woodruff Library, Atlanta University Center, Atlanta. Несколько лет спустя, в июне 1814 г., Кларксон представил российскому императору Александру I копию невольничьего корабля на встрече в Кале. Император объяснил, что во время плавания он сильно страдал от морской болезни, но изображение «Брукса» «сделало меня еще более больным, чем море». См.: Wilson Е. G. Thomas Clarkson. Р. 125.

505. Thomas Clarkson to Comte de Mirabeau, December 9, 1789, Papers of Thomas Clarkson, Huntington Library, San Marino, California. См. также: Clarkson Т. The True State of the Case, respecting the Insurrection at St. Domingo. Ipswich, 1792. P. 8.

506. Testimony of Thomas Trotter, 1790 // HCSP, 73:81-101. Троттер также представил другие свидетельства своего опыта корабельной жизни: в 1785 г., еще до возникновения аболиционистского движения, он опубликовал брошюру, в которой сравнивал корабельную жизнь моряков и невольников-африканцев. См.: Observations on the Scurvy, with a Review of the Theories lately advanced on that Disease; and the Theories of Dr. Milman refuted from Practice. London, 1785; Philadelphia, 1793.

507. Testimony of Clement Noble, 1790 // HCSP, 73:109-21.

Семья Нобл занимала видное место в работорговле. Уильям Нобл, вероятно, отец или дядя Клемента Нобла, был капитаном корабля «Герой-корсиканец» в 1769-1770 гг.; сам Клемент почти наверняка находился на борту этого корабля (в качестве помощника), потому что он в итоге получит командование этим судном. Тогда он поступит так же, как его отец или дядя, и через несколько лет возьмет на борт родственников — возможно, собственных сыновей. В списках служащих есть указание, что Джозеф Нобл плавал с ним в 1783-1784 гг., и что он и Уильям Нобл плавали на корабле в 1784-1785 гг. Джозеф, по-видимому, получил свой собственный корабль несколько лет спустя, поскольку он в 1790 г. станет капитаном корабля «Абегайл», направлявшегося из Ливерпуля к Золотому берегу. Джеймс Нобл станет капитаном невольничьего судна, вышедшего из Ливерпуля в 1792 г. Некоторые сведения о работорговле были, по-видимому, занесены в «торговую книгу», которую вел старший капитан Нобл. См.: A Muster Roll for the Brooks, Clement Noble, from Africa and Jamaica, Port of Liverpool, October 6, 1784, Board of Trade 98/44, NA; A Muster Roll for the Brooks, Clement Noble, from Africa and Jamaica, Port of Liverpool, April 29,1786, ВТ 98/46; Letter of Instructions from Mathew Strong to Captain Richard Smyth of the ship Corsican Hero, January 19, 1771 380 TUO 4/4, David Tuohy papers, LRO (for the trade book). О плаваниях Уильяма, Джозефа и Джеймса см.: TSTD, #90589, #90655, #80008, #83702.

508. Trotter Т. Observations on the Scurvy. P. 19-20; Testimony of Trotter // HCSP, 85, 87,119,117,120.

509. Ibid.P. 119,117,120.

510. Testimony of Trotter // HCSP, 88-89.

Нобл был уверен, что этот «непокорный и беспокойный человек» хочет убить его, и, возможно, он был прав. См.: Testimony of Noble // HCSP, 113.

511. Testimony of Noble // HCSP, 112.

512. Нобл командовал 162 людьми; 118 плавали с ним в первых двух плаваниях, 11 из них умерли, в результате осталось 107 человек, которые могли бы плыть с Ноблом снова. Те, кто плавал в первом рейсе (1781-1783), могли еще дважды наняться на корабль Нобла, что могло составить список из 168 имен. Но из этого числа только 13 имен повторяются в списках экипажа, и даже это скромное число не говорит о настойчивости экипажа плыть с Ноблом снова. Двое мужчин (Джон Дэвис и Джон Шоу) были, по-видимому, товарищами капитана; Джозеф Нобл, вероятно, был его сыном; четверо других, по-видимому, были «мальчиками», отданными родителями в обучение к капитану. Из оставшихся шести у троих были такие распространенные имена, как Джон Джонс, Эдвард Джонс и Джон Смит, поэтому нельзя сказать с уверенностью, что это были одни и те же люди. Таким образом, остаются только три матроса, о которых можно точно сказать, что они подписали контракт с капитаном Ноблом второй раз: Питер Камминс и Роберт Хартсхорн плавали с ним во втором и третьем рейсе. Третий, Пэт Кларк, плавал в первом и втором, но, видимо, передумал и покинул Нобла в Кингстоне на Ямайке. См.: Testimony of Noble // HCSP, 112; A Muster Roll for the Brooks, Clement Noble, from Africa and Jamaica, Port of Liverpool, April 15, 1783, Board of Trade 98/43; A Muster Roll for the Brooks, October 6, 1784, ВТ 98/44; A Muster Roll for the Brooks, April 29,1786, ВТ 98/46.

513. Captain John Adams. Sketches taken during Ten Voyages to Africa, Between the Years 1786 and 1800; including Observations on the Country between Cape Palmas and the River Congo; and Cursory Remarks on the Physical and Moral Character of the Inhabitants. London, 1823; rpt. New York: Johnson Reprint Corporation, 1970. P. 9.

514. Clarkson T. History. Vol. II. P. 187; Lapsansky Ph. Graphic Discord. P. 202; Oldfield J. R. Popular Politics and British Anti-Slavery. P. 163.

515. Clarkson T. History. Vol. II. P. 115.

В конце XVIII в. такие термины, как «дикарь», «варвар» и «цивилизованный», породили целую теорию социального прогресса и развития — а именно поэтапное развитие истории, по которому европейская цивилизация представляла собой высшую стадию человеческой эволюции. Крики о «дикости» и «варварстве» издавна были оружием европейцев в процессе построения империй и покорения народов мира. В рамках этого понимания работорговля рассматривалась как источник добродетели и средство привести к цивилизации неевропейский мир. Чем больше другие части света торговали с Европой, тем менее «дикими» и «варварскими» — и более похожими на Европу — они должны были стать. См.: Gould Ph. Barbaric Traffic: Commerce and Antislavery in the Eighteenth-Century Atlantic World. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003.

516. Clarkson T. An Essay on the Comparative Efficiency. P. 58.

517. Ibid.P.48.

518. Джон Уэсли, обращаясь к работорговцам в 1774 г., сказал: «Это вы заставляете африканского злодея продавать своих соотечественников, а для этого воровать, грабить, убивать мужчин, женщин и детей без числа, это вы позволяете английскому злодею платить ему за это, а сверх того вы оплачиваете его отвратительный труд. Это ваши деньги заставляют их идти дальше, так что все, что англичанин или африканец делают, — это все ваши действия и поступки. И ваша совесть примирилась с этим? Неужели она никогда вас ни в чем не упрекает? Неужели золото полностью ослепило ваши глаза и одурманило ваши сердца?» См.: Thoughts upon Slavery. London, 1774; rpt. Philadelphia, 1778. P.52.

519. Christopher E. Slave Trade Sailors and their Captive Cargoes, 1730-1807. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 164-168.

520. Цитаты по тексту на гравюре «Брукса» и комментариях см.: Address to the Inhabitants of Glasgow, Paisley, and the Neighbourhood, concerning the African Slave Trade, by a Society in Glasgow. Glasgow, 1790. P. 8.

Маркус Вуд пишет: «На этом рисунке представлена ужасная жестокость». См. его работу Blind Memory. Р. 29.

Также см.: Oldfield ]. R. Popular Politics and British Anti-Slavery. P. 165; Thompson E. P. The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century // Past and Present. 1971. No 50. P.76-136.

521. Finley Ch. Committed to Memory, 16; Wood M. Imagining the Unspeakable. P. 216-217.

522. Фраза «дьявольский расчет» принадлежит Кларксону, см. : Clarkson Т. History. Vol. II. Р. 556. «Вычисленные дюймы» взяты из поэмы Уильяма Роско, см.: Roscoe W. The Wrongs of Africa. London, 1788. См. также: Cugoano O. Thoughts and Sentiments on the Evil of Slavery. Orig. publ. London, 1787, rpt. London: Penguin, 1999. P. 46, 85; Philmore J. Two Dialogues on the Man-Trade. London: J. Waugh, 1760. P. 36, 37,41.

523. Anstey R. Atlantic Slave Trade and Abolition. P. 293,315,375— 376, 398,412.

524. DuBois W. E. B. The Suppression of the African Slave-Trade in the United States of America, 1638-1870. Orig. publ. 1896; Mineola, N.Y.: Dover Publications, Inc, 1970. P. 41,43-45,48, 51,52,56,60-62,68, 73,85-86,104,108-109.

525. TSTD, #80673.

526. John Cranston’s testimony to the Grand Jury, June 15,1791 // Newport Historical Society, Newport, Rhode Island, Box 43, folder 24. Все цитаты Кренстона и старшины Большого жюри, которые далее следуют, взяты из этого документа. Более подробную информацию о корабле «Полли» можно найти здесь: TSTD, #36560.

Газета Litchfield Monitor пишет 8 июня 1791 г., что совладельцем судна был Калеб Гардинер, еще один ведущий работорговец. Первоначальное число в 142 невольника фигурирует в показаниях Исаака Стокмана и Генри Клэннена, которые они дали губернатору острова Сент-Эстатиус Иоханнесу Раннелсу 2 октября 1794 г.

527. «Юная леди», которая писала об инциденте на борту «Полли» в газете American Mercury (June 6, 1791), сказала о возможности того, что Кренстон обвинил Девольфа в отместку за «плохое обращение» на борту корабля. Это маловероятно по двум причинам: во-первых, если бы это было так, Кренстон выдвинул бы другое обвинение против Девольфа, вероятно, подав на него в суд за чрезмерное насилие, маленькую заработную плату или пропитание, из чего он мог бы получить некоторую личную выгоду; во-вторых, что важнее, Стокман и Клэннен, несомненно, упомянули бы о предубеждении Кренстона против капитана. Они этого не сделали.

528. Кренстон добавил, что женщина была «примерно среднего возраста», и что она находилась на корме. Он сказал, что не знает, выздоровела бы она, если бы ее не выбросили за борт.

529. «Юная леди» написала брату, пользуясь случаем укорить его за участие в работорговле, однако не выразила своего принципиального осуждения. Второй автор остался анонимным и не высказал своего мнения по этому делу. Третий, «джентльмен из Род-Айленда», явно был аболиционистом. Все трое слышали одну и ту же историю, хотя двое из них прямо не называли капитана Девольфа, а третий называл его «капитан Вульф». Хотя два письма были опубликованы до того, как Кренстон был допрошен членами Большого жюри, все они рассказывали одну и ту же историю: порабощенная женщина заболела оспой; капитан Девольф попросил команду помочь ему выбросить ее за борт (два из трех фактически сказали, что он «приказал» им) и получил отказ; затем капитан совершил этот акт сам. См.: Extract of a letter from a young Lady, Rhode Island, to her Brother, in this State, date May 24, 1791 // American Mercury. 1791. June 6; Extract of a letter from Newport (Rhode-Island) dated the 5th month 9th, 1791 // Litchfield Monitor. 1791. June 8; Extract of a letter from a gentleman in Rhode-Island // Connecticut Courant. 1791. July 18.

530. Джентльмен-аболиционист, похоже, знал об этом деле больше всех и, возможно, сыграл свою роль в том, что Кренстон предстал перед Большим жюри. Он рассказал, что капитан Девольф говорил о больной женщине: «Черт бы ее побрал, она должна свалиться за борт». Он добавил, что «оба помощника» погибли во время плавания, возможно намекая на распространение болезни, и что «люди» (имея в виду нескольких членов экипажа, а не только Кренстона) сообщили о зверстве, которое вызвало общественный резонанс и сбор письменных показаний государственными властями. См.: Connecticut Courant. 1791. July 18. Девольф уклонился от плавания как на «Полли», так и на других судах, принадлежащих ему или членам его семьи, и не числится капитаном в TSTD. Вполне возможно, что он плавал с другим членом семьи.

531. Отстранение Стокмана и Клэннена произошло в 1794 г. TSTD отмечает, что число членов экипажа было двенадцать, но Стокман и Клэннен говорят, что их было пятнадцать. Следует также отметить, что Кренстон мог все потерять и ничего не выиграть, выступив против такой могущественной фигуры, как Девольф, а Стокман и Клэннен, напротив, могли выиграть и ничего не потерять. Действительно, им могли бы заплатить за дачу показаний, поскольку капитаны часто подкупали матросов, чтобы защитить себя от обвинений в правонарушениях. Следует помнить, что Клэннен был вовлечен Кренстоном в убийство. Более того, сроки их отстранения, более чем через три года после рассматриваемого события, указывают на участие в этом капитана Девольфа.

532. Howe G. Mount Hope; A New England Chronicle. New York: Viking Press, 1959. P. 105,106.

533. В обширной истории работорговли это было самым необычным событием. Насколько можно судить по сохранившимся свидетельствам, живых пленников не часто выбрасывали за борт. Причины были не в морали, а в основном в экономике. Кроме того, капитаны не часто спрашивали мнения своих экипажей, а матросы не часто отказывали своим хозяевам в их желаниях. Сделать это означало рисковать быть обвиненным в неподчинении (за что наказывали поркой) или в мятеже (который карался смертью).

Похожее плавание (как в случае с «Полли») изучено в книге Mitra Sharafi: The Slave Ship Manuscripts of Captain Joseph B. Cook: A Narrative Reconstruction of the Brig Nancy’s Voyage of 1793 // Slavery and Abolition. 2003. No 24. P.71-100.

534. Манчестер, который выдвинул обвинения против Девольфа в Сент-Томасе, не присутствовал на «Полли», когда произошло это событие, но он «слышал» об этом. Не случайно через пять месяцев после благоприятного для Девольфа решения судьи Манчестер был назначен капитаном корабля «Салли» (Бристоль, Род-Айленд), который принадлежал семье Девольфов. Манчестер оставался служащим этой семьи в течение трех с половиной лет (совершив три плавания), а затем стал владельцем невольничьего судна и, в конечном счете, самостоятельным торговцем. См.: Rufus King Papers, box 6, folder 2, New York Historical Society; TSTD, #36616, #36668, #36680.

535. No Rum!-No Sugar! or, The Voice of Blood, being Half an Hour’s Conversation, between a Negro and an English Gentleman, shewing the Horrible Nature of the Slave-Trade, and Pointing Out an Easy and Effectual Method of Terminating It, by an Act of the People. London, 1792.

536. Howe G. Mount Hope. P. 130-131.

537. Schumpeter E. B., ed. English Overseas Trade Statistics, 1697— 1808. Oxford: Clarendon Press, 1960. P. 60-62; Carter S. B., ed. Historical Statistics of the United States: Earliest Times to the Present. New York: Cambridge University Press, 2006; Blackburn R. The Making of New World Slavery: From the Baroque to the Modern, 1492-1800. London: Verso, 1997. P. 581. Об этом сказано у Seymour Drescher: Econocide: British Slavery in the Era of Abolition. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1977. Его оценку того, что 92,3% импорта хлопка в период 1801-1805 гг. зависели от работорговли , см.: Seymour Drescher: Econocide: British Slavery in the Era of Abolition. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1977, p.86.

538. Memoirs of Crow. P. 22, 32.

539. Testimony of Thomas Wilson, 1790 // HCSP, 73:12; Interview of Mr. James I I Substance. P. 17; Testimony of Captain John Ashley Hall, 1790 // HCSP, 72:233. Еще больше сведений см. Testimony of James Morley, 1790 // HCSP, 73:164, 168; Testimony of Thomas Bolton Thompson, 1790 // HCSP, 73:173; Testimony of Ninian Jeffreys, 1790 // HCSP, 73:240;Testimony of James Towne, 1791 // HCSP, 82:30; Testimony of John Simpson, 1791 // HCSP, 82:44; Testimony of Dr. Harrison, 1791 // HCSP, 82:53; Testimony of Robert Forster, 1791 // HCSP, 82:133-34; Testimony of Mark Cook, 1791 // HCSP, 82:199; Testimony of Hercules Ross, 1791 // HCSP, 82:260.

540. Interview of Thompson I I Substance. P. 25; Interview of Mr. James I I Substance. P. 17; Interview of Ellison // Substance. P.41.

Томас Кларксон, по-видимому, узнал об этих больных, обездоленных моряках и актах сострадания со стороны невольников в своих беседах с матросами в 1787-1788 гг. После этого он и другие аболиционисты, по-видимому, взяли себе за правило расспрашивать матросов и моряков о таких людях, и поэтому они собрали показания 23 человек для парламентских слушаний.

541. Interview of Mr. James // Substance. P. 17; Interview of Ellison // Substance. P. 41; Interview of Jeffreys // Substance. P. 92. Примеры использования понятия «товарищ по плаванию» капитаном и моряком (имеются в виду невольники-африканцы) см.: Memoirs of Crow. Р. 159,129; Three Years Adventures. P. 144,425-427.

О взаимоотношениях между невольниками и матросами см.: Masterless Caribbean in the late 1780s and 1790s, tine time of abolitionist ferment, cm.: Scott III]. C. The Common Wind: Currents of Afro-American Communication in the Era of the Haitian Revolution // Ph.D. dissertation, Duke University, 1986. P. 134-146.

542. Историки и археологи Карибского бассейна пока не могут подтвердить, что матросов из Европы хоронили на африканских кладбищах, но известный исследователь Ямайки Родерик Эбанкс считает это предположение вероятным: «Основываясь на том, что я знаю о невольниках, то, что вы рассказываете, не было бы необычным» (личное сообщение автору, 31 июля 2006 г.). Будущие раскопки на городских кладбищах, скорее всего, решат этот вопрос.

543. Memoirs of Crow. Р. 291.

544. О роли насилия и террора см.: Linebaugh Р, Rediker М. The Many-Headed Hydra: Sailors, Slaves, Commoners, and the Hidden History of the Revolutionary Atlantic. Boston: Beacon Press, 2000.

545. Gilroy P. The Black Atlantic: Modernity and Double Consciousness. Cambridge: Harvard University Press, 1993; Gilmore R. Golden Gulag: Prisons, Surplus, Crisis, and Opposition in Globalizing California. Berkeley: University of California Press; 2006.

Об авторе

Маркус Редикер (1951 г. р.), американский писатель, историк и общественный деятель. В 1976 г. окончил Университет Содружества Виргинии, затем учился в Университете Пенсильвании, получив степень магистра и доктора философии. С 1982 по 1994 г. преподавал в Джорджтаунском университете, в течение года жил в Москве (1984-1985 гг.). В настоящее время является заслуженным профессором по истории Атлантики на факультете истории в Университете Питтсбурга. Автор ряда бестселлеров, удостоенных престижных литературных премий.

Сноски

1

Средним путем называют вторую часть «треугольной» торговли, когда суда из Европы сначала шли с дешевыми товарами за рабами в Африку, оттуда невольников перевозили по Атлантике в Америку, где их продавали, и затем корабли, нагруженные сахаром, рисом, табаком и другими товарами, возвращались в Европу. Этот торговый треугольник стал основой развития европейской экономики в начале Нового времени. — Примеч. пер.

2

Договор, по которому Испания в XVI-XVIII вв. предоставляла частным лицам или иностранным государствам монопольное право на ввоз негров-рабов в ее американские владения. — Примеч. пер.

3

Аболиционизм — движение за отмену рабства и освобождение рабов в XVIII в. — Примеч. пер.

4

Pain — боль, мучение (англ.). — Примеч. пер.

5

Fuse — фитиль, запал (англ.). — Примеч. пер.

6

Термин «гвинейский» определял не географическую принадлежность, а был синонимом слова «работорговый». — Примеч. пер.

7

Из толстой кожи ламантина делали бичи. — Примеч. пер.

8

«Зеркало рта», или «расширитель рта» — медицинский инструмент, позволявший видеть обычно недоступные поверхности тела, чаще всего использовался в стоматологии и гинекологии. — Примеч. пер.

9

Название популярной в те годы сатирической поэмы английского поэта XVII в. Сэмюэла Батлера (1663-1678), перекликающейся с сюжетом «Дон Кихота» Сервантеса. — Примеч. пер.

10

Королевство, существовавшее на побережье Гвинейского залива в Западной Африке на территории современного государства Бенин. — Примеч. пер.

11

Договор, подписанный во Франции при посредничестве французского короля Людовика XVI, между Великобританией и США, Францией, Испанией, Нидерландами, в результате которого была завершена Американская война за независимость. — Примеч. пер.

12

Основная мачта. — Примеч. пер.

13

Вертикального бруса, наращиваемого на мачту и составляющего продолжение ее в высоту. — Примеч. пер.

14

Квакеры (от англ. quake — трепетать, потому что они призывали «трепетать перед Господом») — религиозное направление в протестантской конфессии христианства, зародившееся в Англии в середине XVII в. в противовес англиканской церкви. — Примеч. пер.

15

Ребер. — Примеч. пер.

16

Шнява — небольшое двухмачтовое судно. — Примеч. пер.

17

Война за австрийское наследство (1740-1748) — длительный военный конфликт, в котором участвовали европейские монархи, которые оспорили завещание австрийского императора Карла VI и хотели захватить значительные владения дома Габсбургов в Европе. — Примеч. пер.

18

Чуть меньше метра. — Примеч. пер.

19

То есть парус. — Примеч. пер.

20

То есть перекладины. — Примеч. пер.

21

Вертикальное продолжение мачты. — Примеч. пер.

22

Паруса. — Примеч. пер.

23

Уильям Уилберфорс — британский политик и филантроп, член парламента Британии, выступал против работорговли. — Примеч. пер.

24

Бимс — поперечная балка, связывающая бортовые ветви шпангоута. — Примеч. пер.

25

Квартердек — возвышение верхней палубы парусного судна в его кормовой части. — Примеч. пер.

26

Приемный раструб естественной изоляции. — Примеч. пер.

27

Народ Западной Африки, исповедовавший ислам и сыгравший большую роль в его распространении в этом регионе с XIV в. — Примеч. пер.

28

Ритуализованные женские сообщества, распространенные в этом регионе и игравшие важную роль в жизни племен. — Примеч. пер.

29

На территории совр. Ганы. — Примеч. пер.

30

Аканы — этническая группа, в основном представляющая население современной Ганы и Кот-д'Ивуара. — Примеч. пер.

31

Ашанти — раннефеодальное государство, находившееся на территории современной Республики Гана с конца XVII по XIX в. — Примеч. пер.

32

Его первый правитель. — Примеч. пер.

33

1776 г. — год получения независимости английскими колониями в Америке, с 1786 г. шла колонизация Австралии. — Примеч. пер.

34

Мароны (от фр. les Marrons — «одичавшие») — представители особых сообществ беглых рабов-негров и их потомков смешанного происхождения (мулаты, самбо), на протяжении веков ведущих полукочевой и практически независимый образ жизни, скрываясь от белых поработителей. — Примеч. пер.

35

Словом Oyinbo «оинбо» (в языке йоруба) — местное нигерийское население называет белых людей или тех, кто не принадлежал к культуре африканцев. — Примеч. пер.

36

Квадрант — навигационный прибор для измерения высоты звезд и определения широты. — Примеч. пер.

37

Деревянная или стальная балка в носу корабля, на которой закреплена наружная обшивка носовой оконечности корпуса. — Примеч. пер.

38

Уильям Робертсон — шотландский историк, пастор, один из представителей английского Просвещения XVIII в. — Примеч. пер.

39

Свайка — такелажный инструмент в виде прямого или слегка согнутого деревянного или железного стержня со шляпкой на одном конце и заостренного с другого конца. — Примеч. пер.

40

Меры объема — кварта = четверть галлона, 1 кварта — 2 пинты = 1,24 л, пинта = 0,568 л. — Примеч. пер.

41

То есть мест заключения, где они находились на виду. — Примеч. пер.

42

Эти раковины использовались как местная валюта.—Примеч. пер.

43

Лингва франка — язык или диалект, используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие языки. Чаще всего так называли «торговые языки». — Примеч. пер.

44

Представители профессиональных бродячих певцов, музыкантов и сказителей. — Примеч. пер.

45

Племя Ганы, известное бунтарскими наклонностями. — Примеч. пер.

46

Буржуазная революция во Франции в 1789 г., Гаитянская революция в 1791-1803 гг., предоставившая независимость бывшей французской колонии. — Примеч. пер.

47

Третий и четвертый президенты США. — Примеч. пер.

Content

Редикер Маркус Корабль рабов

Предисловие

Введение

Глава первая Жизнь, смерть и насилие в работорговле

Капитан Томба

Боцман

Неизвестный

Сара

Юнга Сэмюэл Робинсон

Моряк и пират Бартоломью Робертс

Матрос и мелкий работорговец Николас Оуэн

Капитан Уильям Снелгрейв

Капитан Уильям Уоткинс

Капитан Джеймс Фрейзер

Капитан и торговец Роберт Норрис

Торговец Хэмфри Морис

Торговец Генри Лоуренс

Алчные грабители

Глава вторая Эволюция невольничьих кораблей

Малакий Постлетуэйт: Политическая арифметика работорговли, 1745 г.

Джозеф Менести: строительство невольничьих судов, 1745 г.

Капитан Энтони Фокс: команда на невольничьих судах, 1748 г.

Томас Кларксон: разнообразие рабовладельческих судов, 1787 г.

Джон Рилэнд: описание невольничьего корабля, 1801 г.

Глава третья Африканские дороги до Среднего пути

Работорговля в Африке

Сенегамбия

Сьерра-Леоне и Наветренный берег

Золотой берег

Бенинский залив

Залив Биафра

Западная и Центральная Африка

Социальный портрет невольников

Большой грабеж: Луи Аса-Аса

Похищение: Укоусоу Гронниосоу

Точка невозврата

Глава четвертая Олауда Эквиано: изумление и ужас

Дом Эквиано

Похищенный

На волшебном судне

Средний путь

Барбадос

Долгий путь

Черный и белый террор

Глава пятая Джеймс Филд Стенфилд и плавучая темница

Какой должна быть английская смола

Создание цепи

Дикая жестокость

Демон жестокости

В «гордом Бенине»

Средний путь

Один ужасный крик

Настоящее просвещение

Глава шестая Джон Ньютон и мирное королевство

От матроса-мятежника до капитана-христианина

Первый рейс, 1750-1751 гг.

Второй рейс, 1753 г.

Третий рейс, 1753-1754 гг.

Потерянный и найденный

Глава седьмая Собственный ад капитана

Путь на корабль

Торговый капитал

Снаряжение работоргового корабля

Головорез

Торговец

Брат капитан

Тюремщик

Дикий дух торговли

Глава восьмая Громадная машина матроса

Из порта на корабль

Культура простого матроса

Работа на судне

Моряки, рабы и насилие

Список погибших

Мятеж и дезертирство

Конец рейса

Восстание: Ливерпуль, 1775 г.

Возвращение плясавшего моряка

Глава девятая От невольников до товарищей по плаванию

Посадка на корабль

Работа

Борьба

Смерть

Построение Вавилонской башни

Общение в трюме

Пение

Сопротивление: отказ от еды

Прыжки за борт

Восстание

Возвращение домой в Гвинею

Связи

Глава десятая Долгий рейсработоргового судна «Брукс»

Почему «Брукс»?

Рисунок первый: Плимут

Транзит: Филадельфия и Нью-Йорк

«Улучшенное» изображение: Лондон

«Отличное знание навигации»

«Брукс» во время дебатов

Новые дебаты

Воздействие

Конечный порт

Заключение Бесконечный путь

«Самая большая драма», пересмотр

Согласование снизу

Точный расчет траектории

Благодарность

Сокращения (в примечаниях)

Примечания

Об авторе

Сноски