Москаленко Виталий Николаевич

Райцентр [сборник]

Рассказы

Дикий пляж

— А ну вылезай! — кричит сторож. Он стоит у горы пустой тары в углу базара. — Вылезай, кому говорю, ядреный корень!

Из-под ящиков ни звука.

— Филя, слышишь? Не сопротивляйся! Лучше давай по-хорошему. Иначе позову участкового, слышишь или нет?

Солнце заливает базар, дробится в листьях клена, что растет посреди пустых ящиков.

— Что молчишь, дурак?! Застукал я тебя, понял? Слышал, как ты пел.

Тишина.

— Хочешь, чтобы я разобрал проход и вытащил тебя?! Тогда уж точно… Я обещаю тебе тогда… Что ты сказал?

Из-под ящиков доносится бормотание.

— Не понимаю, громче! — кричит сторож и вытягивает шею.

— Отойди от ящиков, — раздается чей-то голос.

— Зачем?

— Отойди…

— Почему отойти, не понимаю… А-а-а! Ты боишься, что я тебя бить начну! Нет, не начну… Выходи!

Молчание.

— Хорошо-хорошо! Я отошел, вот я отхожу!

Сторож отходит метров на десять и поворачивается.

— Вылезай! — кричит он.

Возле ствола клена появляется голова.

— Отойди дальше, — говорит голова.

— Куда дальше? И так далеко.

Голова ничего не отвечает и смотрит на сторожа.

— Ну ладно, хватит тебе сопротивляться, — говорит сторож. — Вылезай, я не трону.

Голова не двигается. Они долго смотрят друг на друга.

— Что молчишь?! Чувствуешь свою вину! Ну ладно, я отойду дальше… — Сторож отходит. После этого кричит повелительно: — Вылезай, Филипыч, я не шучу с тобой! У меня дюжина дел на базаре, мне некогда с тобой вожжаться!

Голова исчезает и появляется в соломенной шляпе. Потом поднимает глаза вверх.

— Фьюить, фьюить, фьюить! — подражает чириканью воробьев голова.

— Ты что издеваешься, паскуда! — выкрикивает сторож. — Я тебя в милицию сдам!

Над головой появляются руки и, цепляясь за сук, на ящики вылезает мужчина лет сорока — пятидесяти. Брюки и рубашка на нем измяты, он стоит наверху и смотрит на сторожа.

— Давай, давай… — втягивая в себя воздух, тихо говорит сторож. — Вниз давай…

— А что у тебя за спиной? — спрашивает мужчина.

— Где? — удивляется сторож.

— За спиной у тебя…

— Ничего там нет!.. Ты что?!

Мужчина осторожно, не сводя глаз со сторожа, начинет спускаться. Вдруг останавливается.

— Чего? — спрашивает сторож.

— Как чего?! Ты же подходишь!

— Я? Да ты что?! Я стою… Не бойсь, не бойсь — я не трону.

Мужчина смотрит, как сторож что-то неумело прячет за спиной, и поднимает глаза опять вверх.

— Фьюить, фьюить, фьюить, — делает он губами, но тише. Голова его застыла и смотрит вверх, а глаза косят на сторожа. — Че напрягся… как барбос?.. — говорит мужчина через секунду.

— Кто напрягся? — теряется сторож. — Кто это барбос?!

— Ты напрягся весь. Гудишь, как столб телеграфный. Сбои, сбои чуток… Не поймаешь.

— Филипыч, Филипыч! Не рассуждай, паскуда! Ты у меня дождешься! А ну-ка вылезай сейчас же! Давай, давай!

Мужчина опускается ниже. Когда нога его касается земли, сторож срывается с места, бежит и, выхватывая из-за спины палку, кричит:

— Ну, стерва, держись! Будешь знать, как издеваться над пожилым человеком!

От удара мужчина увертывается, сторож по инерции пробегает мимо, но все-таки достает палкой по спине, вторым ударом он промахивается и чуть не падает. Мужчина отбегает в сторону и, вихляясь, кричит тарабарщину:

— Кэри-мэри-дэри-фэри! Дурак бьет дурака! Дурак бьет дурака!

— Смотри мне! — пофыркивая от удовлетворения, грозит ему палкой сторож. — Доиграешься у меня! — Он с силой отбрасывает в сторону палку и кричит в спину мужчине в соломенной шляпе: — Куда пошел?! Вон там ворота! Вон там!

— Знаю! — не оборачивается тот и идет к выходу.

Это Филипыч. Юродивый. Он — неотъемлемая часть Райцентра, как вокзал, рынок, суд и пивная около кинотеатра. Высокий, худой, с большой головой и высоким лбом. Вокруг лба вьются выгоревшие льняные грязные волосы. Только глаза выдают его. Беспомощные, добрые и испуганные. Круглые голубые глаза с увеличенными зрачками. Филипыч, вихляясь и припрыгивая, выходит на площадь перед базаром.

— Кэри-мэри-дэри-фэри! — на всякий случай кричит он грозно, предчувствуя, что день сегодня выпал тяжелый: вокруг суетятся люди, проезжают машины и в центре всего спиной к нему стоит милиционер.

— Эй, ты!.. — говорит Филипыч милиционеру. — Халабудник ты… Че ты стоишь здесь как… А?..

Милиционер, зевая, оборачивается.

— Сейчас поймаю и так отделаю… — говорит он равнодушно и смотрит на свои вычищенные сапоги. — Где ночевал? На базаре?

— Отделаю… — повторяет Филипыч и оглядывается. Разговор с милиционером короткий и понятный. — Где хотел, там и ночевал.

— Еще раз на базаре останешься, я тебя в психбольницу сдам… Учти. У тебя есть дом. Нечего шляться… И работать иди… — Милиционер осекается, вспоминая, кому он это говорит.

— Ха-ха-ха! — смеется Филипыч. — Так у меня же паспорта нет!

— А где твой паспорт?

— Потерял! Лет десять как уже потерял! Ха-ха-ха!

— Ладно, ладно… Я тебе сказал! Так что давай чеши отсюда! — Милиционер внимательно оглядывает свои вычищенные сапоги, особенно голенища сзади и пяточки.

Воскресенье — большой базарный день. К площади подъезжают колхозные грузовые машины и частники на легковушках.

Филипыч становится в воротах, устраивая пропускной пункт. Он раскланивается налево и направо, снимает шляпу, высовывает язык, пританцовывает, поет. Машины въезжают в ворота, шоферы беззвучно смеются за стеклами, Филипыч смеется в ответ. Он счастлив, что день начался, что вокруг суета, жизнь, что на него смотрят и показывают пальцами.

Вскоре торговля на базаре идет полным ходом. Филипыч сидит на тех же ящиках из-под помидоров, на самой верхотуре, возле веток клена. Его седую голову заметно издалека. Сторож ушел, теперь можно спокойно позавтракать. На газете перед ним помидоры, лук, вареная картошка. Внизу — кишащая тысячная толпа. Синее, красное, зеленое, сатиновое и холщовое, хлопчатое и домотканое копошится под ним, волнами переливаясь под солнцем как пестрядиновый платок, который взяли за углы и мелко трясут. Над базаром стоит ровный непрекращающийся гул. Иногда сквозь этот рой медленно пробирается автомашина, по-видимому, сигналя, потому что люди, как пчелы, отскакивают в стороны. Время от времени в разных концах базара возникают очереди. И так же быстро исчезают. Над всем этим сонмом людей, звуков, красок повисла пыль. Коричневая райцентровская пыль, непонятно откуда взявшаяся, потому что базар залит асфальтом.

Филипыч доедает все до последней крошки, сворачивает газету, прячет ее меж ящиков. Потом смотрит на солнце, ковыряет языком в зубах, поправляет шляпу и несколько минут насвистывает: «Фьюить-фьюить-фьюить!» После этого спускается, идет по базару, на всякий случай оглядываясь по сторонам.

— Сколько? — спрашивает он, показывая на разложенные кучками яблоки.

— Иди, иди, глупой! — со смехом отвечает толстушка, хозяйка яблок. — Не побирайся, все одно не дам!

— А попробовать можно? Может, я купить хочу у тебя целый мешок, че ты! — Филипыч надвигает шляпу на глаза и смотрит на ее бедра и грудь. Тело, формы ее выпирают из-под хлопчатого тонкого платья, как хлеб из опары вываливается запекшейся корочкой — душистый, горячий, не притронуться. Филипыч подступает ближе. — Я могу купить яблок и че захочу!

— Да все одно не купишь! — краснеет толстушка. — У тебя ж денег нет.

Филипыч лезет в карман, вытаскивая грязный рубль.

— Смотри, — говорит он и вдруг начинает смеяться. Смеется он со всхлипом, как будто икает.

Минуту назад постороннему человеку могло показаться, что, надвинув шляпу на глаза, приценивается к яблокам и бедрам толстушки какой-то местный пижон и бездельник. Теперь видно, что этот приплясывающий босыми ногами по асфальту человек болен. Что он один из тех, которых бабки называют «божий человек». Он один из тех, за которыми и сейчас в городках вроде Райцентра бегают мальчишки, жестоко дразнят: «Эй, эй, дурачок — на за ум пятачок!»

— Че ты, а? — многозначительно прячет рубль Филипыч и берет самое большое яблоко, надкусывает его.

Постепенно собирается толпа.

— Ну что?! Все одно не будешь куплять? — кричит хозяйка, растрясывая бедрами налево-направо и хохоча.

— Нет, кислые. В прошлое воскресенье ниче были, а теперь кислые.

— Так ты ж и тогда сожрал и не заплатил!

— Когда тогда?! Да ты че?

— Я че?! — оглядывается по сторонам толстушка, краснеет и подступает к Филипычу. — А ну-ка давай свой рубль! Доставай, доставай или сейчас сама залезу в карман и вытащу!

— У него там дырка в кармане, — говорит кто-то из толпы. — Еще че зацепишь вместе с рублем. Беда могет произойти…

Все смеются. Получается круг, в центре которого Филипыч и толстушка стоят друг напротив друга.

— А ну-ка, Филя, покажи ей где раки зимуют! — подзадоривают из толпы.

Филипыч — развлечение в базарный день, но когда любопытных становится слишком много, над головами появляется милицейская фуражка и, продираясь, — в кругу появляется вычищенный сапог. В ту же самую секунду толпа с противоположной стороны расступается, и Филипыч бесследно исчезает.

— Вон он, вон он! Лови его, лови! — на всякий случай лениво кричит кто-то.

Толпа рассасывается. Скоро вокруг толстушки и милиционера не остается никого.

— В чем дело? — спрашивает, выставляя вперед ногу, милиционер. Сапог блестит, ослепляя все и вся вокруг.

Толстушка теряется.

— В чем дело, я спрашиваю вас, гражданка?! — повторяет милиционер. — Чего вы шумели громче всех машин и автобусов?! Я вас слышал даже на площади!

— Ну так я торговала, а он стал приставать… — говорит гражданка.

— Кто он?

— Ну этот… Глупой.

— Вот это уже интересный разговор! И как он приставал?

— Ну как — обыкновенно… Съел яблоко.

Милиционер убирает правый и выставляет левый сапог:

— Один?

— Что? — переспрашивает толстушка.

— Один яблок съел? Или несколько?

— Один.

— Будем составлять акт?

— Что?

— Акт будем составлять?

— Зачем? Шут с ним, с яблоком!

— Вы так считаете? Значит, шут с ним, да?

— Да… Все одно он не со зла… Он же от голода…

— Так это же факт грабежа! Какой там «не со зла», какой там «от голода»?! Вы что — смеетесь?! Он вас ограбил, а вы его обороняете!

— Кто его обороняет?! Я?!

— Ну а кто же?! Сейчас составим акт и арестуем ого! Посадим потом! Ну что — пошли?

— Куда? — пугается она. — Куда пошли?

— В отделение.

— Да вы что? Никуда не пойду — мне торговать надо!

— Не пойдете? — переспрашивает милиционер.

— Не-е-ет!

— Ладно… Почем яблочки? Попробовать можно?

— Пробуйте.

Милиционер съедает яблоко, прищурившись, смотрит на солнце, отражающееся в голенище сапога.

— Кисловатое чуток… А вообще ничего… Почем?

— Сорок копеек кучка. За рупь три.

— Дороговато… — Милиционер разворачивается на каблуках и уходит к выходу.

К полудню на городок опускается розовое марево. По улицам ходят лениво и медленно. Пыль и жара словно кокон окутали улицы и дома. Жизнь замерла и не дождется пяти часов, чтобы появиться из всех щелей и опять заявить о себе. Редко-редко, как будто перепугавшись чего-то, по улицам проносятся грузовики. И опять тишина… Не слышно ни собак, ни птиц. Ни вздоха не проронится…

Только в одном месте оживление. Как пульс у спящего человека… Здесь медленно и лениво происходит перемещение ног, рук, кружек и языков. Этим местом является пивная.

Около пивной стоят, лежат и сидят человек тридцать. Стойка возле киноафиши сломана, желающим на ней не уместиться. Поэтому рядом, под тутовником, на газетках и просто на траве, разложена таранка, расставлены кружки, ведется неспешная беседа. Здесь обсуждаются последние события в семье, в городке, районе, области и во всем мире.

Сюда и стремится Филипыч. Еще издали, метров за пятьсот, он начинает взвизгивать и кричать.

— Кэри-мэри-дэри-фэри! — приплясывает он. — Мужики-и-и! Э-э-эй! Я к ва-а-ам! Щ-щас вам все пока-жу-у-у!

Но никто не обращает на него внимания, кроме одного человека. На углу стойки, около киноафиши, пристроился Миша Землерой. Землерой — прозвище. Фамилии его не помнят. Киноафиша — белый лист бумаги, на котором от руки химическим карандашом написано: «Фантомас разбушевался».

Места под навесом не хватило Мише, и он стоит на солнцепеке. Лицо его расквашено после вчерашней потасовки. Широко расставив ноги, раскачиваясь на них, как при морской качке, он смотрит на бегущего Филипыча.

— Ну и пекло, — говорит Миша, внимательно рассматривая Филипыча. — Ну и жарит, — повторяет он, заглядывая в пустые кружки. — Гля, гля, гля, как чешет, — кивает он в сторону Филипыча. — Хо-о-о-очется пивка пососать! Одно слово что блажной, а пивка все одно хочется. Еще по одной… Или по две? — спрашивает Землерой соседа.

Тот, глядя куда-то далеко-далеко мимо неба и земли, кивает. Волосы падают ему на глаза, но он их не убирает. Миша вытягивает из его рук кружку и, ступая как по палубе корабля, идет к окошечку ларька.

— Варь, повтори, — опуская вниз голову, говорит он.

— Куда тебе повторять? — лениво отвечает Варя. — Под затычку набрался.

— Чш-ш-ш! — загребает кружки Миша и, развернувшись, отчаливает от прилавка, как от пирса.

— Слыш, Сереж, — толкает Миша друга в плечо. — Очнись, Сереж. Я — мамка твоя, молочка принесла. Слышь?

Сережа берет кружку двумя руками за запотевшие бока.

— Э-э-эх, козлятушки, эх вы, ребятушки! — отшучивается он полумертвыми губами. Волосы упали на глаза, но он упорно смотрит вперед, за горизонт.

— Хо-о-очется пивка пососать, — говорит Миша, прищурившись. — Хооо-очется!

Филипыч, приплясывая, подходит к стойке. Он улыбается, словно желая сказать что-то серьезное и важное для всех. Глаза его распахнуты. Они светятся, лучатся. Филипыч смотрит на Мишу Землероя, на продавщицу Варю в засаленном халате и говорит торжественно:

— Здорово, мужики, я пришел к вам пиво пить!

— А мы не ждали тебя! — набычившись, тихо говорит Миша.

— Действительно, соскучились по тебе… — зевает Варя во все окошечко. — Ждем не дождемся…

— А я вот взял и пришел! — поворачивается на месте Филипыч. — К вам!

— Покажи, как на параде ходят, Филипыч, — кричит кто-то из-под тутовника.

Филипыч показывает. Смеются.

— А как собаки чешутся, покажи!

Филипыч приседает, становится на четвереньки и правой ногой трет себя по боку. Теперь смеются больше.

— А как баба до ветру ходит! Покажи, Филипыч!

— А-а-а! Нет, нет, нет! — смеется Филипыч. — В милицию заберут, я знаю, знаю!

— Так здесь ее нет же, милиции! Покажи!

— А-а-а! Раздеваться надо! Нет, нет!

— Ладно, показывай, не ломайся! — надвигается на Филипыча Миша Землерой. — Давай, давай. Ты мне с прошлого раза кружку пива зажал!

— Когда зажал?! — кричит Филипыч. — Ниче я не зажал! Я все сделал, не подходи!

— Не-е-ет, зажал! Обещал краковяк сплясать и зажал. А пиво мое высосал!

— Не пил я твоего пива! Не пил!

— Давай, давай… — Миша берет шутя Филипыча под руки и, приседая, собирается с ним танцевать.

— Пусти, гад, пусти! — визжит Филипыч. — Кэри-мэри-дэри-фэри! Пусти!

— Знаем мы твое «кэри», слыхали. Давай танцуй, давай отрабатывай честно.

— Зажал, зажал… — тихо говорит сам себе Сережа, — я помню… — и чуть не роняет из рук кружку. — Я все-о-о вижу, меня не проведешь!

— Танцуй, танцуй, блажной! — приседает Миша вместе с Филипычем.

Он вдавливает его в землю, тот сопротивляется, гнется и все-таки ломается, как палец в суставе.

— Давай, давай, зажал кружку, зажал! Вовки сегодня нет, некому за тебя заступаться! Сегодня я с тебя три шкуры сдеру за ту кружку! Давай, давай!

Смех прекращается.

— Оставь его, Землерой, оставь дурачка, — подает кто-то голос из-под тутовника.

— Как это оставь?! Он жрет мое пиво, а я оставь, да?! А ну-ка танцуй! Танцуй, тебе говорят! Одно слово что блажной, а пива пососать на дармовщинку охота!

— Эй, эй, эй! Проехали! — кричат с другой стороны, но уже угрожающе. — Отпусти! Кости переломаешь, дубина!

Миша отпускает. Оглядывается.

— Че? — спрашивает Миша, выдвигая голову. — Че ты вякнул?

— Че слышал.

— Эт кто там такой громкий?! — Миша произносит «громкий» как «хромкий».

— Эт я такой хромкий! — говорит голос из-под тутовника.

— Эт ты, что ль, Володь? — заискивающе расплывается в улыбке Миша.

— А что — не похож?

— Не угадал!

— Пора угадывать… Гуляй, фрайер, гуляй.

— Есть гулять! — отдает честь Миша и, кривляясь не хуже Филипыча, чеканит шаг к дружку Сереже. Тот держит кружку в руках и смотрит за горизонт. — Ну вот че ты туда упулился?! — срывает Миша зло на Сереже. — Че ты туда смотришь день за днем?!

— Вижу…

— Чего ты там видишь?!

— Вижу, все вижу, Миша…

— Говори!

— Тихо, тихо, не трогай руками меня, а то потеряю… Тучки вижу… Птичку далеко-о-о-далеко вижу… Летает себе в небе… Горя не знает…

— А ты знаешь горе?! — злится Миша Землерой.

— И я не знаю… Но она там далеко-о-далеко, а я здесь. Она улетит, а я останусь.

— А куда ты денешься. — Миша дует на пену расквашенными во вчерашней потасовке губами. И друзья пригубливают кружки, молча, сосредоточенно.

Через полчаса Филипыч сидит на солнцепеке, прислонившись спиной к киоску. Шляпа его лежит на асфальте, взгляд затуманенный и осоловелый, как у всех. Возле его ног прилегла бездомная собака, которая кормится здесь остатками от закусок, рыбы и потом долго болеет, харкая костями. Собака положила морду на передние лапы и смотрит на Филипыча. Тот на нее.

— Лежишь тут… А я сижу… Во как… — говорит Филипыч, отхлебывая глоток. — Ты рыбы хочешь, а я пива хочу… Во…

Собака смотрит на него не мигая, стукая по асфальту хвостом. Глаза у нее закисшие и больные.

— А здесь все пива хотят — и я, и он, и он, — Филипыч показывает рукой по сторонам. — А ты рыбы хочешь… А рыбы у меня нет… Пиво есть… А пиво ты не пьешь…

— Пьет, — говорит кто-то сверху.

Филипыч поднимает голову. Там в окошке сверкают глаза Вари.

— Пьет она пиво…

— Она?

— А кто? Я, что ли? Я на него смотреть не могу…

— Во… Кэри-мэри… На… — Филипыч выплескивает на асфальт немного пива, — на, на…

Собака смотрит то на Филипыча, то на лужу пива, растекающуюся перед ее носом.

— На, на… пей… — говорит Филипыч. — И ты, и я будем пить… С кем же еще нам пить, да? На, на, пей!

Но собака ждет, когда лужа, растекаясь заливом, затечет поближе, к передним лапам. Потом склоняет голову набок и, не вставая, лакает пиво. Она хлюпает языком, смотрит на Филипыча и редко, но сильно стучит хвостом по асфальту. Вылакав все без остатка и вылизав то место асфальта, где было разлито пиво, собака кладет морду на передние лапы и по-прежнему, не отрываясь, смотрит на Филипыча. Пьянеет она сразу и сильно. Веки ее глаз начинают дрожать, хвостом она больше не стучит, но продолжает смотреть в то место, где должны быть глаза Филипыча. А он смотрит в ее. Так они и сидят, молча уставившись друг на друга. Внезапно собака взвизгивает и, пошатываясь, отбегает в сторону. Филипыч смотрит на нее, ничего не понимая. Собака, повизгивая, перебегает ближе к киоску и начинает подвывать, поджав хвост.

— И вот так весь день! — говорит из-за окошка голос Вари. — Прогоните ее, сатану, сказилась! Споили, сволочи-алкоголики, собаку. — «Сволочи-алкоголики» Варя произносит как «швеи-мотористки». — Слышите, эй вы! — кричит Варя. — Прогоните ее отсюда, доняла она меня. Больше вас, сволочей-алкоголиков, доняла, эй!

— Чего ты хочешь? — спрашивает голос из-под тутовника, и оттуда выглядывает загорелое лицо. — Чего раскричалась?

— Да прогоните вы ее!

— Кого?

— Да вот эту… собаку! — Варя показывает вниз, и получается, что прогнать надо Филипыча.

— Да пусть сидит! Что он тебе — мешает?

— Мешает, мешает! — высунув половину лица из окошка, кричит Варя. Оттуда торчит ее бледный нос и накрашенные губы. — Это вам ничего не мешает, а мне мешает. Вы ее поите, а она потом здесь гадит, а вот никто из вас не взял лопату и не убрал!

— Что убрал? — спрашивает голос из-под тутовника. — Варь, ты чего? Заговариваться начала? Гля, ребята. Варьку-то лечить пора…

— Я вот щ-щас закрою палатку к чертовой матери, и покукуете у меня… Языкастые очень!

А собака выбегает на середину между киоском, стойкой и тутовником. Она поднимает голову вверх и начинает выть.

— Ну что? Нравится вам, да? — не унимается Варя. — Пшла, сатана, пшла отсюда!

— Чует она что-то, — говорит, выходя из-под тутовника, высокий молодой парень с вьющимися волосами, стройной фигурой и чрезмерно раздутыми бицепсами. — Неспроста она…

Он смотрит на собаку. Та отбегает в сторону и, поджав хвост, начинает лаять по сторонам.

— Выгони ее, Володь, нет никакого моего терпения! — жалуется Варя.

Из-под тутовника появляется мужчина поменьше, но как две капли воды похожий на Володю.

— Они предчувствуют всякое, — говорит он, потягиваясь. — Землетрясения… И тому подобное.

— Это мой брат, Тимур, — с гордостью говорит Володя, показывая Варе на брата. — Мой старший брат. Он ученый и все такое — в Москве учится…

Они подходят к Филипычу.

— Вставай, — говорит Володя Филипычу. — Хочешь поехать с нами на речку?

— Пива хочу… Купи пива, а?

— Да брось ты это пиво… У нас водка есть. Поедешь?

— Водочка? — улыбается Филипыч. — Поеду… Только все равно купи еще пива.

— Купи ему… — говорит Тимур, брезгливо рассматривая одежду Филипыча. — Этот?

— Ну да…

— Ой, Вова, Вова! Думал, что-нибудь стоящее!

— Еще как стоящее, посмотришь! Надо ехать, а то будет дождь. — Володя смотрит на небо. — Да и ее надо забрать…

— Думаешь, она там?

— Как в аптеке, мы ж договорились.

Тимур опять смотрит на Филипыча.

— Будем знакомы. Я — Тимур, — говорит старший брат Володи, протягивая руку.

— Купи пива, собака, — говорит Филипыч и смеется. — Ха-ха-ха!

— Чего он? — удивляется Тимур.

— Да не обращай внимания — на него находит.

Володя берет кружку пива. Филипыч выпивает ее, разглядывая Тимура.

— Собака, собака, собака! — говорит он, давясь пивом. — Вижу, что собака. Вон хвост, вон! Вижу!

— Боже мой, — тихо говорит Тимур. — Володь, он совсем того…

— Заткнись, Филя! — прикрикивает Володя, забирает пустую кружку из рук Филипыча и подталкивает его под тутовник.

— Клыки, клыки, шерсть, шерсть! — уже выкрикивает Филипыч. — Собака!

— Но-но у меня, — грозит пальцем Тимур и надевает шлем.

— Заводите тачки! — слышен голос Володи из-под тутовника. — Будет дождь!

Через некоторое время ревут моторы и на площадку перед киоском выезжает четыре мотоцикла. Они, перегазовывая, поднимают вой. Глушители у них сняты, мотоциклисты в расписных шлемах с забралами похожи на средневековых рыцарей, только без копий и кольчуг, с маленькими тщедушными телами. Только Володя восседает на своем мотоцикле как исполин. Волосы торчат, завиваясь, из-под шлема; мышцы буграми вздулись, и кажется, майка вот-вот лопнет. Он показывает на место позади себя:

— Давай, Филипыч! Садись!

Мотоциклы рвут с места, поднимая пыль и вспугивая с тутовника воробьев. Весь пивной ряд смотрит в сторону отъезжающей кавалькады щуплых рыцарей двадцатого столетия в больших шлемах из плексигласа. А в пыли, с заднего сиденья, Филипыч, повернувшись к толпе, кричит:

— Кэри-мэри-дэри-фэри!

Он показывает язык, ерзает на сиденье и улыбается. Все молча провожают его взглядом, и тут откуда ни возьмись, сбоку, за последним мотоциклом увязывается собака. Она долго бежит и лает, лает, потом, выбившись из сил, останавливается и, подняв морду, начинает выть.

Высоко над водой стоит мост. Солнце, отражаясь в воде бегущими бликами, освещает его снизу. Вдоль реки влево и вправо от моста песчаные пляжи. Метрах в ста от железной дороги пляжи перегорожены колючей проволокой. Это зона, которую охраняет солдат и куда заходить нельзя. За пляжами, подальше от реки, начинается лес. На мосту в выцветшей гимнастерке стоит солдат. На спине у него винтовка, в руках бинокль. Солдат внимательно наводит бинокль вниз, опираясь локтем на перила. Но в той стороне, куда он смотрит, в воде стоит бетонная опора от старого моста — бык. Он-то и мешает солдату. Солдат нервничает, переходит с места на место, но, как видно, ничего не получается. Солдат вытирает пот со лба и перевешивает с плеча на плечо винтовку.

Парит. Ласточки летают низко над песками. Там, внизу, где они летают, на пляже, лежит женщина. Она загорает без лифчика, а рядом с ней на белом кварцевом песке примостилась Оленька, ее дочь. Мама залепила нос листком подорожника, под голову положила журнал «Работница».

Оленька не может больше лежать без движений, как лежит мама. Она семенит ножками, поминутно встает, садится, перекрывая солдату видимость. Солдат нервничает. Он вытирает пот и тихо ругается матом.

Оленьке не хочется лежать. Ей хочется разбежаться и прыгнуть в воду. Она из-под руки смотрит на маму, выставив с обидой нижнюю губу вперед.

— Мам, а мам? Можно я побегаю…

— Нет, лежи.

Оленька смотрит на пикирующих в воду стрижей. Кажется, что они так и войдут один за другим в воду, но в последний момент черными кривыми линиями стрижи взмывают вверх, сворачиваясь в спирали по нескольку птиц сразу. Они ввинчиваются в тяжелый полуденный воздух, распадаясь вверху, словно лепестки мгновенно увядшего цветка.

— Мам, а мам… Я совсем чуть-чуть, а?

— Лежи.

Оленька отгребает в песке ямку и опускает в нее пальчик.

— А потом, когда дядя Володя приедет, можно будет, да?

— А откуда ты знаешь, что он приедет? — настораживается мама.

— Так если мы на дикий пляж идем, значит, приедет, да?

— Не знаю, с чего ты взяла… Почему это взбрело тебе в голову?

— Почему мне взбрело? Просто, когда мы…

— Ну ладно, хватит! — одергивает ее мама. — Сильно умная стала!

Весной Оленька переболела воспалением легких. Все лето мама приводит ее сюда на дикий пляж прогревать, часто загорает сама нагой. Все лето солдат простоял в дневной смене с биноклем у глаз.

Оленька видит, как на маму садится овод, который хочет ее укусить. Пока она тянет к нему ладошку, пытаясь его поймать, мама вскрикивает, бьет себя по ляжке рукой, и он падает к ней на обнаженную грудь. Мама стряхивает овода в песок, величественно, с колыханием двух белых чаш, переворачивается на живот. Оленька подбирает убитого овода, рассматривая его. Он разбит, раздавлен ударом чудовищной для него силы. Крылья мелко дрожат, лапки перебирают в судорогах пространство, в котором ему больше не летать. Солдат тщательно наводит бинокль и сразу опускает, подперев лицо рукой. Губы растянулись в длинную полоску, обнажая зубы. Он с тоской смотрит в воду. С высоты видно, как в глубине ходят большие рыбы. Вечером они поднимаются выше. Вечером, пересекая течение, вспарывая толщу воды, выворачиваются мощные скользкие тела, медленно погружаясь обратно. И тогда солдату кажется, что они похожи на русалок.

Оленька садится, делает могилку, опускает в нее овода, втыкая сверху палочку. Потом опять разрушает холмик, достает овода и вертит его перед собой.

— Мам, кто-то едет, — говорит Оленька.

Мама встает, прислушивается. Теперь отчетливо слышен нарастающий треск моторов. Словно лопнувший шар, раздается хлопок, звуки слышны громче вместе с голосами, перекрикивающими грохот. Мама застегивает лифчик.

Грохоча, зарываясь, в песок, на пляж въезжает Володя, за ним Тимур, еще два мотоцикла.

— Вода, вода, вода! — соскакивает с мотоцикла Филипыч и бежит, опережая всех.

Он с разбега обрушивается в воду в одежде, переворачивается на спину, потом обратно на живот и ныряет. Шляпа его плывет по течению вниз. Филипыч догоняет ее, хватает и, поднимая высоко над водой, кричит:

— Кэри-мэри-дэри-фэри!

— Филя, Филя, покажи что-нибудь, покажи что-нибудь! — бежит Оленька к воде, умоляюще оглядываясь на маму.

Филипыч становится в воде на четвереньки, заливается протяжным лаем, вылезает на берег. Он брызгает в сторону Оленьки водой, улыбаясь и урча. Оленька визжит от восторга, прижимает ручки к груди, оглядывается на маму. Мама, выгнув спину, втирает в кожу крем для загара, не глядя в сторону подъехавших.

Володя глушит мотор, ставит мотоцикл на подножку, подходит к ней.

— Привет! — улыбается он, на ходу снимая шлем, встряхивая волосы одним движением головы.

— Здравствуй, Володя.

— Как договорились… Три часа. Нет, на двадцать минут опоздал.

Она втирает крем в живот и бедра.

— Что-нибудь случилось? — спрашивает он.

— А что случилось?

— Не знаю… Какая-то ты не такая.

— Какая не такая?

— Лен, в чем дело?

Лена не отвечает. Володя сжимает тонкие губы. Смотрит на нее в упор. Лена поднимает на него глаза, вдруг улыбается.

— Вовик, а один не мог приехать? Зачем притащил всех? Кому они нужны — тебе, мне? Не понимаю…

Глохнет последний мотор. Тишина. Над диким пляжем повисло обморочное марево. Ни звука. Только в голове у Володи стоит гул и треск то ли от бешеной езды, то ли из-за слов, которые хочется ей сказать. Володя смотрит на любовницу, барабаня по шлему костяшками пальцев.

«Да, пора ее бросать…» — проносится в голове. Он делает рукой жест:

— Это мой брат. Познакомься. Он сегодня утром только что из Москвы. Тимур. Елена… Моя хорошая знакомая.

— Очень приятно.

— И мне. — Лена долго завинчивает тюбик с кремом, встает, идет не оборачиваясь к воде.

— Ну так мы остаемся? — спрашивает ей в спину Володя.

— Оставайтесь, — не оборачивается Лена.

— Значит, ты не против? — барабанит по шлему Володя.

— Я не против, — останавливается Лена и смотрит таким взглядом, от которого все остальные суетливо начинают снимать шлемы и переговариваться. — Это, может быть, и к лучшему, что он узнает, да? Как ты считаешь?

— Может быть…

— Вот и я говорю. — Лена, осторожно ступая по раскаленному песку длинными ногами, уходит. Бедра покачиваются, тело отливает бронзой. Красивая спина, красивые ноги, красивое тело.

У воды творится невообразимое! Филипыч стоит на руках, болтает в воздухе ногами, кукарекает.

— Петух, петух, а почему ты на руках стоишь? — кричит Оленька.

— Я петух наоборот! — подпрыгивает на руках Филипыч, падая в песок. — Ку-ка-ре-ку!

— Ко-ко-ко-ко! — подражает курице Оленька, заливаясь от смеха.

Мама одним движением отрывает дочь от песка. Тихо говорит ей:

— Поди ляг на песок… Не вставай, к воде не подходи!

— Кэри-мэри-дэри-фэри! — кричит, улыбаясь, Филипыч в лицо Елене.

— А ты такой же… Не меняешься. Хорошо тебе: «дэри-мэри» — и все дела…

— Ха-ха-ха-ха! — смеется в лицо ей Филипыч. — Ха-ха-ха-ха! Не то что вам! У вас-то дел мно-о-ого!

В центре круга расстелены газеты. На них лежат помидоры, яйца, сало, хлеб, стоит бутылка водки. Все сидят на песке. Едят медленно, не спеша.

— Прими на грудь, — протягивает Тимуру стакан Володя.

— Не буду, не хочу. — Тимур берет стакан, передает следующему по кругу. — Поможешь мне?

— Помогу, — говорит следующий и помогает.

На другой стороне реки обрыв. В нем много-много норок, из которых вылетают стрижи, камнем падая к воде. Оленька жует яйцо, смотрит на обрыв. Солдат смотрит в бинокль на то, как едят и пьют, тихо насвистывая. Ему осталось служить четыре месяца. Вчера на перилах моста он вырезал перочинным ножом: ЮРА ЛИХАЧЕВ. ДЕМБЕЛЬ. НОЯБРЬ 19… ГОДА. ПРОЩАЙ МОСТ! НИ ВИРНУСЬ НИКОГДА!

Тимур делает бутерброд, подает его Лене:

— Давайте я за вами поухаживаю… Будете пить?

— Нет. — Лена смотрит на Володю. — Я вообще не пью.

— Правильно. В такую жару пить водку равносильно самоубийству.

— А мы пьем! — улыбается Володя Тимуру. — И ничего — живем!

— Пока, — пододвигается ближе к Лене Тимур. — Курите?

— Нет.

— Хотите очищу огурец?

— Мы их нечищеными едим.

— Налей-ка нам, Володя.

— Ты же говоришь «самоубийство»!

— С такой роскошной женщиной грех не выпить!

Лена польщенно улыбается. Володя тоже. Чокаются. Выпивают.

— А вы в самом деле ученый?

— В некотором роде… Аспирант.

— Он уже пятый год аспирант! — хохочет Володя. — Где у нас еще водка, Тим?

— Под сиденьем. Кстати, поставь в воду!

— А почему я о вас ничего не слышала? Мне Володя ничего не говорил.

— Я так давно отсюда сбежал, что обо мне просто-напросто забыли.

— Это, наверно, вы о них забыли.

— О-о-о! Кусаетесь! Может быть, и так! А если серьезно… Не вижу смысла ухайдакать свою жизнь в Райцентре.

— А там?

— И там бывает иногда не сахар.

— Здесь тоже не мармелад.

— Язычок-то у вас остренький.

— Какой есть.

— Да-а! Как говорится: там хорошо — где нас нет. А я вас помню. Вы — Лепилиных дочка, что по Комсомольской жили?

— Да.

— Сейчас вспомнил, вспомнил… Еще у вас мотоцикл был с коляской…

— Был.

— Сестра старшая… Красивая была.

— Была. Уехала, как и вы, в Москву. Душераздирающие письма пишет. Вернуться хочет.

— Так Люба в Москве? Надо адрес взять, может, когда позвоню.

— У нее ревнивый муж. Очень.

— А у вас?

— Ну не надо так сразу, не надо…

— Вы правы, понесло. Извините.

— Чего вы все извиняетесь… Нормалёк. Живем-живем. Оленька, надень панамку, припекает.

— Да. Никому в этой жизни не просто. Многим не по себе. Это только вон ему трын-трава, — Тимур показывает на Филипыча.

— Думаете? А может быть, и нет.

— Ему? Да ну что вы! Одни безусловные рефлексы. Животное. Помню, в детстве лягушек в рот брал. Омерзительно вспомнить.

— А чего вы такой злой?

— Я? Вот уж никогда не думал…

— Подумайте. Оленька, я кому сказала! Возьми панамку и надень!

— Да нет, какой я злой… Нет. Просто ненавижу болезнь, уродство, слабых ненавижу.

— Ну вот, видите — ненавижу. Это ваше слово.

— А ваше?

— А мое — люблю.

— Тим! — кричит Володя. — Не могу открыть! Иди сюда!

— Сейчас! Значит, «люблю», понятно. И любите вы мужа?

— Скажите, а там в Москве все такие, как вы?

— Какие?

— Не знаю… Такие… Юркие.

Повисает молчание. Тимур и Лена смотрят на Володю, который присел около мотоцикла и возится с замком. Двое других сидят по другую сторону стола, охмелевшие, ведут беседу. Они неразлучны. Друзья. Длинного зовут Дрын, того, что поменьше, — Лелик.

— Цепь у тебя проскакивает, — говорит Лелик. — Надо подтянуть.

— Надо, — отвечает Дрын, высокий, голенастый, в веснушках.

— Проскакивает, я слышу, — говорит Лелик.

— Проскакивает, — отвечает Дрын.

— А ты ее в бензине промой… Или звенку одну выбей. Растянулась цепь.

— Да ее вообще надо заменить.

— А может, и вообще… заменить. Это мысль.

— А мужа я не люблю… — вдруг тихо говорит Лена. — Я Володю люблю, а он меня нет…

— Может, не надо ее менять? — говорит Дрын.

— Кого?

— Ну эту… цепь…

— А может, и не надо.

— Тимур! Ну иди сюда! Не могу открыть!

Тимур встает и идет к Володе.

— Ну что? — спрашивает он со злостью.

— Да вот… заедает… Давно хотел сломать.

— Так давай сломаем!

— Жалко.

— Да чего там жалко! — Тимур отодвигает Володю, берет двумя руками сиденье и с силой рвет на себя. Внутри что-то лопается, Тимур чуть было не падает с сиденьем на песок. — Вот и все.

— Это проще простого.

— Зато надежнее. Сменишь замок, и все дела. Как делить будем?

— Что?

— Не «что», а «кого». Классная телка.

— Не-е-ет, Тим, не получится. С ней не получится.

— Да ладно! Все получится.

— Нет, Тим. Ей через час дома быть надо. И вообще… Завтра, все завтра. Как у нас по плану: возьмем палатку, двоих девочек… Я уже договорился…

— Это будет завтра. Я сегодня хочу.

Володя не отвечает. Он вталкивает в воду бутылку с водкой. Тимур смотрит бесцветными глазами в сторону моста.

— Ну тогда давай вдвоем, — озорно морщит он нос.

— А? — поднимает голову Володя.

Тимур смотрит сверху вниз на брата с сожалением. Володя смотрит на Тимура. Тимур смеется, потом ерошит пятерней волосы брату:

— Ладно, ладно, пионер. Сколько тебе лет?

— Двадцать один.

— Двадцать один, — повторяет Тимур. — Лады… Значит, завтра?

— Завтра, Тимур.

— Хорошо, тогда, значит, завтра. — Тимур смотрит на мост, меняет тему разговора. — Отсюда он прыгает?

— Кто? Филипыч?

— Да.

— Нет, вот с этого быка.

— Высоко…

— А ты думал. Метров тридцать.

— Не разобьется?

— Он? Никогда.

Тимур поворачивается, идет к столу, останавливается.

— А может, передумаешь? — озорно морщит переносицу Тимур.

— Нет, нет, нет… Понимаешь… Привязалась она ко мне… Хорошо ко мне относится. Это очень важно, понимаешь! А потом мы друзья. Да и не сложилось у нее… Выскочила она, а теперь вот…

— Выскочила…

— Нет, Тим, понимаешь…

— Да все я понимаю! Что ты так раскраснелся?! Я пошутил! По-шу-тил! Юмор пропал?!

— Я просто не понял…

— Надо понимать такие вещи! Какой ты пионер! Ты еще октябренок! Значит, так. Я сейчас прилягу посплю, потом придурок прыгнет — и домой! Все! Устал в поезде… И вообще… устал! — Тимур застывает, глядя опять на мост, на солдата на мосту, на солнце.

Становится душно. Звуки в воздухе звенят, как в парной, отчетливо и слишком ясно. Слова будто приобретают вес и, вздрагивая, повисают в воздухе, Филипыч сидит возле воды в черных сатиновых трусах, сидит давно, около часа. Вокруг себя он выстроил настоящий город из песка, с улицами, площадями, и этот город похож на тот, откуда его привезли. Филипыч берет мокрый песок и сыплет его. Вода мгновенно уходит, песок застывает. Филипыч опять берет, опять сыплет. Делает это он сосредоточенно, отрешенно.

Тимур лежит возле стола, за которым сидят все, кроме Филипыча. Тому кинули кусок сала с хлебом, и он их мгновенно проглотил.

— Лови! — крикнул Дрын, с силой швырнув сначала сало, потом хлеб.

Филипыч поймал, съел и теперь сидит, ковыряется в песке. Лена укладывает Оленьку спать. Володя, Лелик и Дрын разливают. Володя не пьет, искоса поглядывает, как Лена укладывает дочку. Он под впечатлением разговора с братом, разливает водку, передавая друзьям.

— Прими на грудь, — говорит Дрын своему другу.

— Интересное предложение… Принимаю.

— Ну? — морщится длинный.

— Тепловата.

— Пей… пока дают.

— А я не отказываюсь.

Тимур лежит на животе, голову положил на журнал «Работница». Иногда он открывает глаза, смотрит над песком в сторону леса. Верхняя половина деревьев неподвижная, зелено-голубая. Нижняя медленно плывет в танце, плавится в горячем песке. И над всем этим летают стрижи. Они летают над песком, но отсюда кажется, что над лесом.

«Будет дождь, — думает Тимур. — Будет сильный дождь?»

— У меня все время на правой нагорает. Что делать? — доносится до него.

— Ничего не надо делать. Выбросить ее надо и уменьшить впрыскивание.

— Что уменьшить?

— Впрыскивание. Подачу топлива.

— А может, масло пробивает? Тогда что?

— Надо посмотреть. Может, сальник пора менять. Прими на грудь!

— Принимаю!

— Вес взят?

— Вес взят!

— Надо глянуть, сколько ты заливаешь в бак масла… Какая пропорция?

— Чего?

— Какая пропорция у тебя?

— Где у меня пропорция?

— В баке.

— В мотоцикле, что ли?

— А мы про что? Про фуникулер?

— Какой фуникулер?

— Дубина, я о пропорции говорю… Соотношение масла и бензина! В баке!

Тимур закрывает глаза. Хочется спать.

«Да, надо что-то делать… — думает он. — Сколько можно: говорить, пить, ходить, сидеть! Здесь то же самое: сидеть, ходить, пить… Надо что-то делать… Пустота… Господи, какая пустота…»

Тимур берет на ощупь со стола помидор, прокусывает в нем дырочку, тянет из него холодную кисловатую жидкость.

«И что странно — никаких желаний! Ни-ка-ких…»

Он чувствует, как холодная жидкость проникает к нему в желудок. Высосав весь помидор, он вяло отбрасывает в сторону сморщенный остаток.

«Будет дождь…»

— Уложила? — слышит он осторожный голос Володи. — Пойдем.

— Не засыпает, — отвечает Лена. — И мы никуда больше не пойдем.

— То есть?

— Хватит.

— Не понял.

— Все ты понял…

— А он пошел на обгон… — вклинивается пьяный голос Дрына. — Выскочил на левую сторону и прямо в лобешник самосвалу. Вдребезги. Три часа собирали. Руки с одной стороны полотна, ноги с другой…

— Я что-то не понимаю тебя в последнее время! — кипятился Володя. — Что-то не пойму ничего!

— А что здесь понимать? Что?! Зачем ты его сюда привез?!

— Он с быка прыгать будет.

— Кто?

— Филипыч.

— Я не про него! Я про брата! Зачем ты его привез, а?! О чем вы там около мотоцикла говорили?!

— Так, перекинулись…

— Перекинулись? Видела я, с какой рожей ты оттуда шел! Оленька, закрывай глазки! Часочек поспишь, и поедем домой! Кому я говорю — закрывай глазки! Ты слышишь меня или нет?!..

— У нас тоже один случай был, — вступает Лелик. — Мужик вез со свадьбы полон кузов, пьяный, так перевернулся и всех поубивал. А сам остался жить. На суде ему говорят: вышка. Ну, значит, это за то, что кого убил, кого покалечил. А он говорит…

— Ладно, ладно, не кипятись… — вкрадчиво звучит голос Володи. — Пойдем в лес, погуляем, цветов нарвем Ольге. Пойдем поговорим спокойно.

— Знаю я, как это спокойно. Ты будешь спать или нет?!

— Нет, — говорит Оленька. — Мам, пойдем домой, скоро дождь будет.

— Ты давай не рассуждай, а закрывай глазки и поспи немного… А я тебе цветочков из лесу принесу.

— Ландышей?

— Ландыши весной были… Васильков каких-нибудь принесу. Все, спи…

— Да что там мужик! Свадьба! Чепуха! — говорит Дрын. — Вот я знаю в Америке!.. Над каким-то городом столкнулись два грома-а-а-аднейших транспортных самолета! В одном был порох, а в другом… Вот не помню, что было в другом…

— Тоже порох?

— Не-е… Сейчас вспомню.

— Нитроглицерин?

— Да нет! Сейчас, сейчас…

— Тринитротолуол?

— Не-е. А что это такое?

— Ну, это тоже, чтобы убивать…

— Нет. А в другом была тяжелая вода!

— Вода?! Тяжелая? А что это?

— Это… Ты слушай… И вот произошла такая реакция… Ну это, конечно, на грома-а-аднейшей высоте! Так вот произошла какая-то странная реакция, что разнесло все!

— Вообще все?

— Вообще! Все к чертовой матери!

— И ничего не осталось?

— Ничего.

— А воздух?

— Так в том-то и дело, что и воздуха не осталось. Над тем местом авиакомпании запретили летать своим летчикам, потому что день ничего, два ничего, месяц… А потом р-р-раз! И с концами. Вот так иногда вода на порох действует…

— Тяжелая вода…

— Ага, тяжелая.

Тимур засыпает. Мысли в голове его мешаются, путаются, превращаясь в кашу из воспоминаний, жестов, восклицаний. Он отбрасывает этот груз, словно избавляясь от балласта, но последняя навязчивая мысль проникает все-таки в сон, становится основой его. Мысль: «И все-таки они пошли! И дочку она не уложила! Пус-то-та…»

Оленька сидит на песке, смотрит в сторону леса, куда ушла мама с Володей. В нескольких метрах от нее спит Тимур, накрывшись журналом «Работница». Дрын и Лелик ушли купаться. Солдат на мосту снял винтовку и от нечего делать целится в пролетающих птиц. Филипыч сидит около воды. Город разрастается все больше и больше. Теперь ему приходится ползать между домов осторожно, чтобы ненароком не зацепить какой-нибудь дом или улицу, по которой он сегодня утром ходил. Оленька встает и подходит к Филипычу. Шляпа, штаны и рубашка высохли и теперь валяются на окраине городка. Оленька садится на корточки, удивленно обводя глазами базар, кинотеатр, улицы.

— Это все ты, да?

— М-м, — не оборачивается Филипыч.

— И здесь можно жить, да?

— М-м.

— А кто же здесь будет жить?

Филипыч не отвечает.

— Стрижи здесь будут жить, да?

— А? — спрашивает Филипыч, оглядываясь. — Стрижи?

— Ну да, стрижи…

Филипыч смеется, начиная повторять слово «стрижи»:

— Стрижи-стрижи-стрижи стрижи стрижи стриж-жистри-жистри-жистри! Ха-ха-ха! Жистри-жистри.

Оленька тоже смеется и повторяет:

— Жистри-жистри-жистри!

— На! — говорит Филипыч Оленьке, подавая в руке песок. — Давай!

— Что? — спрашивает Оленька.

— Давай… Со мной!

— Строить, да? — Оленька осторожно переступает ближе к воде, зачерпывая мокрый песок ладошкой. — А где, Филя?

— Здесь, — показывает рукой Филипыч. — Здесь твой дом.

— А где твой?

— Вот. Я к тебе буду приходить в гости. Я иду, иду, иду, прихожу к тебе, стучу… А где дом?

— Сейчас построю! — И Оленька начинает строить. Свой дом. На песке.

Солдат смотрит вдоль рельсов за горизонт, куда он уедет поздней осенью. Солдат хочет улыбнуться, но улыбка не получается, а вместо этого хочется зевнуть. Зевает. «Давление», — думает он, начиная считать шпалы вслух.

— Один, два, три, четыре… Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Две последние уже не видны, но ему все-таки хочется побольше. — Двадцать четыре, двадцать пять… — Дальше все сливается в сплошную серую полосу, и мыслей больше нет. Душно. Жарко. И нет мыслей.

— Тяжело, когда нет мыслей, — говорит вслух солдат, прислушиваясь к собственному голосу. Голос ему не нравится. Какой-то трескучий, противный.

«Здесь можно и немым стать!» — думает солдат. Потом повторяет вслух:

— Можно стать немым! Можно стать немым! Стать немым! Немым!

Теперь он долго стоит, глядя перед собой, удивляясь тому, как долго может человек смотреть перед собой. Но он смотрит, смотрит… Проходит минута, другая, третья. Стоять надоедает. Он закрывает один глаз. Стоит еще несколько минут. Потом закрывает второй.

«Вот такая смерть», — думает он.

— Смерть! — произносит солдат и быстро открывает глаза. Вдали перед ним появляется поезд.

«Буду стоять, пока поезд меня не переедет, — думает он. — Раньше на четыре месяца домой попаду. Только в гробу. Зато раньше. И без головы. Голова будет лежать внизу под мостом. Ее съедят эти большие рыбы. И станут еще толще и длиннее…»

Поезд приближается. Тепловоз предостерегающе свистит.

«Нет, буду стоять. Домой охота…»

Тепловоз уже так близко, что за стеклом виден машинист. Оглушительно гудит сирена. Ноги сами собой переносят солдата со шпал в сторону, к перилам.

«А ведь я этого не хотел…» — успевает подумать солдат. С грохотом проносятся мимо колеса, и что-то больно бьет солдата по плечу. Уменьшаясь в размерах, машинист что-то кричит, размахивая рукой. Стакан, который он бросил в солдата, разбивается о ферму моста. Осколки его медленно падают в воду. Машинист вертит возле виска пальцем, которым только что придерживал стакан. Осколки тонут в воде, покачиваясь из стороны в сторону. К одному из них в глубине подходит большая рыба, всасывает в рот и сразу же выплевывает. Разворачивается и уходит в глубину. Туда, где могла лежать голова солдата. А он как ни в чем не бывало вертит этой самой головой, выходит на шпалы и смотрит в сторону уходящего состава. Последний вагон пустой. Он болтается. Солдат трет ушибленное плечо, смотрит, пока последний вагон, взбрыкнув, не исчезает за поворотом. Потом переходит к перилам, наводит бинокль. Комок подкатывает к горлу солдата. Двое вышли из леса. Не спеша идут по песку к остальным. В руках у нее охапка полевых цветов, походка сонная и грациозная.

— Сука, — говорит вслух солдат. — Проклятая сука! Так бы и пристрелил тебя!

Он срывает с плеча винтовку, вставляет патрон, целится, но потом передумывает, вынимает патрон, но от того, чтобы прицелиться, не отказывает себе. Лена, подпрыгивая, попадает в прорезь прицела. Она вся умещается в прорези, кроме отставленной в сторону руки с цветами.

— Щ-щелк! — говорит солдат. — И нет еще одной суки!

Теперь очередь Володи. Его вьющаяся голова не умещается в прорези. Торчит.

— Щ-щелк! — второй раз говорит солдат и опускает голову. — Ладно, живите… — шепчет он, сплевывая в воду. — Пока.

— Ну, а теперь последний номер нашей программы! — кричит издали Володя. — Тимур, просыпайся!

— А? — вскакивает Тимур. По всему видно, что снился ему тяжелый сон. Лицо помятое и бледное. — А-а-а… Это вы… Пришли. — Он устало ложится опять на песок. — Мне приснилось такое!.. Нельзя спать на жаре, пить водку… Нельзя.

— Ну что, последний номер нашей программы, да? — повторяет Володя, присаживаясь к столу. — Где орлы?

— Кто? — закрыв глаза, спрашивает Тимур. — Какие орлы?

— Где ребята?

— Откуда я знаю… Слушай, поехали домой. Я так устал. По-моему, я обгорел, да?

— Есть малость.

— А вот и мы! — громко говорит Лена голосом Снегурочки, неожиданно выскочившей из-за елки. — Вот мы и пришли! Оленька! Ты что там делаешь?! — Голос у нее мягкий, бархатистый. — Вот паршивка, опять в воду полезла. Опять кашлять будет. Фу-ты! Перепачкалась как кикимора!

Оленька бежит к маме, размахивая руками по локоть в мокром песке.

— Мамочка, мамочка, мы строили город, представляешь? Мы построили город и будем в нем жить! Представляешь?

— Ты посмотри, на кого ты похожа! — говорит Лена. — Нет, ну ты только посмотри!

— Мы строили…

— Что вы строили?

— Город, мамочка! С улицами, с площадями! Настоящий город!

— Теперь тебя надо купать. Бери мыло, пошли. Домой пора.

Лена и Оленька идут к воде. Со стороны быка по косе подходят Дрын и Лелик.

— Мы там были, — говорит Лелик, — нельзя прыгать. Обмелела река.

— Да, мы проверили. — Дрын садится на песок. — Нельзя прыгать.

— С какой стороны смотрели? — спрашивает Володя.

— Со стороны моста.

— Здравствуйте! Он прыгает в обратную сторону! В том-то и дело! Рыжий, который голову пробил, прыгал на ящик пива в сторону моста, а Филипыч прыгает сюда, к нам! В нашу сторону.

— Да? — смотрит на бык Лелик. — Все равно, там одни камни торчат. Там до воды лететь и лететь. Разбегаться надо. А где там на быке разбежишься?

— Так в том-то и дело, что этот прыгает в обратную сторону! — повторяет Володя, глядя на бык. — Пойду у него спрошу. Филипыч!

Володя идет к воде.

— Связываться неохота… — подбрасывая в руке камень, говорит Дрын. — Он лямзнется — потом отвечай.

— Перед кем? — спрашивает, не поднимая головы, Тимур.

— Что?

— Перед кем ты собираешься отвечать? — повторяет Тимур.

Дрын отворачивается. Замолкает.

— Найдут перед кем, — резко отвечает Тимуру Лелик. — Скажут, заставили. Рыжий нормальный был, он за себя отвечал, за пачку сигарет прыгал.

— Ясно — нормальный был! — говорит Дрын, отвернувшись и подбрасывая камень. — Тот отвечал за себя! А за этого точно… Могут припаять.

— Припаять не припаять, — тихо говорит Лелик. — Да жалко его, и все! Нет, не надо ему прыгать, — говорит через минуту Лелик. — Вы как хотите, я его с собой цепляю и кручу педали. Домой.

Тимур лежит без движений. Лелик смотрит на то, как Володя уговаривает Филипыча. Дрын смотрит на Лелика.

— Ну че ты, Дрын, уставился на меня? Давай одевайся. Сматываемся.

— Подожди… Может, ничего не будет.

— Ну как же! Если Вова захотел — он мертвого заставит! Смотри!

Филипыч трясет головой, берет бутылку водки, смотрит на солнце, скалится, пританцовывая. Володя забирает водку у него из рук, показывая на бык. Филипыч хохочет, прыгает, подражая спортивной разминке, еще раз берет в руки водку, целует ее. После этого ставит около своей одежды, поворачивается в сторону ребят, грозит, чтобы не украли.

— Да нужна она нам! — тихо говорит Лелик. — Поехали, Дрын. Я тебе говорю, дубина.

Филипыч уходит в сторону быка, оглядываясь и поднимая в воздух руки.

— Ну вот и все! — говорит, подходя, Володя. — Вот и все пироги.

— Договорился? — поднимается с песка Тимур. — Пошел?

— Конечно, пошел, а чего ему?

— Да, — говорит Лелик, — чего ему! Он и на лед может прыгнуть, не только в воду! Дрын, ты как хочешь, а я кручу педали!

— Ну езжай, езжай! — резко поворачивается к нему Володя. — Че ты расхныкался — езжай!

— Ты не ори на меня! Понял? Не надо меня глоткой брать! Ты лучше бы сначала сходил посмотрел, где вода! Лучше бы туда сходил, чем в лес!

— Что? — Володя идет на Лелика.

— Ничего! Проехали! — отскакивает в сторону тот. — В прошлый раз вон где вода стояла, и то Рыжий голову проломил! Искали его вон сколько, чуть откачали! Ты не видел, да?! А я видел!

— Ладно, ладно, петухи! — разнимает Тимур. — Может, действительно не надо, Володя?

— Да что я, не знаю, что ли? — кипятился тот. — Он как кошка! Он зимой без пальто ходит! В сорокаградусный мороз в штиблетах на босу ногу! Все! Пусть прыгает! Я отвечаю, понял?!

— Понял! — кричит Лелик. — Только я в этом не участвую! Мне, может, его жалко! Просто жалко, ясно! Филипыч! Филипыч! — вдруг кричит он и бежит в сторону быка.

— Стой, убью! — бросается за ним Володя, догоняет, сбивает с ног. Прижимает к песку, держит.

— Филипыч! Не прыгай, не пры…

Володя вдавливает Лелика лицом в песок.

— Молчи, тварь, урою!

Филипыч не слышит. Он входит в воду и плывет, пересекая по диагонали течение, выгребая к быку.

— Отпусти, — подходит Тимур. — Все равно он уже не повернет.

Володя отпускает. Тимур смотрит на Лелика. Тот, не вставая, прищурившись, смотрит ему в глаза снизу вверх.

— Ненавижу вас! — говорит он. — Всю вашу породу ненавижу! И тебя ненавижу, понял? Приехал сюда — концерт для него устраивают!

— За что же ты меня ненавидишь, малыш? — улыбается Тимур. — Если он разобьется, ты будешь в таком же положении, как и я, и он, — Тимур показывает на всех. — Это соучастие, малыш, понимаешь? Вставай, не смотри на меня так. Все равно у пивной видели: ты вместе с нами поехал. Так что не рыпайся.

Лелик встает, садится на песке, вдруг начинает плакать.

— Дрын, ну а ты че стоишь, ты же видел… Как Рыжий… Ты же видел — там воды по пояс. Разобьется он.

Подходит Лена.

— Что такое? — испуганно спрашивает она. — Что случилось?

Лелик кидается к ней.

— Лен, ну хоть ты скажи им… — потом машет рукой, отходит, садится на песок.

— Что случилось, Володя? — говорит Лена.

— Ничего! Сейчас поедем!

— Что случилось, спрашиваю?

— Ну, прыгает он, прыгает! — кричит ей Лелик, показывая на бык. — Разобьется он! Там в пяти метрах около быка воды нет! А они послали его! Концерты для этого устраивают!

Повисает молчание.

— Дрын! — вдруг кричит Лелик и бросается к другу. — Почему ты молчишь?! Скажи им. Ты же сильный, дубина!

— Ну ладно, ну че ты… — бубнит тот. — Да не разобьется он. Че ты…

— А если разобьется, а если разобьется?!

— Ну, скажем: сам полез, свалился!

Лелик стоит перед Дрыном, глядя ему в упор в глаза.

— Да? — и с силой бьет его по лицу. — На!

Тот хватает Лелика за руки, выворачивая их, как прутья лозы, за спину.

— Вломи ты ему, наконец! — смеется Володя. — Получил по морде от лучшего друга?

Дрын несильно бьет Лелика по шее. Тот падает в песок.

— Ты кончай это! — говорит он другу в спину. — У тебя удар, как у комара. А если я дам — так я дам…

— Прекрати сейчас же, слышишь?! — подходит Лена к Володе. — Ты что, сесть хочешь?

— Ну ладно, ладно, ладно!.. Погоди! Прыгнет, и поедем! — не оборачивается Володя.

— Мам, а что будет, а? — прижимается Оленька к Лене, одетой в цветастый летний сарафан.

— Прекрати сейчас же, слышишь?

— Да слышу, что я, глухой?

— Ну что вы за люди такие?! — громче говорит Лена. — Неужели вам его не жалко?

— Кому — им? Жалко? — кричит Лелик. — Жалко у пчелки!

Лена прикладывает ко рту ладони, кричит:

— Филя-а-а-а! Не прыгай! Не прыгай!

«Гай-гай-гай!» — несется эхо над песками, рекой, над мостом.

— Ну тогда я пойду туда и стащу его! — говорит Лена.

Володя берет ее за руку, останавливает.

— Пусти, — говорит Лена.

Володя держит.

— Пусти, я сказала!

Володя не отпускает руку, вглядываясь против солнца на верхушку быка.

— Что это значит? Я же тебе сказала — пусти! Слышишь?

— Слышу. Сейчас поедем. Прыгнет, и поедем. Я так хочу.

— А еще чего ты хочешь? А?

— Хочу, чтобы ты заткнулась.

Рука Володи держит ее за запястье. Кисть у Лены посинела.

— Пусти, больно! — выворачивается Лена. — Пусти!

Филипыч уже появился на верхней площадке быка.

— Не прыгай! — кричит Лена.

«Гай-гай-гай!» — несется эхо над пляжем, над лесом, и только стрижи, пугаясь, вспарывают душный воздух.

— Мама, мамочка! — хныкает Оленька, прижимаясь к ней.

— Да что же это такое?! Ну чего вы истерику устраиваете! — не выдерживает Тимур. — Вы посмотрите лучше, какая красота! Солнце! На фоне его фигура! Такого, может быть, не увидишь никогда! За это, кстати, деньги большие надо платить! А мы так, задаром, можно сказать, за бутылку водки.

— Все. Я поехал, — размазывая слезы по лицу, встает с песка Лелик. — Можете хоть убить меня, но я не буду смотреть.

— Постой, Лелик, — останавливает его Дрын. — Вместе поедем, че ты?

— Убери руку, сука, — истошно вопит Лелик. — Видеть тебя не могу, холуй!

Он выворачивается и быстро идет к мотоциклу. Он на ходу хватает с песка рубаху, начинает ее натягивать, потом, не останавливаясь, втискивается в штаны. Начинает заводить мотоцикл, но у него ничего не получается. Мотоцикл глохнет.

— На правой нагорело… — смотрит ему в спину Дрын. — Свечу прочистить надо… Или заменить…

«Интересно, смог бы или нет? — думает солдат, глядя в бинокль на Филипыча, который стоит совсем рядом на площадке старого быка. — Смог бы или нет? Ин-те-рес-но… Два года простоять на мосту и…»

— Давай! Дава-а-а-ай! — доносится до него голос Володи.

«Вайвай-вайвай-вайвай!» — бьется эхо о железные фермы моста, возвращаясь обратно.

«…И ни разу не выстрелить, — думает солдат. — Смех, да и только! Нечего будет дома рассказать!»

Солдат вставляет обстоятельно маленькую пулю в магазин. Шелкает затвор. Солдат целится. В Филипыча.

— Солнце-солнце-солнце-солнце! — кричит Филипыч, запрокидывая голову.

«Цесон-цесон-цесон-цесонце!» — летит эхо над диким пляжем.

Солдат, играясь, целится в Филипыча, потом в солнце, потом в Филипыча и опять в солнце.

Синяя туча наваливается на огненный шар. На пляж опускаются мрак и тишина. Стрижи улетели. Все попряталось. Сейчас будет дождь. Солдат несколько раз нажимает на курок, но выстрела нет. Он поставил винтовку на предохранитель.

— Пьюу-у! — делает губами солдат и улыбается. Филипыч прыгает.

Солдат вынимает патрон, вставляет в патронташ, улыбается: «Интересно, а смог бы или нет?»

Проходит около минуты. Секунды кажутся годами. На пляже все стоят, приставив руки к глазам. Лелик у воды, рядом с мотоциклом, остальные чуть поодаль. Начинает дуть холодный ветер. Подпрыгивая, в сторону воды полетели газеты со стола. Легли на воду. Тонут.

— Ну что? Нет его? — наконец не выдерживает Володя.

Лелик срывается с места и бежит в одежде к быку. Мотоцикл его, проваливаясь подножкой в песок, падает. За Леликом вслед срывается Дрын. Потом Володя.

— Я плавать не умею… — извиняясь, поворачивается к Лене Тимур и бежит трусцой к воде. Потом вдруг останавливается, подходит к Лене. — Ты поняла, да? — говорит он, заглядывая ей в глаза темными ямами зрачков. — Ты поняла, да?

— Что? — смотрит на Тимура Лена.

— Лишнего не болтай… Поняла, что я сказал?

— Нет.

— Будешь говорить, что я буду говорить, ясно?

— Нет.

— Что — «нет»?! Что?!

— Я сказала — нет!

Лена, запрокинув голову, яростно, сверху вниз смотрит на Тимура.

Ныряют вокруг быка уже минут пять. Володя, самый сильный из всех, ныряет чаще. Отдышавшись, он с силой уходит под воду. Его долго нет на поверхности. Дрын ныряет реже — слишком много сегодня было «взято на грудь», Лелик, нырнув несколько раз, вылез на берег и стоит на четвереньках около воды. Его мутит.

Солдат со смехом смотрит на то, как они ныряют. Ему все видно. Все понятно. Несколько раз его подмывает крикнуть им, но он сдерживает себя. Начинается мелкий дождь.

Тимур внешне спокоен. Он ходит из стороны в сторону, поглядывая в сторону быка. Насвистывает.

— Ну ладно, — говорит он, решительно направляясь к мотоциклу. — Заявить надо первым.

Он с полуоборота заводит мотоцикл, подъезжает к Лене. Не спеша перегазовывает. Лена отходит в сторону, прижимая к себе Оленьку.

— Ты запомнила, что я тебе сказал? — говорит Тимур и надевает шлем. — Повтори.

Лена не отвечает.

— Повтори, иначе… Я тебя так ославлю — до конца жизни не отмажешься.

Мотоцикл ревет, и слов не слышно. Только тонкие губы Тимура выталкивают изо рта что-то презрительное и ненавистное. По краешку губ запеклась белая пена.

Лена закрывает уши Оленьке. Прижимает лицом к себе. Оленька всхлипывает.

— Дура ты… — увещевает Тимур. — Все равно тебе никто не поверит…

А на мосту солдат заходится от смеха. Ему видно, что человек, который прыгал, спрятался с другой стороны быка между камней.

Да, Филипыч решил пошутить. Он придумал спрятаться и посмотреть, что будет. Теперь ему надо вылезать. Начинается дождь.

Филипыч прыгает в воду. Течение быстро выносит его далеко в сторону от ныряющих. Раньше, чем они успевают его заметить, он со смехом вылезает на берег и идет к Тимуру.

— Ха-ха-ха-ха! Дурак надул дурака! Дурак надул дурака! — смеется он, отплевываясь от воды, тыча пальцем в Тимура.

— Опоздали домой, — тихо говорит Лена, сжимая худенькие плечи дочери.

— Мне холодно, мамочка, мне холодно… — шепчет Оленька, глядя на Тимура. Он глушит мотор, аккуратно ставит мотоцикл на подножку, снимает шлем, поправляет волосы. И только после этого идет к Филипычу.

Он бьет его в лицо сильным прямым ударом. Тот падает навзничь в воду. Тимур ловит в воде его за волосы, повернувшись к нему спиной, вытаскивает на берег. Поднимает. Опять бьет. Теперь уже точнее, куда целился. Филипыч падает сначала на четвереньки, потом, обессилев, на живот. Тимур отходит на шаг, изогнувшись, бьет ногой в живот, в лицо, опять в живот. Изо рта Филипыча хлопьями идет розовая пена. Подплывают Дрын и Володя, покачиваясь, выходят из воды.

— Завязывай, — говорит Володя, хватая Тимура за руки.

Дрын оборачивается и смотрит в сторону, туда, где на песке лежит Лелик. Думает: «Идти к нему или нет?»

— Эй! — кричит Дрын своему другу. — Мы уезжаем! Лелик!

— Хватит, хватит, — говорит Володя, обхватывая Тимура, поднимая над землей. — Если он не утонул, так ты его убьешь. Завязывай.

Филипыч вскакивает, бежит к воде, к своей одежде, что лежит на окраине песочного города.

— А-а-а-а! — кричит Филипыч, выпучив глаза. — Спасите!

— Эй там, на пляже! — кричит солдат. — А ну прекратите!

Тимур вывертывается из объятий брата, догоняет Филипыча. Подножка обрушивает Филипыча лицом вниз в песочный город.

— А-а-а-а! — кричит Филипыч, но Тимур ловким ударом сбивает крик.

Филипыч замолкает. Подбегает Володя, оттаскивает Тимура. Тот извивается вьюном в крепких объятьях брата. Володя держит его крепко, но брат чуть ли не бьется в истерике, и они падают вместе на песок.

— А ну пре-кра-тить там!! — уже громче, приставив рупором ладони ко рту, грозно кричит солдат. Но его по-прежнему никто не слышит. Далеко. — Э-э-эй! Ш-щас стрелять буду!

— Лелик! Мы поехали! — кричит Дрын. — Че ты там разлегся? Кончай загорать, солнце за тучку забежало! — Он подходит к барахтающимся в песке Филипычу, Володе, Тимуру, мнется, разглядывает, оборачивается, смотрит в сторону друга: — Кончай загорать, сказал!

Начинается ливень. Лена подхватывает Оленьку на руки и бежит к лесу.

— Изверги, чудовища, изверги, чудовища!.. — шепчет она, прижимая к себе дочь.

— Не слышно, — говорит вслух солдат и еще некоторое время смотрит на суетящиеся точки людей на пляже, смотрит, не приставляя бинокля. «Никто не слышит. Никто. Стоишь тут… — размышляет он, поставив локоть на перила, подперев скулу. — Стоишь, даже выстрелить в воздух нельзя. Спросят: «Зачем стрелял?» — «Драка была». — «В зоне моста? Перед заграждением? Или за?» — «За». — «Устав знаешь?» — «Знаю». — «На гауптвахту! Кру-у-гом! Шагом арш!» Служба есть служба. Присягу давал. Да-а-а… Вот и караулу конец, сейчас смена придет».

Солдат входит в будку на краю моста, прикрывает плотно за собою дверь. «Сейчас смена придет, по дождичку-то притопает, ха-ха…» Он ставит в угол винтовку, поглаживая сталь, смотрит на нее долго, внимательно, словно только что увидел.

— Поехали! — заводит на пляже мотоцикл Володя. — Быстрее, Тимур!

Тимур с трудом надевает мокрую рубашку, пытается застегнуть вырванные с мясом пуговицы, у него ничего не получается. Потом хочет надеть брюки, машет рукой и бросает сзади на багажник мотоцикла.

— Лели-и-ик! — заводит мотоцикл Дрын и по косе подъезжает к другу. — Поехали, ну че ты разлегся как этот?..

Тот лежит вниз головой, положив ее на руки.

— Лелик, — говорит Дрын. — Хватит кукситься, поехали. Слышь, ну ладно, извини меня!

Лелик не двигается. Пляж становится мокрым, скоро по нему начинает сверху от леса идти вода.

— Ну извини меня, слышь? Поехали… А то по лесу не проедем, затопит низины, слышь? Ну ты как хочешь, а я поехал… С ребятами…

— Давай, давай! — машет рукой Володя, подъезжая к лесу. За ним выруливает Тимур.

Дрын свешивается с мотоцикла, протягивает руку и хочет тронуть друга, но передумывает, отдергивает руку и тупо смотрит ему в спину.

— Ну ладно… Как хочешь… Лежи себе здесь… Хлюпик.

Разверзлись небеса! Начинается настоящий летний ливень с молнией и грозой! Становится темно, как ночью. Волны воды опускаются на пляж, поднимая над ним желтые смерчи песка. Гремит гром, молния в секунду освещает мост, огромную рыбу, вывернувшуюся на фарватере: удар хвостом, еще удар, молния словно засвечивает бурлящую пену на воде, бык посередине реки, Лелика, лежащего в песке, и Филипыча, упавшего на краю своего песочного города. Город разрушен. Вода размывает остатки его, просачиваясь под Филипыча, подмывая прижатые телом еще сухие его дом и дом Оленьки. И еще улицу, по которой они собирались ходить друг к другу в гости. Дождь несется дальше над пляжем, водой, лесом — дальше, дальше, к городу. И вот уже словно громадный перст вывалил из-за излучины реки и метнулся в воду, в песок. Это смерч! Он всасывает в себя листья, песок, легкие палки и мусор и возносит всю эту муть и грязь выше моста, к фиолетовым небесам. Смерч, смерч! С воем ударился в мост, в будку солдата, от страха присевшего в будке, и шарахнулся вдоль насыпи железной дороги — к городу. Вскоре он настигает в лесу женщину, что прилепилась к стволу огромного вяза и, прижав к себе девочку, плачет. Он настигает трех мотоциклистов, что несутся, пробуксовывая в низинах, в грязи, настигает всякого: вдоль реки, на пляже, в лесу, в городе. И грозно тычет в город, свистит, шипит огромной змеей, вставшей на хвост.

Гремит гром, раскатываясь далеко, на многие десятки километров, напоминая, предупреждая людей о серьезном и важном.

— Вставай, — говорит Лелик, стоя над Филипычем. — Поехали.

Мотоцикл наполовину лежит в воде, наполовину на берегу. Филипыч лежит без движения, потом садится, смотрит в мутную воду, которая несется перед глазами вниз, под мост. Лелик садится рядом. Тоже смотрит в воду. По воде несутся листья, трава, пена. У противоположного обрывистого берега в омуте закрутило огромное бревно. Они смотрят на это бревно.

Стрижи летают над водой, далеко в лесу стучит дятел. Солдат выходит из своей будки. Он немного вздремнул под шум дождя. Тело его затекло, он приседает, машет руками, разминая члены.

«Хорошо!» — думает солдат, оглядывая умытую землю.

— Ха-ра-шо-о-о-о-о-о-о! — кричит он во всю силу своих легких, выпятив грудь колесом.

«О-о-о-о-о-о-о-о!» — бьется эхо между мокрыми фермами моста.

Отстранение

Приезжала Юля обыкновенно поздно ночью, но Алик ее никогда не встречал. Так повелось, что работал он по ночам, а она приезжала и мешала. Ему это не нравилось. Он запрещал ей ездить в электричках позже десяти вечера, но она его не слушала. Раньше ей было приятно тихо войти и смотреть, как он, сидя к двери спиной, курит, глядя в окно, за которым железнодорожные пути освещаются тусклым светом лампочек и фонарей. Юле непонятно было, как она целый вечер и ночь будет находиться в Райцентре, когда он здесь, на Узловой. Что для нее эти два с половиной часа в электричке?! Каких-то два с половиной часа! А если удастся успеть на скорый поезд, то на полчаса меньше. И какая ей разница, что там за окном — день или ночь! Главное, что впереди у них вместе целых два дня и три ночи: приезжала она в пятницу вечером, а уезжала в понедельник утром.

Хуже всего было зимой. Они с Аликом купили ей шубу, а зимних сапог найти не смогли. Вернее, их было много, сапог, но каких! Юля не могла носить уродливые вещи. Найти красивые стоило трудов. Как-то осенью, в один из ее приездов, они случайно зашли в комиссионный магазин, и там стояли желто-бордовые сапоги по последней моде. Они сразу же Алику понравились, а она отказалась их примерять. И осталась на целую зиму без сапог. Это вечное ее чувство независимости! Она никогда не позволяла ему делать ей дорогие подарки. Она всегда знала, что заработанных денег ему хватает едва-едва. Квитанции полученных переводов от мамы лежали в его столе внушительной стопочкой, перетянутые черной резинкой. Он утверждал, что отдаст деньги все сразу, как только заработает опять же сразу и непременно много. Она никогда не брала у него денег. Это ее чувство максимализма! Каждый раз, если ей казалось, что что-то не так, переубедить ее было невозможно. Принципиальность и честность ее были непогрешимыми. До смешного, до глупого непогрешимы, считал Алик. Поэтому и только поэтому она попала в Райцентр. В то время когда перед распределением все рвали и метали, пытаясь правдами и неправдами зацепиться на Узловой, она ничего не делала. И не потому, что была тупа и ленива. Наоборот. У нее был хороший диплом. Устроиться по своей специальности «конструирование и проектирование тканей» на Узловой, на фабрике, в каком-нибудь КБ, она могла без особых трудов. Для этого ей надо было сделать прописку. И все упиралось в это «сделать». Юля не хотела ничего «делать». Для всех на факультете так и осталось навсегда загадкой, как с таким дипломом и с такими внешними данными можно согласиться на какую-то занюханную фабрику в Райцентре. Что она хотела этим доказать? Кому и зачем?! Но она уехала и вот уже третий год работает там, приезжает на Узловую в пятницу поздно вечером и уезжает в понедельник утром, первой электричкой. И опаздывает на работу каждый понедельник, на час, а то и больше. И остается позже всех вечером, опять же на этот час, и делает то, что должна была сделать утром. Ей идут навстречу, входят в ее положение.

Оба они давным-давно понимают, что продолжаться так больше не может, нужна реальная основа, необходима твердая почва. Нужно что-то делать, а они словно стоят перед какой-то волшебной дверью и не входят в нее. Но почему же? Ведь нет никакой тайны: надо просто войти. И стать счастливыми. Вместе. Но они топчутся перед этой несуществующей дверью, а время уходит, уходит… И жизнь незаметно для них двоих превращается в какое-то бессмысленное ожидание: когда же наконец произойдет это? А что такое это и как оно будет выглядеть, ни он, ни она не знают.

Она оправдывает себя тем, что мужчина должен всегда и везде проявлять инициативу, а он говорит, что инициатива инициативе рознь и не надо путать божий дар с яичницей. На любой ее повод завести серьезный разговор об их будущем он отвечает пространными умозаключениями и подтверждает правоту своих мыслей высказываниями великих людей, приводит примеры из истории и даже медицины.

Вообще за последние три года он стал много говорить. Он научился проводить параллели между явлениями, не имеющими ничего общего. И Юля даже стала привыкать к его научно обоснованной болтовне на любую тему. И все чаще она понимает, что ничего не решится само собой.

И вот решилась она.

В эту пятницу ехать на Узловую ей было жутко. Юля знала себя: если что-то втемяшивалось в голову, то доводилось до конца. Точно так же она уехала в Райцентр. Тогда она долго смотрела на суету и метания иногородних подруг, выслушивала стенания о том, как все будет ужасно там, на дальней периферии. Их послушать — там все было ужасно: и с жильем, и с продуктами, и с духовной жизнью. (Бездуховность и косность дальней периферии обсуждались особенно тщательно. Все приехали из маленьких городишек, из деревень, жили на Узловой в общежитии, и теперь никто не хотел возвращаться назад. Теперь Узловая казалась раем, землей обетованной). Однажды утром Юля, не сказав ничего Алику, пошла в институт и подписала направление в Райцентр. И уехала. Он ничего тогда не сделал для того, чтобы оставить ее с собой. Он только говорил, говорил, убеждал не форсировать события, обещал с кем-то поговорить. А она уехала работать.

Сегодня в пятницу вечером она едва не опоздала на последнюю электричку. Мест уже не было. Народу на Узловую ехало много: впереди были выходные. Юля встала в проходе перед группой мужчин, занявших сидячие места. Мужчины обсуждали какой-то спортивный матч, спорили, покрикивали, матюкались. Юле было не привыкать.

Тогда осенью сапог они так и не купили. Всю эту зиму она проходила в старых, купленных еще когда училась в институте. Всю зиму она натягивала эти сапоги на шерстяной носок через силу. Сапоги раздулись и со стороны казались валенками. Шуба, которую они купили в первый год ее работы в Райцентре, была розовая, из искусственного волокна, после первой метели свалялась и напоминала шкуру снежного человека. Так шутил Алик, а ей было не до смеха. Приезжая на Узловую, Юля чувствовала себя не в своей тарелке. Молодые женщины, девушки в красивых, зазывных курточках, полушубках франтовато похаживали по тротуарам Узловой. Сапоги на них были не сапоги, пальто не пальто! На многих было напялено по тысяче рублей, а то и больше, и ее «тибетская розовая» (так Алик обозвал ее шубу) выделялась ярким пятном. На нее оглядывались.

Особенной разницы между Райцентром и Узловой не было. Понятно, область есть область — институты, театры, культура бьют ключом… Но во всем остальном тот же Райцентр — только больших размеров. Несколько высотных домов в центре, трамвай… Ну и одевались здесь получше, это, как специалисту, Юле было видно сразу: другие цвета, краски, фурнитура, качества тканей… И все-таки Юле было легче в Райцентре. Он похож на ее маленький Черемхово, на Алтае, откуда она была родом. В Райцентре и дышалось широко, и думалось свободно. Так и не стала Узловая ее родным городом, и существовала она только потому, что здесь жил Алик. Каждую неделю где-то далеко-далеко от Райцентра он ждал ее, а когда она приезжала — вдохновенно и убедительно говорил о том, что скоро все у них пойдет по-другому, все уже меняется, просто она не видит перемен, потому что суть вещей женщинам почти никогда не открывается. На постижение сути способны только мужчины, да и то — избранные. По Алику, суть этих вещей заключалась в том, что «скоро, очень скоро произойдет мощнейшее перерождение количества в качество, и это станет для них двоих — откровением». Но откровением чего? И для чего? И каким оно будет, это «откровение», по Алику? Да, да, он не глуп, образован, можно сказать, хорошо образован! Он глотает книги по психологии, медицине, литературе! Он читает на французском, у него хорошая библиотека, но… Слишком поздно начала понимать Юля это «но», и все теперь стало невыносимым, потому что не видно этому конца, потому что опротивели и осточертели и выбитые стекла в вагонах, и похмельные компании, играющие в дурака, и милиционеры, заглядывающие в лица, и плачущие в духоте дети, и запах сигарет и мочи из тамбуров. И тоска, которая охватывает мягко, незаметно, как старая фамильярная подруга, когда стоишь перед окнами электрички, громыхающей по заснеженным просторам. Все это длится, тянется, и кажется, не будет этим поездкам конца и края. Нет, будет, будет… Она решилась. А уж если она решилась на что-то — ее не переубедить. Он и сам так говорит, восхищаясь ее характером. Сибирским, алтайским характером.

Мужчины, сидящие перед Юлей, вдруг перестали ругаться матом. Заметили ее, обратили внимание. Сейчас начнут приставать. Теперь это случается часто. На Юлю стали обращать внимание те, кому далеко за тридцать. Оглядывают с головы до ног, задерживают взгляды, пялятся. Вот и эти тоже… Посоветовались. Один встал, предложил сесть. Предлагают садиться между ними. Юля отказалась. Тогда поднялась, вскочила вся скамейка, пошли шуточки, и надо было как-то отвечать, иначе нарвешься на грубость и пошлость. В конце концов Юля села и отвернулась к окну. Бог с ними! И опять кто-то тяжело опустился рядом, не сел, а буквально осел. И опять табачищем несет за версту, и всем этим теперь ей дышать два с половиной часа, смотреть в их лица, отвечать на вопросы, шутки, а потом, когда юмор иссякнет, вступать в разговоры о загадочных явлениях природы, о Ближнем Востоке, о колбасе. О господи, господи! Сколько же все это будет продолжаться?! Он говорит, это все временные трудности, но когда же этим временным трудностям конец?! Он ничего не делает, кроме бесконечных переводов по ночам, которые важно называются «работой». Да что же это за работа, за которую ничего не платят?! И не способ ли это прятать голову под крыло, вместо того чтобы бороться за ее, да и за свое счастье! Ничего он не может, ее милый Алик. Ни прописать к себе в общежитие, ни сказать «рожай», ни найти работу на Узловой, ни заставить ее бросить эту работу здесь, в Райцентре, и жить с ним, ожидая, пока не найдется что-нибудь получше. Он даже не может сказать хозяйке, у которой живет, чтобы она не устраивала бессмысленных скандалов. Суббота и воскресенье для Клавдии Титовны стали в буквальном смысле слова праздниками, все чаще она с удовольствием разыгрывает безобразные сцены, и непонятна ее гипертрофированная ненависть к Юле.

— Я сдавала комнату одному, а не двум. Покажи паспорт, кто эта девица? — примерно так начинаются «праздники» у Клавдии Титовны.

— Я взрослый человек. Кого хочу, того и привожу, — грубовато отшучивается и сворачивает разговор Алик.

— Что значит «привожу»? У меня что тут? Квартира или что?

— Да мы поженимся скоро, у нас такая ситуация…

— Какая у тебя ситуация? Я слышала твою ситуацию всю ночь…

— Что вы имеете в виду?

— Всю ночь дверью в ванную хлоп-хлоп, хлоп-хлоп…

— Послушайте… Не смейте… Вы…

— Вон штукатурка сыплется, а ремонт делать мне!

— Я вам повторяю: не смейте, вы!..

— Да не выкай ты… Водишь — плати за двух!

— Почему за двух? Я живу один!

— А вон там кто сидит? Аички? — Хозяйка тычет пальцем в вечно приоткрытую дверь, сквозь которую видны постель и Юля с растрепанными волосами.

Как все надоело! И это хозяйкино «аички» будет мерещиться всю жизнь. Как и беспомощное молчание Алика, когда он молча смотрит на Клавдию Титовну, а она продолжает хамить во всю силу своих хамских способностей и хамского таланта. И вот уже он срывается на крики, размахивает руками. У Клавдии Титовны сползает набок ее гордость, французский парик (Клавдия Титовна лысая), и она в спадающих тапках, в расстегнутом японском кимоно с большими застиранными цветами на бедрах и груди убегает к себе в комнату. Милый Алик, интеллигент в маминой кофте, тщательно и нежно воспитанный мамой, затасканный, как щенок во дворе, детьми. Алик, который искренне считает, что ему повезло с временной пропиской в общежитии, что ему повезло и сейчас, когда он по договору с толстым журналом готовит перевод французского детектива, и скоро, очень скоро, он получит комнату. (А это еще лет через пять, да и будет ли это?) Но ему повезло, что он так дешево снял эту комнату, близко от вокзала, удобно — она может приезжать в любое время и с вокзала идти пешком! И Клавдия Титовна у них — прелестная милая хозяйка — прекрасный объект для наблюдения: военное поколение, муж спился, а она тетка неплохая, несчастная, да, да, немного склочная, но ничего, что же делать? Приближающаяся старость, одиночество, ушедшие надежды переустроить мир и собственную жизнь так, как бы хотелось, приближение финала и т. д. И вот это Т. Д. в нескончаемых речах Алика Юля не может слышать больше всего. Как только в конце очередного лирического отступления по поводу жизни он говорит это свое Т. Д., Юле хочется взять и чем-нибудь дать ему по голове. И спросить его: «а в П. С. ничего не будет? Как там насчет П. С.?»

Электричка тронулась, грохнули двери, отпустили тормоза. Мужчины достали кейс, положили на колени, бросили со звоном колоду карт и гогоча предложили сыграть. На интерес. Теперь надо их отшить, иначе не будет покоя всю дорогу. Юля повернулась и отработанным пристальным взглядом посмотрела на одного из них, по-видимому, в этой стае вожака. И тот задохнулся от ее обжигающего взгляда. Они молча стали перебрасываться картами. Юля закрыла глаза и попыталась заснуть. Ей удалось забыться на несколько минут. Она открыла глаза и поняла — она едет в последний раз.

Потом сразу же забылась еще минут на двадцать. Проснувшись, увидела, что электричка уже несется на всех парах. С ревом и воем летят навстречу тяжелые грузовые составы, снег искрится в угасании зимнего вечера, знакомые деревеньки стоят, окрашенные закатным солнцем. И бойчее клубится дым над хатками, над новыми двухэтажными домами, над сельскими клубами, продолговатыми длинными зданиями, вытянувшимися вдоль сел. Отсюда, с насыпи, маленькие озера казались лужами. И в этих сверкающих плошках копошились ребята, играли в хоккей. И неотвратимо опускалась ночь, а они все быстрее и быстрее там внизу суетили клюшками, словно чувствовали, что детство уходит и больше никогда не вернется и поэтому вот такой вечер, еще один и еще, а потом… Потом, может быть, уже никогда не придется вот так, на закате, бегать, кричать, ссориться с защитниками и упрекать нападающих незабитым голом. Юле казалось, что она слышит, как стучат клюшки, слышит крики, сопение и возню. Ей так вдруг захотелось, как в детстве, въехать на середину льда и мешать им играть в хоккей. Чтобы они злились, прогоняли ее, а она тогда позовет старшую сестру, и им, девочкам, разрешат тоже кататься на пятачке. А мальчишки не смирятся, будут их выживать, кидаться больно шайбой и в конце концов вытолкают из коробки. И они побегут ябедничать домой, а там их загонят спать. И будут слезы, тайные планы мести с подружками после школы… за углом. Как хотелось покататься на коньках! Или просто постоять рядом с ними. Посмотреть. Но уже поворот, и электричка, тормозя, останавливается. Шипят двери. Никто здесь не вышел, никто не вошел.

Станция Костюково. Отъехали. Юля смотрела, чего-то с нетерпением ожидая. Таял снег по краям окна, вода бежала вдоль нижней кромки стекла, назад бежала; электричка мощно набирала ход, разгоняясь на крутом спуске. Сейчас, сейчас… Кто-то впереди громко зевнул, потянулся. И вот когда на землю упали сумерки, из-за поворота показалась церковь. Белая, без креста, с глазницами на правой и левой колокольнях. С маленькой зеленой оградкой вокруг, с шапками снега на древних могилах, с пристроенными домиками ближе к железнодорожному полотну.

Юля не отрывала взгляда, завороженная в который раз красотой церкви, в который раз удивленная девственностью и чистотой колоколен, притворов, апсид, высокого крыльца, в который раз пораженная безлюдием вокруг и шапками снега на крышах заброшенных пристроек. Смотрела и знала, что вскоре спустится с платформы и обязательно потрогает ее, холодную, каменную, руками. И едва только исчезла за поворотом церковь, бесшумно и тихо опустилась за окном тьма. Снега стали темно-лиловые, и Юля закрыла глаза.

Рядом играли в карты, за спиной храпели, где-то впереди переговаривались, бормоча однообразно одно и то же, голоса, казалось, замышляли заговор. В этот раз Юля заснула под привычный ей аккомпанемент звуков, составленный из шарканья ног, восклицаний игроков, пьяных выкриков, вздохов, щелканья карт, детского плача и рева электромоторов. Ей приснился сон: большая красивая птица опускается на нее откуда-то сверху, окутывает мягкими-мягкими пушистыми, как небесная вата, крыльями. Согревает ее.

Над степной равниной легла ночь. Тишина пронзила снега, и они застыли, оцепенев, и медленно во сне вспоминалось строка за строкой ее любимое четверостишие: «Золотистого меда струя из кувшина текла… Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела… Здесь в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла… Мы совсем не скучаем… (И здесь даже во сне Юля в который раз попыталась себе представить следующую строку. Как это может быть, чтобы она…) И через плечо поглядела…» Ах, как красиво! Как красиво! И обняла нежно эту сказочную птицу, вжавшись в серебристый, мягкий пух, забыв обо всем на свете…

Приехала она в полвторого ночи. Зашла в буфет ресторана, купила килограмм сосисок и две шоколадки. Приезжая на Узловую, Юля каждый раз устраивала себе и Алику маленькие праздники.

Ключ у нее был свой. Алик дал ей специально сделанный дубликат, о котором Клавдия Титовна не догадывалась.

Обыкновенно Клавдия Титовна ложилась рано, и Юля, «преступно» открыв дверь потайным ключом, проникала в полутемную прихожую. В этот раз она вошла, как всегда, тихо, подождала, чтобы глаза привыкли к темноте, проскользнула длинный коридор, мимо двери Клавдии Титовны (здесь было самое опасное место — дощечка на паркете, которая предательски скрипела), и вошла в комнату Алика. Он сидел за столом, подобрав под себя ноги в шерстяных носках. Даже отсюда, от двери, было видно, что у него на щеках недельная щетина. Алик, покусывая кончик фломастера, смотрел в сложенные стопочкой бумаги. Это был тот самый детектив, который заказал ему «толстый журнал». (Алик работал не первые день и ночь). Он исправлял ту роковую ошибку, которую совершил почти десять лет назад. Да, он стал производить впечатление человека, который сначала делает ошибки, а потом их исправляет.

Алик был из интеллигентной семьи. Мама его знала несколько языков и преподавала когда-то в университете, в Куйбышеве. Ни ей, ни отцу не удалось убедить сына, чтобы тот не ехал учиться на Узловую. Отец работал тогда в местном куйбышевском партийном аппарате, и Алику не стоило бы большого труда поступить в университет у себя дома. Но тяга к перемене мест, желание утвердиться взяли верх, и он уехал на Узловую. Золотая медаль и разностороннее воспитание, которое дали ему родители, а особенно мама, которая нанимала и перенанимала репетиторов, позволили ему поступить в текстильный без особого труда. Он был горд, что не сделал так, как хотели родители. Переполненный собственной самостоятельностью, он вернулся домой и сразу же стал сомневаться. Это было в характере Алика. Совершив что-то, он тут же начинал сомневаться, мучил себя и окружающих и через несколько дней уже ничего не понимал: правильно сделал или нет. Алика залихорадило.

Мама подливала масла в огонь. Что такое какой-то там текстильный в сравнении с университетом?! Все великие люди учились в университетах! К началу занятий, через неделю, Алик был уже готов поехать и забрать документы. Но вмешался отец. Алик был у них поздний ребенок, и он редко выражал недовольство сыном открыто, предпочитая направлять и воспитывать его через мать. Но здесь он не выдержал, состоялся довольно резкий разговор. Отец говорил сыну о том, что суета и инфантилизм никогда еще не рождали толкового ученого, переводчика или художника. Алик поссорился с отцом, наговорил ему грубостей и уехал на Узловую. А проучившись в текстильном два года, обложился учебниками и стал готовиться заново поступать, но теперь уже окончательно, в университет, на филологический, на романо-германское отделение. Он раздвоился. Днем ходил и слушал ставшие теперь неинтересными лекции, вечерами готовился в университет. И не поступил опять, вернулся в текстильный, сидел, слушал постылые лекции, зачитываясь украдкой бестселлерами. И теперь, через столько лет, часто говорил Юле, что с его знаниями языка — можно работать где угодно: и гидом, и в школе, и давать частные уроки. Все можно… Если бы не прописка, не работа, не комната, которую, как он утверждал, вот-вот должен получить. Словом, прошло всего несколько лет и от того Алика, самоуверенного, красивого и самого талантливого в группе, остался довольно нудный, располневший молодой человек, не вынимающий изо рта сигареты, с обломанными ногтями и бесконечными прожектерскими речами о несовершенстве мира и срочных мерах по его переустройству. Мер никаких не принималось. Марались кипы бумаги, проделывался титанический труд, попахивавший явной графоманией. Мир вокруг Алика, как он говорил, был наполнен дисгармонией, рутиной, конформизмом и приспособленчеством. Слова из уст Алика слетали быстро, сыпались как горох. И все иностранные, заковыристые, звонкие, как пустые ведра, когда их бросаешь в колодец и они летят и бьются о гнилой сруб, издавая долго, на всю длину цепи, металлический звук. Не было воды в том колодце.

А мама бомбардировала сына письмами, умоляла не убивать талант и призвание на «какое-то там смазывание роторов и стабилизаторов». Мама малейшего представления не имела, чем занимается ее сын. Она видела его Лившицем, Анненским и Лозинским. Она презирала любую другую профессию, кроме перевода. Она продолжала жить в Куйбышеве, теперь уже одна: отец умер. По старым знакомствам у нее остались какие-то связи в издательствах. И каждые две недели она писала Алику письма, и все они состояли из советов и поучений, заветов и пожеланий: кого сейчас надо переводить, а кого ни в коем случае, в какой журнал и что надо посылать. Мама искренне желала ему добра, но глаза и руки ее были бесконечно далеки от Узловой. «Переводи Сименона, сейчас все переводят Сименона! Сейчас легче всего «пробить» детектив, не теряй время даром! Посылаю тебе последнюю его книгу!» — писала она в очередном своем послании. Мама с лихостью употребляла слово «пробить» и гордилась тем, что она современная, что говорит на одном языке с молодежью. В следующем письме крупным красивым почерком она возвещала на четырех листах: «На днях вышел кошмарный перевод Сименона. Я пришла в ужас, прочитав эту галиматью! И сразу же подумала: неужели мой мальчик, мой котик не мог бы утереть нос всем этим шарлатанам от искусства, этим шаманам и выскочкам, со словарным запасом, пригодным лишь у пивного ларька! Кошмар! Не читай! Не надо! Твое чувство ритма и диалога отменно, твое описание пожара в доме терпимости меня просто потрясло! Так держать! Это святые места! Так еще не переводил никто, даже великий Маршак, мастер перевода! Но ни в коем случае не увлекайся мастерством, не становись мастеровым! Ничего не делай, ни строчки, без искры и божественного вдохновения! А оно у тебя есть, поверь мне, ЕСТЬ!!» И все эти огромные, как шесты для прыжков, восклицательные знаки звали Алика на борьбу с рутиной и шаманством в литературе. Они усаживали его опять и опять за стол, и он ночами напролет высекал из себя искры божественного вдохновения, рвал в клочки бумагу и ломал чешские фломастеры, которые подарила ему Юля. А она в это время спешила к нему сквозь завьюженные пространства, сквозь молчаливую боль одиночества, в 11,4 метрах, в Райцентре, когда сколько ни зови, ни плачь, все равно никто не войдет в комнату и не спросит, почему ты лежишь, уткнувшись лицом в подушку, сухим постаревшим лицом.

Теперь она смотрела на него. В последний раз. Смотрела на комнатку, освещенную настольной лампой и от этого казавшуюся мохнатой и влажной.

В прошлый понедельник, когда она уезжала, в комнате была чистота, блестел пол, сверкала белизной скатерть, стулья были расставлены по местам, на полу возле кровати не валялись зимние ботинки. В прошлый понедельник Алик был другой, бодрый, веселый, шутил, что-то долго и путано сравнивал, блистая эрудицией, а она уезжала.

Все это было неделю назад. Сейчас на столе валялись окурки, и пепельницы из-под них видно не было. На Алике была надета рубашка, в которой он провожал ее неделю назад. Он даже не заглянул в шкаф, там висели выстиранные, выглаженные сорочки.

Юля не узнавала комнату. Шторы висели кое-как. Одна была оборвана и свисала набок. Дверь на балкон приоткрыта, и по полу тянет сквозняком. Закрыть балкон нет времени. Что это — занятость или игра? Алика однажды поразило, как какой-то великий ученый, кажется, Планк или Бор, пришел на лекции к студентам в домашней пижаме. То есть до такой степени был гениально рассеян, что не заметил, в чем идет к своим ученикам. А теперь Алик тоже поигрывал, почувствовав, что эдаким кратчайшим путем можно заработать себе славу непринятого и непонятого таланта, пророка, а может быть, и… гения. Для этого надо просто забывать бриться, закрывать балкон, окурки опускать мимо пепельницы, вечно опаздывать на работу, быстро и рассеянно есть, не придавая значения еде, ходить как попало и в чем попало, не заниматься спортом, а лучше всего публично презирать его. («Потому что это плебейство — приседать и отжиматься по утрам только ради того, чтобы долго прожить»). И он спешит, пишет, зарывается по уши в окурках, принимает ванну только тогда, когда приезжает она, а без нее в творческом экстазе мечет громы и высекает искры, и чуть ли не дым стелется по ночам, и удивительно, почему не горит хорошая финская бумага на его столе. Ему все некогда… Некогда поднять однажды на нее глаза и увидеть, что она из щуплой студентки давным-давно выросла в красивую женщину. И на нее, да-да-да, милый Алик, еще как заглядываются мужчины.

Нет, больше нельзя так жить. Надвое. Это его удел. Двоиться и троиться, рассыпаться квадратно-гнездовым способом. Это он, но не она. И пора ей рожать, пора иметь дом, а не пещеру с окурками в каждом углу. Пора жить определенно, а не стирать два комплекта постельного белья, ходить по дорогам двух городов, жить где-то посередине, в дороге, между двух параллелей и меридианов. Пора прийти в себя от этого шестилетнего обморока. Да, это жестоко, но такова реальность. Вот она, реальность, сидит, поджав под себя дырявые носки, грызет фломастер, вздыхает, берет сигарету, прикуривает, бросает спичку за кровать. Не задумываясь о том, что завтра она на карачках будет выгребать из всех углов остатки от его «божественного вдохновения».

Юля еще раз подетально оглядела всю комнату: шатающийся стол, три стула, машинку с разбитой кареткой, на которой он так и не научился печатать, портрет Пастернака, приколотый Юлей кнопками над кроватью, паркет, разлетающийся из-под ног Алика, когда он нервничает, рвет бумагу, бегая по комнате.

Когда впервые пришла мысль уйти? Вспомнила. Она подарила ему эти чешские фломастеры… Он бесконечно терял ручки, и ей так это надоело, что однажды в Райцентре она купила набор цветных фломастеров и подарила ему на день рождения. Все эти фломастеры ушли на очередную рукопись. Двадцать листов было исписано красным, зеленым, синим, желтым и даже белым. И однажды он ее уронил на пол. Алик не успевал ставить на страницах нумерации, и когда рукопись упала, рассыпавшись по всей комнате, он буквально остолбенел. А потом упал на пол и ползал, собирая, складывая желтое к желтому, красное к красному, синее к синему. Он что-то бормотал, не замечая, что она стоит и смотрит на него сверху вниз. И не помогает собирать. Почему? Она не могла тогда объяснить, что ее остановило. Она чувствовала: вот сейчас что-то уходит, уходит безвозвратно, навсегда. И это было! Ей вдруг захотелось его ударить! Появилось какое-то животное желание пнуть его со всей силы ногой, пнуть так, чтобы ему стало нестерпимо больно, чтобы он поднял наконец на нее глаза и увидел, рассмотрел, как больно ей! Но он, потеряв человеческий облик, сопел, что-то говорил… Волосы упали на лоб, руки складывали, сортировали очередное «Убийство в ночи» или «Смерть при посадке», и она впервые осознала, что не любит его. Она впервые поняла, что это такое, когда уходит любовь. Безвозвратно уходит. И нет никаких сил вернуть ее.

Зачем она приехала сюда? Для чего? Прощаться? Как все-таки здесь душно. Балкон открыт, сквозняк, и все-таки душно. И эти затхлость и духота, кажется, исходят от него, от Алика… Все. В последний раз. Боже!! Она ведь возненавидела его!

Юля тихо вышла обратно в коридор и сразу же столкнулась с Клавдией Титовной. Хозяйка стояла как памятник самой себе, смотрела на Юлю в упор. Значит, она не спала. Караулила. Знает, что у нее есть ключ. Знает. Как она ее не любит. За что? Наспех напялила парик и примчалась на расправу. Поймала с поличным,

Юля застыла, не зная, что сказать, как спасти положение. Сейчас, на ночь глядя, будет скандал. Алик болезненно переносил все эти идиотские распри! Клавдия Титовна умудрялась скандалить из-за газовой колонки, к которой Юля никак не могла привыкнуть и забывала выключать, из-за света на кухне и в коридоре. Из-за света в ванной, который всегда горел и горит при Клавдии Титовне, но если его включает Юля — всегда начинается ворчание, хлопанье дверями, и, как снежный ком, нарастает скандал. Она просит этого скандала, ждет не дождется его, как праздника. Но нет же! В этот раз Юля не допустит этого. Иначе сейчас выскочит Алик, станет защищать Юлю, и они в который раз поссорятся, а завтра будут мириться и приглашать Клавдию Титовну на пиво, за которым побежит с утра Алик.

И Юля, опередив на мгновение хозяйку, приложила палец к губам и тихо сказала: «Тс-с-с-с! Алик работает. Я вас очень прошу не мешать ему. Возьмите». И протянула ключ.

Юля стояла с вытянутой рукой, в которой был ключ, смотрела в глаза Клавдии Титовны и ждала. Хозяйка уничтожала, жгла, испепеляла взглядом и всем своим видом Юлю. Выстиранные огромные цветы на японском кимоно поднимались в такт ее тяжелому дыханию на животе и груди. Выдержав паузу, Клавдия Титовна выхватила ключ из рук Юли, секунду еще колебалась, кричать или нет. Передумала, по-видимому, отложила на завтра… Но стояла, не уходила. И опять волна ненависти стала подкатывать к ее высокой в выстиранных цветах пышной груди. И опять ей нестерпимо захотелось что-то сказать, резкое, на прощание, чтобы она, Юля, не спала, мучилась, думала и вспоминала, как отбрила ее хозяйка той комнаты, в которой она, Юля, будет сейчас ночевать. Вот-вот слова должны были слететь с ее морщинистых влажных губ, но Юля сделала к Клавдии Титовне шаг и повторила еще раз, медленно и внятно:

— Извините… Этого больше не повторится. Честное пионерское. Я приехала в последний раз.

В ту ночь они говорили недомолвками и полуфразами. Алик почувствовал перемены в поведении Юли, но значения не придал. Он был полностью поглощен предстоящей сдачей рукописи в толстый журнал. Это был его дебют, и скоро, совсем скоро тщеславие мамы на берегах Волги должно быть удовлетворено. Они не шутили в ту ночь, не смеялись, как обычно, радуясь друг другу и замечая перемены, незначительные, крошечные, понятные только им двоим. Они не любили друг друга, как все эти три года, в ночь с пятницы на субботу: страстно, нежно, соскучившись за неделю и отдавая самое сокровенное, что таилось на дне их душ друг для друга, что рвалось навстречу. Ничего не было. Просто была встреча, и они легли спать, и потом было утро, и они лежали рядом, уставшие, утомленные, как обычно. Она, прижавшись щекой к его плечу и обхватив руками его шею, закрыла глаза. Молчала. Он рассматривал потолок, считал на нем трещины. Их было, как всегда, шестнадцать больших и около девяти маленьких. Тех, что были заметны. Если встать на кровати и приблизиться к потолку, трещин было гораздо больше, но это если встать. А так… в общей сумме двадцать шесть. Волны истомы перетекали к ногам и обратно, и Алику приятно было осознавать, что она еще не знает, а уже начались перемены в их жизни. Алик, не оборачиваясь к ней, выговорил торжественно и весомо: «Я нашел вариант».

Этот разговор он заводил впервые, и Юля, не отнимая щеки от его лица, спросила, что же это за вариант. Он ответил, что существует некто, который может предложить им человека, за которого ей придется фиктивно выйти замуж, потом развестись, потом разменяться, естественно, заплатив ему энную сумму, и заиметь свою комнату где-нибудь в центре Узловой.

Юля чуть помедлила и спросила, а что потом. А потом, когда они разведутся с тем человеком, он, Алик, женится на ней. На уже разведенной.

После такого заявления Юля опять, как вчера, едва не рассмеялась в голос, но увидев, с каким гордым видом все это говорилось, кивнула, как будто совершала фиктивные браки каждые две недели, потом встала и, собрав шторы, скатерть, брюки, сорочки, нижнее белье, полотенца и даже старую половую тряпку из ее полосатой ковбойки, заперлась в ванной. Бывшую ковбойку она отмывала и отжимала тщательнее всего. Ковбойка приехала сюда из общежития. В ней Юля познакомилась с Аликом. Теперь это была хорошая половая тряпка, с отрезанными пуговицами и оторванным одним рукавом.

Прополоскав и сложив белье в тазы, Юля села на краю ванной и стала смотреть в пол. Кисти рук и поясница гудели от работы, кафельный пол делился на разноцветные квадраты, и прямо перед глазами по ярким плиткам, с трудом преодолевая промежутки между ними, бегал таракан. Юля думала о том, что никогда не вернуть того общежития, института, той легкости взаимоотношений и того отчаяния, с которым ее подружки влюблялись каждые полгода. У нее всего этого не было. Она как встретила Алика, так и свет померк. Накрыло. Она вспомнила, сколько ей было сказано и выговорено, чтобы она не замыкалась на Алике, чтобы она открыла наконец глаза и рассмотрела, что он такое на самом деле: рыба, маменькин сынок и мямля. Не любили тогда Алика в общежитии. За то, что добротно одевался и имел заносчивый нрав. И конечно же за то, что знал языки. Хорошо знал. Утром ходил в киоск, покупал «Moskow news» и читал. Может быть, специально, давая понять разницу между ними и Аликом, который может вот так запросто смеяться какому-то там английскому юмору на последней странице газеты. Конечно, такое не прощается. И поливали его за глаза по-всякому. Но когда увидели, что у них не просто так, а действительно серьезно, когда увидели, как он ждет ее после лекций, как бережно берет под руку и они идут гулять под дождем по Узловой, а потом приходят в общежитие — злословие поутихло, хотя и полз по факультету слушок, что не такая уж она и простая, Юля из Черемхова! Она все рассчитала, она умножила и разделила этого Алика на двадцать лет вперед! Она специально окручивает его, потому что понимает, что такое сынок обкомовского работника, потому что всё-о-о-о она понимает и только прикидывается маруськой, недотрогой и чуть ли не сиротой! А сама она… Слухи ползли, увеличивались, обрастая небылицами и глупостями. И распускали эти слухи все те же самые язычки, которым всегда плохо, если кому-то хоть чуточку хорошо.

Вскоре они стали жить открыто, как муж и жена, не скрывая этого, не прячась по углам. Двое ребят из его комнаты сняли квартиру, уехали из общежития, и она переселилась к Алику. Весной у Алика умер отец. Это был такой силы удар, что Алик не оправился от него до сих пор. Это знает только Юля.

Уж слишком казалось ему все впереди ясным и понятным. Уж слишком были велики скрытые надежды на силу, вес и поддержку в будущем отца. С его помощью Алик хотел устроиться в какую-нибудь редакцию, в хорошую редакцию хорошего издательства. Тогда он уже твердо решил стать переводчиком и, может быть, поехать за границу… Почему нет? Во всяком случае можно поставить себе цель. И добиваться ее. И почему бы не добиваться ее с помощью папы? В конце концов он не виноват, что папа у него — это Папа, а не кто-то там другой. Вот так он изменил своей установке все сделать самому, добиться собственными силами. Но смерть отца заставила его вернуться к тому, что он — сам сделает все, он всего добьется, непременно — сам!

На похороны Юля не поехала. Да и кто она такая, собственно? Алик уехал один, ни разу не позвонил из Куйбышева, а приехав через две недели, жил у знакомых и отчего-то не давал о себе знать. В общежитии он появился через месяц. Она застала его с распакованным чемоданом, бледного, курящего, спокойного, в новом костюме, который купили на похороны там, в Куйбышеве. У него были очень красивые новые туфли, а на пальце сверкал перстень. Это было что-то новое в Алике.

Перстень, оказывается, был семейным, с печаткой, из золота. Поначалу Юля никак не могла привыкнуть к нему. Уж слишком он не шел Алику. Но он упорно носил его, утверждая, что только отец не носил его. А отец деда носил и дед деда. Фамильный перстень. Скоро все привыкли к костюму Алика. Он носил его, как и перстень, не снимая, и как-то сразу, за месяц, вырос из потертых джинсов и почти никогда их больше не надевал. После смерти отца Алик повзрослел.

Внешне он был спокоен, а внутри Юля чувствовала панику и суету. Да еще, по-видимому, произошел какой-то разговор с мамой в Куйбышеве, и этот разговор был не в пользу Юли. Она стала вроде бы лишней. Лишней?! Ему?! Они поссорились.

Тяжелая была весна, Юля переводилась на другой факультет, а тут еще Алик то пробегал мимо, опустив голову, то, наоборот, делал вид, что ничего не происходит, подсаживался в буфете, разговаривал спокойно, заглядывал в глаза, интересовался, чем можно ей помочь? У него был кто-то. Ей донесли сразу же, на следующий день. Но увлечение его оказалось быстротечным, да и было ли оно? Да, она знала, да, она видела ее, видела, что он метался. Но… Она простила. У нее хватило сил простить Алика. И долго потом удивлялась себе: как же она, такая гордая, воспитанная мамой и старшей сестрой открыто, честно, предъявляющая жизни высокие требования, — простила его. И никогда не упрекала его, не вспоминала. Да, то была плохая весна.

Сидя на краю ванны, вспоминая все это сейчас, Юля в который раз подумала о том, как время стирает боль и обиду, как оно медленно, рубец за рубцом, затягивает любую рваную и уродливую рану. Она сидела и думала, а таракан бегал по полу, перед ее глазами. Все ему было нипочем. Рыжий от головы до хвоста, юркий, носился он из стороны в сторону, пересекая гладкие разноцветные квадраты, останавливался и шевелил в воздухе длинными хрупкими усами, смотрел на Юлю снизу вверх.

Так зачем же она здесь?! Чего дожидается?! Что это — инерция и страх остаться одной?! Но она и так одна. Одна на всей земле — от Черемхово до Райцентра, от Райцентра до Узловой. Нет у нее ничего и никого, кроме Алика, а теперь нет и его. Боже, боже! Какие надежды и мечты, какие планы! Шесть лет! Наверно, это очень мало по сравнению с шестьюдесятью. Но это ее шесть лет, это первые шесть лет надежд, которых не вернуть!

Все будет! Конечно, будет, куда оно денется!.. Жизнь идет вперед, и она прекрасно понимает, что там, за дальними-дальними горизонтами, не сахар, не мед, но она будет, какая-то жизнь! Но навсегда останется воспоминание о том, что сразу, с самого начала, не получилось, не состоялось именно то, что должно было получиться и состояться!

Все чаще и чаще вечерами, откинувшись на стуле и потягивая пиво, Алик со смехом, как бы шутя, рассуждает о гамбургском счете, о том, кто сейчас в фаворе, а кто на задворках, кто продался и зарабатывает денежку, а кто остается самим собой и как это трудно. Он считал, что остается самим собой. И что ему трудно. И мама не забывала ему лишний раз напомнить об этом из Куйбышева. Вместе с переводиком рублей на сто каждый, с посылочкой, письмецом, в котором опять о том, что художник, но только непременно настоящий и честный художник, должен жить впроголодь и обязательно на чердаке!!! И это пишет мама, которая всю жизнь просидела за спиной у папы, которая знает жизнь через бестселлеры и забитый холодильник, через хороший санаторий на юге и личную машину у подъезда! Это она, мама, подогревает в нем чувство исключительности и какого-то нездорового, идиотского стремления к элитарности. Ей все хочется кастовости, «настоящей» интеллигентности. Ей хочется, чтобы ее сын не жил так, как все, и, по-видимому, где-то там, в глубине души, она тоскует по той жизни, в которой не жила, а только видела ее из-за шторки в окне государственной машины. Если бы не она, эта мама, все могло быть по-другому. Она сбила его с толку. И продолжает сбивать.

Вскоре по коридору, подтаскивая ноги в домашних тапочках, прошлепала Клавдия Титовна. Грохнула дверью в туалет. Юля пустила воду в раковине и продолжала сидеть, уставившись в пол.

Потом развесила на морозном балконе белье, выскоблила полы, сложила в пазы выбитый паркет, протерла зеркало, выбила спинки чужого хозяйского дивана.

Алик ушел за пивом. Юля осталась одна. Она села на кровать, смотрела на солнечные зайчики, прорывающиеся сквозь неплотно прикрытые шторы, на портрет Пастернака, на кипы бумаг на столе. Она сидела на краешке кровати, сложив руки на коленях, как в гостях, склонив голову набок, глядя Пастернаку в глаза. И он, большой и могучий, смотрел на нее, распустив губы, недоверчиво улыбаясь большими красивыми глазами.

Когда-то они спорили, похожи ли его, Алика, глаза, на глаза Пастернака? Юля говорила, что похожи. Алик со смехом отказывался. Но ему было приятно. Теперь Пастернак смотрел на нее со стены спокойно, мудро. Он смеялся над ней. В глубине его взгляда таились скрытая ирония и озорство. И опять в который раз Юле показалось, что она слышит звук виолончельной струны, тягучий, на одной ноте, однообразный, выматывающий душу до дна. Звук этот появлялся в этой комнатке часто. Кто-то жил наверху и играл на виолончели. Но почему этот странный музыкант тянул и тянул одну и ту же ноту? Алик говорил, что не слышит никакого звука, но он был. Юле всегда в эти секунды казалось, что кто-то в пустой комнате ставит стул, садится, прижимает к себе виолончель и, глядя вдаль, опускает на струны смычок. И появляется звук. Вот и теперь, где-то в небесах гудело, гудело, раздвигая стены дома, заставляя сосредоточенно слушать и смотреть не отрываясь в глаза Пастернаку. Как она могла сравнивать эти глаза с глазами Алика? Как она могла?

Скоро Алик принес ставридки холодного копчения и десять бутылок импортного пива. В буфете соседнего ресторана ему всегда оставляли «хорошее» пиво. Алик знал в пиве толк, и это было, кажется, единственное, что он добывал в любое время дня и ночи. По поводу пива никогда не возникало никаких прожектерских речей. Просто он уходил и через полчаса приносил его. Как правило, всегда «хорошее».

Юля поджарила картошку, и они сели обедать. Алик разлил пиво, сказал длинный торжественный тост, и они чокнулись. Выпили, плотно поели и, как всегда, завалились в постель. И только вечером, когда вышли на прогулку, Алик поведал ей, что встреча с маклером назначена на завтра в одном из ресторанов парка культуры. Почему там? Он не знает. Потому что этот маклер, по-видимому, или работает где-то поблизости, или все это конспирация.

Когда он произносил слово «конспирация», Юле хотелось смеяться громко, от души. Из всего рассказа она скоро поняла, что его, Алика, просто показали маклеру, и тот посмотрел, стоит ли связываться с ним. И сразу же, на всякий случай, потребовал задаток: тогда якобы станет заниматься делами и, может быть, приведет «продавца». Алик уже свободно жонглировал словами. Он лихо произносил «продавец», «покупатель». Тысяча задатка у него называлась «штукой», деньги превратились в «бабки».

Случайно взглянув на часы, он вскрикнул. Вспомнил, что буфет закрывается через четверть часа, и побежал за пивом еще.

Юля вернулась домой одна. И опять сидела на кровати и ждала Алика. И опять был звук. Но теперь в памяти всплыл тот холм, мимо которого она проезжала три года подряд. И разбитая заброшенная церквушка на ней, древние могилы за зеленой оградкой. И мальчишки, бегающие внизу, под горой. И снега, снега, на всех необъятных глазом пространствах, до рези в глазах, до вспышек. До боли в голове, во всем теле, в самых кончиках пальцев от этой красоты, внезапно появляющейся на огромном древнем холме. И от той красоты нет спасения. И смотришь, смотришь не отрывая глаз, пока электричка делает, как бы специально, полукруг, огибая холм, и посылает с высокой насыпи вдаль резкий свисток, как выкрик, как вскрик. И стоит красота, медленно поворачиваясь в лучах заходящего солнца, распахнув выбитые проемы окон в колокольнях ветрам и снегам, стоит, подняв колокольни, как руки, вверх, навстречу солнцу.

Алик опять принес ставридки холодного копчения, мелко нарезал, сложил на тарелочку, взял по случаю особого торжественного вечера у Клавдии Титовны кувшин и два бокала к нему. Он элегантно, как в приличном пивбаре, разлил пиво по двум бокалам богемского стекла и поднял тост за новую жизнь. Она только начинается, эта жизнь! Им ведь еще нет тридцати! Впереди у них горы и горы несвершенных дел! И вот сейчас, стоя, так сказать, на перепутье, пройдя через испытания, через огонь, воду и медные трубы, они оба могут спокойно и с чистой совестью сказать — они выдержали это испытание!

Он был великолепен, он был прекрасен в своих фантазиях на тему его и ее жизни. Он был целым социальным явлением говорунов, преобразователей и реформаторов на словах.

Она кивала и смотрела телевизор. Алик выговаривался, как обычно, после недели работы и молчания. После недели общения с Клавдией Титовной. Юля, как всегда, слушала его и смотрела телевизор, взятый напрокат. А на экране народные певцы и танцоры, участники художественной самодеятельности час с лишним пели и плясали одновременно. Они били ногами в пол, водили хороводы, водили по сцене человека, наряженного в шкуру медведя, прыгали, приседали, пробегали друг за другом из кулисы в кулису. Час с лишним, под фонограмму, записанную когда-то давным-давно. Потом, измочаленные, поклонились, сорвали шквал аплодисментов и опять на бис пели, плясали, таскали за цепи человека в шкуре. И опять кланялись, долго и с удовольствием.

Рядом с телевизором, на этажерке, высился тот самый пухлый сброшюрованный перевод. На нем лежал оригинал, французский детектив. На обложке детектива латинским шрифтом, с кровавыми буквами по диагонали, было написано что-то зловещее и ужасное. Буквы изогнулись и вцепились в обложку бестселлера, как ржавые гвозди. Если долго смотреть на эти буквы, становилось тоскливо и не по себе. Хотелось пойти на улицу и кого-нибудь кокнуть. А чтобы не ходить далеко и на мороз, пойти и повесить Клавдию Титовну. На ее французском парике.

На этой же обложке, фоном, ко лбу человека был приставлен ствол огромного, больше головы, пистолета. И ужас застыл в глазах несчастного. Он свел глаза к переносице, мучительно соображая: войдет пуля ему в лоб или не войдет? А если войдет, то когда?!

За окном, на ветру, болталось мерзлое белье, в стаканах уютно пенилось пиво, в глазах у Алика стояла истома и удовлетворение: все будет хорошо. Взгляд его блуждал с телевизора на Юлю. Экран освещал ее, тонкую, хрупкую. Все будет хорошо. Она родит ему двоих детей, у них будет хорошая трехкомнатная квартира, в центре, с видом на парк, на южную сторону. И мама потом станет жить вместе с ними, и ее мама, потом… И все будет вращаться вокруг него, а он будет работать…

Он смотрел не отрываясь на ее шею. И она чувствовала, как он вожделеет ее. Она всегда это знала, даже находясь в Райцентре. И почему-то именно в эту святую для него минуту она повернулась и сказала, что больше к нему не приедет. Сказав это, Юля помедлила и добавила, опустив глаза, что все, по-видимому, кончилось и… И замолчала.

Он считал себя неплохим психологом. И, выслушав Юлю, внутренне собрался, не подавая вида, что напуган. В голове стоял хмель от пива, но даже его самого удивляла трезвость и ясность мыслей. У нее кто-то есть? Или она специально пугает? Или она устала и не совсем понимает, что говорит, не дает себе отчета? И Алик пошел на хитрость. Он сказал, что хочет спать. И они легли спать.

Но не заснули в эту ночь. Это была одна из прекрасных ночей, которые приходилось им переживать. Белье за окном звенело тоненькими высокими колокольчиками, в стакане с пивом отражался чуть видимый свет ночника, между неплотно прикрытых штор светила полная луна. И опять где-то там, наверху, высоко-высоко, пела виолончель. И свет луны был подобен грудному, хриплому голосу виолончели. Грустный свет, и Пастернак на портрете, приколотом кнопками к стене, грустно смотрел куда-то в сторону. Они любили друг друга так нежно и свято, как могут любить двое, прожившие вместе самое прекрасное, что есть в жизни — юность. Прожившие и чувствующие, что расставание грозит неизбежно, неотвратимо. Они чувствовали, они понимали, что наступает какая-то новая полоса жизни, наступает, надвигается, грядет… И они прятались от этого в нежности друг к другу. В эту ночь они были добры и ласковы, можно сказать — они жалели друг друга. Они хотели раствориться, исчезнуть, не существовать, хотели обмануть себя и всех, чтобы только не видеть того печального финала, который был уготован им судьбой. Больше всего в эту ночь они боялись остаться одни. И не отпускали друг друга… Потому что больно и горько потерять первую любовь и узнать вкус одиночества.

Утром они сели пить чай. И вдруг Алик разразился монологом о том, что женщинам недоступен момент отстранения. Они не могут увидеть ситуацию объективно. А чтобы ее увидеть — необходимо смотреть на себя ежеминутно, ежесекундно, со стороны. То есть жить под постоянным самоконтролем. И ученые-американцы якобы нашли, что у женщин в мозгу перемычка между правым и левым полушарием, а у мужчин никакой перемычки нет. И все это говорит о том, что… И опять были выводы, развернутые характеристики, все было умно, с юмором, и вдруг Юля резко встала и начала одеваться. Алик замолчал, ожидая от нее объяснений. Юля мельком взглянула на часы и сказала, что ей надо спешить, потому что электричка отходит в одиннадцать ноль пять и она еще успеет… Куда это она успеет? На вокзал? В какой Райцентр!? Но ведь они договорились! Их ждет человек! И это, по меньшей мере, неинтеллигентно — договориться и не прийти! Да кто бы там он ни был — матерый вор или еще хуже, но если дали слово, то…

Алик тупо уставился на ее руки, выхватывающие из шкафа одежду, на ее руки, натягивающие джинсы, носки и старые разбитые сапоги. Алик не спеша стал тоже напяливать штаны, рубашку, и так они молчали, пока не оделись. Вот только молния на ее сапоге заела. Алик наклонился. Сапог трещал, но не сдавался. Юля сказала, чтобы Алик не тянул с такой силой, потому что она чувствует, как рвется внутри подкладка. Алик спросил, с какой силой, считает она, надо тянуть, чтобы и сапог надеть и подкладку не разорвать. Юля ответила, что дело не в силе, а в уме. Он спросил, что она имеет в виду. Не думает ли она, что он не имеет сноровки надевать сапоги, а она ответила, что судя по тому, как топорно тянет их на себя, нет, не имеет. И здесь Алика опять «заклинило». Он заговорил нескончаемым монологом. Сейчас не время разрушать все и вся, сейчас как раз то время, когда надо выждать, не суетиться, не мельтешить! И все станет на свои места, все будет хорошо. И почему она не замечает тех перемен, что происходят прямо на их глазах, почему она не хочет ничего видеть хорошего, а видит только плохое. Что он имеет в виду конкретно? Пожалуйста! Тут Алик закатил одну из блистательных своих речей, в парадоксальном стиле, с эффектными концовками, неожиданными поворотами, речей, в которых не было главного — смысла. И так они стояли, согнувшись над сапогом, тянули его каждый на себя. И ничего у них не получалось. А в приоткрытой двери, в коридоре, несколько раз уже появлялось лицо Клавдии Титовны. Она как бы случайно проходила мимо, случайно заглядывала… Алик захлопнул дверь, продолжая говорить, но от сильного удара о косяк дверь открылась и щель увеличилась. И тут же в дверях выросла Клавдия Титовна во всей своей красе. Вот наконец пробил и ее час! Сколько сдерживать праведный гнев! Алик сделал вид, что не заметил ее халата и голых ног в тапочках на пороге комнаты, он блистательно закончил последнюю тираду, взглянул на Юлю и понял, что она ни слова не слышала. Юля сидела, безжизненно уставясь в сапог, как спущенная резиновая игрушка. И только Клавдия Титовна источала энергию, она одна знала цену «этому» и «этой»! Ох, она наведет сейчас порядок в своей квартире!

— Уйдите, пожалуйста, Клавдия Титовна, — сказал тихо Алик.

— Аички? — поправила парик хозяйка, подрагивая в предчувствии скандала от сладкой истомы.

— Не «аички», а закройте дверь! — повысил голос Алик и мельком взглянул на Юлю.

По ее лицу крупно катились слезы. Алик рванул этот проклятый сапог на себя, что-то затрещало, и Юлина нога провалилась внутрь. И Юля заплакала в голос. Она никогда никому не позволяла видеть своих слез. Но сейчас чем больше она зажимала в себе рыдания, тем сильнее ее колотило и трясло, словно она сидела не на обыкновенном, а на электрическом стуле. Она ничего не видела перед собой. Только вырванную молнию в руках Алика и голые ноги хозяйки в тапочках на пороге. Клавдия Титовна сверху вниз смотрела на квартирантов.

— Че дверьми лупити?! — громко крикнула она. — Че — одни?! А?!

— Юль, тебе плохо? — спросил Алик, и она вдруг стала вырываться, чтобы встать с этого стула, чтобы куда-то уйти… Но Алик прижал ее ноги к себе, сам не понимая, что делает, тупо повторяя: — Тебе плохо, Юль, да? Юль, да?

— Не у себя дома! — продолжала Клавдия Титовна, заглядывая через плечо Алика на Юлю. — Вот там и бейте дверью по косякам, откуда приехали! Вон весь косяк раскрошили! Кто платить будет?

— Я вам сказал: извините! — вдруг некрасиво и жутко заорал Алик, резко обернулся к проему, и Клавдия Титовна отскочила в коридор, заверещала:

— Кто будет платить? Паркет весь выломали, конфорку сломали, мыло — два куска украли! Кто так делает?! А?! Никто так не делает!

— Какое мыло?! — шептал Алик, прикрывая в бешенстве глаза. — Какое мыло?!

— Я тебя пустила как человека! — уже всхлипывала хозяйка, поглядывая холодными глазками на выгнувшуюся в приступе отчаяния Юлю. — Я пустила тебя, а ты, вор, мыло воруешь, эту водишь по ночам…

— Это моя жена! — сказал тихо, дребезжащим голоском «жена-а-а» Алик.

— Хто?! — Клавдия Титовна даже опешила от неожиданности. — Какая жена? Эта?

— Я заплачу вам за все! За паркет, за мыло, за конфорку, за… — совсем уже по-бабьи верещал Алик. — Только уйдите! Сейчас же, немедленно! Ну, неужели вы не понимаете, Клавдия…

— Че я понять должна! То, как ты мыло прешь у меня из-под носа?! — Клавдия Титовна вдруг тоже со всей силы саданула дверью о косяк, опять посыпалась штукатурка с потолка, и опять дверь со скрипом открылась. Голос хозяйки уже колотился где-то в коридоре, расстроенный голос, недобравший в скандале. — Заплатит он мне! Ишь! На коленях стоит он! Ишь! Заплатит он… Ты лучше ей сначала заплати, проститутке своей! А то, видать, ей-то не заплатил! — Клавдия Титовна хохотнула. — Нечем!

Алик, как стайер с низкого старта, молча рванул в коридор и, по-видимому, успел то ли ухватить хозяйку за парик, то ли толкнул, потому что теперь она заорала неприлично, жутко, произошла какая-то возня, в которой был слышен шепот Алика:

— Я вас за «проститутку» сейчас знаете что… Знаете что!..

Вслед за этим хлопнула дверь хозяйки, и глухо из-за двух дверей донесся ее истерический торжествующий визг: — Люди! Помогите за-ради Христа! Люди! Убива-а-аю-ю-ют!

Юля встала со стула, подошла к окну, смотрела невидящими глазами, прикладывая к стеклу ладони, плакала, как маленькая девочка, совершенно беспомощно, потом сидела на кровати, пытаясь как-то собрать голенище сапога, бросила сапог, сидела смотрела на портрет Пастернака, приколотый кнопками к стене. Потом протянула руку, сорвала портрет, смяла и засунула в карман куртки.

На электричку одиннадцать ноль пять они опоздали. Они шли пешком к вокзалу, а навстречу им текла воскресная толпа. С детьми, в разноцветных одеждах. Выйдя на платформу, они увидели хвост уходящей электрички, и впервые Юля по-настоящему пожалела, что не обладает волшебной силой именно сейчас, как угодно, взглядом, каким-нибудь магическим движением руки, но только остановить, вернуть уходящий поезд. Она не представляла, о чем говорить и куда убить полтора часа времени до следующего поезда.

Они вошли в вокзальный буфет и стали за круглый стол. Он купил себе и ей два стакана кофе на молоке и беляши. Стали есть. Молча, не произнося ни слова, не глядя в глаза. Стояли вполуоборот друг к другу, разглядывали кофе, пассажиров, лежащих вповалку на изогнутых лавках. Смотрели на продавщицу, устало щелкавшую счетами, жевали беляши, запивали кофе.

Она первая прервала эту звенящую, чавкающую тишину. Она сказала, глядя в пустой стакан, на дне которого плавал недопитый грязно-коричневый кофе на молоке. Тихо и внятно сказала ему, что они расстаются. Алик не знал, что должен был ответить на это. Он пожал плечами и перевернул перстень на пальце. Печаткой внутрь. И стал разглядывать его со стороны ладони. Потом перевернул на тыльную сторону и опять смотрел на него. Потом наоборот. Стоять около столика надоело. Подходило время следующей электрички.

— Пошли, — коротко сказала Юля и, не дожидаясь, направилась к выходу.

Они вышли на перрон. Еще был в разгаре весенний день, но уже на западе сквозь дым и копоть проглядывался закат. Снег на платформе был изъеден солью. Местами из-под желтого, похожего по краям на рыбий жир снега выглядывал асфальт. Подали электричку. Раскрылись двери. Юля вошла в тамбур. Он стоял напротив, переминаясь с ноги на ногу. Она смотрела на него, как смотрят на покойника, когда уже поднесли крышку и сейчас закроют гроб, и он под визгливые скрипочки и томные вздохи альта опустится в яму колумбария. Люди входили в вагон, и Алик мешал им. Его отодвигали в сторону. Он опять становился на свое место, напротив двери… До отхода электрички оставалось несколько минут. Пассажиры уже не рисковали бежать вдоль состава и теперь шли по вагонам. И опять, как в пятницу вечером, в Райцентр, мужчины шли с кейсами, женщины с авоськами и сумками.

— Ну что ж… Прощай, — сказала Юля. Он кивнул. Скрипнули тормоза, что-то засвистело и заурчало внизу. Юля помедлила еще несколько секунд и добавила, может быть, слишком сухо, но с нежностью: — Алик.

В то же мгновение с визгом и скрежетом грохнула створками дверь. Закрылась. Сомкнулась. В створках не было стекол. Они опять смотрели друг на друга, теперь уже через выбитые стекла.

В семь часов вечера электричка сделала короткую остановку на станции Костюково. Юля вышла на платформу. Состав ушел быстро, с ревом огибая холм. Юля мельком глянула последнему вагону вслед, глубоко вдохнула чистый морозный воздух и посмотрела на небо. Далеко-далеко вверху летали птицы. Стоял прекрасный весенний вечер. День угасал. Вдали, на холме, стояла заброшенная церковь, старинное кладбище около нее, постройки, занесенные снегом. Внизу, у подножия холма, на пятачке расчищенного льда, копошились мальчишки. Дальше, завершая эту белую тишину и безмолвие, за церковью на холме, невдалеке от замерзшего озера, у подножия холма, виднелось маленькое Костюково. До следующей электрички было два часа. Юля спрыгнула с платформы, перешагнула пути и пошла напрямик, по целине, проваливая подтаявшую корку снега. Наст лопался весело, со звоном. Юля поднималась на холм, опустив голову, засунув руки в рукава куртки. Взрывался и звенел наст. Долго после каждого шага позвякивали в тишине маленькие колокольчики. Внизу и в стороне на озере трещали клюшки, кричали мальчишки. Юля медленно, шаг за шагом, поднималась вверх, останавливаясь и обводя взглядом красоту снегов, великолепие долины, раскинувшейся у ее ног. И тогда в эти секунды она слышала только одно. Она слышала, как громко, в набат, словно с высоты той заброшенной церкви, стучало и стучало, вздрагивало и колотилось в груди ее сердце.

Центровой

Левка — мой друг. Ему везет. Он и похож на человека, которому всегда везет. От его спортивной фигуры пышет уверенностью и оптимизмом. Я смотрю на Левку с заднего сиденья его «Жигулей» и не узнаю его. Мы не виделись всего год, а передо мной вполуоборот сидит совсем другой человек. Этот человек бросил курить, стал говорить четко, внятно, фразами, смахивающими на приказ. Он может подолгу, не отводя глаз, рассматривать меня, изучать, а потом взять и неожиданно улыбнуться. Улыбаться Левка стал много, и этому есть причины. Вчера вечером, позвонив, он сказал, что идет на повышение. Ему чуть больше тридцати. Он белобрыс, напорист и удачлив. Ему везет. Ему всегда везло.

Он поворачивается ко мне и, показывая чуть ли не все тридцать два зуба, говорит:

— Вечно, Длинный, у тебя были проблемы. Вечно ты обрастал ими, как днище корабля обрастает ракушками. — Левка любит красиво говорить, любит эффектно завернуть фразу. — Вечно ты усложняешь, уходишь внутрь ситуации, ищешь смысла и в результате путаешься в трех соснах. Ты ищешь глубокий смысл там, где его нет. Ты даже в баскетболе, помню, не просто играл, кидал по кольцу, ставил заслон, отдавал пас, а вечно искал какого-то сложного пути. Не надо, умоляю! (Ах, это Левкино «Не надо, умоляю!») Что такое Макарычев? Он твой друг? Нет. Какое тебе до него дело? Какое тебе дело до того, что он подумает, что скажет? Пойми: на земле существуют реальные вещи и нереальные. Можно сколько угодно говорить о Макарычеве, мучиться совестью, но все это не имеет никакого отношения к тебе, Люсе, вашему положению. Он — это он, вы — это вы. И все! И нечего здесь мудрить! Макарычев! Ай-яй! Это нечто несуществующее, это фантом!

— Но я же знаю, что у него больная жена, — говорю я.

— Допустим! — подхватывает Левка. — Предположим! Но почему бы тебе не вспомнить, что сын у него двоечник, а сам он так пьет, что в перспективе ему светит стать алкоголиком? Послушай! Позвони ему домой и спроси, что он ест на ночь. Почему у него такой плохой цвет лица?

Левка смотрит в упор, говорит открыто и безжалостно:

— Ты на себя давно в зеркало смотрел?! Посмотри, на что ты стал похож! Честно говоря, я тебя даже не узнал. Что это, думаю, за грабли стоят возле киоска? Вдруг смотрю — грабли отлепляются, делают к машине шаг и оказываются Длинным. Вот так сюрприз! И это наш Длинный?! Тот, который за игру по пятьдесят очей закладывал?

— Не надо… — говорю я. — Не надо, Лева. Это запрещенный прием. За это как в баскетболе — фол.

— М-х, — отворачивается ко мне затылком Левка.

Он позвонил вчера вечером и предложил сегодня увидеться. Честно говоря, я не хотел с ним встречаться. Я никогда не испытывал чувства обделенности, если Левки не было рядом. Даже тогда, когда он стал уезжать за границу на большие сроки. Скорее всего, это он страдал, еще в институте добиваясь моей дружбы. Раньше добивался моего расположения, а теперь уже который год учит меня жизни. И в этом все больше и больше становится похож на мою жену.

Вчера вечером, когда я вежливо, чтобы не обидеть Левку, отказался от встречи с ним, Люся ни с того ни с сего закатила истерику. Оказалось, что она уже повидалась с Левкой и Тамарой, его женой. Они решили мне помочь. Не спросив меня, моя жена поехала к кому-то и за меня решила, вернее, решили они. Потом позвонил Левка, я отказался, и Люся пошла в штыковую атаку. Что было — словами не описать. Визг, крик, переходящий в рычание.

Ах, Люся, Люся! Как она искренне, отчаянно завидует Тамаре! Вчера она все-таки добилась своего, и вот я здесь. Я здесь и совершенно не понимаю: зачем и почему? Почему у меня опять не хватило вчера сил и воли стукнуть по столу и сказать ей, объяснить, втолковать? Может, я ее пожалел? В последнее время я что-то часто стал с ней соглашаться. Не потому, что она права. Нет. Потому, что я чувствую, как ей тяжело, понимаю и вижу: она на пределе. Словом, что там говорить… Я здесь, позади Левки, в его машине и наконец понял, в чем дело. Молчим. Мотор ревет. Черные кожаные перчатки на руках Левки поблескивают застежками. За ветровым стеклом начинается дождь.

Длинным меня прозвали в институте. Когда-то, лет десять назад, мы с Левкой учились на Узловой в институте, играли за факультет в баскетбол и были отлично сыграны. У меня было 192 сантиметра роста, я играл центрового, а Левка разыгрывающего со своими 165. Он был маленький, юркий коротышка, каким и должен быть разыгрывающий, потому что преимущество его не в росте, а в прекрасном видении поля и в умении вовремя отдать пас. Левка прекрасно видел поле. Играть с ним было одно наслаждение. Он был лучшим разыгрывающим института. Вообще он всегда и везде был лучшим, потому что отлично видел расстановку сил, слабые места соперника и сильные свои. Он всегда сочетал в себе гибкость и настойчивость, доходящую до грубости, но, самое главное, он постоянно в течение всех сорока минут видел, на кого можно в этой игре играть, а на кого не стоит. Он нюхом чувствовал, у кого «пошла» игра. А в баскетболе это главное.

Левка насвистывает, включает «дворники». Дождь усиливается, но скорости мы не сбавляем. Левка смотрит вперед, исподлобья, крепко вцепившись в руль черными гоночными перчатками без пальцев. Начинается ливень.

Ну, что ж… Вот и опять мы вместе: Левка и Длинный, Длинный и Левка… Когда-то друзья, беспредельно преданные баскетболу. Опять вместе… Теперь — в его собственной машине. Что мне нравится в Левке, так это его подчеркнутая демократичность. Другой бы на его месте давно перестал со мной канителиться. А он нет. У него хватает времени выслушать жену старого друга, посочувствовать ей и даже обещать помочь. И помогать. Левка в душе всегда считал и считает, что я тюфяк. Способный, может быть, очень способный, но… Только руками приходится разводить. Меня, например, оставляли в аспирантуре, а я пошел по распределению. («Ах, эти твои вечные идиотские проблемы!») Мне хотелось все пощупать своими руками. Пощупал. Прошло десять лет. Объективно результаты налицо. «Ты щупай, щупай, — говорит иногда мне Левка. — Я посмотрю на тебя еще… Может, что и нащупаешь…»

Я с ним принципиально не согласен. Категорически. Но, к сожалению, мне больше нечем крыть его кооперативную квартиру, дачу, холеных детей, красавицу жену и его самого — маленького, подтянутого и энергичного. Вот, например, сейчас я сижу в его машине, щупаю руками кожаное сиденье и понимаю, что мне его нечем «крыть», это сиденье. Если только матом.

Я смотрю на Левку, а он смотрит вперед, не отрывая от дороги взгляда. А что я, собственно, за эти десять лет сделал неправильного? Чем я заслужил те слова, которые мне выкрикнула вчера жена, те слова, которые мне говорятся в этой машине? Разве я не работал? Ленился? Или пренебрегал своими обязанностями? Нет. Я вкалывал, и еще как. Десять лет не отходил от кульмана. Участвовал в интереснейших разработках… Да, не защитился! Да, я предлагал интересные мысли, даже поговаривали, что очень интересные… Свой взгляд, свой угол, неожиданность — говорили, я помню. А что в результате? В результате брали эту неожиданность другие. Брали и защищались. А я за них радовался и предлагал следующую. Почему? Может быть, потому, что кому нравится думать, тот никогда не сможет суетиться так, как суетятся те, которым думать не надо. Может быть, поэтому. Короче, я предлагал, а они защищались. Кто виноват — я? Нет. Они? Ни в коем случае! Но именно поэтому для них такие, как я, пни и тюфяки! Вот для Левки я пень и тюфяк тоже.

Я — Длинный, и этим сказано все. А он — Левка, которому всегда везло, у которого всегда была перспектива. Он не пошел по распределению, как я, а в последний момент как-то вывернулся, изловчился и попал в хорошее, теплое место. И уже через четыре года строил в Индии завод. Построил. Потом приехал домой и за полгода защитился. И через два, кажется, года уже что-то строил в Африке. Он прекрасный строитель, Левка. Он вовремя понял, что за кульманом много не выгорит. И переквалифицировался в каменщика. Из теоретиков. Как это у него получилось? Я не понимаю. Как это он смог из баскетбола перейти в гонки на собачьих упряжках?! Может, действительно тогда в институте мы не рассмотрели в нем что-то такое, что обнаружилось сейчас? Что-то такое, чего не было ни в ком из нас. И во мне тоже. Я вот, к примеру, много курю, а он не курит. Я часто ссорюсь с женой и выпиваю по случаю, плохо сплю ночами, ношу старые вельветовые штаны и езжу раз в год в командировки на Урал и в Казахстан. А Левка полетит в Южную Америку. Строить. Есть над чем подумать. Вот я и думаю. Сижу на заднем сиденье Левкиных «Жигулей» и думаю. Я смотрю, как «дворники» яростно разбрасывают в стороны потоки воды, и мне хочется курить. Но в Левкиной машине курить нельзя. «No smoking!» — написано впереди на панели не по-нашему. Прямо перед моим носом. Оказывается, некурящий вдыхает столько же дыма, сколько и курящий, но вреда себе наносит больше. То есть если я сейчас закурю, то сразу же стану приносить Левке вред. Я смотрю на крепкий затылок Левки и понимаю отчетливо и бесповоротно, что никогда этого не сделаю. Я не хочу приносить Левке вред.

— Веди себя спокойно. Не дергайся, не суетись, — говорит Левка, не оборачиваясь.

С незапамятных времен он заимел привычку говорить со мной как ему вздумается. Мое молчание он принимает за согласие с ним. За эти годы категоричность и безапелляционность его суждений в присутствии меня обо мне, о моей жене достигли предела. Он стал разговаривать со мной как с нервнобольным, впадающим то в ярость, то в апатию. За последние три года, когда, как ему кажется, положение мое стало безнадежным, он стал говорить со мной как со слабоумным. Он регулярно дает мне советы, учит жизни и всяческим маленьким приемам и хитростям, от которых она, эта жизнь, должна стать легче и приятнее. А я все никак не научусь. Каждый раз, прилетая и вспоминая обо мне, он с изумлением видит, что я такой же, как и был, с той же самой зарплатой, за тем же кульманом, в том же самом обшарпанном здании, куда меня привело распределение, перед той же стенкой с трещиной под потолком и лозунгом на красном кумаче. Это его удивляет, бесит и озадачивает. И он каждый раз искренне хочет мне помочь. Вместе с моей маленькой энергичной женой они пристраивают меня куда-то, «сватают» кому-то… Помогают, в общем. Стать человеком наконец. Они почти убеждены, что иметь дело со мной то же самое, как мертвому ставить горчичники. Но продолжают. И вот опять.

В этот раз Левка со скоростью сто километров в час везет меня к себе на дачу, которую он недавно купил. Сегодня суббота, и там соберется узкий круг: Левка со своей женой Тамарой, я с Люсей и самое главное — Собов. Это тот человек, от которого теперь зависит моя дальнейшая судьба. Собов целый год как Левкин сосед по даче. Свои все выгоды Левка, по-видимому, уже извлек, и теперь настала моя очередь. Звездный час. Наверное, много ночей не спала моя Люся, ожидая этого часа. И вот он наступил. Собов — большой начальник у нас в Райцентре. По-видимому, Левка употребил все свое красноречие, когда расписывал мои достоинства, если у такого начальника, как он, появилось жгучее желание меня видеть. Но видеть меня он желает не просто так. Он хочет взять меня к себе и тем самым убить двух зайцев. Один заяц — это я. Второй — Макарычев. Но… все по порядку. Собов и все связанное с ним — это хорошее место. Место для роста. Для творческого роста. Страшно даже сказать, что будет, если он возьмет меня к себе! Какие откроются передо мной дали, горизонты и перспективы. Если получится так, как мечтает моя Люся, как желает Левка и, пока еще туманно, прикидывает Собов. Все это так. Но все это за счет Макарычева!

Дождь усиливается. Теперь это уже не ливень, а просто потоки воды, которые опускаются отвесной мягкой стеной на маленький «жигуленок». И мы с Левкой в этом «жигуленке» несемся вперед и вперед.

— Не кисни, не будь букой, не молчи, но и не болтай лишнего. Про то, что иногда выпиваешь, намекни, потому что если вообще не пьешь — подозрительно. И не зажимайся, как ржавый штатив! — Левка оборачивается, полоснув по мне ослепительной голливудской улыбкой.

— Не зажиматься, как кто? — переспрашиваю я.

— Как ржавый штатив, — повторяет Левка. И мельком оглядывает меня, в чем я одет. — Рубашки другой не нашлось?

— Плохая?

— Допустим, — отворачивается Левка. — Предположим. Что-нибудь глянем у меня. Веди себя спокойно, непринужденно. Веди себя так, как будто не ты в нем нуждаешься, а он в тебе. И не надо этой твоей вечной интеллигентной суеты, вежливости, предупредительности, доходящей до подобострастия. Он этого не любит. И вообще: он такой же человек, как ты и я. Только большой начальник.

— А как же Макарычев? — спрашиваю я.

— Что Макарычев?

— Он уже оформил документы… Сначала был он… Как же теперь?

— Сначала был он, а теперь ты. И хватит о нем.

Левка говорит, сдерживая раздражение. Я чувствую, как его начинает «трясти».

— Ну что Макарычев, что?! При чем здесь он?! — Левка опускает стекло и харкает со всей силой некурящих легких. — Носишься со своим Макарычевым, как… На себя, говорю, посмотри!

— У него больная жена, — повторяю я еще раз и смотрю в боковое стекло.

Мы уже за городом. Косые полосы дождя висят над горизонтом. Я вспоминаю, что скоро шоссе пересечется с железной дорогой и чуть выше будет платформа электрички между Узловой и Райцентром. Когда-то мы с Люсей приезжали собирать ягоды. Когда-то мы понимали друг друга с полуслова. Теперь она на даче. С каким-то Собовым, с Тамарой. Они ждут нас. Я представляю, как Собов смотрит на Тамару, на Люсю, я просто вижу, как он сравнивает их: мою маленькую Люсю, прихихикивающую, не умеющую ни кокетничать, ни говорить, ни молчать. Не умеющую ничего, но с поразительным рвением желающую иметь все, и убийственно красивую Тамару. Я вижу, как Тамара смотрит сверху вниз на мою Люсю, как она улыбается Собову, язвительно и понимающе. Я вижу, как моя Люся режет на кухне какой-нибудь лук, колбасу, сыр. Всегда в гостях, куда мы с ней редко приходим, она от внутренней несвободы начинает помогать хозяевам накрывать на стол, готовить закуски, носить все из кухни в гостиную, таскать стулья и рассаживать гостей. И даже если все готово, она лезет в холодильник, хватает первый попавшийся под руку кусок и начинает его резать или протирать на терке. А в последний раз умудрилась разыскать невыброшенное ведро с мусором и, пока не вынесла его, не успокоилась. И тем не менее… Левка все точно рассчитал. До моего приезда две женщины столько хорошего расскажут обо мне, так подготовят и обработают этого Собова, что мне останется просто войти, поздороваться и сесть. Предварительно переодевшись в лучшую рубашку.

— У нее там… Полжелудка… Кажется… — говорю я и смотрю на те места, где когда-то собирал ягоды.

— У кого? — Левка смотрит на меня в зеркало. — Каких полжелудка?!

— Они впроголодь ели, когда учились… Он много занимался. У него были голодные обмороки. Он мне рассказывал.

— Кто?

— Макарычев. А она подкармливала его. Жена.

— Господи! — тихо говорит Левка. — И что?!

Дальше едем молча. Навстречу нам проносится грузовик, обдавая стеной грязи и воды.

— Да-а-а, Длинный… — говорит Левка, — не будет из тебя толку, не будет. Лирики много, сантиментов… Одна морока. Как был ты дуб дубом, так и остался.

И здесь меня прорывает. С самого начала, сев в машину, я дал себе зарок не спорить с ним, ничего не выяснять и не заводиться. И все-таки не выдержал.

— Ты можешь понять или уже нет, что Макарычев занимается этим всю жизнь, что это его профиль, что он свое здоровье и здоровье своей жены ухлопал, чтобы теперь… этот Собов!.. — Меня захлестнуло, и я не могу ничего из себя выдавить. Ведь давал зарок не заводиться! — Он положил на это свою жизнь, а поеду я?!

— А поедешь ты, — говорит Левка и начинает насвистывать.

Он смотрит на меня в зеркало заднего обзора. Я смотрю на линию горизонта, просвеченную вдали, на косой дождь, на тучи, которые едут вместе с нами вперед, на дачу. Левка насвистывает.

— Я десять лет назад только пришел в отдел, а он, Макарычев, уже его вел! И до меня вел десять лет. И сделал все своими руками! Своими! И тогда, кстати, этого Собова знать никто не хотел! А теперь он едет сам и решает, кому ехать с ним! Поразительно!

— Собов теперь решает все!

— Кроме двух вещей. Когда мне родиться и умереть.

— Ну-ну-ну… Он многое решает. И он решает, что поедешь ты, а не Макарычев! — Левка смотрит на меня в зеркало.

— Но это же подлость, — говорю я.

— Какие мы употребляем звонкие слова! Ах, ах! — Левка улыбается. Улыбка его отражается в зеркале, и я ее вижу. — Какие слова!

— Это сведение счетов с Макарычевым, понимаешь?! Или нет?!

— А тебя-то почему это волнует?! Тебе-то какая разница? Ты можешь ему чем-нибудь помочь? Всем известно, что у них давнее… Что Собов не любит Макарычева. Что ты можешь изменить?

— Я могу не поехать.

— Не езжай. Поедет другой. Все равно он Макарычева не возьмет.

Молчим. Левка смотрит вперед, я смотрю в боковое стекло. И Левка добавляет:

— А потом, Люся мне сказала, что ты там… в курсе всех дел, разработок, планов. Ну и карты тебе в руки. Кто же еще, если не ты? Это жизнь, Длинный! Одному везет, другому нет. Тебе сейчас везет, пошла твоя игра — давай не теряйся! Съездишь и заменишь Макарычева.

— Ты знаешь, что будет с Макарычевым, когда он узнает, что его отстранили? Знаешь?

— Ну и что? Что он может сделать?!

— Да я не о «сделать» говорю! У него прошлой зимой был инфаркт! Он два месяца провалялся в больнице и два дома. Без движения. Все. Для него это конец.

— Ну, а ты-то здесь при чем?!

— Как это при чем?! Как это… Я еду вместо человека обсуждать то, над чем он работал всю жизнь! Но ни к одному аспекту проблемы я не имею никакого отношения! Кроме того…

Левка сбрасывает скорость, оборачивается ко мне и, вдалбливая слово за словом, говорит:

— Не нужен, понимаешь ты или нет?! Не ну-жен Собову человек, который работал всю жизнь! Собову нужен человек, который бы его устраивал, подходящий человек. Ты понимаешь смысл слова подходящий? Так вот. Ему нужен свой человек, верный друг. И ты им сегодня станешь, верным и преданным! Ясно?!

Ревет мотор, льет дождь, вода скатывается с капота, уносясь вдоль машины назад. Левка постукивает черными беспалыми перчатками по баранке, затянутой крокодиловой кожей, насвистывая одно и то же.

— Как тебе не стыдно, — вдруг говорит он. — Как не стыдно тебе! Ты посмотри, во что одета твоя жена! (Это любимая тема Люси) Я ее увидел, и мне стало стра-а-ашно! Люська! И в этих невыносимых ситцевых платьицах, сшитых на собственной машинке! В этих кофточках, связанных своими руками! Ни одной фирменной шмотки! Пойми, внешний вид жены — это лицо семьи! Как тебе не ай-яй! Ты уже восемь лет как защитил кандидатский минимум и сидишь на ста сорока с прогрессивкой! Ходишь в одних штанах и все еще хорохоришься, прикидываясь центровым, который когда-то за игру загладывал по пятьдесят очков. Но игра теперь другая, Длинный! Теперь пошел такой прессинг по всему полю, что… Ты глаза не отводи, не надо! Слушай, что я тебе говорю: жизнь изменилась, Длинный, а ты этого не заметил. И зря. Что ты носишься с этим Макарычевым? Кто он тебе: сват, кум, брат, свояк? Кто? Кто он такой?

— Он честный человек.

— Честный человек — не профессия. Я тебя спрашиваю: кто он такой, чтобы мы ссорились с тобой, ломали копья? Что он такого сотворил, чтобы его кандидатуру обсуждать так много и долго, чтобы возникало столько проблем? Обыкновенный доктор, которых тысячи тысяч, обыкновенный средней руки докторишко с явным потолком: выше достигнутого он уже не прыгнет, это ясно. Так весь остаток жизни и просидит в лаборатории, окончательно потеряет зрение, желудок жены, будет иметь сына идиота и в конце концов сопьется, что он, кстати, сейчас и делает с переменным успехом. Он ведь сильно пьет?

— Не знаю. Я с ним не пил.

— Не защищай! Давно ни для кого не тайна, что он запойный! Ну, что? Где логика, Длинный? Давайте представлять за границей наше лицо алкашами, а дома будет пропадать перспективная талантливая молодежь?! Что с тобой, Длинный, очнись! Ты всегда был пень пнем, но не до такой же степени! Командировка в загранку! На месяц! Ты только представь себе: какие люди, какие встречи! Я же не говорю тебе о каких-то там шмотках! Я же о твоем движении, росте, о перспективах увидеть все своими глазами! Ты же закис за своим кульманом, ты уже почти задохнулся! А этот месяц тебе даст импульс на пять лет работы! И какой работы! У Собова! Ты считай, что тебе повезло, что ты вытащил туза из колоды, где лежат одни шестерки!

Я закрываю глаза, сразу же вижу дохлых больных шестерок и красивого, чуть полноватого туза, похожего на Собова. Они все вместе стоят и смотрят на меня. И взгляды их выражают: «Ну, что? Долго будем ломаться? Не надоело быть шестеркой? Неужели так плохо быть тузом? Ну, для начала немного ординарцем у Собова, а там глядишь…» А Левка продолжает что-то еще про то, как мне повезло, потому что это перспектива, рост, импульс и…

И опять я вспоминаю, как мы когда-то играли в баскетбол, с каким желанием и святостью мы отдавались этой игре. Смотреть, как мы играли с Левкой, собирался весь факультет, собирался болеть за нас. Потому что все пять лет Левка был лучшим разыгрывающим института, а я играл центрового, и мы были прекрасно сыграны. Левка «питал» меня мячами, и бывали встречи, когда за игру я закладывал по пятьдесят очков. И вот он опять рядом! Вот он опять отдает мне отличнейший пас, я разворачиваюсь к кольцу, поднимаю руку с мячом, я хочу положить этот мяч способом «крюк», а передо мной изогнулся тщедушный и полуслепой Макарычев. Он защищается. Он поднял руки для блокировки и судорожно растопырил пальцы. Я даже слышу его прерывистое дыхание. Конечно, нелегко ему после инфаркта… Непросто ему против нас двоих, против такого отличнейшего паса! Итак! Я развернулся к кольцу, все мышцы мои напряжены и стали как чугун! Я зорко вглядываюсь вперед, я рассчитываю расстояние и мгновенно вычисляю траекторию полета мяча. Я застыл, и эта секунда — вечность!

— Не тяни, не тяни… Все надо сделать быстро. На работу пока не ходи. Возьми бюллетень и занимайся оформлением документов. Никому ничего не говори. Поставишь всех перед фактом. Никаких объяснений и так далее… Пришел, сделал ручкой. Пообещал привезти каждому именно то, чего ему не хватало всю жизнь, и на самолет. Рядом с Собовым, в соседних креслах, в загранку!

Я смотрю на Левку. На его крепкий, жилистый затылок. Он намертво вцепился в баранку, глаза его буравят каждый метр дороги. Он опять насвистывает себе под нос. Что-то однообразное и простое. Да кто же он, этот обладатель мощной холки, этих красивых черных перчаток, вцепившихся в кусок крокодила, натянутого на руль? Кто он?! Обладатель царственной Тамары, лучший разыгрывающий всех времен и народов, летящий с континента на континент, летящий по головам вперед, вперед. По головам Макарычевых, Петровых, Сидоровых, по их желудкам и сердцам! По их душам!

— Завтра же сфотографируйся и делай характеристику… Через неделю выездная комиссия, утверждение.

— Я еще не дал согласие, что поеду, — говорю я. И чувствую, как у меня дрожат руки. Этого еще не хватало! Я с удивлением смотрю на руки и повторяю громче: — Я еще не дал согласие…

Потом поднимаю глаза и смотрю по сторонам. И после на Левку. Оказывается, мы уже стоим на переезде. Шлагбаум закрыт. Мигает светофор. Мы ждем поезда. Левка выключает мотор, и «дворники» со скрипом мечутся по ветровому стеклу в поисках выхода. Левка положил обе руки на спинку переднего сиденья, повернулся ко мне и смотрит в упор, разглядывает. Я сижу, вжавшись в угол машины, молчу, смотрю в окно, на приближающийся издалека состав. Из-за лесопосадки виден черный дымок, вспыхивающий над корпусом тепловоза. Он тяжело тянет состав в гору. Молчим. Потом Левка говорит:

— Помнишь, какой ты положил мяч в финале?

— Помню… Ну и что? — спрашиваю я и смотрю, как медленно, словно задыхаясь, тепловоз приближается к нам.

— Когда всех удалили за фолы, мы играли втроем, и я тебе кинул на ход, почти от своего кольца. До сирены оставалось две секунды.

— Помню, — говорю я. — Ты слишком сильно кинул тот мяч. Я его достал с трудом.

— Я кинул нормально, вразрез между двумя игроками. Я рассчитал все правильно. Все растерялись.

— Все равно. Мяч летел слишком сильно… Но я его достал и положил. Двумя руками сверху. Из последних сил. Нет, Левка… Плохо ты кинул тогда.

— Ладно, — Левка жестко обрывает меня. — Допустим-предположим. — И смотрит на меня, потом добавляет: — А ты не изменился.

— М-х, — говорю теперь я.

Дождь льет и льет, состав медленно приближается. Уже слышен тяжелый, надрывный рев тепловоза.

— Длинный, послушай меня внимательно. — Левка трогает своей черной беспалой рукой мою. — Посмотри на меня, Длинный.

Я смотрю. Глаза у Левки чистые-чистые. Светлые глаза.

— Послушай, ну что ты за человек! Ты только попытайся понять, попробуй услышать, что я говорю! Ведь ты же не слышишь, черт бы тебя побрал! В той игре, в которую мы когда-то играли, все было понятно. Там были правила, ограничения, примечания, исключения. Там было все. И все было ясно! Нападающий — нападай, защитник — защищайся, тренер — руководи! Здесь, вот здесь, — Левка показывает вокруг себя, — в этой игре ничего не понятно, понимаешь, ни-че-го! Здесь нет ни правил, ни команд! Здесь каждый за себя, и ты либо вступаешь в игру, либо выкатываешься на скамейку запасных!

Мы смотрим друг на друга. Я на Левку. Левка на меня. Мне почему-то становится смешно. Я говорю, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос:

— И ты приехал, чтобы выпустить меня со скамейки запасных?

— Да, — неожиданно улыбнувшись, говорит Левка. — Свисток уже был. Входи.

— И ты мне опять кидаешь вразрез?

— О чем разговор! Конечно! И ты выходишь один на один с пустым кольцом!

— Один на один? А Макарычев?

— Ну что такое для тебя Макарычев? С твоими-то данными: 192 сантиметра и прыгучесть, как у пантеры! Обведи его и положи как хочешь! Можешь даже двумя руками сверху, со скрипом!

— Я хочу «крюком»!

— Можешь даже с полуповорота из-за спины! Как великий Чемберлен!

— Можно я закурю? — не выдерживаю я. — Черт с ним, с этим твоим «No smoking!». Можно?

— Ладно, кури. Что у тебя?

— «Прима».

— На, — Левка открывает бардачок и выбрасывает мне вишнево-алую, отливающую серебром пачку, — кури эти… А то… Потом обшивка воняет…

— И что потом?

— Ничего. Мне все равно… Тамара не любит. — Он щелкает зажигалкой, бросает ее вместе с пачкой обратно, с силой захлопывает бардачок, смотрит на проползающий за шлагбаумом тепловоз. Я затягиваюсь. Смотрю на вагоны, считаю. Сбиваюсь со счета. Длинная коричневая сигарета с приятным ароматом сгорает прямо на глазах, совсем как бикфордов шнур. Я смотрю на нее, она горит и приближается к пальцам. Звякают вагоны, проплывают поставленные друг на друга машины на платформах. Сигарета горит, уменьшается в размерах. Пепел падает мне на руку. Я смотрю на него. Он такой же, этот пепел, как и от моей вонючей «Примы». Точно такой же… Никакой разницы. Только длинный и тонкий.

— Но теперь так! Давай теперь без этих твоих вечных штучек! Без закидонов, пожалуйста! Все сантименты, всю лирику закончили, слюни вытерли, слюнявчики сняли и закинули подальше. Он мужик простой, он этого не любит. Он такой: да — да, нет — нет! Ясно?

Я смотрю на свои руки, на грязь под плохо остриженными ногтями, на шишку от карандаша на среднем пальце, на пепел, который высится прямо над этой шишкой, моей трудовой мозолью. Пепел падает, рассыпается серебристым пухом.

— Пепел… — говорю я. — Небось на пол здесь нельзя?

Левка молча перегибается через сиденье и открывает мне окно. Я отряхиваю руки, похлопывая друг о друга ладонями. Капли дождя падают на руки, прохладный ветер обдувает их. Последний вагон, болтаясь из стороны в сторону, медленно уплывает за лесопосадку. Дождь кончился. Остался один ветер. Светофор на шлагбауме еще продолжает мигать, а я все еще сижу, уставясь на наклеенное не по-нашему «No smoking!».

— Ну, пока… — говорю я. Шлагбаум поднимается, светофор мигать перестал. — Здесь рядом платформа электрички. Скажи Люсе: пусть не волнуется… Придумай что-нибудь.

И опять Левка смотрит на меня. А я на него. Проходят две секунды, потом еще две, потом еще. Проходит целая вечность. Грохот и шум, шелест и свист. И тишина. Прежде чем я говорю ему:

— За труды спасибо. Извини.

Я вытряхиваюсь на асфальт, с удовольствием потягиваюсь, и во всех суставах раздается треск. Я хлопаю дверцей, поднимаю воротник своей немодной рубашки и спокойно, даже чуть вразвалочку, иду восвояси. Воздух свежий и мокрый. Я с удовольствием дышу этим воздухом, вышагивая на платформу электрички. Я иду и опять вспоминаю, что где-то здесь когда-то давным-давно мы собирали с Люсей ягоды.

Банкетик среди стада

Писатель Козлов был родом из далекой и теперь заброшенной деревушки Криницы. Лет десять он жил в Криницах, потом работал в Райцентре, поехал учиться на Узловую и теперь уже жил в Москве. Впрочем, это было указано в его воспоминаниях и отражено в творчестве.

В Москве писатель Козлов женился и усыновил приемного сына гения. Сын действительно был выдающихся способностей, и даже райцентровская газета «Призыв» перепечатала статью из центральной прессы. Статья называлась: «Кто они — Козловы?» В ней говорилось о феноменальных способностях Козлова-младшего, который в четыре года написал первый квинтет, а в семь стал лауреатом конкурса. Мальчик был нелюдим и, как вскользь указывалось в статье, с «характером».

Сейчас сын Козлова учился в консерватории и писал авангардистскую музыку для ударных. В центральной прессе статья называлась «Мальчик и барабан». Мать мальчика, жена Козлова, была поэтессой, Козлов-старший писал пьесы. Здесь, в Райцентре, он написал первую свою пьесу, которая называлась «Криницы» и поведывала о детских годах Козлова, о маленькой степной деревушке и крестьянской жизни среди солончаков. Тридцать лет назад пьеса прошла с огромным успехом, была поставлена во многих театрах страны, но премьера состоялась здесь, в Райцентре, на родине Козлова.

Теперь Козлов стал маститым драматургом, последняя его пьеса тепло встречена критикой и поставлена в музыкально-драматических театрах страны, — драма из жизни американских цыган, острополитический фарс.

Писатель и раньше тяготел к политической драме. На Узловой последние годы шли его пьесы о трагедии эскимосов Аляски и гибели племен африканских пуштунов. Козлов осуждал расовую сегрегацию, апартеид и угнетение народов мира международным капиталом. И вот — настоящий успех. Пьеса в стихах на музыку приемного сына пошла, театр за театром хотели иметь в своем репертуаре драму из жизни американских цыган.

Захотела того и Людмила Петровна Елкина, художественный руководитель райцентровского народного театра, которую в театре дружно называли Палкиной, несмотря на то что ей было сорок.

— Давненько я подбираюсь к Козлову, — сказала Людмила Петровна, прочитав драму и вперив взгляд в Суровикина — артиста народного театра. — Пора ставить земляка…

— Пора, — эхом отозвался Суровикин.

Елкина была женщиной с пронзительным взглядом и длинными худыми ногами, обтянутыми темными чулками. На вопрос, почему она ходит всегда в черном, Елкина обычно отвечала словами чеховской героини:

— Это траур по моей жизни.

Чеховскую героиню она когда-то играла на Узловой в кульпросветучилище, где, кстати, и познакомилась с Козловым. Будущий писатель учился на старших курсах и уже тогда подавал надежды.

Прошло двадцать лет, как Елкина руководит народным театром Райцентра. Обыкновенный кружок ДК «Цементник» получил звание народного театра, при ней к театру стали относиться как к серьезному, творческому коллективу, пошла молодежь, сложился один из самых интересных репертуаров в крае. На репетициях у Елкиной была железная дисциплина, и хотя коллектив был самодеятельным, Елкина была непререкаемым авторитетом, только называть за глаза ее продолжали Палкиной.

Людмила Петровна входила во все общественные организации Райцентра, воспитывающие детей. Летом в пионерских лагерях Елкина бессменно возглавляла комиссию по проверке состояния культмассовой работы, осенью в народном театре начинались репетиции новой пьесы. Она вся была в работе, многие годы возглавляла борьбу с курением у подростков, пьянством у старшеклассников и преступностью среди молодежи. Кроме того, была главной исполнительницей и влиятельным советником у директора ДК «Цементник». Директор слушался ее советов и трепетал при яростных выплесках ее темперамента.

Но личной жизни у Елкиной не было. Был народный театр, ее детище. Театру она отдавалась полностью. «До изнеможения», — говорила Елкина.

Решив «ставить Козлова», она написала ему в Москву письмо, журила за холодность к райцентровскому родному театру. Елкина не надеялась, что Козлов ответит. Но неожиданно пришло письмо из Москвы, завязалась переписка. Оказывается, Козлов все эти годы помнил о Райцентре, «Криницах», о первой своей драме, помнил и учебу с Елкиной… Он — помнил! Он даже написал, что будет летом проездом на Кавказ и может где-то в августе заехать на родину, посетить родные пенаты.

Наутро вся труппа, состоящая из двадцати человек разных профессий, собралась. Стулья были расставлены на сцене полукругом, ровно в десять в черном вошла Елкина и тихо произнесла:

— К нам едет Козлов… Сам… Со своей супругой, поэтессой, и вундеркиндом сыном. На сегодня у нас апрель. К августу, кровь из носу, но мы должны поставить Козлова.

И постановка музыкального трагифарса из жизни американских цыган началась. В тот же день были распределены роли и прочитана пьеса, через месяц были разучены сложные цыганские партии вокала, через два вышли на сцену, в июле состоялся черновой прогон. Елкина подключила директора ДК, и вместе они выбили на цементном заводе деньги для декораций и костюмов.

Последние годы все сказки игрались в декорации «Кота в сапогах», а серьезные вещи — в декорации «Любови Яровой». Теперь готовилась полностью — оригинальная постановка.

Елкина предчувствовала триумф. Для нее были заказаны невероятные американские цыганские наряды лучшим портнихам Райцентра. Она исполняла главную роль цыганки, трагически погибающей от руки любимого ею цыгана, оказавшегося подосланным убийцей. Подосланного убийцу репетировал Суровикин. В конце пьесы во время исполнения цыганкой одной из самых лучших своих песен Суровикин-цыган стрелял из револьвера в Елкину-цыганку и потом с горя травился сам. И стрелял, и травился, да и вообще играл Суровикин неважно, но другого Елкина в этой роли не видела. Суровикин был ее слабостью. У них была «духовная близость». Суровикин писал стихи, когда-то печатался в местной газете «Призыв», но потом нигде не печатался и утверждал, что не хотел этого. Писал для себя, читал вслух одной только Елкиной. И получал от нее приговор, безоговорочный и определенный.

Суровикин был огромного роста — под два метра и весом около семи пудов. Стихи у него были такие же, как и он, — большие, добрые и скучные.

Елкина в свою очередь поддерживала в Суровикине творческий огонь, уговаривая его продолжать писать, и он соглашался с ней, что жить просто так, как жили многие жители Райцентра, неинтересно, скучно и преступно.

Часто после репетиций, который год, он провожал Людмилу Петровну домой. После служения музам они шли устало, молча, наслаждаясь тишиной и друг другом. «Наслаждаясь платонически», — думала с затаенной тоской Елкина, все реже поглядывая украдкой на Суровикина.

А ему было с ней хорошо. Елкина представлялась ему женщиной с биографией, интересной, начитанной, необычной настолько, что… Он даже и не допускал мысли, что до нее можно было дотронуться рукой… Как к женщине. Таким уж был он, Суровикин, двухметровый мужчина, работавший в цехе, где обжигали цемент в длинных трубах, он сочинял в прокаленном воздухе стихи и украдкой бегал записывать их в бытовку, чтобы потом ей читать, получать одобрение или, упаси господи, разносы.

Провожая Елкину домой после репетиции на окраину Райцентра, где не было даже фонарей, они говорили о верлибре, Верхарне, и слова эти непривычно звучали среди гремящих цепей, вылезающих из будок волкодавов, хриплого лая и встревоженного кудахтанья в курятниках. Когда они сворачивали с асфальта и шли к домику, где жила с мамой Людмила Петровна, она обыкновенно просила отвернуться Суровикина, быстро снимала туфли на шпильках, чулки и шла по земле босиком.

— По-простому, — говорила Елкина, считая себя и Суровикина натурами сложными и утонченными.

Работа над спектаклем близилась к завершению. Билеты на премьеру частью были проданы, частью распределены на цементном заводе через местком, остальные, как обычно, отвезли в Н-скую часть, расположенную неподалеку от Райцентра, в солончаках. ДК, театр, коллектив «Цементника» — все ожидали премьеры.

И она состоялась. Драматург с супругой и вундеркиндом сыном прибыли, заняли почетные видные места в ложе, проходы были забиты студентами местных техникумов и студентами мед- и педучилищ.

Триумф! Елкина в финале потрясающе пела, зал, затаив дыхание, с ненавистью следил за неотвратимо поднимающейся рукой Суровикина-убийцы. Зал ахнул, когда жизнь Елкиной-цыганки оборвалась и она рухнула на руки ничего не понимающей американской толпы, а вместе с ней рухнули и все надежды на освобождение американских цыган. Потом Суровикин неважно травился, и все, покашливая, ждали, когда его, такого большого, уволокут со сцены полицейские. Занавес упал, зал взорвался аплодисментами, солдаты кричали «браво», артисты просили на сцену автора, и он взбежал на нее привычно, по-деловому.

Несмотря на свои пятьдесят с хвостиком, это был моложавый крепыш невысокого роста с лемурьими окружностями вокруг глаз. Серое лицо и маленькие усики под висловатым носом, внешняя бодрость и затаенная злость увеличивали это сходство. Дело в том, что Козлову еще и раньше намекали, что он похож на одно историческое лицо. Теперь, глядя на своего кумира, Людмила Петровна отметила, что, обучаясь на Узловой вместе с будущей знаменитостью… студенты оказались правы, когда утверждали, что он похож на Адольфа Гитлера. Только тогда он был похож на Адольфа времен вступления на пост канцлера, а теперь, спустя тридцать лет, походил на Гитлера, вопрошающего, в бункере, перед крахом: «Где армия Венка? Где армия Венка?»

После премьеры долго сидели в гримерных, Козлов, жена, поэтесса, и гений сын. Сидели в гримерной Людмилы Петровны, на диване. В коридоре стояли артисты театра, затаив дыхание, ловили каждое слово, доносящееся из гримерной. На каждую улыбку там громко смеялись здесь. Сын гений жевал резинку, рассматривал толпящихся и поминутно выглядывал в окошко, покручивая ключи от машины. От самой Москвы он сидел за рулем, и в свои восемнадцать лет был переполнен чувством собственной значимости.

Людмила Петровна отметила про себя, что свою незаурядность сын проявлял странным образом. Он невпопад отвечал на вопросы, не слушал ответы на свои, время от времени подергивался, словно прислушиваясь к чему-то. «Сочиняет», — подумала Людмила Петровна, глядя на сына боковым зрением. Все прошло, слава богу, как она и задумывала: ОН рядом и впереди целый день на природе. Спектакль специально играли утром, чтобы затем поехать в Криницы, на родину писателя-земляка. Там же должен был состояться и банкет на берегу степного пруда, возле деревеньки, откуда был родом Козлов. Это был сюрприз ему и его семейству.

До Криниц было километров пятьдесят, Козлов сказал, что он поедет на своей машине, и когда сын подкатил эту машину к служебному входу — театральный народ ахнул от удивления. Машина была заграничная, большая, белая, похожая на птицу.

— Прошу! — сказал Козлов.

Сын во всем красном сидел за рулем. Людмила Петровна, украдкой наблюдая за ним, отметила, что он еще ни разу не улыбнулся. Сын продолжал жевать и слегка подергиваться, глядя поверх голов.

Машина была забита амуницией для отдыха, но места было столько, что уместились восемь человек.

Ехали все эти пятьдесят километров по грунтовке на огромной скорости, обсуждая спектакль, драму из жизни американских цыган. Машина оказалась тоже американская, так сказал сын, жуя жвачку и разгоняя мелодичной сиреной гусей и кур в пролетающих мимо деревеньках.

Слушая Козлова и глядя на его жену, присматриваясь к обивке и заграничным надписям внутри, Людмила Петровна впервые в жизни подумала, что за трагедии из жизни, где диктовал условия «мир чистогана», писатель-земляк, по-видимому, неплохо получал в рублях.

Приехали в Криницы. Несколько дворов на пригорке с заколоченными ставнями, ни души вокруг, ни звука и бесчисленное количество норок сусликов, словно проевших этот пригорок.

Вышли из большой белой машины. За полдень, внизу, метрах в двухстах, в камышах, ютился маленький прудок, на обрывистом берегу которого и ждал сюрприз. Козлов, отдавшись щемящему чувству былого, пошел прикладываться щеками к истлевшим торцам заброшенных домов, сын достал из багажника ведро, спустился пониже к почерневшему срубу знаменитого криницкого колодца, неоднократно отраженного писателем в драмах, набрал воды и залил ее в радиатор. Вскоре Козлов сам спустился к знаменитому колодцу, тем же ведром вытащил воды, налил всем в кружки и предложил испить этого чуда. Тут как бы случайно Людмила Петровна пригласила Козлова прогуляться к пруду, и когда вышли из зарослей камыша на берег — как раз открылся сюрприз! На берегу пруда был врыт в землю стол, свежеоструганные доски весело пахли, на столе была расставлена неискусная колхозная снедь, водка и граненые стаканы.

Все было готово. Обо всем договорился директор ДК с директором колхоза. Еще утром колхозники бросили сетку, и сейчас возле стола, врытого чуть в стороне, в камышах стояли два ведра зеркальных карпов. Кроме того, колхозники прирезали баранчика и, разделав тушку, ушли восвояси.

Мысль провести банкетик на родине Козлова, в заброшенных Криницах, принадлежала конечно же Людмиле Петровне Елкиной. Приглашены были избранные. В их число попали сподвижники Елкиной, артисты народного театра и директор. Среди них учитель географии Мирошник. Он ехал вместе со всеми в машине, молчал, поблескивал стеклами, зажатый в угол внушительной женой Козлова. Кроме Елкиной, Суровикина и директора в избранные попали еще завхоз ДК Нилыч; ведущий герой-любовник в прошлом, шофер Хохлов, а теперь на вторых ролях из-за пристрастия к зеленому змию.

Хохлов был неплохой мужик и тоже был «слабостью» Елкиной, но меньшей, чем Суровикин.

В Хохлове было все, чтобы его обожать и не принимать всерьез: широта, удаль, сильный голос, подвешенный язык и способность все время чуток поигрывать. Который год он в застольях умело исполнял роль тамады, и специально для этого банкетика с ним была проведена репетиция, расписан текст, заучены слабеющей памятью названия книжек Козлова и цитаты из произведений.

Хохлов молчал, подавленный ответственностью, пытаясь не растерять главного. Кроме того, если все пройдет «как надо» — директор обещал взять в сентябре на утиную охоту в дальние лиманы, куда было не так-то просто попасть.

Кроме того, из танцевального коллектива были приглашены две разведенные бабенки, солистки, недурные собой и проворные в приготовлениях снеди.

— На всякий случай, — сказал директор. — Чтобы природа глаз радовала.

Сам-то он на ладан дышал, нарадовавшись сполна к шестидесяти своим годкам.

Козлов с женой вышел на берег степного пруда, навстречу им в русских нарядах, в кокошниках, с хлебом-солью шагнули из камышей солистки и низко поклонились в пояс. Завхоз ДК Нилыч был тут же, наряженный в косоворотку и сапожки, заиграл на аккордеоне туш, а Хохлов с бубном в руках что-то процитировал из произведений писателя.

Козлова тут же, на месте, прошибла слеза. Он отламывал щепотку хлеба, макал ее в соль, поливая слезами. То же самое проделали его молодая жена в джинсах в чрезвычайную обтяжечку и сынок.

Сын почему-то обнюхал этот каравай, словно проверяя, не отравленный ли, метнул исподлобья взгляд на кокошники и отошел.

Сели за стол. Сын уместился между солистками, которых директор ошпаривал пронзительными взглядами. Они должны были подавать закуски, а не млеть возле вундеркинда.

Елкина села по правую руку от Козлова, смотрела вдаль, за большой пруд, туда, где садилось солнце, благоговела. Все случилось так, как она пожелала. Мирошник поблескивал очками, оглядывая присутствующих, Суровикин добродушно улыбался жене писателя, накладывая ей в тарелку салат и ожидая благоприятного момента, чтобы завести разговор о поэзии, чтобы и эти далекие от цивилизации места наконец огласились возвышенной речью о верлибре и Верхарне.

Внизу, далеко за прудом, с обрыва видна была степь, желто-бурая, жаркая, расчерченная скошенными хлебами и перепаханной стерней.

Хохлов встал и сказал тост. Бодро, весело, но и без лишней суеты. Хорошо сказал.

— Поехали! — воскликнул в конце монолога Хохлов.

Тронулись. Хохлов отставил стакан в сторону, так как был предупрежден, что если «насосется» — не видеть ему охоты в дальних лиманах.

Бабенки, отхватив водочки «вполклювика», вскочили и стали подавать закуски. Наготовлено всего было «до чертовой матери», как сказал Нилыч, привезенный сюда с солистками еще утром для сервировки стола. Кстати, он первый заметил, что место выбрано не совсем удачно. Здесь спускается колхозное стадо на водопой. Но его не послушали, не до того было.

Вскоре наладился какой-никакой разговор. Бабенки вертелись как заведенные, приятные, статные, гений сын нет-нет да и поглядывал в их сторону. Сын не пил. Оказывается, как объяснила поэтесса, организм сына не принимал водку. Аллергия. Из присутствующих никто еще не болел аллергией. Это была последняя, модная болезнь.

— Мальчик серьезно болен, — сказала поэтесса вполголоса, впрочем, это вскоре открылось само по себе.

Когда бабенки упорхнули готовить баранчика — сын стал подергиваться. «Как-никак начал писать с четырех лет для ударных! — думала Елкина. — Это не шутка!» Она украдкой поглядывала на гения. А он отстукивал ладошками по торцу стола, подергивался, двигал головой взад-вперед, раскачиваясь в такт.

Разговор не клеился. Несколько раз Людмила Петровна пыталась повернуть его на тему о творчестве Козлова, его последней драмы, написанной вместе с женой и положенной на музыку сыном, но каждый раз они с женой как-то искусно ускользали от обсуждения спектакля. Продолжалось это до тех пор, пока сын ел и стучал по столу, но когда ему это надоело, он отвалился от стола и заявил:

— А спектакль-то ваш — дрянь!

Все сделали вид, что ослышались. Тогда он повторил еще раз:

— Вы что, оглохли? Спектакль ваш — посмешище.

— Кирилл, прекрати! — побледнев, негромко сказала мать.

— Фуфловый спектаклик… И пьеска фуфловая, там-там-там, пара-ру-ра-ру-ра! И мне урок, что связался с вами…

— Кирилл! Замолчи!

— Штукарники… — Он глянул в сторону степных просторов: — А места тут класс… И как только здесь вот «это» могло уродиться? — И он вдруг кивнул через стол.

«Это» оказалось Козловым. Все обомлели. Бабенки застыли с тарелками в руках, Хохлов проглотил приготовленный тост… Козлов-старший, по-видимому, привыкший к подобным вывертам приемного сына, великолепно сделал вид, словно сказанное его не касается. Может быть, так все и закончилось бы тогда, на берегу пруда, на родине Козлова, но Мирошник, который во всем доходил до сути, полуглухой и подслеповатый, переспросил:

— Что уродиться? Простите… Вы о люцерне? — И повернулся в другую сторону от пруда, где на склоне была высажена для колхозного стада люцерна…

— Нет, не о люцерне я, а о Козлове, — не поднимая головы, ответил сынок.

— Простите…

— Прощаю. Па-ру-ру-ра!

Мать встала, обошла вокруг стола, что-то быстро с каменным лицом проговорила сыну. Тот, тоже не меняясь в лице, подергиваясь и стуча барабанный ритм, ответил, пожимая плечами:

— А что я сказал такого? Ай-яй! Ничего, переживет. Правда, Козлов? Переживешь?

Мать схватила за руку сына, выволокла и потащила от стола. Сын смеялся, пытался вырваться, но мать битых полчаса вдалбливала ему что-то. Тот внимательно слушал, продолжая едва заметно подергиваться, сохраняя ритм. Потом резко вырвал руку и пошел вдоль пруда, поднимая комки глины и бросая их далеко, на середину пруда. Потом поднялся на пригорок.

Мать вернулась, все заговорили, стали поднимать тосты, смеяться и шутить. Хохлов опять хорошо сказал, Нилыч ввернул какую-то цитатку из произведений Козлова, Суровикин только-только перевел разговор на поэзию, и уже вот-вот хотели было спеть песню, как опять пришел вундеркинд. Спустился по тропинке между камышей, подошел к столам, поставил огромный переносной магнитофон, сказал:

— Танцевать будем, художники?

— Сейчас песню споем, и будете танцевать, — ответил тихо и пристойно Козлов-старший.

Сын так и покатился со смеху.

— Зачем тебе петь, Козлов! У тебя нет слуха!

— Кирилл! — возвысила голос мать.

— А что я такого сказал? Вся Москва знает, что у Козлова нет слуха!

— Молодой человек, вы все-таки в компании, на людях! Будьте добры вести себя пристойно! — не выдержала Людмила Петровна, всю свою сознательную жизнь воспитывающая чужих детей.

— О-о-о! Наша цыганка! — вдруг нагло засмеялся в лицо Елкиной вундеркинд. — Может, вам рассказать, как они ржали в гостинице после вашего спектакля?!

— Кирилл! Что ты несешь?

— Как они покатывались со смеху, вспоминая ваше «блистательное» исполнение! Сказать? Как они ржали над вами!..

— Прекрати! — завизжала вдруг страшно мать, пытаясь достать через стол и огреть сынка.

Но тот, по-видимому изучивший ухватки матери, резко вскочил и, отбежав от стола, закричал:

— Они ржали над вами, понимаете? Или нет? Они по полу катались от вас! Они вас обозвали дурой и синим чулком! — Сын ткнул пальцем в сторону Людмилы Петровны. — А вас, — он показал на Суровикина, — неошкуренным бревном, которое надо ошкурить и сделать телеграфным столбом.

Мать метнулась к магнитофону и нажала на клавишу. И над камышами загрохотала резкая синкопированная музыка. Она заглушила выкрики сына, и тот, что-то еще проорав с синим лицом, замолчал. Стоял, смотрел на них.

Козлов под грохот магнитофона о чем-то увлеченно разговаривал с Елкиной, солистки резали зелень и отвернулись. Баранчик шипел на вертеле, капая жиром в огонь. Нилыч таскал воду из колодца, собирался греть ее и мыть тарелки, Мирошник о чем-то беседовал с Хохловым, показывая на озимые. Все делали вид, что увлечены разговором, никто не обращал внимания на грубого, невоспитанного и нахального сынка-вундеркинда. А тут как раз сверху, с горы, с мычанием пошло стадо коров. Коровы спешили, их мучила жажда. Они, как и предупреждал Нилыч, пошли прямо через полянку. Пыль поднялась над столами, стали прикрывать газетками снедь, улыбались друг другу, смеялись от такой глупости: раскинулись, мол, на коровьем пляже.

Директор нервничал, покрикивал на бабенок и Нилыча; Нилыч кричал, что он предупреждал, вместе они расталкивали валящих валом коров, магнитофон ревел и трясся, изрыгая подобие музыки, и тут вдруг, словно в кошмарном сне, на полянку выскочил огромный черный бык. Он весело обвел всех яростным кровяным глазом и, по-детски легко и бодро взбрыкнув, погнался сначала за сыном-вундеркиндом, потом, бросив его красные одежды, рванул за директором, расталкивающим коров. По пути бык переворачивал все, что можно перевернуть, и гнался за всем, что убегало от него, впрочем, проделывал все беззлобно и беззаботно.

Все вскочили со своих мест, мужчины обороняли женщин, женщины с визгом полезли в камыши. Директор закрыл грудью вертел, схватил кочергу и, бледнея, что-то кричал спасающимся бегством бабенкам. Словом, переполоха бык натворил на славу и вскоре, подскочив к магнитофону, с такой силой и яростью поддел его острым рогом, что тот полетел, сверкая, на землю.

Наконец вбежал взмыленный пастух, огрел быка бичом раз, другой, бык подпрыгнул и пустился наутек, задрав хвост, всем своим видом показывая пастуху, что провел его — успел-таки набедокурить.

Магнитофон замолк; бледный, извиняющийся пастух поднял его и принес к столу. Опять сели за стол, пригласили пастуха, сначала корили, потом налили рюмку и забыли о нем.

Магнитофон, слава богу, был цел, работал и уже через несколько минут опять что-то играл, но тише.

Стали смеяться собственному испугу, вспоминали, подтрунивали друг над другом, подали баранчика, подняли тост, выпили, ели, хвалили, качая головами, Нилыча и бабенок в сбившихся набок русских кокошниках. Изредка из камышей к столу просовывалась коровья голова, оглядывала всех пристальным взглядом, и тут же пастух прикрикивал на нее, размахивая бичом. Стемнело.

— Ну, что?! — повис над столом Хохлов, продолжающий играть роль тамады. — Теперь после сытного ужина полезно растрястись! Танцуем, что ль?!

Стали танцевать, сначала под аккордеон, на котором играл Нилыч. Танцевали и вальс, и танго. Людмила Петровна сделала тур с Козловым. Суровикин с женой Козлова, Хохлов с бабенкой в кокошнике, директор со второй. Мирошник сидел и подслеповато оглядывал танцующих… Потом женщинам захотелось чего-нибудь повеселее. И опять затанцевали.

— Это Кирюшкина музыка-то, — прокричала поэтесса, но ее никто не услышал.

Дергались под «Кирюшкину музыку», топтались на месте, уже в полутьме, под «авангард», в пыли, на поляне среди камышей.

Пастух крепко выпил и широко улыбался, глядя на танцующих, изредка вставал и картинно грозил кнутом в сторону пруда, где в воде по самое черное брюхо стоял бык. Стоял и внимательно наблюдал за веселящимися, яростно сверкал кровяным глазом, рыл копытами ил, ревел, пуская в воду хлопья пены.

Наконец устали, опять сели за столы, опять говорили тосты, ели и вдруг… Вспомнили, что сына-то уже давно никто не видал. Уже была глубокая ночь. Где он?

Пошли искать. Аукали, кричали, мать стала бегать вдоль берега пруда, пастух стоял тут же, грозя кнутом быку. Искали сына долго. Наконец нашли. Он сидел возле колодца, заглядывал в него, и даже не оглянулся, когда подошли, когда стояли за спиной, облегченно вздыхая и переглядываясь… Сын смотрел в колодец на тусклые отражения звезд в бездонной его глубине, изредка произносил:

— О!

Из глубины земли, едва слышно, ему отзывалось эхо, звенело и колотилось о древние срубы. Бык мычал все реже и реже. Хриплый его рев стелился над водой, над степью, над заброшенными Криницами, машиной, большой и белой, похожей на птицу среди русских хатенок… Хриплый его рев вынимал душу…

Базар-вокзал

Хоронить отца не хотелось. Придется оставаться еще на три дня, а времени в обрез. Генка работал танцором в областном профессиональном казачьем хоре песни и пляски, солировал, «вел» репертуар и надолго отлучаться не мог. Тем более что готовилась новая программа, в которой он, что говорится, от звонка до звонка.

Генка сидел у постели отца, рассматривал свои новые белые заграничные туфли, подаренные примой ансамбля, с которой у него был роман, и вспоминал основные па из новой программы. Па вспоминались, но ведь их надо было где-то ежедневно репетировать, протанцовывать, а где? Не здесь же — у постели смертельно больного человека!

На стене, напротив кровати отца, Генка прикрепил свою первую в жизни афишку. Сольную афишку! Это была сводная программа, с которой он и прима ансамбля проехали этой весной по городам Сибири.

Генка с детства участвовал во всяких танцевальных мероприятиях Райцентра: школьных, заводских, городских. Потом учился в области в культпросвете, на хореографическом, и вот теперь, после армии, с небольшим, правда, простоем пошел в гору. Особенно после поездки с примой по Сибири. Впрочем, и талант сказывался. Талант «месить ногами», как говорил его сводный брат Сашка.

У Генки было гибкое, выразительное тело, но стройностью и подвижностью отличались ноги. Он никогда не стоял на месте, а как бы пританцовывал, словно жеребец. Это у них от отца. И у Сашки, и у Генки, да и у старшего брата.

Вечерело. Стояла июльская жара, окна были открыты настежь, отец лежал в нише, над которой был навешан разнообразный охотничий инвентарь. Отец, помимо своей активной творческой и административной деятельности, был заядлым охотником. Теперь он был неизлечимо болен, знал это, но держался молодцом, как сказал кто-то из бесчисленных скорбящих посетителей, друзей, соратников по художественной самодеятельности и знакомых из охотхозяйства. Рогов и там занимал какой-то ответственный пост.

Степан Рогов, отец Генки, был своего рода достопримечательностью Райцентра. Ему было шестьдесят девять лет, он трижды был женат, в последний раз на матери Генки, в предпоследний — на матери сводных братьев Сашки и Михаила Степановича.

Сашка был моложе Михаила Степановича лет на шесть, но был вечно Сашка, старший и самый уважаемый из сыновей Рогова всегда был Михаил Степанович. Так уж повелось. Михаил Степанович теперь уже какой-то значительный начальник на цементном. И это-то в тридцать восемь лет! Генка знал: ему прочили хорошую карьеру.

«Ну, вот и прекрасно! — подумал Генка. — Пусть он и хоронит». Генка смотрел на носки белых туфель и думал, что ни он, ни мать фактически так и не узнали, где была отцовская первая семья. А ведь она была… И дети были… Говаривал как-то сам. С улыбочкой, с горделивым оскалом, мол, погулял! Ну, теперь какие это дети! Лет небось под пятьдесят. А все-таки интересно — где они? Может быть, там, на Урале?

Отец в войну был известным танцовщиком в Свердловске и имел бронь. Причины, почему отец оставил и первую и вторую семьи, дома никогда не обсуждались. Генка лишь знал, что мать его тридцать лет назад была очень красива. И Степан Рогов не устоял в очередной, третий раз.

Теперь двое сыновей, Сашка и Михаил Степанович, сидели в летней беседке во дворе, пили чай с сушками, разговаривали с Генкиной матерью. Мать была почти одного возраста с Михаилом Степановичем и его женой и поговорить им было о чем. Кроме того, в беседке сидел сводный племянник Генки (так, что ли, его назвать?), сын Михаила Степановича. Все были в сборе. Сидели, говорили о том о сем. Ждали.

Окна в дом были открыты, и из сумерек доносились частые всплески трескучего, крикливого Сашкиного голосишки. Он, получается, был средний брат. Но именно он и был, как в сказке сказывается, дурак.

Сашка отирался в торговле, спекулировал, с семьей не жил, а шлялся по закоулкам Райцентра, где попало. Сашке больше всего досталось, когда отец их бросил. Вскоре умерла мать, и он, бесхозный, жил где придется: у бабки, умерла бабка — приветила тетка, потом учился в техникуме, не окончил, был судим… Теперь, к тридцати двум своим годам, это был высокий лысоватый худой блондин со спутанными немытыми волосами, в чувяках на босу ногу, в легкой маечке, с папиросой, вечно прилипшей к нижней губе.

Сашка не любил Генку. Генка терпеть не мог Сашку. Разница в возрасте была невелика, но, по-видимому, с самого раннего детства Сашка смотрел на Генку как на счастливчика, которому принадлежал его, Сашкин, отец, у которого была мать, было все.

В Сашке Рогов-старший проявился больше всего. Наверно, в войну и после нее отец был красив такой же красотой, притягивающе-отталкивающей, чрезмерной.

Если их троих, думал Генка, поставить вместе, было понятно, что Сашка, не ударь его судьба наотмашь, пошел бы дальше всех. Но он никуда не пошел. Сломался. Сидел теперь там, в беседке, закинув ногу на ногу, и что-то клекотал, как индюк.

Генка встал и сосчитал в комнате шаги. Хватит или нет? Не хватало. Сел, достал билет на поезд, который купил сегодня с Ваньком, другом детства. Генка больше не мог сидеть в Райцентре. В конце концов, получается, что он — прогульщик! Прима обзвонилась всю эту неделю. Прима ждет не дождется, томится… Но сочувствует ему без конца и настаивает, чтобы он остался на столько, на сколько ему необходимо, — она все уладит!

Уладит, это понятно. Она все может, прима, но только не хотелось лишний раз быть в зависимости от нее. Потому что она тоже — палец в рот не клади! Все потом вспомнится до мельчайших подробностей. Надо ехать. Надо. Он чувствовал это. Да и мимикрировать надоело, изображать горе и тоску осточертело.

Никто не любил отца. Никто из сыновей. Ни один, ни другой, ни третий. Только вид делали. Все, кроме Сашки. Тот хоть честнее всех. Заглянул сегодня в первый раз, сказал:

— Я думал, поминки у вас… Он что — еще живой?

Теперь сидел в беседке, трепался с женой Михаила Степановича и матерью. Сюда не спешил.

Отец был жестокий человек. Сказать так о нем — значит ничего не сказать. Он всегда жил для себя, думал только о себе. Тридцать лет назад, когда здесь в Райцентре только-только все начиналось, когда строился город около завода, он приехал с двумя детьми и женой на свою родину (в Райцентре жила его мать). Ему обещали, что в Райцентре будет театр. Профессиональный театр. И, вполне вероятно, с оперной и балетной труппой.

Тогда и размахивались широко, и обещали не жалея красок. Строился крупнейший цементный завод, в перспективе — современный благоустроенный город, Райцентр-2. Артистом отец к тому времени не хотел быть. Подчиняться надоело — захотелось управлять, диктовать свою волю. Стал режиссером во главе оперного театра, который существовал на бумаге. А наяву… Театра не получилось. Отец сделался дельцом. Деньгу зашибать на левых концертах хорошо выучился. Дом вот отстроил, гараж под ним, все, что катилось в руки, схватил, подмял, сгреб. Все. И ДК «Цементник», где был бессменным руководителем, и директором, и отцом, и братом, и вершителем судеб. Тридцать лет танцевальную студию вел, танцевальные спектакли ставил, завоевывая на разнообразных конкурсах призы и вымпелы. Был единственным устроителем маевок, весенних, летних и зимних гуляний. Решал, кому танцевать главные партии в своем ансамбле и кому играть роли в народном театре. Во все лез, до всего ему было дело. Между прочим, обращал внимание на молоденьких, подающих надежды студиек, советовал поступать, ну и пользовался тут же, если перепадало… Ничего не упускал и не упустил. И ползали за ним по пятам всякие слухи. Были основания для тех слухов, были. Генка знал об этом с детства, частенько слышал рыдания матери, приглушенные подушкой.

Генка встал, прошелся по комнате, опять сел, стал смотреть на отца. Тот приоткрыл глаза, почувствовал взгляд.

— Гена… — разлепил губы.

Генка спрятал билет во внутренний карман ветровки, осмотрел еще раз запачканный носок великолепной дареной туфли, подошел к окну. Вот-вот должен был подъехать Ванек, закадычный дружок ушедшего детства. Смена на цемзаводе заканчивалась в двенадцать. Пока откроет гараж, выгонит машину, пока доедет — целый час. Поздно. Но хотелось. Немного романтики, речка, костерик, парочку каких-нибудь девочек-несмышленышей, чтобы глаза на него пялили, на известного райцентровского танцора.

— Гена, — шептал отец в спину, — слышишь?

— Слышу, — сказал Генка, не оборачиваясь, — не глухой.

— Ты весной-то приезжай, приезжай. Парник вскапывать надо… Огурчики, помидорчики, петрушечка… Гена…

Отец выговорил с натугой длинную фразу и устало замолк.

Генка поднял левую ногу. Обыкновенно она раньше правой начинала затекать. Легко, несколько раз сделал батман. Застоялись мышцы… Возись теперь с этими парниками! Генка фактически был единственным наследником отцовского добра, накопленного им в праведных и неправедных трудах. Все хозяйство, естественно, формально останется у матери, ну а фактически отойдет ему: дом с гаражом, ухоженный сад, парник, «Нива», на которой отец ездил по окрестным степям охотиться. Но самое главное — коллекция икон. Ее он насобирал между делом, по велению моды, сам не слишком понимая зачем… Иконок было не больше тридцати, они были развешаны отцом в отдельной комнате, якобы кабинете отца, хотя, непонятно, зачем ему кабинет? Как выстроил дом, развесил иконки, врезал амбарные замки, дверь запер, и, кажется, больше туда ни ногой.

По приблизительным подсчетам, даже если там просто девятнадцатый век (насколько мог понимать он, Генка, профессиональный танцор и дилетант по части раритета), стоимость всего могла потянуть на пятизначную цифру. Но как быть с новой программой, с примой, со вторым составом, ведь надо же ехать! А уезжать нежелательно. Отец и раньше был с закидонами. Возьмет и переиграет. Отец был непредсказуем… А тут, умирая, он вцепился в Генку и, по-видимому, для себя решил, что именно этот сын закроет ему глаза. Врач предполагает небольшое кровоизлияние в мозг, и отец второй день подряд кручинится о том, кому отойдет его бесчисленное охотничье хозяйство. Он замучил Генку, не отпуская его ни на шаг, советуясь и прикидывая, что делать с тремя ружьями, двумя лодками, резиновой и «казанкой», чехлами, садками, патронташами, палатками, собаками…

Генка терпеть не мог охоту, отец это знал и никак не мог взять в толк, куда же, кому все это: особенно великолепные охотничьи ружья.

— Гена, а может, «Нырок» отдать Сашке?

— Отдай, он, не надувая, пропьет твой «Нырок».

— Что ты сказал?

— Ну, отдай, отдай, если хочется.

— А кому ты думаешь… Отдать?

— Все равно.

— Жалко «Нырка». Непользованная лодка… Не достать ее. Для охоты в плавнях, на уток.

— Ну и отдай ее, если не достать.

— Кому, Гена?

Отец умоляюще смотрел на сына, словно решал задачу государственной важности.

И все-таки что-то держало Генку у постели отца. Спросить хотелось — что делать? Именно сейчас, когда закрутилось все это с примой, когда в ансамбле сразу же как грибы стали расти враги, да и сам он понимал, что ненормально это — через постель примы делать карьеру. Но что делать ему, Генке? Что?! Если иначе не получается! И нет у него шансов доказать работой, взять то, чего, как он считал, достоин. А если не он — найдется другой! И он уже репетирует — второй состав! Она так вскользь по телефону словно бы нехотя намекнула: неплохо схватывает, почти как ты… На лету схватывает.

Генка подошел к окну, прислушался. Опять в который раз сука Буба, русская гончая, которую теперь никто не выгуливал по вечерам, начинала подвывать. Полдня она скулила, сидя в загоне, сзади, за домом, потом, вторую половину дня, безуспешно пыталась перепрыгнуть через штакетник и наконец, когда и это ей не удавалось, начинала выть. А может быть, чувствовала скорую смену хозяина…

— Буба! — громко закричал в окно Генка. — Прекрати!

Собака замолкла. Зато всполошился отец.

— Гена, Буба… Кому… Гена.

— Ну, решили же — Палычу, да?

— Да, правильно… забыл, да, ему.

— Ну, и слава богу. Хоть с этим согласен.

— Жалко, Гена. Хорошая сука… Ни у кого такой нет. Жалко отдавать.

— Мг. Мне тоже…

Генка смотрел, опершись на подоконник, в темень ночи, смотрел, крепко, в узкую полосочку, сжав губы. Все эти ружья, иконки, лодки, суки, палатки! Никуда это не денется! Никуда! Но на кой черт все это ему, если душа его, Генкина, становится, как у отца, со стеклянными глазами?! Сколько было красок раньше, сколько оттенков и полутонов! И по-другому пахла вода в Медведице, и закат вот из этого окошка был другой! Другой! Но что же происходит с ним?! Что?! Почему костерики теперь на берегу той Медведицы кажутся дороже всего на свете… Костерики, шашлычки, девочки — и вся Медведица! Иконки, парнички, «Нива» — и весь дом! И в области — прима, сольный концерт сейчас, потом наверняка тяжкое расставание в пользу второго состава, а оно неизбежно. Ведь ей сорок восемь, и не будет же он вечно торчать в ее будуаре, чтобы всякая сволочь за его спиной чесала языки, да и семья нужна, детишек хочется… Боже, боже… Какой-то круг! Опять завыла собака.

— Буба! Сейчас я тебе дам! Молчи!

Ах, отец, отец, не знаешь ты ответа на этот вопрос. Ты сам на него не ответил. Генка вспомнил, как в детстве однажды на неудачной охоте их с отцом отрезал в степи дождь и они сидели несколько суток в «козле», посреди стерни. То были очень трудные для Генки дни. Но на всю жизнь почему-то запомнилось, как отец ключом открывал банки тушенки и ел одну за другой, сам. И только после кидал, не оборачиваясь, на заднее сиденье одиннадцатилетнему сыну ключ, говорил тихо:

— Жри.

И это «жри» впечаталось где-то там в мозгу… И не выковырять его оттуда никогда. Как, впрочем, и то, когда он открывал банку и та скользила из рук, вся в солидоле, а он там, впереди, «жрал», не думая о том, что происходило сзади, не догадываясь, что не под силу окоченевшими от холодрыги пальцами пятый день в продуваемом насквозь «козле» в одиннадцать лет открыть банку тушенки.

Почему вспомнилось это? И вот зачем он теперь ходит по этой комнате вдоль этой постели туда-сюда? Разве теперь важно, что было столько лет назад?! Все равно. Вот Ванек не идет, и это обидно. Уходит последняя ночь, когда… Когда он будет хоть миг самим собой — Роговым Геннадием Степановичем! А потом пусть опять область, ансамбль, где нет друзей, где есть только одно: победить. А на кой черт побеждать? И дальше — что? Победителей не судят? Ну, вот он лежит, победитель. Вот он хрипит, колготится — кто будет стрелять из его ружей и приманивать его манками?.. Вот он, за неделю ни разу не упомянувший о матери и по двадцать раз за день вопрошающий с испугом и болью:

— Собаку кормили?! Бубу?!

Он даже не подумал, куда теперь матери деваться. Ей пятьдесят, а она потянет на все семьдесят! И ведь ее Генка не может взять с собой в однокомнатную квартирку. Вот он, победитель в масштабе Райцентра!

Когда они с Ваньком отмечали Генкин приезд (с Ваньком, у которого словарный запас, как и десять лет назад: «ляля-тополя», «тусовка», «базар-вокзал»), под утро, вдоволь насмеявшись, Генка показал им троим свою сольную программу. Он разошелся под восхищенными взглядами девочек, которые балдели от него… Он прыгал на песчаной косе Медведицы, сигал, скакал, изгибался всем телом, жгучим, смуглым телом… Импровизируя просто так, чувствовал, что получается… Он всегда знал, когда получалось. В самый разгар танца его вдруг ударило: отец там лежит, у него последняя степень рака, а он здесь прыгает, мелькнула мысль и пропала, он продолжал «месить ногами» дальше, с еще больше радостью и задором. И только сейчас понял: а ведь тогда, неделю назад, на косе он радовался, что отец умирает. Непроизвольно, но радовался.

Генка опять посчитал шаги. Если приоткрыть дверь в соседнюю комнату — хватало. Может быть, теперь, в последний раз, показать отцу, на что его сын способен? Может, сейчас, «уходя», как сказал местный поэт (который, как показалось Генке, отирался возле отца в поисках толчка для творческого вдохновения), отец обрадуется за него? Ни разу не было этого. Неужели и теперь ему будет все равно? Ведь теперь Генка не мальчик с нескладными руками и ногами, который танцевал у него польку в общем канкане, в ДК «Цементник». Не мальчик он, которого отец мог распекать до слез просто так, ради того, чтобы потом говорили: Рогов настолько принципиален и требователен, что и сына родного не щадит! А потом был против, чтобы Генка поступал в культпросвет, считая, что у него маловато таланта… И говорил ему об этом при всех, где угодно! Смотрите, мол, какой я откровенный, у меня не залежится! Может быть, теперь он наконец увидит Генку, а не проскрипит «ничего», знаменитое на весь ДК «ничего», которое как ушат ледяной воды. И не будет искать щелочки, чтобы потом пропихнуть в нее сомнение, а потом себе в удовольствие и другим на потеху начнет раскачивать до тех пор, пока не рухнет все, что было с таким трудом создано?.. Ах, эта отцовская тупая, неуемная ревность к талантам и успехам сына. Ревность! Теперь-то Генка понимал, почему он не отпускал его тогда на конкурс, на котором Генка занял первое место и получил диплом. Теперь было понятно, что тогда не хватило отцу широты понять сына, поддержать. Теперь… А тогда? Тогда, с каждым разом узнавания остекленевшей души отца, Генка пугался этой души, шарахался от нее к матери, но мать любила отца и была полностью подавлена им и редко-редко пыталась противиться ему. Но, шарахаясь, может быть, и Генка ожесточился… И в конце концов стал Геннадием Роговым, которому руки не подавали многие в ансамбле! Ведь и на сожительство с ней надо было решиться. Изображать для всех пылающую страсть пришлось, и невозможность унять ее, и поверить наконец самому в то, что «безумно влюблен, безумно!». Генка знал: она вот-вот закончит выступать и станет художественным руководителем ансамбля. Да, станет! И если дело так дальше пойдет — открываются перспективы. Может быть, и жить с ней официально начать! Вот только детишек хочется. Как же без детишек-то…

«Эх! — как сказал Ванек, высадив девочек после «тусовки» и похлопав на прощание их по попкам. — Эх, Гендос, Гендос! Жизнь наша — базар-вокзал!»

Генка отошел в другую комнату, разбежался, оттолкнулся и мягко, словно на крыльях, сделал фуэте, потом несколько раз гранд-батман, ашанте и… И закрутился отчаянно, с риском врезаться в трюмо в углу. Припал на одно колено перед кроватью, на которой лежал отец. Так Генка обыкновенно делал в финале своей сольной программы, когда падал на колено перед ней, в костюме кабальеро, с гитарой за спиной. В знак своего восхищения «безмерного, безграничного», как было написано в программке.

Трюмо в углу заколотилось, зазвенело, отец вздрогнул, открыл глаза, увидел, что сын стоит на одном колене, протянув руки куда-то к потолку, разлепил губы, прошептал:

— Бубу выгуляли?

Генка молчал.

— Бубу… Гена…

— Да… — Генка опустил руки, встал, отряхнул колени.

— Или ты о досках? — всполошился отец.

— О каких еще досках?

— Я про иконки.

— Да, — повторил сын. — Про иконки я… Жду не дождусь твоих нахапанных иконок.

Он смотрел на отца. Отец на него. Потом тяжело, заморочно закатил глаза, сказал:

— Ключ в сумочке, вместе с лицевым счетом, там и техпаспорт на машину, на ружья паспорта, охотничий билет. Гена. Билет надо вернуть назад, в охотсоюз. Отнеси. Гена…

Генка молчал.

— В сумочке там… План участка, дома… Смотри, палисадник не урезанный у нас. Забор не переставляй ближе к дому. Там разрешение. Не переставляй.

Сын смотрел на белые свои туфли, на паркетный пол, что был такой редкостью в Райцентре. Оглянулся, посмотрел в окно. Стемнело совершенно. Сделал шаг, щелкнул выключателем, зажмурился от яркого света, застыл в центре комнаты. Потом пошел из нее, тихо ступая, словно крался за кем-то, вышел на крыльцо. В летней беседке за столом сидели люди. Генка смотрел на них, прикрытых шапкой дикого винограда. Вокруг яркой лампочки без абажура крутилась мошкара, и тени от нее метались по двору. Всполохами. За столом, худой и прямой, сидел Сашка. Михаил Степанович был ростом пониже, тучный, в дорогом костюме. Жена его, Маруся, красавица — не то что теперь мама, говорила спокойно и смотрела царственно. А мама что-то поддакивала. Заездил он ее, заездил… Генка вспомнил, что вторая жена отца, мать этих двоих, в сущности, чужих ему людей, умерла, когда Генка учился в восьмом классе. Отец узнал и сразу же уехал на охоту. Хоронили без него. Потом вернулся, привез двух зайцев и лисовина.

Лисовин был огромный, старый, как овчарка. Запомнилось, что от него дурно пахло. Такого взять считалось большим охотничьим искусством. И дружки отца ходили, смотрели на лисовина. Отец потягивал водочку, хвалился. Тогда они и поссорились с матерью. До той ссоры Генка не представлял, что мать может быть такой. Он даже, не разобравшись, на какое-то время принял сторону отца — так кричала она на него страшно, беспомощно, громко, на всю улицу. Кричала о том, что хоронить он был должен, о том, что он сам становится похож на всю эту дичь, которую прет с охоты, — такой же холодный, мертвый, с оскаленной пастью! И еще что-то. И только осталось воспоминание от той ссоры, что как это страшно, когда так кричит женщина. Мама.

Зайцы потом валялись на осеннем первом морозце, пока отец не отдал их соседям. С лисовина того он собственноручно снял шкуру в летней кухне, показывая и объясняя сыну, как это делается. На будущее. Думал, что тот станет охотником. Развел раствор из дрожжей и ржаной муки и тер шкуру изнутри, чтобы она была мягкой и эластичной. Теперь шкура висела над ним, в нише, в которой лежал он сам.

— Гена… — послышалось из дома.

Генка вернулся в дом, подошел к кровати:

— Чего?

— Гена… Ты курковое продай, оно устарело. Бой хороший, но продай. Железо старым стало. Осечку весной дало. Четыреста возьми. Я пятьсот пятьдесят отдал в шестьдесят четвертом году. На Узловой брал. С рук. Бой хороший, да, но…

— Отец, да неужели не о чем больше говорить, как только о ружьях этих? Вон твои там сидят, в беседке — Михаил Степанович, Сашка, внук.

— Сашка? — встрепенулся отец. — Какой Сашка?

— Сын твой, Сашка! Есть у тебя такой!

Отец смотрел на Генку, «плавая» по нему взглядом. Генка утром поднимал отца и чуть не охнул — таким он был легким! И это-то с его фигурой! Значит, и кости легчали от этой страшной болезни.

— Сашку… — бормотал отец. — Позови Сашку…

Генка вышел на крыльцо, спустился вниз, подошел к беседке. Прервал толковище, грубо, на правах хозяина:

— Пожевать есть?

— Ага! — суетливо стала пододвигать еду мать.

Генка ел молча. Потом поднял взгляд на Сашку. Тот сидел, как будто что-то проглотил, весь внимание. Слушал Марусю.

— Тебя зовет, — сказал Генка, прожевывая.

— Что ты говоришь? Может, сходить? — спросил Сашка у Михаила Степановича. — А?

Тот не ответил. Маруся замолкла, выдерживая паузу. Сашка развязно встал, пошел расхлябанной походочкой от беседки, словно пританцовывая. Оглянулся.

— Слышь, танцор… У тебя закурить нет?

Генка не ответил.

— Он не курит, — ответила за него мать.

— А тебе что — сказать трудно? — Сашка стоял, смотрел на Генку. Тот ел. Потом поднял глаза на Сашку.

— Иди, иди… — не оборачиваясь, придавил голосом Михаил Степанович. — Иди, если зовет.

— Ну ла-а-адно мне… Руководители тут… — осклабился Сашка. — «Иди, иди»! А ему что — сказать трудно? Брательнику?

Пошел, насвистывая, поднялся на крыльцо, опять повернулся, крикнул:

— Обувку снимать?

— Не надо, — сказала мать. — Так идите.

— А у меня, снимай не снимай… — оборвал на полуслове Сашка и вошел в дом, посвистывая.

Опять завыла Буба. Услышала голоса и просилась на волю. Бегала она, обыкновенно, по улице час не переставая. Потом, высунув язык, возвращалась назад и лакала воду, хакая, дрожа всем телом от удовольствия. И только потом разыскивала хозяина, клала на колени морду, узкую как веретено. Смотрела в глаза.

Теперь в дом ее не пускали, и она в сумерках, как сфинкс, каждый вечер лежала перед крыльцом. Не двигалась, слушала.

Генка отметил, что Буба, как никто, чувствовала надвигающиеся перемены.

Мать встала и пошла выпустить ее.

Генка смотрел на руки Михаила Степановича. Руки были отцовские, как две капли воды. Но с трудовыми мозолями, без выхоленности. Руки рабочего человека. И весь Михаил Степанович, и Маруся его, и сын внушали уважение и несли с собой спокойствие. И все-таки это были руки отца. Такими они запомнились в детстве, на охоте, ночью, когда они при свете фонарей освежевывали какого-нибудь очередного зайца. Лица видно не было, только тушка и нож.

Заяц готовился очень быстро для жаркого. Вспоминалась и сама охота. Гон по степи на «козле». Тогда еще не было «Нивы». Был «козел» с движком от двадцать первой «Волги». Вдвоем с отцом и еще дружок его Палыч (ханыга и делец, живущий за счет того, чтобы побольше содрать со степи) гонялись ночью за зайцами по примерзшей осенней степи. Ставили на передок две мощные фары и в «четыре глаза» неслись через балки и терновники напрямик по целине. Заяц попадал в поток света и бежал, бежал вперед по нему, не имея возможности повернуть в сторону. Рано или поздно он останавливался, поднимался на задних лапах и смотрел — что же это за чудовище: урчит, ползет, светит, но не греет. Генка ясно помнил, как стояли среди голой степи те зайцы, похожие на застигнутых врасплох людей. Здесь наступал «самый смак», как говорил Палыч. Обыкновенно он сидел за рулем и подкатывал осторожно «козла» к зайцу. Отец свешивался на подножке и метров с семидесяти бил. В упор. Стрелки они оба с Палычем были отменные, били с первого выстрела. И вот что не забывалось, так это то, как зайцы подскакивали вверх. Генка никогда не понимал: почему они так свечой с каким-то пронзительным криком взлетали вверх?! Может быть, оттого, что дробь, разбивающая мозг, ранила какие-то центры и в мгновение ока происходило механическое сокращение мышц задних лап? Улетали те зайчики из светового потока вверх, в темноту, возвращаясь оттуда охотничьими трофеями. И Генка бежал после выстрела, опережая отца, Палыча. Редко, но бывало, когда животное еще находилось в агонии, дышало, глядя потухающим глазом сквозь окровавленное месиво морды, поскуливая от ужаса. И вот тот скулеж, тот крик о помощи отчего-то вспомнился Генке, когда он мельком глянул на руки Михаила Степановича.

Пришла мать. Буба металась как оглашенная вокруг беседки, где-то между кустов, пролетая в темноте по известным только ей тропам, потом подскочила к воротам и застыла. Ворота были низенькими, метра полтора высотой. Буба через калитку не ходила. Ей доставляло удовольствие перепрыгивать через ворота, что она теперь и сделала. Только рванули землю когти и мелькнула тень над воротами. Мать села возле Генки, и тот легко положил на ее руку свою, сжал. И мать благодарно ответила. Многое это значило для нее. Не часто сын решался на подобные жесты, да еще на людях. Маруся все это тут же заметила и встала:

— Пойдем, пожалуй…

Встал и Михаил Степанович.

— Да, пора, пора. Завтра Славика пришлем. Узнать, как и что, с утра.

Все потянулись гуськом к воротам. Генка встал тоже. Тут выяснилось, что Маруся оставила в доме сумочку. Генка пошел за сумочкой. Как только вошел в сени, сразу же услышал разговор, остановился, замер.

— Я даже не клеил ее ни разу, Саша.

— Да что ты пристал ко мне, что?

— Новая она. Я даже не попользовался ей.

— Попользовался, не попользовался… Что ты как этот!

— Жалко лодку — сгниет! Будет на гвозде висеть!

— Пусть висит. Здесь моего ничего нет. Здесь все вон — танцора!

— А лодку тебе!

— Да подавись ты этой лодкой!

— Саша, Саша, не надо…

— Не надо? Не надо?

— Саша, возьми «Каму»!

— Чо?

— «Каму» возьми. Огород поливать будешь. Хорошая «Кама», не греется!

— Угомонись ты… У меня огорода нет. Я не помню, где ночевал сегодня! «Кама»!

— А ружье курковое хочешь? А? Возьми курковое!

— Угомонись, я сказал! Сейчас нарвешься, батя!

— Не уходи, не уходи, Саша! Возьми! Триста рублей здесь! Купишь чего!

— У меня все есть — спасибо! Да не пихай ты червонцы эти! Убери!

— Прошу — возьми! Никто не узнает, что дал…

— Ты что думаешь: Сашка не берет, потому что боится, да? Боится, да? Танцора твоего боится, да?

— Возьми! У тебя же долги, я знаю! Возьми! Я тебя обидел!

— Что ты сказал?

Наступило недолгое молчание. Сашка повторил:

— Что ты сказал?

— Обидел я тебя.

— Когда?

— Обидел… Возьми, Саша.

— Чем ты меня обидел?

— На, купишь чего себе. Костюм купишь.

— Обидел он… Ты скажи лучше — кого ты не обидел, а? Ты скажи — кто, кто?.. Хоть один человек, хоть одна душа, кроме твоей суки… Пожалеет… А?

— Не надо, Саша! Так не надо!

— Не надо?! — завизжал Сашка почти на женских верхах. — А как надо?! Как?!

Генка стоял на пороге, словно громом пораженный, умоляя, чтобы хоть кто-то услышал во дворе и вошел, чтобы все это прекратилось. Отца было жалко, но сил войти в комнату не было.

— Эха-ха-ха, сына… — заплакал отец.

— Не называй меня так!

— Сына…

— Не называй… сказал!.. — взвизгнул опять по-индюшачьи Сашка.

Отец плакал, наступило тяжелое молчание. Генка хотел было уже сделать в комнату шаг, как тут дверь из спальни распахнулась, свет ударил в противоположную стену прихожей и со света, как ослепший заяц, с круглыми глазами выскочил Сашка. Стал шарить по карманам в поисках сигарет. Потом не то пошел, не то побежал назад, тихо прикрыл дверь и зашептал. От этого шепота мурашки побежали по спине у Генки.

— А за мать перед богом ответишь!

И еще тише, едва различимо:

— Перед ним, перед ним, понял?! Тебе уже ждать немного тут осталось — потерпи! Все ему расскажешь! Обидел он меня! Куда отворачиваешься? Слушай! Никто тебе не скажет! А Сашка скажет! Все скажет! Да! Скажет! Потому что ты не его, Сашку, обидел, не-е-ет! Потому что ты не видел, как умирала мать! Да! Как она умирала! А я видел! Я все видел! Я по-о-омню! И вот на прощание, на дорожку, на посошок, скажу тебе: нет, не меня, ты себя обидел!

Генка дернул ручку двери и вошел в яркую, залитую светом комнату. Невольно зажмурился. Стоял, привыкая. Сашка крутанулся на месте, что-то невразумительное хмыкнул, словно сам над собой изгиляясь, спросил невпопад, не зная, что спросить:

— А у столичного танцора сигареток нет? — И сразу же вспомнил, стукнул себя по лбу рукой, в которой оказались деньги: — А-а-а! Забыл!

И в следующую секунду, увидев в своей руке деньги, вдруг засмеялся, заклекотал своим отвратительным смехом, как индюк:

— На! — кинул деньги в сторону Генки. — Твои! Кровные! Как раз на поминки! Танцор!

Потом вертанулся и выскочил из комнаты. Генка стоял еще несколько мгновений и только потом увидел, что отец задыхается, что ему плохо.

— Гена.

— Что?

— Гена… Ты здесь?

— Вот я. Стою возле тебя.

— Не вижу, Гена, Гена!

— Что?

— Позови маму… Умираю.

— Да прекрати ты! Нас еще переживешь.

— Гена… Гена…

Он стоял, смотрел и вдруг понял…

— Гена… Гена…

Он отошел чуть подальше, ступая ватными ногами, смотрел во все глаза. Понимал, что надо звать их оттуда, с улицы, но отчего-то не звал. Смотрел.

— Гена. Хочу сказать…

— Ну, скажи, скажи, что ты мне хочешь сказать? Скажи! Папа!

Услышал свой голос со стороны, услышал сказанное самим собой «папа» и словно задохнулся этим словом. Метнулся к окну, позвал:

— Идите сюда! Папа зовет всех!

— Гена…

— Я тебя слушаю, папочка… Говори!

— Гена…

Стало слышно, как затопали ноги, как они все входили в дом, как мягко скрипнула дверь. Все остановились на пороге. Потом спиной Генка почувствовал, что подошла мама. Стала рядом…

— Гена… — смотрел круглыми заячьими глазами отец мимо всех, куда-то в сторону маячившего яркого света с потолка, на лампочку: — Гена.

И он понял, что отец уже ничего не скажет.

— Спасибо, папа! — почти прокричал Генка. — Если ты меня слышишь — спасибо тебе! Папочка!

И вдруг, словно кто-то дернул его за язык:

— До свидания!

Все молчали, мать плакала. Старший, Михаил Степанович, набрякнув лицом, тяжело нагнулся и собрал раскиданные по полу деньги. Собрал и аккуратно положил на тумбочку, у ног.

Генка вышел на крыльцо, навалился грудью на перила, уставился в землю. Затем глубоко втянул в себя воздух, спустился с крыльца, опять остановился, поднял голову к уже ночному июльскому небу, и только здесь тяжелые, обильные слезы потекли по его лицу.

За спиной, через ворота, почти неслышно перемахнула Буба, легкой трусцой подошла к нему и ткнулась острой мордой в ногу. Потом едва-едва коснулась холодным носом ладони и отошла. Стала лакать, жадно, долго, с перерывами. Генка стоял. Один под звездами. За воротами призывно и тактично сигналил Ванек.

Сон

В спальне на краешке кровати рядом с беременной женой сидит Виктор Лындин. Он закрыл глаза и опустил голову. Шесть часов утра. Несколько минут назад Наташа разбудила его прикосновением руки. Он вскочил и со словами: «Что, уже началось? Сейчас, сейчас!» — хотел одеваться. Но серьезного ничего не произошло. У нее бессонница. Ей одиноко, и разбудила она его просто так, от тоски.

«Хотя бы скорее все это случилось!» — думает он и чувствует, что засыпает сидя.

— Не спи, пожалуйста, — трогает его рукой жена. — Поговори со мной о чем-нибудь.

— О чем? — спрашивает, не открывая глаз, Лындин и поеживается от холода.

Проходит несколько минут.

— Тебе не холодно? — спрашивает он опять, очнувшись, не открывая глаз.

— Нет, — тихо говорит Наташа и смотрит в окно.

Он подвигается к ней и обнимает за плечи.

— Толстенький мой зайчик, — шепчет ей на ухо, чмокает в щеку и закрывает глаза. — Ложись. Закрывай глазки, зайка, и ложись… Может быть, уснешь.

— Не усну, — с упорством отвечает жена. — Не хочу спать и не буду.

С тех пор как она забеременела, характер у нее испортился. Она, как маленькая девочка, делает все назло, не отвечает на вопросы и подолгу сидит в темной комнате, не зажигая света. Раньше общительная, теперь она, слушая чей-нибудь разговор, молчит, не смотрит никому в глаза, а потом встает и бросает: «И о чем говорите-то? Неужели не надоело воду в ступе толочь!» И выходит, хлопнув дверью.

— Ну и чего вот так сиднем, сидеть? — как можно мягче говорит Лындин и кладет ей подбородок на плечо. — Я полежу…

Жена ничего не отвечает. Она смотрит на светлеющее небо, на листья маленькой березки, желтеющие день ото дня. Вспоминается свадьба, но лица, прежде веселые и доброжелательные, теперь кажутся злыми и двусмысленными. Она начинает в подробностях вспоминать, как дарили подарки, кто и сколько преподносил. Родни у Наташи много, живут дружно. Родня зажиточная. Все по торговой части. Подарков на свадьбе было невпроворот. Одних только денег на семь тысяч рублей с лишним.

«Тетя Рима положила тысячу… Так, даже многовато. Дядя Митя пятьсот… Мог бы и побольше. Когда он строился, отец ему дал три тысячи. Мог, мог побольше… Ладно, он всегда был скуповат. И за это спасибо, как говорится. А эти-то, эти с выселков! Как не стыдно! По четвертаку сунули, да еще с такими лицами, как будто последнее от живота оторвали! И как земля носит таких людей, просто не знаю!»

Наташа вспоминает, как они регистрировались, как потом катались, сигналя, по городку, как они ехали и прохожие застывали в изумлении: такого количества машин в свадебной кавалькаде в Райцентре давненько не видали. А перед самым домом, когда они подъехали, собралась огромная толпа. Машины ревели, сигналили, собаки, как скаженные, лаяли на три квартала, не понимая, что происходит, мальчишки залезли на все деревья, на которые можно было залезть, и тут они, выйдя с Виктором из машины, поскользнулись и оба упали в грязь. Старухи сразу же зашептались, а машины перестали сигналить. Это было плохо. Так начинать нельзя. Потом она плакала и во всем обвиняла его, а он оправдывался и говорил, что там, перед воротами, в горку, и он не рассчитал. На самом деле он был сильно пьян. Он пил до свадьбы неделю и, шляясь по городу, трепался о том, что может еще передумать, что вполне может все переиграть! Ей все передали, все… И вот теперь он прилепился к ее плечу и спит, причмокивая губами. Не переиграл. Не смог. Спит на новой финской кровати, укрывшись новым арабским бельем. Игрок.

«Как это все противно! Неинтересно! О чем я думаю? — И ей хочется плакать. — Скорей бы уже родить, скорей бы оправиться от этой тяжести, от этой тоски… Откуда она?! Что со мной?»

Она смотрит на листья за окном. Перед свадьбой они с Витей посадили в палисаднике четыре березки. Так хотела ее мама, такая же, как и Наташа, высокая, статная, с большими руками и ногами.

— Хочу, чтобы у вас было столько детей, сколько этих березок! — выкрикнула она на свадьбе громким мужским голосом.

«Ну, уж нет! — подумала тогда Наташа со страхом. — Нет! Одного хватит».

— А денег пусть будет столько, сколько листьев на них, на этих березках! — сострил ее отец, и на всех столах загоготали удачной шутке.

Он напомнил о деньгах недвусмысленно, потому что за Наташей Лындин взял хорошее приданое. Летом молодые купили «Жигули» и новую мебель. Они были счастливы. И вот теперь на пятый месяц их семейной жизни выходило, что во время свадьбы Наташа была беременна на четвертом. Об этом сейчас, засыпая на плече у жены и обняв ее, думает Лындин.

«Хорошо, что я женился, — думает он. — Что толку в том, если б я сейчас болтался неизвестно где и непонятно с кем? Для чего вся эта романтика знакомств и случайных встреч? Я поступил правильно!» И он заснул. Ему приснились «Жигули», на их крыше сидела Наташа и говорила ему: «О чем ты думаешь? Как это неинтересно!» И хотела слезть с крыши, а он с ужасом видел, что она, беременная, может продавить кузов!

И опять Наташа толкает его в плечо. Лындин просыпается.

— Не храпи, — говорит она тихо. — Пойди свари мне рисовой каши. Мне кашки хочется.

— Зачем тебе сейчас кашка? — говорит Лындин, не открывая глаз.

— Есть, — говорит Наташа и поворачивает к нему уставшее, недоброе лицо.

— Ну, если ты очень хочешь! — говорит он и встает, но она придерживает его рукой.

— Открой глаза, — говорит она. Лындин открывает. — Нет, я не очень хочу кашки. Я хочу, чтобы ты со мной поразговаривал. — И опять отворачивается к окну. За ним уже брезжит осеннее утро.

«Сейчас заплачет», — думает Лындин и раздражается.

— Ты любишь меня? — тихо спрашивает Наташа, и он чувствует, что плечи ее вздрагивают.

— О-о-о! Начинается! — говорит Лындин, ложится на постель и обхватывает голову руками.

Но плакать Наташе не хочется, она успокаивается и тяжело вздыхает. Лындин лежит, обхватив голову руками, и начинает засыпать. Он вспоминает, как вчера возил Наташу в детскую консультацию и по дороге встретил школьного друга Барбариса. Имени его он уже не помнит. Барбарис и Барбарис. Такую кличку он получил в школе, потому что вечно жевал тянучие конфеты и никогда ни с кем не делился. Барбарис был известным школьным вундеркиндом и жмотом. Теперь он живет поблизости и вчера попросился подвезти его. Барбарис сидел впереди, стукал рукой по сиденьям машины, облицовке, с восхищением смотрел на Лындина за рулем и говорил, говорил, один, не давая ничего вставить или возразить. Он суетился, спешил, давился словами, и тогда Лындин подумал: «Хорошо, что я женился. Иначе бы сидел на его месте и заикался, как он».

Барбарис еще в школе был не таким, как все. Чистенький, умытый, с пакетиком тянучих конфет. Отличник. На него вечно тыкали пальцами, ставили в пример, а ученики толкали, щипали и всячески издевались над ним. А учитель физики всегда говорил о нем с благоговением, млел, когда тот выходил к доске, задавал самые трудные задачи, решения которых не знал никто в классе, и все тупо смотрели на доску, а они с Барбарисом что-то обсуждали, крошили мел, смеялись и писали, писали… Учитель думал, что из него выйдет толк. Но толку из Барбариса не получилось. Не поступил в институт раз, второй, стал попивать, нигде не работал. Не вышло толку. Так считали теперь уже все, кто знал его раньше, потому что физик умер, и к Барбарису привыкли, привыкли и к тому, что его можно встретить в кинотеатре. Он и теперь, Барбарис, не такой, как все. Он особенный. Например, в кинотеатре он любит устроить такую штуку: на последнем сеансе выйти пьяным перед экраном и прочесть лекцию о международном положении. Причем прочесть ее так, чтобы обязательно всем надоесть до смерти, спровоцировать драку, мордобой с выкриками, когда его уже вытаскивают под руки на улицу: «Да здравствуют патриоты Чили! Смерть мировому империализму!» И так далее. Словом, нарывается. Его крутит по городку до тех пор, пока не иссякнут последние капли куража.

Лындин видел Барбариса впервые после свадьбы пьяненького и, помнится, с удовлетворением подумал: «Что ж… Перекушал сладенького в детстве, вундеркинд хренов, теперь остается «горькой» запивать. Теперь начнется. Теперь жди новостей…»

— Вот ты, ты! — Дергаясь, Барбарис стал совать на прощание измазанные в мазуте пальцы в лицо Лындину. — Вот ты умеешь, черт возьми, держать ее, золотую рыбку! Умеешь ее держать за хвост, за жабры! Молодец! Такую невесту отхватил! — И, дергаясь, засмеялся каким-то лающим, неприятным Лындину смехом. — Ты у нас молодец! Я так и думал, что ты этим кончишь! Это не то, что я — «не пришей кобыле хвост!». Ты у нас парень хоть куда!

Лындин был уже не рад, что посадил Барбариса в машину, и хотел, чтобы тот поскорее ушел. Но тот не спешил. На него, похоже, нашло вдохновение говорить. Он открыл дверцу и что-то долго и путано рассуждал о том, что и в его жизни, в жизни Барбариса, и подобных ему тоже есть своя сермяга, свой смысл. Потому что нельзя спать в тридцать лет, потому что нельзя даже дремать в тридцать лет, потому что надо идти вперед, надо смотреть за горизонт!.. И все куда-то надо, надо! Идти, смотреть, спешить! В таком духе. И, дергаясь как припадочный, все время размахивал своими грязными лапами, хватая накидку на сиденьях.

Он так надоел Лындину, что разболелась голова, и был момент, когда нестерпимо хотелось ударить Барбариса по лицу, захотелось выкинуть его из машины. И Лындин пригласил назавтра его к себе на ужин. Он пригласил его только потому, что хотелось как можно скорее остаться одному. Да еще вокруг ездили мальчишки, и Лындину все время казалось, что кто-нибудь из них зацепит за открытую дверцу и поцарапает ее. «Это он сегодня придет! — со страхом понимает Лындин. Кошмар! Что же придумать?!»

Но в голову ничего не приходит, и он засыпает. Теперь ему снятся нескончаемые вереницы машин. Машины, машины различных марок. И в каждой из них сидит он. Потом он видит, что на голове у него, у Лындина, арбуз, он крепко держит его и боится, чтобы тот не упал, а рядом сидит Барбарис и говорит: «Да, ты молодец, Витька! Ты умеешь держать арбуз в руках! Но и стоять на месте тоже нельзя, да? Надо катить его вперед!» Барбарис быстро и ловко срывает арбуз с головы Лындина и бьет о землю, тот лопается — и вдруг… Вдруг оказывается пустым, без мякоти, набитым какой-то чепухой: окурками, пуговицами, фантиками от конфет, какой-то жидкостью, похожей на холодец, подрагивающей и как бы склеивающей всю эту мерзость вместе. И так все это неприятно Лындину, что хочется убежать.

Здесь его толкает Наташа, и он просыпается.

— Не храпи, — говорит она. — Поговори со мной.

— О чем? — механически спрашивает, не открывая глаз, Лындин.

«Что за чепуха снится! — думает он. — Почему приснился этот идиотский арбуз? Странно все-таки устроены сны…»

— О чем хочешь, о том и поговори, — доносится голос Наташи.

«Не о чем с тобой говорить!» — чуть не срывается у Лындина с языка, но он молча переворачивается на другой бок.

«А почему я сейчас этого не сказал, почему?! Надо было сказать! Что, не так? А о чем с ней говорить?! О чем? И скажу! Еще как скажу! Что они, купили меня «Жигулями», купили меня всем этим барахлом: телевизорами, коврами, хрусталями? Нет, не купили! Меня этим не купишь! Я не из них!»

Лындин долго еще кричит и топает ногами, но, правда, про себя. Он ни с того ни с сего так разошелся, что даже переменил под щекой руку и на минуту приоткрыл глаза.

Наташа по-прежнему спокойно и безнадежно смотрит в окно. Ее профиль во время беременности оплыл, появился второй подбородок. И от этого в лице, и без того далеком от совершенства, стала проступать брезгливость. Лындин закрывает глаза и подкладывает под голову обе руки.

— Тяжело тебе со мной? — тихо говорит Наташа.

«А голос приятный», — удивляется Лындин.

— В каком смысле тяжело?

— Во всех.

«Только бы плакать не начала», — думает он. И вслух:

— Ну, что ты, перестань, успокойся, тебе вредно.

— А что тебе вчера папа говорил?

— Я крыло переднее примял… Он увидел.

— И что сказал?

— Ну, говорит… там… не помню уже. Ладно.

— Не «ладно», а говори.

— Что говорить?

— Он обидел тебя?

— Нет, не обидел.

— Но он же кричал на тебя? Я из окна смотрела. Да?

— Нет.

Наступает тишина. Лындин чувствует, что Наташа смотрит на него. Он открывает глаза и встречает на себе пристальный взгляд жены. Так они смотрят друг на друга довольно долго. Потом оба, в одну и ту же секунду, отводят глаза в сторону. Наташа смотрит в окно. Лындин смотрит на подушку, вывернувшуюся прямо перед самым носом. Подушка большая, мягкая, наволочка приятно ласкает щеку, щекочет шею, манит спать, спать… Лындин закрывает глаза.

— Не спи, — тихо говорит Наташа.

— А кто спит? — отзывается Лындин. — Никто и не спит.

— А папа мне вчера потом говорит…

— Мне надоел твой папа со своими упреками… — выпаливает вдруг Лындин и пугается сказанного сам.

— Мой папа? — переспрашивает Наташа медленно. — Тебе надоел?

— Я пошутил, зайчик… Я пошутил, — сразу же говорит Лындин, но глаз не открывает, ждет.

Наташа молчит. Лындин исправляет просчет:

— Ну, это… Действительно… Он мне вчера говорит: «Машина не твоя, а ты ее уже разбил!»

— А ты?

— Я говорю: «Никто ее не собирался разбивать, просто случайно зацепили за столб, когда из ворот выезжали…»

— А он?

— Зайчик… знаешь… давай не будем сейчас об этом… А?! Давай не будем, хорошо?!

— Почему?

— Потому что… — И здесь Лындин совершает над собой нечеловеческое усилие, чтобы не закричать, не затопать ногами и не наговорить ей всего того, что накопилось, пока она беременна. Он выдерживает паузу, глотает слюну и продолжает: — Твой папа сказал мне, чтобы я один в кино на машине больше не ездил… А если я так люблю кино, чтобы ходил пешком. А я ему сказал, чтобы он не совал нос не в свои дела, а он сказал, чтобы я смотрел за тобой внимательнее…

— А ты смотришь внимательно? — перебивает Наташа, глядя в окно.

— Во все глаза.

— Тогда хотя бы открой их… глаза.

— Поцелуешь — открою, — отшучивается Лындин и чувствует, что засыпает.

«Доконает меня эта семейка, — думает он. — Зачем я полез в это ярмо?»

«В это дерьмо! — уточняет непонятно откуда появившийся Барбарис в черном фраке и цилиндре. Только вместо грязных пальцев у него теперь чистые, блестящие копытца. — Ты же хотел в «Жигулях» ездить? Вот и полез, ведь так? Так или нет, скажи, не криви душой, а?» И Лындин видит перед собой свои «Жигули». Он видит в своем гараже свои «Жигули». Они блестят, перламутровые, вычищенные до блеска, и ему кажется, что они ему улыбаются. Потом ему начинает казаться, что это улыбается Наташа, и так повторяется несколько раз. Наконец этот сон разбивает, хохоча, Барбарис. Он с цокотом вытанцовывает на крыше машины чечетку, и сердце Лындина обливается кровью при виде того, как из кузова отлетают куски облицовки. Наконец он, Лындин, отбрасывает Барбариса от машины, и тот улетает куда-то с визгом и хохотом, но вокруг теперь появляются все те, кто был на свадьбе, вся родня Наташи. Она, эта родня, трясет бумажниками, денежными купюрами, зажатыми в руках. И гладят «Жигули». Гладят и поглядывают на Лындина. Потом вдруг бросаются к машине и начинают ее лапать!

«Не отдам! — кричит Лындин, но они его не слушают. — Не отдам!» Тогда они все разворачиваются и, улыбаясь, начинают окружать его, отрезать ему путь и медленно, неотвратимо приближаются. Улыбаются, и все вместе как по команде делают шаг за шагом. Улыбаются они все как-то странно. Лындин никак не может понять, что же странного в этих улыбках. И холод пробегает у него по спине; только теперь он увидел, что вместо зубов у них хромированные полоски железа.

«Надо идти вперед, а ты стоишь на месте! — грохочет откуда-то с небес голос Барбариса. — Надо расширять линию собственного горизонта! Нельзя спать! Тебе же тридцать лет, а ты все спишь и спишь!»

На этом Лындин просыпается.

— Не храпи, — трясет его Наташа. — Я же прошу тебя: не храпи!

«Чего он мне дался, этот Барбарис?! — со страхом думает Лындин. — Ну, чего ему от меня надо?! Расширять линию горизонта… Снится всякая чепуха! Под утро всегда снятся тяжелые сны… Линию горизонта? И еще расширять? Не понимаю… Телевизор «Горизонт» знаю. И линию там можно расширять и сужать… Второй ручкой справа!»

Теперь ему становится жаль Барбариса. Он вспоминает, как тот сегодня суетился и дергался, и ему хочется помочь Барбарису. Ну, а чем ему поможешь? Ему просто надо жениться. И не просто так, а как мне!

Лындин начинает фантазировать. Спать уже не хочется. Наступило то время, когда можно полежать, закрыв глаза, подумать о чем-нибудь очень приятном.

«Родится ребенок… — думает он, — и на следующее лето поедем на Кавказ! Никогда не видел Военно-Грузинской дороги. Увижу. А на следующее лето — в Прибалтику!» И он представляет себя со стороны: левая рука в открытом окне перламутровых «Жигулей»! Загорелая рука — только локоть торчит. Правая на баранке, а на глазах очки. «Это обязательно! Как в каком-то фильме: герой в очках на огромной скорости несся за какой-то женщиной, тоже в очках… И в конце они погибли! Из-за любви!»

Здесь он опять вспоминает про Кавказ и… И его прошибает холодный пот. Он встает, свешивает ноги на другую от Наташи сторону и начинает считать: «Так, сейчас сентябрь… А в апреле было четыре месяца. Следовательно, в январе был первый месяц… Следовательно… Что это значит?! Неужели она?! Не может быть! Все точно! Сходится!»

Лындин сидит на кровати, белый, с чуть заметным брюшком и в трусах. Он зажал ладони под мышками и считает с закрытыми глазами про себя. Все сходится. В январе она ездила на юг, на Кавказ, отдыхать по путевке. Оттуда приехала и через неделю стала говорить только о том, что надо как можно быстрее пожениться. Никакой спешки до этого не было, а после приезда… Все ясно. Ребенок не его.

«Вот это да! Вот это я влип! — с каким-то даже восхищением думает Лындин. — А я смотрю, что так много всего? Машина, дом, гарнитуры, будь они трижды прокляты! И все за здорово живешь! Ну, предполагал, что всего будет немало, потому, собственно, и решился… Но чтобы так много?! Столько всего за то, что она сутулая и кривая, — это много! Задарить хотят, все ясно! Влип. Понятно теперь, почему она: «Ты не любишь меня, ты женился не на мне, а на…» «А-а-а-а! Ты не любишь меня! Это она дает понять! Подготавливает меня! «Ах, какой я простофиля! Вот так золотая рыбка! Вот так умею держать за хвост, за жабры! Что же теперь делать?»

Он встает и начинает ходить босиком по холодному полу. Он ходит по еще темным комнатам, открывает и закрывает двери, стоит возле приготовленной детской кроватки, смотрит на новую мебель, трогает зачем-то рукой полировку стульев, столов, и ему жалко себя.

«Что же теперь делать?» — молча спрашивает он и разглядывает свое слишком веселое лицо на свадебной фотографии.

— Витенька! — вскрикивает Наташа из спальни. — Иди сюда!

— Что? — выходит Лындин и становится в центре комнаты, сложив руки на груди.

— Началось! — испуганно шепчет Наташа, выпучив глаза на некрасивом лице.

— Что началось? — спрашивает Лындин и смотрит на нее двусмысленно. — Что началось, спрашиваю?

— Ты почему кричишь? — удивляется Наташа.

— По-то-му! Родится ребенок — тогда посмотрим! А пока учти: «Жигули» на меня записаны! И можешь своему папочке с мамочкой сказать, что я… Я их просто так не отдам: учти, я за них буду драться! Насмерть!

— Что с тобой? — почти кричит Наташа. — Витюша, ты заболел?

— Ничего! Проехали! — почти визжит Лындин.

«Действительно, все только началось, — думает он, сидя за рулем и выезжая из ворот. — Все только начинается!» Ему видно, как Наташа, бледная, сидит на заднем сиденье и тяжело дышит, открыв рот.

— Узелок! — вдруг кричит она. — Узелок с бельем забыли, быстрее, сходи! Он там лежит, в кроватке!

Лындин останавливается и хочет выйти из машины. Он шарит на дверце, и не может найти ручки. Да и самой дверцы нет!

«Как я сюда попал? — думает он. — Как я оказался здесь? Что я делаю здесь? Зачем я здесь сижу?» Он поворачивается и видит, что на заднем сиденье вместо Наташи сидит Барбарис и смотрит на него.

— Надо двигаться вперед, — печально говорит он непонятно кому, и слезы наворачиваются у Барбариса на глазах. — Мне тридцать лет, а я стою на месте… Мне тридцать, а у меня ни кола, ни двора… Зато у тебя все есть. Вот и ребенок скоро родится… Правда… — И он начинает хохотать противным лающим смехом. Прямо в лицо Лындину.

— Отстань от меня, отстань! — замахивается на Барбариса Виктор и застывает.

— Это сон, это сон, это сон! — судорожно шепчет он в лицо Барбарису, протягивает к нему руки, хватает за кусок шерсти, свисающей из-под фрака, и… просыпается. Руки его вцепились в бахрому подушки, в мягкую шелковистую бахрому арабского белья.

Лындин открывает глаза и круглыми вылупленными глазами смотрит на Наташу. Наташа, безжизненно согнувшись, уставилась в окно.

— Не лежи на левой стороне, — вяло говорит она. — Ты уже кричать начал.

«Это сон! Слава богу, что это сон! — хочется кричать Лындину, но он молчит и смотрит на жену. Наташа смотрит в окно. — Какое счастье, что мне приснился всего лишь сон… — Лындин подползает к ногам Наташи и обнимает их. Потом закрывает глаза и мягко трется о ее большие ноги. — Какое счастье, что это сон…» — шепчет он сам себе.

— Знаешь… — тихо говорит Наташа. — Я хотела тебе сказать. Что… Что…

— Что? — спрашивает Лындин.

— Я хотела… хотела попросить тебя… Чтобы ты поговорил со мной о чем-нибудь… Поговори, а?

— О чем? — шепчет Лындин и засыпает.

Тая

Все упаковали, сложили, а душу не сложишь, не запакуешь. И вот теперь, когда до такси остался час, бросилась как скаженная к бумаге и пишу. На ящичке. Несравненный мой Владлен Никитич! Я уезжаю! Очень далеко! Навсегда. Не спала всю эту ночь и всю ночь напролет разговариваю с Вами. Вы появлялись неожиданно, и было непонятно, наяву или во сне. Стояли возле моей кровати, улыбались, разводили руками… Какой Вы красивый человек, Владлен Никитич! И как некрасиво поступает природа, создавая такую непостижимую гармонию. Как она чудовищно жестока по отношению к некрасивым, как она преступно холодна к нам, кому и вовсе надеяться не на что.

Я напишу Вам сегодня все, чего бы мне это ни стоило. Потому что за два года моих писем Вы не нашли в них ни строчки правды. И я бы никогда не написала этого письма, если бы не знала, что оно последнее. Можете вздохнуть свободно. И перекреститься. Больше я Вам писать не стану. Прошло пять минут. См. на время.

Что, что сказать Вам еще и еще раз? Как достучаться в эту наглухо закрытую дверь? Чтобы до Вас дошел отдаленный звук? Хочется бить и бить в эту дверь, колошматить всю жизнь. И только чтобы на один-единственный миг приоткрылась она и на пороге стояли Вы, улыбаясь своей сумасшедшей улыбкой. Потому что все эти два года между нами была преграда. Два долгих года — и ни разу не поговорить с Вами, не прикоснуться к Вашим волосам, не потрогать, хотя бы случайно, в толпе, Ваше зеленое пальто. Одни надежды, одни обещания судьбы. Как я устала от Вас, Владлен Никитич. И если бы Вы видели, как я каждый раз иду к Вам, словно на Голгофу. Поначалу вроде ничего, но чем ближе к вершине, ноги сами поворачивают назад. Милый Владлен Никитич, простите меня за эти ошибки, но я спешу, а хочется сказать так много… И так мало времени… И все слова нежные к Вам совсем не высокопарщина. Просто я по-другому не умею, вот и все. Да еще я все десять лет училась в украинской школе, и это тоже оставило след. См. на часы. Прошло еще пять минут. Осталось… «Всего ничего», как Вы говорите в «Стойком рыцаре» сакраментальную фразу. В финале. На аплодисменты.

Вчера я чертовски перепугалась. Как всегда выехала за час пятнадцать до начала сп-ля, чтобы походить перед входом, рассмотреть, кто сегодня пожаловал к нам в гости и заодно встретить Вас. Увидеть издалека, из арки, в последний раз.

Вдруг на проспекте троллейбус останавливается и стоит минут тридцать, не меньше. Оказывается, кросс на приз центральной газеты. Все стоит, они бегут. Пробка. Я чертовски разволновалась, пробираюсь к водителю, все на меня шикают, прошу открыть дверь. А он мне так через губу… Словом, я на него заорала и стою. Он на меня смотрит, я на него. А от волнения билет-то съела! Пробежали спортсмены — тронулись, на следующей остановке заходит контролер. Билета нет, все на меня зыркают, да еще только что скандалила. Сразу же появляется какая-то бабка, знаете этих бабок, с Вами в «Гнусном лекаре» такая же выступает. Вашу мать играет. Слушайте дальше. Появляется эта бабка и начинает меня учить жизни и смерти. И я не выдержала, Владлен Никитич. Как все это было пошло! Потом уж ничего не помню. Стою на тротуаре, эта же бабка меня и успокаивает, троллейбус отъезжает, все из него пялятся на меня. Позабавила я их. Развлекла. Прихожу в себя и вдруг соображаю: ведь эта остановка за тридевять земель от т-ра. И вот я бегом, до него самого, на своих двоих. Прибежала за пятнадцать минут, на лишний. Народу уже видимо-невидимо. Моя бронь, которую через друзей доставал Арик, пропала! Эх! Зла на эту жизнь не хватает. Начала на лишний. Да еще понабежали какие-то студенты. И через этот троллейбус не купила хороших цветов. Звоню в общежитие Арику, чтобы он купил и привез. Спасибо, позвали. У нас не зовут к телефону, но я так говорила с вахтером, что он позвал. И все кувырком! Одно расстройство, Владлен Никитич! Такое забрало зло, что хотелось кого-нибудь укусить… И все-таки я увидела Вас. Когда я спускалась бегом с проспекта, в Вашу узенькую перед т-ром улочку, то побежала не к парадному входу, а на всякий случай завернула мимо служебного — я же хохлушка, хитрая. И не просчиталась! Сумасшедшая судьба! Я Вас увидела. Вы как раз входили во дворик, и я успела захватить Вас краешком глаза. Что это за кепочка была на Вас? Я никогда ее не видела. Она похожа на кепочку Олега Попова, только поменьше. И уже потом в арке я сделала, как всегда, за Вами шаг и опять не переступила ту самую черту… Помните, я Вам писала, что там, в арке, есть заветная черта, которую я запретила себе переступать после случая с Вашей женой. А Вы уходили дальше во двор. Я смотрела Вам в спину и прощалась. Потом вышла к главному входу. Там все уже было в разгаре. Много старых знакомых лиц. Опять был один аспирант из нашего ин-та. Он меня тоже увидел, кивнул. И я ему чуть заметно, но сразу отвернулась. Он странный мужчина. Всегда говорит долго и путано, а глазами шарит по тебе, как будто ищет ниточки. Так закройщик, когда примеряет платье, смотрит: подошло или не подошло. Я его еще на втором курсе отшила. Была опять Ваша самая рьяная поклонница. Не вполне нормальная женщина. Та, которая меня ревнует к Вам. В старинных перчатках до локтей, с лицом куклы из комиссионного магазина. Был тот мужчина, у которого всегда отваливается кончик ремешка: наверно, «собачка» на ремешке слабая. И другой мужчина. С таким резким визгливым голосом, с бородой и в тапочках. Тот, который всегда кричит вверх, к люстре, «браво». Была группа не очень трезвых студентов теат-го ин-та. Они вечно суетятся перед фойе и мешают. Я не люблю их, потому что с ними всегда приходят студентки, крикливые девицы с круглыми навыкате глазами. И какие из них получатся артистки, не знаю. Садистки из них получатся неплохие — это точно. Так кричать, и где? Возле храма!

А я все ждала Вас. Прошла в глубину фойе, стала перед застекленными дверями и ждала. Я знала, что Вы обязательно появитесь. И Вы появились. Уже не в темных очках и клетчатой кепочке, а свежий, бодрый, поглядывающий по сторонам, с волосами, словно прилизанными большим шершавым языком. Я стояла так близко от Вас, что даже впервые увидела на голове едва заметные залысинки. И знаете, с содроганием в ту же самую секунду подумала, что и они Вам идут! Вам все идет! Все! Наверно, таким и должен быть гениальный актер. С его лицом можно что угодно делать. Как, впрочем, и с ним самим. Вот, к примеру, одежда. Сколько я ни видела на Вас кепочек, шарфиков, пиджачков… И все Вам идет. И Ваше кожаное зеленое пальто, в котором Вы ходите осенью и весной, идет. И ковбойская шляпа со значками идет. И маленькая шляпка с пером в комплекте с шортами и сапогами со шпорами идет! Это из телепередачи, где Вы были испанским грандом. И даже когда в этой смешной комедии Вы блестяще играли острохарактерную роль и проезжали перед агентами иностранной разведки в платье с рюшами, на детском велосипедике — Вы были неповторимы! Пишу бестолково, но Вы поняли, о чем я… Переписывать, к сожалению, уже нет времени.

Я о том, как стояла вчера за стеклом, а Вы в бархатном пиджаке возвышались над всеми горою и говорили с какими-то приглашенными пожилыми стариком и старухой. Какой Вы все-таки! Высокий, статный, седеющие волосы ниспадали Вам на высокий, белый, как мрамор, лоб, на глаза. И Вы изящно, растопырив средний и безымянный пальцы, отбрасывали их назад. И они обрушивались сверкающей гривой на затылок. Снопом искр низвергались на затылок! Вы склонялись, сгибались над руками старухи и целовали ей пальцы. Как это было красиво, Владлен Никитич. Вы что-то говорили им, и я могла только догадываться что. Я опять стояла за стеклом, как много-много раз раньше, и опять ловила по губам каждое Ваше слово. Вы что-то говорили о сотом спектакле, о том, что это уже не премьера, а может, я ошиблась, и Вы говорили совсем другое. Я же стояла за стеклом… Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Я больше не увижу Вас. Я уезжаю. Жунжыгдэ — это за полярным кругом. Я всех спрашиваю: есть ли там телевизор? Никто не знает. Наверно, есть. Ну, радио уж точно, радио сейчас есть везде. Там хорошо платят. Куплю транзистор, буду слушать Вас. См. на часы. Прошло еще пять минут.

Как оно чертовски летит, это время! До такси осталось тридцать пять минут. Нинки нет. Она ушла вниз, к нашим мужчинам. С просьбой стащить вниз вещи, на вахту. Оказывается, у меня столько книг, столько книг! Ужас! Мы эти книги паковали-паковали. Сначала с Ариком, потом с Нинкой перевязывали, чтобы получилось меньше мест. Не получилось. Девять мест, и хоть ты тресни! И вот уже приехал с вокзала Арик, привез билет. Все. Мысленно прощаюсь с Вами. Четверо суток на поезде, потом на пароходе двое. Ну, шут с ним, с этим бытом! Не хочу ни о чем думать, кроме Вас. Потому что думать о Вас для меня значит писать Вам, говорить с Вами, советоваться, ругать, корить. Все. В последний раз я стояла вчера перед чертой в арке. И не переступила. Нет, не переступила. Победила себя. Потому что никогда не прощу себе, что я тогда натворила с Вашей женой, как я на нее посмотрела! Она все поняла! Она так испуганно глянула и заспешила в театр, наверно, подумала, что с Вами что-нибудь случилось. Мне до сих пор стыдно вспоминать, но я еще раз хочу попросить у нее прощения, потому что прощения этому нет.

Вспоминаю, как дарили Вам вчера цветы, и меня душит смех. И грустно, и смешно, и больно. Чертовски обидно. Столько готовиться к сотому сп-лю, специально подгадать свой отъезд, все обдумать и прикинуть — и опоздать из-за какого-то паршивого кросса. И цветы я Вам подарила вчера паршивые… Плохие-плохие цветы, ничего не говорите! И Вы правильно сделали, что отдали их Вашей партнерше. Только на сцене, когда увидела их около Вас, я поняла, что это не цветы, а… И знаете, о чем я еще подумала? В месяц у Вас примерно по четыре «Стойких рыцаря» и по два «Гнусных лекаря». И это все главные роли. Как написано в программке «Гнусного» — моноспектакль. Куда же Вы деваете все те цветы, что Вам дарят? Может быть, Вы раздаете их? Или дарите другим женщинам. Я — Вам, а Вы — другой? Я этого боюсь больше всего. Мне чертовски хотелось бы побывать у Вас дома. Посмотреть, куда Вы поставили чайные розы этой ненормальной, которая ненавидит меня как скаженная. Она, кстати, вчера опять обхаживала меня в антрактах, что-то шептала, проходя мимо, зыркала, даже грозила. А меня душил смех. Ну и что она хотела сказать тем, что подарила Вам кучу дорогих чайных роз, а в середину воткнула одну черную? Это все значит, что она в трауре и непонимании? Но это же так… Хоть криком кричи. А уж когда их вынес этот ее дружок с отваливающимся кончиком ремешка… Вынес с таким полуоборотом в зал: мол, смотрите, что я несу. И Вы тоже, артист, как бы невзначай повернули букет в зал, чтобы была видна черная роза среди чайных. И зал, заметив это, затаился… А потом ахнул, когда в самую выгодную секунду она бросила к Вашим ногам, сверху, со второго яруса, много-много черных лепестков. И они обсыпали Вас с ног до головы. Фу, как это было… Только не обижайтесь на меня, но для сотого сп-ля это все было так многозначительно. Это было похоже на дешевый концерт перед консерваторией после премьеры симфонии.

У нас на Украине, там, где я жила раньше и где живут сейчас мои пенсионеры-родители, в городке, по вечерам на летней площадке за высоким забором крутили всякие очень хорошие фильмы. А после них часто случались драки. И это было так же ужасно, потому что после умного грустного фильма смотреть на расквашенные лица ничего не понявших людей так же пошло, как после шедевра смотреть: на Вас, прицеливаясь сверху, кидают жменями лепестки из полиэтиленового мешочка. А в цветах, в гуще, мужские духи. И Вы даже не скрываете этого, а специально показываете. Зачем? Зачем Вы все это устроили? Ведь я это вчера открыла для себя, что поздравления и подношения вам проходят строго по сценарию… Неужели Вами же и составленному? Как мы составляем конспект трудного урока, так и здесь. Все выходили по очереди, подносили, а Вы кланялись, сгибались пополам и брали охапку за охапкой. Ровно в сотый раз. Но мои примороженные нарциссы Вы отдали не задумываясь партнерше. Вы хоть помните эти нарциссы? Их выносил такой маленький черненький крепыш. Это Арик. Он еще, когда спускался со сцены, чуть не упал. Помните? Или уже нет? Он неуклюжий, занимается борьбой и от этого немного корявый. А потому он чертовски растерялся, когда вышел на сцену. Он наивный и хороший мальчик и на два года младше меня. Я никак не могу привыкнуть, что когда я училась в десятом классе, он учился в восьмом. Но он хорошо ко мне относится, а это уже немало в этой не простой жизни. И Вы не бойтесь, он не тронет Вас. Он обещал. Несколько раз.

А эта Ваша ненормальная обхаживала меня все антракты и что-то шипела каждый раз, проходя мимо. Вот змея. Растерянная, жалкая, старенькая и очень смешная. Я ничего не говорила Арику. Пусть ее… Хотя однажды она больно толкнула меня в спину, когда выходили из т-ра, в толпе. И прошипела мне на ухо как бы невзначай: «Ноги твоей чтобы здесь больше не было, молокососка!» Представляете, Владлен Никитич?! Вот так… Как будто я опять была в том летнем саду, где после фильмов в темноте люди били друг друга по лицу. См. на часы. Ой, как чертовски мало времени!

Можно было бы и сегодня опять в девяносто четвертый раз разобрать вчерашний сп-ль. По девяноста трем я вам сделала полный отчет. Но сегодня уже не буду, не пугайтесь, не надо. Уже нет времени. Ко всему прочему, вчера был прекрасно-блестящий, отлично-фантастический сп-ль. Помните? Когда-то в одном из писем я выписала из словаря все-все восторженные эпитеты и на четырех листках послала Вам. Тогда, два года назад, я решила, что, если не получаю от Вас никакой взаимности, буду по каждому сп-лю писать Вам полнейший разбор. Я настойчивая. Слишком. И что теперь получилось из этого?.. Ах, Владлен Никитич! Кстати, не могу удержаться, чтобы не написать. Сцена на мосту прошла не очень. Вы в ней не присутствовали. Может быть, я уже ничего не понимаю в т-ре, но прошла она плохо и фальшиво. Не обижайтесь на меня. Все. Это были последние критические слова в адрес Вашего искусства. До такси осталось двадцать минут. Тороплю себя быстрее закончить это невыносимое письмо.

Но не могу оторваться от бумаги, от Вашего образа, витающего над ней, от Ваших глаз, проступающих сквозь нее, от шелеста камзола в свете юпитеров в финале «Стойкого», когда Вы умираете и, умирая, читаете ей стихи! Милый мой! Как я вчера опять рыдала в конце третьего акта, когда Вы приходите к ней, в камзоле, смертельно больной… А она не знает и не видит этого, а мы в зале знаем и видим! Какая это сцена! Полутьма… И Ваши полуприкрытые глаза. Руки. Вы читаете, а она равнодушно обмахивается веером и смотрит в зал. Ничего не понимает, глазами хлоп-хлоп. Прикрывает ладошкой украдкой рот. Зевает! Ужас!

Спасибо Вам большое, красивый человек, за Ваше гениальное искусство, за то, что Вы можете вот так выйти и говорить, говорить… Без конца и края твердить о своей боли, о своей ране, о своей сумасшедшей любви… О том, что есть, есть на этой земле человеки, которые могут и хотят любить, но… Ах, это вечное «но», милый Вы мой!

И ничего я не знаю о Вашей личной жизни. Сколько ни пыталась что-то узнать, но, кроме того, что Вы живете в большом доме с кодом 235, и у Вас есть жена, и собака, и сын, и машина, вечно грязная, а сейчас вся побитая и под брезентом… Ничего я не знаю больше. Даже не представляю, куда выходят Ваши окна — на север или на юг, на запад или на восток, и встречаете ли Вы по утрам солнце, как я, и провожаете ли Вы его, когда нет сп-лей? И какое оно, Ваше солнце, из Вашего окна, такое же, как и здесь, у меня в общежитии? И как выглядит Ваше лицо, освещенное его лучами? Я все бы отдала на свете, если можно было бы… Если бы…

А еще я пожертвовала бы всем на свете, чтобы узнать, что Вы испытываете, когда читаете тот монолог. В конце третьего акта. Откуда эта исполинская боль в Ваших движениях? И такая тоска в голосе? Неужели все это игра? До сих пор не могу поверить. И никогда не поверю, что все у Вас — игра! Когда разговор заходит о Вас, Нинка начинает и заканчивает этими словами. Она говорит, что все это искусственность и прикидка. И что Вам довести зал до слез или рассмешить — то же самое, как мне подмести комнату, читая вслух таблицу умножения. Она не любит Вас. Я Вам ничего такого не писала, но теперь скажу: все наши ссоры с Нинкой только из-за Вас. Я устала с ней бороться. И просто запретила говорить о Вас при мне вслух. А вчера она сделала для меня подарок. Вошла, бросила на пол что-то и сказала: «На. Это тебе подарок. От меня. И от него. От твоего белого лебедя». И вышла. Она имела в виду Вас. Сейчас я объясню, причем здесь лебедь. Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Что-то Вы сейчас делаете? Наверное, собираетесь на сп-ль, повторяете слова, думаете… О чем?

Немного посидела сейчас в тишине. Вспомнила Ваш голос. И сразу же память мне подсказала, на что он похож. Мы как-то были с Нинкой на концерте симфонической музыки, слушали Пятую симфонию Бетховена… Кстати, там тоже встретили и аспиранта, и мужчину, у которого вечно отваливается кончик ремешка… Поприветствовали друг друга — старые знакомые. Так вот там, в одном месте, как было написано в программке, зазвучал «трубный глас», «мотив судьбы» — гремела валторна! Долго и тягуче! И я была чертовски потрясена. Потому что Ваш голос похож на звук этой валторны. Это мотив моей судьбы. Я тогда еще сказала Нинке, она что-то со злостью ответила невпопад, и мы рассорились. В очередной раз. А потом, когда ехали с концерта, зимой, на задней площадке автобуса, то назло ей у шофера громко работал транзистор, и вдруг Вы стали читать стихи. И я их с первого раза запомнила наизусть:

Белый лебедь, лебедь чистый,

Сны твои всегда безмолвны.

Безмятежно-серебристый

Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою глубь немая

Без привета, без ответа,

Но скользишь ты, утопая

В бездне воздуха и света.

Нинку так и затрясло! Это было стихотворение К. Бальмонта. Тогда-то я упустила название, а потом утром помчалась в библиотеку и нашла… Стихотворение называется «Белый лебедь».

Как Вы тогда читали! Для меня это был самый настоящий праздник. Вы, буквально сказать, вступились за меня перед Нинкиной язвительностью. Вы так читали эти стихи, что она открыла рот и смотрела от злости в пол.

Над тобой эфир бездонный

С яркой утренней звездою.

Ты скользишь, преображенный

Отраженной красотою.

Символ нежности бесстрастной,

Недосказанной, несмелой,

Призрак женственно-прекрасный —

Лебедь чистый, лебедь белый.

После мы долго-долго ехали, молчали. По транзистору уже передавали последние известия, Нинка молчала. Мне было так интересно услышать, что она скажет… Вдруг она поворачивает голову и говорит: «А чего это он подвывал, как голодная собака ночью?» Я так посмотрела на нее и говорю: «Это не он подвывал, а транзистор лежит на моторе, генератор возбуждает электромагнитные волны, и они создают помехи. В катушке транзистора. Надо знать физику. А если не веришь, то пожалуйста!» Пошла, попросила шофера убрать транзистор с мотора, и Нинка замолчала. Вот тогда-то я и запретила ей говорить о Вас. Но это все было давно, почти год назад, зимой. А вчера, напоследок, она опять завела разговор о Вас, специально в присутствии Арика, зная, какая у него горячая кровь. И опять он, глупый, бегал и кричал, что пойдет и «зарэжэт» Вас. Но я ему «зарэжу»! Он боится меня… Я пошутила. Никуда он не пойдет. Да и ножа у него нет. Одна логарифмическая линейка. И та старая.

Ваш портрет я уже упаковала. Он огромный, почти во весь рост. Сто двадцать на восемьдесят. Распакую его там, где придется жить. Наверно, жить буду в каком-нибудь деревянном домике с палисадником и маленьким огородом. Сельская учительница… Завуч. Гроза двоечников и разгильдяев. Но в душе поклонница Вашего таланта и заложница т-ра до конца своих дней. Я уже все придумала и открою свою маленькую тайну. Я открою в школе театральный кружок, и мы разыграем весь репертуар, который идет в Вашем т-ре, весь репертуар, где играете Вы. Конечно, Вы уже догадались, что я буду сама играть в «Стойком»! Я вижу, что Вы догадались, кого я буду там играть. Конечно же ее, ничего не понимающую, сидящую в темноте, обмахивающуюся веером и совсем не смотрящую на Вас, в конце сп-ля, в третьем акте… И мы опять будем вместе. Вы будете играть здесь, а я там. И я буду знать, что на мои слова там, в Жунжыгдэ, Вы здесь отвечаете своими словами и клянетесь, клянетесь мне в любви… А я ничего не слышу. И не понимаю. Просто-напросто смотрю в зал, поверх голов. И… зеваю. Осталось десять минут… Скорее, скорее, надо спешить! Но куда спешить? Куда? Запуталось, я Вам скажу, все чертовски! Так! Не раскисать! Не раскисать! Сейчас встану из-за своего ящичка, поставлю его на пол, сделаю несколько глубоких вдохов — и с новыми силами. Еще осталось целых десять последних минут.

Помогло. Я Вам скажу — отличное средство! Встать, походить и поделать глубокие вдохи. Арик меня научил. Легче становится. Почему-то сейчас вспомнила, как Вы вчера кланялись в правую ложу. И совсем даже не тем старичкам, которых пригласили, а другим… Другой… Меня охватывает сумасшедшая ярость! Да, да, конечно, я не люблю всех женщин, которые возле Вас. Но что мне поделать с собой, Владлен Никитич?! Не получается у меня. Тем более что я совершенно случайно выследила эту Вашу нафуфыренную девицу. Извините меня, но и об этом я напишу здесь. Знайте. Хотя, может быть, и наверняка Вы все знаете, и Америк я Вам не открою… Помните, прошлой зимой, Вы вышли из служебного с ней под руку… Она была в меховом манто с ярким платком на голове. Я стояла в арке. И когда Вы подошли вплотную, увидели меня, то чуть не вскрикнули и шарахнулись в сторону. Туфлята у Вас были на тонкой подошве, Вы поскользнулись и едва-едва не грохнулись в снег. Но она Вас вовремя подхватила. Это созданьице — крепенькое. И она цепко держит Вас. У нее хватательный рефлекс — один из главных рефлексов. Он у нее один из главных, которые передаются еще в грудном возрасте, по наследству. И вот представьте, что я встречаю ее в переходе возле центрального универмага. Она куда-то очень спешит. Конечно же меня не узнает, и я преспокойно иду за ней. Думаю, дай я посмотрю, что же это за человек? Я должна была узнать. И понять! Хоть что-то в этой непростой жизни! Хоть что-то! Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Если б Вы видели, как она щупала и лапала все вещи подряд, с каким благоговением ласкала дорогие вещи! Как перенюхала все на свете духи, как она становилась в каждую очередь и лезла в каждую толпу, где только она намечалась… Боже! Перед кем Вы склоняете Вашу прекрасную, умную, седеющую голову?! Перед этим примитивом? Это же именно то самое «шершавое животное», о котором говорил товарищ Чехов. О котором он, Чехов, закричал в голос: «Во всяком случае она не человек!» И этот «не человек» выходит с Вами из театра, с цветами, которые дарят такие дуры, как я. Извините… И этот «не человек» наложил свою маленькую лапку на все, что вокруг Вас, что принадлежит Вам, Вашему таланту. И цепко держит все и вся своей бархатистой лапкой с коготками под маникюром. А Вы… Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Вы даете ей деньги, и она их тратит на себя… Не отказывайтесь. Надо однажды увидеть, как она у десяток разглаживает морщинки, у двадцатипяток отгибает уголки, как она пятерки без конца перекладывает из одного отделения кошелька в другое. По нескольку раз! Надо видеть, как она отправляет эти самые старые пятерки первыми на заклание, в кассу, как она берет чек, минут сорок проверяет сохранность духов, изматывая продавщицу чертовски, и наконец покупает. Ведь для нее все это ритуал, для нее это обряд!

Ни в чем я Вас не обвиняю, Владлен Никитич, да и кто я такая, чтобы Вас обвинять. Тем более — ее. И как можно обвинять собаку, что она преданно смотрит в глаза и лижет тебя в нос. Примитив, он и есть примитив. И прекрасно! И на здоровье! Но… Начинаешь задумываться: а что же Вам тогда дороже в жизни? Она? Та, для которой эти десятки и пятерки ласкают слух с такой же силой и пронзительностью, с какой звучит для меня Ваш голос, произносящий в промерзлом автобусе по транзистору: «Лебедь чистый, лебедь белый»?.. Они, эти десятки, потрясают ее воображение так же, как Вы потрясаете меня в конце третьей картины, умирая, но читая, читая стихи. О неразделенной любви. И для меня свят тот момент, когда зазвучит Ваш голос. А для нее свят момент, когда зашелестит над кассой четвертак. И упадет в тарелочку. Простите меня. Может быть, я совершенно не права, но мне так показалось. Бог с ней. И они тоже есть. И они живут. В такой многообразной жизни всему есть место. И жукам, и птичкам… И ей найдется место.

Сегодня пошла в камеру хранения получать свои вещи, а кастелянша говорит: «Тут у вас еще одно место есть». И выносит ящик… А в нем неотправленные письма. Для Вас письма. И я вспомнила. Помните, я просила Вас подать мне знак со сцены на поклонах, умоляла Вас, но Вы проигнорировали меня. И я обиделась. Писала письма — и не отсылала. Складывала. Знаете, я взяла этот ящик, принесла, поставила на пол, Нинка сидит, перевязывает книги, смотрит на меня и смеется. А рядом на полу лежит Ваш портрет. Я беру его и начинаю заворачивать. Нинка смеется все больше и больше. В голос. Потому что рядом, на полу, лежит тот самый пакет, который она принесла вчера и бросила. Я смотрю то на ящик, то на пакет, то на портрет. А Нинка просто заходится от смеха. Да и я, честно говоря, тоже стала посмеиваться. Чуть-чуть. А про себя почему-то вспоминаю те стихи, что Вы читали:

…Белый лебедь, лебедь чистый.

Сны твои всегда безмолвны.

Безмятежно-серебристый

Ты скользишь, рождая волны.

Почему же, Владлен Никитич, когда поступаешь в жизни так, как подсказывает твое сердце, если идешь туда, куда оно ведет ноги твои, — ты смешной человек и тебя обязательно надо показывать психиатру. А если живешь с расчетом и не спеша, как Арик, как Нинка, как весь наш матфакультет, высчитывая на логарифмической линейке и закладывая программы в ЭВМ, приглядываясь и прислушиваясь, что подсказывают числа, — хвала тебе и честь?! Но почему? См. на часы и хочется кричать. В голос. Не видеть Вас больше, не сидеть в партере, не прогуливаться по фойе, не стоять перед Вашей фотографией, не покупать программку с Вашей фамилией и конфетой «Белочка» в придачу. Не дарить Вам цветов зимой, не покупать их больше на рынке за час до сп-ля и не везти через весь город, закутывая в газеты… И эта вечная проблема с билетами, и этот ненавистный администратор, который при виде меня начинает мелко повизгивать и подрагивать от ненависти… И не сказать Вам ни слова правды. За два длинных года. А сколько, сколько я могла бы Вам поведать! И о себе, и о Вас. С глазу на глаз. Я сказала бы Вам, что мы рождены в разных знаках по гороскопу, но в асценденте под одними и теми же планетами. А это бывает один раз на всю тысячу лет. Все это знаю, и представьте, математик, а поверила… А Вы и не знаете и не поверите уже. Мало того что Вы рождены на десятый знак от моего дня рождения, но еще этот асцендент. Не смейтесь, не надо… Просто я убеждена, что мы рождены друг для друга. Но через пять минут я уезжаю. Навсегда. И мы не увидим больше друг друга… Вот я наконец и стала тем, о чем мечтала, — педагогом. Закончила именно тот вуз, который хотела закончить. Я люблю свою профессию, люблю детей, я даже до поступления работала целый год в детском саду, чтобы проверить себя, как я отношусь к детям. Хорошо отношусь. Все прекрасно! И вот теперь я поеду в глубинку, как говорится, потому что хотела и мечтала: поработать далеко-далеко, понять по-настоящему профессию учителя.

Я и дети. И я Вам скажу, что счастлива оттого, что еду в Жунжыгдэ. Потому, что я не знаю, что будет там. Потому, что я всегда все про себя знала. Знала, что получу золотую медаль, знала, что, проработав в детском саду, поступлю потом и буду учиться на «отлично», знала, что будет на пять, на десять лет вперед… А вот теперь, после Вас, поняла: а ведь лучше не знать! И как это прекрасно — сомневаться. Надеяться. Ждать. И опять надеяться. Это же прекрасно, что я не узнала Вас, потому что а вдруг бы я тогда отшатнулась от Вас и мне стало бы во сто крат страшнее, чем сейчас. И может быть, меня обуяло одиночество вселенское, если бы я была с Вами… Как с мужчиной.

Перечитала и поняла, что пишу это письмо, может быть, больше для себя, потому что давно не говорила себе, наедине с собою, правды. Я не уверена, что Вы прочтете его. Можно сказать даже, что я уверена: Вы не прочтете его… Потому что вчерашний скандал с Нинкой меня немного, так сказать, охладил. В чувство привел. Знаете, в сущности, Нинка абсолютно не понимает и не понимала меня. Она никогда не сомневается. Все у нее разложено по полочкам, а если что и не разложено, то только потому, что новых полочек еще не заготовлено. Словом, мы настолько разные, что дух захватывает. Я не хочу этим сказать, что ей лучше, яснее, проще… Нет, единственно, в чем я убеждена, — это в том, что у нее ничего не болит. Так, иногда пощипывает. Вот и все. Она не понимает меня. Что-то иногда, в моменты самой-самой моей откровенности, промелькнет у нее… Что-то похожее на сопереживание, понимание, прочувствование моей души… Вот-вот она постигнет суть моей души… Но дальше этого «вот-вот» не идет. Вскоре у нее наступает в сознании как бы сброс, она, внимательно выслушав, встает, начинает активно чем-то заниматься, что-то делать, ходить, хлопать тумбочками, дверями и… И вскоре мне приготовлен отличный совет. Все на месте, все на полочках. Она уже знает, как мне поступать, куда идти, как и с какой ноги вставать. Словом, становится скучно, но уверенно.

А вчера мы поссорились. Она опять стала меня учить, а я ей сказала, что всему не научишься и «если бы знать»… А она стала говорить, что всегда надо знать, иначе это похоже на слабоумие… Мы поссорились. Она жестокая, Нинка, но я ей благодарна. Мы поссорились, она пошла и принесла тот самый пакет, в котором…

Я посмотрела на часы… Теперь, кажется, все.

Уже нет совсем времени что-то еще сказать Вам, милый мой Владлен Никитич! Скоро, через сорок три минуты, я сяду в поезд и поеду спиной к Вам в Ханты-Мансийский национальный округ. На поезде. А потом пересяду на пароход и поплыву, опять же спиной к Вам, по Ханты-Мансийскому национальному округу, в поселок Жунжыгдэ. И стану там завучем, грозой двоечников и разгильдяев, и буду преподавать математику и еще почему-то физкультуру… С моим-то ростом, с моим голосом? С тридцать четвертым размером ноги?

Я плачу, милый мой, ненаглядный мой, недостижимый мой… Плачу сейчас и смотрю на себя в зеркало. Да? Да? И так было всегда? Во все века? Со всеми, кто очень далек от совершенства? Дружить, значит, со мной можно, а любить нельзя? И весь курс чертовски любил сидеть у меня в комнате. Все эти пять лет. И дважды переизбирали меня старостой. Все только и делали, что целыми днями торчали у меня… И я была для них почти что мамой, потому что была старше. Всего лишь на год. И вот все сегодня обещали прийти провожать. Придут. Потому что любят меня, как старшую, добрую, строгую сестру, как мать, как… Что ж… Со мной можно дружить, слушать моих советов. А любить нужно других, тех, у которых, простите, бюст до подбородка и мягкие пухлые цепкие ручки… И все-таки я жалею, что Вы так и не узнали меня, не увидели, не рассмотрели. А вдруг. Вдруг! Умоляю Вас — не лишайте меня этой последней маленькой надежды! Потому что всякий больной надеется на исцеление. Но неужели все дело в том, что я покупаю одежду в «Детском мире», все дело в том, что у меня нет тела?! Разве главное тело? Для человека разумного? Для «хомо сапиенса»?! Разве это главное?! Неужели плохо то, что я наизусть знаю главы из «Евгения Онегина»? И говорю по-английски, и рисую, и пишу маслом, и помню почти всю таблицу логарифмов наизусть. Разве плохо, что я люблю Вас больше жизни собственной? Но почему? Это, кажется, мое уже третье «почему». Я уже в третий раз задаю Вам этот вопрос, а Вы все молчите… Так что мое письмо можно назвать примерно так: «Письмо о трех «почему»… Сейчас. Встану, сделаю несколько глубоких вдохов. Арик меня научил этим глубоким вдохам. Арик…

Я плачу опять, Владлен Никитич. Как последняя на земле корова. Помните? У древних греков есть легенда о корове. И назвали они ее Ио. И гнал ее слепень страшный по всей земле. Жалил. Так вот и я. Уже не зачеркиваю, хотя, честное слово, вижу, что все это высокопарщина и бред и… И вся эта плаксивость, вся сердцещипательность и сентиментальность девицы двадцати трех лет. Двадцать четыре мне будет скоро. Осенью. И как бы все это ни было жестоко, но в этом письме я назову все вещи своими именами. Зачем? Да чтобы знали! И может быть, Вам все это поможет не витать там где-то, в облаках, а спуститься и посмотреть в зал: кто и какими глазами на Вас смотрит. Когда Вас обсыпают черными лепестками роз. Из полиэтиленого мешочка. Так вот: мне двадцать три, и никому я не нужна, потому что я не нужна Вам. А жизнь, может быть, на целую треть прошла. А может быть, наполовину прошла… И вечно я была какой-то хорошисткой. Смышленым ребенком, отличницей в классе, а потом отличницей-студенткой матфака, а потом ленинской стипендианткой. И даже донором. Ах, как все хорошо! Впереди любимая работа. И здесь меня любили, и родители во мне души не чаяли, и провожать меня сегодня будут под песни и гитары… И обязательно что-нибудь придумают. А потом в Жунжыгдэ станут уважать и ценить и… И так хочется от всего этого зарыться, спрятаться, чтобы никто никогда не нашел. Нет, никакая я не пессимистка, а может быть, и, скорее всего, наоборот. Но просто я чувствую, как меня потихоньку уходит. Меня становится меньше. И это чувство не объяснить словами. Вот была я до этого письма одна, а потом написала его — и что-то ушло. ЧТО-ТО! И стало меня на самую чуть-чуточку меньше. И вот я… таю. Может быть, меня и назвали именно поэтому: Тая. Ведь это мое имя: Тая. Я родилась, росла, росла, а потом, когда выросла окончательно, сразу же начала таять.

Так что будем откровенны, милый мой Владлен Никитич… Посмотрим реальности в глаза. Спустимся в зал… Из полутьмы, где Вы читаете свой монолог, которому уже лет двести, не меньше. А Вы его читаете, шурша одеждами и отбрасывая волосы красивым движением головы назад… Будем откровенны… Иначе для чего я возрождаю второй год подряд безвозвратно ушедший эпистолярный жанр? Слушайте сюда. И смотрите мне в глаза…

Кто я? Сыриха? Старая дева? Дура? Наивная и неправильно воспитанная моими прекрасными и несовременными родителями, которые где-то на Украине день и ночь копаются в своем маленьком уютном садике и шлют мне посылочки с яблоками, грушами, настолько наивные, что даже не предполагают, что я их почти не ем, а едят их все, кому не лень. И все общежитие сначала разживляется фруктами с Украины, а потом ящичками с Украины, потому что у нас в этой комнате все из этих ящичков. И пишу я, сидя на одном, а второй положив на колени. Но я им ничего не посылаю. Не потому что я плохая дочь, а потому что появились Вы и я… Так уж устроена я, что Вы — и больше нет никого. Этой зимой в растерянности приезжал отец. Пожил, потолкался, так ничего не понял и уехал… Черт возьми, зачем же я все это Вам пишу?! Когда кончилось время и надо сказать Вам самое главное? Неужели, неужели Нинка права? Скажите — она права?

Все это она вчера выкрикнула мне в лицо. Сказала, что Вы не читали ни одного моего письма за все эти два года. Может быть, сначала одно-два из любопытства, в буфете, за чашкой кофе, между разговором с товарищем о последнем футбольном матче… А потом… Короче, Нинка была специально в т-ре и сказала, что мои письма валяются на каждом углу, в каждой урне т-ра… И читают их все, кому не лень. А вахтерше приказано Вами собирать их все вместе и выбрасывать оптом… В урну, возле т-ра. Прямо возле арки, возле моей заветной черты. Там и взяла моя Нинка все мои письма за последние полгода. Вместе с поздравительной «С Новым годом!». А эту поздравительную я писала с двадцать седьмого по тридцатое. Три черновика, потом нашла импортную поздравительную и тремя фломастерами писала Вам, писала… А Вы даже и не приоткрыли ее, пришли и пошли перевоплощаться… В кого? Из человека, это ясно… Но в кого? И эта самая вахтерша похвалила меня Нинке, сказала, что она тоже читала и у девочки, то есть у меня, отличный слог. Она заявляет об этом категорически и всегда и всем в т-ре говорила, что я обладаю великолепным слогом… Боже! Писать Вам, чтобы читала вахтерша…

Прощайте. Навсегда. Пришли Нинка и Арик. Собирают вещи. Нинка взяла с меня клятвенное обещание, что я Вам больше ни строки. А узнать она теперь может очень просто. Пойдет в т-р и посмотрит в урне возле двери, нет ли там письмеца. Из Жунжыгдэ. От Таи. Это письмо завезет Вам она, я буду сидеть в такси, и потом мы поедем на вокзал. Мы специально заказали такси на полчаса раньше, чтобы именно Вам перед сп-лем вручить. Лично в руки. А там дело Ваше, читайте — не читайте… А мы поедем на вокзал. Там будут, знаю, песни, танцы, смех. Там будет весело, потому что все мы, и я в том числе, начинаем новую и совершенно неизвестную нам жизнь. А то, что немного на губах запеклось крови, — это ничего. Ничего, Владлен Никитич. Попляшем, посмеемся, всплакнем чуть-чуточку. А потом я войду в поезд, и мы крепко поцелуемся с Ариком. И все станут шутить, что-то говорить, мол, не навечно же. Поцелуемся с ним. В губы. В третий раз в жизни. И он попросит меня быть ему верной. И я ему пообещаю, потому что они там, на Кавказе, любят верных. Они любят жениться на девушках. Там, на Кавказе. И поеду я сначала на поезде, потом на пароходе, все дальше, дальше, на север. И целых два года, пока он не закончит ин-т, буду ждать теперь его, Арика. Так уж я устроена. А думать, может быть, буду о Вас. Вполне вероятно, что мы там разыграем «Стойкого рыцаря», как я обещала Вам, вполне вероятно… А может быть, и не разыграем. И может быть, я уже не буду там, в Жунжыгдэ, играть ту, которой Вы здесь будете читать стихи. Из полутьмы. Здесь. И я не буду отвечать. Там. Из тьмы полярной ночи. Из Жунжыгдэ. А потом приедет за мной Арик и заберет меня еще дальше, к себе на Кавказ, в горы. И понесу я туда свой хороший слог и знание наизусть Онегина. С собою в сердце понесу. На Кавказ. И буду рожать ему маленьких кавказцев, которые совсем не будут похожи ни на Вас, ни на меня. Все.

Арик закуривает от третьей сигареты четвертую, дурной знак. Дальше испытывать его терпение нельзя. Будьте здоровы и не кашляйте, мой белый лебедь. Все. С приветом Тая.

Р. S. На всякий случай: Ханты-Мансийский национальный округ, поселок Урукчак, Жунжыгдэйская средняя специальная школа, Таисии Н. Завучу.

Сапончик

Как только проводница опустила подножку, он спрыгнул и быстрым шагом пошел по перрону, обгоняя пассажиров, всем своим видом показывая, что спешит, потом вдруг побежал, выскочил на привокзальную площадь, огибая сзади газетный киоск. Киоскерша тетя Даша, дом которой стоял на Народной улице, недалеко от дома Сапончика, быстро открыла окошко киоска и, чуть не вывалившись по пояс, закричала:

— Ну, как дела?

— Как сажа бела! — не поворачивая головы, ответил Сапончик и подосадовал, что не удалось проскользнуть незаметно.

Дальше, до самой скамейки в глубине парка, ему не встретился никто. Только когда вошел в парк — привязалась оса, и он опять побежал, сам не понимая отчего, скорее всего от желания скрыться, спрятаться.

Привокзальный парк Райцентра ничем не отличается от всех привокзальных парков на протяжении железной дороги, протянутой через степи, на юг. Такие же, как и везде, побеленные внизу клены, акации и пирамидальные тополя. Такие же аллеи, утоптанные, с укромными уголками, где стояли скамейки и урны, в которых мальчишки устраивали пожары. На перекрестках аллей застыли гипсовые фигурки пионеров с горном, девушек с веслом, оленей, несущихся от стаи волков. От бесчисленных подновлений и подкрашиваний «под бронзу» памятники эти вызывали удивление и оторопь.

Сапончик подбежал к статуе пионера с горном, отдаленно напоминающей пьющего «из горла» мужчину. Голова статуи крепилась на проволочном каркасе.

Сапончик, отмахиваясь от осы, сел на скамейку рядом. На скамейке были надписи: «Клыч — паскуда!», «Я здесь был. Лека. ДЕМБЕЛЬ», «Если бы ты знала, мама, что я уже на свободе!». Сапончик поставил на землю чемодан и лег. В поезде он решил, что не пойдет домой, пока не припечет жара, и самые любопытные на Народной улице не попрячутся по домам. Вскоре он задремал, а когда очнулся, то опять увидел перед собой эти надписи, вырезанные перочинным ножом, выжженные при помощи увеличительного стекла — черные глубокие ссадины, превращенные в буквы, сложившиеся в слова. Сапончик долго читал эти восклицания, на которые раньше не обращал внимания. Ему подумалось, что, пожалуй, здесь написано сокровенное и тайное, и изуродованная скамейка была свидетельницей душевных взлетов и падений.

Закурил и, пока сигарета сгорела до фильтра, смотрел в глубь парка, в одну точку. Думал: «Что-то надо делать. Сейчас надо встать, пойти, сказать маме, Ивану Иванычу, Люде, что больше он никогда не поедет, никогда. Все. Он остается здесь. Он считает, что…»

Сапончик вскочил и заходил вокруг скамейки, подходя к статуе пионера, заглядывая ему под нижнюю челюсть, куда по проволоке проскальзывали осы. Там было гнездо. «Но если честно — кто меня ждет в Райцентре? Кому я здесь нужен, кроме мамы? Неужели — никому? А кто виноват в этом? Кто виноват?»

Он взял чемодан и пошел по аллее, но, пройдя несколько шагов, остановился и застыл, глядя перед собой. Стоял и думал. Потом с такой же решительностью вернулся к скамейке, поставил чемодан, опять сел, уставился в одну точку.

Терпеть не мог в себе эту черту. Примет какое-нибудь решение, и тут же все кажется не так, и уже паника возникает оттого, что решение это показалось чепухой. Вот и теперь. Решил пойти к Иван Иванычу, директору школы, и тут же засомневался. Во-первых, сейчас его нет дома, во-вторых, еще не наступила жара и по дороге придется встретить человек десять, которым все надо объяснять, в-третьих… К Ивану Иванычу он пойдет в последнюю очередь. Или не пойдет вовсе. Он опять закурил сигарету, не заметил, как она истлела у него в руке, бросил, прижег следующую.

«Сколько раз я приезжал на этот вокзал, садился на скамейку, сколько раз? Десять? Одиннадцать? Надо прекратить эти поездки, остановиться, то есть остаться в Райцентре… Остаться? Остаться? Никогда. Она ушла, она бросила меня. Я здесь никому не нужен. Кому можно здесь объяснить, чего мне хочется, отчего я мечусь полгода перед поступлением, перед экзаменами в университет? Да, именно, только в университет, и никуда больше! И никому не собираюсь объяснять, почему именно в университет! И вот опять, опять! О, как тяжело смотреть на эту статую пионера с перешибленной глоткой, с каркасом вместо цемента… Если толкнуть ногой чемодан — он упадет. Упал. Надо бы поднять. Тяжелый. Очень тяжелый. Полный, под самую крышку — книги. Сколько я езжу с этим чемоданом? Десять лет. Уже десять. Десять. Оса летает над головой. Сначала над головой пионера, теперь над моей. Большая оса с желтыми, синими и красными полосками на брюхе. Она летает над моей головой, в которой пустота… Надо идти, надо сейчас же встать и идти…»

Неудачи в этот раз начались с самого приезда в Ленинград. Обычно он останавливался у знакомой старушки, но теперь ее не оказалось, и две ночи пришлось ночевать на вокзале. Потом ни с того ни с сего у него не взяли документы. Неправильно составлена характеристика. Сколько раз до этого приезжал — все было правильно составлено. А в этот раз неправильно! Два дня ушло на то, чтобы утрясти недоразумение. Сапончик дошел до декана. Декан оказался мужчина простой и улыбчивый. Очень даже обыкновенный человек. Такого бы Сапончик мог увидеть в Райцентре у пивной. Как всегда, Сапончик завалился на химии. Химия — это был рок для Сапончика. Казалось, сколько лет он, Сапончик, работает лаборантом в физическом кабинете, случалось ему помогать готовить и химические опыты, готовить растворы и помогать химичке Саломатиной проводить уроки. Фактически, по его просьбе, Саломатина несколько раз проходила с ним курс средней школы по органической и неорганической химии, и вот опять… Не понимал эту науку Сапончик. Где-то по сути не понимал. Как если бы человека без слуха обучали игре на инструменте, и обучили, и он даже зазубрил несложную вещь, но когда надо выступать, не повторять механически, а творить — он фальшивил. Так и Сапончик. Фальшивил. И его умело ловили молоденькие экзаменаторши на элементарном, на азах. Поймали и на этот раз. Беда Сапончика заключалась еще и в том, что он знал неизмеримо больше, чем было предусмотрено программой. Он мог рассказать многое… Ведь слушали же его ребята в авиамодельном кружке, слушали открыв рот, затаив дыхание. С ними Сапончик воспарял, слова текли возвышенно и просто, все получалось. На экзаменах в университете, куда упорно поступал Сапончик, язык прилипал к нёбу, руки болтались, как веревки, ноги мешали, любой взгляд, пристальный, изучающий, повергал Сапончика в трепет. Он чувствовал себя школяром. Шпаргалок он уже не возил, покоряясь судьбе, сам себе напоминал игрока в лотерею, который в поисках ускользающего выигрыша, разуверившись в системе выпадания чисел, ставит который раз на что угодно. И опять проигрывает.

Получив по химии двойку, Сапончик спустился в приемную комиссию, забрал документы, засунул их во внутренний карман пиджака, заколол булавкой и пошел гулять по Ленинграду. Выйдя на незнакомой остановке трамвая, он увидел театральную кассу, а на другой стороне подвальчик, на котором было написано просто и незатейливо: «Вино». Купил наугад билеты в цирк, спустился в подвальчик и в розлив, по сто граммов выпил несколько разных вин. Вина были вкусные, сладкие, темные, светлые… и дорогие. Сапончик вообще-то не пил и хмельным, как правило, не умел себя вести: его тянуло на подвиги. Походив по проспектам Ленинграда, Сапончик обнаружил, что пора было уже ехать в цирк. Но возле цирка он увидел пивную и решил попробовать ленинградского, разливного. Попробовал. Хорошо откушал. А когда во втором действии на арену выбежали лошади и понеслись под крики «алле!», Сапончик вскочил и почему-то тоже завопил: «Алле!» Голова закружилась, он полетел вниз на зрителей. Те, на кого упал он, расстроились. Однако были и другие. Они смеялись от души, показывая детям на пьяного. Сапончик от стыда даже слезу пустил, хотя плакал редко.

Итак, пребывание в Ленинграде закончилось на том, что его выводили под белы рученьки из цирка, тащили в милицию, он плакал, по кругу бегали лошади, и женщина в блестящей одежде кричала, оглушительно стукая бичом: «Алле! Алле!»

Сапончик встал, взял чемодан и пошел.

Итак, он опять был дома, опять привокзальная площадь с тремя жирными голубями посередине, опять тетя Даша сверкает налившимся глазом из-за стекол киоска. Подойдешь — сейчас же спросит, подковырнет вопросом. У нее сын остался здесь, в Райцентре, на автобазе работает. Они учились вместе, в одном классе с ее сыном. Она недолюбливала Сапончика. Ей, тете Даше, казалось, что он хочет быть не таким, как все, что он выщелкнуться желает. Специально не пошла домой, хотя в жару у нее перерыв в киоске до вечера. Осталась, зная, что он обязательно будет проходить мимо. А она тут как тут — вопросик ему. Сапончик подошел к киоску. Тетя Даша даже вспотела от ответственности момента:

— Ну, как там Ленинград?

— Ленинград стоит на болоте и каждый год опускается вниз! — оттарабанил Сапончик, разглядывая корреспонденцию. — Перенаселение. Очень много глупого народа, давят своей глупостью на землю, и она проседает.

— Да что вы говорите? — засмеялась не своим смехом тетя Даша.

— Да, да. Дураков скоро будут выселять, ясно?

— Ясно, — спокойно ответила тетя Даша.

— Журнал «Здоровье», будьте добры!

— Будем добры.

— До свидания.

— И вам счастливочки.

Сапончик пошел через площадь, стукнул ногой по асфальту, голуби ошалело взлетели и закружились над вокзалом, а тетя Даша, захлопнув жалюзи, побежала сообщать последнюю новость про школьного лаборанта и руководителя авиамодельного кружка, который опять не поступил, опять вернулся злой, нагрубил ей, педагог называется, с детьми работает!

«И здесь я умру. На этой улице. По ней меня понесут, а тетя Даша будет стоять около киоска, размазывать по лицу слезы и приговаривать: «Надорвался, сердечный, надорвался…» Вот она, улица Народная! И опять эта пыль под ногами. Какой тяжелый чемодан, в чемодане книги и сверху несвежая рубашка. А на мне свежая, новая, пусть думают, что у меня праздник, что поступил. Никто даже не смотрит, попрятались все. Жара. От этого угла до калитки семнадцать шагов. Раз, два, три, четыре… Нет. Наоборот: семнадцать, теперь уже двенадцать, одиннадцать, десять, девять, восемь… Ни одного следа около калитки. Никто ни разу не приходил сюда. Нет, вот чей-то детский след. А-а-а! Это, наверно, Мыльников прибегал. Из кружка… Семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Калитка. И еще один лишний шаг на месте, пока достаешь ключ, достал. Вот мой двор. И здесь я умру. Как много травы, весь двор зарос травой. Но почему же я стою? Надо идти. Куда? В дом или катух? Нет, это не катух, а лаборатория! Люда считает, что здесь у меня катух. Какой тяжелый чемодан. Если опущу его, значит, окончательно вернулся. Значит, распрощался с мыслью об университете. Если опущу его, значит… опустил. Все. Никогда не уеду отсюда».

Весь остаток этого дня Сапончик ходил по двору и удивлялся, как может многое измениться за неделю. Воробьи расклевали в саду вишню, яблоки в палисаднике оборвала шпана. Ветка у яблони «отчихнута». Сапончик подвязывал ветку, отвечал односложно на приветствия прохожих, отвечал хмуро, не поднимая головы.

Дом, в котором он жил, достался Сапончику от отца, бывшего директора школы.

Сапончик в часы душевных неурядиц знал одно спасение, много раз проверенное: уборка двора, сада, дома. Вот и теперь, едва переступив порог, он взял метлу и стал подметать двор, потом перебрался в палисадник. И тут обнаружил, что в палисаднике по ночам «гуляли». Он тесно прижал ветку к стволу, по краям замазал пластилином и туго перевязал авиамодельным резиновым жгутом. Вскоре на улице появился Вася Мыльников. Он стоял, молча переминаясь с ноги на ногу, пока преподаватель не обратит на него внимания.

Сапончик давным-давно уже заметил Васька, как его звали в кружке, но говорить с ним не спешил.

Васек провинился. На зональных соревнованиях в области он «запорол» модель, которую делали с декабря. Особенной вины Васька вроде бы и не было, мотор у модели забарахлил, но в ответственный момент он спасовал и проиграл воздушный бой по всем статьям. Противник отрубил ему винтом ленточку, прикрепленную к килю модели, самой лучшей модели, которую когда-либо собирал с ребятами Сапончик.

Теперь с чувством вины Васек стоял возле палисадника, глядя в спину Сапончику. С расстройства он не поехал ни в пионерский лагерь, ни к бабушке, на хутор.

Сапончик знал все или почти все про ребят, которые ходили в кружок. По первым же дням пребывания, по отношению к порученному, пусть маленькому, делу, он мог определить, будет ходить недолго мальчик или прикипит, останется. Васек был не из бабочек-однодневок. Васек учился в седьмом, в кружок ходил с третьего. Можно сказать, ветеран кружка, который шесть лет назад организовал Сапончик.

— Виктор Николаевич! — наконец выжал из себя Васек. — Здравствуйте…

Сапончику показалось, что по имени-отчеству зовут не его, а кого-то другого. Настолько он отвык, что кто-то так его называл. В школе он был обыкновенный лаборант, и его звали Витя. На улице он который год был просто Сапончик и в ранг Виктора, а тем более Виктора Николаевича никак не перебирался. Сейчас, стоя спиной к Ваську, он даже слегка растерялся.

— О-о-о, Васек! Здорово!

— Здравствуйте, — улыбался Васек. — Приехали?

— Как видишь.

Васек переминался с ноги на ногу, и только один вопрос мучил его. И Сапончик знал какой. Но не отвечал. Прикручивал резиновым фалом ветку. Васек не выдержал:

— А вы уезжаете в Ленинград учиться, да?

— Как ты думаешь?

— Я? Не знаю…

— А чего бы хотелось тебе? Чтобы поступил или нет?

— Честно?

— О чем разговор…

— Чтобы «нет».

— Радуйся тогда.

— Не поступили?!

— Не кричи так.

Васек подпрыгнул, весело замахал руками, закричал:

— Ур-р-ра! Не поступил! Ур-р-ра! Не поступил!

Васек так искренне обрадовался, что Сапончик растерялся. С утра он переживал, что тетя Даша будет радоваться, и вот тоже радость — но какие они разные, как отличаются одна от другой! Захотелось разреветься, перепрыгнуть штакетник, обнять этого Васька, расцеловать.

— Тише, Мыльников! — строго сказал Сапончик, изобразив на лице досаду, даже гнев.

Но Васька не проведешь. Слишком хорошо знал он Сапончика.

— Значит, возвращаетесь?

— Посмотрим, Мыльников.

— Ур-ра! Ур-ра! — Васек побежал вверх по Народной, отбежал метров сто, остановился, закричал: — Я к ребятам побегу… скажу… хорошо?

— Беги, Мыльников, — кивнул Сапончик, и Васек припустил в гору.

В апреле произошел ряд событий в жизни Сапончика, после которых он решил уехать из Райцентра. Уехать во что бы то ни стало! Во-первых, вышла замуж его первая и единственная жена. Это в апреле.

В конце мая старшие классы выезжали на прополку. Главным был назначен Сапончик. Все было хорошо, и вдруг выяснилось, что некто Кузнецов, который был председателем трудового отряда своего класса, приписал несколько десятков метров, поэтому и класс, и он лично оказались победителями так называемой трудовой недели. Раскопал все это Сапончик, он же и предал огласке. В результате чего награда за первое место — путешествие на автобусе в область — досталась другому классу. Но отец Кузнецова — шишка в масштабе Райцентра. За обман и подлог сынку ничего не было. Но огласка незавидного поступка малолетнего прохиндея конечно же не могла понравиться отцу. Был какой-то звонок из роно, мол, Сапончик Виктор Николаевич, не имея надлежащего образования, руководит кружком юных авиамоделистов и получает заработную плату.

Кружок был организован Сапончиком на общественных началах, и теперь получалось, что без образования он не имел права что-то там клеить и мастерить с подростками. То есть кто-то намеренно забыл, что именно этот, единственный в Райцентре кружок авиамоделистов пользовался авторитетом в области, имел грамоты, отзывы, призы ДОСААФ, что отбоя у Сапончика не было от ребят и что в школе уже был решен вопрос о том, чтобы выделить кружку новое, более просторное помещение.

Директор школы, Иван Иванович, преемник отца Сапончика, вызвал его, поведал эту банальную интрижку, пообещал, что все утрясет, но то ли нервы у Сапончика были на пределе, то ли весенний авитаминоз подействовал, да еще Люда с ее замужеством, сын Коля, который жил у ее родителей… Все вместе вдруг как-то само по себе подвело черту.

Да еще в начале июня в области были соревнования по авиамоделированию, и ни в одной дисциплине — ни в полете планера на резиномоторе, ни в «летающем крыле», ни в классе «воздушный бой» — ребята не завоевали ни одного приза. Как только Сапончик приехал с соревнований — опять был звонок. Кому-то не терпелось, кто-то сводил счеты или выслуживался.

Сапончик пришел к директору и положил на стол заявление. Он решил уйти. Уехать. Как-никак тридцать лет. Семьи нет. Работы нет. Ничего нет. Иван Иваныч положил заявление в стол, посоветовал поступать в педагогический, но Сапончик все-таки поехал в университет, хотя в педагогический от школы могли дать направление. Попала, как говорится, «шлея под хвост». И вот вернулся несолоно хлебавши.

Сапончик смотрел на убегающего счастливого Мыльникова. Если бы он знал, Мыльников, сколько за эти семь дней передумал Сапончик. На вокзале в Ленинграде ночью, в тамбурах поездов, и туда, и обратно. Ах, Мыльников, Мыльников, пчелиная твоя трудовая душа… Будет ведь из тебя толк, Васек! Да ты еще и не знаешь, Мыльников, что Виктор Николаевич приготовил для тебя, именно для тебя и таких, как ты. Дело в том, что Сапончик в пору блужданий по Ленинграду набрел на букинистический магазинчик и раскопал в журнале подробную схему очень интересной штуки! Может быть, в том самом маленьком магазинчике, когда он увидел эту схему, когда представил, вообразил, пришло и окончательно утвердилось решение вернуться назад.

Часто в Ленинграде он вспоминал их прощальный разговор с директором. Вспоминал, как Иван Иванович прямо-таки взвился, когда Сапончик сказал о Кузнецове, что это обыкновенная подлость, на которую не следовало бы ему, директору, и внимания обращать, потому что каждому в школе понятно, что он, Сапончик, поступил честно, как велит долг наставника и совесть гражданина. Директор плотно прикрыл в кабинете дверь, подошел вплотную и буквально заорал. О том, что не надо размахивать жупелом честности, прикидываться непонятым и обиженным проще простого, ловить Кузнецова на приписках дело не большого ума, а вот затащить его в авиамодельный кружок, заинтересовать — дело всей его, Виктора Николаевича, жизни, и еще о том, что он, на правах близкого друга отца, скажет ему, скажет, что пора разобраться с личной жизнью. И, наконец, реально оценивать собственные возможности, поступать заочно в педагогический, не рваться на части, не метаться, не придумывать себе трагедий…

Кричал, что дел в Райцентре столько, что и за одну жизнь Виктора Николаевича переделать не хватит… И вообще… Он, Иван Иванович, честно говоря, разочаровался в Сапончике. Это было сказано уже спокойно, тихо, вскользь. Раньше Иван Иваныч видел в нем, Викторе Николаевиче, своего преемника, думал, что, как сын настоящего российского интеллигента, Сапончик пойдет по стопам отца, и были (он сказал «были», и это потрясло Сапончика больше всего) для того все данные, а теперь, что теперь? Куда ушли все его таланты? Откуда возникла озлобленность, нетерпимость? Что это за твердолобость — десятый раз или какой там? — поступать в университет? И только потому, что его заканчивал когда-то отец? И только поэтому? Словом, после разговора с Иван Иванычем Сапончику не только оставаться в Райцентре — жить не хотелось. Директор так пробрал Сапончика, что тот не выдержал и сказал, что был у него один человек в Райцентре, и того он потерял! И тогда Иван Иваныч открыл дверь кабинета настежь, тихо сказал: «До свидания. Езжайте на все четыре стороны. Место за вами я держу до конца отпуска за свой счет: четырнадцать дней ровно. И не думайте, что вы незаменимый. Незаменимых теперь нет! Во всяком случае вы — заменимый!»

Сапончик успел глянуть ему в глаза. Но в ответ увидел спокойный и добрый взгляд. Даже в минуты гнева Иван Иваныч любил его, Сапончика.

Этим он напоминал отца. У них было врожденное чувство справедливости. И тот и другой учительствовали еще до войны, потом воевали, Иван Иваныч был в плену, и после войны отец, став директором школы, которой фактически не существовало, которую надо было построить, разыскал Иван Иваныча и помог с устройством на работу. И тот приехал. Последние годы был завучем, после смерти отца стал директором. Кроме мамы, которая жила после женитьбы Сапончика отдельно, Иван Иваныч был единственный родной в Райцентре человек. Был еще сын, была жена. Бывшая. Но ее родители приложили неимоверные усилия, чтобы не только забрать сына, но и внушить ребенку, что отец его — потерянный, странный, слишком странный человек, что мать Коли, жена Сапончика, страдает безмерно, папа мучит ее, рано или поздно он начнет мучить и его, Колю. Сыну было уже семь лет. В этом году он должен был пойти в школу. В школу, где работал Сапончик.

Закончив уборку двора, Сапончик заглянул в катух. Так называла с отвращением Люда, жена, его лабораторию. Действительно, раньше в этом сарайчике родители держали свиней, потом была столярная мастерская отца, теперь — лаборатория Сапончика. Здесь стоял маленький токарный станок, списанный и выброшенный из школьной мастерской и отремонтированный своими руками. Под потолком висели копии марок военных самолетов. Поначалу он клеил и собирал их сам. По чертежам из журнала «Техника — молодежи». Потом, когда еще был жив отец, стал срисовывать, вырезать и склеивать в различном масштабе другие военные самолеты. Немецкие, английские, американские. Позже всерьез увлекся авиамоделированием, стал заказывать по почте чертежи, двигатели. Посылки получал наложенным платежом, деньги, естественно, платил свои. Люда, жена, терпела все это недолго. До тех пор пока не стало ясно, что все, чем занимается ее муж, для нее не имеет смысла.

Сапончик привык с детства, что любые его желания и даже прихоти поддерживались и отцом и матерью, любые его фантазии и увлечения находили отклик. Он и не представлял себе, что может быть иначе. И когда однажды увидел на лаборатории замок величиной с голову — удивился, но не поверил.

Целый день просил открыть дверь. В конце концов примостился на стуле и стал вырезать пропеллер из какого-то бруска дерева. И вот этот самый пропеллер добил женушку. Терпение лопнуло. Тогда она ушла первый раз к своим родителям вместе с сыном.

Странное дело, Сапончик испытал несказанное удовлетворение. Он за эти дня четыре, пока ее не было и пока она не зашла за какими-то своими вещами (зашла-то как раз посмотреть, как он без нее), Сапончик сделал столько, сколько не делал за год. Он творил, он воспрянул духом. День и ночь работал токарный станок, горел свет. Спал к тому времени Сапончик уже здесь, в лаборатории. Он впервые собирал радиоуправляемую модель.

И не понимал, о чем это она говорит, стоя в проеме двери в катух, он не понимал, что мешает ей жить здесь, заниматься хозяйством, заниматься, в конце концов, чем-нибудь своим… Что мешает ей жить вместе с ним? Дом прекрасный, сад, постройки все новые. Это что касается хозяйства. Так или иначе, хозяйство ведет он, работает, не пьет. Полный дом книг, мама, в конце концов, ушла, оставила их жить одних. Опять же по просьбе жены, ее родственников. Ушла из дома, в котором прожила всю жизнь, ушла, почувствовала, что ее присутствие мешает невестке быть хозяйкой в доме. Мама жила у сестры, одинокой женщины.

Может быть, тогда и сделал ошибку Сапончик? Надо было настоять на том, чтобы мама жила здесь. Надо было дать почувствовать ей, что хозяин он, Сапончик, дать почувствовать мужскую руку. Но как же это? Зачем? Давать чувствовать грубую силу, власть? Не умеет он, Сапончик, всего этого. Не воспитали его так. Со стороны отца к маме было только уважение, понимание. Дома никто и никогда не повышал голоса. Почему же он должен давить Люду, топтать ее мнение на глазах у сына. Когда был жив отец, мешало то, что он вечно молчит. После смерти стала мешать и мама, ушла мама, и он, оказывается, стал не таким, каким всегда казался.

Ночами Люда рыдала, Сапончик вставал и, ничего не понимая, успокаивал ее. Но она не находила себе места. Все было не так. Ну, буквально все. И взгляд его, и жест, и уже шел разговор не о его увлечениях, лаборатории. Вопрос ставился ребром: зачем они вместе? Что их связывает? Зачем они вообще живут на свете? Какая у них цель? Какая у него цель? И вот, оказывается, она уже давным-давно все поняла. Он никчемный серенький человечек. Он неинтересный, он не обладает ни одним качеством настоящего современного мужчины. Он, Сапончик, оказывается, обладал одними только приставками «не». Она не могла понять: разлюбила его или, наоборот (надо же быть честными до конца!), может быть, никогда и не любила?! Из этого мгновенно следовал вывод, что и он тоже никогда, не любил ее. Ну, просто учились в одном классе, присмотрелись друг к другу, возникла даже какая-то обязанность перед родителями, мол, когда же? А что «когда»?! Зачем было спешить?! И что теперь делать с ребенком? (Она знала, знала, что будет у нее так в жизни!) Она насмотрелась на своих разведенных старших сестер, она не хотела! И вот, пожалуйста, все-таки случилось, случилось!.. И дальше опять следовали слезы, рыдания, потом вдруг наступал откат: она во всем начинала винить только себя, считать, что и ему, и себе, и сыну жизнь портит она, и только она. Портит своим несносным характером, своими претензиями… Но самое главное, что повергало ее в смятение, это когда она после очередной бурной ночи выходила во двор, — он, оказывается, уже все приготовил, и сыну, и ей завтрак, и уже сидел в своей лаборатории, в своем катухе, и что-то, мурлыча под нос, мастерил. Как?! И все?! Получается, что не было всех ее мук, страданий, терзаний?! Не было ночных поисков смысла жизни?! То есть он вот запросто так встал, все приготовил и опять сидит?! И даже что-то там мурлычет, оттого что у него, оказывается, все получается. А что у него получается?! Что он из себя представляет?! Какой такой он открыл закон, чтобы чувствовать себя спокойно и уверенно?! Нет, она ничего не понимает. Ни-че-го! Она знает только одно: он — рыба, он не имеет ни на что собственного мнения, он — ничтожество. Обыкновенный сын обыкновенного районного директора школы. И если отец был талантливым организатором и прекрасным педагогом, этот — дырка от бублика!

Вскоре Люда ушла во второй раз. Со скандалом, с криками, со сценами, изображающими специально для сына муки угробленной ее и его жизни. И как только она ушла, опять Сапончик работал с удовольствием, во дворе не выводились ребята, всем было дело, работа спорилась. И главное, что Сапончик был по-настоящему счастлив. То есть он вдруг открыл это для себя самого: как хорошо-то, когда ее нет рядом.

После второго раза был третий, четвертый, и продолжалось бы бесконечно, если б наконец кто-то там у нее не появился. Узнал он об этом только после того, как она подала на развод. Иск отклонили, она подала через четыре месяца опять, хотя, как выяснилось, к тому времени тот, который появился, уже успел исчезнуть. Для такого городка, как Райцентр, подобное — настоящая драма. Сапончик стал мишенью, в которую так или иначе метили попасть.

Сапончик стал посмешищем на улице Народной. По причине того, что жена его, Люда, не слишком заботилась о морали и продолжала, как говорили на местном диалекте, «давать дрозда». Все эти два года, пока Люда «хороводилась», Сапончик каждый вечер торчал у калитки ее родителей. Пытался что-то изменить. Но теща спускала на него собак, и те, выбегая, кидались к нему. Играть.

Дело в том, что собаки Сапончика любили. Все без исключения. Даже самые злые и те смолкали при виде Сапончика, опускали глаза, проходили мимо, как бы стыдясь своей свирепости. В чем дело, никто не знал, но водилось это за ним с детства. То ли он знал подход, а может, попросту не боялся и шел с такой открытой душой к собаке, что та теряла весь свой собачий характер. Бабки на Народной шептались: мол, заговоренный. Не может, в самом деле, он запросто так кататься по траве с тремя тещиными волкодавами. Собаки скулят, лижутся, Сапончик становится на колени, что-то им бормочет. И так каждый раз.

Однажды Сапончик ждал Люду, караулил и субботу, и воскресенье. Просто стоял на перекрестке и ждал. Вверх и вниз по улице у палисадников сидели старухи, смотрели на него и тоже вместе с ним ждали, чем все это кончится. Не дождались. Наступила ночь, соседи разошлись по домам, а Сапончик сел на скамейку возле ее дома. Вскоре из калитки выскочила теща и молча вытащила из-под него накладную доску от скамейки. Теперь и сидеть было негде. Постоял он, постоял и лег в траву. А вскоре и заснул. Под утро прикатила Люда на «газике». Увидев его, пнула ногой, сказала кому-то:

— А это наш местный Кулибин, хочешь познакомлю?

Сапончик лежал с закрытыми глазами, в лебеде. По щеке его ползла божья коровка. Он проснулся. Он все слышал, молчал, запрокинув за голову руки. Потом они смачно прощались, целуясь со вздохами и причитаниями. Наконец «он» укатил.

Люда подошла к Сапончику, постояла, смахнула со щеки божью коровку, зевнула, наклонилась, глянула время на его ручных часах и ушла досыпать упущенное.

Он открыл глаза и смотрел в предрассветное небо, следил за тем, как одна за другой исчезают звезды. И больше уже никогда не искал встречи с ней. Сидел дома, работал, несколько раз в неделю ходил в школу, готовил в физкабинете опыты, опять шел домой. Что-то и как-то ел в столовых, спешил на занятия в авиамодельный кружок. То, что не успевали сделать в кружке, доделывали здесь. Если кружок был закрыт, Сапончик шел в школу — он, не задумываясь, оставлял ключи кому-нибудь из ребят.

Соседи нервничали. Соседям не нравилось, что за забором гам, смех, рев микро моторчиков, перед воротами вечно тарахтят мопеды, мотоциклы, подъезжают, отъезжают. Пробовали говорить с матерью — Сапончик удивлялся: а что, собственно, мешает соседям?

Мама возвращаться не собиралась. Тетка хворала. Тетка осуждала Сапончика. Что и говорить, племяш пошел на поводу у невестки. Нет, мама не обижалась на него, просто как-то вдруг стало зябко, когда он сгребал ее вещи в чемодан, помогал перетаскивать их к тетке, убеждая, что там ей, честное слово, будет лучше, чем здесь. В конце концов ей действительно у сестры было лучше. И что бы соседи ни говорили, мама отвечала, что прописаны здесь сын, невестка и внук. А она больше сюда ни ногой. Во всяком случае, пока прописана здесь невестка.

Сапончик ходил, стоял в лаборатории, разглядывал робота, которого специально сделал для сына. Вспомнил. Когда робот пошел на Колю, а потом протянул руку и пророкотал: «Я — роб, я — роб», — с мальчиком случилась настоящая истерика, и в очередной раз прискакали ее родители «спасать» Коленьку.

Сапончик смахнул и робота, и радиостанцию в ящик, убрал, «Что же теперь делать? С чего начать? Мама ушла, жена ушла, с сыном видится раз в неделю — в субботу, с университетом покончил. Все. Вернулся. Но что делать дальше?»

Убрав в палисаднике, во дворе и лаборатории, Сапончик еще некоторое время стоял в центре двора, соображая, как и куда собрать хлам, который валяется во дворе. Поднялся в дом, вошел и словно вернулся после двадцатилетней отлучки. Ключ от кабинета отца всегда с ним. С тех пор как заметил, что из библиотеки отца стали пропадать книги, врезал замок. Тогда Сапончик не стал разбираться, кто взял: она или Коля. Просто закрыл, и все.

Сапончик открыл дверь в кабинет, сел в кресло, взял с полки первую попавшуюся книгу.

Через некоторое время понял, что не читает. Просто механически водит глазами по строчкам. Закрыл книгу, долго оглядывал полки, письменный стол, портрет Сулержицкого на стене, портреты отца и матери, свой детский портрет. Часы на стене остановлены в ту минуту, когда умер отец. Часы запылились. Вокруг часов, везде, на всех стенах кабинета, были полки с книгами до потолка. Сапончик сидел в кресле около часа. Просто сидел и смотрел на портреты, на корешки книг, на чернильный прибор, на стекло, под которым распорядок: что хотел сделать в тот день отец.

Единственное, о чем попросила мама, уходя к сестре, чтобы кабинет отца остался таким, каким был всегда. Теперь Сапончику страшно подумать, что он мог бы его отдать Людмиле. А ведь такой разговор состоялся. И если бы не мама — быть здесь Колиной спальне или стоять швейной машинке, на которой Людмила бесконечно шила и перешивала платья, пытаясь угнаться за ускользающей модой.

Как хорошо, что он не допустил ее сюда! Теперь это было единственное место, где он оставался наедине с отцом, наедине с самим собой, таким, каким он был на самом деле.

При жизни отца Сапончику приходилось держать марку. Сын учился в школе, директором которой был отец. Это обязывало. Больше того, мешало ему быть таким, каким хотелось. На многое, что позволял себе рядовой ученик, Сапончик не имел права. Это угнетало. Прошло время, и он понял, что детство его было стерильным, каким-то уж слишком чистым. Никто никогда ему в школе не дал в нос, не поссорился, не пригрозил. Его сторонились, его всегда выносили за скобки. Теперь в этом кабинете-музее он часто сидит в кресле, размышляет над тем, что всю эту мудрость, подсказанную книгами, благородство и красоту души, которую выносил Сапончик из кабинета отца, применять не так-то просто там, за дверью, а порой и невозможно. Оказывается, чтобы остаться самим собой, недостаточно было любить Людмилу. Надо было почему-то показывать ей силу — хамить, орать на нее, бить, так, кажется, она выкрикнула ему в сердцах. Вот оно что. Таким, получается у нее, должен быть современный мужчина. Как будто любовь или жестокость современного мужчины отличается от любви или жестокости Ромео или Синей Бороды. Слова, слова… Хватит думать о ней. Ушла и ушла. Вышла замуж — и на счастье. Вот только сын…

Каждый раз при воспоминании о сыне что-то екает в душе. И каждый раз он гонит от себя мысль, что мальчик воспитывается ее родителями. На свадьбе они показались вполне интеллигентными. А когда пошло нараскосяк, тут приоткрылась такая их суть, что и вспоминать не хочется.

Сапончик вышел из кабинета, замкнул его, стал ходить по дому. Почти нигде нет мебели. Плоды работы Людмилы, и ее родителей. Каких только не было ему угроз, вплоть до лишения родительских прав. Все вывезли. Осталось только то, что ей не было нужно. Комнаты пусты, стены подпирают пустые шифоньеры и разбитые скрипучие венские стулья. Полы облупились, окна зашторены. И это все, к чему он, Сапончик, пришел к тридцати годам. Помнил он, помнил то место на правой руке, куда жена пнула тогда его ногой: «А это наш местный Кулибин, хочешь познакомлю?»

Он еще побродил по пустому дому, потом решительно повернулся и вышел. «Хватит. К черту все! Сколько можно киснуть и пухнуть мыслями, как тесто в опаре! Неудача там, неудача здесь, неудача, неудача… Хватит».

Вышел из дома. Вечернее летнее солнце ударило в глаза. Он застыл в центре двора и потирал правую руку около запястья, как будто пнула Люда его недавно. Вчера. Смотрел на небо. Сказал тихо, сам себе:

— Тишина. Хорошо.

Почему-то вспомнилась фраза, брошенная одним из космонавтов сразу же после приземления в степи: «Как приятно пахнет полынь».

Сапончик стоял в центре двора, вбирая в себя тишину вечера, вспомнил, как тогда перед телевизором он обомлел от этих слов, брошенных невзначай, между делом. Суть той фразы он ощутил только сейчас: «Как приятно пахнет полынь…» Да-да-да… Может быть, для этого и живем…

Для чего для этого, он сейчас не мог объяснить, но вдруг, за целый день, за те две недели, которые показались двумя годами жизни, он вдруг ощутил в душе толчок, начало какого-то таинственного превращения. Душа его вдруг воспарила, он мог поклясться, что видел, видел, как она вырвалась из его груди и понеслась над этой пронзительной вечерней тишиной, над дальним кудахтаньем курицы, клокотанием колодца, над улицей Народной, Райцентром… Душа или это было что-то другое, но какая разница что?.. Она как волшебный дельтапланер, в поисках восходящего потока, вдруг взмыла к небесам, радостно кувыркаясь в бурлящем, прохладном и колючем вечернем воздухе, а он, Сапончик, был на том самом дельтапланере, схему которого он привез из Ленинграда, он вцепился в планку, в нахлобученном шлеме смотрел вперед, в свой четвертый десяток.

Сапончик стоял в центре двора и уже знал, что соберет, обязательно соберет дельтапланер с ребятами. Он вдруг в одно мгновение понял даже, где они проведут первые испытания этого самого дельтапланера. Он увидел выгон за кладбищем и толпу на горе, и гору, с которой он, Сапончик, взлетит. Он увидел в толпе той лица, знакомые, незнакомые, с улицы Народной, все, кого встретил в жизни, кого помнил. Все здесь: старики, старухи, переговариваются, стоят чуть поодаль, молодые и его сверстники поближе, «критически», как теперь говорят, настроенные, покуривающие, посмеивающиеся… Дети тут же, рядом, помогают, лезут. И его приближенные: кружковцы. Конструкторское бюро, мозг, костяк. Первым летит Сапончик, вторым Мыльников, потому что он — заместитель главного конструктора. И этот Мыльников уж точно, обязательно когда-нибудь поступит в университет.

Итак, разбег, толчок, еще, еще и… Он летит, он парит, разворачиваясь в сторону от домов, летит, вцепившись в планку, в мотоциклетном шлеме, вперед, вперед. Бегут под ним, что-то крича, мальчишки, падают в солончаки, хохочут, машут от радости руками, стоят, покуривая, одноклассники, обомлели все до одной молоденькие экзаменаторши, что ставили двойки по химии, разинули щербатые рты старики и старухи, бормоча: «Сатану твою мать, до чего додумалися…»

А там, там, чуть в стороне, прищурившись, стоит мама и рядом с ней Иван Иваныч. И мама, всплескивая руками, что-то говорит Иван Иванычу. А тот смеется, даже отсюда видно, что он смеется. И хорошо, и жаль, что нет здесь, на выгоне, Кузнецовых, нет жены его бывшей с родственниками-оборотнями, и грустно, что нет среди милых детских лиц сына его, семилетнего Коли. Нет, его не пустили оборотни на выгон. Все переиначили, вывернули, убедили: незачем. А вот тетя Даша стоит, и даже отсюда видно, что завидует. Покрылась вся испариной, напряглась, словно кочергу проглотила. А ну ее, пусть…

Он улетал в свой четвертый десяток. Он сжег за собой мосты и вошел в этот десяток один, словно народившись заново… Один? Нет, не правда…

Вот они стоят у ворот, и Мыльников впереди. Это он их привел, Мыльников. Когда же они вошли? Сапончик даже и не заметил… Стоят, загорелые, белозубые, босоногие, прищурились, над ним, что ли, смеются? Еще бы! Учитель застыл в центре двора и, открыв рот, вперился в небо… Одно слово — Сапончик. Но что это? Что сказали они? Или ему послышалось?!

— Здравствуйте, Виктор Николаевич! А мы вас ждали!

Улица Народная

И через пятнадцать лет война оставила в Райцентре след.

Яковлевна, Федькина бабка, рассказывала, что когда бомбили мукомольный завод, то горел он ровно три дня. Погасить не могли. Фашисты регулярно сбрасывали с самолетов фугаски. Соседка Шандыбиха, рассказывала бабка, пришла с мукомольного в исподнем, сняв с себя платье и насыпав в него муки. Так и шла через Райцентр в трусах, счастливая: есть теперь чем кормить детишек.

И через пятнадцать лет война входила в Федьку и Никиту рассказами старух, обрывками воспоминаний, внезапными слезами.

Вдруг ни с того ни с сего громко вечером перед воротами на скамейке восклицала соседская бабка:

— А помнишь, Яковлевна, как Любка карточки замыла? Ну да! Блузку-то застирала, да и замыла карточки! Ой слезы горькие! А у нее четверо!

Какие карточки? И Федька приставал к бабке, сгорая от любопытства, что такое карточки… Как понять, что такое голод? Жмых, крапива, баланда, затирка, хлеб с отрубями, как понять «пухли в Ленинграде» от голода? Как это пухли? Пухнуть можно от жратвы! С жиру беситься! Но пухнуть от голода?!

Год назад Федька с Никитой решили проверить себя и слазить ночью на кладбище. Придумал это конечно же Федька — умопомрачительный фантазер.

Старое кладбище было на краю Народной улицы, возле самого выгона. Там, на выгоне, еще в революцию расстреливали красных партизан, и ходить по нему было страшно.

Пробираясь вглубь по дорожке, ровной и когда-то покрытой брусчаткой, они жались друг к дружке, поближе к фонарику, подальше от репейников, цепляющих за штаны. Над головами шумели пирамидальные тополя, самые высокие во всем Райцентре.

Долго тогда лазали по кладбищу Федька и Никита и в дальнем углу наткнулись на аккуратные ровненькие дорожки, ухоженные и расчищенные, с одинаковыми, метра через полтора, памятниками, на которых было написано не по-нашему.

Потом, после того как Федька замучил бабку расспросами, рассказала она, что во вторую мировую в плен под Узловой попало много итальянцев, румынов, немцев. В сорок третьем многие, кто попал в Сталинградский котел, приволоклись сюда, в Райцентр. Немцы держались особняком, румыны с итальянцами вперемежку. Больше всего почему-то было румынов. Немцев погнали дальше, итальянцев в соседний с Райцентром городок, а румыны остались.

Тяжелая была та зима для военнопленных. Многие остались здесь, на этом кладбище. Не знали они, что такое морозы, когда налету замерзали птицы, когда ослабевший человек падал и уже не поднимался.

Многое рассказала Яковлевна… И то, что несли бабы русские румынам молоко, картошечку, отдавали старые мужнины штаны и фуфайки, делились с «завоевателями» чем самим «бог послал»… И лежали теперь румыны среди российских солончаков, посреди Райцентра, самого-самого центра рая. Много лет спустя из области, с Узловой, подкатил автобус и молчаливые люди пошли в глубь кладбища, наступая на тени от пирамидальных тополей. Разбрелись, стояли, читали, тихо переговаривались на своем, румынском. Пожилые люди в маленьких разноцветных шляпках, в рубашках-безрукавках поднимали головы вверх, утираясь платками, глядя на палящее и, может быть, уже знакомое райцентровское солнце.

Жизнь на улице Народной шла своим чередом, подрастали Федька с Никитой, помирали старики, шли в армию и возвращались парни, играли свадьбы… Сидели тогда ребята со всей улицы на воротах, качались, видели, что за столами всем управляют старухи. Конечно же им не приходило в голову: а где же мужчины, где старики? Мальчишек, к примеру, было пруд пруди, парней поменьше, мужчин за сорок — по пальцам пересчитать. После пятидесяти — почти одни женщины. Теперь стариков на Народной осталось двое — дед Степан и Михалыч. И оба были калеки, изувеченные на второй мировой. Хромые на разные ноги. Дед Степан потерял на Волховском фронте правую, Михалыч под конец войны, в Чехословакии. Дед Степан контуженый и весь колотится из стороны в сторону. Михалыч — старик потверже, меньше ростом, подобрее. Кстати, Федька и Никита не могли уяснить себе, как это дед Степан и Михалыч ноги «потеряли». Лет до шести мучил вопрос, как можно потерять то, что из тебя выросло, попробуй оторви ногу или руку! Непонятно.

Однажды у Никиты резали свинью, та вырвалась и побежала вдоль забора с окровавленной глоткой мимо мужиков и все норовила юркнуть обратно в базок. Свинья кричала, призывая на помощь хозяина, принесшего ее домой еще поросеночком. А хозяин, отец Никиты, сбегал в дом за ружьем и всадил ей в белый лоб пару жаканов. Вот тогда они оба, Федька и Никита, по-другому увидели отца Никиты, мужиков и себя. Они впервые осознали смерть в ее простоте. Но как дед Степан и Михалыч потеряли ноги? Как они ходят с этими дрючками, чем они их привязывают, к чему? Все это волновало и требовало ответа.

И Федька предложил посмотреть, как бабка Мотька, жена деда Степана, будет купать старика. Залегли в лопухах. Дед Степан сидел в центре двора на солнышке, грелся. Бабка готовила купанье.

Дед Степан, подергиваясь от налетающего ветерка, блуждал взглядом вслед за курицей, говорил:

— Да-а-а, плохо ты несешься, подруга.

— Долго тебя ждать? — спросила бабка.

— Эт какая-то страсть с курями! — сказал дед, встал, подправил протез, прокрашенный под цвет тела, и поковылял к корыту, выговаривая курице: — Вот эта подруга — одно загляденье, а ты дождешься…

— Давай-давай… — сказала бабка. — Будешь теперь одно и то же! Не сюда, а сюда садись!

Федька и Никита смотрели, как осторожно и властно бабка Мотька раздевала деда Степана, как помогала опуститься в корыто, намыливала голову и сливала потом из корчажки, осторожно сливала: не горячо ли?

Не знали они тогда, что в войну дед Степан перенес девять операций, и три последние без наркоза, что ранение у него было в щиколотку, а отрезали под самое-самое, не знали они гнусавого нерусского слова «гангрена» и то, как не приехал домой после госпиталя дед Степан. Потом пришло письмо из города Омска, писал, что с ним произошло несчастье, и теперь он никому не нужен, «калика», но ее отпускает и «не будет против, если она… с кем угодно, потому что оно, конечно, понятно…». Не знали они, что поехала бабка в город Омск, и разыскала его там по адресу на штемпеле письма, и нашла его уже в семье, где он жил у многодетной вдовы, которая была старше его чуть ли не вдвое. Бабка Мотька забрала его оттуда. Как забрала, как вырвала, выцарапала — этого даже Яковлевна, Федькина бабка, не знала, а она-то была на Народной памятью ее.

Лежали в лопухах Федька и Никита, наблюдали. Присматривались.

Несколько дней назад они решили попугать девчат, возвращающихся с танцев. Для этого в тыкве проколупали дырки и изнутри вставили свечку. Жутко горели глаза, страшно светилась тыква. С дикими криками хотели они выскочить из-за угла, поставив тыкву на шест… Как вдруг на плечи им легли руки деда Степана, общественного инспектора.

Тыкву он забрал, родителям сказал.

Все. Терпение лопнуло. Теперь лежали, смотрели, обдумывали, чего ему устроить.

— Куда ты льешь? — спрашивал дед, закрыв глаза, мыло щипало, и он начинал дергаться.

— На голову, — спокойно отвечала бабка Мотька.

— Вот сюды лей, а не сюды! Где мыло?

— Вот мыло. На.

— Нет здесь никакого мыла! Нет!

Бабка наконец подняла его в корыте с зажмуренными глазами. Дед стоял на одной ноге, раскинув руки в стороны, как аист. Бабка побежала с корчажкой за дождевой водой, которой обычно обливала всегда после купания, она сделала в сторону несколько шагов, весело крича:

— Стой, черт одноногий! Не шелохайся! Нет спасу от тебя!

Дед стоял молча. Терпел. На Федьку и Никиту глянула спиной уродливая его нагота.

Опять тихо, неслышно подошла и посмотрела в упор через штакетник война.

Этой же ночью Федька и Никита взяли катушку суровых ниток, огромную булавку и картошку.

Операцию решили проводить с улицы. Комната, где спят дед с бабкой, по их предположениям, должна была находиться с этой стороны. Осторожно подлезли через палисадник к дому, воткнули булавку повыше окна, к ней привязали на короткой нитке картошку, к картошке длинную нитку — метров двадцать. Сели в кустах напротив и, оттягивая нитку, стучали в окно до тех пор, пока не вспыхнул свет в комнатах. В открытую форточку высунулась голова деда Степана. Ребята ни живые ни мертвые оцепенели. Дед Степан глянул вверх, сказал:

— Вёдра. Погодка завтра добрая будет. Эт хорошо!

Свет погас. Федька опять потянул за нитку. Свет больше не зажигался. Громыхнула во дворе дверь. Федька с силой потянул на себя нитку, вырвал булавку вместе с картошкой и смотал. Стукнула щеколда калитки.

— Бежим, — рванулся Никита.

— Сиди, — прошептал Федька. — Посмотрим.

Федька хотя и был на голову меньше Никиты, но в самых тяжелых положениях, в которых оказывались ребята, Федька всегда сохранял присутствие духа и здравый смысл. Никита уже трясся от страха, когда за ворота вышла бабка Мотька. В ночной рубашке, поверх которой была накинута фуфайка. Постояла, засунув руки, в карманы, глянула вдоль по улице, потом вверх, на небо.

— Тишина, — сказала бабка, прислонилась к палисаднику, тряхнула по-девичьи распущенными волосами и сказала: — Степан.

— Че? — отозвался дед, выглядывая через форточку. — Че ты там бурчишь?

— Зачевокал… Кочет…

— Че?

Бабка повернула голову в сторону форточки, помолчала, опять повторила:

— Степан… Тишина, говорю, какая… Страсть…

— Ага… Ежели хулиганов переловить — вот тебе и тишина!..

Дед исправно нес на себе бремя общественного инспектора.

— Э-э-ха-ха! — вздохнула бабка, отлепилась от палисадника и вошла во двор.

Вскоре Федька опять перелез через штакетник и ловко, можно сказать мастерски, воткнул булавку в другое окно.

— Ой, Федь, попадет нам, — шептал Никита. — Попухнем мы с тобой.

— Не попухнем, — голосом бывалого налетчика шептал Федька. — Только не трясись, как цуцик.

Опять стукнула картошка, громко, гулко, кажется, слышно ее было во всем Райцентре. Громыхнула калитка, бабка Мотька вышла теперь с палкой в руке, остановилась возле самых кустов, где сидели ребята. Застыла, не двигаясь.

— Слухай, дед, а не черти стучат к нам, а?

— Нет, не черти, — сказал дед, высунувшись из форточки чуть ли не по пояс.

— А кто ж это?

— Хулиганы.

— Какие хулиганы?

— Так я думаю, Никита с Федькой, кто ж еще может быть. Ты, бабка, пошуруди вот в этих кустах.

— Да там ничего нет… Наверно, черти мучат нас…

— А ты ткни, ткни дрючком! Может, кто и вылезет оттуда.

В следующую секунду с диким ревом из кустов выскочил Никита и, оглашая окрестности, понесся по Народной. И все-таки бабка Мотька успела огреть его палкой.

— Теть Моть, теть Моть, — верещал Никита. — Не буду больше!

— Добре ты его огрела, а теперь следующего давай.

— Думаешь, там еще один?

— Так вот же он, в кустах сидит, Федька.

Что случилось с Федькой — необъяснимо. И смех, и страх сковали его тело. Так и схватила его бабка Мотька, лежащего на земле, с зажатой в руке катушкой. И только потом, очухавшись, он стал выкручиваться. На удивление руки у бабки Мотьки оказались крепкими, как у отца.

— Волоки его сюда, паразита! — кричал дед Степан, чуть ли не выпадая из окна. — Наростили здесь хулиганья, спасу нет! Давай его сюда!

Федька, пытаясь вырваться, подтягивал ноги к животу, сучил ими, цепляясь за бабкины ноги. Но бабка внесла Федьку в дальнюю комнату, где на кровати, свесив ногу, восседал дед Степан.

— А-а-а-а! Попался! — закричал, «страшно» вращая зрачками, дед. — Ну, теперь держись!

Федька заплакал. Больше от досады, чем от испуга.

— Эт как же глаза твои бессовестные смотрят на меня, а? Как не стыдно тебе спать не давать инвалидам? Как же ты, мой сосед, которого я вынянчил на руках своих, такое варварство устраиваешь! Эт надо же додуматься, чтобы, значит, дедушку хромого да больного пугать да мучить по ночам, а? Быстро говори, кто был с тобой? Говори!

— Не скажу-у-у! — Федька размазывал слезы, но присутствия духа не терял.

— Не скажешь? Бабка, ты слыхала, чего он говорит?

— Слыхала.

— Так я тебя сейчас арестую, посажу в чулан, кормить не буду, пока не скажешь, кто был с тобой… Говори, кто был с тобой!

— Да кто-кто, — сказала бабка. — Никита был, кто ж еще?

— Никита был? Говори!

— Не помню-у-у.

— Видела, кого тут пригрели по соседству? Змея пригрели. — Дед подмигнул бабке.

— Ладно, хватит тебе, тоже меры не знаешь, — сказала бабка, садясь на вторую постель, у другой стенки. — Его, наверное, мать вон ищет…

— Будешь или нет? — Дед спрашивал Федьку строго, сотрясая в такт словам контуженой головой.

Федька молчал.

— Я несу, что ль? — сказала бабка.

— Неси.

Дед посмотрел в упор на Федьку, и тот перепугался в первый раз за этот вечер. Он подумал, что сейчас внесут какое-то страшное орудие пыток, про которые он читал в книжках. Но на удивление бабка внесла из другой комнаты костюм и атласную коробку, большую и мягкую.

— Добрые глаза имеешь? — грозно спросил дед.

Федька кивнул.

— Подвигайся. Ближе-ближе, не бойсь, не укушу.

Федька подвинулся.

— Слушай сюда. — Дед подтащил, не вставая, сильными руками стол к кровати, бросил на него пиджак, раскрыл коробку и высыпал пару пригоршней орденов и медалей: — Видишь, железа сколько… А ноги нет.

Дед Степан смотрел на медаль всего несколько мгновений, но Федька увидел в его глазах что-то, отчего и тогда, и многие годы спустя ему становилось не по себе. И опять, еще одним взглядом война вошла Федьке в душу, вошла, чтобы поселиться там навсегда. Дед зажевал губами, сказал:

— Такая вот история…

Потом положил здоровенные свои руки на стол, разгладил кучу так, словно в сите зерно разровнял, искал полову, да так и не нашел. Смотрел, молчал. Потом заскрипел:

— Слушай сюда… Все это железо надо развесить. Вишь, бабка подарок мне сделала — костюм купила. На кой он мне черт сдался.

— Э-э-ха-ха-ха… — не открывая глаз, сказала бабка. Она уже лежала на кровати возле другой стенки. — Ну выброси ты его, только не грызи…

— А я чего разве сказал? — удивленно посмотрел дед на бабку. — Ну купила и купила… — И, помолчав, добавил: — А можно было и не покупать.

— Господи боже ж ты мой, что это за человек! — перевернулась на бок бабка, укрываясь одеялом. — И где ты только сил матиться берешь?

— Слушай сюда… — Дед строго посмотрел на Федьку. — Медали на вот эту сторону повесишь, ордена на вот эту. Дырки для орденов я сам проколю… Я, вишь, слепнуть начинаю… Подвинься ближе… Так хорошо или к лацкану левее?

Дед щурился, отодвигал голову назад, кривился лицом, изображавшим невыразимую муку. Бабка стала посапывать; дед смотрел на пиджак и медали как на карту предстоящего сражения.

— Мануфактуру не рвать! Медали надо так развесить, чтоб они, понимаешь, по шлеечке, по шлеечке! И чтоб дырок — ни-ни! Потому что случись со мной — она костюм не продаст! Кому он нужен дырявый? А он что — даровой, думаешь? Сто двадцать рублей выложила, на кой черт, непонятно… Ну ладно, ладно… — повысил голос в сторону бабки: — Молчи! Не надо было покупать.

Та с невыразимым стоном перевернулась на кровати, но не ответила. Федька и дед Степан раскладывали и прикалывали медали. До рассвета девятого мая оставалось каких-то пару часов, как вдруг бабка Мотька захрапела. Дед заговорщически подмигнул Федьке и прошептал:

— Напугаем?

— Кого? — не понял Федька.

— Кого-кого… Бабку. Чего вы там придумали — картошку! Ха! Мы знаешь, что выделывали, когда парубками на улицу ходили. Куда вам! Слушай сюда! — Дед притянул к себе Федьку и что-то горячо зашептал на ухо: — Понял?

И они заговорщически засмеялись.

Гриппа и Сычиха

Они сидят на завалинке около дома Сычихи. Опускается солнце, пора поливать огороды.

Сычиха — маленькая, сухая, лет под семьдесят старуха, с лицом кирпичного цвета и морщинами вокруг рта. Агриппина, попросту Гриппа, — толстая, дебелая, с тяжелым дыханием и опухшими ногами. Фамилия Гриппы — Краснова, и ей она подходит: когда поет, то краснеет и закрывает глаза. Сычиха, по паспорту Прасковья Сыч, не поет. Сидит на завалинке, поджав под себя кривоватые ноги, слушает Гриппу, молчит. Сычиха в последнее время возненавидела молодоженов, что купили по соседству дом. Возненавидела тайно, и об этом не знает никто. Даже Гриппа, сетующая на базарные цены, на мышей, что не дают ей ночами спать.

Началось с того, что весной собака молодых разрыла под забором Сычихи яму. Она сказала им, молодоженам, но они ничего не сделали: стал таять снег, вода через яму пошла на огород Сычихи и затопила его. Прасковья Сыч перемолчала, но злобу затаила: так она устроена, не может забыть ни одной обиды.

Вот сейчас сидит и думает, что и раньше семья молодых вызывала у нее смутную тревогу, но такого паскудства не ожидала…

Гриппа по-прежнему рассказывает о ценах на базаре, о донимающих ее мышах. Сычиха косо поглядывает на калитку молодых, свежевыкрашенную, с новым желтым цветком наверху. Она ждет, когда молодые выйдут. Они куда-то собираются. Днем Сычиха подглядывала сквозь щель в заборе, а молодая мылась. Она и щель эту специально проделала — следить за соседями, чтобы они еще чего не выкинули. Днем она принесла табуретку и смотрела, держась за штакетник, на молодую. А та вытирала живот, и у нее тряслись полные белые груди. Потом пришел он, кучерявый и весь в веснушках. Молодые сели обедать, и Сычихе тоже захотелось есть: побежала в кухню, наскоро, давясь, попихала в рот чего попадя — и опять к забору.

Соседи смеялись. Дима, их сын, что-то лопотал, а они смотрели на него и смеялись. Сычиха возненавидела их за этот смех еще больше, возненавидела до звона в ушах. Глаза ее мигали, узились, морщины бежали по лицу. Она сидела, прижавшись к забору до тех пор, пока Гриппа не позвала ее с улицы. Уже вечерело и пора было посидеть, обсудить случившееся, за день.

Теперь Гриппа рассказывает о сыне, о том, что он пишет, но Сычиха знает: все это неправда, на самом деле, как говорит почтальонша Шура: «Сын пишет один раз в год или ни разу в пять лет». Вся улица знает, что сыну Гриппы за пятьдесят, что он сидел по тюрьмам за воровство много раз, но теперь вроде остепенился, где-то на Севере нашел жену и живет там.

Сычиха и этому не верит, что Иван, мог перестать воровать. Она его хорошо помнит и скорее поверит в то, что его посадили пожизненно. Россказни все это, мол, женился, жена красавица, двое детей! Россказни… Надоело слушать Гриппу до чертиков, но больше с ней никто не разговаривает, разве что почтальонша Шура.

Гриппу в районе знают все. Когда она болеет — а болеет в последнее время часто, — со всех улиц к ней слетаются старухи, несут медку и трав, настойки и разносолы. К Сычихе не заходит никто — только одна Гриппа. Осенью Гриппа пускает к себе двух девочек из медучилища, берет с них по десять рублей в месяц, и целый год около ее калитки вертятся ребята на мотоциклах.

Тридцать рублей для Гриппы — половина пенсии за мужа, умершего намного раньше, чем у Сычихи. У Прасковьи муж умер год назад, но денег за него она не получает. Они разошлись за два года до его смерти, и она ненавидит его за то, что прожила с ним всю жизнь, а деньги получает другая.

Мужнина вдова живет здесь же, в Райцентре, на соседней улице, и боится встречаться с Сычихой — всегда переходит на другую сторону, когда видит ее.

Гриппа перехватила руки на большом животе, обтерла рот уголком платка и начала говорить про мышей и цены по второму разу. Сычиха вспоминает, как молодая стояла в корыте, вытирала голову и вдруг покачнулась, выбросила из корыта на землю ногу и вскрикнула: «А-а-ах!» — как дитя, тоненьким голоском.

— Вот они пошли! Гля! Гля! — шепчет скорее себе, чем Гриппе, Сычиха.

Гриппа смотрит на молодых, на мальчика, которого они ведут между собой, на нее — белую и тугую, на него — крепкого и кучерявого. Молодые уходят, огибают лужи, поднимают ребенка за руки, переносят через грязь, и молодая то и дело поправляет на спине платье.

— Хорошие ребята, — вздыхает Гриппа, — и мальчик у них хороший, кроткий, востроглазый.

— Дура ты, Грипка! — вырывается у Сычихи.

— Чего? — поворачивает большие навыкате глаза Гриппа. — Чего дура-то?

— Ничего, — бормочет Сычиха. — Пойдем поужинаем.

— Да еще рано, — тяжело встает со скамейки Гриппа.

— Пойдем, пойдем, ничего не рано. Пока разогреем, пока на стол поставим — глядишь, и пора уже.

Они идут в летнюю кухню к Сычихе, садятся за стол и пьют чай с бубликами. Они скрестили ноги под столом и посапывают, молча отпивая по глотку; а в углу, у образов, горит лампада. Но перста на себя они не накладывают.

Ночью Гриппа просыпается от шуршанья мышей под половицей. «Вот чертяки, — думает она, — надо купить мышьяку и потравить их».

Надевает фуфайку и идет на двор. Уже далеко за полночь, роса упала на землю, и тропинка среди травы стала волглой. Гриппа идет медленно, внимательно вглядываясь под ноги, чтобы не наступить на лягушку: не хочет их давить — жалеет. На обратном пути Гриппа поднимает голову и видит, что у Сычихи горит свет. Она останавливается, прикладывает ладонь ко лбу и долго смотрит, подперев другой рукой поясницу.

«Чего у нее свет по ночам горит?» — думает Гриппа.

Придя в хату, она ложится в постель, но заснуть не может — мыши скребут под полом. Тихо. Слышно, как в груди вздрагивает сердце.

Она думает про мальчика, которого сегодня вели молодые, вспоминает сына, у которого старшему уже восемь лет, а она его ни разу не видела.

Гриппа помнит сына таким, как этот мальчик. Давно это было. И было ли? Мыши скребутся. Сердце стучит. Светает. Первый петух прокричал. Кричит всегда не ее, а соседский. «А потом уже мой, — думает Гриппа. — Сейчас проснется и закричит». И в ту же секунду звенит, как разбитое стекло, крик ее петуха. Мысли медленно переходят с одной на другую, и теперь она уже думает про огурец, что притаился в углу грядки, и до него не достать.

«Ладно, оставлю его кормовым», — решает она. Мысли опять возвращаются к сыну.

«Сколько ему лет?»

Долго считает и получается, что пятьдесят один. У нее всегда так: один раз получается пятьдесят один, другой раз — пятьдесят четыре. Не поймешь, сколько ему лет? Она вспоминает сына и сразу же мальчика Дмитрия у молодых.

«Востроглазый и белесый, как мой Вася», — думает она.

Уже совсем рассвело, пора выпускать кур. Гриппа поднимается и долго сидит в кровати, глядя перед собой большими выпуклыми глазами. Она поднимает рубашку, угрюмо смотрит на больные водянкой ноги, потом бросает рубашку и опять — в окно. Откуда сквозняки? Внимательно осматривает стекла. Окна узкие, невысокие, замазанные глиной и неряшливо прокрашенные. Углы у стекол округлые, в две ладони. Откуда сквозняки? Нет, не из этого, а из того окна… Смотрит на другое, то еще меньше и почти все заляпано краской. Гриппа вспоминает и улыбается. Она попросила соседа покрасить окна, стол и три стула в белый цвет, сосед пришел пьяненький, стол и стулья кое-как покрасил, потом не удержался и выпил половину бутылки, которую ему в подарок приготовила Гриппа. То окно было последним. Он держался за стенку и красил, он ложился на стенку и красил, потом упал перед окном на колени, но красил. В конце концов стал ронять себе на лицо кисть, перевернул краску, тяжело вздохнул и сказал первую и последнюю фразу за тот вечер:

— Агриппина Матвеевна, я приду завтра. Честное слово, я не могу, не могу-у-у! — Он прижал руки в краске к животу и опустил голову. — Агриппина Матвеевна! Не могу. Вы же знаете: неделю как свояка схоронил. Своего лучшего друга — Сашку. Сашка был чудо парень, чудо! Не могу. Ничего не вижу!

Встал и ушел, оставив полбутылки недопитого вина. На следующий день он был пьянее, чем вчера, а потом, наверное, позабыл. Так и осталось это окно недокрашенным, а под ним белое пятно.

Гриппа улыбается и встает с кровати. Она вспоминает, как взяла на следующий день оставшееся вино и пошла ему отдать, а они с другом еще с порога, как только она шагнула во двор, закричали:

— Мы помним, мы докрасим! Вот только Сашку отплачем и придем, докрасим.

И не пришли.

Гриппа вздыхает, долго натягивает платье, набрасывает фуфайку и выходит во двор.

Вечером, расставшись с Гриппой, спать Сычиха не ложилась. Она ходила по хате и думала, как отомстить молодым. Она обдумывала способы мести, но ни на одном из них не могла остановиться. Сначала была мысль отравить собаку, но понятно, что они догадаются.

С месяц назад собака бегала около забора, а Сычиха подкралась и ударила ее половинкой кирпича. Собака подняла визг и удрала. После этого приходил Василий, сказал, что собаку посадили на цепь, и спросил, как огород.

— Что он тебе, мой огород? — ответила Сычиха. — Стоит, водой напоенный.

В тот раз, когда вода залила огород, Василий сам с лопатой спускал воду и зарывал яму, но выпороть собаку по требованию Сычихи отказался.

— У меня ребенок, — сказал он, — я не могу, чтобы он видел, как я ее буду бить. Да и не поймет она за что.

Сычиха ходит из комнаты в комнату, разглядывает чирики на ногах и трогает в задумчивости запыленные вещи. Она накручивает на палец концы распущенных волос и смотрит на свое отражение в зеркале. Она смотрит на себя и думает о мальчике Дмитрии, которого они вели сегодня за руки. Вспоминается свое. У нее, Сычихи, детей не было. До войны родить не успела, потом муж ушел на фронт, и она ждала его целых три года — муж вернулся досрочно, контуженый, и детей у них не получилось. Она так сильно хотела ребенка, что стала ходить в церковь молиться и молилась до тошноты, до головокружения.

После войны топили кизяками, и в церкви стоял дым. Она месяцами на коленях среди дыма била и била поклоны, но ребенка не было. Тогда она решила, что виной тому муж, и не простила ему. Рыдала по ночам, а днем зацеловывала на улице чужих детей. Прошло время, и она состарилась. А когда поняла, что ждать больше нечего, выгнала его. Выгнала некрасиво, на всю улицу посылая в мать-перемать, выбрасывая его вещи через забор.

Муж был человек тихий. Пошел к своей сестре, пожил-побыл у нее, потом притулился к одной вдове, и почти в пятьдесят лет родила она от него девочку. Когда вдова забеременела — Сычиха много дней не выходила на улицу. Все ходила по хате с распущенными волосами, трогала образа осторожными руками и смотрела на себя в зеркало. Потом легла лицом к стенке и не вставала больше.

Выходила ее Гриппа. Выходила не столько травами и растениями, сколько разговорами. Она говорила, заставляя Сычиху отвечать, поддакивать, давать советы, злиться на нее и даже ругаться, но здесь и закончилась Прасковья Сыч. Засохла она и стала Сычихой. Зло поселилось в ней. Она не могла смотреть людям в глаза, подолгу не выходила за ворота — только в магазин за необходимым, а то и оставалась голодной, пока Гриппа не спохватится и не принесет ей продуктов. Она перестала разговаривать с людьми, кроме Гриппы и почтальонши Шуры. Бывало, спросят у нее что-нибудь в магазине — пройдет мимо, будто не слышит, а если настоят и заставят поднять голову, глянет из-под платка холодным, как лезвие, взглядом и уйдет молча. Только стоят все и покашливают…

Она стала уходить в степь, шла, разговаривала сама с собой, кричала на кого-то, пела, ругалась с кем-то, плакала. Ночевала там же на хуторах в заброшенных хатках, а дня через три-четыре приходила вся истасканная, в соломе, грязи, опилках, но со спокойным лицом. Поговаривали на Народной: мол, стала Сычиха ворожить.

И только Гриппа, пухлотелая добрая Гриппа, приходит к ней и часами рассказывает новости, беззлобно подтрунивая над людьми, смотрит на Сычиху большими выпуклыми глазами и не понимает, что она одна-единственная, через кого злоба Сычихи проходит, как вода через сито.

Только-только вроде утряслось у Прасковьи — бывший муж умер. Пенсию отдали вдове и ее ребенку, перед смертью он с Сычихой развелся, тоже через суд, со скандалами, ославились они на весь Райцентр. Муж зарегистрировался с новой женой да и помер, не сдюжил, видать, тихоня… Поднялась следующая волна ненависти, меньшая, но опять — поднялась. Он умер, а Сычиха осталась жить, и ребенок, которого она не родила, был отмщен его смертью. Но эта, эта… Сычиха ненавидела соперницу. Вдову. Однажды она встретилась с вдовой на улице. Была зима, вечер, почти ночь. Они вышли навстречу друг другу из-за угла. Вдова растерялась и стала пятиться к забору, а Сычиха вся подобралась и, издав звериный рык, толкнула ее в грудь обеими руками, да так сильно, что та ударилась о забор и упала в сугроб. Сычиха еще что-то прокричала ей, сжимая кулаки, сама не помнила что. И, поправив платок, ушла.

Теперь ничего не остается делать, как сидеть вечерами на завалинке, слушать Гриппу, лузгать семечки и ненавидеть всех вообще. Но ненавидеть всех легче — это не донимает так, как ненависть к одному.

И вот теперь эти купили дом около Сычихи! По ночам она выходит на крыльцо, слушает, как плачет ребенок, как молодая баюкает его, как знойными летними ночами молодые ласкают, любят друг друга. И новая волна ненависти поднимается против них. Она не может смотреть в сторону их дома, не может слышать их голосов, а им, как назло, хорошеет день ото дня, им хватает всего вдосталь: Василий хорошо зарабатывает, ребенок не болеет…

— Ребенок не болеет, — шепчет Сычиха, узит глаза и смотрит в окно, которое выходит в сторону их дома. — Ребенок не болеет… — Она смотрит на образа, смотрит на лик нарисованного бога, который предал ее, не помог, оставил ее. Она смотрит ему в глаза и отводит свои. — Ребенок не болеет…

Она подходит к зеркалу и смотрит на себя, закручивая на палец распущенные волосы.

— Не болеет.

Долго разглядывает свои морщины и вдруг оскаливает рот. «Зубы еще целы, — думает она, — у Грипки повыпадали, а у меня целы». И опять закручивает на палец волосы, жует морщинистыми губами и вспоминает белые груди молодой: молодая вытирает живот, а груди трясутся. Сычиха силится вспомнить свою грудь, свое тело, свой живот, она желает увидеть в себе ту молодую Прасковью, Проську, смотрит себе в глаза и не видит в них ничего, кроме злости.

— Не болеет, — шепчет она, и морщины бегут от губ по щекам и к носу.

Через несколько дней Гриппа приходит к Сычихе. Сычиха румяная и помолодевшая, жарит картошку с луком.

— Ну вот, как раз к обеду приспела, — говорит она, не оборачиваясь.

— Слышала? — сообщает Гриппа. — Мальчика ихнева, Дмитрия, в больницу свезли.

— Да что ты?! — не поднимает над сковородкой глаз Сычиха.

— Сегодня ночью приехала «скорая» и свезла. Кричал мальчишечка: «Головка болит, головка болит!»

— А они что?

— Кто?

— Ну, эти, отец и мать?

— Я не знаю.

— А врачи?

— Не знаю ничего. Приехали, забрали, и все…

— Картошку будешь?

— Да я уж позавтракала.

Сычиха ставит на стол две тарелки, кладет деревянные ложки, режет хлеб.

— Когда увезли, ночью? — опять спрашивает она.

— Под утро ко мне Шурка прибежала, говорит, увезли.

— Сильно кричал? — с силой режет хлеб Сычиха.

— Кричал, ага: «Головка болит, головка болит…»

— А что это я не слыхала? — удивляется она и убирает нож. — Садись к столу.

Они садятся и начинают есть.

— Я, наверное, крепко спала. Я в последнее время крепко сплю.

— А чего свет по ночам жгешь? — спрашивает Гриппа.

— Сама жгу, сама и денежки плачу.

— Раньше вон не пила, не ела, впотьмах сидела…

— Раньше… Раньше и мужик мой живой был. А теперь нет его. Бог прибрал. Чайку? — спрашивает Сычиха, разглядывая рисунок на клеенке стола. — Попьешь чайку-то?

— Попью, когда угощаешь. — Гриппа подбивает рукой платок и смотрит во двор через закрытую марлей дверь. — Застудила небось. Таскают где ни попадя, по сквознякам… Сквозняки для ребенка страшнее всего. Чуть где что — сразу кашель, сопли. А почему? Потому, что сквозняки. Я вот помню, Ваня мой застудился. Мороки…

Сычиха ест, не поднимая головы от тарелки.

— Хороший у тебя аппетит, — смотрит на нее Гриппа.

Сычиха поднимает голову, смотрит на Гриппу из-под приспущенных век, потом переспрашивает:

— Что?

— Аппетит, говорю, хороший, — громче повторяет Гриппа и улыбается. — У меня одно наказание, не хочу есть, хоть убей. Не хочу!

— Убей — не хочу, — эхом вторит Сычиха.

— Чего? — улыбается Гриппа.

— Ну что ты заладила: чего и чего? Ничего!

— Да я говорю: ешь ты завидно, любо-дорого посмотреть.

— Мг, — вгрызается в мясо Сычиха. — Завтракать надо хорошо, обедать поменьше, а ужинать не надо совсем.

— А я на вечер наемся — утром и не хочу.

— Ты наоборот. Вечером не ешь, а утром ешь, — с трудом прожевывает Сычиха.

— Так не могу же, — смеется Гриппа. — Я ей говорю, что не могу, а она опять за свое. Ты что, не слышишь? Я голодной заснуть не могу. Поем сальца с хлебцем — глядишь, и заснула.

— А ты смоги, — тихо говорит Сычиха.

— Так не получается.

— Сделай, чтобы получилось. Один раз не поешь, другой раз, а потом и легче будет.

— Нет, — не соглашается Гриппа. — Я лучше и пробовать не буду. По мне, лучше плохо есть, чем силиться и из кожи лезть против жизни. Значит, мне так бог послал.

— Бог? — усмехается Сычиха. — А ты веришь в бога?

— Че ты, Прасковья?

— А так… Веришь? — еще раз в упор спрашивает Сычиха.

Гриппа молчит. Сычиха тоже молчит и, вцепившись обеими руками в скатерть, смотрит в дальний угол кухни, где под образами горит лампада.

— Сколь тебе наливать? — говорит Сычиха.

— Много не надо, — тихо отвечает Гриппа. — Я много не буду. Я, как всегда, до половины чашки.

Они замолкают и не смотрят друг на друга.

Сычиха шумно пьет чай, причмокивает, и лицо ее становится свинцовым. И морщины бегут от губ к носу всякий раз, когда она с шумом и клекотом втягивает в себя кипяток.

Через два дня Диме стало хуже. Через три дня он потерял сознание и не приходил в себя. Василий зарос щетиной и бегал в больницу с кульками, напрямик по лужам, забывая запереть калитку. Собака их разгуливала по улице, голодная, со свалявшейся шерстью. Жену положили вместе с мальчиком, и Василий целыми днями стоял под окнами больницы. На четвертый день почтальонша Шура сказала, что ребенок у молодых умирает. Хотели везти в область, но врач сказал: не надо, не довезут.

— Менингит, — сказала Шура, посмотрела торжественно на Гриппу и Сычиху сверху вниз и развела руками: — Вот так!

Ночью Сычиха пришла к Гриппе. Она долго скреблась в дверь, и Гриппе поначалу казалось, что это какие-то новые мыши завелись в доме. Она подумала: «Вот чертяки, надо купить мышьяку и потравить их» — и хотела уж было опять заснуть, как Сычиха постучала опять.

— Кто? — поднялась Гриппа на локтях, глядя в сторону двери.

— Открывай, Гриппа! Это я…

— Ты, что ль?

— Да, я…

Гриппа встала, зажгла по дороге свет и сбросила с двери крючок.

— Ты чего? — спрашивает она и, не дождавшись ответа, идет в хату, зевает, смотрит на часы, чешет под грудями и садится на кровать. — Везде одни сквозняки. Ты видишь, как я сплю? — Гриппа показывает на ватное одеяло. — Такое было когда? Такие холода в июле — с ума сойти!

Сычиха ставит на стол бутылку вишневой наливки и садится. Она молчит и, не двигаясь, смотрит на пол.

— Черти меня мучают, — пытается улыбнуться и не может.

— Чего они тебя мучают? Гони их взашей!

— А откуда я знаю чего… Давно мучают…

— Ну… Говори!

— Может, выпьем?

— Куда мне? — и Гриппа показывает на свои ноги. — Ежели мне сейчас выпить, то утром я их с места не сдвину.

В комнате повисает молчание. Гриппа смотрит на Сычиху; Сычиха — в пустоту. Тикают ходики.

— Ну, что молчишь? — тихо говорит Гриппа. — Рассказывай.

— Рассказывай… — повторяет Сычиха. Она с трудом отрывает взгляд от пола и смотрит на Гриппу. — Грешница я большая, Грипка…

— Че такое?

— Мальчика я заговорила.

— Какого мальчика?

— Ихнево мальчика… Диму заговорила, — Сычиха показывает рукой в сторону дома: молодых.

— Как заговорила?!

— Заговорила… Как заговаривают… Ой, не могу, не могу-у-у! — прорывает Сычиху, и она начинает плакать навзрыд, причитая. — Да что же это я, сука старая, наделала! Что удумала, когда стою одной ногой в могиле?! Ой, боже, боже, не могу больше с собой носить это!.. Спаси меня, господи, от муки варварской!.. Тяжело мне, ой как тяжело, Грипка!.. Не могу, не могу так больше, тяжело и нет мне смерти… Сколько лет живу?.. Всех пережила, всех схоронила — и братьев, и сестер, и мужа своего… И теперь что удумала, ведьма старая?! Ведьма я, натуральная ведьма!.. Ой, что задумала…

Гриппа быстро слезает с кровати и закрывает дверь в чулан. Сычиха уже кричит в голос, и слез у нее не видно. Она задирает голову, водит ею из стороны в сторону, бьет себя руками по затылку, трясется всем телом. Платок сползает ей на плечи, открывая растрепанные волосы. Скоро кричать уже не остается сил; она устала и тихо воет, и слезы обильно потекли из ее глаз. Волосы распустились, и кажется странным, что у таких густых, у таких блестящих волос — старое, морщинистое лицо.

Гриппа сидит на кровати и тоже плачет: тихо, без восклицаний, утираясь пододеяльником. Сычиха сморкается, вытирает лицо рукавом, и только теперь Гриппа замечает, что она во всем новом.

— А чего ты вырядилась?

Сычиха не отвечает, она не слышит вопроса, она рассуждает сама с собой:

— Кому, кому чего я сделала плохого? Почему мне печать такая? Почему?.. Зачем одному — все и слишком много всего, а другому — ничего и еще меньше? А другому — ни-че-го, ни-че-го!.. — Она опять начинает плакать. — Я, дура старая, хотела себя в милицию сдать. Все хожу, хожу вокруг милиции и думаю: а чем мой сын был бы плохим? Почему он, — показывает Сычиха на образа, — почему он не дал ему родиться?.. А ихнему дал… Чем этот хорош, а мой чем был бы плох?! Тьфу-тьфу на тебя, — плюет на образа. — Ненавижу тебя, ненавижу! Все ненавижу! Все! — визжит она и осекается.

И опять начинает рыдать, и опять волосы падают ей на лицо, закрывая его.

Гриппа тоже плачет: полные губы ее дрожат, выпуклые глаза стали красными; она быстро и часто хватает открытым ртом воздух и давно уже не смотрит на Сычиху.

Они сидят друг против друга, и каждая плачет о своем. Они сидят до самого утра, перестают выть и начинают говорить, а то опять, будто опомнившись, заходятся слезами.

Под утро, нарыдавшись вволю, Сычиха повисает на столе, уставив в пустоту маленькие круглые глазки, а Гриппа, большая и тяжелая, стоит посреди хаты, совсем не думая о сквозняках.

— У тебя нет ребеночка, и ты одна, а у меня он есть, ребеночек мой, и я тоже одна. Какая разница? — Она показывает на свои ноги: — Во смотри, таскаю эти ведра сколько лет за собой… И сын у меня есть… А разница какая? — И стоит она посередине хаты с разведенными руками, повторяя: — А разница какая? Я тоже, когда умер мой первенец… у меня потом долго не было ребеночка. Так же вот убивалась, а потом он родился, рос, вырос… И что? И я одна. Все равно одна! Так что смирись. Смирись…

Сычиха согнулась на столе, подперла лицо руками. Она молчит и смотрит в одну точку маленькими глазками.

— А как же великая правда земная? — в полузабытьи шепчет она.

— Милая, — всхлипывает опять Гриппа, — ее мы делаем! Мы, люди, делаем эту правду. Если он, Ванька, уже десять лет живет там, и не приехал ко мне, и не сподобился письма прислать, так, значит, в этом виновата великая правда? Шиш! Он виноват! Ванька виноват! И не держи на ребеночка зла — он здесь ни при чем. Не держи, смирись. Я тоже… Смирилась…

— Я уже не держу, — говорит Сычиха с сухим лицом и смотрит в стол маленькими пустыми глазками. — Я уже не держу.

— И отпусти ворожбу, коли не брешешь…

— Отпущу, Грипка, все отпущу. Ненавистная я стала, Грипка, себе постылая, миру людскому как бельмо на глазу. Нелюдь! Грипка, нелюдь… Спаси меня, Грип, страшно мне одной-то.

— А мне, Проська? Мне легче?

— Так давай вдвоем жить, Грипа… Давай, милая…

— Ты же назавтра и прогонишь меня, Проська…

— Да что ты!.. Что ты! Я…

— Ложись спать… Мы и так сколько лет вдвоем.

Они еще сидят молча. Опять в который раз первым кричит соседский, а не Гриппин петух. Они молчат, и каждая смотрит в свою точку: Гриппа в угол хаты, Сычиха в стол. Потом Гриппа встает, укрывает ее ватным одеялом и обнимает. Сычиха засыпает, и уже сквозь сон она шепчет:

— Я на него зла не держу. Он беленький такой… Хорошенький такой. Пусть живет, мальчик миленький… Я зла не держу… — и морщины бегут по ее лицу от губ к носу и по щекам.

Через день Диме стало лучше. Через месяц его выписали из больницы. Они все трое пришли из нее пешком. Они вели его между собой за руки; он шел, косолапый, маленький, с беленькой головкой, и что-то лопотал.

А на следующий день сверху пришла почтальонша Шура и сказала, что ей давно уже говорили о том, какой хороший новый молодой врач; а она, дура, не верила. И вот теперь пожалуйста — никто уж не брался вылечить, а он взял и за месяц безнадежного на ноги поставил. Гриппа кивала ей, маленькой Шуре с короткими ножками, и разводила руками. Сычиха смотрела себе под ноги, чертила по земле чириком и тоже кивала. Но невпопад.

Отец и сын

В этот год им особенно не везло. Как поедут на рыбалку, так обязательно что-нибудь забудут. Вот опять забыли прикормку, жмых. Но это еще бы ничего. Самого главного отец ни вчера, ни сегодня не сказал: ему предложили выйти на пенсию. Вчера он с расстройства после работы выпил. Остаток сегодня взял на рыбалку. Теперь сидел в лодке рядом с сыном и думал, думал.

Какая все-таки несправедливая жизнь! Воевал, строил своими руками этот цементный завод! Сорок с лишним лет отбарабанил на нем, а вчера не предупредили, не сказали ни слова, не посоветовались, привели какого-то волосатого прыщавого юнца, молодого инженера. Сказали, что, мол, пока пусть оглядится, а потом постепенно надо все дела передать ему… Какая несправедливость! У него еще столько сил! Ну и что, если шестьдесят пять лет! А если он считает, что ему на самом деле сорок?! Да он, отец, в душе моложе своего сына! Старикам, мол, пора на пенсию, но разве он старик?! Вот в газете прочитал — организм человека на сто пятьдесят лет рассчитан! Как говорится, приехали — вылезай! За него решили! Инженера!

Рядом в лодке тоже сидел «инженер» на все готовенькое, у которого вся жизнь как по маслу: школа, институт, работа не бей лежачего. Купили теперь ему машину, жениться собирается, от невест отбоя нет. Живи — не хочу!

Сын работал на том же самом цементном заводе, только не в пыльном и вечно продуваемом сквозняками цехе, как отец, а программистом на ЭВМ… Зашел как-то туда к ним отец! Стоят волосатики в халатах, посмеиваются. Чай в синем чайнике заваривают! Курят на лестнице возле теплой батареи. Именно теперь отцу все это казалось страшной несправедливостью, потому что он «от зари до зари» всю жизнь, а «они»!..

Оба, и отец, и сын, были нервные, горячие, говорили громко, руками размахивали широко. Отец отвел глаза в сторону, засвистел: «Там, где пехота не пройдет…» Туман клочьями медленно двигался от берега к берегу. Напротив, из-за чахлого степного лесочка, вставало солнце. За лодкой, далеко по степному рыжеватому пруду, тянулась крючковатая тень. В воздухе металась стая уток. Отец и сын молчали уже целый час, и это молчание становилось невыносимым.

Опять пролетали утки, опять со свистом загрохотали в камышах.

— Утки, — не выдержал сын.

— Вижу, что не гуси, — ответил отец.

— А гусей здесь нет?

— Чего? — Отец сказал таким тоном «чего», словно сын спросил не про гусей, а про аллигаторов. — Чего нет?

— Я спрашиваю, гусей здесь не водится?

Отец посмотрел на солнце, глянул в воду. Чувствовалось — оттягивает удовольствие, сказал:

— Индюков здесь нет тоже.

Помолчали.

— Не клюет, — тихо сказал сын. Чувствовал свою вину. Жмых забыл он.

Отец заерзал, но ничего не ответил. Он затаился. Ждал.

— Надо было стать под тем берегом… С той стороны, где я говорил.

— Говорить ты мастер. С памятью плоховато.

— Зато какие черви у нас! Таких червей здесь ни у кого нет! — Сын умело заглаживал свою вину.

— Здесь и так никого нет, — отрезал отец.

Действительно, на озере было пусто. Только на дальнем берегу кто-то у костра орал под гитару.

— Может, переедем… — сын замешкался, — туда?

— Куда?

— Ну, туда, к тому берегу, — сын показал рукой.

— Может, лучше домой поедем?! Чтобы людей не смешить! — сказал отец.

— Езжай, если хочешь… Я останусь.

— На чем я поеду, если ты останешься?

Сын хотел сдержаться и ответить что-нибудь другое, но не смог с собой справиться и поддел:

— На палочке верхом.

Отца передернуло. Закурили. У каждого были свои сигареты. Спички были одни. Сын прикурил и положил коробок в карман.

— Спички! — не глядя, протянул руку отец. — Давай обратно! Надо свои иметь, когда на рыбалку едешь!

Стая уток взлетела и села в камышах поближе.

— Всю рыбу разгонят, — отдав спички, сказал сын. — Надо переехать к тому берегу. Там чисто. Камышей нет.

— Там нет ни камышей, ни рыбы.

— Рыба там есть.

— Для тех, у кого есть прикормка.

— Ладно… — сплюнул в воду сын. — Ты в прошлый раз удочки забыл. Я молчал…

— Ничего! Я из ореха удилище срезал и три ведра карасиков привез!

— Три?! Двадцать три! Семь штук дохлых поймал, а прикидываешься рыбацким сейнером!

— Каким сейнером? — не понял отец. — Что ты мелешь? Языком ты мастер! Даром что инженер. Все вы там языками мастера! Только ничего не работает! Что ни купишь — все или сгорит, или сломается. Инженера!

— Инженеры!

— Инженеров на всю страну раз, два — и обчелся… А все остальные такие, как ты, инженера!

— Поедем, спрашиваю, к той стороне или нет! Какого… мы здесь эти камыши подпираем! С утками!

— Спрашиваю, спрашиваю! Как с отцом говорить стал!

— Опять начинается, да?! Опять как в прошлый раз пиджак в воду бросать будешь, нервный!

— Я не нервный! Стыдно просто, что сына такого вырастил! Перед людьми стыдно! Ехать на рыбалку и забыть прикормку — это кому рассказать!

— Ну забыл я ее, забыл, что теперь?! Что дальше?! Теперь ноги друг другу надо пооткусывать?!

— Какие ноги? — опять не понял отец.

Он часто не понимал оборотов, которые стал употреблять сын после института, и это его раздражало.

— Говорить-то тебя научили! А думать? Самому думать! Тридцать лет — «мальчонке», а он… Эх! Вот так посмотришь-посмотришь на тебя, и остается только выпить!

Отец сноровисто достал из внутреннего кармана бутылку, открыл пробку и глотнул.

— Ладно, поехали. Поехали куда глаза глядят, мне все равно! — Он перешел на драматический тон: — Рыбы сегодня все равно не будет, это точно. Я вижу: если на рыбалку собрались инженера — пиши пропало!

Он собрал удочку и стал сматывать леску. Утки взлетели и сели на то место, куда собирался переехать сын.

— Вот собаки. Они прямо туда, куда я хотел…

— А там рыбы видимо-невидимо. Уточки и слетелись, — злорадно в сторону сказал отец. — Ну что, какая у наших программистов на сегодня программа?

Отец довольно рассмеялся своей шутке. Если бы сын в эту секунду сдержался, все могло обернуться иначе. Но он не смог.

— Старый человек, а говоришь глупости… — сказал сын. — Извини уж!

Отец от неожиданности даже привстал.

— Вот и дождался! Спасибо, сын, спасибо! В ножки тебе кланяюсь!

— Сам напросился.

— Вот и дождался наконец! — Отец сел и отвернулся. Потом во второй раз достал бутылку и отхлебнул. — Да-а-а! — сказал он громко. — Вот так растишь, растишь, смотришь на свое чадо, а оно, это чадо, и говорит тебе однажды: «Ты дурак».

— Я не говорил, что ты дурак! — повысил голос сын. — Я сказал, что не надо молоть глупостей, если на рыбалку приехал!

— Ну что ж! — Отец пересел спиной к носу лодки, вставил весло в уключину, приговаривая: — Спасибо, программист! Дурак так дурак! С этим ничего не поделаешь! Поехали!

— Проехали! — тихо ответил сын. — Успокоился, нервный? — спросил он и строго посмотрел отцу в глаза. — Пить не надо. Только в лодку — сразу за стакан. Скоро на людей бросаться начнешь.

— Кого я воспитал? — взмокнув глазами, прошептал отец и сам себе ответил: — Я воспитал подлого человека. — Он снял пиджак и с силой ударил им о лодку. Утки взлетели и, кружась вдали над камышами, стали искать новое место. — Страшного человека я воспитал! Дай ему нож — убьет и глазом не моргнет!

— Моргну.

— Нет, не моргнешь!

— Ну, хватит… Надоел, одно и то же… Давай нож — посмотрим.

— На! — Отец выхватил перочинный нож, раскрыл его и протянул сыну: — На!

Сын схватился за голову руками. Отвернулся.

— Последний раз с тобой еду, — пробормотал он, вглядываясь в поплавок.

— Убейте меня лучше! — с чувством выговорил отец и закрыл в тоске глаза. — Режьте меня, инженера! Я вам завод выстроил, я жизнь свою вбил в этот завод, а вы меня давайте, давайте под зад ногой! На пенсию! Пшел!

— Да погоди орать-то! Клюет! Подсекаю! — Сын подсек, удилище изогнулось и задрожало. — Сейчас такого карася вытащу! Так! Сопротивляется! Килограмма на полтора! Давай подсак!

Отец в удивлении раскрыл глаза и увидел, что борьба была в самом разгаре.

— Не спеши, не спеши! — зашептал он. — Не тяни, не тяни!

Удилище медленно водило из стороны в сторону.

— Это не карась! — вдруг закричал отец. — Это же не карась, ты что — не видишь?!

— Конечно, вижу… Это не карась, — сказал сын. — Это кит, касатка полосатая… Специально завезли сюда, чтобы камыши грызла. Только бы под корягу, собака, не забралась! Подсак приготовил?

— Да! — Отец вытянул руку далеко за борт и застыл. — Не тяни, не тяни, — шептал он, вытаращив глаза.

Рыба сильно повела от лодки, и отец истошно закричал:

— Да не тяни же!

Гитара у костра звенеть перестала, и хриплый голос выкрикнул из-за камышей:

— Вы че там, а? Золотую рыбку зацепили? Давайте сюда ее, разбираться с ней будем!

— Че с ней разбираться, — сказал второй голос. — Зажарим, и все дела.

Оба засмеялись.

— Потрафь ей, потрафь… Губу оторвешь или крючок! — шептал отец.

— Не надо, папа, под руку со своими советами лезть! — шептал сын. — Сам маленькие крючки привязал на все удочки!

— Ничего, что маленькие, ничего! Горбатов на Медведице судака семикилограммового на вот такусенький крючочек вытащил, а ты говоришь!

— Так то судак! И на Медведице! А это же, точно тебе говорю, лещ!

— Лещ?!

— А кто это по-твоему?! Боком стал! Или под корягой! Смотри! — Сын потянул несколько раз, и стало ясно, что рыба стояла под корягой. — Глубоко здесь?

— Метров пять.

— Сколько? Откуда здесь пять метров?!

— Горбатов говорил, на этом месте пять метров! Он всегда здесь рыбачит. И коряг здесь много, говорил. Каждый раз отцепляет. Вода холодная здесь, родниковая.

— Надо в воду лезть. Отцеплять, — сказал сын, вглядываясь в глубину. — Уйдет лещ. И леску жалко. Японская.

— Эх ты, рыбак! Япона мать, — сказал отец. — К чему дело ведешь, программист?

— Раздевайся, в воду полезешь, — сказал сын, — я же не могу. Сам знаешь.

— Что же это получается?! Ты зацепил — а я в воду?!

— Ну у меня же радикулит! Защемление позвонка!

— Вот-вот! У отца в шестьдесят лет ничего нет, а сын в тридцать — калека!

— А кто виноват, папа? Кто мне на даче орал, что я малахольный, кто тот мешок на спину поднимал? А? Я виноват? Говорили тебе: давай разложим на два мешка. Вот и радуйся теперь!

Два года назад после какой-то очередной ссоры с отцом сын рванул себе на спину мешок с цементом и потом провалялся с позвоночником полтора месяца в больнице.

— Спортом надо было заниматься! А то все мамочка тебя берегла, все пичкала!

Отец стал раздеваться, разговаривая сам с собой. Ему было так легче. Он снял рубашку, скинул брюки вместе с сапогами.

— Здесь столько родников… Вода нулевая… Горбатов мне рассказывал.

— Что делать? Три метра такой лески! Да и леща упускать жалко!

— Я же говорил, что не надо отпускать, что тянуть надо! Вверх тянуть!.. А теперь вот, пожалуйста, отец, пожилой, заслуженный человек, должен в ледяную воду, как этот…

— Ладно, надоел! Не хочешь — не лезь! Никто тебя не заставляет!

— Лезь, тебе говорят! — закричал кто-то с берега, и у костра захохотали. — А ну-ка, лезь. Че стоишь, как… Ха-ха-ха-ха!

— Идиоты… Волосатики… — шептал отец, влезая в воду. — Людей-то порядочных в Райцентре осталось раз, два — и обчелся. Остальные — всякая сволочь.

Он с грохотом вывалился в воду и отплыл от лодки в противоположную от лески сторону.

— Эх! Хороша водичка! Ноль! Чистый ноль! Вот как бывает! — пустился он в рассуждения и поплыл по кругу. — Сын в лодке, а отец в воде! Вот и цена всем вам, инженерам! Отцу шестьдесят, а он как мальчик в воде… Между прочим, я в твои годы по горло… с «Дегтяревым» над головой, и попробуй утопи — под трибунал, весной, между прочим…

— Знаю. Наизусть.

— Знаете? А что ж так плохо из лодки руководите, инженера? — Он доплыл по кругу до лески и, ухватившись за нее, стал дергать.

— Папа, не тяни за леску! Там же крючок маленький!

— А-а-а-а-а! Тебя крючок интересует! А то, что отец, седой, уважаемый человек, в нулевой воде, это, значит, ничего! То, что ветеран труда, орденоносец, без пяти минут пенсионер, кочевряжится перед радикулитным программистом…

— Ну, так вылезай! Никто тебя не заставлял туда лезть!

— Как же теперь вылезать, если уже вымок?

— Ну, тогда ныряй, если вымок!

— Утопить меня хочешь?

— О боже мой!

— Не надо о боге, не надо! — Отец по-собачьи греб на месте, глядя сыну в глаза. — Я так скажу: нас вам запросто так не взять. Мы не из тех! Мы другой закалки! Нас железом жгли, топили, фосфором поливали, а мы вот, пожалуйста! Мы вам еще такое покажем, что…

— Кому это «нам» вы покажете?

— Вам, вам! Волосатикам. Так и передай всем «вашим», которые по лодкам расселись! Голыми руками нас не взять! — свирепо сказал отец, и это, отразившись от берега, вернулось обратно: «Ять, ять, ять!»

Он нырнул, и его не стало. Сын стоял в лодке с удочкой в руках. Леска была натянута, и чувствовалось, как по ней в глубине перебирают руки. Вынырнув, отец отплыл. Задыхаясь и колотя по воде руками, закричал:

— Сом! На червя взял! Вот такой кабан! Ха-ха-ха! — засмеялся и захлебнулся водой.

— Вылезай! Я тебя спасать не полезу! — испугался сын.

— И мы не полезем тоже! — закричали в восторге с берега.

— Замолчи, дуропляс! — не выдержал отец и показал из воды кулак в сторону берега. — Вот вылезу — оттаскаю тебя за патлы! Так! Пробуем еще раз!

И отец попробовал еще раз. Теперь его не стало надолго. Сын, простояв несколько секунд, бросил удочку и нырнул. В глубине произошла борьба, огромная рыба, ударив хвостом, вывернулась и пошла под лодку, потащив за собой удочку. Удилище поднялось, как большой поплавок, и уходило на середину озера, опускаясь все ниже и ниже. Потом исчезло совсем. Наконец сын вынырнул, держа отца за руку и волосы. Тот, отбиваясь, кашлял и, обморочно закатывая глаза, успевал кричать:

— Ушел! Ушел! Что ж ты! Эх ты! Инженер! Я его уже взял, я его уже держал! Как я его держал, а ты! Хлп, хлп, хлп! — Вода хлестала из глотки фонтаном, а он все повторял: — Ушел, ушел, ушел…

Сын втолкнул отца в лодку, влез сам. Лодка сильно зачерпнула, и теперь они сидели каждый на своей лавке по щиколотку в воде, в которой мокла одежда. Сын сел за весла и погреб к другому берегу, там, где стояла их машина. Скрипели уключины, бренчала у костра гитара, и ошалелые утки носились над озером, не находя себе места. Отец, сгорбившись, плакал.

Места мало надо

Под утро пошел дождь. Дед Степан поднялся, прицепил ногу и встал у окна, крякая и расстраиваясь, пока бабка Мотька не проснулась и не забурчала, чтобы тот ложился. Дед отцепил ногу, лег, но уже не спал, думал. Раз в году праздник, и вот тебе на. Дождь. Теперь попробуй поднимись в эту чертячью гору. Это не шутка.

Каждый год бывшие фронтовики Райцентра собирались на базарной площади, напротив исполкома. Раньше смотрели парад войск Н-ского гарнизона, оценивали, как идут солдатики… Теперь парадов не было. Отменили. Толклись у ворот, ходили по базару, играла бравурная музыка. Да еще 9 Мая была весенняя ярмарка. Дед Степан и Михалыч каждый год ходили на базарную площадь в День Победы.

Теперь дед Степан лежал и думал о том, что Михалыч во много раз счастливее его: полон дом внуков, правнуков, какой-то родни… А тут всю жизнь вдвоем с бабкой. Никто не виноват, одного сына родила, он получился бирюк бирюком — во все стороны из Райцентра смотрел, лишь бы только уехать. Уехал, на Узловой живет, в области. «Счастливый». А у Михалыча пятеро. Сын и дочка остались жить в Райцентре, от них и внуки, вот теперь, если сегодня внучка замуж выйдет, — правнуки пойдут. Михалыч, значит, скоро прадедом станет, а тут бы с грехом пополам дедом стать. Детей у сына не было — не хотели. Умные больно!

— Эха-ха! — заскрипел дед, сел на краю кровати, взял ногу, пристегнул к культе, пошел по комнатам, к выходу… Вышел на веранду, прислушался. Дождь, кажется, утихал.

Ну, и хорошо. Пусть свадьба без дождя будет! За навес, что делался под его руководством, он отвечает. Для свадьбы желательна погода хорошая, шутка ли сказать: сто человек. Накормить, напоить, спать уложить тех, кто с хуторов приедет.

Дед Степан и бабка Мотька были приглашены почетными шаферами. Бабку Мотьку приглашали, потому что знала старинные песни. У нее был хороший голос. Дед любил смотреть и слушать, как она поет. Это были сладостные минуты его жизни. Он тайно гордился бабкой и считал, что, если бы не характер ее мягкий, быть бы ей второй Руслановой.

Дед вернулся в комнаты, не спеша надел костюм, долго примерял галстук, пыхтел, пытаясь поставить его ровно посередине. Не получалось. Медали звенели и разбудили бабку.

— Куда ты ни свет ни заря! Семь часов еще, — громко сказала бабка из дальней комнаты.

— Семь двадцать пять, — поправил дед, — лежи… Мое дело.

— Ое-е-е-е-ей, — пробурчала бабка, — дело! Курям посыпь…

— На дворе праздник, а она с курями! Эха-ха!

Дед строго осмотрел себя с головы до ног, открыл комод, взял десять рублей двумя пятерками, потом одну отложил и закрыл комод. На веранде дед снял со специального гвоздика подковку, пристегнул ее на конец деревянной липовой ноги, протеза, и вышел во двор.

Эти подковки он делал сам. Брал кружок листовой стали, вырубал по радиусу шестью просечками, три усика загибал в одну сторону, три — в другую. Одни крепились к «ноге», другие — в землю. Вот тебе и нехитрое приспособление от грязюки или гололеда. Такие подковки он сделал Михалычу и Трофиму Сотникову, такому же инвалиду, как и они с Михалычем.

Девятого мая они втроем встречались на базарной площади. «После зимней спячки», — говорил Михалыч. Раньше, когда были помоложе, они все вместе ездили на Узловую получать протезы и полагающуюся для инвалидов обувь, войлочные и шерстяные мягкие шапочки, прокладки, чтобы культю не растирать в кровь о протезы.

Дед Степан выпустил кур, насыпал зерна, стал ждать Михалыча. Пора бы уж ему…

Дед Степан не пил, не курил и матом не ругался. Со всех сторон хороший. Михалыч попивал. Михалыч, куда ни ткни, везде с недостатком, везде трещинку найдешь. А вот любят его. Деда Степана сторонились. Сумрачно с ним. Тяжело. У деда Степана характер. Конечно, оно проще, как Михалыч, балаболкой — языком месить! Дед Степан не такой, терпеть не может пустопорожних слов, дело уважает. Дом его, двор — как картинки, хоть по телевизору показывай. Во дворе у него проложены кирпичные тропинки, катух, гараж, летняя кухня на хорошем добротном цементном фундаменте. Дом прокрашен свежей зеленой краской, ворота и забор основательные, калитка с секретом. Просто так к нему во двор не попадешь. Надо знать, что на месте, где обыкновенно во всех калитках втыкается ключ, у него секрет. Если чуть подальше в скважину просунуть палец — металлический усик. Нажал на этот усик, и калитка открывается. На Народной все знают про этот усик, и дело не в усике, а в том, что родилась задумка у деда Степана, бился он целый год, долбил внутри калитку — и все-таки сделал! И сараи, и гараж, и балалайка, что он подарил Трофиму Сотникову, сделаны его руками.

Михалыч — другое. Тот весь дома, среди ребятни. Сказки рассказывает, песни поет. Бывало, подходил к его дому дед Степан и еще издалека слышал: «Эй! Ширлих-мирлих-ширманирлих! Ширматыркин мурмуркин! Ко мне — шатия-братия!» И бежала к нему со всех ног его «шатия-братия»! У деда Степана тишина, и только куры в жаркой сонной одури по кирпичным тропинкам лапами скребут. И внешне они с Михалычем не схожи. Дед Степан кряжистый, тяжеловатый на разворот. Михалыч маленький и вертлявый. А вот с детьми у них — все наоборот.

У деда Степана сын задерганный, с плохим зрением, с каким-то дурноватым смешком. У Михалыча — один другого умнее да лучше, внучки волоокие да степенные, все как одна — нарасхват. Порода. И откуда взялась?

— Эха-ха, — дед Степан вышел за ворота.

Сверху по Народной бежали ручьи. Возле его двора ручьи отворачивали в сторону — тут он ссыпал три машины песку, и получалось, что жил на песчаном пригорке. Грязи возле ворот не было. И людей почти никогда. Что ж…

Дед вернулся в дом, взял тихо, чтобы не разбудить бабку, оставленные пять рублей из комода. На всякий случай. Михалыч разгуляется, а денег у него вечно нет. Ну, и дед Степан, как всегда на праздник, купит бутылочку, зайдут после базара, посидят вон под вишней, погутарят. А если не привести его, он возле пивной с какими-нибудь забулдыгами остаться может.

Хлопнула калитка с секретом, и вошел Михалыч. Дед Степан повел его в летнюю кухню кормить куриным бульоном. Михалыч часто столуется у деда Степана. Мотька вкусно готовит, да и скучно им двоим. Глядишь, то вечерять приходит, то в обедах «случайно» заглядывает. У него и тарелка здесь, и ложка.

— Подкрепиться перед таким рывком — первое дело, — говорил дед Степан, разливая куриный бульон. — Дорога — не ближний свет. Ты вон гля: кожа да кости, еще не дойдешь. Повалишься где-нибудь под забор, что мне делать с тобой? Такая, брат, история.

Стали есть. Дед Степан украдкой поглядывал на Михалыча, удивлялся: в чем душа держится? Костюм на нем висел, шея топорщилась — у куренка толще. А вот живет в нем дух — да! Ручки маленькие, словно детские, да и протез какой-то игрушечный. А ведь тоже — воевал, да и побольше, чем дед Степан! Пехота, вся война намоталась на ногах, и под конец миной оторвало одну.

— Эха-ха… Вперед, Михалыч?

— Вперед, Степа…

Дед Степан крепко взял под руку Михалыча, и они пошли. Михалыч повеселел после еды, разговорился. Стал толковать про свадьбу, приезжали с хуторов гости, бабы готовят, что-то успевают, в чем-то просчитались.

— Десяточку вот бабка дала, сказала, если пропью — убьет. Эт на подарок для внучки.

— Купим подарок, — сказал дед Степан.

— Нет, оно, конечно, купим! — подхватил Михалыч. — С Трофимом посоветуемся! Он плохого не подскажет.

— Придумаем, — сказал дед Степан и замолчал. О подарке-то они с Мотькой не вспомнили! Вот так история!

Поднимаясь в скользкую гору, они то и дело останавливались, тяжело дышали, и тогда дед Степан хозяйским глазом оглядывал дома, ворота, крыши. Многие он, первоклассный плотник, помогал строить, «подваживать» — поднимать на леса. Во многих дворах после зимы были выставлены пчелы в ульях, сделанных его руками.

Кроме того, что он был хороший плотник, он еще был знатный на всю область пчеловод. В иные годы перед его калиткой с секретом творилось столпотворение — машины, мотоциклы, приезжали даже из дальних колхозов. Но, в основном, конечно, частники. За советом, за практической помощью.

О пчелах дед Степан знал все. У него самого никогда не было больше десяти семей. Это считалось мало, но зачем ему? Залиться этим медом, так, что ли? Сын пчелами заниматься не желает… А им с бабкой на кой много?

Одним дед занимался с удовольствием: столярничал. Рамки и ульи, когда их еще не было в продаже, делал сам. Ульи у деда были знатные, двухкорпусные, с магазином, с прилетными досками на петельках и аккуратненькими леточками. Любовно, не спеша, как все делал в своей жизни, дед шлифовал, лачил, красил, подгонял, работал — любо-дорого смотреть. Сам на машинке строчил ватные утепления между корпусами, всю зиму напролет работал в катушке, куда одной стенкой, по его же проекту, выходила русская печка, которую бабка Мотька топила в доме. Улей, обыкновенно, он делал месяц. Конечно, это было долго.

— Нет, я по-стахановски работаю, — говорил дед, — потому как я не один, а меня — половина.

Дед Степан не преувеличивал. Зрение стало его подводить в последнее время. Мало того что хромой, так еще и слепнуть начал. Плохо. Дурные мысли мучили его этой зимой. Шел вот теперь на праздник — душа изныла в ожидании встречи со своими ребятами, ветеранами. Осторожно поддерживал под руку Михалыча, думал: «А вот он, Михалыч! Ученый, можно сказать, человек, учительствовал после войны, а вот так по правде сказать — белоручка! Делать-то ничего не может. Нет у него хватки, сноровки, а вот душа — пожалуйста тебе! Всем миром после войны, всей улицей Народной выбрали его, Михалыча, народным судьей». Деда Степана-то не выбрали! Хоть он и отстраивал многих, и даже деньгами помогал, а не выбрали! Вот что значит на виду у всего мира жить. Ничего не скроется и вспыльчивость, и нетерпимость деда Степана. И нелюдимость опять же…

Нелюдимость придумали ему… Вот Трофим Сотников сколь лет, как померла его бабка, живет один. Бобыль бобылем — а нелюдимым не считается! А он, дед Степан, нелюдим! Скажут тоже!

— Эха-ха… — проскрипел дед Степан.

— Чего ты, Степан? — тяжело отозвался Михалыч. — Задыхаешься?

— Трофима вспомнил…

Опять же вот Сотников Трофим. Вспомнил дед Степан, как они сватали его. Лет пять назад пришла им с Михалычем думка такая: женить его. А все без толку. До войны-то Сотников был, что говорится, «первым парнем на деревне», всю молодость на мостике с гармошкой да балалайкой простоял, лучших девок, собака, перепробовал, а вот умерла бабка его, и не он, а его выбирать стали. Сколько они подсылали к нему старух да молодых женщин. Не хотят. Гоношится, грубиян. Понятно, от страха и беспомощности гоношится. Одной так и сказал напрямки:

— Вы, как я понимаю, барышня, свататься пришли?

Та растерялась и кивает, глупая. Ну, он и взъелся:

— Так за мной же ничего нет! Вы разве не в курсе?! А потом характер у меня — говно. Это раз. Денег у меня не было, нет и не будет — два. Ноги-то вот с гулькин клюв — прошу полюбоваться — три! Как мужчина я, конечно, погуляю, но недолго — четыре! И вот с какой стороны не сунься ко мне — все нет и нет! Одна радость, еще спеть да сыграть могу — и то все тоскливое, волком выть на луну хочется! А ну-ка дай, Лексей, балалайку, покажу барышне, как играли ребята, пока руки да ноги за Родину на полях сражений не оставили, — и так, говорил Михалыч, заиграл, что бабенка растаяла. Но и с ней не получилось ничего. Сейчас, говорят, ходит к нему какая-то там. Шушукались бабки, мол, пьянчужка, конечно, но совестливая. Что там у них, давно не слыхать. Деньги небось потягивает из него. Да какие там деньги! Слезы горькие, а не деньги! Такая вот история…

Наконец вышли на асфальт. Дед Степан отцепил подковку, завернул в целлофановый пакет и спрятал в карман. Теперь подковка была не нужна, здесь до базара с километр по твердому. Помыли в луже выходные ботинки, те, что выдавали на Узловой как инвалидам. На двоих — одна пара. Ноги-то у них разные, Грязь соскребли и пошкандыбали дальше. Шли молча, вразнобой. На два шага деда Степана Михалыч три своих делал шажка. Один — золотых рук мастер, дед Степан… чуть что у кого прохудилось — к нему бежали, другой — золотой души человек. Если что в семье не заладилось — к Михалычу. Рассудит, помирит, а то и отругает. Ну, а если с бутылкой придешь — столько мудрых и нужных советов накидает, не унесешь!

Поближе к базару стали подходить — музыка громче. «День Победы» вовсю гремит. Люди, люди толкутся возле палаток весенней ярмарки. Скоро стали встречаться ветераны, на ногах, с руками. Своих, инвалидов первой группы, пока никого нет. А увидеть интересно. Как перезимовали? Чего нового? Когда на Узловую поедут, протезы, «Запорожцы» получать — старые на новые обменивать. Говорят, какая-то модель новая «Запорожца» появилась. Посмотреть надо, что ребята говорят про нее. Идут вдоль палаток старики, ищут взглядом Трофима, никак не могут найти. Все глаза просмотрели. А тут старуха подвернулась какая-то… Оказывается, с улицы его, Трофима.

— А вы где ж были, голуби?

— На Народной…

— На Народной они! А я почем знаю, что на Народной вы? Может, уже тоже — на «телевышке»!

— А что… С Трофимом-то?

— Что-что? Мужиков не хватало, вот что! На руках по грязюке до грейдера волокли! Машина-то исполкомовская к нам в Отрожки не прошла по грязюке!

— Про Трофима говори, вреднючая ты старуха!

— Все! Помер ваш Трофим. Отмучился, царство ему небесное. Схоронили на масленицу. С рождества выходить на двор перестал. Бегала к нему пьяница эт… Синявка. Обмолвилась нам: «Что и делать, мол, не знаю: вставать ленится…» Думаем: «Небось бутылок мало покупать тебе стал — вот ты и разучилась, что делать!» А оно оказалось, нет. Она хоть и спившаяся бабенка, а с богом… Ну, тут она прихворнула, а мы не знали, что он один. За четыре дня и убрался. В хату войти было нельзя. Дух!

— Да как же это вы нам не сообщили!

— Степан! Нас-то самих трое! Кто пойдет аж вон куда! Да развезло все на свете!

— Да чтоб у вас глаза повылазили, что — ребенка какого прислать нельзя было?!

— Нет у нас ребенков под руками! Разъехались ребенки! Ты-то свово что-то не часто к Трофиму посылал!

Стояли дед Степан с Михалычем посреди площади, около ярмарочных палаток. Молчали.

Стали тут свои подходить, ветераны, инвалиды, спрашивали. Бабка распалилась, рассказывала по пятому разу каждому, кто спрашивал:

— А я так иду, думаю, что это всегда балалаечка его слышна, а тут — свет не горит, а ставни открыты. Дай, думаю, зайду. На крыльцо поднялась, дверь — толк, а оттуда коты так и посыпали…

Скоро исчезла старуха, пошла по своим делам. Дед Степан вспомнил, что не спросил, где похоронили-то Трофима… Пошли искать ее. Праздник вокруг! Улыбки, смех, слезы. Встречаются ветераны, обнимаются, песни поют, плачут. Не то что в прежние годы, конечно, когда закрывали сюда на площадь перед базаром проезд машин. Нет, теперь возле ворот, на пятачке, умещаются все, но есть, еще есть кое-кто! И среди них дед Степан с Михалычем. Тут же подъезжать стали станичники на «Запорожцах», инвалиды. После дождей дороги развезло, автобусы не идут. Только на «Запорожце» и можно проехать. Возле новой, 469 модели стояли все свои, обсуждали, ощупывали, оглядывали. Хозяином был Касатоновский, инвалид. Безрукий. Имени его дед Степан не помнил.

Бабку не нашли — что делать? Праздник не в праздник. Дед Степан почувствовал: Михалыч начинает к пивным палаткам подтягивать. А если вспомнить, что у него десяточка, то надо быстро его отсюда уводить. Хорошо ему, Михалычу, залил глаза — и вся недолга! Вышел к пивной, и опять жизнь, и опять солнце весело светит, и черт с ней, с внучкой, у которой сегодня свадьба! Лети все к едрене фене — у меня горе сегодня: товарищ помер!

Злость забирает деда Степана, глядя на Михалыча. Подошел к безрукому Касатоновскому. Попросил подвезти, тот согласился. Дед Степан назад, к Михалычу. А он уже с каким-то слепым, инвалидом. Толкуют про медали, что партия-правительство вот-вот вручать ветеранам будет. И что тому слепому до медалей тех? Деда Степана не проведешь: выпить, обмыть ведь толкуются. Он мягко Михалыча под руку взял, слепому руку пожал, с праздником поздравил, о том о сем перекинулся и поволок Михалыча к «Запорожцу». Усадил назад, сам на переднее сиденье стал садиться — манжет на протезе не сгибается. Он и так его, и эдак. Заел. Нога-то эта выходная. На той, на которой дед Степан в будние дни ходит, манжет разработанный. А на этой с самого первого дня, как брал ее, неудачный попался… Напрягаться стал — голова закружилась, культю дергать начало. Нерв порезанный да порубленный начинает «дергать», боль как на операционном столе. И сколько ни привыкай к ней, к этой боли, не привыкнешь. Потому что «дергает» этот нерв каждый раз по-новому. Сел дед Степан, скукожился, обеими руками культю под штанами сжал, чтобы другой болью перешибить нутряную боль. Касатоновский, в черной перчатке правая рука, сел, хлопнул дверцей весело, спросил:

— Дергает, Степан?

— Ага… Сатана.

— Ну, посидим…

— Ага… Чуток.

— Да у меня тоже… Ехал сюда — в плечо как даст, как даст! Чуть в кювете не оказался.

Сидели, молчали. Народ мимо машины валом валил. Михалыч сзади бурчал: мол, праздник один раз, а они уже уезжают. Дед Степан боялся только одного. Приступа контузии. Чувствовал, что подкатывает, подтрясывает изнутри злость безотчетная, дрожь и вместе с тем благость. «Стаккато-пиццикато» — так называл он это.

— Ну, отпустило? — весело спросил Касатоновский. Румяный. Там, на хуторах, она, видать, жизнь-то, поздоровее будет. Там еще станичники артельно живут, не то что здесь: помер, и два месяца не знали.

— Отпустило, — проскрипел дед Степан, — поехали.

— Куда поехали-то?

— На кладбище, — сказал дед Степан, — посмотрим, как он там устроился.

Поехали на кладбище. Дед Степан опять подковку свою нацепил, вылез, Михалычу помог. Пошли втроем.

Новое райцентровское кладбище называлось «телевышка» и находилось на высокой меловой горе. Райцентр внизу утопал в вишневом и яблочном цвете, рядом, почти за оградкой его, стоял телевизионный ретранслятор. Старое кладбище называлось Румынским. Пришли румыны за тысячи километров… И позанимали все места на русском кладбище в Райцентре. После Сталинградского котла.

Все трое подошли, скользя по грязюке, к будке сторожа, спросить, где новые захоронения. Вышел из будки старик, стоял, смотрел на них, разодетых, звенящих медалями, как бы усмехался над ними. Дед Степан видел его в военкомате, лет несколько назад, вместе с учета снимались. Значит, тоже фронтовик. Спросил, почему вниз не спускается, праздник ведь? Тот как-то криво засмеялся, рукой махнул:

— Пошли, Трофима покажу.

Пошли. Четверо и собака, которая из будки сторожа вышла. Пришли. Провалилась, просела могила Трофима. Да и одно только название, что могила: насыпана куча песка, ни памятника нет, ничего… Так и думал дед Степан. Касатоновский на добрых ногах пошел за лопатами, принес, подсыпали, утрамбовали. Дед Степан сказал сторожу:

— Че ж ты… Хоть дощечку какую прибил…

— Чего прибил? — смотрел сторож исподлобья.

— Ну, ты его знал?

— Знал.

— Так хоть бы написал тут… Мол, так и так: Трофим Сотников.

— Да тут писать — руки отвалятся. Вон смотри! — махнул рукой сторож вдоль по кладбищу. — Аллея Победы!

— Ну, так ты же человек или кто?

— Так я один, а их несут каждый день! Не напишешься на них!

— На кого это «на них»? На нас, что ли? — взвился дед Степан. — На кого ты никак написаться не можешь?! Он — ветеран был, знаешь? Он инвалид был, знаешь?! Он один пятнадцать лет жил, знаешь?!

— А я кто — знаешь?! — страшно вдруг закричал сторож. — Знаешь?! Я что тебе — не инвалид?! Ты не смотри, что у меня руки-ноги целы — я вот тут инвалид! — И сторож стал бить ладонью себя в висок. — А я что тебе — не ветеран?! Не ветеран, да?! Пошли, хромой, в будку. Я тебе такую россыпь орденов покажу — ослепнешь! Что, с радости сижу тут, своих сортирую?!

Молчали, тяжело дышали, глаза кровью налились, дрожали руки, подбородки тряслись…

Сторож добавил, уже потише:

— Сколько, думаешь, мне? Да не смотри — не намного ты старше, не намного… Да. Ты вон ухоженный весь, зализанный… А где ты был, когда я тут со старушками мудохался? Где ты был? Пять с половиной человек приехало, с каким-то хмырем из исполкома! Так тот даже сюда не подошел — сапоги захватить забыл, в кабине отсиделся. Туфель замарать боялся! Где ж ты был?

Ударил лопатой в землю дед Степан, так ударил, что та по самую цевку вошла в землю. Повернулся, выругался грязно, по-фронтовому, так что внутрях перевернулось. Пошел назад к «Запорожцу». Собака за ним, решила за ногу ухватить. По протезу зубами чиркнула, отскочила, ошалело зыркая на стариков. Повернулся дед, ничего не почувствовал, не сказал — приказал:

— Лексей. Останься здесь. Мы через пару часов вернемся.

Махнул рукой Касатоновскому. Тот принял это как приказание, хотя в войну был намного старше деда Степана в звании.

Приехали к деду Степану. Он, не говоря ни слова, прошел в катух, достал из дальнего угла три дубовые доски, давно отложил, хранил, сгодятся, думал, для чего… Сгодились вот. Включил фрезу и, не размечая, разрезал те доски по ему самому понятным кускам. Сколотил гробничку, сколотил маленький аккуратненький памятник. Обстругал фуганком со всех сторон. Додельно работал, Касатоновский тут же, помогал чем мог. Когда памятник и гробничка были готовы, дед нашел цинковую жесть, вырезал ножницами «по железу» звезду с двумя усиками внизу, за что прибивать к памятнику. Краску взяли с собой. Привязали памятник и гробничку на багажник, сверху, поехали. Бабки Мотьки не было дома, свадьбу делать помогала. Ну, меньше расспросов, оно и лучше.

Приехали назад. Михалыч со сторожем уже сидят на пригорке. Беседуют оживленно. Тепленькие… Дед Степан промолчал, стал с Касатоновским памятник устанавливать. Михалыч со сторожем тут же помогать кинулись. Михалыч разговорился, болтает, вспоминать стал, какой был хороший да расхороший Трофим. Вспоминал, как он «Харлей» после войны купил, «рассекал» на мотоцикле, без ноги! «Да черт с ней, с ногой! — смеялся своей улыбкой в пол-лица. — Так еще легче, без ноги, не перетягивает!» Поставили наконец памятник на гробничку, закрепили, Касатоновский кистью с одной стороны красит, сторож с другой, дед Степан песком посыпает вокруг, Михалыч здоровой ногой утаптывает. Прошло время, стало вечереть, как-никак полдня проваландались.

— Хватит! — сказал дед Степан, посмотрев на небо. — Потом еще, через месячишко, подъедем, поправим. Водка у вас осталась, пьяницы?

Михалыч со сторожем принесли, разлили, подняли.

— Ну, такая вот история… — сказал дед Степан, потряхивая головой, как бы отгоняя что-то. Чувствовал, может начаться «стаккато-пиццикато». — Ладно, Трофим. Прощения просим. Вишь, как оно… Не знали. Что хочу сказать тебе. Лежишь хорошо, так?

— А чего? Хорошо лежит! — сказал сторож. — Я место ему выбирал, чем плохое? Как раз возле ворот…

— Вот, — продолжал дед Степан, — лежишь хорошо, жаловаться грех. Вот перед тобой родина наша — Райцентр, вся как на ладони. Смотри — не хочу! Вон и речку видать, и лесок Кобылинский чуток. Чем плохо?

Стояли, кивали, соглашались, потом, не чокаясь, выпили. Дед Степан давно не пил горькую, но не поморщился, заглотил. Перевернул стакан, поцеловал в донышко, спрятал за памятник.

— Вот так. Будем приходить, цветы поливать, сгодится стаканчик… А как я помру… — замялся, зажевал губами, подкатили слезы, но сдержался.

Опустили головы старики. Молчали. Только собака поодаль сидела, блох усердно грызла на спине. Она тут была полноправной хозяйкой, на этом кладбище. Она и смотрела на них как на гостей и на хозяина поглядывала так, словно он при ней, а не она при нем. Глянул на ту собаку дед Степан, сказал:

— Ну, я того… Следующим буду. Наверно.

Загомонили старики, заругались на деда Степана, сторож говорит:

— И так я замучился с вами. Вы уж не спешите, а то отбоя нет никакого от вас! Прям так и тянет вас на эту гору! Роздыху дайте!

Замолк сторож, и опять засвербело у стариков, заныло.

— Ну, чего, ребята! — встряхнулся дед Степан. — А ведь у нас сегодня праздник!

— Какой? — спросил Касатоновский.

— Так мы же внучку Лексееву замуж выдаем! Поехали!

— Поехали!

— А поместимся в твоем шарабане, Касатоновский?

— А че ж… — глядя вниз на Райцентр, тихо сказал дед Степан, — поместимся. Нам места мало надо. Ноги отстегнем — и на багажник.

Сели, поехали. Собака недолго бежала за машиной, вскоре остановилась, повернула и затрусила назад.

Вечером они все четверо сидели за столами, на почетном месте, рядом с женихом и невестой. Когда узнали за столами, что Трофим помер, когда всплакнули бабы и выпили на помин души его отлетевшей, когда откричали «горько» и жених зацеловал невесту до одури — запела бабка Мотька. Запела, прикрыв глаза рукой, негромко, покачиваясь из стороны в сторону.

Примолкли молодые за дальними столами. Слушали песню, которую бабка Мотька в прежние времена певала с Трофимом: «Ой, как при лужку, при лужку! При широком поле, при знакомом табуне конь гулял на воле…»

Райские яблочки

1

Вот… Слушай, внучек мой, слушай. И записывай, если желаешь… Несчастливая моя доля. Родилась я в поле, в шалаше. Принимала меня соседка, которая рядом случайно оказалась. Не купаная, не мытая, да и нечем было купать, и закутать не во что. Исподнюю юбку мама скинула, завернула меня, да и понесла домой. Но недолго было маме отдыхать, вызвали назад в поле. На третий день:

— Вставай, Хима, помогай, самое сено пошло, рук не хватает.

Встала. Пошла. Помахала вилами дней несколько и надорвалась изнутрей. Говорит бате:

— Яша, я заболела. Тут вот болит.

— Ну, Хима, — говорит батя, — хоть на прикладку стань, разлаживать. Тут каких-то пару-тройку дней осталось. Стань, Хима.

Стала. Да и повезли скоро на арбе ее домой. Настелили на арбу соломы и повезли. Это мне уж потом как-то, девочкой была, батя рассказывал. Забыть не мог.

— Моих рук дело, — говорил.

Померла мама в страшных муках. Кричала семь дней и семь ночей. И поседела от болей, и зубы погрызла все от болей… Ладно. Померла. Оставила Якову троих детей: старший Мишка, Ваня помоложе и я — месяца не было. Не помню мамы, как и не было ее. Всех других женщин помню, а мамы для меня нет. Вот взрослой стала, лежу, мечтаю: а какая она была? Ну, какая была? Ах, если б краешком глаза увидеть! Полежишь, потолок рассмотришь, и так жутко, Федя, станет: а ведь никогда-никогда не видать мамы… Вот.

Осталось нас у бати трое, и мама его, бабушка наша, помогала ему. Тут же с ним живут его братья, с женами, с двоюродными сестрами… Хозяйство большое от дедушки досталось. И коровы, и телята, и свиньи, куры, овцы. Много всего. А жизни у бати нет. Так-таки и не было у него жизни. Бабушка говорила бате:

— Женись, Яша, трудно мне с детями, да и снохи не хочут за твоими детями смотреть.

Поехали в Себровку, усватали. И привез он нам мать. Но и она недолго пожила. Родила еще нам девочку и заболела. Простыла, что ли, так вроде говорили… Померла, и не помню как. Стало у нас четверо. Еще горчей бате. А тут и братья стали отделяться.

— Ты, Яков, говорят, с бедой народился. Неси ее сам, а то она и к нам пристанет.

Это их жены подзудили, чтобы нас на загривках не тянуть. Ну, оно дело понятное. У них самих — семеро по лавкам. Остались батя с бабушкой с нами четверыми. Опять надо бате жениться… А куда ему жениться-то? Высох, кожа да кости, одни глаза. Нет жизни ему. Сушит его беда, соки из него высасывает. Сядет ночью на крылечке, Мишка рассказывал, на луну смотрит, говорит:

— Эх, Шиповской! Держись, Шиповской!

Бабушка выйдет — загонит его, а он и ночь не спит, лежит, шепчет:

— Ну, Шиповской, держись, Шиповской!

Бабушка наварит кореньев ему всяких, попьет, глядишь, заснул. Приходит мать второй жены, говорит:

— Отдай, Яша, мне мою внучку от моей дочери. Я одна живу, мне в радость, и тебе легче. Пусть у тебя будут трое одного гнезда.

Наша, шиповская, бабушка говорит бате:

— Не отдавай, Яша, Маню, сватья не нравится мне… Кулема…

А та свое: отдай да отдай. Месяц жила, месяц на Маню наглядеться не может. Ублажила. Отдал. Но бабушка так и не сошла со своего:

— Не отдавай, Яша, быть беде.

Через месяц приходят из Себровки, говорят:

— Нет у вас дочки.

— Что такое?

— Утопила.

— Как утопила?

— Купала, ведьма старая, Маню в кадушке, сама посклизнулась, пока вставала, много ли там ребенку полугодовалому надо? Все, нет у тебя, Яша, Мани.

Поехал батя хоронить Маню в Себровку. Один ездил, без бабушки, без Мишки. Приехал оттуда выпивший, ходит по двору, смотрим, ружье взял. Нас Мишка запер в чулане, шепчет:

— На улицу не ходите, батяня не в себе приехал.

А сам через окошко и к дядьям. Дядья прибежали, а батя по двору ходит, по углам целится и кричит не пойми чего:

— Я тебя, беда, блядь, найду! Я тебя, беда, блядь, пристрелю! Выходи, сука!

Нам через окошко видать, заходит брат помладше, говорит:

— Яша, это я, это я, брат твой.

— А, вот ты где? — кричит. — Ну вот тебя мне и надо! — И ну целиться.

А другой брат из-за плетня, от соседей шумит:

— Яша, я здесь!

Батя-то повернулся назад, а тут они и навалились на него. Связали, лечили, бабушка отпаивала… Белая горячка, так, что ли, говорили. А я думаю, что всяк предел на человека есть. И на батю нашего он тоже тогда пришел. И по Мишке я потом замечала тоже. Как вода в ведре: льешь — место есть, а через край — расплескивается… А у мужчин, я скажу тебе, это видать яснее.

Пришла пора, опять все толкуют бате:

— Яша, жениться надо, Яша, жениться надо.

Он ни в какую. Выдюжу сам. Да не просто оказалось. Бабушка слезьмя просит:

— Приведи ты, Яша, хоть кого, только не убивай меня раньше времени. Я тебе еще пригожусь.

Поехал батя в Кобылинку, в лес, там населялись полтавцы, переселенцы на новую жизнь. Усватал старую деву, Федору. Мои братья стали большие, смеются с мачухи. А она-то как раз и была нам матерью. И мне, и Ване, да и Миша не вспоминал ее дурным словом. Стала нам Федора, мачуха, родней родни. Любила она нас, жалела, покупала все что ни попросим. Сколько денег есть — все спустит, пока не нарядит или не накормит. Братьям поплину на рубашки покупала, мне ленты в косу, чувяки с бантиком. Родила она нам девочку, хорошенькую — загляденье. А тут и умерла наша бабушка. Она меня до пяти — семи лет воспитала, бабушка. Память о ней осталась, что она, бабушка Ольга, всегда за пазухой бутылек с молоком носила. Попоит меня, бывало, снова нальет и за пазуху. Умерла бабушка, царство ей небесное. Стали дядья бате наговаривать:

— Жени ты, Яша, Мишу. Все и работник в доме прибавится, и Ванька, крученый, остепенится чуток.

Женили. В семнадцать лет взяли сноху молодую, хорошую, телом гладкую, моргушки белесые — чистый рыбий глаз. Но недолго они пожили. Началась гражданская война. Война в Райцентре поначалу была не пойми чего. Старосельскую гору по тридцать раз за день друг у дружки отбирали. Пушки загырчали, сноха говорит:

— Кадеты гору отобрали.

Слышим:

— А-а-а-а!

Сноха говорит:

— Миронов в наступление пошел, теперь наша горочка.

Мишка поначалу к кадетам попал, как ему и положено было. Потом прочухался и к Миронову подался. Понял, значится, вот она, наша власть-то, народная. Сноха ходила к Мишке, харчей носила, рассказывала нам, детям, — много наш брат друг дружку перерезал. Прискакал как-то Мишка, кричит:

— Батя, отступать сейчас будем… Отступай и ты. Узнают, что сын в Красной Армии, убьют.

Стали мы собираться. Запрягли коня и пару быков, привязали сзади. И корову, и телку, одежду стали выносить: шубы, тулупы, зипуны. Федорин сундук, она звала его скрыня. Скрыня эта занимала пол-арбы. Стали насыпать муки, пшена, в амбаре бочонок селедки был, батя надолбил. Замкнули флигель свой, а в дом пустили квартирантов пожить. Флигель делал наш батя, для меня, на приданое.

Выехали мы за Райцентр, постояли. Сперва гудели в нашу сторону снаряды, потом замолчало все. Тихо. Мачуха и говорит:

— Вернемся, Яша, хоть хлебов напекем. Ведь едем без куска, и детям дать нечего.

Вернулись и чуть через тот хлеб не погибли. Замесила мачуха корыто теста. Напекла пышек и напхала полную печь пирогов. Додельная была, сноровистая. И не успела вынуть, как прискакивает опять Миша, шумит:

— Вы что, ненормальные? Я там из последних сил белых держу, а они хлеба печь! — Махнул рукой и ускакал.

Тут уж мы не поехали — побежали. Только на гору, где теперь телевышка, вскочили, а он и по обозу начал бить, да чуть ли не в упор. Нам вот так видать тупорылые пушки те, на колесах больших. Крик по обозу, мужики шумят:

— Передавайте вперед по обозу, всех перебьют, если там не прибавят впереди. Стали тут галопом скакать, кто кого обгонит, у кого транспорт сильней. Обгоняют нас.

Батя зашумел на Ваню:

— Отличай, Ваня, корову и телку, пусть идут куда хочут.

Скидает батя с бычьего воза всю одежду, и муку, и все продукты, шумит:

— Сынок, Ваня! Занозы у быков вынай, пусть идут быки различенные куда хочут. Вынай — жить бы только остаться!

Стали ехать по бездорожью, по хлебам, кто кого обгонит. Ссунули мачухину скрыню. Федора выхватила юбку с кофтой, что с батей венчалась.

Батя шумит:

— Садись, туды твою мать, со своими платьями вожжаться. Детей растеряем через тебя!

Тут стали мы всех обгонять. А белые по обозу бьют, вот так сбок кавалерия ихняя скачет, из пулеметов, нам-то видать все, стреляет, а наша Красная Армия тоже скачет вдоль нас и подскочить да порубить нас им не дает. Бьют белые по обозу нещадно. Крик, шум, стон, порастерялись и дети и сродствия. Скачем, смотрим, то всей семьей лежат побитые, то частью, да и дети ползают промеж убитых, мачуха тут же соскакивает, детей хватает да на арбу ко мне:

— Держи, Оля, крепче, чтоб не свалиться.

Мы это обхватимся друг за дружку, от страха ревмя ревем, а он бьет и бьет, набралось на нашей арбе детей много, и взрослые тут же, стали мы опять последними, опять нас все обгоняют, батя ружье хватает и наперерез к тем, кто мимо нас проскакивает, ссаживает сейчас кого-то с арбы. Детей всех на арбу покидал, мачуху туда же сажает, четверку лошадей впрягает, Ваньку верхом на коренного, сверху, в руки ему дрючок, шумит:

— Бей, да несильно, а то вразнос пойдут!

Да вот так из ружья как выстрелит. Сорвались мы с места, потеряли батю со всем скарбом нашим. Только потом нашел он нас в Саратовской аж губернии. Помню, как ехали мы с мачухой, проезжали Рудню, Елань, Князевку, а зимовали и встретились с батей в Островах. Батя устроился на лошадях работать, но русманы нас не любили:

— Черт вас принес, беженцев, корми вас да работу давай… Самим есть нечего…

А как же… Голод был. Услышали мы, что Райцентр наш отбили, собрались весной, поехали своим ходом. Помню, выехали на свою гору, батя веберские липы увидал — на колени стал, заплакал:

— Дети, вот наша родина. Целуйте землю, дети!

Стали мы землю целовать, я к земле наклоняюсь, а сама на Ваньку тихо-тихо смотрю, целует тот или нет. А он, сатана, вот так к земле голову наклонит и как собака на охоте носом мелко-мелко водит. Меня чтоб рассмешить. Я помираю со смеху, а батя с мачухой вот так сбок меня ревмя ревут. Потом батя видит, что мы смеемся, как на руки подхватил нас, прижал:

— Дети вы мои, дети! Вернулись! А ведь и поживем!

2

Но недолго ему жить-то осталось, бате. Вернулись мы тогда домой, ног под собой от радости не чуем. У нас во дворе только сохи обгорелые стоят: все сараи погорели, только дом с флигелем, приданым моим, остался. Ни окон, ни дверей, все побито. Соседи говорят, лечебница для коней была, отступали — зажгли. Все погорело. И косилка, и букарь, и веялка, вся сбруя. Стали мы снова поправляться, а тут и заболел батя наш. Призывает меня как-то. Лежал он в полдоме, там мы и жили все. Призывает, говорит:

— Оля, я помру скоро, ты же смотри слушайся Мишу, он останется у вас за старшего, вместо меня. Если Миша не вернется с войны, слушайся во всем Федору. Ну, а если Федора замуж выйдет да бросит вас, тогда к младшему брату мому идите вместе с Ваней, к Павлу. Слушай дальше, Оля. Как только помру я, пойдешь к левому углу хаты, что во двор к сараюшке смотрит, между землей и нижним бревном ножна из-под шашки, отрезанная да запаянная, лежит засунута. Золотишко там. Возьми и отнеси Павлу. Отдай, скажи, что для самой худшей доли приберег я, так и скажи: для самой худшей доли! Смотри только братьям не говори, Ване, а особливо Мишке, если вернется. А Павел честный, он рассудит.

Полежал еще чуток, посмотрел на меня, дальше говорит:

— Желаю тебе, доченька моя, жизни счастливее моей, мужа выбирай, как я, батя твой, работящего, да доброго, да чтоб тебя любил, как я тебя любил. А особливо желаю, чтоб беда за тобой следом не ходила, как за мной всю жизнь таскалась. Иди, Оля, счастливой будь.

Пошла я, ничего не понимаю, девять лет мне… Брат тут с дядькой да Федорой шибы во флигеле вставляли, последнею шибу поставили, а он, голубь, летел да в дверь да по комнатам мечется, белый голубок, мы его с Ванькой ловить, мачуха кричит, не ловьте его, не ловьте! Да дверь открывает: «Кыш, кыш!» А он вот так в шибу как ударился и клюв своротил себе. Помирает голубок на наших глазах и руках. Мы плачем, жалко голубка, а мачуха кричит:

— Что же это мы наделали с вами! Теперь бате нашему не жизнь.

Да вот так как побежит в хату, где батя лежал. Мы за ней. Вбежали, а он уже все. Ушел. Похоронили батю, я, значит, под тем углом все разыскала, дяде Павлу отнесла. Дядя взял, спрашивает:

— Никому не сказала?

— Никому, — говорю.

— Никто не видал, как ты доставала?

— Никто не видал, только сноха мимо проходила.

— Какая сноха? Мишкина жена?

— Мишкина жена, она не поняла ничего, да и не скажет…

— Ая-я-яй, — говорит дядя Павел, — плохо, Оля, а делать нечего.

Стала тут сноха сживать со двора нашу мачуху. Поехали мы сеять вместе с дядьями, мачухой. Сноха осталась дома, рожать. Родила дочь, понаехало ее сродствия, живут себе в радость, пока мы сеяли; наприживались. Вернулись, а флигель уже занят, сноха говорит Федоре:

— Твой муж помер, а мой вернется скоро… Бери свово дитя и уходи к себе в Кобылинку… Знаю, знаю, что там есть тебе где жить.

И дядья говорили с ней, и мы просили, изменился человек на глазах.

— Не буду жить, — шумит по двору, мечется, топает ногами. — Не буду с полтавкой жить, вредная, у нее сглаз, у меня через нее и молоко кончилось! Пусть уходит!

Нет жизни мачухе у нас. Собрала она свои вещи, сложила юбку да кофту, в которой венчалась с батей, расцеловала нас, девочку на руки и подалась в Кобылинку. Плачем мы с Ваней, а что сделаешь? Так и не знаю, где она, где сестра моя. И звать-то как сестру, не знаю. Может, где и ходит рядом, в Райцентре или на базаре, а не узнать.

Ну, теперь мы для снохи лишние. Кто мы ей да ее сродственникам? Чужие дети. А тут снова Красная Армия отступает, опять Райцентр заняли кадеты. Мы уже отступать не стали. Белые детей-то не трогали. Стали мы зимовать с кадетами. Сноха тут и захороводилась. Гуляет с офицерами, я нянька ее дитю, усну — побьет.

— Качай люльку, не спи!

Ваня ночует во флигеле, на полу, флигель не топится. Плохо нам с Ваней, а ничего не поделаешь. Сироты. Но недолго она погуляла, одну только зиму. А ославила нас на весь Райцентр. Каких только офицеров у нас не было, да не одни, с такими же, как и сноха наша, красавицами… В хромовых сапожках, по десять юбок на каждой, смех громкий, песни крикливые, глаза — вразбег. Веселье идет в нашем доме, вот-вот батя в нем помирал, а уже и вертеп чистый. Ваня за полового сделался, а куда денешься? Я варю им как могу, насмотрелись мы… Одно и спасло, что дети были. Не понимали многого. Ну да заканчивается счастливая снохина жизня! Отступают кадеты, идут наши… Миронов. Сноха собралась с офицером одним отступать. Навязала узлов, офицер сказал, заеду, жди. Она ждет, дура. Мы с Ваней плачем. Мачуху, сучка, выжила и нас бросает. Куда мы теперь? У дядьев семеро по лавкам, нет нам защитника, а Мишка… Жив ли он? А тут как раз по улицам с горы — стрельба, стрельба. Отступают белые. Подскакивает орудия большая, в нее запряжено шестеро рысаков! Соскакивает с той орудии Миша, здоровый стал, усы, как у бати, казацкие, настоящие! Хватает нас на руки, шумит:

— Милые, милые! Живые! Где эта курва?

А мы-то и не поняли, за кого он толкуется. А он, оказывается, знал, как она прославила его фамилию. Шумим мы ему: там, за углом, офицера поджидает, с узлами да ребеночком твоим. Выхватывает наган, побежал.

Ездовой с орудия соскакивает:

— Миша, Миша! Стой!

За ним второй. Схватили товарищи, Юрка Бушма и Васька Дорофей, повалили, кричат:

— Ну ее, курву! Через нее в тюрьму садиться! Дите заберем, а она, шалава, пусть идет куда захочет!

— Нет, — кричит Миша. — Пустите, товарищи, меня. Я ей клеймо на лбу выжгу сейчас, чтобы знали все, какая жена у меня!

Они держат его крепко, потом Дорофей говорит:

— Хватит, Миша, брата да сестру пожалей — до смерти напужал!

Миша на нас посмотрел, а мы, заполошные, ни живы ни мертвы, смотрим на него. Было у Миши с нервами плохо, заходился. Через нервы те и болел потом, и помер, царство ему небесное. Потом, во вторую мировую, он не служил… Болезнь у него открылась такая: трястись, трястись начинает, а остановиться не может. Падает, пена, полежит — проходит.

Утекла сноха тогда. Подскакивает офицер красный, шумит:

— По коням! Почему стоим? Догонять надо!

Обнял нас Миша.

— Не плачьте, милые, идите к дяде Павлу, а я скоро вернусь. Как догоним до Хопра, так и вернусь. Там уже их другие погонят, а меня к вам отпустят, потому как и вы недосмотренные, и дите у меня, считай, сирота сиротой.

Ускакал на орудии. А жизнь наша не улучшалась. Сваты и сноха вернулись, обманул офицер небось. Ходят по двору тише воды, ниже травы. Чуть что — ти-ти-ти-ти! — ластятся, задабривают. Ну, понятное дело, Мишку один раз в гневе увидать, так и дар речи потерять можно. Ладно. Нет, думаю, теперь не ваша воля. А тут и брат вскорости вернулся. Как вошел в дом, в ее сторону не смотрит, говорит:

— Оля, что за проститутка у нас? Кто позвал? И кто такая?

Я молчу. Он по другому разу спрашивает:

— Почему люди чужие, лицом и духом поганые, в моем доме? Оля?

Взяла та молчком ребенка и к двери. Мишка говорит:

— Детей, гражданка, у кого желтый билет, теперь не дают. Не та власть.

И вот так мягенько забирает с ее рук девочку. Сноха в слезы, цепляется за брата, он вот так как вывернулся, а она на руках повисла, визжит. Он ее как ударит в лицо, веришь, век жить буду — не забуду, как ударил. Не бил, нет, убивал. Жестокий Миша после войны той стал. А жить-то потом начал, да хозяйство на себя взвалил — вовсе с нервами плохо… Как ударил ее, она сморгонулась по полу, юзом, юзом… Залилась кровью. Лежит, не дышит. Мы ее с Ваней поднимать — лежит, мы ей уксуса в нос — лежит. Убил, думаем. Тут и сваты понабежали, сват, сватья, молчком, молчком, схватили, поволокли, потому как Мишка наган на стол положил, сам сел вот так рядом на табуретку, голову на стол положил, лбом прижался, молчит. Затих. Унесли они ее, обморок у нее. Да черт ее возьмет, сноху нашу! Она и потом по Райцентру славила нас. До самой второй войны гуляла, клейма поставить негде было, и дите у нее отобрали, и работать насильно заставляли — ничего не помогло. Так и померла под забором. Сильно попортили тогда офицеры ее… Унесли тогда сноху сваты, а Феклуша маленькая была, ходит тихо-тихо по хате, смотрит то на меня, то на Ваню: мол, я-то здесь при чем? Дите, а понимает, что сейчас тихо себя вести надо. В глаза заглядывает. А мы с Ваней молчим. Поднял голову Миша, смо-о-от-рит на Феклушу. Она — в угол, в угол от него, забилась, отвернулась и глазки спрятала. Мишка смо-о-от-рит, потом взял наган, я как кинусь:

— Что ты?

— Что? — спрашивает и вот так, не попадает, засовывает наган в кобуру.

А мне вот тогда показалось, что застрелить он ребенка хотел. Я и у Вани, когда на вторую войну уходил, спрашивала:

— Ваня, скажи, Мишка тогда зачем взял наган? Или мне показалось?

— Нет, — говорит мне Ваня, — не показалось тебе, Оля. Хотел, хотел…

— Что ж он такого, испытал на той войне, Ваня, если у него на своего дитя рука поднялась?

— Не знаю, — отвечает Ваня.

А я вот теперь думаю: сам-то что он испытал на второй мировой, Ваня. Как он умирал, не знаю… Я-то при хозяйстве всю свою жизнь была, а они-то оба на двух войнах вместе, почитай, десять лет отбарабанили, Шиповские! Я во вторую только и делала что окопы за горой рыла, а что Ваня? Как погиб? А что Федя мой? Как он погиб? А что мужики наши, с Народной? Как они? Как с ними было? Почему тогда Миша наган со стола схватил? Как же рука-то поднялась у него на свое безвинное дите? Э-э-эха-ха! Сколько я себе этих вопросов за жизнь свою поназадавала…

Начали мы жить с Мишей. А они, братья-то, что Миша, что Ваня, ребята крепкие, а неграмотные. От бати осталась одна лошадь, и та слепая. А потом эта лошадь пошла к пруду попить, черт ее понес, сроду к пруду не ходила, упала в глыбокий ерек и сдохла. Вода в голову попала — лошади не жить. Стали совет держать. Дядья Мишке говорят:

— Продавай флигель на снос.

Флигель новый, хоть и небольшой, да сработанный батей с любовью, железом крытый. Продавай и бери участок. А батя-то флигель отписал Оленьке, дочке, мне то есть. Мне-то лет сколько… Что я им скажу? Как решили, так и хорошо. Продали, и осталась я без приданого. Поехал мой флигелек к хохлам, на Чистую речку. Сломали, увезли. Пустенько на том месте, где стоял он, только мыши бегают. Вот и вся память от бати.

Хохлы дали нам коня, пару бычат и двадцать пять пудов пшеницы. Мешок мы смололи, остальную, Миша говорит, на семена. Попросила дядю Павла помочь. Устроил он Мишку на лошади на пекарню, стал тот как-то зарабатывать, стала нам жизня повеселее. Пришла весна, ехать скоро в поле, а у нас коняку украли воры. Остались бычата, правда, подросли, но все равно — молоденькие. В ярме не были, обучать надо. А кто обучать-то будет? Никто из нас троих не знает! Запрягут, бывало, братья, а они прыгают, вылазят из ярма. Смех и слезы. Бить-то их что об стенку горох. Молодые бычки, не понимают ничего. Тут снег растаял, дядья учат нас, как с быками обходиться. Дядя Павел сейчас запрягает бычков в сани и по земле на них, по земле! Вот оно что! Стали так делать Ваня с Мишей. Бьют их, бычков, те глаза выкатят, тащят сани по грязюке из последних сил, хрипят, молодые, жалко мне, я и не смотрю, а что делать? Сеять-то кто будет? За нас никто не будет. Уездили тех бычков. Теперь можно с ними и в борозду становиться, не попортят. А тут и узнал Мишка, кто коняку нашего прихватил. Снохин брат старший, он конокрад был и запоры наши знал. Сидел он по многу раз.

— Ладно, — говорит Мишка. — Сейчас времени нет, сеять пора, а вот засеюсь, передайте ему… Пусть по-хорошему вернет, хоть деньгами, потому как я и на войне не одному кадету полтора метра земли отмерил, и ему найду.

Передали снохиному брату, смеется, говорят.

— Передайте ему, — говорит, — пусть мне не попадается. Я с ним еще за сестру не рассчитался.

Ну, шут с ними, поехали сеять. Запрягли нашу горемычную пару бычат в арбу, поехали на участок. Приехали, вырыли сбоку участка землянку, накрыли плетнями, сделали печку и стали жить да сеять, сеять да жить. Нам все помогают. А как же! Мишке — девятнадцать, Ваньке — шестнадцать, а мне — смех и слезы. Втроем до полтины не хватает. Всему учимся. В борозде стоять — учимся, кулеш варить — учимся. А он у меня то пригорает, то разваривается, то комом. Печка, ити ее мать, как вражина какая! Братья с полей приедут злые, уставшие, а есть нечего… Мишка побьет меня — я молчу, не плачу, знаю, что виновата. Конечно, нам и помогали. Дядины дочки были уже замужем, помогали мне то печку перебрать, то землянку обмазать, чтоб потеплее жизнь в ней была, то самана принесут, а то и коня, глядишь, дадут. Дядя Павел стал учить братьев за плугом стоять. А как же! Все Шиповские — одна веточка. Так, бывало, говорил младший брат батин. Едет и еще издали шумит:

— Кто тут Шиповские?

— Мы тут Шиповские, — шумит ему Миша в ответ.

— Учиться землю орать Шиповские будут?

— Будут.

— А дело-то не простое! Это не сестру тебе бить, в том ума не надо!

Поддевал он Мишку за тяжелый характер. Распахали под пшеницу, засеяли, стали под картошку распахивать, под бахчи. Как все и сеем, сеем, смотрим на родню нашу, учимся всему, отставать не желаем. Бывало, дядька ввечеру придет, посмотрит, чего они там насеяли, нагоняй задаст, Мишка ходит злой, а сказать нечего. То мелко засеял, то глыбоко.

Я в землянке стираю, латаю, есть варю, молока мне дядины дочки несут, жили-то они зажиточно…

Бывало, я стираю, а девки идут на мостик:

— Оля, Оля, пошли погулеваем да песен попоем! Брось ты, всей работы не переделаешь!

Я молчу, с ними пойти — смерть как хочется! А кто же за меня всю женскую работу по дому сделает? Нет никого. Закушу губы до крови, стираю, полощу рубашки братов, прибираю… Так вот и жили втроем.

Осенью в Райцентр в тот год приехали: сена привезли, пшеницы намолотили, картошки тридцать мешков уродилось, арбузов, дынь, тыквы — не увезти. Повеселела жизнь. Все у нас свое. Поехал тут брат на базар да возьми и угадай конячку, что украли у нас. Там были хохлы, которые продавали нам, с Чистой речки. Подходят к брату.

— Миша, — говорят, — наш конь на базаре у ворот стоит. Пошли покажем.

Так оно и есть. Прилетел Миша домой, схватил документ — назад. Выпряг коня, привел, счастливый ходит, уж очень ему хотелось быть с конем. А как же! Казак! И мы смеемся! Все в руки идет. И урожай прибыточный, и бычки хорошие поднялись, и коняку вернули. Да недолго он пробыл у нас. Издох. Ветеринар сказал, что запаленный был, гнали его небось, как украли.

Тут стали дядья говорить:

— Женись, Миша, женись,

И указали ему на Настю, работницу, что жила у Наумов, недалеко. Крепкая бабенка, работящая, здоровая.

— А то, — говорят, — вы Ольгу-то замучили. Вас вон два каких лба, а она — четырнадцать лет!

Понимали дядья долю мою тяжелую.

— Бери, Миша, жену, потому как тебя стреножить надо, с дурнинкой ты, не знаем, в кого и уродился, да и бивать Ольгу частенько стал.

А то и правда. Чуть что — ударит и пошел. Ему — трава не расти. Я полежу, боль пройдет, встаю да и опять за работу. А купаться к сестрам двоюродным пойду, разденусь, они синяки видят.

— Да он что, сдурел, так тебя бить? Нас мужья так не бьют, а он брат!

Взял Настю, привел. Ввел вот так в хату, говорит мне:

— Слышь, свекруха, на стол накрывай — вот твоя сноха.

Мы ходим друг вокруг дружки, смотрим. Ей шестнадцать лет, мне четырнадцать, их-то и регистрировать не хотели, какая она молодая. Батюшки мои. Сноха! Она-то и худее, и щуплее меня! Сноха! Ну, делать нечего, начали жить. Одна другой глупее. Обе сироты, на нас двоих один мужчина — Миша.

Забирают тут Ваню в армию. Ушел. Стали жить втроем. Купили телку стельную, стала у нас корова… Опять жизнь моя хуже становится. Сноха порассмотрелась, ну, думает, я-то формально хозяйка! Да ей и люди говорят! А как же! Она хозяйка, не я! Она тоже сиротой всю жизнь — ничего не ведала, ни тепла маломальского, а тут и муж тебе, и хозяйство, и работница Ольга! Кто ж еще? А братик мой — известное дело. Жалеет жену. Корове — корма Оля давай, в лес за дровами — Оля, в базу у овец — Оля, на базар покупать, продавать — Оля. Настя видит такое дело, покрикивать на меня начинает, а мне уже обидно, я-то уже не маленькая, что с той снохой натерпелась, так и с этой буду терпеть. Один раз на другое лето Мишка уехал на бахчи, Настя говорит, да так в сердцах:

— Что ж это ты, еще и на базар не ходила, когда люди уже с базара идут?

Я говорю:

— Не успела, у коз убиралась все утро.

— Не успела она!

Вот так вот сключилась сноха. А стоит на крыльце. Я вниз спускаюсь и так ее чуток в спину толк, она и полетела в крыжовник. А с крыльца метра три вниз. Как вскочит!

— Ты что это? — кричит и ко мне.

А я ее второй раз толк, она и запрокинулась в крыжовник, верещит.

— Смотри, — говорю, — Настя, не мучь ты меня. Я Шиповская. Я и от Мишки чуток характера имею.

Пошла на базар. Прихожу, брат ходит по двору, не смотрит. Я сразу с порога говорю:

— А ты если меня еще раз тронешь — уйду к дяде Павлу! И тебе стыдно перед людьми будет, брательник мой старший.

Ничего не сказал он. А все одно я пласталась по дому. Так хоть Ваня был — заступался, а теперь Ваня мой, брат мой любимый, в армии. Раньше-то хоть Мишка отпускал к сестрам двоюродным помыться да голову с керосином помыть от вшей, а теперь и туда не пускает. Настя, сучка, прихихикивает, когда Мишка дома, а как уйдет — в хату и замыкается. Дрались мы с ней. Один раз так дрались, что Мишка разнимать стал да понадавал обеим, и Насте досталось на орехи. Ну, тут и постучалось ко мне счастье мое. Родила Настя, весь дом на мне, но уже я хозяйка хоть куда, все успеваю, по улице уже говорят, мол, вот девка Шиповская так девка! Десять коз, овцы, корова, брат припадочный со снохой в придачу. Одна всех тянет! Вот так про меня говорили! А я-то что? Разумение какое у меня? Смотрю, мужички на меня на базаре поглядывают, подходят, заговаривают. А я-то вся в делах, чего там я вижу, чего понимаю! Мне бы скорей-скорей борщей наварить да теста замесить, а пока оно поднимется — подоить корову, на базар, с базара на выгон сбегать посмотреть, что там с овцами да козами, к корове сбегать, веревку подлиннее отпустить или распутать, а то уже небось удушилась, голодная стоит, мычит, меня ждет. Она век сноху, корова, не любила. Бегу домой, в обеды Мишка с работы прискачет — его кормить, а там поливать, опять за овцами на выгон, корову вечером доить, потом через сепаратор перепускать, хлеба напечь, пышки печь, коз с овцами накормить… Что ты!! Чего я там вижу? Нравлюсь я кому, не нравлюсь? А мне уже семнадцатый год пошел. Тут и пришло мое счастье, моя радость, моя доля женская, Олюшкина доля…

3

Вышла как-то в обедах зимой колоду быкам наливать, поить, накручиваю ворот у колодца, а из-за плетня кто-то:

— Давай помогу! Слышишь?

Обернулась, стоит дружок Ванин, старший за него, приходил к нам как-то, когда еще Ваня дома был.

— Здравствуйте вам, — говорю.

— Здравствуйте вам, — отвечает.

В другой раз ворот накручиваю, опять он, опять помог. Да в третий раз помог. Я сливки на базар рано утром несу, он, я думала, случайно вышел навстречу, донес. И так все молчком. Потом как-то встречается — я опять что-то тащу, говорит:

— Оля, не надорвешься ли? Почему так помногу таскаешь?

Я молчу. Он чирк зембель из рук, понес. Ну, неси, думаю. Узнаю, что ему двадцать годков, воевал с белыми, ранен, как и Миша, красноармеец… Стал похаживать. И все норовит прийти, когда я то быков пою, то в базу скребу, то в лес за хворостом пеши иду. Тут как тут. Стоит уже:

— Давай помогу, слышишь?

Как-то к себе домой приглашает. Говорит, мол, моя мама про тебя знает. А мне и чудно, что обо мне уже кому-то говорили… Приду, обещаю, а сама давай про него узнавать все, что знают. Узнала через подруг, что служит он в ГПУ, ловит бандитов по нашей области, награжден каким-то почетным знаком самим Буденным, образован, оставляли в Москве, квартиру давали, не остался, потому как старший сын у матери, а еще у них десять душ детей, кроме него, четыре брата и шестеро сестер. Страсть какая-то — одиннадцать детей! Парень скромный, говорят, додельный, честный, незлобивый. По району сразу после войны ездил землю делить. А это тогда только самым лучшим людям доверялось. Опять как-то заходит:

— Пойдем к нам. Завтра.

— Ну, — говорю, — пойдем, коли не шутишь.

На следующий день он шумит из-за плетня:

— Оля, Оля!

А Настя, ведьма, чирики спрятала и смеется. Видимо, увидала, как мы разговаривали, и поиздеваться решила. Я говорю:

— Настя, отдай чирики!

— Какие чирики? — спрашивает.

— Настя, по-хорошему прошу…

— Ничего не знаю, о чем ты толкуешь…

— Настя, христом-богом прошу, отдай.

Молчит. А из-за плетня:

— Оля, Оля! Слышишь? Оля!

И вдруг мне так обидно стало за свою жизнь бесправную, что хоть криком кричи. Я как схвачу ее за ноги, да вот так вверх как переверну со стула — и обземь! Сорвала с нее чирики, что Мишка подарил, надела и пошла. Она и закричать даже не успела. Вышла к Феде моему, вся расхристанная, смотрю на него и думаю, помню: «Вот скажет этот и пойду за ним куда глаза глядят! Только бы сказал!»

Пошли к нему домой. Вошли, сидит его мать, бабка Сипалка, так называли ее, смотрит на меня вот так, глаза не мигают. Молчит. И я молчу. Чувствую, решается моя судьба. Ну, думаю, я тоже гордость имею. Не скажет еще чуток: «Проходи!» — повернусь и пойду назад! Рассмотрела меня с ног до головы бабка Сипалка, говорит:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — отвечаю.

— Проходите, — приглашает.

— Спасибо вам, — учтиво отвечаю ей, а сама головой не верчу, иду туда, куда указали. Прошла, села. Вот такой котел ставят на стол, десять душ детей за столом, бабка Сипалка, суженый мой и я. Все вместе едят. А я к этому не привыкла. Не успею никак. Там надо особую сноровку иметь. Я-то одна всю жизнь ела, с Ваней, с Мишей, с мачухой… А здесь одиннадцать ложек зараз в котел и сражаются кто кого. Незаметно. А если бабка Сипалка увидит какое хулиганство — сейчас из-за стола вон, гулять. Спорь с ней, не спорь, все одно, если рассерчала. Ну это, конечно, касалось ее детей. Меня она никогда не обижала.

Я тогда рассмотрелась за столом, думаю: «Господи ты боже мой! Да здесь нищета еще лютовее, чем у нас! Куда же я иду?»

Ну, посидели, о том о сем погутарили, распрощались, мама кивает головой, говорит:

— Заходите, вы мне понравились.

Федя лицом просиял, в охапку меня да на улицу, ведет меня, горячечно так говорит:

— Ты не смотри, Оля, что холодно да голодно у нас! Отделимся, ссуду возьмем, работать будем, какие наши годы! Ведь мы же молодые, Оля! Разве не сдюжим, Оля, все так начинали!

Я-то ничего не говорю, слушаю, головой киваю, а он уже про то, как детей рбстить будем, как счастливыми становиться будем, про то, что он меня грамоте обучит, а если я только захочу — в Москву поедем, его до сих пор, говорит, зовут… Я и говорю ему.

— Боюсь, — говорю, — в Москву, завезешь еще да и бросишь…

Он как остановится да так на меня смотрит. Потом обнял нежно, поцеловал в губы в первый раз, да во второй, да в третий. Вот и до сих пор помню, где это было. На мостике, за водокачкой. Хоть и сейчас покажу, честное слово. Ну и пропала я. Тут вскорости — и свадьба.

Присылает сватов. Мишка ни в какую.

— Не отдам, — говорит. — Только жить начал, опять делиться, нищим оставаться, опять ни с чем.

С ним и так и эдак. Ни в какую. Дядья его стыдят, что же ты делаешь, брат ты старший, ведешь себя хуже врага! Ты ведь, говорят, должен, наоборот, девке все сделать, чтобы она в празднике жить начала, а не в слезах! Он ни в какую!

Ничего не отдам!

Дядья говорят:

— Миша, ты же ее флигель продал, сукин ты сын, да как же тебе не совестно!

— Не совестно, — говорит он.

И вот таким был всегда. Если видит, что не его правда, так и убить может, только чтобы на своем поставить. Хоть ты ему говори, хоть не говори. Да. Пошла я на разговор с ним. Захожу, сидит. Говорю ему, мол, Миша, если не отдашь полюбовно, ведь судиться будем.

— Будем, — говорит,

— Да я ведь не хочу судиться, — говорю я ему.

— Так и я не хочу, — говорит он.

— Сделай тогда справедливо, Миша, — говорю я ему.

— Нет, Оля, не могу! Неправильно это! Я столько работал, а ты заберешь одну треть. А потом, получается, и Ваня еще половину заберет?

— Ну, а как же, — уже громче повышаю я голос. — Ведь не один ты работал?

— Один я и работал! — говорит.

— Так будь ты проклят с этой своей третьей частью! А только деньги-то у меня есть, но ты их не получишь.

Он-то значения тем словам моим не придал. Повернулась я, выбежала. Бегу к Феде. А он смеется, говорит, да я знал, что Мишка ничего не даст. По нему сразу видать, что денежки его любят, им в его кармане лежать нравится, и ему с ними хорошо, любо. Ну, я-то еще живу в доме у них. Опять разговор, слово за слово, а Настя тут же, подзуживает. Мол, пусть идет, пусть идет. Тут и случился с ним припадок. Он как закричит на Настю да за топор, а потом побелел, на пол, трясется весь. Ну, я-то уже знала, что к чему. Ножик ему в зубы, голову на колени положила. Отпустило его, Настя на печку забилась, ни живая ни мертвая, в первый раз такое видела. Встала я, уложила его на постель, пошла. Ну, говорю, наверное, не жизня мне в этом доме. Был мой флигелек, а здесь не видать счастья. Что ж, говорю, пойду в другом доме искать, чего здесь не нашла.

Повернулась — на улицу, корове сена клок кинула, та смотрит на меня… Коровы все понимают. Собаки, лошади, быки и коровы человеку даны, чтобы жить тошно не было. Потому и понятие им дано, поговорить когда, словцом перекинуться… Вся остальная тварь дурная, без соображения. Ее и резать не жалко. А вот корову, собаку да лошадь всегда жалко. Я своих всех помню. И по глазам всех узнаю, хоть и сейчас… Вот, к примеру, с кем попервой на том свете встретиться желала бы, так это с Нюркой, коровой, что нас от голода в войну спасала.

Ладно. Зашла к Дуське, тогда Дуська, корова черная, как смоль была.

— Ну что, Дуся, ухожу я… Нет мне жизни в этом доме, пойду искать в другой…

Кивает она головой: иди-иди, иди, Оля.

— Да мне же жалко-то расставаться, Дуся, с тобой…

— Ну, а что поделаешь, Оля, — кивает мне она, — что поделаешь?

Захожу к быкам, попрощалась, воды им полную колоду налила, они попили, морды повернули, не шелохаются, смо-о-отрят, все понимают!

— Кто же за вами-то ходить будет, кто чистить вас будет, поить да кормить… Милые вы мои!

Молчат. Смотрят. Понимают долю свою. Знают, что Настя-то не любая до скотины, а что делать-то им? Позавязала я им по ленточке на рога. А Дусе целые две, да еще и вплела в холку. Повернулась и пошла. А Настя на крыльце стоит, смотрит, значится, чтобы я чего не украла, может, он, Мишка, послал… Дура баба, что с нее взять. Да и жалко ее. Мишка-то в войну помер, а она после него вон до сих пор одна живет. Да и без детей. Дети нелюбые особливо, в Мишку, только вот если первая — Марья.

Вышла я, калиточку притворила, перекрестилась, плюнула на три стороны, как бабушка учила, и пошла к дяде Павлу.

Прихожу, говорю:

— Дядя, пора ножны, что батя оставил, распаивать!

— А и то правда, — говорит.

Полез куда-то на полати, достал, распаял. В ножнах пять золотых десяток, серьги и кольца. Все золотом.

— На, — протягивает дядя Павел, смеется. — Твое да Ванино. Он и ему ничего не отдаст. Бери половину, а половину я Ване оставлю. Смотри только, чтобы Мишка не узнал. Убьет. И тебя, и меня.

Взяла я кольца, серьги и две десятки золотых, остальное он спрятал. Пошла к Феде показать. Показываю.

— Вот, Федя, мое приданое.

Он говорит:

— Сватать тебя буду от дяди Павла.

— Хорошо, — говорю.

На том и порешили. Иду к дяде Павлу: так, мол, и так, от вас свататься буду.

— Хорошо, — говорит, — сватайся от нас.

Мишка узнал про то, что не от него свататься буду, понял, что слава по Райцентру за ним пойдет, приходит к дяде Павлу, говорит:

— Дам я ее часть, пусть только вернется.

— А я сама не пойду, — отвечаю.

— Ну как хочешь, а я сейчас твое приданое тебе привезу.

Ушел. А я чую, что он придумал что-то поганое. На следующий день сидим у дяди, подходит арба, впряженная быками, в арбе сидит Мишка, достает куль пера, смотрю на перину да на подушки, одеяло коневое и теплое, верблюжье, кофту с юбкой, малы оказались, двоюродным сестрам отдала, гардины в сеточку, ботинки на шнуровке вот аж сюда, под лодыжку. Вносит, на пол бросает, говорит:

— А вот вам и приданое.

— А где ж ты, Миша, денег-то взял, ты ж говорил, что у тебя их нет?

— Так это понятное дело где, — отвечает братик мой. — Дуську зарезал! — и смотрит на меня, улыбается. — Все одно она не ест, не пьет, тебя ждет…

Все. Как отрезало у меня. Смотрю я на Мишу, а его нет. Так и никогда после не было. Даже когда помирал, да Настя прибежала, чтоб я попрощаться пошла… Федя мой уже погиб тогда, Настя плачет:

— Помирает, помирает, приди, простись, просит только тебя…

Пошла я. А бомбили элеватор, маслозавод и мукомольный завод… Вхожу, а он лежит в саду, на панцирной кровати, прямо на сетке, повернул голову в мою сторону, шепчет:

— Прости, Оля.

Я молчу, села. Самолеты гырчат в небе, он опять шепчет:

— Оля, прости.

Улетели самолеты, отбомбились, тихо стало. Он и говорит:

— А вот интересно мне, за счет чего они за воздух цепляются?

— Кто? — спрашиваю я.

— Аэропланы.

— Не знаю, Миша, — говорю, — за что они там цепляются…

Сидим, молчим. Настя вокруг шамором увивается. А мы молчим. Собралась я уходить, вечереет уже. Он шепчет мне:

— Оля, я этой ночью помру.

— Наверное, — отвечаю.

— Оля, хоть чуть-чуть меня жалко?

— Жалко, Миша.

— Прости меня, Оля.

— Прощаю я тебя, Миша, или мы не русские люди. Только вот забыть не могу.

Он прослезился, да и я тоже чуток.

— А я виноват?! Виноват?! — кричит он мне вслед, я уже за палисадник вышла. — Что я видал в жизни той, — кричит, — акромя крови да работы, пота и слез голодных! Чего я видал, зачем вы меня все осуждаете?!

Вышла я на улицу, калиточку притворила, пошла.

— Вернись, Оля! Вернись, Оля! — шумит его голос.

Вот до сих пор в ушах голос. Теперь думаю, надо было вернуться, да посидеть, да проститься по-человечески… По-родственному. Теперь-то я понимаю, когда вон сама трижды бабка, а тогда обида была. За избитую, измордованную жизню мою.

Приехал тогда Федя свататься. Подъехал в новом картузе, хромовых полусапожках. Шумит со сватами:

— Где товар тут у вас, надо поглядеть, у нас купец есть, дорого заплатит.

— Какой купец там у вас, покажьте его.

Выводят сваты Федю мово, мне-то из окошка все видать, говорят:

— Э-э-э, мы думали, тут у вас купец, а он какой-то мухортиком. Нам думать надо, потому как расстроены мы шибко.

А сватами Кучугуры были, оба воженые да брехливые, не перебалабонишь никогда. Это дядя Павел их попросил вместе с Федей. Они же наши друзья, вместе на улицу ходили, гулевали.

Шумят Кучугуры:

— А у вас-то денег хватит? У нас товар дорогой!

Вижу, достает Федя бумажные деньги, стал одаривать сватов. А они ворота еще не открывают, через ворота берут деньги, на солнце смотрят, нюхают те бумажки… Смех тут, народу полно.

— Ну, — говорит Федя, — открывай ворота…

— Эх ты, какой быстрый! — говорят Кучугуры. — Мы пока тебя здесь догола не разденем, чтоб рассмотреть получше, не пустим, в хаты! Может, ты какой бракованный!

А я с дядей Павлом предупреждала Федю и его сватов, что три раза дашь денег, а потом, не уступай, а то все деньги отберут. Это ж Кучугуры! Что тот, что другой — не пойми чего…

— Идите вон на соседние улицы, — шумят, — да там и сватайтесь! Там вон девки кривые да хромые! А у нас первый класс!

Смотрю, Федя со сватами совещаются, растерялись. Потому как еще платить и на крылечке, и в хатах, во всех комнатах… Пока до меня-то дойдут… Так и по миру пойти можно.

Я говорю дяде Павлу:

— Пойдите скажите вы им, Кучугурам, хватит. Пусть ворота отворяют.

А там уже — шлея под хвост! Шумят:

— А-а-а-а! Так и знали мы, что жених-то без денег!

Друзья называются, вместе на улицу ходят.

Ну, что тут делать? Денег-то у Феди осталось мало, я сама-то их считала, перед тем как ему ехать. Что делать? А народу-то страсть! Полная улица! Дядя Павел дает сто рублей, что подарить хотел нам, наверное, дочке своей младшей:

— Давай дуй через забор, к соседям, да чтоб никто не увидал, упаси господи… Да к сватам смотри подойди, а не к Феде, сунь денег… И смотри, чтобы никто не увидал!

Девчонка тут побежала, нам все видать, подходит бочком, бочком… По сторонам, смотрит, только деньги-то сватам, Кучугура-младший орет, блажной:

— Э-э-э! Так дело не пойдет!. Эт вам сродствия невесты денег сувают! Нас не проведешь! Мы — глазастые!

Я в слезы — что делать? Дядя Павел на улицу вышел, одного подзывает, говорит что-то. Тот глазами заводил, заводил… Открыли ворота.

Усватали. Повезли в сельсовет расписываться. Оттуда к церкви. На двух панских рессорных бричках, я после на таких и не ездила, — с колокольчиками, с гармошками. К церкви подъехали, поп на крылечко, крестом осенил, а Феде в нее идти нельзя. Из партии выгонят. Постояли перед входом, батюшка смеется, смотрит, повернулся и назад пошел. Только и сказал:

— Эх, неверные!

Ну, объехали вокруг церкви три раза, старики попросили, попу помахали и назад. К нему. Двенадцатой к столу, к чугуну тому, который потом я мыла столько раз. Подъехали, помню, вышла его мать, бабка Сипалка, и на крыльце на нас жменю душистого-душистого хмеля как высыпала! Дух! Так я и задохнулась, помню, от духа того!..

4

Свекровь моя, бабка Сипалка, мать Федина, долго прожила, до ста трех лет. Сидела на сундучке последних лет десять, не слезала. Я, помню, пришла к ней году в пятидесятом, пришла как бы разрешения спросить за Илью выходить, за второго мужа. Только заикнулась, она так и говорит:

— Ясное море! Оленька! Что ты спрашиваешь? Конечно, милая, иди, иди. Трое детей, мал мала меньше, а так хоть и отец какой-никакой. Да и не вернется Федя. Девять лет писем нет!

Достала из сундучка чекушку, из-за образов рюмки, смеется:

— Это я от снох прячу да от дочек, пить не дают, собаки.

Разлила, чокнулись мы с ней, благословила она меня, как-никак вместо мамы была, пять лет вместе в одной хате прожили. И пошла я за Илью. Да недолго была за ним.

…Время тогда, сразу после первой свадьбы, было мутное, Федя дома и не бывал почти. Жили мы в той маленькой хатенке, где и одиннадцать душ, кроме меня. Федя ездил ловить бандитов. Однажды приходит, смеется. Говорит, поймали вора одного в Етеревке, а тот на допросе заявляет:

— А я, начальничек, тебе родня.

— Какая ты мне, в чертях, родня?

— Родня, родня! Я у твоей жены да брата его коня украл как-то.

Федя смеется, рассказывает. Говорит, деньги предлагал, у него много денег взяли. Вор был первостатейный. Я потом спрашиваю Федю:

— Федя, — говорю, — а что с братом снохиным?

— Расстреляли, — говорит.

Я так и онемела. Чуть погодя спрашиваю:

— А кто стрелял, Федя? Не ты ли?

— Нет, зачем, — говорит, — я ловлю. Стреляют другие.

Вот так и жили. Врезалось мне то в память. Работа тяжелая у него была. Золовки дома меня поклевывают, интеллигенткой называют. Это им завидно, что Федя меня грамоте обучил, книжки всякие носил, читал вслух, поначалу мне, а потом, и Васеньке, первенцу нашему. Но он меня в поле не пускал. Говорит своим сестрам:

— Вас сорок Агафонов, а жена у меня одна! Да и невкусно готовите вы, а Ольга додельная, чисто и вкусно все — глаза радуются за стол садиться, как она готовит.

Ну, ясное дело, золовкам завидно, да неприятно… А Васенька народился, вовсе тяжело. Надо отделяться, да и дядья мне говорят:

— Оля, у Феди жалование хорошее, руки золотые, чего вы там чужие стены подпираете?

Ушли мы на квартиру. Напротив его дома, где свекровь с золовками жили, был дом. Стали жить, поживать да добра наживать. А хатенка-то летняя. Ну, принес Федя с работы «буржуйку», ящик принес, на него, примус поставил. Кастрюлю бабка Сипалка дала. Ну, и кровать панцирная. И собака Стрелка. Вот и все, что мы нажили. Ладно. А собака та повадилась мясо у меня из борща воровать. Чуть я отвернусь, а мяса в борще нет. Что такое? Я Феде жалуюсь, говорю, как же она, шельма, из горячей воды мясо зубами берет, она же не кошка, лапой не зацепит. А Федя смеется, говорит:

— Да она из холодной воды хватает, как только ты опускаешь его в воду, мясо!

Вот так разоряла нас Стрелка, чего мне Стрелка эта далась? А вот чего… Федя тут стал повышаться по службе, деньги хорошие стал получать. Купил мне поплину на платье, костюмчик Васеньке новый, стал поговаривать дом купить. Сколько-де будем по чужим углам отираться. Денег вот только нет. На дом много денег надо. Но он меня успокаивает:

— Ничего, ничего, Оля! Все будет, главное, чтоб оно по совести!

Ну, раз по совести, так оно по совести! Смеется, улыбается красиво, спокойно, и не скажешь по улыбке его, что боялись бандиты как огня во всем райцентровском уезде.

Приходит однажды мрачный.

— Что такое?

— Надо увольняться.

— Почему?

— Надо, — говорит.

Потом, вижу, совсем с лица спал, худеть начал, молчит, лицом черный…

— Что случилось, Федя, скажи, доверься жене своей!

— Плохо дело, — говорит. — Написали на меня плохое, оговор, проверка сейчас, если чего найдут — не видать мне света белого.

А что получилось? Тридцать второй год. Коллективизация. Приказали ему ехать на хутора, на самые расказачьи, раскулачивать… Они приехали, рассказывает Федя, а там бедность такая, что и сесть в хате не на что. Ну, как их раскулачивать, за что? Он и отказался. Написали на него товарищи. Свои же друзья. Сидит, помню, вот так на табуретке в центре той квартирки, что снимали, говорит:

— Не могу, Оля, я их курочить, не могу! И понимаю, что надо, против всего они пошли, а рука не поднимается. Ладно.

— Ну что, — я ему говорю. — Уходи, не пропадем, Федя! Уходи, раз такое дело!

— Не так-то просто теперь уйти, — говорит. — Теперь, пока дело не замнется, уходить нельзя.

Однажды приходит, спрашивает:

— Оля, ко мне никто не приходил?

— Нет, — говорю, — никто не приходил.

— Ты, — говорит, — если кто придет, скажи, за сеном в Кобылинку поехал. Дня через три-четыре буду. Запомнила, что говорить?

— Запомнила, — отвечаю.

Он Васю поцеловал, меня, на коня — и поскакал. Куда — сама не знаю. Приходят так к вечеру трое в тот же день. Один в шляпе, вежливый.

— Здесь такой-то живет?

— Здесь. Проходите.

— Спасибо, — проходят. — А где он?

— За сеном уехал.

— Ну, мы его подождем.

— На три дня уехал.

— Ничего, — смеется который в шляпе, — мы и всю жизнь могем ждать. Нам главное, чтобы оно дождаться.

Ну, я и смекнула, что дело плохо. Бегу к дядьям. Говорю, мол, так и так:

— Федя назад ехать будет, вы его у себя оставьте.

И — назад. Как-то приходит двоюродная сестра моя, дочка дяди Павла, говорит:

— Ты гребешок просила? На, дарю.

А эти-то трое сидят в хате рядом, смотрят на тот гребешок, им-то невдомек, что мне его Федя купил. Значит, он у дядьев. Ну, я Васю с ними оставляю и задами, задами — к дядьям. Прихожу, сидит, смеется.

— Ну вот, то я ловил ворье всякое, — говорит. — А теперь меня ловят. Ничего не бойся, — говорит. — Я был на Узловой у кого надо, все уладилось.

— Так пошли домой, — говорю.

— Боже упаси, — говорит. — Они теперь злые — это раз, они не знают, где и что я был, — это два. А потом, — смеется, — мне тут нравится! — И показывает вокруг.

А у дяди пятистенок был красавец. Стали говорить за дом, тогда, помню, и решили покупать. Уехали тогда те трое, да и пронесло лихо. Ушел он с работы своей, взяли мы ссуду, Федя устроился на мельницу, стал получать на себя пуд муки и на нас с Васенькой — пуд. В Поволжье был голод, а мы вдруг зажили. На той квартирке. Федя получал отходы на мельнице, есть чем кормить — купили поросенка. Выкормили, зарезали — купили корову. Нюрку, ту самую… Взялись за хозяйство.

— В шесть рук, — смеялся Федя, показывая на Васю, который во всем помогал, бегал, под ногами вертелся, только мешал.

Как-то приходит дядька Павел, старый, больной был, говорит:

— Ладно, Ваня небось не вернется, так и станет военным, а три червонца у меня лежат, на кой черт они мне. Давайте купим дом, а если Ваня вернется, вы и ему часть от того дома отдадите. Сколько можно побираться по чужим хатам? Пойдемте, я справный дом присмотрел.

Пошли. Выходим на улицу Народную, вот теперь где живу, стоит он… Ну, я как увидала, так и поняла, здесь мне жить, здесь умирать. А деньжат-то все одно не хватает! Нет! Куда там! Такой домина, да участок семнадцать соток! Как-то ночью просыпаюсь, кто-то ворчит, смотрю, Федя ходит по хате, считает что-то, на бумажку пишет. Говорит вот так сам себе: это продать, то продать… И на бумажку пишет.

— Эх, опять не хватает!

Ну, а тут и хозяин нас стал выкуривать: мол, корову завели, свиней, так не договаривались, уходите или платите больше.

— Ну что, — говорит Федя, — покупаем хату?

— Покупаем, — говорю.

— Разденемся догола, — говорит. — Опять нищими будем.

— Разденемся, — я ему говорю, — да нам есть что показать.

Он меня на руки подхватил и ну целовать.

— Ладно, — говорит, — ружье продам, шинель продам, сапоги новые продам…

Замешкался, я вступаю:

— Костюм, что венчались, продам, одеяла теплые продам, ботинки со шнурками, что под щиколотку, — продам!

Он вот так на меня смотрит, тихо говорит:

— Вот оно — сокровище мое, а укрываться чем будем?

— А то я не укрою тебя и не согрею, — говорю я ему, смеюсь.

Он и говорит тихо мне:

— Вот, Оля, запомни. Это и есть — счастье.

Продали все. Веришь, заголились так, что в хату ту нашу вошли, а по ней мыши шр-р-р, шр-р-р. Ну, тут нашей Стрелке раздолье! Быстро шороху навела, переловила всех. Большая мастерица была по мышам, лучше любого кота ловила.

Дом из трех комнат состоял, в одной жить стали, в две другие пустили квартирантов. Две монашки одеяла стегали. За первый месяц состегали по одеялу, за квартиру расплатились на полгода вперед, мы и духом воспрянули.

Я тут же посадила квочку, цыплят, пока лето, вывела, к зиме куры подниматься стали. Купила на базаре поросенка, принесла, а он крученый. Из мешка выпустила его во дворе, а он крутится на месте. Черт его увидит там на базаре, в мешке… Я его обратно на базар, продала, пока Федя не видал, а то смеяться будет, купила другого — назад, так он про того поросенка и не знал. Вырос у нас к декабрю кабан по пояс, зарезали — двух бычков купили. Ну, и зажили чуть-чуть. Тут тебе и корова, и быки. Лошадь через год купили. Хорошая лошадь была у нас! Родила я ему Галю, усадьба теперь у нас большая — семнадцать соток, картошки до ста ведер нарывали. Перешел Федя работать на консервный завод, варил томаты, делал цукаты из тыквы. Стал получать деньгами хорошо, стахановцем стал, работал много, не бегал от работы, а когда он от нее бегал-то? Совсем повеселело… Зажили. Стал мне Вася помогать. Большой уже — двенадцать лет скоро. Вася Галю нянчит, я как барыня по двору хожу, всего у меня много, вишню посадили, яблони посадили, варенье варим, огурцы солим. Тут и купил Федя малюсеньких таких яблочек — китайских, говорили. А еще называют их райскими яблочками. Купил, посадил, но не прижились они — померзли. Он опять чуть ли не к самому Мичурину поехал, опять привез, опять посадил, в другой раз они померзли. Он по третьему разу их посадил, прижились. И вот так вокруг всего дома — цветет китайка — яблочко райское! Дух — никто мимо пройти не может. Чуть что — останавливаются, шумят через ворота:

— Оля, да чем это у вас так хорошо пахнет-то?

— Райскими яблочками, — отвечаю я им.

Отцвели они, яблочки те, только-только стали завязываться, поехали мы в Кобылинку за лесом, а то чуток похилилась наша хата с одного края. Поехали за лесом, привезли поздно, темно, под воскресенье, сбросили на землю да спать легли, завалились. Утром братья должны прийти, лес помочь перекидать. Вдруг под утро Федя как подскочит, говорит:

— Плохо мне, Оля.

— Чего тебе плохо, Федя?

— Мы, — говорит, — в лесу ничего не забыли?

— Нет, ничего.

Лег, лежит, молчит, не спит, чую. Опять встал, закурил, ходит по хате, а уже так развидняется, ушел куда-то, вернулся.

— Ты где был? — спрашиваю.

— Да не с дитями чего? Посмотрел, — говорит.

— Ну?

— Да нет, не с дитями…

Сидит на табуретке посереди хаты, руки под мышки засунул, качается, стали мы с ним за нашу жизнь говорить. Он начал. Сначала я его уложить хотела, он ни в какую. Сидит в центре хаты как помешанный, бормочет что-то. Я в слезы.

— Федя, что с тобой, может, за фельдшером послать?

— Не надо ничего, — говорит. — Не в теле мне плохо. Душа болит.

Стали мы с ним говорить про то, как жили, как будем жить… И все он говорит, а я как бы слушаю его. И не пойму: что такое? Почему мы как сказились оба. Я-то уже Мишей беременная была, спать-то не слишком спала… Он устал, но не спит! Все говорит про то, что жизнь хорошо прожили, шутка ли сказать, четырнадцать лет — и ни одной склоки, ни ссоры. Говорит, мол, Васе образование обязательно дать надо.

— Обязательно! — и вот так рукой делает.

Я слушаю, соглашаюсь во всем с ним, киваю, а сама думаю: какой-то у нас с ним плохой разговор. А он опять за старое.

— Гале, — говорит, — прививки сделать надо, а то чтобы, как у тебя, оспой побитое лицо не было.

Я соглашаюсь, киваю, он:

— Родится парень, назови Мишей.

Ну, я не перечу, да и спать-то уже хочу. Тут он и говорит:

— Эх, дом поднять на фундамент не успел!

Тогда я как зашумлю на него:

— Ты чего это отпеваешь себя, а?! Что случилось? — И ластиться к нему: — Федя, Федя, Федя…

Встали мы, тут и братья младшие его пришли, Кучугуры тут же… Пришли помогать нам. Разложили лес под навесом, частью просмолили, часть на доски пойдет, а пока отдельно, сушить. Ну, к полудню управились, сели обедать. Федя говорит:

— А где у нас водочка была?

Чудно мне, что он за водку вспомнил… В жизни не пил. Пошла в погреб, несу. Вот так вот из погреба поднимаюсь, а ноги меня не несут. Я толкаюсь, а на месте стою. Что такое?! Вылезла кое-как, смотрю, все в кучу вокруг стола сбились, стоят. И Кучугуры, и братья, и Федя мой там же… Братья его молодые вытянулись, как задеревенели. Я к ним иду, водку несу, а они на меня смо-о-о-отрят вот так, не мигают. Я оборачиваюсь, за плетнем почтальонша плачет, сука, ни одной весточки никогда доброй не принесла! И сейчас обхожу ее, боюсь. Стоит, плачет, на меня смотрит.

— Что такое? — шумлю. — С Ваней что-нибудь?

— На, — говорит и давится слезами своими погаными.

— Что «на», — шумлю я на нее, — что «на», сука ты! Ничего мне не надо. Иди отсюда, а то дрючком погоню!

Утерлась тут почтальонша, приосанилась, говорит:

— Война, Ольга, с Хитлером.

Сели мы за тот стол, сидим, молчим. Федя и говорит:

— Я, Оля, когда батю белые зарезали, так же вскочил и не в себе был… Вот так… — Сидит, помню, сжимает кулаки вот так, разжимает, сжимает, разжимает. — Ну что ж, — говорит, — пожили, Оля, пора и честь знать.

— Пора, — шепчу я одними губами.

А тут Шандыбиха как заголосила, соседка, бог глотку дуре дал так дал… Как заорала на всю улицу, нам и понятно, что и до нее почтальонша дошла. Повыходили тут все на улицу, на Народную. Кто с чем, воскресенье, под вечер уже. Кто с бутылкой, кто со стаканом, обнимаются, почему-то, помню, целуются, кто плачет, а кто и молчит. И не пьет никто. Все как бы замерзли изнутрей. Ну и через неделю Мишка недоношенный родился, а через месяц Федя ушел. И все. Только один раз и виделись, как я к нему на Узловую с золовкой ездила… Вот тебе и радостная часть жизни моей… Теперь… Теперь давай передохнем чуток…

— Передохнем, бабушка…

Мостик

Корова-то наша отелилась, молока много, думаю, проживу. А писем от него никаких. Потом-таки пришло. Почитала я, почитала — и в слезы. Бегу к золовке своей. На шофера она выучилась, поболе меня разбиралась. Вот. Она мне и говорит: «Ты, дура, не реви, а лучше харчей ему отвези». И надоумила меня. Скоро пришло письмое второе, потом еще. Вот это, кажется. Всего-то их было пять. В нем он и пишет, что стоим на Узловой, возле Евсеево. А Узловая-то — рукой подать! Я опять к золовке, письмо ей показываю. Она говорит: «Ну что, Ольга, надо ехать». Я в слезы. «Куда, — говорю, — ехать?! У меня трое — мал мала меньше!» А Мишке тогда четыре месяца было, царица небесная спасла его, недоношен был. Отказалась. Говорю: «Куда ехать-то, куда?! А что со мной случится, кто присмотр над ними сделает?» Ну, ушла, иду к себе домой, реву, встречаю по дороге попа. Он говорит: «Ты что рыдаешь, неверная?» Он меня так обзывал, потому как мы невенчанные с Федей, а ребеночек был уже прижит. Федя его и раскулачивал… или как там…

— Отделяли церковь от государства, экспроприировали.

— Вот-вот. Проприированный он был у нас. Хотели его выслать, приход закрыли, а потом оставили, потому как все знали, в гражданскую он красным партизанам содействовал. Поп-то был у нас не простой! Рост — во! Глаза горят! Силища, как у быка, чистый Гришка Отрепьев. В двадцать шестом кресты с его церкви снимать стали, ну, Мыкола Кучугура полез на купола. А дурак дураком. Просидел там полдня — слезть не может. Но веревку-то привязали. Проваландались, почитай, день целый. И тянули за эту веревку, и дергали, и лошадь пригнали — ничего. Тот там на куполах благим матом орет, веревку-то привязал, а назад ни в какую! О-о-ой, блажной был Мыкола, чистый артист. Мне вот до этих пор кажется, что нарочно он, потому как пришел брат его вечером, Семка Кучугура, старший брат, говорит: «Слезай!» Тот ни в какую. Семка пошел за ружьем, приходит, показывает. «Ну, — говорит, — как оно тебе кажется, а?» Семка Кучугура — смертельный охотник был, стрелял лучше Феди мово. Вот. Мыкола враз на земле оказался. Как черти его взяли! А в самый разгар веселья этого выходит, значит, наш поп, зыркнул по сторонам, к мужикам подошел, веревку от кобыляки отвязал, на локоть накрутил, подобрался весь, закряхтел. Ка-а-ак рванет — блысканулся крестик наш на крыше, по стене, сверкнул на солнышке и на дереве повис. Все стоят — языки проглотили. Плюнул поп, повернулся и пошел.

Это как же так?! А?! Это что же за сила у него такая?! Лошадь сорвать не могла, а он смог?! Чистый Гришка Отрепьев! Вот.

Встречаю, значит, попа. Ну, от золовки вышла, иду, реву, встречаю. Он говорит: «Ты чо, неверная, как корова, ревешь, залила всю улицу слезами, ни пройти ни проехать. Что у тебя?» А у самого книжечки под мышкой, в кармане, из-за пазухи третья выглядывает. Чудной был поп, ученый, царство ему небесное. Вот я ему, значит, так и так — рассказываю. Он сразу и говорит: «Ну, так и приводи ко мне, хоть и нехристи, а присмотр сделаю. На сколько едешь?» Я кричу ему: «Так не знаю же, откуда мне знать, на сколько!» «Ладно, — говорит, — не ори — веди». Я — домой! В охапку всех — и к нему! Потом к золовке, говорю: «К батюшке детей определила». «Плохо», — говорит она. Не любила попов, комсомолкой была. Ну, ладно. А золовка тогда в обозе служила, фронт подошел близко к нам: у нас в Райцентре и хлеб выпекали, и бойня работала. Ну, она продукты на фронт возила, хлеб. Прямо с пекарни — и на Узловую.

Ранехонько утром, затемно еще, садимся и едем. Здесь не сразу все получилось. Приехали к пекарне еще со светом, погружаемся, подходит капитан, спрашивает: «Это кто?» Золовка говорит: «Это жена брата мово, на Узловую в Евсеево к нему попасть хочет». «Никаких Евсеево, слезай!» И ссадил меня прямо в пыль, у ворот пекарни. Она говорит: «Беги на мост и жди меня, а сопроводителя я уговорю». У нее должен быть в машине сопроводитель. Вот. Я, значит, узлы на спину, а в них в каждом по три пуда, не подниму, насилу доперла. Спина не разгибается, ноги подламываются, упала на мосту на узлы, лежу. Подъезжает, как вихрь, золовка, тормозит, пыль. Кричит: «Быстро в кузов — и чтоб ни духу твоего!» Она специально от колонны оторвалась, чтобы меня захватить. Я, значит, наверх, солдатик, сопроводитель с ружьем, помог. Молча узлы мои побросал в кузов, худющий, нос торчком, ружье зда-а-аровое за спиной винтюхляется. Поехали. Скоро, значит, догоняет нас колонна. Я лежу ни жива ни мертва. Нет-нет да и чиркнут по мне фарами. Стало светать. От Райцентра до Узловой километров пятьдесят. А Евсеево, хуторок, где Федя мой, еще в сторону с километра три. Ну, ладно. Едем. Навстречу нам обозы, обозы. Беженцы, значит. Немец подошел близко. Да Федя мне уже описал, что стоим насмерть. Приказ был: за железную дорогу — ни шагу. А миру, миру навстречу нам — страсть! Смотрю я на эти обозы, думаю: «Эге, как немец-то прет, вот так-так! Сколько миру бежит от него! А я наоборот! Куда черт несет меня, а?» Еду, брезент слезами умываю, думаю: «А как убьет меня — кто с ребятушками останется, поп?»

Ну, а тут и началось. Я сначала не поняла. Что такое: гудёт, гудёт, непонятно? А подниматься-то золовка не велела. Лежу. Гудёт шибче, завывает. Останавливаемся. Солдат кричит: «Прыгай с машины и в посадку!» А сам как дунул — только и видели его! Золовка бежит со мной, да не так, как солдат, а со смехом. Отчаянная девка была. Кричит: «Юрка, не так шибко, а то от страха к фрицам убежишь!»

Упали, значит, в терен, лежим. А их-то штук пять. Подлюги. Пока не побросали все бомбы, не улетели. А бросали-то плохо, спешили. Но две машины из обоза, значит, разбили. Улетели. Вылезли все, кто откуда, прибегает сержант, говорит: «Стоять на месте, буханки раскиданные собирать, а кому и ямы рыть, — поубивало троих». Вот. Стали хоронить. Похоронили, я и не видела кого. Золовка говорит: «Сиди в машине, а то ссадит капитан». Он уже совсем обезумел, бегает в мыле, кричит: «Быстрее, быстрее!» Это потом я поняла, чего он торопил. Похоронили, значит, опять поехали. Вот здесь-то я пыли и наглоталась. На все сорок лет вперед. Веришь? Чуть не задохнулась от пыли! Наша-то машина теперь не первая, как раньше, а вторая. Останавливаемся, золовка заглядывает ко мне — и в смех. Я, как сатана, одни глаза зыркают. Она так и покатилась: «Что это за пугало везем, Юрка, гля, гля!» Только стали — бежит сержант, орет как ненормальный. Теперь-то я понимаю, чего они с капитаном разорялись, потому как нам в Узловую вскочить времени не хватило. С полчасика запас — целехонькие остались бы все. Вот и гнал капитан, потому как отвечал за сохранность хлеба и людей. Вот. Те-то самолеты полетели за другими. Они увидели, что большая колонна идет, быстро бомбы побросали и ну бежать за остальными. Опять, значит, гудёт, гудёт, да так, знаешь, волнами: «У-уууу-у-уууу-у-уууу-уууу!» Мы в посадку. Юрка опять впереди нас, ружье больше его, он рукой придерживает его — и быстрей, быстрей! Золовка смеется, а он молча, подальше от нас. В пыль упал и лежит. Уж очень он боялся. Прямо все у него тряслось внутрях. Так-то вот оно получается. Боялся он смерти, чувствовал, что рядом она. Вот. Лежим, значит, поглядываем на самолеты. А их видимо-невидимо! Все небо рясное, солнца не видать! Так галки по весне над озимой поднимаются. И все: «У-ууу-у-уууу-ууу-у-ууу!» Золовка говорит: «Ну, Ольга, в бога веришь? Молись». Я девка крестьянская, ну… Вроде как и верила. Феде-то не говорила, а сама на какой праздник говорю ему: я туда-то, на базар, или куда еще, к брату… А сама-то — шасть в церковь. И поставлю свечку. Кому? Не знаю. Пущай стоит, не мешает. Вот. Она и говорит: «В бога веришь? — И все со смехом: — Молитвы знаешь? Молись!!» А они как зачали с последней машины, так скоро и до нас дошли. А летят вот так, значит, друг за дружкой. Потом как бросят бомбу, постреляют, так в хвост пристраиваются. И по кругу. Смотреть-то все это на небе красиво. Чудно. А круг у них большой, как в поле боронуют тракторами, так вот и они. Похоже. Бомбят спокойно, никто им не мешает. Бегают себе по кругу и кидают, кто ниже, кто выше. Доходит до нас очередь. Как ударило по земле, нас вверх подкинуло, да о землю, о землю! Слышу, золовка кричит: «Ну что, Ольга, жива?!» А я рта открыть не могу. Полон-то рот земли. Плююсь, мычу, а она-то не слышит. Подскакивает, кричит: «Ты чего молчишь?» Я говорю: «Испужалась». Она кричит: «Как съезжу по морде — будешь знать у меня, как пужаться! Отвечай, если зову! Нечего было ехать, если боишься. Там, куда ты едешь, повеселее будет!» А они, знай, не унимаются. Её-ё-ё-ёй! Это вот сейчас легко рассказывать, а тогда!.. Как даст, как даст! Звон и скрежет! Не пойму! Скрежещет что-то над головой! Или уже в голове? Страх, страх, страх! Ужасть какой страх! От него ни ногой, ни рукой поворотить нельзя. Да еще мы лежим так вот чуть на пригорке, над балочкой, и кажется мне, что все бомбы и пули летят прямо в меня. Долго измывались они над нами. Сначала что могли побили, а потом стали людей расстреливать. Но только тех, кто лежит как живой или побежал. Вот ведь как. Если прикинулся мертвым — он не трогает, а коли побежал, он тебя будет столько гонять, пока не убьет. Вот нашего Юрку и убило. Побежал он. Не поняла я, чего он… Лежал недалеко от нас в балочке, лежал смирно. А потом как подхватился! И в степ! Он за ним! Золовка кричала, кричала, голос сорвала. Не слышит! Бежит и бежит вниз. Нам хорошо так с бугорка видать. Потом сковырнулся, пыль, пыль вокруг него. И не видать. А тот наверху развернулся и для верности еще раз прошелся по нему. «Все, — говорит золовка, — можно не ходить».

Улетели. Опять всех собрал капитан. Пересчитал. Переполовинило всю колонну. И людей и машины. Вырыли яму, поклали, значит, друг на дружку: кому лица пилоткой закрыли, кому портянкой, а у кого и лица-то не видать. Юрку тоже туда сложили. Позакидали всех землей. Вот. Здесь меня и увидел капитан. Говорит: «А ты откуда взялась?» Я говорю: «Случайно!» И в слезы. Ссадит, думаю, и все тут. «Ладно, — говорит, — оставайся, помогать будешь». Людей поубивало много, машины остались. Какие совсем разбитые, какие не совсем: колеса крутятся. Вот в такой я и ехала. Руль крутила. Подцепили меня на трос, а я смотрела, чтобы в ерек куда не заехать. Вот так до самой Узловой и просидела за рулем. А она вреднючая, машина-то! Так и норовит, как кобыла молодая, то в сад, то в пруд впереться! У нее все там поразбивало. Колеса набок, трещит, скрипит. Доехали! Так что, милый мой, я еще во-о-он когда машину водить научилась, а ты говоришь! Ну, это я так, к слову. Ладно.

Приехали, значит, в Узловую. Они-то знают куда, а мне еще до Евсеево ого-го! Пеходралом. Да с узелочками. Не разбежишься. А я как дурочкина сваха. Тыкаюсь, мыкаюсь из стороны в сторону — никакого толка! Они-то выкинули меня на дороге и укатили. Стою со своим скарбом: вареники, пышки, откидного молока четыре корчажки, каймак. Корова-то только отелилась — молока завались. Теперь надо часть Федину искать. Ищу, называется. Золовка мне еще в Райцентре сказала, а на дороге дуре повторила, что говорить. Называй, мол, номер части и показывай письмо. Вот оно. С этим я ездила. Вишь, замазанное, затертое все. Вот. Укажут, мол. А я же кто? Дурочкина сваха! Перепутала один всего нолик! И вот из-за него, из-за этого нолика я сутки искала Федю. Не могла найти. А он, может, и ждал меня в тот день, вспоминал… Ладно. Только вот до сих пор, как вспомню, что нолик перепутала, — не в себе становлюсь. Словом, уже утром следующего дня я не спамши и не емши так набегалась по Узловой, по Евсеево, назад бегу, вперед бегу, в глазах темно, тяжело! А вот как вспомню встречу мою с Федей, так и в слезы! Словом, идет какой-то татарин. Почему татарин? Ну, шут его знает, может, и не татарин, а этот… узбек или туркмен. Хороший хлопец. Весь замотанный, в бинтах, одни глаза из-под тряпок выглядывают. Черные круглые глаза, как у воробья. Я его спрашиваю: «Не знаешь Майстренко Федю?» «Как не знай! — отвечает. — Это камандир моя!» Я в слезы, за него уцепилась, кричу: «Веди!» Он от меня отбиваться стал, но от меня и сильному мужику не так-то просто отбиться, а уж ему, раненому, подавно. Куда там! Он, наверно, подумал, что сказилась бабка! Да какая же бабка-то! Мне ведь тогда… Это теперь я на черта похожа. И не смотрела б иной раз в зеркало утром. А тогда… А тогда мне было двадцать девять годков. Вот так. Прошла жизнь. Без Феди. Ладно.

Смеется, значит, этот замотанный, а сам-то глазами зирк-зирк на меня! Я-то деваха в теле, было на что посмотреть! Смеется, говорит: «Да вы оба самасшедший, чито камандир моя, чито ты!» Пришли, Феди нет. Говорят, в штабу. На совещании. Ну, шут с ним, главное, нашла. Я, значит, быстро все начинаю разогревать! Здесь, прямо на улице, во дворе, около хаты грубка летняя сложена Я сейчас на нее чугунок ставлю, быстро огонь разжигаю, вареники разогреваю, ирьян развожу! Словом, сейчас же накрываю на стол. А чего я приехала? Я поэтому и приехала! Накормить его и обогреть! Ладно. Я-то все это делаю, а солдатики вокруг ходют, смотрют. Ну, я кто поближе подходит — всех кормлю! А как же! Я ведь росла в многодетной семье. Нас было семеро по лавкам, мал мала меньше. Так и здесь. Солдатик идет — вареник ему, а какой заговорил, смотрю, заглядывает в чугунок — давай сюда котелок. Давай-давай, не стесняйся! Наливаю. Прождала так часа, может, три-четыре. Огонь не гашу, весь лес у них пожгла… Вдруг все забегали, забегали! Что такое? Ничего не пойму. Смотрю — бежит мой Федя! Ну, вот как ты там сидишь, подбежал, не ближе. Поцеловать в губы не успел. «Быстро, быстро! — кричит. — Мне уже сказали, что ты здесь!» Я к нему, он от меня. Кричит: «Мы, Оля, погружаемся на вагоны и поедем через Райцентр. Езжай назад, встрень на станции, выведи детей — покажи! Соскучился!» И еще кричит, как сейчас помню: «Встань у водокачки, помнишь, за мостиком!» Вот… Сичас… Эха-ха…

— Ну ладно, плакать тебе… Ба! Слышь, что говорю! Бабуля… Ну, не надо… Слышь? Расскажи лучше, что за мостик. У водокачки… Где это там?..

— Вот. Я к нему, он от меня. Вот так двумя пальцами из чугунка вареник выхватил и побежал. Все. Боле не виделись. Господи, чтобы ему на том свете этот вареник мой помог! Ведь ни капли боле не взял! Табаку не взял! Я, дура, не успела всунуть. Везла четырнадцать фунтов табаку и не догадалась! Ну вот скажи: как не додуматься хоть в карман насыпать! Табака ведь не было, он как золото стоил. Его спекулянты на мех меняли. Ладно. Мостик, говоришь? Был у нас там мостик, за водокачкой. Собирались на нем. Ну, и мы тоже с Федей… Ходили. Молодые были, а как же! Хоть и дите было, а куда денешься… Танцевали под гармошку, пели. Кучугуры там всем заправляли. Артисты. Если пришли — жди, чего-нибудь натворят. Младший — эх, как на гармошке играл! Мыкола! А танцевал как! Оё-ё-ё-ёй! Куда теперь вам! Нюська ездила за ним в город Ташкент, привезла без рук, без ног. В сорок седьмом году привезла. Он в Райцентр возвращаться не хотел. Вроде как ему было совестно. Она в пятидесятом возьми и умри. Он-то на базаре, помню, сидел… На такой, на досточке, на колесах… Перед воротами. Потом на вокзале… Пел. Кто уж его вывозил, кто ухаживал за ним, не знаю. Но такой чистенький всегда был, умытый. В пиджачке. Рукава подвернуты. Спился. А старший, говорили, в плену был, сидел потом, да так и сгинул. Пропал. Кончились на том Кучугуры, сестра их умерла, детей у нее не было. Степанида, старшая, одна всю жизнь жила. Мужиками гребала. В столицу учиться ездила. На учительницу. В каком же она умерла?.. Погоди, сейчас… В шестьдесят четвертом… Или в шестьдесят шестом. Мои все трое у нее учились. Мимо идет, помню, подходит и еще издали так тихо говорит, чтобы Шандыбиха не услыхала: «Оля, твой в школе сегодня не был. На озере, на коньках катается. Ребята сказали». Я дрючок в руки и туда! Ох, и попадало ему! Ох, и попадало! Вот. Что это я? А? На чем остановилась?

— Вареник двумя пальцами выхватил…

— Да-а-а! Выхватил, кричит: «Все, все, Оля, некогда! Выведи детей! Мы, значит, через Райцентр! На мостике стань, за водокачкой!» Ладно. Убежал. Я села, значит, реву. Вокруг все бегают, смотрю, тащат что-то длинное, на колесах, кричат: «Уходи, тетка, к чертовой матери! Мы здесь батарею ставить будем!» И прямо вот так около грубки зда-а-аровую пушку врывают, врывают! Я говорю: «Ребята, ешьте». Они так недоверчиво косятся, видят, что не им готовилось. Ну, я рассказала. Они говорят: «Да, их сейчас погружают и срочно на другую сторону фронта. Прорыв!». Эха-ха! Я все бросила — и бегом в Узловую, на станцию. Миру там — видимо-невидимо! И опять эти самолеты вверху летают, но уже не так нахально, а высоко-высоко. Их эти… зенитки? Ну, да, зенитки не подпускают. Как только он, значит, заходит вниз, чтобы бомбу бросить, а они как загырчат, загырчат! А он крыльями вправо, влево, вправо и бежать. Я тоже бегаю, спрашиваю, где часть такая-то, нолик уже не путаю, потому как на всю жизнь оставшуюся запомнила этот нолик. Не знаете Федю Майстренко? Какой там! Никто ничего не знает, не понимает, все куда-то несутся, все что-то тащат, пыль! Здесь же и цыгане. Всем табором. Они-то откуда?! Светопреставление. Потолкалась я, побегала по путям, побежала к вокзалу. Что-то мне в голову вступило. Может, думаю, объяснят через этот… колокол… Ну, да, через радио. Это оно сейчас такое маленькое — в карман влезет, а тогда на столбу этот колокол у нас вешали, а он возьми и упади. Тяжелый. Ладно.

Бегу, значит, чтоб по радио объявили. На втором этаже в вокзале стоит военный. С ружьем. Я, значит, с разбега как в него ударюсь головой! По ступенькам подниматься-то — ничего перед собой не видать! Он меня разворачивает и как шуганет вниз по лестнице. Без разговоров. Без «здравствуй и прощай». Выкатилась, значит, я на улицу — ничего понять не могу. Куда? Что? Почему? Ну, ладно, думаю, наверно, так надо. Побежала опять к путям. Бегаю, спрашиваю: «В Райцентр?» Нет. «В Райцентр?» Нет. Говорят: «Беги, тетка, вон на те пути, там грузится часть, которая в Райцентр». Я к ним. Точно, в нашу сторону. Думаю, может, это часть моего Феди? Нет. Другая. Ладно! Слава богу, хоть нашла! Теперь от меня не отобьешься! Прошу одного, прошу другого — ни в какую! У них, значит, техника какая-то. «Нельзя, — говорят, — подсудное дело». Упросила-таки! У меня же табак! Я его никому не даю, потому как выменяла на мех! Табак-то был тогда дорогой. Говорила уже? Что дорогой, говорила? А как же не говорить, если он был по сту рублей стакан.

Ладно. Взял меня солдатик, чем-то на Федю похожий. Такой же длинноносый, чернобровый. Видит, что я уже убилась с горя. Взял. Я ему всыпала полкармана табаку в благодарность. Много или мало? Конечно, много, милый ты мой! Ты карман-то армейский видел? Ты еще не служил? Ну, послужишь — узнаешь. Посмотришь. Большой, конечно. Туда с полкило табаку, думаю, уместится. Поехала.

Скоро тут и ночь. Едем-едем-едем-едем, я сижу под брезентом, как сурок. Молчу. То едем, то стоим. Подолгу стоим. Эти сменились, ушел тот солдатик, который меня сажал. Я ни у кого ничего не спрашиваю, боюсь, ссадят по дороге или арестуют, что тогда? Еду-то незаконно! Стало развидняться. Я так из-под брезента поглядываю: может, думаю, угадаю свой степ. Смотрела-смотрела и заснула. Проснулась оттого, что стоим. Смотрю, кукушку тащат мимо нас, потом цепляют сзади. Значит, обратно? Я пока из-под своего брезента до земли добралась, он уже и набрал ходу. Как сиганула — так хрусть в ноге, подвернула. Бо-о-ольно! Света белого не вижу. Опять, значит, реву, не пойму, что у меня под носом громыхает. Открываю глаза, а это состав. Встречный. На полном ходу. Перед самым носом моим. Прошел, я сижу согнувшись. Идет старик, обходчик, и ну давай меня матом крыть. И в хвост и в гриву. Куда, мол, прыгала?! Ведь тебя чуть не зарезало встречным. Вот какие дела! Так что и ногу вовремя подвернула, потому как если бы не упала сразу от боли — почитай, была бы как сорок лет на том свете.

Дед оказался знающий. Вправил мне ногу, и так ловко, что я тут же забыла про нее. Сидим с ним на пустом разъезде, поезда разошлись, никого вокруг нет. Молчим. Помолчали, я встала, помню, стряхнулась, спросила, где грунтовая дорога, и пошла. Дед мне в спину и говорит: «Ты, чай, етеринская будешь?» Я говорю: «Нет». «Жаль, — говорит. — Бабка у меня етеринская была». И молчит, смотрит. А я на него. «Ну и что, говорю?» Он говорит: «У етеринских завсегда такие тонкие лодыжки. Вот вправляешь, а оно любо-дорого смотреть».

Почему это запомнилось, не знаю… Уже и лица того деда не помню, а вот то, что у етеринских тонкие лодыжки, на всю жизнь запало. Ладно. Насыпала я и тому деду табаку, хоть он и не просил. И пошла на грунтовку. Долго просилась. Не берут. Здесь разговор один: «Самогон, тетка, есть?» Нет? Уезжают, и все тут. А уж те, которые взяли, согласились за просто так. Но я им табаку всыпала все равно. Словно у меня предчувствие было, что Федю больше не увижу. Весь табак раздала. Потом, когда приехала домой, я в хату вскочила, сейчас грубку растопила, нагрела им картошки, сбегала к соседке, на которую корову с телком оставляла, взяла, значит, молока им в дорогу. Они не ждали, что я им такой пир устрою! Они у меня сонные в машину садились! С табаком, с молоком и наеденные по горло. Ладно. Уехали.

Я к попу за детьми. А соседке, Шандыбихе, нет да и сказать бы, что случилось! Ведь и знала! А вот не сказала! Перемолчала, кацапка. Прибегаю к попу. Он около церкви жил. На площади. Выбегаю вот так на площадь, а на месте поповского флигелька зда-а-аровая яма. Нет этого флигелька. Куда я детей своих отводила! Прямым попаданием бомба и дом, и все постройки поповские разнесла. Веришь? Как стала — и с места сойти не могу.

Стою онемевшая, только головой качаю: вот так съездила! И в голове ничего, ни-че-го! Сто-о-о-ою как дурочка. Смотрю на церковь, на заколоченные двери ее, на яму возле, рядом, и говорю сама себе: «За что; господи, за что? И неужели, господи, всех троих?!» А яма, веришь, в три человеческих роста. Так что если и в погребе сидели — все равно живыми не остались. Может, только если Васька, думаю, не усидел дома. Он шаловливый был, чуть что — из дому убегал. Для него война игрой была. Может, думаю, он живой. Потому как вижу — ни Галя, ни Миша живыми не остались. Стою и прошу: «Господи, оставь мне хоть одного от Феди, оставь кого угодно, только чтоб живым!» А теперь вот иногда думаю: может, он тогда услышал и оставил, а? Да ладно, смеюсь я, смеюсь!

Простояла вот так не помню сколько, чувствую, кто-то трясет меня за руку. Стою, не оборачиваюсь, не понимаю еще, что это меня дергают. Потом вижу: вот так на земле впереди меня тень, а рядом еще одна, маленькая. И здесь меня словно прорвало в слухе. «Мама, мама», — слышу. И плач детский. Поворачиваюсь, а это Галинка моя стоит, слезы размазала и плачет. Напужалась, что я не отвечаю. Я ее на руки — и целовать! Как и она, вся перемазалась грязью, кричу: «Что такое? Где все?» «Живы, живы, все живы. Только дедушки Степана нет». А я не понимаю, какого Степана. Кричу: «Какой Степан, какой Степан?» Говорит: «Так это тот дедушка, которому ты нас отдала». Это она про попа. Батюшку нашего так звали. Степан. А я откуда знала, что он с таким именем? Это он до раскулачивания был отец Степан. Или как там правильно?

— До экспроприации.

— Вот-вот. До проприации. Словом, сели мы с ней на земле, и обе плачем. Одна от страха, другая на радостях.

А что, значит, получилось? Золовка в этот же день приехала обратно, и ей что-то в голову вступило забрать детей к себе. Не любила она попа. Поэтому и забрала. А оно видишь, как получилось! Утром бомбили элеватор. Он летел обратно через город. Они-то разворачивались над самым центром, потому как и элеватор, и пекарня, и маслозавод — все в стороне чуток. Ну, вот. Он летел над площадью, а на ней райисполком стоял, раньше дом барский был. Наш пан там жил. Ну, это же самое высокое здание в Райцентре. Зачем ему церковь? Она ему не нужна! Он и бросил в райисполком! А дом-то батюшки и стоял как раз между церковью и райисполкомом. И прямым попаданием в отца Степана, царство ему небесное. Так эта яма долго после войны стояла, все никак не могли зарыть. Васька там все по ней бегал, пока руку не сломал. Здоровый, а дурак дураком был твой отец. Не знал, что мог бы остаться в этой яме, если б не золовка.

А она в тот же год и погибла геройски. Ехала на машине, здесь уже большая битва началась на Узловой. А главное, это ты уже знаешь из книжек, под Евсеево было… Земля горела, говорили, железо плавилось. Вот. А войска через нас, через Райцентр, шли. Один раз всю ночь танки гырчали, без света, друг за дружкой. Так один с дороги сбился и вперся в огороды к Чугуихе. Она так перепугалась, что залезла в погреб в кадушку с квашеной капустой. И крышкой накрылась. Ну, ладно.

Значит, битва уже была… А можно и по штемпелям посмотреть. Вася недавно смотрел. Последнее письмо пришло от Феди за десять дней до начала. «Оля, — пишет он, — Оля, скоро будет очень большое сражение, писать нам запрещено про это, но ты знай, что мы не отдадим ни метра земли! Приказано стоять насмерть, потому как за мной мой Райцентр, мои дети и ты…» И приписано: «…мой мостик, за водокачкой…»

— Ну, ба… Кончай… Рассказывай. Слышь? Не надо.

— Сичас, Федя, сичас… Вот. Так, значит, я о чем?

— Мостик, за…

— Нет, я же про то, что… Сичас… Вот. В этом же письме он пишет, что не удалось проскочить через Райцентр, не удалось на детей взглянуть. Мост через реку разбомбили, и их завернули назад, в Евсеево. Там он и погиб, может, где-нибудь возле того места, где я вареники разогревала. На грубке. Ладно.

Так я про золовку… Она ведь геройски погибла. Везла хлеб от нас, а уже вовсю шла битва… И в ее машину попал снаряд, такой… Горит который… Ну, пособи, Федя!

— Зажигательный.

— Ну, вот! Загорелась машина. Она ее стала тушить и сгорела. Хлеб спасла, а сама умерла. В госпитале, от ожогов. Золовка — огонь девка. Так и сгорела. Огнем в огне. А после нее и Федя мой…

— Значит, меня его именем назвали?

— А то ты не знал…

— Да как-то… Значения не придавал.

— Придавай.

— Ну, и как? Похож я на него?

— Не слишком, Федя… Дед громкий был, резкий. Крепко жизнь строил, отчаянно защищал. А ты смирный, сидишь вот в креслах битый час — не шелохнешься. Нет, не похож.

— А кто назвал меня?

— Как кто? Я. Когда мать твоя затяжелела, я Васе и говорю: называть твово первенца буду я. Если девочка — назову по имени золовки, если мальчик — по имени деда его… Федей назову. Ну, ладно, спать надоть ложиться. Поздно уже…

— Ничего не поздно. Расскажи еще.

— Хватит, хватит. Ночь на дворе. Темно.

— Да нет, ба… Рано еще… Еще киношку по телевизору будут показывать.

— Ну, вот и пойду я… Развспоминалась здесь с тобой. Расскажи да расскажи! Теперь будет всю ночь сниться. У меня всегда так. Если что вечером говорю — потом всю ночь снится. И уж потом во сне не могу понять: то ли рассказываю, то ли опять в кузове на Узловую еду… Ладно, пойду я…

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Федя. Письма-то убери.

— Пусть лежат. Я почитаю еще…

Повесть

Взяток

1. Дорога

На рассвете, когда громадная птица снялась с кургана, на котором провела под дождем всю ночь и много ночей до этой ночи, и стала мах за махом, со свистом и клекотом прорезать молочное марево; на рассвете, когда в глубине лесопосадки, в чащобе, между корневищами клена, в темноте сухой норы, волчица приоткрыла закисшие глаза и зарычала в который раз за эти мучительные дни, зарычала от беспомощности и слабости, с ненавистью глядя на расквашенный до кишок дробью бок, и стала лизать его в который раз остервенело, рыча и отталкивая выводок волчат; на рассвете, когда пробуждалась степь и поднимались травы после ночной спячки, распускались цветы после дождливых холодов, когда воздух, земля, небеса напоенно и тяжело вздохнули оттого, что дождь наконец кончился и над перепаханной стерней поплыли туманы, — издалека, словно из другой жизни, послышались странные для этих трав, туманов и небес звуки. Скрипящие, стукающие, клокочущие, выворачивающие душу. По железной дороге в кабине одного из двух сцепленных задами друг к дружке тепловозов в гору ехал человек. Пристально глядел вперед, сидел в удобном кресле, возле пульта управления, на котором лежала покойно его правая рука. Сидел в ревущей громадине, одним легким движением ручки коллектора решал судьбу восьмидесяти пульманов, цистерн с нефтью, керосином, вагонов с лесом и углем.

Железная дорога перед глазами машиниста и его помощника, сидящего рядом, скучающего, насвистывающего бесконечную, одну и ту же за рейс мелодию, рассекла напополам степь, с густой лесопосадкой по обе стороны, с цветущим подсолнухом с одной стороны и перепаханными озимыми с другой. Железная дорога в этой бескрайней степи была единственной артерией, по которой вкачивались сюда соль, спички, трактора и машины, комбайны и теперь уже станки, экскаваторы, грузовики, аппаратура и люди для расширяющего свои владения в пятидесяти километрах отсюда цементного завода. Железная дорога в этой степи была единственной ниточкой связи с внешним, где-то существующим миром. Дорога была частью этой степи, частью особенной, не похожей ни на что. Такой же частью этой степи стал цементный завод, трубы которого были видны отсюда в ясную погоду. И дым от этих труб, белый, молочный, тянулся красивыми луговыми полосами — куда подуют ветры. Дым, от которого, ближе к Райцентру, першило в глотке, от которого с непривычки кружилась голова, а все вокруг покрывалось блестящим серебристым налетом.

В лесопосадке, задуманной человеком как снегозаграждение, вдоль железной дороги селились разнообразные птицы, рыли норы лисы и волки и даже росли грибы. Люди засадили ее смородиной, тутовником, южнее — грецким орехом и приезжали ближе к осени собирать. А зимой здесь охотились.

Людей в Райцентре в последние годы стало много. Нужны были рабочие руки. Нужны были хорошие, дома, поэтому строился полным ходом Райцентр-2 — благоустроенный, новый, многоэтажный город. Строились школы, больницы, копался пруд — настоящее озеро. И для всего этого нужны были люди.

Они ехали отовсюду. Цементный завод, который обрастал шиферным, кирпичным, панельным заводами, требовал рабочих, шоферов. По комсомольским путевкам ехала в Райцентр молодежь. Во все стороны страны был брошен клич: люди, люди нужны! Но их не хватало. Поэтому на окраине Райцентра стояло несколько бараков, где жили «химики», а еще дальше, в карьерах, была зона. Там работали законвоированные — зеки. Они работали на стройках, так же как, к примеру, и тот, что стоял сейчас в середине состава, приоткрыв дверь пульмана. Как его назвать? Да никак. Имени его никто и не узнает, а фамилию свою для вольных — машиниста, помощника и любого жителя Райцентра — он вычеркнул сам. Надолго вычеркнул. Вот и сейчас машинист обозвал его мысленно «этот».

Заметили его они случайно. На одном из разъездов, сдвинув с места состав, набирая скорость, увидели, как из тьмы к вагонам метнулся человек, рванул дверцу пульмана, сорвал пломбу и влез. Они успели рассмотреть его. С первого взгляда было ясно, кто он. Машинист сообщил о случившемся диспетчеру. Тот соединил с железнодорожной милицией, и теперь состав двигался вне расписания, опережая график на два часа. Машинист не удивился четкости и ясности приказов, дорожная милиция работает исправно и надежно. Да и куда тут денешься, в этих бескрайних просторах…

«Поймают», — лениво думал машинист. Теперь состав несся по степи, пролетая маленькие станции, буравя светом косой дождь, промахивая разъезды, стоящих в плащах и капюшонах женщин, мужчин с желтыми флажками, катил под зеленый свет, следуя как курьерский к маленькому степному городку, Райцентру, вез «этого» туда, откуда он сбежал. А там уже, в далеком и глухом тупике, среди гор отваленного мела, слева и справа выстраивалось оцепление, сонные солдаты внутренних войск становились друг от друга на небольшом расстоянии, и все это действо предназначалось для одного человека.

Подъем на участке дороги перед Райцентром машинист знал хорошо. Он помнил о нем, готовился к нему, зная, что скорость здесь упадет, прикидывал, зная вес состава, сможет или нет разогнаться по скользкой дороге так, чтобы скорость не позволила «этому» соскочить. Дело в том, что зек почувствовал неладное, то и дело выглядывал из пульмана, смотрел вперед, навстречу встающему солнцу, навстречу холодным на ветру каплям дождя, сплевывал против ветра, косился вниз, под колеса. И теперь затяжной подъем оставлял ему надежду. Надежду на что?

Машинист убедился, что зек будет сейчас прыгать, и, только хотел соединиться с диспетчером, как в ту же секунду увидел: тщедушный, маленький человек осторожно перелез через выпирающий над буксами край пульмана, свесил ноги в поисках буксы, нащупал, развернулся лицом в сторону ветра и замер, вглядываясь туда, куда ему предстояло упасть. Машинист глянул на спидометр. Пятьдесят километров в час.

— Разобьется, — тихо сказал помощник. — Вдребезги.

— Черт его возьмет… — пробормотал машинист. — Знает… Не раз бегал небось, уклона, насыпи ждет… Чтобы скатиться.

Кепка сорвалась с головы зека и, взлетая бабочкой, долго еще крутилась и вертелась позади, чтобы потом забиться в судорогах под колесами состава.

Машинист щелкнул тумбдером рации, стал медленно наговаривать диспетчеру обстановку, отвлекся и не заметил того самого мгновения, а помощник, вскочив, вскрикнул:

— Гля, гля… О-о-о-о!

В следующую секунду уже далеко позади взметнулись в некошеной траве руки, ноги, бьющиеся о землю, взлетающее над ней хрупкое, переламывающееся пополам тело, блеснул сорванный бело-кипельный пиджак. Они оба увидели, как человек, перевернувшись несколько раз через голову, вперед, назад, скрючился и затих. Потом схватился руками за ногу, попытался встать, но не смог и повалился на спину, дергаясь, по-видимому, от боли.

Человек уплывал за поворот, отплывал из жизни назад. В прогалине, между редкими деревьями мелькнула пасека: будка, ульи, прицеп для легкового автомобиля под брезентом, мелькнул километражный столб, и внизу, за ним, лесопосадку прорезала балка, полная дождевой воды.

— Так, — сказал мрачно машинист и сел назад в кресле.

— Во дают, да? — засмеялся помощник и глянул искоса на машиниста,

Тот, связавшись с диспетчером, сообщил о случившемся: на каком километре, когда, на подъеме, вблизи пасека, прицеп, машины не заметил, но будка и прицеп есть.

Долгое время после этого они ехали молча, смотрели на набегающие рельсы. Машинист постукивал костяшками пальцев по пульту управления, постукивал долго и монотонно, выводя из себя пылкого помощника.

— Ну вот спросить бы его… Зачем? Куда ты бежишь? Куда? — выговорил с удовольствием помощник, просто так, приглашая машиниста потрепаться. — Так вот нет же… Бежит!

— Дай термос, — сказал машинист. — Плесни. — И стал пить остывший сладкий чай.

Помощник замолк, обиженно отвернулся. Но молчал недолго. Сложил губки трубочкой и сначала тихо, потом громче затянул однообразную, ни о чем мелодию. Потом зевнул, схватил с пульта свою пачку сигарет с фильтром, прикурил, поерзал на сиденье и про себя обозвал машиниста словом, которое, если бы тот узнал, наверняка удивило бы его. Обнаружив выпавшую из-за спинки тряпку, помощник запихнул ее подальше, между спинкой и сиденьем, еще раз зевнул, глянул на себя в зеркальце, вставленное между приборами, на свое молодое, бледное от усталости, угреватое лицо. И отпал, не зная уже, о чем говорить, думать, куда смотреть.

Состав тяжеловоза выкатился в долину, набрал скорость, летел вперед, разрезая пополам степь, направо отваливался масляный желтый кусок цветущего подсолнечника, налево заворачивался вспаханный чернозем.

«Выбились из графика, — думал помощник, раздражаясь от молчания и тишины в кабине. — Теперь будем где-нибудь на разъезде торчать… Все эти два часа… Эх!..» И внезапно что-то почувствовал в окошке… Повернул голову: опережая их кабину, вдоль посадки летела огромная птица, названия которой он не знал.

— Ух ты… Гля, гля… — прошептал он, не веря своим глазам. И уже в следующую секунду сорвался с места, вывалился из окошка, закричал весело, беззаботно: — Э-э-э-э-эй! Давай-давай-давай! Перегоняй!

Машинист глянул мельком в сторону сказочной птицы, улыбнулся и подумал: «Впереди отпуск, копание в огороде, потом вечером дома, перед телевизором! С дочками, с женой. Все вместе!»

— Прибавьте, прибавьте… Посмотрим, перегонит или нет! — умоляюще кинулся к нему помощник и озорно, не слушая машиниста, толкнул коллектор вперед, от себя. Взревели дизели, волшебная, сказочная птица, не обращая внимания на состав, на орущего человечка, свистящего и улюлюкающего ей вслед, стала отставать, медленно улетая в сторону желтеющего подсолнуха. И только тут и помощник и машинист увидели, что в когтистых лапах у нее висит какой-то зверек. Суслик или хомяк. Вскоре птица опустилась за лесопосадкой, а помощник опять сел, посмотрел вперед, на машиниста, устроился поудобнее, зевнул и, закрыв глаза, подумал с истомой: «Спать, спать… Завтра, завтрак. Целых три дня отгулов… Погуляем».

И заснул.

2. Гришка

— Бабки есть? — спросил продавец.

— Не-а, — ответил растерянно Гришка.

— Во-о-он туда иди… — показал рукой на дверь продавец, продолжая выковыривать из-под ногтей грязь.

Гришка оглянулся и ничего не увидел.

— Куда? — спросил он, не очень его понимая.

У них в Райцентре продавцы так не разговаривали. В Райцентре, в универмаге, можно было все посмотреть, пощупать и понюхать. В магазинах на Узловой сначала надо было платить деньги. Денег не было.

Как это бывает в четырнадцать лет, жизнь Гришкина не имела смысла именно до того момента, пока он, приехав с Палычем в областной центр весной покупать для пасеки новую вощину, рамки, медогонку, не увидел в магазине магнитофон… За который если триста семьдесят пять, то он сразу становится твой. Такой же, но предыдущей модели, был у Палыча. И вот теперь скоро уж четвертый месяц подряд снится Гришке один и тот же сон.

— Триста семьдесят пять, и он твой… Бабки есть?

— Есть.

— Плати в кассу, неси чек.

— Я хотел бы сначала глянуть… Пощупать…

— Тебе еще рано щупать. Несовершеннолетний.

— А?

— Ты мне на-до-ел, колхоз!

— А? — переспрашивал Гришка.

Продавец терялся. Он понимал, что за мальчишкой что-то стоит, что — он не мог объяснить словами. Крепко сбитый парень, с коротко обрезанной челкой, еще мальчик, но уже взрослый, еще ребенок, но со взглядом человека, знающего, зачем и для чего он, раздражал его, что называется, «до потери пульса». Вообще тип вот таких районных колхозных набыченных пареньков, с чем-то своим, с манерами, как будто они там у себя, в своих степях, нашли золотую жилу и черпают золото ведрами, как будто они знают то, чего здесь, в городах, уже забыли, раздражал продавца «до потери пульса».

После того как Гришка каждый раз переспрашивал «а?», проверяя продавца «на вшивость», ожидая, когда тот расколется и толкнет, а еще лучше, ударит первый, во снах следовал один и тот же финал. Продавец хватал Гришку за ухо, вел вдоль прилавка и выводил на простор. Вот уже четвертый месяц подряд в Гришкиных снах это было роковой ошибкой продавца, потому что он сразу получал сначала в «солнышко», а потом, когда, согнувшись, хватался за живот, сверху, по третьему позвонку на него обрушивался удар «замком». Продавец падал. На паркет. Гришка оглядывается на продавцов, которые стояли в других отделах, около телевизоров, транзисторных приемников и магнитных кассет. Он сурово смотрел на них, изучая взглядом их испорченность и преступную черствость к покупателям, они, естественно, от страха и стыда приседали, а иногда и поднимали руки вверх, а он гордо, как и подобает настоящему степняку, выходил из магазина. Без магнитофона.

На этом месте Гришка каждый раз просыпался, переворачивался на другой бок, пихал Васюху, младшего братца, и думал: «И все-таки мне не везет. Не везет, и все тут!»

Действительно. Что бы Гришка ни начинал, каждый раз отчего-то до конца дело это не доводилось. То ли по молодости лет, то ли от горячности и какой-то особенной спешки. Вот эта спешка, нетерпеливость, раздражение, это захлебывающееся стремление как можно быстрее достичь результата дали повод еще с раннего детства называть Гришку «воженый». «Воженым» он стал как только пошел, заговорил, побежал, впервые пришел с расквашенным носом и ворованными чужими яблоками, которых у самого в саду было завались.

К четырнадцати годам он стал отбиваться от рук, и мать (никогда, впрочем, не любившая его так, как младшенького) ему не особенно препятствовала. А Гришке не очень ее внимание и было нужно. То есть была мать, а могло бы теперь уже и не быть. Вполне. У некоторых сверстников кого-то не было: или матери, или отца, или в разводе — и ничего, жили.

Гришка напоминал матери свекра. Он запомнился ей расчетливым, с холодной душой, для которой слезы не больше, чем капли дождя. Васюха же был похож на мать, перенял все ее повадки и за это был любим ею с еще большей и исступленной страстью.

Гришку раздражало, что младшенький просто соткан из жалости. Едва ему исполнилось три года, как стал он всех жалеть: то к мамке плачущей прижмется — жалеет, то к папке подойдет, в глазки заглядывает, за шею обнимет и целует. В скандалах, которые часто происходили между матерью и отцом, он обязательно принимал сторону побежденного. И на улице со сверстниками вечно лез помогать обиженному. Выродок какой-то! Гришка в запале иногда, если его спрашивали на улице: «Твой братан?» — отвечал односложно и зло: «Нет».

Потому что если все купаются в пруду, то он обязательно сидит на бережку, найдет какую-нибудь улитку или червячка водяного и упулится в него — не оторвешь. И чем старше становился, тем меньше Гришка находил с ним общего. Васюха книжки читал. Гришка капканы настраивал. Васюха с каким-нибудь очередным голубком, подвернувшим лапку, возился в чулане, Гришка плел вентеря на карасей.

А еще вечная его болезненность… Пневмонии, ларингиты… или черт знает что там еще! Гришка не знал всех этих соплей, никогда не был простужен, не кашлял… К примеру, у него никогда не шла носом кровь. Нет, ему там пускали кровянку, но во время потасовки, когда вмажут «по соплям» и брызги летят из глаз, но чтобы так, как недавно, от жары? Не успели привезти «ненаглядного» на пасеку, а он тут же и запрокинулся! Перегрелся, кровь, примочки!

После его приезда пошли дожди, и пришлось им сидеть вдвоем в будке. Опустились холода, делать было нечего, отец уехал домой за продуктами, и дожди отрезали пасеку. До Райцентра от пасеки километров семьдесят по спидометру. По железной дороге, напрямик, ближе, но по степям, по бездорожью — далеко. Не приедет отец. Ни сегодня, ни завтра. Даже если дожди закончатся. Потому что чернозему, по которому пролегали дороги, сохнуть и сохнуть. А осталось у них всего ничего. Продуктов денька на два от силы. Семь картошек, хлеба меньше четвертинки, пара луковиц, несколько пригоршней крупы. Банка тушенки. Банка спрятана. Гришка ее положил в пустой улей и прикрыл рамками. Это была его тушенка.

Гришка был хозяин. У Гришки были хватка, сноровка, веками выработанная его пращурами: охотниками, крестьянами, людьми, живущими в степях давно, многие сотни лет. Все в нем было слажено правильно, придвинуто внутри так, как надо, если бы не эта самая «воженость». Посмотрев на него внимательно, когда он стоял, широко расставив ноги, можно было подумать, что вот этот молодой бычок вырастет в племенного, мощного, сильного и беспощадного к стаду быка.

Гришка уже четыре года занимался кроликами, у него их было пятнадцать штук. Чтобы прокормить их, надо было вставать в шесть часов утра, косить траву, везти ее в мешках, привязывая к велосипеду, да еще убирать в клетках. Кроме того, надо было резать кроликов, снимать с них шкурки, чистить эти самые шкурки или сидеть возле беременной крольчихи и ждать, когда она окролится, чтобы сразу же ее отсадить: крольчиха могла сожрать крольчат. Гришка был хозяин, да только про него можно было сказать: «Без гармошки гармонист». Хозяин чего? Какого такого хозяйства? Отец уже семь лет инвалид. Мать работала на молокозаводе. Посменно. Дом у них, правда, свой. И участок есть, но все это — слезы. Запустил отец все до такой степени, что даже если начать поднимать хозяйство — то не с его, Гришкиными, силами… Подрасти надо. Все это Гришка уже знал, обо всем этом подолгу и сосредоточенно думал, и каждый раз дума его упиралась в Палыча. Вот Палыч — хозяин!

Гришка услышал: дождь кончился. Надо вставать, готовить для Васюхи суп на примусе. Палыч хозяин, но и он, Гришка, тоже станет, станет им… И купит магнитофон еще лучше, чем у Палыча… Купит! А с «воженостью» мы еще посмотрим! Посмотрим! Гришка пнул Васюху, словно подтверждая правильность своего умозаключения, поставил точку. Тот даже не пошевелился. Привык.

Ударом ноги Гришка по-ковбойски открыл дверь и уставился перед собой осоловелым взглядом. Руки в карманах штанов, резиновые черные сапоги с откатанными вниз голенищами, мятая рубашка, в углу рта папироска. Если бы сейчас в таком виде, с папироской, его увидела мать — всей этой пасеке вместе с отцом и компаньонами пришлось бы невесело. В гневе мать была страшна, и отец, хорохорившийся, вечно помыкавший ею, в эти минуты становился трусливым, маленьким, суетливым и кашляющим.

Гришка потрогал красный рубец на лице — полоса, отлежанная на фуфайке. Внимательно, со знанием дела глянул на солнце, определил: в воздухе пахло хорошим взятком. Скоро повалит с небес тепло, станет жарко. И если после таких дождей начнется пятидесятиградусное пекло, будет взяток. Значит, опять качать мед, работать до седьмого пота, крутить медогонку, таскать рамки из ульев в будку, назад… И сливать потом мед во фляги из-под молока, и опять таскать эти фляги к машине, взваливать их в багажник к Палычу, в люльку к отцу… Опять! Четвертый раз за лето. Изнуряющий, однообразный, тупой труд, да еще в такую жару, что даже о машину, прикрытую брезентом, можно было обжечься.

Опять, значит, работать… Почти задарма. Слишком поздно Гришка понял, что сделал ошибку, не поехав с чуваками строить в дальнем колхозе свиноферму. А его брали. На шабашку. Обещали за кашеварство полштуки, то есть Гришка должен был готовить на восемь человек завтрак, обед и ужин. И через полтора месяца получил бы уже пятьсот рублей. То есть получил бы эти полштуки почти два месяца назад. А он сидит тут, в степи. С братцем…

— Гриш, — тихо сказал Васюха. Прогнусавил скрипучим голоском. Маменькин сынок. Цаца.

— Что? — не поворачивая головы, спросил Гришка.

— Гриш, — заскрипел младший.

Нестерпимо захотелось ему влепить. Но Гришка не ответил и стал смотреть вниз, на землю, еще не решаясь шагнуть в грязно-черную жижу за пределами будки.

Кружка, три дня назад висевшая на сучке дерева, над врытым в землю, теперь уже пустым бидоном для питьевой воды, валялась, наполовину занесенная желтыми листьями и клочками смытой, без шрифта, газеты.

Гришка прикурил папироску. Курить он только-только начинал. Месяц назад пошел пешком на соседние казачьи хутора, в сельпо, километров за десять, купил «Охотничьи» папиросы, по шесть копеек пачка. Вышел на-крыльцо, чиркнул спичкой, прикурил, «дернул» пару раз и почувствовал: сейчас свалится с этого крыльца, свалится красиво и изящно, раскинув в стороны руки. Только чудом удержавшись, Гришка выстоял в центре того крыльца, докурил «охотничью», состоящую наполовину, кажется, из самосада, отбросил ее в сторону, покачиваясь, спустился с крыльца и прошел сквозь строй «колхоза» — местной ребятни — гордый и непобедимый.

Теперь, когда они валялись все эти дни в будке, Гришка дымил вовсю, плевался на пол, бросал бычки в приоткрытую дверь. Васюха скулил и верещал, как только Гришка доставал папироску и начинал ее разминать, как Палыч.

Все, что бы ни делал Палыч, нравилось Гришке. Палыч был напарник отца, компаньон, как говорил сам Палыч, и, следовательно, компаньон и напарник Гришки.

Палыч — это разговор отдельный. Он, к примеру, вставлял под прижатые крышки своих ульев маленькие кусочки ниток, под цвет ульев и крышек к ним. Подозревал и боялся, что или Гришка, или его отец, а может быть, третий пасечник, Кравцов, станут лазать по его ульям, грабить его мед, менять рамки с деткой и убивать маток. Короче, вредить. Отец сказал:

— Попереворачивал бы ему все его ульи, кабы не знал, какая он курва!

Отец так сказал дома матери, а сам уже давно, много лет подряд выезжал именно с Палычем. По многим причинам. Потому что тот никогда не ошибался и знал, какая культура будет в этом году давать наибольшее количество меда и в каком месте. Он просто-напросто был хорошим пчеловодом. Вот и все. И отец ему завидовал. Потому что у отца добитый, допотопный К-750, собранный-разобранный вместе с Гришкой сто раз, а у Палыча «Волга»-комби. Потому что отец на шиферном заводе чахотку заработал и сидит с сорока лет на инвалидности, а Палыч нигде не работал, хотя и трудовую книжку имеет, и сберкнижки такие, что закачаешься. И пасека эта его. Его пасека, и все тут! Потому что у него здесь, в самом центре, стоят в два ряда тридцать ульев, у Гришкиного отца неполных десять, а у Кравцова четыре. Да и тех, если честно, уже не четыре. У Кравцова в июле отроились два роя, когда его самого не было на пасеке. А был тогда Гришка. И это маленькая тайна Палыча и Гришки. Дело в том, что, если из большой, доброй и здоровой семьи летом отсадить в отдельный улей рой, может получиться еще одна хорошая семья. Что и сделал Гришка. По просьбе Палыча. Естественно, за некоторую мзду. Обещал Палыч этим летом много Гришке. Потому что тот и помогал ему качать, и сторожил его ульи все лето напролет.

Если сейчас начнется еще один взяток — вот тут Гришка и потребует, так сказать, расчет вперед. Нечего! А то потом он начнет отсмеиваться, отнекиваться, знаем мы его! Шахматиста! Нет. Теперь ни разу ручку медогонки Гришка не вертанет для него, пока тот не расплатится за помощь, за все. Пусть один попробует. Ухайдакается. Загребется дым глотать. Тут, можно сказать, воровством для него занимался, и так было страшно, когда Кравцов, как ненормальный, лазал по посадке в поисках роев, не зная, что они сидят в десяти метрах от будки, в разделенном пополам улье.

«А что такое сделал Гришка? Ну что он такого сделал? — думал о себе Гришка в третьем лице. — Все равно рои эти улетели бы! И если бы их не поймал какой-нибудь пчеловод на ближних хуторах, стали бы эти рои дикими пчелами, свили себе где-нибудь в ветках дикой яблони на берегу пруда улей из воска и вымерли бы. Замерзли зимой, если бы не нашли глубокого сухого дупла. А где сейчас найдешь его, дупло?» Получается, что Гришка спас этих пчел. И все было хорошо, не укладывалось только одно: почему же тогда, если спас, не отдал Кравцову? Да потому что, потому что Кравцов… Это скучно и неинтересно! Вечно пьяный, побирающийся дымарьком, вощинкой, кизяками, примусом! Конченый человек! Без цели человек. А у Гришки она есть. Магнитофон. И в новом учебнике по физике для восьмого класса на сорок шестой странице уже лежала накопленная на шкурках кроликов, шкурках сусликов сумма! А осталось… Двести восемьдесят пять рублей. Многовато.

За сто можно толкнуть марки — надоели! За сто, не меньше… Восемьдесят пять попробовать «отжать» из Палыча, попросить что-то у отца, все-таки сидел здесь, сторожил… Остается ровно сто рублей. Где взять сто рублей? У кого? Может быть, у тетки, у сестры отца? Крепко живет, денежки там есть… Есть, но как взять? Сказать… Сказать… Попросить, и все. А вдруг даст? Нет, все это «а вдруг»! Скорее уж тогда у матери попросить. Точно! Сказать, что нужно купить магнитофон для записи голоса Васюхи! Идея! И еще для изучения английского! Для двух таких важных целей каких-то там сто рублей — она не откажет! Чуваки рассказывали, один нашел сразу в кошельке полтыщи! На вокзале. Голубятню купил, говорят, мопед. Другие говорят, что мать отобрала и в милицию отнесла, а он с расстройства из дома ушел. Нет, ну все равно повезло. А тут разве повезет! Вот лил дождь трое суток, жрать нечего, суслики все попрятались, по капканам ходить лень. По грязи-то… Да и копейки все это. Шкурка суслика стоит три рубля. Ну, от силы, пять. Если с жирного. А где его взять, жирного, по такой погоде?

С начала лета, как посоветовал Палыч, Гришка было загорелся. Ставил капканы. Теперь надоело. Даже несложный подсчет говорил о том, что этим путем он заработает на магнитофон года через четыре. Морока. Шкурки рвутся, капканы теряются… Теперь Палыч советовал подстрелить чего-нибудь покрупнее и сделать чучело. За чучело, говорил, хорошо платят. Насколько хорошо — не знал, но обещал узнать. Конечно, к примеру, если долбануть где-нибудь лису… Но где ее найдешь тут… Да и она сейчас лиса не лиса, облезлая, как кошка. Стрелял недавно то ли в лису, то ли в собаку. Перебегала через линию, на выстрел не подпустила. Значит, где-то здесь нора, поблизости. Вообще-то больше была похожа на собаку или волка. Не попал. Дробью бил. Метров с восьмидесяти. Кувыркнулась только. И след простыл. Где-то есть, есть нора, потому что и в прошлом году видел здесь… Бегали то ли волчата, то ли лисята… Но где? Разве тут найдешь по этому бурелому. Посадка разрослась, и в некоторых местах в ней уже появились даже грибы.

— Гриш, — опять затянул одно и то же брат.

— Что? — спросил Гришка и, очнувшись от тягостных размышлений, цыркнул слюной в сторону лежащей в грязи кружки. Попал. — Ну что?

— Исть хочу…

— Заткнись. Схлопочешь у меня.

Брат захныкал. Захлюпал носом, разнесчастно, с большим опытом маменькиного сынка. Ничего, пусть похныкает, ему полезно. Здесь ему не дома. Здесь он, Гришка, хозяин. Пусть… Тут пошел взяток, а ты начинай заниматься «ненаглядным»! Вот если прислала его, пусть едет сама и возится с ним! А ему, Гришке, некогда! Промывай теперь для него специально зерно, разводи для него примус, лезь в погребок, теперь, после дождя, полный лягушек и воды. Вылавливай теперь там среди ляг картошку, лук, ищи там кусочки сала, которые он положил на банку из-под жира. Теперь сало плавает вместе с лягушками. И эти самые ляги толкают его лапками, влезая в темноте на него, отдыхая… Фу… Перебьется, не умрет без супчика. Ему здесь не дома, а в степи! И пусть это зарубит себе на носу! Пусть зарубит! Крутишься тут как белка в колесе, а все ему, «ненаглядному». Ему, а не Гришке…

Про «белку в колесе» Гришка вторил за отцом. Тот любил пожаловаться, достать всех своей тяжелой, неслучившейся судьбой, так достать, что мать начинала плакать, а Гришка беситься. Слез Гришка не выносил.

Он подозревал, что не слишком-то уж так болен отец, чтобы не работать на своем шиферном заводе, чтобы не смочь доработать до пенсии… Надоело ему. Скорее всего. Скукота. А тут стал покашливать, вроде бы и туберкулез… Короче, «косить» стал. А потом от собственной тоски и нудности, от природной лени своей уже сам решил, что болен, тяжело болен… И вскоре поверил, хотел поверить, что он — инвалид. И вот уже другие смирились, что чахнет, болен, не жилец. А если честно, когда разозлится, то так схватит медогонку, так перевернет ее и опрокинет на бочку, что любой здоровенький обзавидуется. Там, между прочим, в медогонке, бывает до ста с лишним килограммов!

Ну и не ходил бы на свой завод. Никто его не заставлял! Вот Палыч, которому он люто завидует, сумел же разобраться! А кто мешал ему, отцу, разобраться? Потому что «головой кумекать надо»!

«Головой кумекать надо» было от Палыча. Палыч мотался по району, скупал шкурки чернобурой лисы, которую стали вовсю разводить колхозники, скупал шкурки выдры, волка, брал почти за бесценок плохо выделанные шкуры барана. Потом продавал их с хорошим наваром. Продавал в области. Еще он скупал по хуторам козий пух, вез его к себе, отдавал знакомым женщинам, которые сучили нитки, вязали платки, а он потом или сам ездил продавать эти платки, или отправлял их в посылках. Словом, «вертелся», как говорили о таких, как Палыч… А пасека — это побочное дело. Так, для разминки. Хотя тоже непростое, требующее сил, времени, таланта и ума. Все было у Палыча. И талант, и ум. И направлено все это было на одно: делать бабки. И он делал их. В этом была суть его существования.

Гришка все еще не решался ступить за край будки, в грязь. Напротив до горизонта над вспаханным полем поднимался молочный пар. Пчелы уже гудели иначе. По натужному, однообразному звуку Гришка определил: надо открывать пошире летки.

Гришкин отец скоро разобрался, что старший сын гораздо больше, чем он сам, понимал, знал и схватывал от других пчеловодов про этих пчел, на которых, оказывается, как и на шиферном заводе, надо было вкалывать, затрачивать не только физические, но и душевные силы. «Возиться», как обзывал постылый, тяжелый, однообразный труд отец. И он постепенно, незаметно для себя стал перекладывать всю работу на старшего. А сам отдыхал. То есть катался по степи на мотоцикле, ставил вентеря на соседних прудах, не слишком напрягаясь, собирал по посадкам тутовник, смородину, здесь же, на примусе, варил варенье. Работал — да. Но делал то, что ему нравилось.

Это было его темой. Он любил зимой перед телевизором порассуждать, глядя фигурное катание: мол, вот катаются в свое удовольствие, машут руками, прыгают… Их бы всех засадить в цех обжига, в вонь, в смрад, а потом — обратно на лед: скачите, спортсмены, радуйте народ обязательной и произвольной программой. Это и раздражало больше всего. Он всю жизнь пашет по обязательной, а они где-то там радуются по произвольной. И уже не шел в счет тот явный, видимый с экрана, тяжелый труд этих самых фигуристов, когда какая-то малышка, откатав свою произвольную, с выпученными глазами, задыхаясь и запрокидываясь, растягивая губы в улыбке, натужно машет рукой, а отец шипит из кресла: «Давай-давай, скачи дальше, попрыгунья, радуй нас». Вот он и закосил в сорок с лишним лет на произвольную. И Гришка теперь фактически один в четырнадцать лет «возился» с пчелами. Конечно же ему был несравненно ближе Палыч, который успевал за день пройти все свои тридцать семей, выкачивал, срезал засеянных трутней, раскидывал получше в семьи, где плохо червила матка, детку и еще успевал смотаться в сельпо в кооперативный магазин купить именно то, что потом можно было толкнуть на Узловой.

Глухо ревел на подъеме тяжеловоз. Приближался. Заскрипели, застукали на стыках колеса, со звоном прокатываясь в нескольких метрах от пасеки. Из собачьей будки показалась голова полусумасшедшей дворняжки Альфы. Зевнула, сонно зыркнула в сторону Гришки, не ожидая от него ничего хорошего. Глянула в глубь человеческой будки, ожидая Васюху. Надежда на то, что ее сегодня покормят, была только на младшего. От Гришки она давным-давно уже ничего хорошего не ждала. Только она, Альфа, в полной мере знала, чего можно ожидать от него в будущем. Гришка был жесток, вернее, все больше и больше испытывал любопытство до чужой боли. И это она помнила хорошей собачьей памятью. Гришка сейчас смотрел ей в глаза. Просто так смотрел. Наблюдая, что же за эти три дня изменилось в ней. И изменилось ли? Альфа скользнула взглядом по застывшей в проеме двери фигурке подростка, отвернулась.

— Фью-у, фью-у, — свистнул мягко Гришка.

Альфа легла, отвернулась и закрыла глаза. Двое суток ее не кормили, и этой ночью она вдруг завыла, жутко, переходя руладами почти на плач. Пришлось кинуть ей кусок жмыха, который лежал в пустом улье. Пришлось вставать, выходить под дождь. Альфа выла с такой тоскливой беспомощностью, что Гришка испугался: еще подохнет, потом объясняй Кравцову почему.

Гришка получал неописуемое удовольствие, когда оставался на пасеке один. Когда отец кидал в люльку бидон для пресной воды и укатывал на пару деньков домой. Вот тут-то и начиналась настоящая жизнь! Потому что все остальное время, когда отец сидел на пасеке, он мешал, сам того не понимая. Но чувствовал, что сын буквально на глазах, именно за это лето, становится взрослым, высоким, крепким, нахальным. Гришка и сам чувствовал, что в нем наливаются соки, они придают его мышцам игривую силу, мыслям — озорную злость, поступкам — какую-то удаль, залихватскость и безнаказанность. Он, Гришка, не слишком еще понимал происходящее с собой, стоял сейчас, смотрел исподлобья на эту степь, на пчел, на прицеп от машины, на землю… Смотрел, про себя чему-то улыбаясь. Потом наконец переступил через порог в грязь. Остановился, прижал ногой, выдавил жижицу из-под подошвы, она полезла вверх, заворачиваясь на сапоги. Потом отнял ногу и увидел след. Четкий, ясный, его, Гришкин, след. Второго такого вокруг на свежей молодой грязи еще не было. Наступил, пошел и, проходя мимо собачьей будки, резко откинул за голову руку. Вскрикнул гортанно на прокуренных связках:

— Опа!

Альфа шарахнулась, загремела цепью, забилась в глубь будки, испуганно выкатила зрачок.

— Н-н-н-но-о-о-о, не бойсь, — засмеялся Гришка и постукал по будке сверху, как бы говоря Альфе, что они в мире, в дружбе, пыхнул папироской, вертанулся на месте, глядя на солнце, крикнул Васюхе: — Долго будешь валяться там, а? — И, не дождавшись ответа, пошел открывать летки.

3. «Этот»… тоже человек

Последние двадцать лет сознательной жизни он убегал, прятался, скрывался. Получив срок, сидел, работал и все равно так или иначе думал, как совершить побег, чтобы опять убегать, скрываться и прятаться. И вот теперь он лежал у волчьей норы, в грязи, на опавших гнилых листьях. В лесопосадке. Сырость была везде: под ним, над ним, казалось, в нем самом была сырость. Нога распухла, и было ясно: идти он не сможет. Руки были похожи на клешни рака — вздутые, бесформенные, усеянные красненькими точечками пчелиных укусов. Он пошевелился, приоткрыл один глаз, понял: дождь кончился.

Дождь шел долго, он уже не помнил сколько, во всяком случае, пока сидел на каком-то разъезде в сарае с углем, все время шел и шел дождь. Несколько раз в сарай прибегала девочка, набирала, громыхая ведром, уголь.

Он сидел под самым потолком в темноте. Каждый раз, как только слышал сквозь дождь торопливые легкие шаги, он метался вверх под крышу. Времени до этих мельтешащих в очередном побеге дней, казалось, не существовало, как будто этот нескончаемый дождь смыл все и вся, и нет той жизни, где он чему-то учился и подавал надежды как спортсмен, записавшись однажды в секцию, в которую никто не хотел записываться: спортивное ориентирование. И бегал уже через год по первому разряду, бегал по лесам и лугам, выходил на номера по компасу и карте, расписывался и бежал, бежал дальше. Уже тогда ему нравилось бежать. И все было где-то там, за этими потоками воды, за этой промозглой, сырой степью. Было как будто не с ним. И девочка безвестная, имени которой он так и не узнал, и не узнает, так и не увидела его в том сарае. Не увидела. А сколько он прокручивал, каждый раз по-новому: как сказать, чтобы она не испугалась, не закричала, не шарахнулась, потеряв дар речи…

Она вбегала в сарай, худенькая, прозрачная, в просвете двери, с торчащими под тонким платьицем титечками, мурлыча себе под нос, подрагивая от холода, в калошах на босу ногу. Она привычно пихала, пачкая чистые руки, в ведро антрацит, он видел, как ладошки ее становились черными, он все видел и сидел с раскрытым ртом, беззвучно, про себя произнося что-то тихое, ласковое. Ему даже стало казаться, что он сразу же найдет с ней общий язык и вот так, запросто, что-то скажет, вроде:

— Не бойся, девочка…

И когда та испуганно, с любопытством вскинется на него, добавит:

— Не бойся меня… Я… Не бойся меня. Я… человек…

Но так и не сказал. Он научился молчать. Научился молчать подолгу, когда не просто хочется сказать, высказаться, выкричаться, нет, когда слова распирают нутро, крутят, вертят, подсмаливают душу, когда слово рождается в хрипе, стоне, даже если оно радостное слово… И все равно, даже тогда он привык молчать. Потому что перестал верить содеянному словом. И тогда в том сарае с углем на разъезде, названия которого он не знал, да и не было, по-видимому, названия тому разъезду, он хотел только курить, курить… Больше ничего.

Курррри-и-и-ить — слово такое длинное, тонкое, дымящееся на конце голубоватым дымком. Оттого, что очень хотелось есть, но во сто крат больше хотелось курить. Последний раз он поел до того, как начался дождь. Сколько же это? Не помнил уже… Ел на какой-то станции, в привокзальном буфете, стоя боком к хлопающей визгливой двери, замечая все и вся вокруг, а особенно входящих. До этого буфета он не ел дней пять. Но до тех пяти дней ел хорошо, в ресторане. Тогда он потерялся, и милиция не могла никак нащупать его, зная, что, если он уйдет на Узловую, след потеряется… И поэтому в том маленьком промежуточном городишке, название которого узнал, прочитав мельком надпись на вокзале, милиция искала его во всех темных местах, в парках возле площади, в зале ожидания, возле выхода к вокзалу, на перроне, когда подавали поезд, в пассажирских, на полном ходу тщательно проверяя билеты, заглядывая в лица мужчин, волнуя пассажиров недосказанностью, тайной, страхом: он где-то здесь, среди нас, особо опасный… Милиция знала, что он далеко не ушел. И поэтому ждали, когда проклюнется. По двое, с рациями, с оружием.

Но он вывернулся и в этот раз. Как всегда, нашел из всех путей один, тот, который вывел его. Пошел, сам не зная куда, наобум, свистнул чей-то чемодан, неосторожно оставленный на перроне. Свистнул, потому что решение пришло мгновенно. Он должен быть таким же, как все. С чемоданом. С ним, дождавшись ночи, вышел на автостраду и, голосуя только перед проходящими трайлерами, которые шли издалека и не могли знать о побеге, ушел. Потом, не доехав до города километров сорок, сошел. Увидел, что автостраду пересекает железная дорога, закинул подальше этот самый чемодан, перед этим выломав замки и натянув вот этот пиджак, отыскал станцию, сел на рабочую утреннюю электричку с цемзавода на Узловую, поехал в обратную от Райцентра сторону. И не ошибся. Ошибся уже потом.

Ошибка была неизбежна, как неизбежен после такого напряжения спад. Расслабился. И они застукали. Засекли. Потому молчал тогда в сарае, молчал, глядя на нее, зная, что нельзя произносить ни слова. Знал, что загнан опять, кольцо тихо-тихо смыкается, понимал: теперь он на железной дороге, и никуда не денешься. Вокруг степь, степь. Чувствовал, как чувствует рыба, тыкаясь в глубине в сетку, что она в неводе и ее тянут, хотя до берега еще далеко, но ее тянут, и напряглись, вздулись вены рыбаков, дрожат поплавки, скребут, цепляясь за коряги, по дну грузила. Знал: нет, не получилось и на этот раз.

И уже здесь, в лесопосадке, с подвернутой ногой, рылом зарывшись в листья, притих. Тянуть — пусть тянут. Это их работа. Ему остается лежать. И не спешить. Куда рыпнешься с такой ногой?

Он лежал на каком-то брезенте. На этот брезент он наткнулся сразу же, соскочив с товарняка, когда увидел ульи и залез в один из них, ничего не соображая от голода. Этим брезентом он и укрывался от пчел, когда они его грызли нещадно, на него и завалился в посадке, когда понял: все. Увидел сломанную ногу, почувствовал боль, в мгновение ока затвердел душой, распрощался с югом, распрощался с морем, со странным, манящим, женским названием Гудаута, распрощался со всем на свете. Опять остался наедине с собой. Опять. И теперь лежал, покусанный пчелами, уткнувшись в брезент, на котором что-то сушили до того, как пошел дождь.

От брезента пахло то ли сушеным чабрецом, то ли ромашкой, он не мог вспомнить запаха, во всяком случае, запах был откуда-то из аптеки, когда болела покойная бабка, его посылали в аптеку… Когда-то, в другой жизни. В жизни не с ним. С другим мальчиком — на велосипеде, в шортах. С кем-то другим… А может быть, и не бабка болела тогда, а дед. Тоже теперь покойный. В аптеке пахло так же… Но названия запаха он не знал. А еще, если внюхаться, от брезента словно издалека, с другой стороны реки, несло запахами багажника автомашины: бензином, маслом, запасным колесом, сырой картошкой… Молодой картошкой этого года, в розовых пупырышках, сочной, разваристой, если немного подсыпать соли и есть ее вместе с кожурой, поливая постным маслом.

И еще от этого куска пахло… Вольной жизнью. Он осклабился, вздохнул. От этого брезента воняло, несло, смердело… Размеренной жизнью, существованием вместе нескольких человек, объединенных каким-то общим смыслом во имя чего-то, что он никогда не имел, что он, наверно, уже никогда не будет иметь.

От этого брезента пахло женщиной. Бабой, шмарой, машкой, телкой, тоже розовой, в пупырышках, с приоткрытыми, распахнутыми губами, подрагивающей, как кислое молоко, если его встряхнуть в банке, ловящей губами губы, томной, ахающей, грубой, бьющейся как пойманная рыба, когда уже невод вытянут… Тихой и теплой, в которую можно уткнуться головой.

Перевернулся. Хотелось курить. В пузе от сожранных, проглоченных двух рамок меда ворчало, сосало и причмокивало. В пузе стоял огромный ком льда, который не собирался таять, а только обрастал и обрастал… Боли не было… А может, уже и была, но оттого, что болело все тело: свезенная в кровь рука, сломанная нога, покусанная кожа, лицо — от всего этого боль в желудке, казалось, не существовала. Да и сам он куда-то плыл, куда-то греб, но не к берегу, а вдоль реки. Это видение часто являлось ему после того, как умерла мама.

Умерла она несколько месяцев назад. А сидеть ему оставалось год с небольшим. И вот-вот должен был быть приказ о расконвоировании, и он стал бы жить не в зоне, а «на поселении», на окраине Райцентра. Ведь он последних три года хорошо работал, и фото его висело на Доске почета. Но умерла мама, и жизнь потеряла смысл. И что-то сломалось внутри него. Ночью. Он помнил даже то мгновение. Как это произошло. Вдруг проснулся, плавно от толчка в живот, открыл глаза и смотрел на нары над головой. Долго смотрел не мигая. В ромбовидное сплетение панцирной сетки. И вдруг завыл, страшно, как собака. И уже потом (избитый злыми, перепуганными воем, ненавидящими слабость и презирающими дешевку людьми, смердящими матом, ухающими кулаками в голову, в пах, во что попало) затих. Затаился. Решил. И опять побежал. И теперь в видениях была какая-то река, на берегу люди, почти все те, кого он знал и не знал. Люди. Смотрят на него. Он плывет. К ним. А они почему-то машут ему руками, как в «Броненосце «Потемкине», который крутили по праздникам. Кадр из фильма запомнился, стал памятью. Люди машут руками с дебаркадера, много людей. Машут, машут, а он плывет, чувствуя, что течение его то ли относит, то ли протаскивает мимо того берега. И среди этих скорбно стоящих женщин на берегу отчужденно и грустно стоит мама, но не машет. Смотрит. А он гребет к ней, понимая, что уносит его окончательно, бесповоротно, чувствует, что осталось совсем немного. И не может преодолеть именно этого «немногого». Тонет.

Гудела земля. Уже в третий раз гудела. Третий состав. А их все нет. Прошло уже много времени. Никого. Воскресенье? Нет, просто ехать далеко. Приедут.

С грохотом, метрах в десяти, по рельсам с севера на юг катились вагоны. Медленно, один за другим, в гору: цистерны с нефтью, пульманы, уборочные машины, поставленные одна на другую…

Он вдруг без особого напряжения увидел то, что видел много раз, сидя в сарае, прилипая к щели в нем: равнодушное, усталое лицо машиниста, восседающего на ревущей дизельной громаде, частичка этой громадины, винтик от этой громадины, отупевший оттого, что все время прямо, прямо… И не повернуть, никогда уже не повернуть, потому что рельсы. С севера на юг. Он увидел, как машинист прикуривает, бросает спичку в окно, спичка летит, планирует, покачивается в воздухе, падает, скатывается с насыпи. Машинист смотрит перед собой, мимо него, скрючившегося перед щелкой в угольном сарае, в ворованном пиджаке, ставшем теперь черным и никуда не годным. А машинист тот все курит. Вот… Докурил, поставил бычок между средним и большим пальцем и дал щелбан. Бычок полетел в сторону сарая, упал в траву. Виден даже дымок из травы. Близко. До головокружения близко. И нельзя.

Нельзя? Нельзя?! Можно! Так и было… Когда отъезжал тепловоз, выскакивал, хватал, делая три шага к бычку. Три шага «к», два «от». Вот так же тогда сказал себе «можно». На вокзале. Сидел на скамейке. В парке. Сидел внаглую. Ждал, когда откроют билетную кассу. Хотел войти, взять билет и сразу на проходящий скорый, на юг! В Гудауту. Но чувствовал: нельзя входить в вокзал сейчас. Можно будет потом, в обед. Когда у них перерыв, когда они сдают дежурство и невнимательны. Но подкатил поезд — встал и вошел в вестибюль и лицом к лицу столкнулся с двумя милиционерами. Они посмотрели на него, сразу же увидели — он. И ему ничего не оставалось, как опять побежать. Это и было его ошибкой. Опять бежал, вскочил в товарняк, ехал куда-то, спрыгивал, отсиживался, опять садился в товарняки, ехал, уже не понимая куда. Ушел для того, чтобы потом сидеть в сарае, для того, чтобы лежать здесь. Все равно… Нестерпимо болит живот. Отравился медом.

Грохают тяжело на стыках колеса. Этот состав идет медленнее, намного медленнее, чем тот, на котором его везли через степь. Засекли, конечно же засекли. Но как, каким образом он мог сделать в том сарае по-иному? Он сидел, прилипнув к щели, далеко во дворе, по длинной проволоке бегала собака, несносная в своей скотской тупости, вокруг сарая под дождем ходили степные куры, поджарые, маленькие, как голуби, мокрые, щипали траву. И петух, чувствуя что-то в сарае, беспокойно таращил глаза, оглядывая сарай со всех сторон, ничего не понимая. Что он мог сделать? Не прыгать на этот товарняк? Сгнить в том сарайчике заживо?

Пошевелившись, лег на спину. Вытянул ноги. Сразу же стало холодно. Почувствовал свое тело. Ощутил все его боли, начиная с опухшего от укусов лица и заканчивая болью в ноге, внутри кости, сосущей, вкрадчивой, шелестящей болью, как море в Гудауте шелестит по гальке, куда он так и не попал.

Медленно ссыпая с себя листья, сел. Глянул из-под опухших век на руки. Из чужого, незнакомого ему пиджака торчали два шланга, по краям которых отдельно от них существовали кисти рук, искусанные пчелами. Сколько же пчел укусило его? Они бросились, едва он только приоткрыл улей. Бросились, словно чувствуя, что надо кидаться в нападение сразу, иначе потом будет поздно. То ли оттого, что он смердел после сарая, то ли, как никто другой, они знали: этого можно бить, кусать, резать, лишать, вот с этим можно делать «все», потому что он сам однажды решил с собой сделать «все». Теперь он сидел, глядя на этот черно-белый залапанный, замызганный пиджак. Удивился: в чем он одет? Сидя в темном сарае, давно не оглядывал себя вот так, под светлым небом, под солнцем, забыл, что на нем чьи-то штаны, полукеды. И даже носки.

Поднял голову Солнце. Оно горело, искрилось, пробивалось сюда к нему сквозь листья лесопосадки. Оно было ничье, солнце. И под ним кружилась какая-то большая птица. Ни разу не видел такой. Птица пересекала солнце, парила, наверно, высматривая что-то внизу, словно зависнув на одном месте, но вскоре медленно, попав в восходящий поток и взмахнув один-другой раз гигантскими крыльями, опять пересекла диск и резко отдалилась прочь.

Боль в животе стала утихать. Он отвлекся и, прищурив заплывшие глаза, смотрел на эту волшебную птицу, смотрел так же, как и в детстве на последнем сеансе в маленьком кинотеатрике, в последнем ряду, смотрел, приоткрыв рот, с трясущимся подбородком сказку «Про Ивана-дурака», который оказывался не таким уж и дураком, если полцарства огребал в финале и принцессу в жены… А сам-то — дурак дураком! Дуракам счастье…

И тут боль внезапно вернулась. Ударила наотмашь, с силой, с размаху. Он даже увидел счастливое лицо этой боли, щербатую ее харю увидел: на, получай!

Задохнулся, всхрапнул, повалился лицом в мокрые листья, мимо брезента. Затих. Вспомнил, как выскочил на эту пасеку и как в детстве, когда воровал спрятанные мамой конфеты, захотелось, подкосило желание: хочу меду, много меду! С голодухи жрал вместе с деткой, с воском, никогда не имея дела с пчелами, разворотил улей, бросал рамки налево и направо, как медведь, и убегал потом сюда, зарывался в листья, хлопая себя по бокам, по ногам, потому что пчелы влезали в штаны, лезли снизу по ногам, жужжали и кусали, кусали… Поел медку.

Наказание, возмездие за то, что в детстве был сладкоежкой, наизусть знал и до сих пор помнил все сорта конфет, цены и где они прятались. Обыкновенные «подушечки», «горошек» мать прятала всегда за банками с мукой и фасолью, в ничем не примечательном пакетике. «Раковую шейку» найти было сложнее. Здесь уже существовал азарт, подключалась смекалка. Он знал, что мать обязательно с каждой получки, а тем более к праздникам покупала. Но где все лежит? Это была их своеобразная игра, поиск «Пастилы в шоколаде», «Кис-кис», «Золотого ключика». Мать обычно стояла рядом и смеялась от души, если он не мог найти… Он и без нее искал, подолгу лазал среди старой одежды в кладовке, рылся в старой обуви, в шкафах с крупой, посудой и обязательно натыкался где-нибудь в трельяже, в самом неподходящем месте у всех на глазах. Высшим классом и в то же время недопустимым считалось найти, разыскать шоколадные конфеты, и, если он находил и съедал конфеты, на которых медведи карабкались на бревно, верблюды шли караваном за горизонт, — это был для него праздник! А уже потом воровато ел, стоя у окна, ожидая, когда она пойдет с работы, чтобы не застукала.

Игра эта у них кончилась, когда мать в очередной раз в поисках места для конфет наткнулась на тряпку, в которой лежали замызганные женские часики, пара колец с вывороченными камнями и порнографические карты. С той самой секунды игра прекратилась и детство отлетело в небытие. Навсегда. Это уже потом, той июльской ночью, под звездами величиной с кулак, с дружками на перекрестке разбили фонарь, выдавили в темноте фанерную стенку киоска и взяли-то… Вино, шоколад, какие-то заколки для девчат. Но убегали потом, как в кино, врали на суде, выгораживая друг друга… И родители плакали, девочки плакали. Навзрыд. Они понимали, девочки, что рушились не только судьбы мальчиков, но и их судьбы, девочек. Да так, собственно, оно и получилось. Групповое ограбление.

Давно это было. И было ли? Все после в той жизни было нереальным, на другой стороне реки. В реальной — зона, нары, работа. После работы машина с сеткой со всех сторон — зона, столовая, нары. Садился, выходил, опять садился… Но всегда помнил, что у него есть мама, которая живет где-то далеко-далеко. А если есть мама — есть память, все связанное с тем, что было до… До того, как он побежал. А если есть память — есть человек. Но она этой зимой взяла и умерла, и ниточка оборвалась. И он побежал. Зачем? Ведь осталось-то всего ничего. Был бы «химиком», завел бы семью… Сломался. Не сдюжил. Дешевка.

Боль в животе прошла. Сел, опять прислушиваясь к странному гулу. Ни на что не похожему гулу, особенному, до этого не слышанному никогда. Сидел, поводя головой, ничего не понимая. Смотрел на улетевшую далеко птицу и только спустя время понял: таким странным, однообразным, сверлящим звуком гудят пчелы. И тут сразу же увидел, что над ним проходит пчелиная дорога, по которой они густо, пунктирами шныряют взад-вперед, перелетая на другую сторону железной дороги. Он тупо застыл опухшим лицом вверх, к светлеющим небесам, к встающему солнцу. Вконец запутавшийся человек со сломанной ногой, искусанным тщедушным телом, грязно-свербящим, вонючим телом, с душой, избитой в кровь, вдребезги разбитой жизнью… Человек — венец природы — ожидал своего продолжительного, затяжного конца.

Пчелы пролетали над ним, не обращая на него никакого внимания, замечали его в лесопосадке, брали за ориентир, не больше, потому что у них с утра, как только встало солнце и закончился дождь, начинался последний за это лето взяток. Мед, который они спешили принести к себе в ульи, останется с ними и пойдет в зиму. Важный, самый важный мед. Корм для детки, из которой вырастет будущее поколение пчел. Они тщательно, грамм за граммом в каждой пчелке, складывали мед, пыльцу в ячейки, складывали, запечатывали тонкой пленочкой воска и летели опять на добычу, над ним, скрючившимся в лесопосадке, летели на другую сторону железной дороги, туда, где цветущий подсолнух стал выделять нектар. Работали, не забывая оставить у летков на рамках в улье возле матки часовых.

А еще выше, над пчелиной воздушной дорогой, в небесах, расправив крылья, парил степной орел. На древнем и седом кургане, далеко от железной дороги, среди засохшего молочая в начале лета у самки, высиживающей яйца, вылупились два птенца. И теперь он парил, выискивая в кустах терновника в лесопосадке, в голой степи зайца, суслика, на худой конец, полевую мышь. Он внимательно смотрел круглым сферическим глазом вниз. Видел, как человек, который вывалился из товарняка, полз теперь к пасеке, медленно волоча ногу. Туда, где он только что воровал мед, видел, как сверху навстречу тепловозу на горизонте шла красная дрезина и вокруг нее суетились точки-люди, снимавшие ее сейчас с рельсов, видел, как слева и справа по лесопосадке тоже брели точки-люди, прочесывали, приближались. Он все видел, обнимая землю, — выпуклую, выгнутую, приближенную к нему, сразу, одним взглядом. Все видел, потому что у него был свой взяток.

4. Альфа

Раньше старая дворняга Альфа любила одного человека на пасеке — Кравцова. Он принес ее к себе домой еще щеночком, кормил молоком, растил, потом, когда надо было вывозить пчел на весенний медосбор, взял ее, Альфу, с собой. Кравцов выпивал, лечился, ему и самому частенько есть было нечего, а тут еще собака. Сын Кравцова работал на большом грузовике, он и решил тогда, что Альфа с ними больше не живет. Может быть, он и правильно сделал, что так решил, потому что, когда приехал забирать «папулю», тот был в крайне разложенном состоянии, пил беспробудно, покупая самогонку на хуторах, катаясь туда на чихающем мотовелосипеде. Сын увез «папулю» в лечебницу, и провалялся он там до конца того первого лета.

Альфа жила в степи с Гришкиным отцом, Гришки тогда еще не было на пасеке, он появился года через три-четыре. В свое первое лето она лазала по лесопосадкам, терялась в кукурузе и подсолнухах, поднимала куропаток в стерне, пугала в терновниках летних, облезлых, жирных, как подсвинки, зайцев, ходила по запутанным волчьим и лисьим следам и знала, что рядом, в лесопосадке, была волчья нора. Знала, что там каждый год выводок за выводком появлялись мохнатые шерстяные комочки. Волчата.

Каждый раз, бывая близко возле норы, вздыбливала шерсть на загривке. Стояла, ничего не понимая, переполняясь ненавистью. Запах, который шел от норы, волчий запах, будоражил внутри Альфы что-то неподвластное ее собачьему пониманию, если таковое существовало. Раньше, когда ей не было и половины тех лет, сколько сейчас, она могла ночами напролет лаять на взрослых волков, которых чуяла издалека, знала, что они стоят совсем близко, в посадке. Стоят, смотрят, не уходят. Хозяева. Точно так же по молодости она лаяла, никак не привыкнув, на ночные поезда. Не могла привыкнуть к свету, прорезающему вверх воздух под звездами, над посадкой, потом к грохоту и перестуку колес. Не могла привыкнуть и поэтому выбегала к железной дороге, лаяла, бежала вдоль насыпи, может быть, ругаясь самыми последними собачьими словами прямо в постное лицо машиниста, успевая бежать за тепловозом, когда тот вползал в гору на подъем. Потом прошло. Альфа повзрослела.

Через два года рядом стояла еще одна пасека, и на ней тоже была собака. Альфа бегала к той собаке, может быть, они даже и дружили. Может быть. Но однажды Альфа прибежала к ней и увидела странное зрелище: рядом с той собакой копошилось что-то, и она это что-то прижимала к себе, подгребала под себя лапами, одновременно рыча в сторону Альфы, не подпуская ни на шаг. Это чрезвычайно удивило Альфу. Она села невдалеке, сидела присмирев, внимательно глядя на изменения, происшедшие с подругой. Альфа глядела на щенят, на подругу, на хозяев подруги… Да так ничего и не поняв, повернула и затрусила назад, поджав хвост, бочком, раздумывая: что же это такое случилось с ней?.. К тому времени она уже зимовала на разъезде, рядом, потому что пасечники считали ее своей только летом.

В первый раз, когда Кравцов «заболел» и больше не вернулся, осенью она оказалась ничьей. Тогда в конце августа погрузили на два грузовика ульи и стояли, покуривая, при свете зажженных фар. Все были в фуфайках, потому что упали ранние холода. Решали, что делать с собакой. Так ничего и не решили. Гришкин отец проявил малодушие. Жена, мол, не любит собак, а я — так мне все равно. Почему-то все не сговариваясь ждали тогда, что именно он возьмет Альфу к себе. И сын Кравцова, и Палыч, и жена Палыча, тоже участвовавшая неизменно во всех операциях по перевозке пчел. И когда Гришкин отец отказался, на секунду всем стало как-то неловко… Мол, что же это такое, вроде решили, а теперь он… Эх… И поглядывая искоса на собаку, виновато поглядывали, с сожалением.

— Ну, хыть пристрелитя! — взорвала молчание не слишком добрая жена Палыча. — Стоят, как эти… Поехали. Замерзла я…

И отошла, села в машину, развязывая им руки. Но ни у кого тогда те самые развязанные руки не поднялись. Пришла мысль. И пришла она конечно же Палычу. Он от природы был сообразительным человеком. Он придумал. Посадил ее в свой «москвичок», тогда у него был еще «москвичок», и к неудовольствию жены повез.

Он ехал первым, за ним катили грузовики. На разъезде Палыч открыл дверцу, спустил собаку на землю, погладил отечески, потрепал за ухом, как юннат-ветеран, член общества по охране природы. Прохрипел, чуть ли не смахивая слезу:

— Давай, давай… Беги во-о-о-он туда. Да не на меня гляди, а туда! — подпихнул Альфу под зад теплой, мягкой рукой.

И уехал. Поначалу Альфа бежала за грузовиками почти под самыми красными тормозными фонарями, так как грузовики ехали медленно. Потом, ничего не понимая, она стала останавливаться и нюхать воздух: что это? Куда она бежит? Потом, устав, окончательно остановилась посреди дороги и смотрела, как, урча, переваливаясь с борта на борт, грузовики скрылись за поворотом. И ее осенило. Она повернула и понеслась назад. Она пробежала мимо домишек на разъезде, перемахнула железнодорожные пути и припустила что было сил вдоль железной дороги на пасеку.

Прибежала. Уже светало. Вокруг были разбросаны забытые в темноте колышки, то тут, то там валялись гвозди, крючки, в посадке остался рукомойник и забытый таз. Как всегда, оттого, что шоферы спешили, подгоняли пасечников, что-нибудь забывалось. Брошенное хозяйство Альфа обнюхала тщательно. Окончательно сбитая с панталыку, обнюхала следы от сапог, следы от протекторов машин, брошенные бычки и отхаркнутые плевки. Все обнюхала. И, устроившись между двумя щитами, которые не уместились на грузовиках и были брошены, стала сторожить. Щиты были Кравцова. От них пахло хозяином.

Альфа сторожила тогда как настоящая сторожевая степная собака. Долго, до самых холодов, никого не подпускала к пасеке, а особенно тот самый выводок волков, который ближе к зиме наглел и наглел. Так бы и сожрали они ее, если бы случайно вдоль лесопосадки осенью не проезжал на велосипеде обходчик с разъезда. Спешившись, он решил глянуть, что там на месте пасеки? И только подошел к щитам, как был напуган тщедушного вида собакой, кидавшейся не на жизнь, а на смерть. Голодная, запаршивевшая, полусумасшедшая дворняга. Он ее забрал к себе. Так Альфа осталась жить на этом белом свете, осталась жить случайно, потому что люди тогда ночью, отъезжая с пасеки, решили, что жить ей незачем.

Та ночь, когда она прибежала назад, та осенняя звездная ночь, когда она металась по степи, не понимая, не вмещая в себя всего происшедшего, запомнилась ей. Ужасом одиночества. И никто не узнает, как заколотилась ее дворняжья душа, как металась та самая душа в поисках ответа: почему он ее бросил — хозяин? И как застывала скорбь в мечущихся собачьих глазах, когда вскидывалась она к темной пасти неба с белой полоской зубов — Млечного Пути. И только ненавистные ей поезда проносились мимо, мимо… С горы — быстро, весело. В гору — натужно и сердито. И она исправно кидалась на них, злобно чувствуя собачьей интуицией: никому-то она не нужна. А главное — она не нужна человеку.

Первую зиму Альфа пережила у того самого обходчика, на переезде. Следующую зиму она жила на хуторе у одинокой бабки, третью зиму долго не могла пристроиться, и только потом взяли ее к себе молодожены, раздобревшие, с волоокими глазами.

И в ту ночь судьба благоволила Альфе. Ее, полудохлую, молодожен принес к молодой жене, и они в ту же ночь отволокли ее в колхозную ветлечебницу. Так повезло Альфе еще раз на хороших людей. Вылечили ее в колхозной ветлечебнице и вернули. Она стала жить у молодоженов. И прожила целых две зимы. Летом ее тянуло в степь, но она уже сидела на цепи; появилось у молодоженов наконец хозяйство — две свиньи, утки, прибавилось кур. Полоса первых радостей и открытий у них заканчивалась. Молодая жена ждала ребенка, и по этому поводу молодой муж стал укреплять хозяйство. И решил оставить Альфу у себя навсегда… И ей бы остаться… Но…

Весной она убежала. Что-то случилось с ней тогда. Может быть, оттого, что не было у нее щенят, может быть, оттого, что, когда привез ее пьянчужка Кравцов в степь еще почти щеночком, ударила ей степь в нос таким мощным, влекущим, ухающим в ноздри цветением трав, что не смогла она прийти в себя и с тех самых первых весенних дней вспоминала то цветение каждую следующую весну.

Она сбежала от молодоженов. А ведь они-то, может быть, и были те, для кого она могла бы служить до смерти своей… Но она перегрызла кислину, сорвала ошейник и прибежала на то самое место, где обычно разбивали лагерь пасечники, мучилась с голоду, но не убегала, ждала и не могла никак дождаться всех этих Палычей, Кравцовых, всю остальную шатию-братию сбежавших от жен из Райцентра, кто за рублем, кто с тоски, кто из тайной, неосознанной любви к своей земле.

В то лето они впервые привезли на пасеку Гришку. Ему было девять лет, он панически боялся пчел, поминутно прятался в будке, убегал сначала под общий смех, потом уже под злой окрик отца, потому как бегущего пчелы ненавидят с удесятеренной силой.

Гришка тогда еще бегал от пчел. Это уже потом, года через два, на укус пчелы он отвечал молчаливым хлопком и ее, пчелу, выпустившую кишки, не глядя, отбрасывал в сторону презрительно, двумя пальцами, продолжая играть с Палычем в шахматы.

В одиннадцать лет Гришка в школе увлекся шахматами. За зиму он стал чуть ли не чемпионом школы и на пасеку приехал с честолюбивыми намерениями выиграть у Палыча.

Палыч хорошо играл в карты, в домино, в шашки. Он выигрывал у всех подряд на соседних пасеках, а тогда на эти самые шахматы попался, как на плохонькую удочку со ржавым крючком попадается пятикилограммовый лещ-ветеран. Он не верил, что существует на свете игра, в которой он, Палыч, обладатель …надцати тысяч, просекающий эту жизнь как молния небесная, Палыч, перед которым, можно сказать, многие ломают пояс и рвут шапку, может проиграть вот этому сопливому, угрястому юнцу. Не верил до тех пор, пока не проиграл подряд столько партий, чтобы поверить. И сразу же начисто, навсегда потерял к шахматам интерес. И уже сколько бы ни подначивали его сыграть, сколько ни просили; особенно Кравцов, получали один и тот же ответ:

— Не буду я с ним играть, он же не в натуральную, как я… Он же литературой подпирается. На чужих мыслях вылезает! А давай в канасту! Давай! Что?! Слабо?

И никогда больше не садился ни с кем играть. В шахматы. Потому что не любил проигрывать.

Гришка, познакомившись той весной с Альфой, не испытал никаких чувств. Мало ли было собак на их улице в городке, где столько стало чужих людей. Со всех сторон к ним ехали, летели, шли рабочие и инженеры, шоферы и колхозники — шли строить цементный завод. Разрушались старые улицы, на их месте росли пятиэтажки. Собаки, которые раньше сторожили частные дома, шлялись теперь вдоль и поперек городка. Так что… Живет и пусть себе живет. Но когда в следующие годы стал оставаться с ней на пасеке, то, может, от одиночества, а может, от пронзительного чувства единения со всем живым, которое навевала степь, Гришка подружился с Альфой.

Одному наедине со степью может быть покойно и хорошо, но лучше она понимается, степь, когда рядом собака, существо бессловесное, убегающее вперед, оглядывающееся, зовущее глазами, доброе, преданное…

И вроде бы его веселые походы с Альфой по степи должны были привязать его к ней, но в Гришке уже проклевывался другой человек. Гришка шел с ней рядом, стрелял в поднятых перепелов, на которых летом охота была запрещена. Стрелял, не имея понятия ни о запрете, ни о том, что яйца у них или птенцы уже где-то здесь совсем рядом. Он как бы ценил Альфу за услужливость и пригодность. Он даже знал, что должен был к ней испытывать. Но не испытывал.

В то лето с ней и случилось. Был очередной взяток. Понаехало народу. Откачали мед. Почти три дня возились, уматываясь до потери пульса; качка меда — дело тяжелое. Пятницу, субботу, воскресенье работали, все работали, кто больше, кто меньше.

Кравцовы завидовали, как водится, Палычу. Завидовать завидовали, но ульев не увеличивали и делом, фактически, не занимались.

Под вечер того самого рокового воскресенья откачал наконец и Палыч. С помощью Гришки и Гришкиного отца откачал за обещанную, естественно, мзду.

Сели в тени, в посадке, вечерять. После длительного медосбора пчелы, выяснив, что меда, который они тащили днями, неделями напролет, не стало, — растерялись.

Есть семьи, которые называют кавказскими, эти пчелы помельче и характером злые. Они обычно после выкачки меда становятся бешеными.

Сели вечерять, Альфа крутилась тут же, Кравцов был уже пьяный, подплакивал. Дело шло опять к извинениям перед ней, Альфой, а значит, и к усиленному пиханию в ее пасть пирожков, сала, хлеба с каймаком, с обязательными вздохами:

— Это я, милая, я, я во всем виноват… На, милая, на, на, ешь. Запасайся на зиму. У каких еще сволочей придется жить тебе, горемыка!

Кравцов потянулся было к стакану, там было пусто. И тогда он спросил у такого же, как и он, пьяного сына, взглядом спросил, движением головы кинул ему отеческий призыв:

— Где?

— Хватит, — серьезно ответил Кравцову сын, навалившись толстым брюхом на маленький степной столик. Он жевал то же самое сало, которое Кравцов-отец стравливал собаке.

— Действительно… ваш сын прав… — пропела жена Палыча. — Хватит вам…

Отец не послушался сына и стал просить, канючить, начал потом изощренно портить всем настроение, зная, что водка еще есть, но спрятали. И сын не выдержал. Вскричал, размахивая руками, кидая в отца ключи:

— На, на, иди! Под сиденьем лежат две бутылки! Бери, пей! Залейся! Надоел!

Кравцов пошел к грузовику, открыл дверь ключом и достал конечно же обе бутылки. Вторую взял в руки, понес вроде бы к ним, но по дороге стал пихать бутылку под улей, под самую злую кавказскую семью.

Пьяный Кравцов дохнул перегаром на леток, а водки пчелы не переносят так же, как и дыма. Но если от дыма пчелы убегают, то на запах водки и лука кидаются. Кравцов, нагнувшись, сразу же получил щелчок прямо в пьяную рожу. Альфа крутилась рядом. Она еще не изведала, что такое разъяренные пчелы…

Тогда ее укусила одна пчела, другая… Кравцова кусали тоже. И он, ойкая, побежал к будке. Пчелы увязались за Альфой. Рой кинулся на нее. Она кубарем завертелась, выгрызая из шерсти жужжащие, вертлявые точечки. И понеслась по степи, падая, кувыркаясь, воя, умоляя о пощаде. Но пощады ей не было.

И опять виноваты были люди. Думали тогда — подохнет. Распухшая Альфа лежала в лесопосадке, пыталась встать, проползти, но заслышав — или ей уже казалось — жужжащий звук, визжала тихо, словно плакала, рождая в Гришке какие-то отблески жалости. Отблески, потому что не знал, не научили его, как это — чувствовать чужую боль как свою.

На следующий день Кравцов-отец и Кравцов-сын, проспавшись и глянув на часы, выяснили, что на улице понедельник и сын уже как два часа вовсю «перевозит» для нужд народного хозяйства глину и песок. Кравцовы уехали, даже и не вспомнив про Альфу. Потом уехал Палыч. Жене его надо было на работу. Во вторую смену. Палыч с женой Уголовный кодекс соблюдали и в мелкие противоречия с государством по поводу трудового законодательства не вступали. Жена Палыча числилась продавцом киоска, с дорогим для мужских сердец словом «Пиво». Он сам — инструктором по плаванию в школе, где еще не было бассейна, но вот-вот… Словом, уехали и они.

Остались на пасеке Гришкин отец и Гришка. Альфа ползала по лесопосадке, грызла травки, на что отец мудро сказал Гришке, чтобы тот не трогал ее, потому что если она найдет, что ищет, то выживет. И она нашла. И выжила.

Но теперь часто стало ей вступать что-то в голову, Альфа носилась по степи как угорелая, кидалась на поезда, кидалась на красные в ночи тормозные фары машин, может быть, перепуганная той теменью и пустотой, когда ее бросили в первый раз.

Однажды Палыч, подъезжая к пасеке, случайно взглянул в сторону своры собак, удивился, затормозил:

— Да это же Альфа, смотри!

И жена, чванливо поворачивая голову, полосуя жирную шею складочками, оглянулась. Среди десяти собак вертелась сучка. А кобели припадали перед ней на передние лапы, заигрывали… Каждую весну Альфа собирала такие хороводы кобелей и уводила так далеко в степь, что и стреляли в нее, и травили ее, и ничего не помогало… Но щеночков у Альфы не было.

Гришка по-своему использовал на пасеке присутствие Альфы. Он стал изучать поведение собак в «экстремальных условиях». У Гришки все больше проклевывался природный пытливый ум при абсолютном отсутствии сострадания. Он изучал степь не только с тем, чтобы поживиться за ее счет, но и из природного любопытства, и ему откровенно было интересно, как поведет себя придурочная Альфа, если ей потихоньку прижать лапу сапогом. Он же помнил, как лапку лягушки, у которой на глазах всего класса отрезали сначала голову, опускали в кислоту. И лягушка дергалась к вящему восторгу и удовольствию учительницы биологии. Помнил это Гришка, а как же такое можно забыть! Почему же нельзя и ему? Можно. И, оставаясь с Альфой наедине, убирал от нее, привязанной к будке, поилку. Смотрел, изучал, как она хакает, вывалив язык, глядя ему в глаза, а он изучал: сколько она продержится, как будет вести себя через час, через день, два?

Если говорят правду и собаки относительно жизни человека живут один к шести, то Альфа к девяти собачьим годам жизни прожила пятьдесят четыре, а уж те тяготы, которые она вынесла, позволяли накинуть еще годков пятнадцать. Так что получалось семьдесят человеческих лет. И вот вплотную к этой собачье-человеческой старости у Альфы появился еще один страх. Страх перед Гришкиной мягкой, вкрадчивой, изучающей и даже застенчивой улыбкой. Когда он приближался, смотрел в глаза и делал губами ласково:

— Фью-у, фью-у.

От всего было спасение осатаневшей от жестокости собаки Альфы. Но не было спасения от этого Гришкиного взгляда, от его буйной, любопытной фантазии. Однажды, осененный, он придумал вот что. Вытащил Альфу из будки за цепь, подтянул к себе ближе… Альфа от ужаса закрыла глаза и тихо, беспомощно скулила. Гришка, медленно подтягивая собаку, упирающуюся, полузадушенную ошейником, вдруг достал из-за спины трутня, которого держал за одно крыло, и медленно поднес к уху Альфы. Трутень бился, жужжал, Альфа тоже билась, ревела от страха, не имея сил вырваться из-под сильной Гришкиной руки, а Гришка молча, с любопытством юнната смотрел ей в закатившиеся зрачки.

Гришка рос, мужал, набирал силу. Но сила без душевной работы — не сила, а опыт без душевного умения сострадать — не опыт. Что-то совсем другое. И Гришка вовсю набирался «этого другого» для пользы дела.

5. Васюха

Васюха лежал в будке без движений, смотрел в стенку, сопел и чувствовал себя самым разнесчастным во всем подлунном мире. Всей прошлой ночью он как слабак тихо-тихо похныкивал и заработал в свой адрес это слово. Каждый раз ночью Васюха просыпался, и ему было нестерпимо страшно. Просто так. Ни с того ни с сего. Страшно, что Гришка спал, толкаясь во сне ногами, страшно, что в зарешеченное мелкой сеткой окно над головой стукала одна и та же ветка клена. Васюха вздрагивал и всем телом, насколько позволяло положение валет, в котором они с братом лежали, прижимался к Гришке. И тот сразу же начинал отпихивать его, ругаясь во сне страшными папкиными ругательствами. Васюха каждый раз сразу же начинал охотно плакать. Из носа у него торчал зеленый «паровоз», и, всхлипывая, приходилось его втягивать. Васюха не хотел каждый раз будить Гришку, но тот, слыша чутким ухом бывалого степняка, переворачивался на другой бок, грозясь выгнать братца в собачью будку, к Альфе. Тогда младший, принимая это как знак внимания, начинал плакать громко, вслух. Васюха боролся с равнодушием Гришки как мог, насколько позволяло терпение в его шесть неполных лет.

Гришка, не открывая глаз, давал Васюхе звонкую затрещину и опять ругался. В темноте ночи звенела цепью Альфа, вылезала из будки, было слышно, как она встряхивается под мелким дождем, разминая старые кости, лакает из поилки, предназначенной для пчел, воду и, грохоча цепью, забирается назад в будку. Васюха, поплакав, замолкал. И тогда, если не мог уснуть, опять становилось страшно.

Особенно жутко было этой последней ночью. Он не спал, и ему казалось, что кто-то ходит вокруг будки. Ему мерещились осторожные чьи-то шаги, и было удивительно, насколько они осторожны и вкрадчивы, если Альфа ничего не слышит. Спит.

Сквозь волны дождя Васюха явно слышал чьи-то вздохи, причитания и шепот, он почти кожей чувствовал, осязал: кто-то ходит, крадется возле будки, подолгу стоит, тихо и тяжело дышит перед дверью, не решаясь прикоснуться. Иногда он, Васюха, с увеличивающимся зрачком в кромешной промозглой темноте видел: щель между косяком и дверью медленно, подрагивая, увеличивается. Кто-то тянул на себя дверь. И ему становилось настолько страшно, что пересыхало во рту и язык болтался между нёбом и зубами, не в силах позвать, осторожно, тихо, шепотом: «Гри-и-иш».

Щель, подрагивая, уменьшалась, и вскоре осторожное чавканье удалялось, словно этот «кто-то» видел его расширенные зрачки здесь, на кровати. И опять — стук капель по крыше, и опять — слышно, как храпит Альфа.

Днем, когда дождь закончился, Васюха лежал на правом боку, уставясь в стенку. Будку уже не красили лет десять, и отец, купив ее у пчеловода, который бросил заниматься пчелами из-за старости, ругал эту самую будку и того самого пчеловода на чем свет стоит.

Крыша текла изо всех дыр и щелей, и теперь, после таких дождей, Васюха видел, что на полу, как в бане, сквозь положенные доски, если наступить, цевками вспучивается мутноватая жижа. Стенки будки были мокрыми, липкая грязь, смесь степной пыли и многолетних дождей волнами припаялись на стенках до самого потолка. Пришлось деревянную кровать отодвинуть, чтобы не затекало.

Спали они с Гришкой вдвоем, потому что раскладушку поставить на пол было нельзя, Гришка, правда, отдал все теплое Васюхе. Отдал ворча, но понимая: как-никак братцу шесть лет, и против этого не попрешь. За все эти дни он, Гришка, один раз даже сварил ему суп.

Суп варился просто. Долго разводился примус, вспыхивал, гас, иголка для прочистки в полутьме будки то и дело ломалась или загибалась: открывать дверь было нельзя — задует. Наконец вспыхивал ровный малахитового цвета огонь, и на душе становилось весело и светло. В кастрюлю наливалась до половины вода, бросались две горсти риса, мелко нарезанные две картошки, потом с салом пережаривался лук, вываливался с шипением в кастрюлю, и суп был готов.

В погребе, тоже полном воды, Гришка при свете спички отыскивал банку каймака, положенного «ненаглядному» матерью, долго открывал толстую полиэтиленовую крышку, кидал в кастрюлю пару ложек и, пододвинув ее под нос Васюхи, нарочито грубо говорил:

— На. Жри.

Смотрел, как тот осторожно, двумя пальчиками, едва прикасаясь к ложке, скребется по дну кастрюли. Есть из нее было неудобно, и Васюха умоляюще искоса поглядывал на брата, не смея попросить о помощи. Жижица сливалась с ложки, потому что борта у кастрюли были высокими, в ложке оставалась одна картошка и чуточку риса да еще изредка две-три перегорелые луковинки. Гришка дымил папиросой, глядя в пол, с сознанием исполненного долга перед матерью и, вспоминая про Васюху, изредка кидал:

— Да не давись, не давись, никто за тобой не гонится.

Сейчас Васюха лежал, повернувшись к теплу, которое накатывалось волнами в приоткрытую дверь. Ему было видно перепаханное под озимые поле, белый пар, скорее всего туман, поднимающийся по-над впитавшей в себя влагу степью. Васюха не знал всему этому ни названия, ни разнообразных определений, которые придумали до него умные люди. Он просто видел, что это ни на что не похоже… и смотрел, подрагивая от холода и сырости, на голубое-голубое небо, на черное-пречерное, до горизонта вспаханное поле, на белый пар, постепенно рассеивающийся под лучами последнего жаркого по-настоящему солнца. Он еще не знал, красиво это или некрасиво, он думал про себя: «Вот это голубое небо» или: «А вот это черная-пречерная земля». Он смотрел и чувствовал: хорошо, потому что будет день, тепло, будет супчик и, может быть, скоро приедет мамка.

Вспоминал мамку, думал про вкусное печенье, которое она положила ему с собой, а он в первый день по-тихому от Гришки скормил его Альфе. Теперь так хотелось этого печеньица, но не было. Думал про велосипед, маленький, который мамка купила ему к дню рождения. Ездила в область и купила. И до поры спрятала. У соседки. Танюшка, дочка соседки, разболтала, заранее отвоевывая себе право покататься на нем. А день рождения так скоро… Так скоро… Жаль, что теперь вот он опять простынет и заболеет.

Васюха привык к тому, что он — болезненный. Так все говорили. Это стало как-то само собой разумеющимся. Отец говорил:

— Гришка — этот ч-ч-черт! А Васюха… Эх! Чот он, мать, у тебя — ба-а-а-альной весь! Какой-то недоделанный.

— Кто же тебе виноват? — беззлобно огрызалась мать. — В тебя небось.

Чувство, что он, Васюха, какой-то не такой, как все, а слабее, привилось в нем и закрепилось к шести годам окончательно. И теперь, оказавшись в степи, он просто лежал и скулил. Но не потому, что был ленив, а потому, что знал: ему нельзя. Он или простынет, или сделает все не так. А как — про это знал Гришка. И Гришка валил на него без разбору: и плохую погоду, и то, что забыли на улице транзистор, потому что он, Гришка, говорил ему, а Васюха не убрал. Теперь батарейки отмокли, и они сидят без транзистора. И не знают, что, когда и где происходит. Васюха был виноват и в том, что Гришка проворонил часы. Часы эти были на руках у Гришки, тот, когда начался сильный ливень, в первый день снял их и отдал Васюхе, а сам пошел все убирать, переворачивать вверх ножками стулья и укрывать их вместе со столом брезентом, плотно и на крючки защелкивать крышки от ульев, чтобы ветер не сорвал их и не залил. Васюха был виноват. Да, это он уронил те часы на пол, они еще завалились между половицами, и когда Гришка, матюгаясь, достал их — они встали намертво. Тогда Гришка поколотил Васюху. Крепко поколотил. И, сорвав на недоделанном, на хлюпике, на слабаке злость, пошел прочищать саперной лопаткой вокруг пасеки овражек, чтобы не затопило пасеку.

Вода шла сверху, от насыпи, по которой проходила железная дорога. Потом вода шла уже из-за насыпи, через кудук, под ней. И, сливаясь в широкий поток, проходила по ереку, совсем рядом с будкой и ульями. Палыч сразу, как только приехали, сказал, что надо ухо держать востро, когда начнутся дожди. Потому что раньше такого не было. В этом месте степи скоро должна была образоваться балка. И Гришка бегал под дождем, матюгаясь, как отец, по-детски, с серьезным видом, работал…

С чувством вины за все случившееся на пасеке во время дождей Васюха лежал, и ему было неохота вставать. Потому что обязательно Гришка придумает какую-нибудь работу, как он придумал сразу же, когда уехал отец, перебирать по зернышку подсолнух. На жареху. Зачем по зернышку? Зачем на жареху? И на какую там еще жареху, когда керосина осталось, как сам сказал Гришка, на два дня. Во всяком случае, суп он не готовил ему каждый день, потому что не было керосина.

Неожиданно для себя, обидевшись на Гришку, Васюха подумал: «Все мамке расскажу, как он…» Закрыл глаза и, пригревшись, стал потихоньку засыпать. Тепло растекалось из приоткрытой двери, струилось по стенкам будки, уже вовсю задувал горячий ветер, пчелы гудели, работа спорилась, начинался взяток, настоящий, по десять — пятнадцать килограммов за день с улья, с семьи…

Заснуть Васюха не смог. День пришел. Тепло. Ему стало интересно, что же там, на улице? Он был на пасеке впервые. Впервые в жизни был вот так, один на один со степью. И рядом мамки не было. Он с силой зажмуривал глаза, потому что хотелось спать, спать, но запахи трав вливались в будку и будоражили, кружили ему голову. Запахи пчел, жаркого солнца, запах псины из будки Альфы напротив. Запах прелых листьев из лесопосадки, прополиса, меда, керосина от примуса, кислый, терпкий запах железной дороги, проходившей рядом, просмоленных шпал, над которыми катят пассажирские поезда, а он еще ни разу не ездил на поезде.

Как там, наверное, интересно, в поезде. Там, за окнами, стоят люди в майках, с папиросами, машут им с Гришкой руками, что-то невнятно кричат, проносясь, счастливые, на юг. И Гришка, поигрывая желваками, цедит сквозь сжатые губы:

— Давай, давай… катись…

Как, наверное, интересно там, куда они едут, такие улыбающиеся, пьющие за стеклами, бросающие с размаху в окна бутылки в степь, орущие им здесь, тем кто остается на этой безвестной пасеке:

— Э-э-э-э-эй… Ребя-а-а-аты-ы-ы-ы… Как жи-и-изнь!

— Хоро-о-о-ошо-о-о! — срываясь, кричит им в ответ Васюха, уже во сне.

И немедленно получает подзатыльник. Открывает глаза, видит над собой Гришкино лицо, понимает, что пригрелся и заснул.

— Подымись, ненаглядный… — горячечно шепчет Гришка. — Подымись, кому говорю, патроны достать надо! — Гришка шарит под Васюхой в поисках патронов, которые положил туда, чтобы не отмокли. Там же лежит пачка пороха, под подушкой. Завернутые в два целлофановых мешочка пыжи, дробь и капсюли. — Ну, быстро, быстро…

— Гриш… Исть хочу… — жалобно скулит Васюха. — Гриш…

— Заткнись, дубина… — Гришка, выглядывая из будки, переламывает ружье и вставляет два патрона. — Ч-ч-черт, не достану…

— А? — Васюха смотрит вверх, пытаясь увидеть то, что видит Гришка. — Что?

— Что! Смотри кто… Да не там, во-о-он… Насиделся после дождя, наголодался, на охоту вылетел… Палыч говорит, за него полштуки могут дать… Если на чучело… Да лежи ты, дубина. Лежи… Если подстрелю, открою банку тушенки. На праздник оставил — супчик сварганим. Лежи.

Гришка выходит из будки, идет мимо ульев, поглядывая как бы невзначай вверх, на степного орла, медленно кружащегося над самой пасекой. Идет Гришка шагом особенным. Так, будто и не идет совсем. Словно стоит на месте. Ружье наизготове, голова строго прямо, глаза закатаны вверх, внимательно следящие за птицей, свободно раскинувшей могучие крылья в голубых небесах. Медленно поднимает ружье, целится.

Васюха уже стоит в проеме двери, и когда звонко, как пощечина, цокает выстрел и плечо Гришкино отваливается, а из ствола прыскает дымок, как из маленькой трубы тепловоза, когда тот, на секунду прервавшись, начинает гудеть с новой силой, — Васюха растерянно мигает. Первый раз в жизни он видит, как хотят, желают, жаждут убить и… смотрит в проем двери и… пугается не меньше Альфы, дернувшейся в будке.

Альфа подняла голову вверх, таращит красный зрачок из полутьмы будки. Васюха смотрит на нее из человеческой будки, как бы спрашивая: «Что это, Альфа? Как назвать? Вот это и есть выстрел? Значит, вот что такое выстрел? И после него наступает… Что?»

Васюха выглядывает из будки и смотрит вверх. Орел, широко взмахивая крыльями, резко набирает высоту, поднимаясь вверх, улетает, грузно, тяжело и в то же время так плавно и… И опять Васюха еще не знает названия тому, как он улетает, этот орел. Его глаза смотрят на орла, как сегодня смотрели в темноте на увеличивающуюся щель в двери, как на проходящие близко-близко вагоны, на эту степь, его глаза все это видят впервые, а душа не успевает отозваться, не успевает прочувствовать и пожалеть, удивиться или разгневаться. Так много впечатлений за эти несколько дней и ночей. Так много…

— Не попал! Не попал! — совсем еще по-детски, со злостью кричит Гришка и, перепрыгивая через промоины, бежит на дорогу, дальше, дальше, внезапно резко останавливается, приседает, чуть ли не падая в грязь. Долго и старательно целится…

Васюха смотрит, склонив голову, открыв рот, смотрит удивленно, не понимая азарта, который испытывает сейчас Гришка, не ощущая охотничьей страсти, засевшей в человеке с давних времен. Смотрит и видит, как во второй раз откидывается Гришкино плечо, но теперь выстрел звякает тише, совсем как если в тазик ударить не молотком, а ложкой.

Орел резко переворачивается в воздухе, покачиваясь из стороны в сторону, улетает дальше и дальше от пасеки, превращаясь в обыкновенную ворону. Видимо, этот выстрел был точнее и сноп дроби прошел совсем рядом, прожужжал, как жужжит пчела, пролетая перед носом.

Теперь птица в безопасности. Теперь Гришка не догонит ее…

А Гришка, размахивая руками, все еще бежал и бежал вдаль, проваливаясь по самые голенища во вспаханную, напоенную водой степь, поминутно переламывая ружье, паля вверх просто так, наобум.

«Теперь придет мрачный и злой, — подумал Васюха и переступил порог будки, переступил, но не стал в Гришкин след, а рядом. Пошел к собачьей будке, присел. — Ругаться будет. И драться».

Альфа смотрела на Васюху испуганно и подобострастно. Взглядом просила есть. Стучала в глубине будки по дереву хвостом. Васюха пошарил по карманам. Ничего не было.

Гришка шел назад тяжело. Вытаскивал из перепаханного чернозема сапоги, спотыкался и проваливался до самых колен. Оттого, что идти было тяжело, оттого, что он опять, во второй раз за это лето, не попал в орла, и теперь он наверняка больше не прилетит сюда, а бегать за ним по степи — смешить людей! — Гришку просто-таки трясло от злости. Да еще эта лиса! Ведь тоже бил буквально метров с семидесяти. Бил, правда, дробью, но крупной, можно сказать, почти жаканом, их там было в патроне штук пять дробин! Так почему же? Почему не попал?! Палыч обещал свести с одним мужиком, который научит, как делать чучела. Эх, если б можно было найти эту нору!..

Здесь мысли Гришки делали резкий разворот, и он начинал фантазировать. Значит, так… Лису забить и сделать чучело, лисят забрать, поить молоком, растить… Это все можно было пока сделать, посадив их в клетку из-под кроликов. Куда кроликов? Забить кроликов немедленно! Возни с этими кроликами! Да еще кто-то вредительством занимается — выпускает их по ночам. Он знает кто. Есть там один грамотей на соседней улице! Так что с кроликами покончить, и немедленно! Забить, мясо продать, шкурки пока оставить. До зимы, когда цена на них поднимется… Значит, вырастить пятерых лисят, к следующей зиме забить, шкурки сдать и купить магнитофон. Потому что отец никогда его не купит. Жмот. Деньги у него есть! Есть. Прошлым летом вон сколько меда накачали. Мать почти всю зиму не вылезала с базара… Ни копейки не дал:

— Ставишь капканы? Ну и ставь! Лови сусликов, сдавай шкурки — купишь магнитофон. Я вот когда хотел купить после войны баян, то…

И тут отец начинает нести свою чепуху про то, что он делал после войны и как заработал на баян, который хотел купить…

Гришка со злостью стал счищать грязь с сапог, выйдя на дорогу… Попробовал бы он теперь… Шкурка суслика стоит три рубля, магнитофон — триста семьдесят пять. А если со стереофоническими колонками — почти четыреста, не говоря уж о заграничных! Получается сто с лишним шкурок, если посчитать… Загребешься дым глотать! Сто шкурок! Тут и сусликов вокруг столько в помине нет! Эх, если бы найти какую-нибудь волчицу. С волчатами. Эх! За каждого волка, будь то взрослый или волчонок, по закону полагается пятьдесят рублей! Вот черт! Палыч сказал, что один мужик на хуторах нашел семью из волчицы и десяти волчат! Пятьсот пятьдесят рублей! Хватило бы и на колонки, и на пленки. А если бы добавить семьдесят пять, которые он уже собрал, хватило бы на мопед. Если полазить по посадкам внимательнее — можно было бы и здесь где-нибудь найти. Хотя… Черта с два тут найдешь! Если вон даже лису не нашел! Может быть, и пристрелил, так нору не нашел.

Охотник! В орла с двух стволов во второй раз не попал! Может быть, что-то с ружьем? Гришка от неожиданности даже остановился и внимательно осмотрел у ружья приклад, глянул в ствол, потрогал затвор и цевье. А подходя ближе к пасеке, еще издали заорал на Васюху, стоявшего в проеме:

— Ну чего ж ты выставился там, ненаглядный?! Что — примус так и не разжег?! За водичкой не сходил?! Пшено не промыл?! Картошечки не начистил?! Думаешь, мамочка приедет сюда, чтобы тебя кормить, ненаглядного?! Да?! Думаешь, приедет, да?!

Васюха стоял, не говоря ни слова. Он знал, что в эти секунды Гришке лучше не перечить. Схлопочешь.

Гришка с размаху кинул ружье на кровать, вертанулся от злости на месте, растерянно, не зная, на чем сорваться, шаркнул ошалелым взглядом по Васюхе, прижавшемуся к косяку, потом как-то сразу, вмиг, увидел на земле кружку и так подфутболил ее, с таким удовольствием, что она, взлетев, исчезла в посадке бесшумно. Далеко улетела.

— Что же ты стоишь, цаца?! — повернулся Гришка к Васюхе.

Ясно, что теперь эту кружку искать неделю… Травы по пояс.

— Кружка перед тобой в грязи, напиться небось хочется, а ты стоишь, ходишь через нее, спотыкаешься, а поднять нельзя? Нельзя? Что молчишь, цаца?! — Гришка вдруг сделал резкий выпад и ударил слева братца по уху. Несильно ударил, но чувствительно.

Васюха заревел. Сразу, подготовленно. Это был испытанный метод. После него Гришка, как правило, брата не бил, только рвал и метал, ругался, как папка. Но не трогал. А если повести себя неправильно, к примеру, спросить, почему же сам Гришка ходил, переступал через кружку, спотыкался и не поднял, будет такое продолжение, что не обрадуешься.

— На! — выкинул из будки ведро Гришка. — Чеши за водой в балку! И неси полное, нечего по половинке таскать!

— Мамка сказала, мне нужно по половинке…

— Чего-о-о? Что ты там вякнул, я не расслышал?

Гришка стал вытаскивать из будки одеяла, подушки, одежду для просушки, раскладывал на крышках ульев.

Скоро Васюха тащил по дороге вдоль посадки полное ведро, расплескивая воду себе на штанины, думая, какое будет у Гришки лицо, когда увидит! И не то что дома, от колодца с перекрестка, а в гору, по грязюке. Полнехонькое. Замаявшись, на половине пути он поставил ведро и огляделся.

Из-за перепаханного до горизонта поля поднималось солнце. Белый туман стелился над черной землей. Рыжее солнце, огромный шар, катилось сюда, к нему, по дороге вдоль лесопосадки. Васюха, худющий и тощий, в Гришкином старом пальто и Гришкиных сапогах и фуражке (так и донашивать ему обноски за старшим), все это видел в первый раз. Он впервые оказался один на один с солнцем. Рядом не было мамки, которой можно было задать вопрос или попросить защиты, поделиться открытием. Один. И перед ним бескрайняя степь. И солнце над ней, жаркое, большое. Васюха не мог объяснить словами, что это вдруг с ним стало, но чувствовал, понимал, что именно в эти мгновения испытывал что-то, что мамка назвала бы каким-нибудь словом, но мамки не было и не было слова, и оставалось только смотреть на черное, жирное поле и маленькую зелененькую птичку над ним, на шелестящую стрекозу, вылетевшую из-за головы и повисшую перед самым носом, с шарами-глазами, заглядывающими в Васюху: «Эй! Ты кто такой! А?» — и весело взмывшей и исчезнувшей как призрак.

Васюха стоял, смотрел, слушал тишину, прорезаемую далеким грохотом и гулом земли… Все шесть лет, что он родился, в карьерах рвут мел для цементного завода. И это так же привычно ему слышать, как визг и вой истребителя, заходящего на посадку на аэродром в Н-ске, что под Райцентром. Он еще не знает, что не так давно не было этого белого налета на листиках и траве и не было этого воя красиво летящего по небу железа. Не знает еще этого Васюха… Он впервые в жизни вот так, один на один с солнцем, он совсем недавно пришел, чтобы взглянуть на солнце, а потом уйдет, безвозвратно уйдет, а солнце останется… И будет эта степь, и дорога на ней, и другой мальчик, может быть, здесь или в ином месте Земли так же будет смотреть на солнце, ошеломленный тихим восторгом красоты и единства всего сущего. Что это — куда я пришел?

Васюха закрыл глаза и стоял так. Худющий, слабый, беспомощный, стоял долго, так долго, что даже забыл, где он, и увидел себя стрекозой, взмывающей над черной, жирной, перепаханной стерней, увидел, как стрекоза поднимается выше, выше и вот уже совсем близко подлетает к той птице, в которую стрелял сегодня Гришка, птица эта, почему-то с головой мамки, качает ему головой, мол, ай-яй-яй, Васюха, как ты высоко забрался! Как бы тебе не упасть! «Не-а! — отвечает Васюха. — Не упаду, потому что я — стрекоза!»

И летит себе Васюха над посадкой и железной дорогой, над зелененькой птичкой и большой птицей, летит Васюха к солнцу… С раскрытыми ладошками. Ему хорошо. От доброты и мудрости мира. Внезапно послышался за спиной треск. Он оглянулся. Никого и ничего не было. Но не было уже и его фантазии.

Васюха опустил голову и стал смотреть на землю. Он увидел размытую водой канаву. Как теперь папка проедет здесь на мотоцикле? Надо будет засыпать. Дальше к пасеке промоина становится глубже и четче. Васюха увидел, как по этой промоине ночью тащило и крутило, листья, щепки, палочки. Вода, что текла здесь, была холодна и безжалостна, как в половодье Медведица-река, что течет возле их дома. Вот в канаве лежит мертвая пчелка. Как она попала сюда? Ее унесло, и она не смогла выбраться. Ее сбило в воздухе каплей, когда она была послана на разведку: не кончился ли дождь? Крылья намокли, она упала, ползла, перелезая с травинки на травинку, выползла на эту дорогу, упала в этот ерек с обрыва, и ее понесло. В другую сторону от пасеки. И еще в воде пчелка, наверно, двигала лапками, замерзая. Не двигаться она не умела. Она не могла лежать, как папка, всю зиму напролет. И вот она лежит. Совсем как та собака, которую прибило к берегу.

Васюха вспомнил, что случилось с соседской собакой этой весной. Лед в марте пошел внезапно. Сразу за час вся река лопнула и рассеклась на части, и собака, оказавшаяся на льду, заметалась от одного берега к другому. Ей бы побежать к тому берегу, туда она, может быть, еще успела. Но она рвалась сюда, к дому, металась вдоль полыньи, скользя по кромке грязного льда, воя от ужаса. А ее уносило дальше и дальше за поворот. И тогда собака прыгнула и поплыла. С берега было видать, как она пыталась забраться на переворачивающуюся льдину, потом она исчезла и появилась опять. Наконец ее накрыло огромной льдиной, далеко, бесшумно… И Васюха не выдержал, заплакал.

Взрослые, что стояли рядом, молча разошлись, и только сосед, в сердцах сплюнувший себе под ноги и прячущий глаза, сказал зло и внятно:

— Все. Кранты. Дур-р-р-ра!

Сейчас Васюха, забыв про ведро, которое стояло уже в нескольких метрах от него, шел, разглядывая промоину, смотрел, как она все углублялась, расширялась, как к ней то слева, то справа подходили притоки, она становилась полноводнее и, набрав мощь, все круче опускалась к ереку, где он только что брал для поилки и супчика воду… Васюха медленно брел вдоль, осторожно наступая желтыми сапожками, метр за метром открывая для себя что-то новое и неожиданное. В одном месте промоина, превратившаяся уже в настоящий поток, который с трудом можно было бы перепрыгнуть с разбега, была разрушена. Но не водой.

Васюха присел, внимательно разглядывая, что это такое, и вдруг понял: это человеческий след. Кто-то прыгал через ерек. Прыгал совсем недавно…

Васюха родился и жил в Райцентре. И слышал от взрослых, что значит встретить за пятьдесят километров от жилья след человека, который вышел из лесопосадки в дождь, может быть, ночью… Вот он оттолкнулся и перепрыгнул через ерек. Куда же он шел? К ульям? Зачем? Почему он не пошел к будке, к людям?

Васюха повел взглядом вслед, потом вдруг что-то почувствовал, повернулся, поднял голову и посмотрел туда, где еще стояло ведро, вдоль канавы, откуда он спускался. И увидел глаза. В двух-трех метрах, сквозь закрученный валом бурелом, из лесопосадки, на него смотрели не моргая два глаза.

Васюха одеревенел. Глаза не мигая смотрели на него. Страх обрушился на Васюху, ударил, прижал свинцовыми ногами к земле. Он не мог пошевелить ни ногой, ни рукой… Стоял, уставившись в эти глаза, стоял мгновение, еще одно, еще… Гудели пчелы, пролетая по своей медовой дороге. Где-то совсем рядом, за поворотом дороги, там, где Гришка готовил суп, где он должен был сейчас разводить примус, чистить картошку, промывать рис, поджаривать лук, где-то там, бесконечно далеко, тявкнула какая-то собака. И только спустя мгновение Васюха понял, что это Альфа. Еще раз тявкнула… Верно, от голода.

Васюха стоял. Вдруг бурелом зашевелился, и появившаяся откуда-то снизу опухшая рука с желтым ногтем на конце ткнулась пониже глаз. И здесь неожиданно для себя Васюха увидел опухшие губы, рот, всего человека. Он пошевелился за буреломом и очертил свой силуэт. Он сидел. На корточках. В лесопосадке. Сначала Васюхе показалось, это совсем даже не человек, а какой-то чертик, что ли. Ну не может же быть такого роста человек. Потом уже, в следующее мгновение, пришло сознание, что он там, за этим буреломом, просто-напросто сидит. На корточках. И тычет рукой, пальцем себе в рот. Еще раз тыкнул, еще. Что? Что он хочет от него? Безмолвие, тишина, пчелы, Гришка далеко и не успеет, а он там, за буреломом, что-то… просит, что ли? Что ему надо от него, от Васюхи? Что?

Человек осклабился и захрипел. Как будто что-то сказал. И тут Васюха понял. Он просил курить. И только потом ожгло сознание: здесь одному против него стоять нельзя, потому что… Нельзя, и все… Страх, страх, страх захлестнул его! В животе, в голове, в руках, в ногах вдруг стало холодно-холодно, но почему-то он смотрел и смотрел в эти глаза, крупные, светлые, под узким лбом и черными волосами, постриженными слишком коротким ежиком для вольного.

И только спустя несколько секунд, которые показались Васюхе целым днем, он понял, что это тот самый зек, которого ловят месяц по всей области, он вдруг с недетской интуицией уловил, что это тот самый, и заорал, истошно, не по-детски, прямо в упор этим глазам, заорал зверино, жутко, топая на месте желтыми сапожками, заорал так громко, что когда услышал свой голос, сам испугался его. Но никуда не бежал, а стоял и кричал от страха, поднимая голову выше, задирая ее совсем как Альфа, когда та шарахается от Гришки, тараща кровяной зрачок.

Человек метнулся назад, перекинувшись в воздухе, как подстреленный заяц. Полез, хромая, судорожными рывками в посадку, рвал на себя опухшими пятернями траву, ветки. Еще секунду Васюха видел его спину, грязную, сутулую, успел почувствовать, что спасен, что ему уже ничего не грозит, потому что «он» испугался чего-то еще больше, чем Васюха. И это было еще страшнее: чего можно было испугаться в Васюхе? Если его не боятся даже петух со свиньей.

Гришка бежал на крик с ружьем наперевес, вставив на ходу в стволы сразу два жакана. Он решил, что это та самая лиса, и теперь ей не уйти, потому как теперь он, Гришка, не имеет права промазать, все равно он не уедет этим летом отсюда просто так, он обязательно сделает чучело. И толкнет его за пятьсот рублей.

Гришка бежал, подскальзываясь на дороге, бежал азартно, чувствуя, что, судя по голосу братца, впереди его ждет крупный куш. И он не ошибся.

Он ворвался в посадку, туда, куда ему махнул рукой бледный, орущий Васюха, полез, ломая, круша на своем пути все и вся, но, влезая дальше и дальше, успел крикнуть в азарте погони:

— Примус! Открути! Давление выпусти!

Лез, ломился, яростно откидывая мешающие ветки и стебли травы назад, на ходу взвел курки, застывал на мгновение, чтобы определить: куда уходит?.. Слышал хруст и манящий шорох, чавканье по грязи, по жирной траве в этой грязи, еще не осознавая, что лиса не может издавать такие звуки. А когда выскочил неожиданно для себя на притоптанную полянку и увидел наконец грязно-белый пиджак, мелькающее опухшее лицо, умоляющее, с заплывшими глазками, увидел протянутые к нему руки — отпрянул. И в испуге чудом не нажал оба курка, чудом, от страха, что перед ним человек.

Тот в свою очередь понял, что преследователь именно в первый момент может выстрелить, и, выставив руки перед собой, безмолвно уставился в сторону двух маленьких дырочек в стволах, в сторону скуластого, бескровного, закаменевшего вмиг Гришкиного лица.

Гришка, увидев, что это человек, тот самый беглый, которого разыскивают! — испытал страх, любопытство, отвращение и, главное — разочарование. Но, понимая, в чем сейчас его, Гришкина, сила, вскинул к плечу приклад ружья. Целился, поглядывая поверх стволов.

— Земляк, — прохрипел человек, — пощади…

— Что-о-о? — прошептал, не узнавая своего голоса, Гришка. — Что — пощади-и-и?

— Пощади, кореш, — вытолкнул через распухшие губы человек и заколотился в беззвучных рыданиях.

И только здесь Гришка увидел, где они. За спиной у беглого Гришка увидел нору. Потом, оглядевшись, понял, что и стоит-то он на утоптанной площадке перед норой. А наверху, над ней, старый разлапистый клен. И как только осознал, заорал:

— Отвали!

Человек метнулся в сторону, Гришка припал к норе ухом, все еще не сводя с беглого вороненых стволов, и вдруг расцвел в улыбке и по-детски закричал:

— Зде-е-есь! Слышь? Они зде-е-есь!

6. Гришкина радость

— Здесь! — махнул рукой лейтенант внутренних войск, приказывая солдатам рассредоточиться и шеренгой спускаться с насыпи в лесопосадку.

— Сюда! — кричал Гришка, как только услышал, что подкатила дрезина и лейтенант отдает приказания. — Здесь он! Вот он, сюда!

Солдаты полезли вниз с насыпи в мокрую по пояс траву. Гришка кричал громко, призывая к себе, кричал, без умолку, одно и то же:

— Левее обходите, солдаты! Не сюда, левее! Вот я здесь, рядом! Ага! Ага! Возле норы! — И, опомнившись, еще громче: — Нора здесь волчья, с волчатами и волчицей дохлой! Восемь волчат! Я нашел! Ага! Волчат не трогать — я нашел, нашел! Наткнулся! Все лето искал… Не подходите, товарищи солдаты, волчата мои…

Гришка разрыл саперной лопаткой вход в нору и, набрасывая тонкой проволокой на морды волчат петлю, вытаскивал и запихивал их в мешок. Волчата упирались, скулили, рычали, но, подчиняясь силе, вылезали из норы на свет. Их было ровно столько, чтобы Гришке хватило на магнитофон.

Солдаты выволокли беглого из лесопосадки, грязного, мокрого, опухшего от укусов пчел, с переломанной ногой. Он присел на подножку дрезины, попросил закурить. Лейтенант сначала нацепил на запястья наручники и, сунув ему в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Все это он сделал с удовлетворением: взяли. Он взял.

Беглый сосал «Приму», смотрел себе в ноги. Собаки быстро потеряли к нему интерес и теперь рвались назад, в лесопосадку, откуда доносились причитания Гришки. Собаки чувствовали запах извечного своего врага — волка. Но вот из лесопосадки раздались другие, явно нерадостные вскрики Гришки. Там поднялась какая-то возня, с хрипом, с сопением.

— Я тебя научу свободу любить! — шипел голос старшего брата. — Ты эт что надумал, а? Ты что надумал, недоделанный?

— Пусти, больно! — взвыл из лесопосадки младший.

— Отпусти сам мешок! Отпусти!

— Шею больно, пусти! — верещал тоненький голосок младшего.

— Мои волчата! Мои! — уже громко орал старший. — Отпусти, кому сказал!

— Эй, ребя-а-аты! — бодро выкрикнул лейтенант. — А ну разойдись! Ребя-а-аты!

— Пусти! Пусти! — кричал младший.

— Кого пусти, цаца! Кого?

— Волчаточи-и-и-и-и-к! — вдруг зарыдал голос младшего. — Живодер!

— Сдались они тебе эти волчаточки, недоделанный! Все равно подохнут! Вон как исхудали не жрамши! Руку пусти! Ах, ты кусаться?! Кусаться?!

— Клепаков! Разберись! — крикнул лейтенант.

Клепанов, высокий кряжистый солдат, спустился с насыпи в лесопосадку и не без труда за шиворот выволок братьев.

Гришка прижимал к животу мешок, в котором, ворочались волчата. Васюха рыдал горючими слезами:

— Он же их на шкурки пустит, дяди! Не дайте ему убивать, дяди! Он поубивает их, волчаточи-и-и-ик!

— Я нашел их, я! — кричал Гришка. — Их по закону брать и сдавать положено!

Клепанов улыбался во все лицо:

— Товарищ лейтенант, я удержать их не смогу больше. Гля, как скубаются!

Братья болтались в руках Клепанова как на вешалке. Гришка прижимал мешок к себе, исподлобья поглядывая на собак. Две овчарки рвались с поводков, повизгивая от истомы, чувствуя волчий дух.

— Не надо их сюда! Ну их к черту, а то собаки сбесятся! — сказал лейтенант, соскользнув с насыпи.

— Мои, — тихо сказал Гришка, весь сжавшись в комок, уставясь широко раскрытыми испуганными глазами на лейтенанта. — Мои, сказал! Не имеете права отбирать! Я нашел. Мои!

— Твои, твои, — миролюбиво ответил лейтенант. — Дай глянуть-то. Не видал ни разу.

Лейтенант залез в мешок и достал за холку волчонка. Высоко поднял над головой, показывая солдатам.

— Хорош, да? Во — природа!

Собаки взвыли и стали пластаться над землей, суча лапами по щебенке.

— Уберите вы его, товарищ лейтенант! — весело крикнул Клепаное. — Порвут ведь поводки! Гля, гля, как ненавидят! Оё-ёй! — Клепанов покачал головой. — Да, товарищ лейтенант: природа!

Полудохлый от голода волчонок с затянутыми в щелки, закисшими глазами висел в руке лейтенанта, оглядывая насыпь и людей на ней. Люди с любопытством смотрели на него, и только беглый сидел, опустив голову, уставившись в залитый мазутом гравий. Сигарета истлела и висела на нижней губе, потухнув. Да и сам он потух, отжил свое.

А над головами людей, венцов природы, над мордой поднятого в первый и последний раз к небесам волчонка бушевали пчелы. Гудели, проторивая там, в небесах, свой яростный, последний в этом году взяток.

Content

Москаленко Виталий Николаевич Райцентр [сборник]

Рассказы

Дикий пляж

Отстранение

Центровой

Банкетик среди стада

Базар-вокзал

Сон

Тая

Сапончик

Улица Народная

Гриппа и Сычиха

Отец и сын

Места мало надо

Райские яблочки

Мостик

Повесть

Взяток

1. Дорога

2. Гришка

3. «Этот»… тоже человек

4. Альфа

5. Васюха

6. Гришкина радость